Барбара Картленд

Оттенки страсти

OCR: 62

Картленд Барбара. Оттенки страсти: Роман / Пер. с англ. Зинаиды Красневской. -

М.: ООО «Издательство «ЭКСМО», 2012

Оригинал: Barbara Cartland, "Jig-Saw", 1925 (ПЕРВЫЙ роман писательницы)

ISBN 978-5-699-57920-4

Аннотация

Проведя пять лет в закрытой монастырской школе, Мона Вивьен отправляется в Лондон и попадает прямиком в высшее столичное общество. Царящая там атмосфера безнравственности пугает девушку, но в то же время пьянит непривычной для нее свободой и утонченностью.

Когда в доме Моны появляется неотразимый Алек Гордон – человек светский, обаятельный и беспечный, – девушка влюбляется в него до безумия. И вскоре перед ней встает очень трудный выбор…

Глава 1

Начало апреля, благоуханный день, напоенный весенней свежестью и радостью бытия, когда кажется, что сам воздух светится и переливается на солнце. Только что распустившаяся листва на деревьях, такая нежная и чистая, что делается почти прозрачной в потоках солнечного света. Таким прозрачным бывает море ранним утром или горный ручеек, весело сбегающий по склону и теряющийся где-то внизу между скал. Легкий ветерок навевает мечты о захватывающих приключениях, об увлекательных событиях и встречах. Ведь впереди столько интересного! И во всем чувствуется бурное биение жизни. Той взрослой жизни, которую еще только предстоит узнать и прочувствовать. Просто дух захватывает от таких мыслей, будто готовишься совершить головокружительный прыжок с огромной высоты. И радостное предвкушение чего-то необыкновенного, как это бывает в театре – в последние мгновения перед тем, как взметнется занавес.

На улицах кипела жизнь, очень похожая на суматоху, которая обычно царит в доме накануне праздника или в преддверии отпускной поры: тротуары запружены толпами спешащих куда-то прохожих, и каждый торопится побыстрее сбросить с себя надоевшую зимнюю одежду, подставляя лицо первым весенним лучам. Париж с энтузиазмом праздновал окончание зимы, распахивая настежь окна и балконные двери своих свежеокрашенных домов, встречая весну, словно долгожданную гостью, обещающую всем и каждому, что впереди ждет целая вереница вот таких же солнечных и безоблачных дней.

Париж с любовью вглядывался в своих обитателей. Что новенького появилось в головах его излюбленных чад? Какие позабытые идеалы снова вернутся к жизни? А вместе с ними и новые надежды, честолюбивые планы, любовное томление, это вечное предчувствие любви, которое, быть может, в один прекрасный день обернется необыкновенными любовными историями и романтическими переживаниями.

Оживленная толпа, запрудившая тротуары кривых улочек, груженые баржи, медленно скользящие по водной глади Сены, и даже непреступные на вид жандармы – на всем и вся лежал отблеск первого, по-настоящему весеннего, солнечного дня. Да и сам солнечный диск, погруженный в неяркое марево собственного света, был похож на юную дебютантку, впервые приглашенную на взрослый бал.

На бульварах уже бойко торговали цветами. Лотки были буквально завалены охапками золотистых нарциссов. Греческая мифология сохранила поэтические легенды о том, что нарциссы, эти вестники весны, расцветают везде, куда ступила когда-то босая нога красавицы Персефоны, дочери Зевса и Деметры, когда она вырывалась из заточения в мрачных подземельях Аида, чтобы на короткое время снова вернуться на землю и повидаться с матерью. О, как не хватает нам этого золотистого изобилия долгими и холодными зимними вечерами.

Если посмотреть вверх, туда, где раскинулся парк «Буа де Винсен» с его роскошными аллеями, покрывшимися первой зеленью, и с переливающимися всеми цветами радуги фонтанами, можно разглядеть причудливые очертания деревушки Сен-Клу, раскинувшейся на одном из дальних склонов Монмартра. Дома в живописном беспорядке сбегают вниз, к самой реке, петляющей между пологими склонами, мимо собора Сакре-Кёр и примостившегося по соседству монастыря. Из века в век лишь монахини в темных облачениях скользили, словно легкие тени, под высокими сводчатыми арками старинных зданий из серого камня, украшенных цветными витражами. Вокруг монастыря, куда ни кинь взгляд, везде сады, идущие до самого горизонта, бесчисленные цветники и клумбы, ухоженные лужайки, радующие глаз яркой зеленью газоны. Они окаймлены живой изгородью из вековых тисов, хранящих под сенью своих густых крон сердечные тайны не одного поколения монастырских послушниц.

Но сегодня на монастырском дворе слышится звонкий молодой смех и легкий топоток десятков бегущих ног. Так могут смеяться и бегать лишь те, кто с жадностью устремляется навстречу жизни, в ком бурлит молодая кровь, кто не может степенно вышагивать под резными сводами старинных построек.

Да разве можно бесцельно тратить время, безропотно ожидая небесного воздаяния? Когда она еще придет, эта слава Господня! Узкие длинные комнаты-дортуары заполнены хрупкими фигурками юных воспитанниц, издалека напоминающих танцующих сильфид. Девушки шумно переговариваются друг с другом, выбегают в коридор, снова возвращаются, о чем-то весело щебечут в счастливом предвкушении предстоящих каникул. Старинная дубовая лестница, по которой когда-то ступала сама королева, по которой украдкой кралась убийца, надеющаяся найти в монастыре спасение от грозящего правосудия, сотрясается под ногами весело галдящих девочек. Прыг-скок, прыг-скок, а последние три ступеньки они и вовсе перепрыгивают за раз. Даже под сводами часовни с ее веками намоленной атмосферой торжественной тишины и покоя, даже здесь чувствовалась радость бытия и брызжущая через край молодость. Особенно это становилось заметно, когда юные воспитанницы своими звонкими голосами начинали распевать старинные псалмы и читать вслух молитвы.

Монахини души не чаяли в своих ученицах, молоденьких девушках от тринадцати до девятнадцати лет, съехавшихся в монастырь из самых разных стран. Сразу же бросалось в глаза явное преобладание англичанок.

– Большая ответственность! Очень большая! – не уставал повторять господин кюре насельницам монастыря. – Но такое богоугодное дело, сестры мои! Это не может не воодушевлять!

Итак, последний день учебы. Впереди пасхальные каникулы. Воспитанницы лихорадочно паковали свои баулы, громко переговаривались, галдели, строили планы на предстоящие праздники: экскурсии, встречи, вечеринки. Целых четыре недели развлечений и удовольствий. Некоторые обменивались адресами, приглашали в гости, обещали навестить сами. Везде царило радостное возбуждение, беспечное веселье, беззаботная атмосфера праздника, еще незамутненного соприкосновением с действительностью.

А в пустом классе стояла одна девушка и напряженно вглядывалась в непривычно чужую парту, за которой она еще совсем недавно сидела, как прилежная ученица. Об этом, кстати, напоминали и инициалы, коряво вырезанные на откинутой вверх крышке, залитые сверху золотистой краской и красными чернилами: М. В.

Мона Вивьен, это были ее инициалы, была необыкновенно хороша собой. Именно таких красавиц в свое время любил рисовать великий Боттичелли. Нежное личико с правильными чертами в обрамлении иссиня-черных кудрей, которые, когда на них падал солнечный луч, вспыхивали синеватыми искорками. Обычно такими смоляными кудрями наделяют героинь бульварных романов. Темные глаза кажутся бездонными, но их выражение постоянно меняется: так волнуется море в преддверии бури. Грациозность движений и походки естественная, как сама природа. Хрупкая фигурка делала Мону похожей на венецианских красавиц с портретов семнадцатого века: то же изящество и непринужденность позы, то же благородство облика. А когда девушка погружалась в задумчивость или грустила, она становилась похожей на одну из тех святых, чьи мраморные изваяния украшали ниши часовни. Будто она просто сняла на какое-то время свои великолепные ризы и светящийся нимб и вздумала сойти с постамента. «Святая!» – воскликнул бы любой, взглянув на девушку в такой момент. Но уже в следующее мгновенье жизнерадостный смех, две милые ямочки на щеках, веселые чертики, прыгающие в глазах, тут же развеяли бы иллюзию. Нет, вполне земная девушка, к тому же с отличным чувством юмора.

И все же сегодня Моне было не только грустно, но даже немного страшно, словно она слишком близко подошла к какой-то черте, отделяющей ее от неизбежности. Одно дело – воображение, рисующее тебе воздушные замки будущего счастья, и совсем другое – реальная жизнь, с которой она еще толком и не соприкасалась. Ведь религиозное воспитание, которое Мона получила в монастыре, – самая благодатная почва для идеализма. Именно на такой почве и расцветает пышным цветом вера в сказочные чудеса, в собственное бессмертие и бессмертие дорогих тебе людей.

Да, сегодня Моне было невесело. Грусть закралась ей в душу одновременно со смутной тревогой и недобрыми предчувствиями. Что ж, пошли последние часы ее пребывания в виде куколки. Пройдет совсем немного времени, и завтра, когда школьный автобус выедет за ворота монастыря и двинется к вокзалу, на свет выпорхнет уже взрослая бабочка, взрослая, но беззащитная. Пять лет назад ее, худенькую, маленькую девочку-подростка тринадцати лет, привезли в монастырь, и все здесь казалось ей тогда чужим и враждебным. А сегодня она грустит, расставаясь с обителью, будто это ее родной дом. Впрочем, монастырь и стал ей за эти пять лет вторым домом. А может быть, и первым. Ведь она столько лет не была в Англии и сейчас лишь смутно помнит свою детскую жизнь в родительском доме.

Во время летних каникул мать всегда устраивала для нее всякие интересные поездки по Европе. Мона в сопровождении гувернантки и старой няни объездила практически всю Францию – Прованс, Нормандию, Бретань, потом Италию, потом Испанию. Как правило, последние две недели каникул Мона проводила у бабушки на роскошной вилле во Флоренции. Графиня Темплдон обожала внучку, не жалела ни времени, ни сил, приобщая ее к миру прекрасного и знакомя с лучшими образцами итальянского искусства. Попутно графиня ненавязчиво учила девушку мастерству красиво одеваться. Ей доставляло нескрываемое удовольствие покупать внучке все самое лучшее. Ведь тончайшие итальянские шелка и кружева ручной работы так дивно гармонировали с неземной красотой Моны.

Итак, умна, воспитанна, прекрасно образованна. Чего еще желать дебютантке, вступающей во взрослую жизнь? Разве что как можно скорее отрешиться от детских иллюзий и веры в чудеса. Слишком уж они наивны и чисты, ее фантазии, что и понятно. Ведь Мона взрослела под монастырскими сводами, в атмосфере особой духовной любви и всеобщей благожелательности. Что, если высокая планка ее юношеских запросов, вечные поиски совершенства обернутся одними разочарованиями? Мир далеко не так идеален, как мы рисуем его в своем воображении.

Мона с громким стуком захлопнула крышку парты и, подойдя к окну, стала любоваться изумрудными лужайками и спортивными площадками, плавно сбегающими к реке. Издалека Сена казалась похожей на серебряную иглу, брошенную кем-то у самого подножия монастыря Сен-Клу. Сколько поколений монахинь сменилось в этой обители за ее многовековую историю! Сотни и сотни женщин затворялись здесь от мирской суеты, наслаждаясь покоем и тишиной, предаваясь неустанным молитвам. Неужели им не хотелось любви, славы, обычного человеческого счастья, наконец? Или как раз именно несчастная любовь и подвигла многих из них на добровольную изоляцию от мира? Ох уж этот мир, который ей еще только предстоит завоевать. А почему бы и нет? Она вполне готова схватиться с ним на равных.

Но вот бы хоть одним глазком заглянуть в собственное будущее! Что ее ждет впереди? Вереница однообразных, похожих друг на друга лет, в конце которой – неизбежная смерть, или же это будет головокружительный взлет к самым опасным и крутым вершинам, риск, захватывающие дух приключения? Пожалуй, этот вариант ей больше по душе. Все лучше, чем прозябать в болоте, затянутом зеленой тиной.

Послышался стук широко распахиваемой двери, и в комнату вбежала хорошенькая девушка. Она была в страшном возбуждении.

– Мона! Куда же ты пропала! Я тебя везде ищу!

Девушка ловко взлетела на парту и села, удобно устроив ноги на стуле. Да уж! Просто сесть на стул, как все люди, – это не для Сэлли Катс. Одно слово, американка. Легкий акцент, который, несмотря на все старания монастырских педагогов, так и остался у Сэлли, безошибочно выдавал в ней обитательницу Нового Света. Да и все в ее облике говорило о заокеанском происхождении. Волосы цвета спелой ржи в беспорядке рассыпались по плечам, воинственно вздернут кверху курносый носик, ярко-изумрудные глаза в обрамлении длинных пушистых ресниц смотрят лукаво и дерзко, розовые губки капризно надуты. Какая же она хорошенькая, эта Сэлли Катс! Но именно с ней вечно случаются какие-то неприятности. Впрочем, при ее-то взбалмошности, чему удивляться? Тем не менее, в монастыре Сэлли – всеобщая любимица. Ее жизнерадостность и оптимизм невольно заражают всех окружающих, и на нее просто невозможно долго злиться.

Конечно, Сэлли была очень избалованным ребенком, ведь ее родители ошеломительно богаты и потакают дочери во всем. Но это совсем ее не испортило, и она выросла на удивление доброй и отзывчивой девушкой, всегда готовой прийти на помощь.

При всем несходстве характеров, Мона и Сэлли были неразлучны. Тихоня и послушница Мона, ведомая своей щедрой на выдумки подружкой, с легкостью превращалась в ее обществе в заправскую шалунью. Впрочем, надо отдать Моне должное, только она, единственная из всех обитательниц монастыря, могла вовремя остановить подругу, не дать ей совершить очередную экстравагантную выходку или опрометчивый поступок.

– Сэлли! – тихо промолвила Мона, не отворачивая головы от окна. – Тебе не грустно расставаться с монастырем?

– Немножко! Но ведь впереди нас ждет столько интересного! Балы, званые вечера, приемы, у нас с тобой появится куча кавалеров и поклонников. Папа специально снял в Лондоне шикарный особняк, в который мы переедем перед началом сезона. Ах, Мона! Мы с тобой прекрасно проведем время, вот увидишь!

– Не знаю, Сэлли. Ведь у тебя дома все по-другому. А я последний раз видела маму два года назад, и то мельком, в отеле «Ритц». А там же толпы людей, мы даже не сумели перекинуться парой слов. Она очень красивая. Но сможем ли мы найти общий язык, не знаю. И меня это очень беспокоит.

– А отец?

– Его я тоже почти не помню. Бабушка говорит, что он ужасно занят, работает дни и ночи напролет. Он – важный государственный деятель, член парламента. Вот и сидит в своем парламенте день и ночь, решает там какие-то политические вопросы. Бабушка рассказывала, что в молодости, когда папа только женился на маме, он был настоящим красавцем. Но денег у него почти не было. Зато теперь зарабатывает целую кучу. Правда, бабушка уверена, что своей головокружительной карьерой папа обязан исключительно маме. Ее уму и энергии. Словом, если бы мама его постоянно не подталкивала в спину, он бы так и прозябал в бедности. Я не совсем понимаю бабушку, если честно. Не знаю, кто там кого толкал, но в прошлом году папу возвели в рыцарское достоинство.

– Вот это да! – восхитилась Сэлли. – Но ведь у родителей твоей мамы тоже был титул?

– Да, дедушка был графом. А вот папа – из самой обычной дворянской семьи. Просто мистер без всяких титулов. Ах, Сэлли! Как ты думаешь, они будут рады моему возвращению?

– Что за глупости тебе лезут в голову, Мона. Конечно! Ведь они любят тебя. Хотя я на твоем месте спуску бы им не давала. Знаешь, как у нас в Америке говорят, если что не так, сразу бей под дых!

– Ну, и выраженьица у тебя, Сэлли! – рассмеялась Мона. – А на нормальном языке сказать можешь?

– Пожалуйста! Полагайся только на себя, всегда и во всем. И все у тебя будет о’кей. А начнешь прислушиваться к тому, что говорят другие, слушать, что тебе насоветуют всякие доброжелатели, добра не жди. Впрочем, тебе ли с твоей красотой бояться будущего! Не сомневаюсь, тебя ждет сногсшибательный успех в свете. Вон папа все время твердит, что у тебя не лицо, а лик, как у самой настоящей святой.

– Да, но при этом он как-то заметил, что сердце у меня дьявольское, – парировала Мона.

– Ах, господи! Да это же была просто шутка! Такие у моего папы шутки. Просто он имел в виду, что очень скоро ты станешь с дьявольской изобретательностью играть сердцами своих поклонников и уж точно разобьешь не одно сердце. Хотя я так не думаю. Ты у нас совсем не кокетка. В отличие от меня! А я вот просто жду не дождусь, когда мы, наконец, вырвемся из монастыря. Сначала повеселюсь всласть, а потом выйду замуж за какого-нибудь герцога.

– Ах, Сэлли! Как это по-американски! – укоризненно попеняла подруге Мона. – Ну что хорошего в браке с герцогом? Особенно в наши дни. Ты сразу же превратишься в объект всеобщего внимания. Люди станут отслеживать каждый твой шаг, ловить каждое слово, беспрестанно фотографировать. Ни минуты покоя. Нет уж! Увольте! Брак с обычным человеком кажется мне куда более привлекательным.

– Вот так всегда и бывает! – весело рассмеялась в ответ Сэлли. – Ты выйдешь замуж за герцога, потому что не хочешь этого. А мне достанется какой-нибудь «просто мистер». Мистер Браун, к примеру, или мистер Смит.

И Сэлли скорчила такую смешную гримасу, что Мона тоже не удержалась от смеха. Потом она отошла от окна, взяла со стола свои книги и тетради и направилась к дверям.

– Помоги мне, Сэлли, упаковать вещи.

– Вернее, просто сядь на чемодан сверху. Иначе я его ни за что не закрою.

– Пошли! – с готовностью подхватилась со своего места Сэлли. – Ой, подожди минутку! У тебя что-то выпало из книги. Кажется, это фотка!

Девушка подняла с пола фотографию и с любопытством стала разглядывать ее. На любительском снимке был запечатлен высокий молодой человек в костюме спортивного покроя из тонкой белой шерсти. Он сжимал в руке теннисную ракетку и весело щурился на солнце. Молодой человек был очень хорош собой, но что-то в выражении его глаз, в той непринужденности, с какой он позировал фотографу, подсказывало Сэлли, что он прекрасно осведомлен о том, какое неизгладимое впечатление производит на весь женский пол. Было в его лице и еще что-то настораживающее. Нечто неуловимое и не совсем понятное, так, неприятная мелочь, которая, тем не менее, бросалась в глаза и портила общую картину, разрушая привлекательный образ.

– Вот это да! Что это за красавчик такой, позволь поинтересоваться, моя дорогая Мона! Почему я ничего о нем не знаю?

– Это мой брат Чарльз. Он прислал мне эту фотографию еще в прошлом году. Я сунула ее в книгу, а потом целый год не могла найти. Иначе обязательно показала бы тебе.

– А когда ты его видела в последний раз? – продолжила допрос Сэлли.

– В прошлом году и видела. Во Флоренции. Я как раз гостила у бабушки, а Чарльз приехал навестить нас на пару деньков. Он был очень мил со мной, хотя вел себя крайне сдержанно. Наверное, просто отвык за годы, что мы прожили врозь. Или вообще не привык к тому, что у него есть младшая сестра. Уже завтра мы с братом встретимся снова. А скоро я и тебя с ним познакомлю. Тогда ты сможешь составить о нем собственное мнение. Слышишь? По-моему, звонят.

Девушки прислушались. Призывные звуки колокола извещали насельниц монастыря о вечерней молитве перед ужином.

Подружки опрометью бросились вниз по лестнице, бегом проскочили длинную галерею, соединяющую монастырь с часовней, и, прикрыв головы платками из тончайшего муслина, осторожно проскользнули в храм, пополнив ряды коленопреклоненных фигур.

Алтарь был ярко освещен десятками горящих свечей в позолоченных подсвечниках. Свет ламп, горящих в ризнице, падал на статую Девы Марии, красиво подсвечивая ее фигуру в обрамлении белых лилий на фоне тяжелых драпировок из темно-голубого бархата. Остальное пространство храма утопало в полумраке. Но сестры и их воспитанницы знали службу назубок, и им не было нужды заглядывать в молитвенники за подсказкой.

Из внутренних покоев появился священник, и тотчас же сестра Агнесса заиграла на органе. Музыка звучала негромко. Звуки поднимались ввысь и смешивались с благовониями, которые сладостными волнами обволакивали молящихся. Девушки пели слаженно и с неподдельным воодушевлением. Особенно прочувствованно прозвучали последние слова благодарения, Nunc dimities.

«А ведь это моя последняя вечерняя молитва здесь, в монастыре», – мелькнуло в голове у Моны, и она подумала, что вряд ли ей еще представится случай поучаствовать в такой одухотворенной и такой умиротворенной службе, как те, к которым она привыкла здесь. Да и мирская жизнь со всеми ее «радостями бытия», со всеми возможностями, которые она сулит, наверное, на какое-то время уведет ее в сторону от спокойной созерцательности, которой была исполнена ее жизнь в монастыре. Вот только кто защитит ее в этом неизвестном, пока еще абсолютно чужом ей мире? Кто предложит ей опекающую и утешающую длань, как это было все те годы, которые она провела под опекой добрых сестер-монахинь? Одно Мона знала твердо: детство кончилось. А взрослая жизнь пока представлялась ей чем-то вроде ящика Пандоры. Кто скажет, сколько там припрятано зла именно для нее? Не остается ничего, кроме надежды, которая, как известно, умирает последней. Разве не надежда дает человеку силы все преодолеть и все превозмочь? Она похожа на тот неугасимый огонь, который горит в лампадах, установленных на алтаре. Мона взглянула на пурпурные блики, скользящие по алтарю, и молитвенно сложила руки.

Господи, сказала она, мысленно обращаясь к Богу, вручаю себя всецело Твоей воле и уповаю на Твою защиту.

Итак, пролог ее жизни близится к завершению. Вот-вот взметнется вверх занавес, и начнется первый акт.

Глава 2

Мона растерянно озиралась по сторонам. Перрон вокзала, названного в честь королевы Виктории, был заполнен пассажирами до отказа. Мимо то и дело сновали носильщики со своими тележками, довольно бесцеремонно отодвигая девушку в сторону. Но, наконец, в этой кипящей, бурлящей толпе она заметила знакомое лицо. Аннет!

Разгоряченная, раскрасневшаяся, взмокшая от напряжения, ее любимая няня Аннет пробиралась к ней сквозь толпу. Надо сказать, что французским у служанки было только имя. Она взяла его себе лет двадцать назад, когда в высшем свете Лондона пошла мода на французских слуг. С тех далеких пор женщина ни разу не усомнилась, что леди Вивьен приняла ее на службу только из-за имени. Вот какая она умница, заранее позаботилась о том, чтобы переделать имя на французский лад. Настоящее-то имя ее было Элиза. Вполне достойное, кстати, имя для приличной английской девушки. Во всяком случае, так считала ее многочисленная родня при крещении малышки. Новоявленная француженка до того, как поступила на службу к Вивьенам, ни разу не покидала пределов родной страны. Поездка на остров Уайт была, наверное, ее самой дальней вылазкой за границу. Когда родилась Мона, Аннет была откомандирована в детскую присматривать за новорожденной. Вскоре служанка превратилась в преданную рабыню своей крохотной повелительницы, став при ней и мамкой, и нянькой, и гувернанткой. А леди Вивьен подыскала ей более подходящую замену, на сей раз из настоящих француженок. Но Аннет была только рада переменам в своей судьбе. Все годы, пока Мона жила в родительском доме, няня холила и лелеяла девочку как родное дитя и никак не могла утешиться, когда ту отослали учиться во Францию. Долгие месяцы разлуки она жила лишь ожиданием летних каникул, когда они с Моной отправлялись в очередное путешествие по Европе, и она снова могла всласть побаловать свою «дорогую малышку».

Между тем малышка уже давно переросла старую няню и успела превратиться в красивую статную девушку. Но Аннет и слушать не желала о том, что дитя выросло и даже успело закончить школу. Одним словом, стала совсем взрослой самостоятельной женщиной, не имеющей ничего общего с младенцем, который когда-то играл у нее на коленях. Няня продолжала свято верить в то, что ничего не изменилось, малышке по-прежнему нужна ее опека и неустанная забота. И так будет всегда, до самой ее смерти. Она готова была следовать за своей ненаглядной Моной повсюду, точно неусыпный Аргус, и глаз ее был таким же зорким и все подмечающим, как и тогда, когда она качала колыбель девочки. Круглолицая, с румянцем во всю щеку, с темно-рыжими, уже тронутыми сединой волосами, издали Аннет была похожа на легендарного проказника Робина, обдумывающего очередную проделку. И от одного вида старой няни у Моны сразу же отлегло от сердца. Слава богу, она дома. И даже вавилонское столпотворение вокруг перестало ее пугать.

– Аннет! Миленькая! Как же я рада тебя видеть! – воскликнула она, обнимая няню. – Присмотри за вещами, ладно? А я попрощаюсь со своими.

Мона подошла к монахине с милым лицом. Сестра сопровождала группу из двух десятков воспитанниц, вернувшихся на каникулы на родину.

– Всего вам доброго, сестра Катрин. Ненавижу прощаться! А потому говорю вам всем «до свидания». До свидания, Клэр! Молли, не забывай писать мне, как обещала. Сэлли, дорогая! Тебе я позвоню завтра утром. И еще раз до свидания всем! Храни вас Бог!

Мона резко отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, и зашагала прочь. Аннет деловито хлопотала, разбираясь с многочисленными коробками и баулами. Но, наконец, все вещи были погружены в большой автомобиль, который дожидался их на площади перед вокзалом, они тоже сели в машину и поехали домой на Белгрейв-сквер.

– Вот он, Лондон! – воскликнула Мона с жаром, припав к стеклу. – А я ведь до сих пор помню этот вечный запах гари и пыли и грязно-серые очертания городских кварталов. Ой, вы только взгляните!

По мостовой маршировал взвод шотландских гвардейцев. Военные направлялись в сторону казарм в Челси.

Как приятно видеть эти красивые красные мундиры вместо унылой униформы цвета хаки. И эти неподражаемые кивера из медвежьего меха! Чудо, как хороши!

– Подождите, мисс! Мы еще с вами сходим полюбоваться на смену караула у королевского дворца. Помните, как вам в детстве нравилось смотреть на этих гвардейцев?

– Еще бы! Незабываемое зрелище! Парадная форма, пряжки и пуговицы у солдат надраены до блеска. Все сверкает и переливается на солнце. Красота! Но расскажи же мне, Аннет, последние домашние новости. Как мама?

– С ее светлостью все в порядке, – довольно сухо ответствовала служанка. Она откровенно недолюбливала свою красавицу хозяйку, которая готова была часами заниматься своей внешностью, а на собственных детей у нее не находилось и минуты.

– Она рада, что я возвращаюсь домой?

– Ах, мисс Мона! – воскликнула Аннет и бросила сочувственный взгляд на взволнованное личико своей любимицы. – Право же, не стоит вам ждать слишком многого от предстоящей встречи. Сами знаете, как не любит ее светлость, когда нарушается привычный ритм жизни и что-то вносит сумятицу в устоявшийся распорядок дня. Она привыкла, что все в доме вертится на хорошо смазанных колесиках. Без скрипа.

– То есть ты хочешь сказать, что мое появление, вольно или невольно, потревожит маму, – задумчиво проронила Мона и замолчала.

Итак, на ясном небе появилось первое облачко, пока еще совсем крохотное, едва заметное, и все же что-то в душе у Моны померкло.

Машина остановилась возле парадного подъезда дома под номером сто тридцать четыре, дверь распахнулась, и на пороге показался Майлз, старый дворецкий, служивший верой и правдой семейству Вивьен уже почти полвека. В минуты старческой рассеянности, которые все чаще случались с ним в последние годы, дворецкий мог даже назвать своего хозяина просто «господин Барни», словно собирался сделать очередное внушение непослушному сорванцу, которого опять поймал в чулане с запретной сигаретой в зубах. Увы-увы, сэр Бернард Вивьен уже давным-давно вышел из школьного возраста. И вот старик просто просиял, увидев, какой красавицей стала и его дочь, всеобщая любимица Мона.

– Да вы уже совсем большая, мисс Мона! – воскликнул он радостно. – Ах, как же мы счастливы, что вы, наконец, вернулись домой. Ее светлость в гостиной. Пойдете прямо к ней?

Мона вихрем взбежала по широкой лестнице. Кажется, ничего в доме не изменилось с тех пор, как она уехала отсюда. Та же огромная картина в позолоченной раме, где изображена скаковая лошадь. Как она нравилась ей когда-то! А вот голова тигра со страшным оскалом. В детстве она боялась даже проходить мимо этой головы. А вот стеклянная горка, заставленная хрупкими фигурками из слоновой кости. Ребенком ей так хотелось поиграть с этими фигурками, но это категорически возбранялось. И сегодня они стоят на своих привычных местах, как всегда. Впрочем, что-то изменилось. Ступеньки уже не кажутся такими крутыми, как в детстве. И окна не поражают гигантскими размерами. А тяжелые шторы из расшитой золотом восточной парчи, куда она так любила прятаться, воображая себя в эти минуты сказочной принцессой, заточенной в подземном царстве, что ж, теперь это просто слегка выцветшие ткани, ниспадающие по обе стороны окон широкими негнущимися складками.

Дверь в гостиную была открыта. Большая комната прямоугольной формы была полна народу. Гости непринужденно беседовали друг с другом, чему-то смеялись, ели. Приглушенный свет, струящийся из множества торшеров и бра, богато декорированные обои, обилие цветов – все это создавало в гостиной атмосферу некой загадочности. У Моны даже закружилась голова от обилия людей, и она в нерешительности замялась на пороге, отыскивая глазами мать. Нашла и двинулась к ней своей грациозной походкой, бесшумно ступая по натертому до блеска паркету.

На какую-то долю секунды леди Вивьен оторвалась от оживленного разговора с разодетым в пух и прах молодым щеголем. Тот недовольно поднес к носу монокль из слоновой кости и, прищурившись, глянул на незнакомку, так некстати прервавшую его приятную беседу с хозяйкой дома.

– Мона! Мое дорогое дитя! – с чувством воскликнула леди Вивьен, запечатлевая горячий поцелуй на щеке дочери. – Надеюсь, поездка обошлась без приключений. Машина ждала тебя? О, как я ненавижу эти путешествия! – дама трагически возвела глаза к потолку. – Они так расшатывают нервы! Одна мысль, что нужно целый день трястись в поезде, а потом еще возиться с этими вещами, упаковывать их. Все эти отъезды, приезды… Столько суеты. Ужас!

– Ах, миледи! Вам ли об этом волноваться! – с деланым участием промурлыкал ее собеседник. – Предоставьте заниматься всем этим прислуге, только и всего.

Мона, несколько растерявшись от потока слов, излитых на нее матерью, невнятно прошептала что-то в ответ, но вряд ли ее услышали эти двое, занятые исключительно собственными разговорами. Мона была еще слишком юной, а потому не знала, с какой язвительностью в свое время охарактеризовал ее мать один светский остряк, изрядно позабавив тогдашнее высшее общество. «Констанция Вивьен напоминает мне плохо составленную амбарную книгу, в которой перечислены только мелочи, да и в тех изрядная путаница. Вот и наша Констанция такова! Когда она говорит, постоянно перескакивая с одного на другое, очень трудно понять, о чем она там щебечет. А потому довольно быстро утрачиваешь всякий интерес к беседе с ней».

Мона взяла с подноса чашечку едва теплого чая и, незаметно устроившись в углу, стала обозревать гостей. Дамы средних лет, умело скрывающие свой возраст с помощью густого слоя косметики и кокетливых вуалеток по-девичьи весело и непринужденно болтали с молодыми людьми в вызывающе ярких костюмах. Пожилые джентльмены, напротив, развлекали беседами томного вида девиц, которые внимали их старческим излияниям с откровенной насмешкой. Пожалуй, в этой гостиной ее мать, несмотря на свой возраст, была самой красивой женщиной. Высокая, с прекрасно сохранившейся фигурой, с изумительным цветом лица и правильными, еще не расплывшимися чертами, леди Вивьен, конечно же, затмевала всех остальных дам.

Четверть века назад Констанция Персиваль и вовсе была звездой номер один тогдашнего высшего общества. Букеты вместе с сердцами их дарителей слагались к ее ногам охапками. Но юная красавица была неприступна и ветрена. Она с одинаковой легкостью разбивала сердца и молодых, и пожилых соискателей, переступала через них и шла дальше, не опускаясь до сочувствия к безутешным поклонникам. А потом девушка встретила Бернарда Вивьена и влюбилась в него без памяти. Ее избранник был очень красив в молодые годы и знал это. Он любил бахвалиться среди приятелей, что ни одна женщина не может устоять перед его красотой. Так случилось и с Констанцией. Эта крепость тоже пала, и после скоропалительного романа, продлившегося всего месяц, Бернард и Констанция поженились. Что ж, потом у обоих супругов было достаточно времени, чтобы на досуге поразмышлять о своем выборе и не раз пожалеть о проявленной спешке.

Леди Вивьен по натуре вообще не была склонна любить кого бы то ни было. Да, ей нравилось общество красивых мужчин, ей льстило, что они по-прежнему добиваются ее благосклонности. С возрастом число ее романов только возросло, даже в сравнении с триумфальными победами в далекой юности. Но едва ли можно было говорить о каких-то серьезных увлечениях. Былая страсть к мужу давно прошла, да и ответный огонь чувств тоже угас.

Единственным человеком, к которому леди Вивьен была по-настоящему привязана, был ее сын Чарльз. Он – истинный Персиваль, не раз с гордостью восклицала она. Что, по всей видимости, должно было означать, что молодой человек, во-первых, очень хорош собой, а во-вторых, имеет самое высокое мнение о собственных умственных и прочих способностях. Чарльз всегда имел вид ребенка, которому не вполне понятно, как это всем остальным смертным позволительно ходить по одной земле с ним. Разумеется, Создатель должен был специально позаботиться о красной ковровой дорожке исключительно для него одного, по которой и должна была ступать его несравненная нога, обутая в самый дорогой и изысканный ботинок. К своим двадцати четырем годам Чарльз, по мнению матери, был все еще невинен, аки агнец. Конечно, кое-какие грешки в прошлом за ним водились: скандалы в Итоне, отчисление из Кембриджа, позорная связь с какой-то хористочкой, но все это любящая мать списывала на юношеские шалости и общие издержки молодости. «Мальчик еще просто не перебесился», – говорила она в таких случаях и добавляла, что в один прекрасный день Чарльз с его умом и прочими талантами еще покажет всем, что такое истинный Персиваль.

К женщинам Констанция Вивьен всегда относилась более чем прохладно, и дочь не была исключением. Правда, целых пять лет она не мозолила ей глаза своим присутствием. И вот, к несчастью, Мона вернулась. И теперь придется вывозить ее в свет и все такое. Слава богу, девочка отнюдь не дурнушка. Правда, пошла в отца, не унаследовав и сотой доли яркой красоты Персивалей и их умения всегда оставаться в центре внимания. Но наверняка отыщется какой-нибудь богач, который соблазнится необычной внешностью Моны и захочет жениться на ней. А она с чистой совестью сможет под завистливый шепот света занести в список своих достижений еще одно: любящая мать, удачно устроившая судьбу любимой дочери.

Леди Вивьен окинула быстрым взглядом гостиную. Нет, сегодня здесь нет никого, кто мог бы представлять потенциальный интерес для Моны. Она снова подозвала дочь.

– Мона, дорогая! Наверное, тебе лучше пойти к себе и отдохнуть с дороги. Тем более что сегодня мы ужинаем у Мойры Блэнкни, а она обещала устроить после ужина танцы. Что-то вроде небольшой неформальной вечеринки. Впрочем, в качестве компенсации на следующей неделе я даю званый ужин. Кстати, вы знакомы с леди Блэнкни? – обратилась она к своему собеседнику. – Прелестная женщина, но вот хозяйка из нее – никудышная. У нее же…

Последовал пространный перечень всевозможных промахов и упущений неведомой леди Блэнкни, то и дело перемежающийся восклицаниями типа: «Но она – просто душка», «Очень мила» – и прочее.

Получив разрешение удалиться, Мона пошла к себе наверх. В спальне она застала Аннет, которая все еще возилась с баулами, распаковывая вещи. Мона обвела взором уютную комнату, знакомую ей с детских лет. Спальня соединялась с небольшим будуаром, декорированным с несомненным художественным вкусом. В будуаре хранились детские сокровища Моны, которые рачительно сберегла для нее Аннет: любимые детские книжки, преимущественно сказки, выстроились в ряд на книжной полке, а в углу, на своем привычном месте, посверкивая глазами-бусинками, восседал ее любимый плюшевый мишка. Мона взяла любимую игрушку в руки: плюш поблек и кое-где протерся от времени.

– Ах, Тедди! – прошептала она, нежно целуя мишку в нос и усаживая на прежнее место. – Я уже выросла, а взрослой барышне не пристало играть с плюшевыми мишками.

Внезапно ее охватило волнение: новая жизнь уже началась. Как-то она сложится! Ведь впереди столько всего захватывающе интересного. Целый мир лежит перед ней, ее ждет масса открытий! И начнет она с Лондона!

И все же невероятно: она – взрослая. Какие смешанные чувства вызывает в ней это пока еще новое для нее ощущение. Жила-была девочка, играла себе беззаботно изо дня в день, вечерами засыпала сладким сном, который не нарушали никакие тревожные мысли и переживания. И вдруг все так круто и в одночасье изменилось, словно и не было всех этих безмятежно прожитых лет. Девочка выросла, и кто знает, какие испытания приготовила ей судьба.

Утешает лишь то, что маятник судьбы может качнуться в любую сторону и преподнести не только горе, но и счастье, не только суровые будни, но и радость веселых праздников.

Размышления Моны были прерваны неожиданным появлением Чарльза. Одет, как всегда, с иголочки, лощеный, выхоленный, ее братец действительно был неотразим, как свято верила мать. Во всяком случае, улыбка Чарльза обезоруживала мгновенно.

– Привет, Мона! – он рассеянно поцеловал сестру в щеку. – Вот это да! За прошедший год ты стала совсем взрослой барышней! И, ей-богу – самой настоящей красавицей! На месте нашей мамочки я бы держал ухо востро. Ты в два счета сорвешь с ее головы лавровый венок победительницы. Старушку это может здорово огорчить.

– Перестань, Чарльз! Как ты можешь говорить такие вещи! – запротестовала Мона, но невольно рассмеялась его шутке.

Они поболтали немного о том о сем, обмениваясь дежурными фразами, как это водится между родственниками, которые росли не вместе, а потому при встрече испытывают некую неловкость, не зная, о чем говорить.

– Послушай, Мона! – сказал Чарльз после минутной паузы. – Ты ведь собираешься сегодня на этот танцевальный вечер, не так ли?

Мона молча кивнула.

– Вот и прекрасно! Тогда у меня есть к тебе одно небольшое дельце! Пожалуйста, передай эту записку Милли Кингстон, то есть, я хотел сказать, леди Миллисент Кингстон. Тебе любой сразу же укажет ее. Такая высокая темноволосая девушка, хорошенькая, похожая на резвую лошадку. Если она станет расспрашивать обо мне, скажи, что я валяюсь в постели с температурой. Дескать, подхватил простуду. Я так и написал в записке, успокоил, как мог. Ничего страшного, и смерть мне не грозит, но, увы! К моему величайшему огорчению, я не смогу присутствовать на вечере и наслаждаться радостью общения с прелестной Милли.

– Но Чарльз, – робко начала было Мона, несколько сбитая с толку натиском брата, но тот уже был на пороге.

– Прощай, Мона! У меня срочная встреча в театре «Водевиль». И пропуск через служебный вход, – добавил он, уже исчезая за дверью.

Мона озадаченно уставилась на конверт, который продолжала держать в руках. На нем размашистым почерком было написано имя той, кому она должна была его вручить. Пожалуй, более опытный человек легко мог бы составить себе представление о характере писавшего уже по одному почерку.

Корявые буквы, прыгающие в разные стороны, выписаны без всякого нажима, чернила в некоторых местах расплылись и подтекли. Общее впечатление полнейшей небрежности, переходящей в неряшливость.

Но Мона не успела толком поразмыслить над непонятными эскападами брата, поскольку в комнату вошел лакей. И принес записку от сэра Бернарда. Отец приглашал дочь к себе в кабинет, если та, конечно, не очень занята. Обрадованная Мона тотчас же помчалась в холл, откуда по длинному коридору проследовала в личные апартаменты отца. В этой половине дома находился его кабинет и гостиная, где он обычно отдыхал в полном одиночестве, отгородившись от остальных обитателей дома. Потревожить уединение отца всегда считалось верхом непослушания, приравнивалось едва ли не к смертному греху и каралось соответственно. Удобные кожаные кресла, обилие книг, массивный письменный стол, заваленный кипами бумаг: все свидетельствовало о том, что это сугубо мужская территория, куда женщинам вход категорически воспрещен.

Когда Мона вошла в кабинет, отец стоял у камина. Сэр Бернард был все еще очень красив. Вот только выражение лица стало иным. Беспечность и веселая жизнерадостность уступили место суровому и даже несколько угрюмому взгляду. У отца был усталый вид, он, как всегда, слишком много работал. К тому же по вечерам достойный член парламента довольно часто прикладывался к бренди, чтобы сохранить ясность ума, засиживаясь за бумагами допоздна, и это тоже начало сказываться на его наружности.

Сэр Бернард очень любил дочь, скучал по ней все годы разлуки, а потому искренне обрадовался тому, что она, наконец, вернулась домой. Пожалуй, он единственный из всех членов семьи встретил дочь с любовью и радушием. Она тоже бросилась к нему навстречу и обвила за шею руками. Как здорово, что у нее такой замечательный отец! Ей так много хочется с ним обсудить. Они тут же устроились в креслах у камина, и потекла беседа, непринужденная, по-домашнему доверительная, с веселыми шутками и подколами. Время летело незаметно, точнее, они вообще не замечали его.

Отец и дочь и вправду были очень похожи. Но красота отца была мужественной, свидетельствовала о силе его характера, а потому привлекала не только женские, но и мужские сердца. А Мона с ее утонченной хрупкостью и изысканностью казалась почти неземным созданием.

– Ну, как поживают твои избиратели? – поинтересовалась она у отца несколько шутливым тоном.

– Живут себе в мире и согласии, – серьезно ответил отец. – А вот страна, напротив, просто в ужасном положении. И самое обидное, что представители правящего класса пальцем о палец не ударили, чтобы изменить что-то в лучшую сторону. По правде говоря, мы просто на краю бездны и в любой момент можем рухнуть в пропасть. Но высшее общество категорически отказывается понимать реальность этой угрозы. Для людей света приемы, коктейль-пати и всякого рода сплетни и скандалы много важнее, чем благосостояние страны.

У Моны невольно всплыла перед глазами картина, которую она недавно наблюдала в гостиной матери. Все эти разодетые женщины и их туповатые молодые кавалеры. Есть от чего прийти в негодование. Горечь, звучавшая в словах отца, была ей вполне понятна. Но так всегда бывает с теми, кто хочет добра своим ближним. Нет пророка в своем отечестве. Так было и – увы! – так есть.

Часы пробили восемь, и Мона испуганно подхватилась со своего места.

– Ой, совсем забыла! Мы же приглашены на ужин в половине девятого. Мне надо бежать. До свидания, папочка!

Она запечатлела легкий, как дуновение ветерка, поцелуй на лбу отца и буквально выбежала из кабинета.

– Аннет! – крикнула она прямо с порога. – Скорей приготовь мне ванну. Я еду на танцевальный вечер. Правда, здорово?

Пока Аннет хлопотала в ванной, Мона подошла к окну и бросила взгляд на городскую площадь, залитую вечерними огнями. Лицо ее снова стало серьезным и даже слегка печальным

«А ведь Сэлли права, – подумала она, стряхивая с себя наваждение невеселых мыслей, – надо самой строить свою жизнь, и так, как это хочется мне».

Глава 3

Как описать впечатления молоденькой девушки, которую впервые вывезли в свет? И что такое светская жизнь? Она так похожа на короткую жизнь бабочек, порхающих в золотом мареве солнечного света. Но стоит повеять ледяному ветру светского остракизма, и наши бабочки мгновенно складывают свои разноцветные ажурные крылышки и гибнут, не замеченные никем.

Первые недели, проведенные в Лондоне, запомнились Моне лишь отдельными фрагментами. Приемы, балы, пати и встречи сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, сливаясь в нескончаемый поток какого-то лихорадочного веселья и удовольствий. Кажется, ее дебют в свете наделал много шума, но Моне, смотревшей на происходящее как бы со стороны, казалось, что кто-то просто крутит перед ней кинопленку со сказочным фильмом. Однако кадры мелькают с такой быстротой, что она не успевает разобрать ни слова из того, что ей говорят, или запомнить выражение лиц тех, с кем она разговаривает.

Впрочем, какое вообще имеет значение отдельный человек во всех этих великосветских гостиных? Множество людей приходят и уходят незамеченными. Все вокруг заняты поисками острых ощущений, осязаемых удовольствий, словно пытаются остановить неумолимый ход времени. Как все это странно и как не похоже на ее прежнюю жизнь.

Но мало-помалу и вещи, и люди стали приобретать реальные очертания. Мона обвыклась в новом для себя окружении и уже более не приходила в ужас, сталкиваясь с откровенной ложью или возмутительной наглостью. Не то, чтобы она осуждала тех, кто лгал или вел себя недостойно, или ее шокировало чье-то откровенно вызывающее поведение. С ее-то чистой душой, исполненной любви ко всем и вся, она везде и всюду готова была видеть и замечать лишь прекрасное и доброе.

Первое приглашение на танец, первый поцелуй, маленькие триумфы и мелкие огорчения, все это проносилось мимо нее, словно облака, гонимые ветром. Глядь, а небесная лазурь снова уже безоблачно ясна. И все-таки Мона смутно догадывалась, что душа ее переполнена нерастраченными чувствами. Пока они спят, не разбуженные никем. Но в один прекрасный день, думалось ей, эти чувства выплеснутся наружу, и тогда обманчивое спокойствие, в котором якобы пребывает ее душа, окажется всего лишь кратким затишьем перед бурей.

Лондон влек к себе Мону не меньше, чем насыщенная светская жизнь, в которую она окунулась с головой. Шумный Сити с запруженными автомобилями улицами представлялся ей чем-то вроде большого мотора, приводившего в движение какую-то огромную невидимую фабрику. В конце концов, разве не здесь ковалось благосостояние обитателей Парк-Лейн или Белгрейв-сквер и создавалось все то, что необходимо для их сладкой жизни? А Бонд-стрит с бесконечной чередой шикарных магазинов, изобилием разнообразных товаров, способных свести с ума любую женщину? Ведь, как известно, женщины, особенно западные, никогда не бывают до конца удовлетворены тем, что имеют. Им всегда хочется чего-то новенького, свеженького, не такого, как у всех. Платья, наряды, украшения! Все новые, и новые, и новые. А потом в один прекрасный день оказывается, что только это и составляет истинный смысл их существования: платья, наряды, украшения. Их взгляд не скользнет выше новой шляпки на голове соседки. Шляпку-то они заметят, а вот солнечный лучик, скользящий по траве, или радугу, раскрасившую полнеба, – нет. Они безжалостно растопчут хрупкую фиалку, чтобы не ступить ненароком в грязь и не испачкать новые туфли. И с легкостью откажутся от радостей материнства, только бы не испортить фигуры. И примеры можно множить и множить.

Впрочем, пресыщенные удовольствиями обитательницы Мейфер – это еще не весь Лондон. Да и сам этот фешенебельный район, раскинувшийся по берегам Темзы, тоже разительно отличается от остальной части города. Сиреневатый туман, стелющийся над рекой в утренние часы, переливающаяся всеми цветами иллюминация ночных улиц. А первые солнечные лучи, снопами разноцветных искр вспыхивающие в окнах верхних этажей, подсвечивающие башенные шпили, льющиеся откуда-то сверху на триумфальную арку, а оттуда уже сплошным потоком устремляющиеся по широкой улице Мэлл прямо к Букингемскому дворцу. Какая красота!

В мае обитатели Мейфер в полном составе вернулись в столицу из загородных поместий, снова широко распахнулись двери великосветских гостиных, и взял старт трехмесячный марафон бесконечной череды развлечений под названием «сезоны». Для большинства участников светских мероприятий сезоны давно уже превратились в докучную рутину, похожую на старый водевиль, который никак не сойдет со сцены, потому что некому снять постановку с репертуара и предложить публике что-то новенькое. Но для Моны ее нынешняя жизнь все еще была притягательна своей пестрой новизной и многоцветием предлагаемых удовольствий.

Ее свежесть, красота, детская непосредственность, с которой она радовалась жизни, несомненное чувство юмора, которое она изредка робко решалась продемонстрировать публике, все это мгновенно сделало девушку бесспорной примой сезона. На леди Вивьен со всех сторон сыпались выражения восторга и поздравления по поводу того, какая у нее «прекрасная дочь». Нельзя сказать, чтобы эти неуемные похвалы были ей по сердцу. Леди Вивьен была слишком тщеславна и не собиралась делить трон первой красавицы Лондона даже с собственной дочерью.

На балу, который леди Дэшли дала в своем дворце на Ланкастер-Гейт, успех, выпавший на долю Моны, был особенно грандиозен. Все признанные красавицы минувших сезонов, по правде говоря, уже изрядно выдохшиеся от бесконечной гонки за пальму первенства, померкли на ее фоне. Когда Мона, грациозная, словно нимфа, скользила по гостиной, на ум невольно приходило сравнение со сказочной принцессой или героиней древних легенд про золото Рейна. А вечерний туалет из легкого шифона цвета морской волны еще более подчеркивал ее воздушную красоту, выгодно оттеняя смоляные кудри, то и дело вспыхивающие в свете люстр голубыми искорками. В перерыве между танцами Мона улучила минутку, чтобы немного побыть одной, перевести дыхание и отдохнуть от целого роя кавалеров, не отходивших от нее буквально ни на шаг. Она незаметно выскользнула через балконную дверь на широкую галерею, опоясывающую дом по периметру. Укрывшись в тени, она облокотилась на чугунные перила и стала задумчиво рассматривать открывшийся перед ней вид на Парк-Лейн. Роскошная улица, застроенная фешенебельными особняками и шикарными отелями, в этот поздний час производила какое-то мистическое впечатление. Кованые чугунные ворота заперты и надежно охраняют хозяев дворцов от посторонних. Ночью все эти дворцы похожи на заколдованные замки, подумала Мона и сама улыбнулась собственным фантазиям. Ей захотелось прогулять вдоль балюстрады. А вдруг и под сенью этого дома прячутся сказочные эльфы, заколдовавшие принцессу? Она невольно прислушалась. Откуда-то издалека донесся легкий звук, похожий на свирель Пана. Или это ей померещилось? Но в такую ночь легко стирается грань между реальностью и вымыслом

Откуда-то сбоку послышался шорох, и Мона даже вздрогнула от неожиданности. Незаметно для себя она дошла уже почти до самого конца балюстрады. В этом месте крытая галерея почти вплотную соприкасалась с соседним домом. Не более чем в метре от нее на балконе стоял молодой человек. В темноте светлело лицо и белый ворот рубахи, но черты различить было трудно. Кажется, высокий, широкоплечий, одет во что-то темное.

– Итак, красавица Ундина строит воздушные замки, сидя за решеткой в темнице, – негромко обронил молодой человек.

– Тюрьма – это необязательно каменные стены, как нас уверяют, – живо отозвалась Мона, даже не задумавшись над тем, что она вступает в разговор с молодым человеком, находясь наедине с ним. Впрочем, в такую глухую пору можно обойтись и без строгих дуэний, контролирующих каждый твой шаг.

– О, это слабое утешение для тех, кто сидит за такими стенами, даже для сильных духом! Так о чем же вы мечтаете, пленница? О бессмертной жизни высоко в горах?

– О, нет! Меня скорее прельщают долины и заколдованные озера.

– Это потому, что вас заколдовали. Разве вы забыли, что Ундина обрела бессмертие, потому что искупалась в горной реке, текущей с Олимпа? Но любовь к простому смертному приковала ее к земле и лишила бессмертия. А ваши оковы такие же прочные?

– Вовсе нет! – весело рассмеялась Мона. – Пока мною движет исключительно любопытство и желание понять и почувствовать жизнь во всех ее проявлениях. Я хочу сама докопаться до самых глубин бытия, а потом взлететь на самые головокружительные высоты.

– Отлично. Только не забывайте, лишь богам позволительны такие желания, лишь они могут восседать на вершине Олимпа, а потом опускаться на самое дно.

– Да, я знаю, что только боги могут возноситься в самую недоступную высь. Но разве, когда ставишь на кон все, – это не есть проявление человеческого мужества?

– Хотите полюбоваться рассветом в сказочно прекрасной березовой роще?

– Да! Но как?

Вместо ответа молодой человек молча указал на длинный серебристый лимузин, припаркованный возле дома. Издали он напоминал затвердевшую ртуть. Она молча взглянула на автомобиль.

– Рассвет наступает в четыре часа. Так что мы еще успеем вернуться до окончания бала, – поспешил успокоить молодой человек, словно прочитав ее мысли.

Магия этой волшебной ночи, негромкая музыка, доносящаяся из бальной залы и уносящая на своих волнах куда-то вдаль. Ах, о каких условностях можно толковать в такой момент? Право же, это лишь небольшое приключение! Оно явилось Моне, словно мираж, предстающий в пустыне перед изнемогающим от жажды путником. Слепо поколебавшись, она проговорила серьезным тоном:

– Я согласна. И я вам верю.

Молодой человек протянул ей руки и помог перебраться через крохотную пропасть, разделяющую два дома. Через распахнутую балконную дверь они вошли в гостиную. В комнате было темно, и только над большой картиной горело бра. И это была единственная вещь, которую можно было разглядеть во всех подробностях. Портрет французской маркизы восемнадцатого века: напудренный парик, уложенный в сотни причудливых завитков, безукоризненный наряд, в котором все ленты и шнурки были завязаны по всем правилам, а кружева накрахмалены и топорщились во все стороны. Глаза молодой женщины искрились, и в них прыгали веселые чертики. Чувствовалось, что модель изо всех сил пытается сохранить серьезность, но это ей плохо удается: губы сами собой непроизвольно растягиваются в слегка лукавой улыбке, и видно, что она вот-вот разразится веселым заразительным смехом. Бесспорно, это был настоящий живописный шедевр, созданный неизвестным художником, ибо, глядя на улыбающуюся красавицу, зрителю тоже невольно хотелось рассмеяться.

Мона, двигаясь словно во сне, позволила своему спутнику свести себя по широкой парадной лестнице в просторный холл. Воистину, дом оказался полон чудес. Высокая жаровня-камин в углу, отделанная алебастром, была раскалена докрасна, уголья мерцали и отсвечивали пурпурными всполохами, освещая две массивные двери из стекла и металла. Прямо перед камином нежился в тепле устрашающего вида волкодав. Шерсть его блестела и переливалась, пес настороженно следил за каждым их шагом, готовый в любую минуту прыгнуть и преградить дорогу нежеланным гостям.

Молодой человек открыл платяной шкаф, извлек оттуда меховой палантин из шелковистых соболей и закутал в него Мону. Потом широко распахнул парадную дверь, они вышли на улицу и сели в автомобиль. Издалека доносились обрывки веселой ритмичной музыки, слышался шум голосов, смех. Но вокруг них царила тишина. Особая тишина, полная самых необыкновенных и волшебных сказок.

Машина стремительно летела по безлюдным улицам. Мимо проносились дома с зашторенными окнами, спящие привратники, пустынные рыночные площади. Вскоре они миновали предместье, и автомобиль, сделав резкий поворот, свернул на боковую дорогу в сторону Уимблдона. Деревья и кустарники, окаймлявшие дорогу с двух сторон, загораживали видимость и мешали рассмотреть окрестности. Но вот машина въехала на старинный каменный мост, и Мона увидела перед собой бескрайние пастбища. Далеко, у самого горизонта, чернела небольшая рощица. Машина, уверенно петляя по проселочной дороге, поднималась все выше и выше в гору, пока, наконец, не встала на самой вершине холма среди высоких белоствольных берез, отливающих в темноте матовым серебром. Вокруг было тихо-тихо, дорога, по которой они только что ехали, уже утонула в густых клубах сероватого тумана. Его тяжелые клочья неслышно скользили между стволами деревьев, обволакивая все вокруг себя, подобно сну, из которого хочешь вырваться и не можешь, снова и снова проваливаясь в бездну сказочных видений. Казалось, они доехали до самого края вселенной, и там, за этой рощей, уже ничего нет. Пустота. Все забыть и ничего не помнить.

Какое-то время Мона сидела молча, не в силах вымолвить ни слова. Ее спутник взял ее за руку и негромко продекламировал:

Час, когда ярче сны и холоднее ветер,

О ночи мрак и пиршество рассвета…

Постепенно небо стало светлеть и наливаться всеми оттенками розового. Стали различимы все, даже самые крохотные, веточки на деревьях, которые, казалось, были не настоящими, а будто вырезанными рукой какого-то искусного мастера. На горизонте пурпурно-алые всполохи сменялись спокойным янтарным сиянием, а потом снова аметистовые и сапфировые брызги разукрашивали небо от края до края. И вот показался солнечный диск. Самые первые лучи, играя и переливаясь, пробежались по кронам деревьев, скользнули по стволам берез, и мгновенно все вокруг ожило, зашевелилось, наполнилось нестройным щебетом проснувшихся птиц.

Из груди Моны вырвался невольный вздох. Она повернулась к своему спутнику и впервые увидела его уже при свете наступившего дня. Темные волосы зачесаны вверх и открывают высокий лоб. Темно-карие глаза смотрят на нее с легкой, но не обидной насмешкой. Красиво очерченный рот, но губы плотно сжаты, сильная челюсть. Нижняя часть лица явно компенсирует некоторую беспечность всего облика. Общее впечатление какой-то развязности, впрочем, ничего отталкивающего. Молодой человек иронично улыбался под ее пристальным взглядом.

– Твой верный раб, Ундина! Царица, победившая ночь!

Неловкость первого мгновения прошла, и Мона весело рассмеялась этой напыщенной шутке.

– Скажем так: твой верный соучастник преступления.

– А сейчас, моя богиня, нам надо возвращаться назад в Лондон. Пора опускаться с небес на грешную землю в царство сплошного материализма и будничных дел.

Молодой человек нажал на акселератор, и машина лихо сорвалась с места. Вскоре они выехали на шоссе. Свежий утренний ветерок приятно бодрил и отгонял сонливость. Новый день начался.

Лондон встретил их первыми утренними хлопотами. Город просыпался, стряхивал с себя ночные сновидения, чистился и приводил себя в порядок.

Подъехав к особняку леди Дэшли, они услышали, что там все еще громыхает оркестр. Усталые музыканты из последних сил пытались потрафить нескольким неуемным парам, все еще продолжающим танцевать, и это после танцевального марафона, длившегося ночь напролет. Мона решила, что не стоит привлекать к себе излишнего внимания, а потому вернулась в дом не через парадный вход, а прежним путем. И снова ее провели через анфиладу комнат в этом диковинном особняке, правда на сей раз она успела разглядеть старинную резную мебель и не менее старинные гобелены, висевшие по стенам. А вот и юная маркиза с ее веселой улыбкой. Мона невольно замедлила шаг перед уже знакомым портретом.

– Наверное, ей бы тоже понравилось наше ночное приключение, – сказала она, обращаясь к молодому человеку.

– О, да! Эта женщина просто обожала приключения. Пожалуй, это был ее единственный недостаток: страсть к приключениям. Ее молодость прошла при дворе. Знаете, французский двор обожал не только шик. Озорство и веселые проказы там тоже были в чести. Правда, многим проказникам сполна доставалось от своего короля. Но они стоически сносили королевскую немилость. Маркиза, кстати, приняла мученическую смерть во время революции, спасая своего любовника. Но на гильотину она поднялась с гордо поднятой головой и небрежной улыбкой на устах. Впрочем, должен сказать вам, моя дорогая Ундина, маркиза всегда была исключительно земной женщиной. В ее жилах текла вовсе не голубая, а самая что ни на есть алая кровь, не имеющая ничего общего с холодным эликсиром бессмертия, который, как известно, струится в телах фей.

Молодой человек бросил на Мону внимательный взгляд. Потом, не говоря ни слова, легким движением привлек девушку к себе и снова какое-то время молча рассматривал ее прекрасное взволнованное лицо. Мона опустила глаза, и на щеки упала густая тень от ресниц. Он склонился и нежно поцеловал ее в губы. Ей показалось, что время остановилось. Какое волшебное, какое неземное ощущение подарил ей этот поцелуй. Но уже в следующее мгновение молодой человек разжал кольцо своих рук, подвел Мону к балкону и все так же молча помог перебраться на балкон соседнего дома. Лишь на короткое мгновенье он задержал ее руку в своей, чтобы запечатлеть прощальный поцелуй.

– Оревуар, моя Ундина! Сегодня боги были необыкновенно щедры ко мне!

Она обернулась, чтобы ответить, но на балконе уже никого не было. Он ушел. Исчез так же неожиданно и стремительно, как и возник перед нею ночью. Девушка вздохнула и уныло поплелась в бальный зал. Он был уже почти пуст.

Глава 4

Солнце пробивалось сквозь плотно задернутые шелковые шторы, и все в комнате утопало в золотом мареве. Крохотные часики, расписанные эмалью, мерно тикали на прикроватном столике, нарушая тишину спальни. Но вот прямо под окном, на проезжей части улицы, громко просигналило такси, и этот резкий звук, ударившись о горячий асфальт, полетел вверх, будоража тех, кто еще нежился в кровати. Мона слегка вздохнула во сне, перевернулась на спину и проснулась. Некоторое время она просто лежала, бездумно разглядывая комнату и приходя в себя после крепкого сна, а потом, бросив взгляд на часики, позвонила в колокольчик. В ожидании завтрака она опять начала перебирать события минувшей ночи.

Обычно по утрам людям свойственно трезвомыслие. Вот и Мона с некоторым удивлением и даже с изумлением вспоминала свои взбалмошные похождения. То, что ночью представлялось ей лишь невинной забавой и веселым приключением, сейчас, при свете дня, выглядело глупейшей выходкой, если не сказать больше. Вот уж действительно, завтрак придуман не для романтиков. Романтизм, точно нежный цветок, сразу увядает, соприкоснувшись с прозой бытия.

Да и о какой романтике можно толковать, разглядывая тарелку с овсянкой или запихивая в рот яичницу с беконом? Как известно, на сытый желудок о высокой поэзии не потолкуешь. Какое счастье, что вчера ее никто не видел!

Мона содрогнулась, представив себе, как бы отозвалась о ее поступке мать, узнай она о ночной вылазке дочери за город.

И тут же пулей пронеслась в голове еще одна мысль.

– А о чем, интересно, он думает сейчас? – беззвучно прошептала она, чувствуя, как кровь прихлынула к щекам

Нет, она действительно сумасшедшая! Подумать только! Решиться на столь безумную авантюру. И все же это было прекрасно. Великолепный восход солнца, необыкновенно обходительный и учтивый кавалер, пожалуй, только эти два обстоятельства с легкостью перевесят любые неприятные последствия, которые может повлечь ее ночное приключение. Но бог даст, все обойдется без последствий. Да и с молодым человеком она, судя по всему, встретится не скоро. К тому времени события ночной поездки за город немного забудутся, чувство неловкости пройдет, и она сможет без смущения посмотреть ему в глаза. Нет, она решительно не собирается ни о чем жалеть!

Мона сладко зевнула и протянула руку к столику, чтобы взять ежедневник. В нем она старательно отмечала наиболее важные дела на грядущий день. Примерки у портних, скучные, но обязательные визиты к родственникам, что еще? Запись на время пятичасового чая заставила ее слегка нахмуриться. «Встреча с Сэлли и Чарльзом в ресторане отеля «Карлтон».

Сэлли и Чарльз. Странно, но эти два имени, стоящие рядом, вызвали у нее неприятное чувство. Почему? Они ведь видятся с Сэлли почти каждый день, то у них на Белгрейв-сквер, то в роскошном особняке на Парк-Лейн, который мистер Катс специально снял для своей семьи на время летнего сезона. Подруги делились друг с другом буквально всем; как прошел вчерашний бал, с кем познакомились накануне вечером, чье еще сердце брошено к их ногам Обычно все эти разговоры происходили за ланчем или за чашечкой вечернего чая. Но если по каким-то причинам ланч и чай предназначались для встреч с другими людьми, тогда обязательная совместная прогулка по городу с двенадцати до часу дня. В это время со знанием дела прочесывались дорогие магазины на Роу-стрит, после чего следовало неизменное мороженое и кофе для восстановления сил в знаменитом кафе-мороженом на Белгрейв-сквер под названием «У Гантса».

Мона заметила, что в последнее время Сэлли просто сгорает от желания бывать у них в доме каждый день. От ее зоркого взгляда не ускользнула и еще одна деталь: всякий раз, когда на пороге появляется Сэлли, в холле уже обязательно торчит Чарльз.

И тут же начинает с энтузиазмом предлагать девушкам свои услуги чичероне, обещая сопровождать барышень хоть на край света. А недавно она и вовсе попала в очень неловкую ситуацию. Лакей сообщил, что звонит мисс Катс. Мона вихрем помчалась к телефону, но, взяв трубку, услышала на другом конце: «Это ты, дорогой Чарльз?» Потом, конечно, последовали объяснения. Дескать, она просто ослышалась, и все такое. Но все это показалось Моне весьма подозрительным.

– Хотя с какой стати я должна переживать за них? – задалась она резонным вопросом

Что плохого, что ее лучшая подруга влюбилась в ее брата? О таком можно только мечтать. Но как ни уговаривала себя Мона, роман Сэлли с Чарльзом скорее огорчал, чем радовал. Сэлли еще совсем ребенок, думала она с тревогой. Все ее чувства и переживания мгновенно отражаются у нее на лице. Девушка еще не научилась контролировать себя, она слишком порывиста, слишком импульсивна, легко влюбляется и так же легко переходит от любви к ненависти. К тому же она просто не умеет различать полутона и оттенки человеческих эмоций. Для нее черное – это черное, а белое – белое. Да, у ее подруги золотое сердце, но в сочетании с бешеным темпераментом получается гремучая смесь. В этом мире Сэлли интересуют только люди. Она равнодушна к искусствам, не любит музыку, слепа и глуха ко всем тем проявлениям красоты, которыми полон окружающий мир. До сих пор все ее эмоции были так или иначе связаны не с абстрактными переживаниями, не с игрой воображения, а с вполне конкретными людьми из плоти и крови. И вряд ли кто-то сможет остановить Сэлли, когда она кого-то полюбит. Она, с ее напором, с рано проснувшейся чувственностью, сметет на своем пути любого. Ее не удержат никакие препоны, никакие условности и соображения морали. Но вот чего нет в характере Сэлли, так это хитрости и коварства. Интриговать, строить козни, плести хитроумные сети – это не в ее натуре. Сэлли привыкла идти к цели прямым путем, идти и получать то, чего ей хочется. Чисто американская напористость в сочетании с сильной волей всегда помогали и помогают ей добиваться желаемого. Искренняя и прямодушная, Сэлли и в других людях не замечает лицемерия. Про таких людей обычно говорят, что они готовы видеть друга в любой собаке, пока та не укусит.

Увы-увы! Чарльз, обворожительный Ромео, успевший вскружить головы уже не одному десятку Джульетт, был совсем не таков, каким он рисовался Сэлли в ее розовых мечтах, ослепленной своими чувствами к молодому человеку, и Мона хорошо это понимала. Как легко можно погубить полураскрытый бутон нежнейших чувств, бездумно сорвав его бесцеремонной рукой.

Но Чарльз всегда слишком занят собой, чтобы думать о других. Едва ли он, глядя на Сэлли, отдает себе отчет в том, какое счастье само плывет ему в руки. О, эта дивная переходная пора, когда девочка, еще вчера неловкий подросток, вдруг начинает ощущать себя взрослой, и в душе юной девушки внезапно просыпается женщина. И вот уже холодный бутон белой розы начинает наливаться пурпурными красками вспыхнувших чувств и желаний. Ах, многие мужчины отдали бы душу за первую любовь такой девушки. Но только не Чарльз! Для него Сэлли – лишь еще одна пара свежих глаз, с обожанием следящих за каждым его шагом. Это алые губки, пока еще не целованные никем, это пылкий восторг слушательницы его бесконечных историй, готовой аплодировать любому его слову. Да, сейчас он увлечен Сэлли. Но что будет завтра, когда на горизонте замаячит новое увлечение, и вчерашняя фаворитка будет низвержена со своего трона?

Что касается брака, то отношение Чарльза к институту семьи всегда было и осталось резко отрицательным. По его мнению, сверкающие узы Гименея слишком скоро превращаются в тусклые стальные оковы, которые не снять и не разорвать. Так что ни о какой свадьбе не может быть и речи. А потому Мона мучилась в полной неопределенности, не зная, что ей делать и как помешать нежелательному развитию событий. Да и как она может помешать? Наверняка Чарльза только позабавят ее усилия расстроить его роман с Сэлли. Он будет откровенно потешаться, наблюдая с полупрезрительной улыбкой за ее неловкими попытками. А Сэлли с ее буйным темпераментом, та и вообще ни перед чем не остановится, когда узнает о намерении подруги разлучить ее с Чарльзом. Пусть рушится мир, но торжествует любовь. Так, кажется, говорят классики. Вот и Сэлли с легкостью пожертвует дружбой с Моной, не задумываясь о последствиях.

Все еще поглощенная невеселыми мыслями, Мона медленно оделась, выбрав в качестве наряда бледно-голубое платье и шляпу с широкими полями. Спустившись вниз, она кликнула своего песика, приглашая его на прогулку в парк. Породистый терьер по кличке Вогс (подарок отца ей на день рождения, сделанный задним числом), еще совсем щенок, мягкий, пушистый, толстенький. Очень забавное создание, но большой проказник. Его самая большая страсть – кожаная обувь, преимущественно та, что на ногах у гостей. Перед таким искушением песик просто не может устоять, и всякий раз изумленные гости лишь в немом бешенстве рассматривают изжеванные останки того, что еще час тому назад было роскошной парой туфель ручной работы. При этом виновник, на морде которого написано сплошное удовольствие, будет оживленно прыгать у ног, словно ожидая очередной порции лакомства за свою проделку. И что с ним станешь после этого делать? Злость улетучивается от одного только взгляда на этого невинного шалуна, и все в итоге кончается общим смехом. После чего щенок с гордым видом начинает носиться как угорелый по всем комнатам, громко лаять, оживленно махать хвостом, словно приглашая всех засвидетельствовать, что в этом доме живет чрезвычайно умный пес.

Хотя щенок был подарен Моне сравнительно недавно, он уже успел крепко привязаться к хозяйке и просто обожал ее. Только она могла успокоить расходившегося шалуна всего двумя словами: «Вогс, перестань!» И песик тут же пристыженно поджимал хвост, ложился на пузико и с самым удрученным выражением подползал к Моне, вымаливая прощение. Ну, а уж стоило ей произнести одно слово «Прогулка!», и весь дом буквально сотрясался от неуемных восторгов малыша.

Вот и сегодня после обязательной порции радостного визга, громкого лая, целой серии прыжков и кульбитов они, наконец, вышли на улицу и направились в сторону Роу-стрит. Несмотря на сравнительно ранний час, улицы были запружены народом. От раскаленного асфальта несло жаром, и было трудно дышать. А потому упоительная прохлада тенистых уголков Гайд-парка показалась Моне настоящим раем. Они с Вогсом постарались побыстрее прошмыгнуть мимо Гайд-парк-корнер, самого оживленного и шумного перекрестка в Лондоне. Здесь всегда царит толчея, а в открытых кафе полно разодетых в пух и прах мужчин и женщин, громким полушепотом комментирующих все, что попадает в их поле зрения. Ненависть, зависть, злоба – вот что обычно читается на их ухоженных лицах, изрядно сдобренных косметикой. Все скамейки на центральных аллеях парка тоже были заняты, но чуть дальше, прямо напротив штаб-квартиры Королевской конной гвардии, целые ряды зеленых скамеек уже стояли полупустыми. Лишь на некоторых восседали няни с младенцами, да кое-где маячила одинокая фигура бездомного, наслаждавшегося сиестой на свежем воздухе.

Мона тоже устроилась на одной из пустующих скамеек, решив сделать короткую передышку. Вогс весело носился вокруг, внимательно изучая каждого прохожего, оказавшегося рядом. Между деревьями поблескивала серебристая гладь озера Серпантин. Оттуда доносились громкие голоса мальчишек, весело барахтающихся в прохладной воде, разбрасывая вокруг себя целые фонтаны брызг. Несколько ребят сгрудились на берегу, наблюдая за старшими братьями, демонстрировавшими искусство настоящего взрослого плавания. Откуда-то издалека долетал едва слышный гул городского транспорта, скорее, похожий на урчание сытого кота после сытной трапезы. Но здесь, в тиши парка, эти звуки совсем не раздражали, как не раздражало жужжание пчел и прочих насекомых, которые роились в тени деревьев.

Вниз по Роу-стрит медленно проследовал всадник на необыкновенно красивой лошади. Мона, одинаково любившая все живое и восхищавшаяся всеми животными на свете, тут же принялась с восторгом рассматривать лошадь: красавица гнедая с гордо посаженной головой и с прекрасной выездкой. Всадник был достоин своей лошади. Молодой человек держался в седле не просто уверенно, но с раскованной легкостью и изяществом. Моне даже показалось, что он ей знаком. Но, приглядевшись повнимательнее, она поняла, что ошиблась. Так часто бывает, когда, встречаясь с незнакомцем, мы испытываем странное чувство узнаваемости, будто уже видели его где-то раньше. Заметив пристальный взгляд девушки, молодой человек тоже посмотрел прямо на нее. И Мона даже успела различить серый цвет глаз, красивый ровный загар на приятном лице, безошибочно сообщавшем каждому о хорошем происхождении и весьма безбедном существовании. На какую-то долю секунды их взгляды встретились, но Мона тут же отвернулась.

Иное дело Вогс. По каким-то лишь одному ему понятным причинам он моментально воспылал жуткой неприязнью к чужой лошади, посмевшей привлечь внимание хозяйки. Издав злобный рык, он с лаем набросился на нее сзади, норовя укусить за ногу. Лошадь, пораженная подобной бесцеремонностью, сперва резко рванула вперед, но, остановленная твердой рукой всадника, замерла на месте, а уже в следующее мгновение лягнула обидчика обеими ногами сразу. Мона издала крик ужаса, увидев, как ее любимец взлетел в воздух и тут же упал вниз, бездыханно распростершись на земле. Она пулей переметнулась через низкие перила ограды и подхватила Вогса на руки. Молодой человек тоже быстро спешился и подбежал к ней. Он начал бережно ощупывать безвольное тельце щенка и через пару минут с улыбкой облегчения доложил Моне:

– Слава богу, никаких переломов! Бедняга! Он просто в шоке. К тому же удар его слегка оглушил.

При последних словах терьер открыл глаза, слабо вильнул хвостиком и даже попытался лизнуть Моне руку.

– Мне очень жаль, что так вышло, – сказал незнакомец сокрушенно.

И по его интонации Мона поняла, что ему действительно очень жаль, хотя его вины в случившемся, разумеется, не было.

Она тоже улыбнулась ему в ответ, давая понять, что извинения приняты.

– Как вы думаете, стоит показать малыша ветеринару? – спросила она.

– По правде сказать, думаю, в этом нет особой нужды. С этим забиякой все будет в полном порядке, уверен. Но, если позволите, я с радостью доставлю вас обоих домой. Это – самое малое, что я могу сделать в сложившихся обстоятельствах, чтобы загладить свою вину.

– Благодарю вас. С удовольствием, – просто ответила Мона, и они довольно странной компанией (Мона, все еще держа на руках потрясенного Вогса, молодой человек со своей красавицей лошадью под уздцы) медленно пошли в сторону Альберт-Гейт, где под деревьями стоял спортивный «Бентли». Возле машины их дожидался грум, чтобы забрать лошадь. Мона уселась на переднее сиденье.

– Куда едем? – коротко поинтересовался у нее водитель и, услышав адрес, не удержался от удивленного возгласа. – Да вы, наверное, дочь леди Вивьен! Надо же! Какое поразительное совпадение! А я сегодня приглашен к вам на ланч. Ваша матушка прислала мне приглашение еще несколько недель назад, любезно пообещав предоставить возможность встретиться с американским послом.

– Как забавно! – рассмеялась Мона. – Получается, мы познакомились несколько преждевременно. Тогда отложим до полудня наше официальное представление друг другу.

– Но вы, я надеюсь, не держите на меня зла? – умоляющим тоном спросил молодой человек. – Мне невыносима мысль, что вы затаили в сердце обиду, и мне придется сидеть за одним столом с девушкой, в глазах которой я буду читать откровенную неприязнь.

– Никакой обиды! – заверила его Мона. – Правда, Вогс?

Щенок, удобно устроившись у нее на коленях, тут же сделал слабую попытку лизнуть руку водителя. Машина затормозила возле дверей дома Вивьенов.

– Итак, до скорой встречи! – улыбнулся Моне молодой человек, помогая ей выйти. – Мне надо спешить, чтобы успеть переодеться к ланчу.

Машина стремительно сорвалась с места и исчезла. Мона медленно побрела в дом. С Вогсом на руках она стала подниматься по лестнице к себе в комнату, но вдруг остановилась и сказала вслух, с явным укором в свой адрес:

– А все же нужно было спросить его имя. Что-то мне в последнее время везет на встречи с незнакомцами. И оба такие красавцы!

Так все же сероглазый или кареглазый, размышляла она, тоже занявшись переодеванием к ланчу. Серые глаза, как известно, внушают доверие. Вне всякого сомнения, обладатель этих глаз – надежный и честный человек. Но что делать с незабываемым прощальным поцелуем? Мона почувствовала, что краска снова приливает к ее лицу.

– И все же я очень рада, что хозяин этой великолепной гнедой будет сегодня у нас за ланчем! – проговорила она вслух и добавила мысленно: «Вот только…»

Дальнейшее было понятно без слов.

Глава 5

Первое впечатление о человеке всегда самое верное. Во всяком случае, так полагают женщины. Все новые знакомства, как правило, заканчиваются либо тем, что люди сходятся и превращаются в близких друзей, либо тем, и это случается чаще, что так и остаются просто знакомыми, про которых говорят: «Я тут на днях видел имярека», – и на этом все.

Для Моны незнакомый всадник стал не просто хорошим другом, но, что еще важнее, отличным товарищем и собеседником, с которым приятно проводить свободное время. Маркизу Лиденхоллу было двадцать семь. Высокий, красивый, обходительный, с хорошим банковским счетом, он уже давно превратился в завидную добычу для честолюбивых дебютанток и их мамаш, всецело поглощенных матримониальными перспективами дочерей. К несчастью для них, Питер (так звали маркиза) находил общество всех этих великосветских барышень ужасно утомительным и невыносимо скучным. Он был весьма образованным молодым человеком, исключительно начитанным и, несмотря на свой возраст, уже много успел повидать в жизни. Маркиз воевал, после войны много путешествовал и побывал в самых отдаленных уголках земли. А потому весь этот щебет, который в светских гостиных называется «разговорами», ему претил. Так голодному неприятно, когда его начинают потчевать сладким желе вместо того, чтобы предложить хороший кусок мяса с хлебом. Но, будучи по натуре человеком скромным, он в глубине души даже корил себя за то, что находит женское общество слишком пресным и совершенно неинтересным, а самих женщин считает малообразованными особами. «Какой же я педант и зануда», – ругал он себя, не в силах удержать зевоту на очередном коктейль-пати и вымученно улыбаясь очередной остроте, которая лично ему казалась совсем не смешной и даже не вполне уместной. Но было и еще одно обстоятельство. По правде говоря, в глубине души маркиз откровенно побаивался современных красавиц. И это человек, снискавший безусловное восхищение всей мужской половины высшего света личным мужеством на фронте и бесспорное уважение достижениями в других областях, в том числе в спорте, где его имя уже давно стало нарицательным.

К тому же Питер испытывал откровенную неловкость от чересчур раскованных, по его мнению, манер нынешних девиц. Услышать ругательство из уст молоденькой девушки? Пожалуйста, сколько угодно. Причем восклицание типа «черт возьми» будет самым слабым в этом ряду. Его коробило и даже возмущало, как легко и со знанием дела представительницы слабого пола обсуждают вопросы секса, как они разгуливают по городу без чулок, зато с сигаретой в зубах. А от некоторых так разит табаком, что никакой, даже самый крепкий, парфюм не в состоянии перебить этот мерзкий запах. Не то, чтобы он был ханжа или уставший от жизни резонер. Однако в присутствии таких прелестниц он мгновенно терялся, а следом терял и дар речи. А потому чаще всего маркиз предпочитал помалкивать, сидя где-нибудь в укромном уголке, а еще лучше вообще как можно реже показываться в высшем свете. Да и что там интересного, в самом деле? Одна пустая суета, сплетни, скандалы, слухи, словом, все то, что не стоит внимания серьезного человека.

И вдруг Мона! Красивая юная девушка, еще не испорченная средой, еще переполненная романтическими идеалами и благородными порывами, как же резко она отличается от всех остальных девушек, с которыми ему доводилось встречаться раньше. Оказывается, есть на свете девушки, с которыми можно вести вполне серьезные разговоры, и при этом они не кокетничают, не строят тебе глазки, пытаясь мимоходом завлечь в свои сети, не надоедают бесконечными просьбами принести тот фужер или подать этот бокал. За весь вечер Мона вообще ни разу не прикоснется к спиртному, зато с готовностью посмеется твоей веселой шутке и сама с удовольствием сострит, но без тени вульгарности или намека на что-то низменное. Постепенно к маркизу пришло понимание, что наконец-то он встретил девушку своей мечты, ту единственную и желанную, которая сумеет составить счастье всей его жизни. А потому он влюбился в Мону со всем жаром и пылом своих нерастраченных чувств.

Для Моны же Питер был, прежде всего, другом, надежным и верным другом в самом лучшем понимании этого слова. Он был похож на скалу, которая возвышалась среди бушующих волн великосветских гостиных.

И Мона точно знала, что на этой скале она всегда найдет себе убежище. Там ее всегда защитят от несносных дам, составляющих круг общения ее матери. Эти шипящие, брызжущие ядовитой слюной матроны напоминали ей клубок змей. Вот они нежно целуются при встрече и готовы просто задушить друг друга в объятиях. А как они обожают пересказывать сплетни и выдавать чужие тайны: все на полутонах, одни намеки, все шепотом, все вполголоса, но с каждым новым пересказом история обрастает новыми шокирующими подробностями и все меньше похожа на то, что было на самом деле.

Молодые великосветские щеголи были им под стать. Женоподобные, пустые, прыгающие, словно кузнечики, из одной гостиной в другую. Весь смысл существования этих повес составляли такие же пустые и ни к чему не обязывающие романы, свидания, встречи. А их напыщенные речи, в которых нет ни одного умного слова! А их откровенные взгляды, от которых Моне делалось неловко, и она даже содрогалась порой, догадываясь, сколько грязного и низменного кроется в этих взглядах. Но потом с детской непосредственностью быстро забывала свои неприятные ощущения. Так маленький ребенок, боящийся темноты, мгновенно забывает все свои страхи, стоит ему оказаться в светлой комнате.

Однако общение с подобными людьми никогда не проходит бесследно. Невидимые личинки зла уже успели внедриться в сознание Моны. Подобно короеду, они прокладывали свои потайные ходы, постепенно нарушая мир и покой в ее душе. И в один прекрасный день зло может победить. Питер ясно понимал всю опасность такого развития событий. Даже чистая натура юной девушки не сможет противостоять натиску среды, в которой она вращается день за днем. Но что он мог сделать? Как уберечь ее? Как помочь? Для Моны с ее глубоким религиозным чувством фраза «Провидение ее хранило» никогда не была пустым звуком. Более того, всю красоту окружающего мира она воспринимала как Божью благодать, дарованную людям свыше, и категорически отказывалась понимать, как это люди могут быть столь отвратительно низкими и подлыми. Слово «порок» вообще отсутствовало в ее словаре. Двусмысленные шутки, которые в светском обществе почитаются верхом остроумия, были за пределами ее понимания. Пока за пределами, но Питер отлично понимал, что, живя в Содоме, трудно, точнее, невозможно не испачкаться в той грязи, которая царит вокруг. О, как бы ему хотелось на своих руках перенести юную Мону через зыбучие пески всеобщей распущенности и упадка, которыми так упивались обитатели Мейфера. Надо отдать должное и ей! Мона почти инстинктивно стала льнуть к молодому человеку, искать у него защиты и помощи, бежать к нему за советом при любом затруднении.

Между тем лето продолжало радовать своим благодатным теплом. Правда, иногда дневная жара изнуряла, зато долгие вечера, плавно перетекавшие в ночь, были дивно хороши. А по утрам легкий ветерок приносил долгожданную прохладу, и все вокруг оживало на короткое время, чтобы потом снова замереть и погрузиться в полудрему под яркими, пышущими жаром лучами солнца.

От городской духоты Питер и Мона спасались вылазками на природу. Обычно они уезжали из Лондона чуть свет, почти на восходе солнца, когда было еще свежо и росно. Сизоватое марево утреннего тумана висело над деревьями, всеми цветами радуги переливались капли росы на траве, первые лучи солнца, эти предвестники полуденного зноя, легко скользили по закрытым ставням и плотно занавешенным окнам особняков Мейфера. Высший свет Лондона еще предавался сну в своих опочивальнях. Все дальше и дальше уносило их полотно шоссе от шумной и пыльной столицы, а потом они сворачивали на какую-нибудь проселочную дорогу и ехали наугад, открывая для себя что ни день все новые и новые красоты сельской природы. Небольшие зеленые рощицы, благоухающее разнотравье лугов, крохотные лужайки, окаймленные густыми зарослями ароматного шиповника и жимолости.

А сколько цветов необыкновенной красоты радовало глаз по обе стороны дороги: пурпурно-красные дикие орхидеи, белоснежные маргаритки, ярко-желтые лютики, которые деревенские дети обычно называют «курочки-цыплятки».

А потом они находили укромную полянку в тени какого-нибудь раскидистого дерева и начинали пиршествовать на природе. Питер извлекал из машины огромную корзину с провизией, и там всегда было полно вкуснятины. Холодные цыплята, лобстеры, свежая клубника, завернутая в прохладные зеленые листья салата, шоколадная помадка и даже немного необычные на вкус американские леденцы. Всякий раз чудо-корзинка являла миру новые чудеса, удивляя обилием и разнообразием продуктов. Но одно оставалось неизменным: большая аппетитная косточка для Вогса. После ланча Мона и Питер с удовольствием укладывались прямо на траву и могли так лежать часами, бездумно глядя в небо или предаваясь приятному полузабытью. Они лежали молча, и ничто вокруг не нарушало тишину окрестных лугов, разве что негромкое жужжание пчел, перелетающих с цветка на цветок, да стрекотание кузнечиков в траве. Изредка Вогс, оторвавшись от своего лакомства, с громким лаем устремлялся в погоню за какой-нибудь бабочкой. А иногда в нем вдруг просыпался охотничий инстинкт, и он начинал остервенело рыть землю в надежде обнаружить там кролика.

Но вот пикник близится к завершению, они пакуют остатки провизии, собирают вещи, еще немного прогуливаются пешком, разговаривают о самых разных вещах на свете. И каждый раз эти разговоры помогали им открыть что-то новое в собеседнике. Мону поражали обширные познания Питера, а он восхищался ее умением схватывать все буквально на лету. Она моментально вникала в суть и безошибочно выносила свое суждение о предмете разговора. Сама же Мона в глубине души отлично понимала, что ей предстоит еще многое узнать и многому научиться. Воистину, ее путешествие в мир знаний еще только началось. Конечно, образование, полученное в школе, нельзя сбрасывать со счетов. Но это всего лишь прочный фундамент, на котором предстоит возвести само здание. Иногда ей казалось, что Питер – это самая настоящая гора знаний, она сидит у подножия этой горы, а ее вершина теряется высоко в небе, где-то за облаками, а она, задрав голову, с восхищением взирает на эту красоту. Все, о чем рассказывал ей Питер, находило немедленный отклик в ее душе. Сострадание, жалость к слабым и униженным, неприятие свободных нравов, которые многие склонны оправдывать издержками темперамента или специфическими условиями климата. Надо сказать, что пространные разговоры обо всем на свете сблизили их теснее любых самых пылких и страстных объятий. Воистину, они идеально дополняли друг друга, а на лоне природы идеально сливались с окружающим их миром.

Правда, бывали моменты, когда Питер чувствовал, что роль умудренного жизнью и познаниями наставника легко соскальзывает с него, и он незаметно для себя превращается в прилежного ученика. Сказочный мир фантазий никогда не волновал его, он привык иметь дело только с реальными вещами и фактами, которыми полнится взрослая жизнь. Тем интереснее было ему открывать теперь этот сказочный мир вместе с Моной. Она все еще по-детски искренне верила в реальность волшебных фей и духов, видя в них более полнокровных созданий, чем исторические личности, чьи портреты красуются на каждом шагу. Да и знала она о них куда больше, чем, скажем, о прославленном короле Генрихе VIII вместе со всеми его женами. С самым серьезным видом она рассказывала Питеру поэтические истории и легенды об этих волшебных существах, и он уже почти начинал верить, что они действительно существуют, а потом спохватывался и говорил себе: «Что за чушь! Как можно верить во все эти сказки?»

Но тут его глаза встречались с простодушным взглядом ее темных глаз, он вслушивался в ее нежный голосок, исполненный такой веры в то, о чем она говорит, и снова робел и отметал прочь холодные доводы рассудка. Ох уж это здравомыслие, которое мы часто называем «взрослостью». И как многое отдал бы каждый из нас за то, чтобы хотя бы на день вернуться снова в волшебную страну сказок нашего детства. Именно туда и возвращала Питера своими рассказами Мона, и он чувствовал, как им снова овладевает наивная жажда приключений и рыцарских подвигов, которой он был снедаем подростком.

На обратном пути они обязательно останавливались в каком-нибудь придорожном пабе. Выпивали по чашечке чая прямо в палисаднике среди сладковатого аромата роз. А еще их с удовольствием потчевали свежеиспеченным хлебом, домашним вареньем, сдобными булочками прямо из печи и вкуснейшим молоком, жирным и густым, как самые настоящие сливки.

Если леди Вивьен позволяла Моне отлучиться на весь день, тогда они и вовсе не спешили с возвращением в город. В небе уже загорались первые звезды, густые тени ложились на близлежащие холмы, когда они трогались в обратный путь. Дорога стелилась перед ними подобно серебристой реке, устремленной куда-то вдаль. Но вот на горизонте замерцали огни большого города. Лондон все ближе и ближе, огромный город со всеми его соблазнами и пороками, все слышнее шум и гам его площадей и улиц, так резко диссонирующий с тишиной и покоем деревенских пейзажей.

Машина останавливается на Белгрейв-сквер возле помпезного дома, отпугивающего своим чопорным видом случайных прохожих. Дом встречает их настороженным холодным безмолвием, еще мгновение, и Мона исчезнет, растворится в этой бездонной тишине. Мимолетный взгляд на бледное лицо, на хрупкий силуэт, четко обозначившийся в свете фонарей, освещающих массивное крыльцо, прощальное рукопожатие, когда ее нежная тонкая рука замирает на секунду в его руке, слова прощания, звучащие для него, словно музыка.

– Ах, Питер! Я так благодарна вам за этот день!

И она исчезает за массивной дверью, которая в насмешку над ним бесшумно возвращается на прежнее место. А он остается стоять на ступеньках с видом человека, только что понесшего невосполнимую потерю.

Ему хочется закричать, что есть сил: «Мона! Вернись! Не уходи!» Но разве так следует вести себя английскому джентльмену? «Стыдись, – тотчас же укоряет он себя. – Умей справляться с порывами своей души».

Их пикники не имели ничего общего с тем, что называется любовными свиданиями. Они, словно дети, вырвавшиеся на волю, были просто счастливы, что, наконец, предоставлены сами себе и могут играть в любые игры, которые им нравятся. Питер, и без того сдержанный в выражении чувств, и вообразить не мог, как это он заведет речь с Моной о своих чувствах к ней. Да, его любовь к ней была столь велика, что ради этой девушки он готов был достать с неба все звезды и сложить их к ее ногам. А на деле даже стеснялся сказать ей, как он восхищается ее красотой. Он не без иронии наблюдал за собой со стороны и горько усмехался в глубине души, когда вел с Моной умные разговоры о всяких малопонятных вещах, еще вчера представлявшихся ему сплошной заумью. Но ни слова о любви! Более того, стоило им вскользь затронуть тему человеческих чувств, как он немедленно делался косноязычным, начинал заикаться и спотыкаться на каждом слове, тщательно контролируя интонации и выражение лица. Словом, очередной удобный момент для признания в любви безвозвратно ускользал прочь.

Вполне возможно, Мона догадывалась о бурях, которые бушевали в душе молодого человека. Особенно после того, как он слегка приоткрыл завесу над собственным прошлым, поведав ей о своем детстве. Мона нашла историю его жизни печальной и очень трогательной и преисполнилась величайшим сочувствием к маркизу. Невероятно, что этот обаятельный и добрый человек, блестящий светский кавалер, без пяти минут герцог и все такое, общества которого так старательно добиваются все без исключения в высшем свете Лондона, был глубоко несчастен в детстве и начисто обделен любовью близких.

Его отец, герцог Гленак, женился в свое время на красивой, но очень болезненной девушке, единственной дочери шотландского пэра. Молодая женщина умерла от пневмонии, когда Питеру исполнился всего лишь год. Герцог был безутешен в своем горе, но одиночество угнетало его еще более. Вскоре он снова женился, на сей раз его избранницей стала француженка, яркая, раскованная светская женщина. Она родила герцогу еще одного сына, а потом пустилась во все тяжкие, потрясая высший свет бесконечными любовными похождениями и сопутствующими им скандалами. Герцог был намного старше жены и не отличался крепким здоровьем. Он уединился в своем родовом поместье в Шотландии, предоставив жене всецело распоряжаться его состоянием и вести в Лондоне ту жизнь, которая ей по сердцу. Сыновья его мало интересовали, и он почти не обращал на детей внимания. Питер с горечью рассказывал Моне о тех бесчисленных обидах, которые запали ему в душу, когда он был еще ребенком.

Алек, его сводный брат, и характером, и манерами пошел в мать. По мнению герцога, в мальчике вообще не было ничего английского. Разумеется, в положенный срок Питера отправили в частную школу, потом он поступил в Итон. Мачеха постаралась сделать все возможное, чтобы отравить ребенку его пребывание в родительском доме. Она так и не простила пасынку, что именно он, а не ее сын, унаследует титул герцога и все состояние. Каникулы превращались для Питера в одно сплошное наказание. Ему непозволительно было иметь свои игрушки, все лучшее немедленно отдавалось младшему брату, его наказывали за малейший проступок и за все шалости Алека тоже. Того баловали и холили с колыбели, а Питер даже не знал, что такое материнский поцелуй на ночь. Его никто и ни разу не похвалил, не приласкал, не сказал ободряющего слова. Он сам строил себе в воображении волшебные замки, а потом рисовал их в своих альбомах. Но кому он мог показать эти рисунки, чтобы услышать в ответ восхищенный возглас «Ах, какой ты у меня молодец!» А когда Питеру было плохо, ему тоже не к кому было пойти со своими детскими бедами и горестями. Так, с раннего детства мальчик понял, что его удел – это терпеть, молча сносить все несправедливости и поменьше говорить. А лучше всего, вообще держать рот на замке. Лишь ночами, оставаясь наедине с собой в темной спаленке с ее пугающим мраком (в отличие от Алека ему не позволяли включать свет в комнате), мальчик страстно мечтал о том, чтобы кто-нибудь полюбил и пожалел его. И в эти минуты он чувствовал себя особенно несчастным и одиноким. Спрятав лицо в подушку, маленький маркиз горько плакал, стараясь при этом не всхлипывать, чтобы не разбудить няню, дремавшую в соседней каморке.

Вторая герцогиня Гленак, мачеха Питера, погибла в автокатастрофе, случившейся в Монте-Карло накануне 1914 года. Известие о смерти этой женщины мало кого опечалило. Герцог, который к тому времени был прикован к постели разбившим его параличом, не видел свою жену уже много лет и даже подзабыл, как она выглядит. Алек, как и все испорченные натуры, любил не столько руку дающего, сколько сами дары, которыми осыпала его эта рука, а потому к смерти матери отнесся с величайшим безразличием. Нельзя сказать, чтобы Питер горевал, однако он оказался единственным человеком в семье, который позаботился о том, чтобы достойно упокоить мачеху, исполнив ее последнюю волю. Глядя на лицо усопшей, он даже почувствовал обыкновенную человеческую жалость к покойной герцогине, забыв все обиды, на которые она была так щедра в годы его детства. Он с сожалением подумал о том, в какой бессмысленной суете прошла вся ее жизнь. Бесконечная череда романов, ревность, зависть, неуемное стремление выглядеть лучше и моложе, чем любая из ее соперниц, что с каждым годом становилось все труднее и труднее, а потом толпы воздыхателей стали редеть, пока не исчезли вовсе. Былые победы сменились чередой поражений, море слез, разбитое сердце и закономерный итог всей жизни. Лишь один-единственный человек пришел проводить ее в последний путь, и лишь этот человек готов был подписаться под эпитафией, начинавшейся словами «Мне искренне жаль».

Глава 6

Мона вернулась домой после официального завтрака в американской дипмиссии. Оставшуюся часть дня она намеревалась провести дома в тиши библиотеки. Глянув мельком на себя в зеркало, Мона подумала, что ее наряд из пестрого шифона слишком уж претенциозен и даже вызывающе ярок, а шляпа с чересчур широкими полями и вовсе смотрится не вполне уместно в будний день. Как же она устала от всех этих официальных мероприятий, от толп знаменитостей и просто людей, старательно карабкающихся вверх и только вверх по ступенькам карьеры и славы. И как же ей надоели бесчисленные светские мероприятия, устраиваемые в честь очередного почетного гостя или очередной не очень памятной всем даты.

Разговоры были ей утомительны, объем пищи, обязательный к поглощению на каждом из таких суаре, казался ей просто чудовищным, чрезмерная любезность хозяев пугала своей неискренностью, а поведение гостей отталкивало фальшивостью.

Мона с некоторым раздражением швырнула шляпу на столик, стоявший в холле, и тут ее внимание привлекла записка, лежавшая возле телефона: «Подтвердить, что прежняя договоренность о встрече мистера Чарльза Вивьена и леди Барби Миллс, назначенной на два часа тридцать минут пополудни, остается в силе».

– Мистер Чарльз видел это? – Мона указала подошедшему лакею на записку.

– Да, мисс. Мистер Чарльз уехал из дому на своей машине в пятнадцать минут третьего.

Новость ее огорчила, ибо леди Барби имела чрезвычайно скверную репутацию. По части разводов и прочих скандалов семейного толка в Лондоне ей не было равных. Леди Миллс была очень красива: необычная белизна кожи, широко распахнутые глаза, взирающие на окружающих с почти детским простодушием. Но это пока вы не потрудитесь себе за труд вглядеться в их глубины более пристально. Словом, роковая женщина в полном смысле слова. В гостиных шептались, что она может увести из семьи любого мужчину, стоит ей только поманить его пальчиком. Говорили, что в ее присутствии мужчины теряют голову и забывают обо всем на свете. Честь, бизнес, семья, святые узы брака и прочее – все это меркло и отметалось прочь, как ненужный хлам, стоило страсти завладеть сердцем очередной жертвы леди Миллс. Что ж, если это правда и если она обратила свой ветреный взор на Чарльза, тоже славящегося своим непостоянством и легкомыслием в отношениях с женщинами, бедняжку Сэлли можно только пожалеть.

Но не успела Мона подняться к себе, как сбылись ее самые худшие опасения. Возле дверей спальни ее поджидала Аннет. Вид у няни был взволнованный.

– Ах, мисс Мона, наконец-то вы пришли! – воскликнула она трагическим голосом. – Там вас мисс Сэлли дожидается. Она очень расстроена. Очень!

Мона поспешно открыла дверь. В комнате царил полумрак. В первый момент она даже толком ничего не разглядела, но тяжелая тишина, повисшая в комнате, предвещала беду. Наконец она увидела Сэлли. Та лежала на кровати, тупо уставившись в потолок. Волосы ее растрепались и рассыпались по подушке, белое муслиновое платье было измято. Смертельная бледность покрывала лицо девушки, темные круги легли под ее еще вчера такими живыми, такими сверкающими глазками. Но больше всего Мону испугало выражение лица подруги. Оно было безразлично мертвым, как у покойника. Такое впечатление, что перед ней лежал человек, из которого только что ушла жизнь, унесшая с собой и все страдания, выпавшие на его долю. Это была картина такого безграничного, поистине вселенского отчаяния, что Мона, оторопев, остановилась у порога, не решаясь приблизиться к Сэлли. Но та сама повернула голову в ее сторону.

– Мона! – негромко окликнула она подругу, и ее имя прозвучало как стон, донесшийся откуда-то издалека.

– Сэлли! Дорогая моя! Что случилось? – ринулась к ней Мона. – Расскажи мне! Пожалуйста, не смотри на меня так!

Какое-то мгновенье Сэлли молчала, а потом сказала сухим, по-стариковски скрипучим голосом:

– Чарльз бросил меня.

– О, нет! Только не это! Это какая-то ошибка! – бурно запротестовала Мона вопреки внутреннему голосу, подсказывающему ей, что все именно так и есть. Впрочем, в эту минуту она была готова на любую ложь, лишь бы согнать с лица Сэлли это ужасное выражение и снова увидеть ее улыбку беззаботного и счастливого ребенка.

– Нет, это правда! Он сам мне вчера признался, что устал от меня. Теперь у него новое увлечение – Барби Миллс! – Снова последовала короткая пауза. – Ах, Мона! Что мне делать? Я ведь люблю его больше жизни!

– Сэлли! Душа моя! – воскликнула Мона, усаживаясь на кровать подле нее. Она обняла девушку за плечи и притянула к себе, словно ребенка, нуждающегося в защите. А сама Сэлли в эту минуту была похожа на раненого звереныша, которому больно, очень больно, но он не понимает, откуда взялась эта боль и зачем она. – Прежде всего, давай успокоимся, ладно?

– Он был так жесток со мной, Мона! Так жесток! – На Сэлли нахлынули страшные воспоминания, от которых ее стал бить озноб. – Я ему просто надоела, как до этого надоели и десятки других дурочек. Да и я не лучше! Как я могла вообразить, что у нас с ним все будет по-другому!

Бедняжка, сочувственно вздохнула Мона. Но такова уж человеческая натура. Все мы наивно убеждены, что с нами так не будет, что у нас все будет по-другому, что нас минует чаша сия, из которой уже испили наши ближние. Увы-увы! А потом случается то, что случается, и мы с горестью видим, что строили свои воздушные замки на песке, и они безжалостно разрушены штормами и ураганами, которые бушуют в реальной жизни. Одновременно Мона почувствовала собственную беспомощность. Как известно, сердечные раны плохо поддаются лечению извне. Да, душа болит, и сердце ноет, но ни один, даже самый близкий человек в такие моменты не в состоянии помочь тебе и облегчить твои душевные страдания. Любовные раны не перевяжешь бинтом и не заклеишь аптечным пластырем.

– Мы были так счастливы! – бессвязно бормотала Сэлли, словно разговаривая сама с собой. – Ах, нам было так хорошо вместе! Тот вечер на балу… Он был в восторге от моего желтого платья… Как прекрасен был ночной сад! Он еще говорил тогда, что мои глаза сверкают в темноте, словно звезды… и потом, столько незабываемых дней, которые мы провели вместе… Я думала, это лучшее лето в моей жизни. Мой первый сезон в свете. Наша поездка в Аскот. И эти вылазки на море! Как красиво было, только плеск волн вокруг яхты… А Чарльз… Ах, Мона! Что же мне делать? Я не вынесу разлуки с ним!

– Прошу тебя, Сэлли! Не надо так переживать! – Мона почувствовала, как у нее на глаза навернулись слезы. Как жестоко порой обходится с людьми судьба. Еще вчера Сэлли была полна надежд, строила планы на будущее, как это свойственно юности, и в этом будущем не видела никаких угроз, никаких препятствий, способных помешать ее счастью. Только ровная широкая дорога, уводящая прямиком в прекрасные дали, рука об руку с ее избранником. И вот все кончено. Планы рухнули, и надежд больше нет. Мона еще крепче обняла Сэлли и прижала к своей груди.

– Дорогая! Родная моя! Не плачь! Умоляю тебя! Вокруг полно хороших и достойных молодых людей. Так стоит ли убиваться по самому недостойному из них? Поверь мне, Чарльз – пустой и никчемный человек. Он не стоит ни единой твоей слезинки. В один прекрасный день ты и сама это поймешь. Но к тому времени ты уже встретишь свою настоящую любовь и выйдешь за него замуж.

Некоторое время Сэлли молчала, словно обдумывая все, что только что сказала ей подруга, а потом вдруг выдохнула едва слышно:

– Перестань, Мона! Ни один приличный человек не женится на мне теперь.

– О чем ты, Сэлли? Ты хочешь сказать, что… О, нет! Только не это!

– Именно это! – устало отозвалась Сэлли. – Впрочем, все это уже не имеет никакого значения.

– Как ты не побоялась, Сэлли? Надеюсь, ты не…

– Беременна? О, нет! Не беспокойся, со мной все в полном порядке! – Рот ее скривился в циничной улыбке. И тут Сэлли не выдержала и разрыдалась навзрыд, уткнувшись лицом в плечо Моны.

– Мона! Я его так любила! А он… он был очень настойчив. Я боялась потерять его и уступила, – всхлипывала она. – И вот потеряла все. Боже, что же мне делать! – внезапно Сэлли оторвала лицо от плеча Моны, и оно исказилось в гримасе бешенства. – Я ненавижу его! Ненавижу! – Но уже в следующее мгновение она обмякла и беспомощно добавила: – Но я люблю его. Я все еще его люблю!

Мона провозилась с подругой весь вечер. Она сидела рядом с Сэлли, время от времени протирая ей виски одеколоном, смачивая разгоряченный лоб водой и отирая беспрестанно льющиеся слезы. Наконец измученная Сэлли забылась тяжелым сном. Мона бесшумно поднялась с кровати и глянула на спящую девушку. Маленькая трогательная фигурка, заплаканное, как у ребенка, лицо, покрасневшие от слез веки. Пару раз Сэлли еще громко всхлипнула во сне, а потом дыхание стало ровным и спокойным. Мона увидела, как на ее лице снова появились краски, пугающая бледность исчезла, губы порозовели, щеки зарделись румянцем. Жизнь вернулась. Внезапно Мона почувствовала страшную усталость. Ей показалось, что за эти несколько часов, проведенных возле Сэлли, она превратилась в старуху.

Мона на цыпочках прошла из спальни в будуар. Стоя возле окна, она задумчиво разглядывала кроны деревьев. Не то, чтобы ее потрясло признание Сэлли. Нет! Она смотрела на все случившееся словно с высоты нескольких поколений, вполне представляя себе все изъяны и слабости человеческой натуры. Но ей было невыразимо жаль юность Сэлли, ее чистоту, попранную так грубо и безжалостно, а главное, так равнодушно, походя, между прочим. И чего стоят все эти высокие рассуждения о морали, религии, условностях и прочее? Как ни пытается бессмертная человеческая душа вырваться из животных оков, приблизиться к своей божественной сущности и слиться с нею, а ее снова и снова швыряет с этих высот на землю, и с каждым новым падением мы чувствуем, как слабеет наша человеческая плоть и как угасает наш дух

Ах, Чарльз, Чарльз! Он, наверное, забыл, о чем сказано в Евангелии: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Сэлли, доверчивое, невинное дитя! Важно не то, что с ней случилось. Главное, Чарльз растоптал ее идеалы, разрушил все ее детские фантазии, и нет больше сказочных замков, о которых она грезила в своих золотых снах. Время все лечит, это правда. Молодость возьмет свое, душевные раны затянутся, чувство униженности забудется. Но шрамы на сердце останутся навсегда, напоминая о том страшном испытании, через которое ей пришлось пройти. И уже никогда больше не расцветут в ее душе цветы надежды на новое счастье. Потому что тот единственный, ради которого она берегла все сокровища своей души и самое себя, оказался просто случайным прохожим, бездумно срывающим попавшие на глаза цветы, только для того, чтобы тут же бросить их увядать на обочине. Такой человек способен лишь посмеяться над воздушными замками, воздвигнутыми другим человеком. Вначале посмеется, а потом разрушит их и спокойно, как ни в чем не бывало пойдет себе дальше, оставляя позади не только разбитые сердца, но и разбитые жизни.

Но было и еще кое-что. Впервые в жизни Мона задумалась, сколь губительной бывает необузданная, почти животная страсть, овладевающая порой человеком. Со всем максимализмом, свойственным юности, она преисполнилась ненавистью и презрением к таким неконтролируемым проявлениям чувств. Неужели человек столь беззащитен перед зовом природы, спросила она себя с недоумением. Неужели рассудок полностью утрачивает свою способность контролировать наши порывы и желания, и в определенное время года мы снова с легкостью превращаемся в животных? Отсутствие опыта, конечно же, не позволяло ей судить о таких вещах со знанием дела, но в одном она была уверена абсолютно. Если будешь смотреть на жизнь глазами безразличного наблюдателя, никогда не докопаешься до всех глубин человеческой натуры. Да и сами люди будут казаться тебе маленькими и даже несколько деформированными, как это бывает, когда смотришь в бинокль не с того конца.

Мысли в голове Моны сменялись с лихорадочной быстротой, эмоции накатывали на нее, словно штормовые волны во время прибоя. Ей хотелось забиться в какой-нибудь укромный уголок и спрятаться там от всех опасностей, которые таит в себе будущее.

Господи, спаси и сохрани, шептала она слова молитвы, предчувствуя, что скоро, очень скоро грозовые бури ворвутся и в ее жизнь и закрутят ее в своем страшном водовороте. И вот с отчаянием человека, хватающегося за соломинку, она искала спасения в молитве, всей душой надеясь, что страхи ее беспочвенны, что это всего лишь плод расходившихся фантазий и чувств.

Глава 7

Вечером Мону ждал очередной бал, который давала леди Стэнхоуп. Мона просила, умоляла мать позволить ей остаться дома, но леди Вивьен была неумолима. Она потребовала у дочери изложить ей веские причины, почему она не желает ехать на бал. А поскольку никаких веских причин у Моны не было, ей пришлось сопровождать мать.

Разумеется, она не рискнула рассказать матери о своем разговоре с Сэлли и о том, что ей не хочется оставлять подругу одну в таком состоянии. Чувствуя себя предательницей по отношению к бедняжке Сэлли, Мона равнодушно натянула на себя первое попавшееся ей под руку вечернее платье, заранее ненавидя и сам бал, и общество распущенных и напыщенных людей, которое так обожает ее мать.

Их появление на балу не прошло незамеченным, так резко контрастировала Мона со всеми остальными гостями. Надо сказать, вид у нее был самый разнесчастный. Девушка была бледна, и эту бледность только подчеркивал черный цвет ее бального платья. Облекая эффектными складками ее хрупкую фигуру, оно сразу же выделяло ее из толпы остальных дам в их претенциозных туалетах, сверкающих и переливающихся всеми цветами радуги. Она напоминала изысканную старинную гравюру, случайно оказавшуюся рядом с безвкусными подделками под старину, выполненными маслом, и рядом с ней все остальные гости казались грубыми, угловатыми и неуклюжими.

Мона обвела рассеянным взглядом роскошный бальный зал. Денег, потраченных на его убранство, подумалось ей, с лихвой хватило бы, чтобы прокормить сотни две нуждающихся семей в течение целого года. Да и распорядитель бала трудился в поте лица своего за вознаграждение, которое, судя по всему, превышало жалованье премьер-министра. Словом, леди Стэнхоуп вознамерилась дать бал, который, несомненно, затмит все остальные и станет гвоздем сезона.

Но Мону мало волновало великолепие окружавшей ее обстановки. Она танцевала словно во сне, даже не запоминая лиц своих партнеров. Ее раздражала их тупость, ее нервировала толпа, напирающая со всех сторон. Во время танцев она обменивалась малозначительными репликами с партнерами, даже не вникая в суть разговора. В какой-то момент Мона поймала себя на мысли, что смотрит на все происходящее со стороны, словно зритель, наблюдающий с трибун за игроками в поло. Как раз только вчера ей довелось присутствовать на такой игре.

Улучив момент, девушка незаметно выскользнула в оранжерею, эффектно иллюминированную разноцветными лампочками. Там было почти пусто, не считая двух-трех парочек, уединившихся в тени роскошных пальм и всецело погруженных в собственные разговоры. Немного прогулявшись по центральной дорожке, Мона, наконец, нашла укромный уголок, где можно было бы спокойно посидеть в одиночестве. Она удобно устроилась на скамейке в неком подобии алькова, который образовался благодаря выступу в стене, и предалась своим невеселым мыслям. Но тут до нее долетели голоса мужчины и женщины, которые, судя по всему, расположились где-то неподалеку. Она огляделась по сторонам, потом подняла голову и увидела пару, удобно устроившуюся на подоконнике распахнутого настежь окна. После минутных колебаний Мона решительно поднялась с места, намереваясь покинуть свое укрытие, чтобы не подслушать невольно чужой разговор, но в этот момент она узнала голос мужчины и замерла на месте. Это был Чарльз!

– Бог мой, Барби! – проговорил он слегка хрипловатым от возбуждения голосом. – Ты сегодня просто неподражаема! Я теряю голову, когда вижу тебя такой.

Женщина негромко рассмеялась, и в этом смехе Мона тотчас же уловила плохо скрываемую страсть.

– Надеюсь, твое помешательство не грозит моей жизни? – спросила она игривым тоном.

– О, нет! Я вовсе не хочу убивать тебя… пока не хочу.

Голос оборвался, и последовала долгая пауза. Целуются, догадалась Мона. Ах, негодяй! Он целуется с этой прожженной кокеткой, а Сэлли, которую он бросил, безжалостно растоптав ее чувства, бедняжка Сэлли сидит в это время дома в полном одиночестве, заливаясь слезами.

С уст Моны сорвалось негодующее восклицание, она резко встала и прошла мимо целующейся пары. Слившиеся в страстном объятии, они не замечали никого вокруг. Не заметили они и Моны, которая с отвращением посмотрела на них. Она почти бегом выскочила из оранжереи и замерла на пороге бальной залы, ослепленная сверканием десятков люстр. Ей так хотелось увидеть в огромной толпе чужих хотя бы одно родное лицо. И тут она заметила Питера. Какое счастье! Маркиз уверенно пробирался сквозь колышущуюся толпу прямо к ней. Подойдя ближе, он бросил участливый взгляд на девушку, словно пытаясь понять, что так взволновало и расстроило ее. Она с облегчением вздохнула и горячо пожала его руку.

– Ах, Питер! Если бы ты знал, как я рада тебя видеть! Пожалуйста, отвези меня домой. Немедленно!

Нетерпение, прозвучавшее в голосе Моны, озадачило маркиза, но он ответил с присущим ему спокойствием:

– Хорошо. Моя машина стоит у входа.

Мона схватила свою накидку и поспешила на улицу. Питер, который отпустил шофера домой, уже поджидал ее, сидя за рулем. Она села рядом с ним, и они тронулись в сторону парка. Полночь еще не наступила, и ворота в парк были открыты. Маркиз уже хорошо знал, что можно успокоить Мону и привести ее в нормальное настроение только на природе, а потому сразу подвез к озеру. Водная гладь Серпантина серебрилась при свете луны. Озеро напоминало огромное зеркало, в котором отражались могучие кроны деревьев, окружающих его со всех сторон. Было очень тихо. После шума и сутолоки, царивших в бальном зале, после нестерпимого визга и грохота джаз-оркестра, задававшего тон всеобщему веселью, тишина казалась почти невероятной. Мона почти физически почувствовала, как ей стало легче. Так усталый путник испытывает облегчение, когда свежий морской ветер остужает его разгоряченный лоб.

Питер молча взял Мону за руку, а уже в следующее мгновение она упала ему на грудь и залилась слезами, как ребенок, которого только что кто-то горько и незаслуженно обидел.

Он долго держал ее в объятиях, ласково гладя по спине и не говоря ни слова, понимая, что все эти слезы уже давно копились в душе девушки, пока, наконец, не нашли себе выход. Но вот рыдания стали тише, всхлипы реже, он пробормотал несколько утешительных восклицаний и извлек из кармана чистый носовой платок. Шелковый мужской платок в сложившихся обстоятельствах был гораздо уместнее, чем тот крохотный кружевной лоскуток, с помощью которого Мона пыталась привести себя в порядок.

Наконец она оторвалась от Питера и откинулась на сиденье, бессильно склонив голову ему на плечо. Слезы все еще сверкали на ее мокрых ресницах, а глаза на фоне необычайно бледного лица были похожи на горящие уголья.

– Спасибо, Питер! – проговорила она срывающимся голосом. – Спасибо за все!

Питер заговорил, тщательно подбирая каждое слово, в глубине души опасаясь только одного. Еще немного, и дамбу, которую он так старательно воздвигал все эти месяцы, прорвет, он не совладает с собой, и тогда половодье собственных чувств затопит все вокруг.

– Мона! Дорогая! Позволь мне оградить тебя от всех бед. Не знаю, что так расстроило тебя, но прекрасно вижу, как ненавистна тебе эта жизнь со всей ее пустотой и мишурой. Давай бросим все и уедем отсюда! Мы будем путешествовать. Будем жить в деревне. Будем делать все, что ты захочешь… доверься мне и позволь стать твоим защитником! Клянусь, у тебя будет все, что ты только пожелаешь. Выходи за меня замуж, Мона! Прошу тебя!

Некоторое время Мона молчала. В ее голове вихрем пронеслись картины ее жизни за несколько последних месяцев. Вот они с Питером на лоне природы, в деревне, а вот они в Лондоне, наедине друг с другом или же, напротив, в шумной светской гостиной. И всегда он так внимателен к ней, так предусмотрителен и добр! Ей всегда с ним интересно! Да, Питер – очень надежный человек, и на него можно смело положиться в любых обстоятельствах. Его слово всегда звучит как клятва, как обет, который он дает Богу. Дал слово, сдержи его, чего бы это ни стоило. И в этом весь Питер! В нем нет ни капли эгоизма, пустого себялюбия или тщеславия. Он всегда предпочитает находиться на вторых ролях, считая свою персону недостойной повышенного внимания. Главная его забота – чтобы было хорошо тем, кто рядом с ним.

Нет сомнений, любовь такого человека – это величайшее счастье для женщины. Такой муж никогда не предаст, не обманет, он окружит тебя вниманием и заботой и с радостью бросится исполнять твой любой каприз. Ах, подумала Мона, рядом с таким человеком она всегда будет чувствовать себя в полной безопасности. И вокруг нее перестанут, наконец, роиться все эти неприятные люди с их мелкими амбициями, ложью, обманом и подлостью. Да, Питер – это единственное спасение от невыносимой суеты светской жизни. Мона повернулась к нему и тихо прошептала, снова припадая к его груди:

– Да, Питер, дорогой! Я согласна! Давай уедем отсюда, и как можно скорее!

– Любимая! – воскликнул Питер, задыхаясь от счастья. Свершилось то, о чем он и мечтать не смел. Он почти готов был заорать во весь голос знаменитые строки молитвы из оратории Генделя Те Deum: «Тебя, Господи, хвалим». А разве он не должен вознести хвалу Всевышнему в благодарность за исполнение своих самых дерзновенных желаний? Но вместо этого он сделал лишь глубокий вдох и с упоением зарылся лицом в шелковистые кудри Моны. Так они сидели какое-то время неподвижно, молча, пока Мона вдруг не проговорила напряженным голосом:

– Питер! Я не вынесу все эти свадебные торжества. Представляю, какой фарс устроит мама по случаю нашего бракосочетания. Постарается собрать все сливки общества, а мне противна сама мысль, что придется снова лицезреть эти отвратительные физиономии. Ах, Питер, ну, почему ты – такая важная персона?

Некоторое время Питер сосредоточенно обдумывал что-то, а потом произнес серьезным тоном

– А с какой стати мы должны кому-то и что-то рассказывать? Давай сначала поженимся, а уж потом поставим их в известность. Пока они придут в себя от удивления, пока обмозгуют эту новость и начнут приставать к нам со своими поздравлениями, мы уже будем далеко.

– Правда? А так можно? – В голосе девушки зазвучало возбуждение. Как это романтично! Тайный брак! Какая девушка не мечтает о таком приключении. И не важно, какое столетие сейчас на дворе.

– Конечно, можно! Ты же знаешь, у меня нет родни, которая огорчится или обидится, узнав, что я женился, не сообщив им об этом заранее. Отец очень болен, да он и раньше никогда не проявлял особого интереса к моим делам. Единственный человек, кто будет гореть желанием организовать пышное бракосочетание, – это твоя матушка.

– Да и то только потому, что ты – маркиз. Разумеется, она устроила бы свадьбу и сделала все, как положено, если бы я выходила замуж и за кого-то другого. Но ты – совсем другое дело! Выдать замуж дочь за маркиза – отличный повод для удовлетворения собственного тщеславия! А на самом-то деле ей все равно, и скучать по мне она не будет. Потому что она не любит меня и никогда не любила. Папа же, со своей стороны, будет только рад избежать докучной брачной церемонии. А Чарльз…

Голос Моны сорвался, и Питер, почувствовав, что с именем брата у девушки связаны какие-то очень неприятные ассоциации, не стал развивать эту тему и перевел разговор на другое.

– Тогда все решено, моя радость! Вот только…

Он сконфуженно умолк, словно вспомнил нечто малоприятное.

– Что «только»? – испуганно переспросила Мона.

– Видишь ли, дорогая, ты еще не достигла совершеннолетия. Тебе нет двадцати одного года. И мне не позволят жениться на тебе без позволения твоих родителей.

– Но почему? – с отчаянием воскликнула Мона. Так альпинист, карабкающийся в гору, издает вопль отчаяния, видя, как рвется канат, который служил ему страховкой. Повисла тяжелая пауза. Воображение Моны стало услужливо рисовать ей картины будущих свадебных торжеств. Их с Питером станут возить по всему Лондону и показывать гостям, словно они не живые люди, а какие-то манекены. Разумеется, светское общество будет взбудоражено, и пойдут разговоры, как это бывает, когда молоденькая девушка на выданье делает блестящую партию. Остальные дебютантки облепят ее роем и станут приставать к ней, требуя подробностей скоропалительного романа. «А когда вы впервые поцеловались?», «А как он тебе делал предложение?», «Где вы собираетесь провести медовый месяц?» – и так далее и тому подобное. Море вопросов, один другого ужаснее. Замужние дамы незамедлительно поспешат со своими советами умудренных жизнью матрон: как вести себя во время столь ответственного мероприятия, каким является свадьба, как успокоить расходившиеся нервы, как сделать это, как избежать того. Даже горничная, которая станет помогать ей облачаться в свадебное платье, даже она будет есть ее любопытными глазами, стараясь отыскать в ней что-то такое… Да уж! Все эти люди постараются раздеть ее догола и вдоволь насладиться ее наготой. Нет, это выше ее сил! Она не вынесет подобной пытки!

– Что же нам делать, Питер? Придумай что-нибудь! – прошептала она умоляюще.

– А что, если мы поставим в известность только твоего отца? – вдруг осенило молодого человека. – Думаю, он не станет противиться нашему браку и даст свое согласие.

– Ах, какой же ты умный! – совершенно искренне восхитилась Мона. – Конечно, папа не будет возражать! И уж он-то точно никому и ничего не скажет! Ни единая душа на свете не догадается о наших планах!

Слава богу, она спасена, ее страховка на сей раз выдержала.

– Я поговорю с ним завтра же! – Питер был снова полон самых радужных надежд. – Думаю, мы уладим с ним формальности за пару дней. Тебя это устроит?

Простой вопрос, а он ждал на него ответа, затаив дыхание, точно осужденный, замерший перед судьей в ожидании приговора.

– Конечно, Питер! – ответила Мона тоном человека, перекладывающего тяжелую ношу жизненных невзгод на чужие плечи. Впервые после возвращения домой она почувствовала себя в полной безопасности. Наконец-то она нашла тихую гавань, в которой можно переждать любые штормы и ураганы. Она подняла голову с его плеча и посмотрела ему прямо в глаза. Милый-милый Питер, верный, надежный товарищ и друг.

– Ты ведь всегда будешь добр ко мне, да? – неожиданно вырвалось у нее, и она снова всхлипнула, сама не зная почему. Но каким-то шестым чувством она вдруг догадалась, насколько важен ответ Питера для их будущей жизни.

– Всегда, дорогая, что бы ни случилось! – ответил он серьезно, впрочем, не вполне понимая причину ее взволнованности. Да и как иначе? Разве можно быть жестоким и бездушным по отношению к столь прелестному созданию, как его Мона? В своем ослеплении, в своей любви к девушке он едва ли осознавал, что та любит его всего лишь как друга. Но, пожалуй, если бы он и понял это, вряд ли бы сильно огорчился. Ему было довольно и такой любви. Разве не чудо, что она вообще согласилась стать его женой? Ему хватит и того, что она позволит обожать себя! А уж он сложит к ее ногам все земные сокровища, все, что она захочет, за одну только улыбку на ее лице. Ах, как же плохо он разбирался в хитросплетениях женской души! Ведь женщине для полного счастья нужны не только земные блага. Она все равно будет мечтать о прогулках под луной и о поцелуях среди звезд. Будет вздыхать о недоступном, жаждать того, что не может получить в реальности.

Какое-то время они сидели в машине молча, сосредоточенно обдумывая шаг, на который оба только что решились так спонтанно и почти безрассудно. Питер при его гипертрофированном чувстве ответственности смотрел в завтрашний день уже глазами женатого человека, вполне отдавая себе отчет во всей серьезности и важности его новых обязанностей. Мона же думала о своем. Наконец-то она обретет долгожданный покой, размышляла она, удобно устроив голову на плече у Питера. Все треволнения и переживания отойдут в прошлое, скроются под водой времени. Их дружба с Питером представлялась ей чем-то вроде масла, которое моряки во время шторма льют в океан, чтобы утихомирить разбушевавшиеся волны вокруг корабля. Вот и брак с Питером – это самый надежный якорь, который удержит ее корабль в бурном море житейских треволнений и поможет уцелеть при любых штормах. С юношеским пылом она представляла себе, как они проживут вместе долгие годы в любви и согласии, и ничто и никогда не омрачит их привязанности друг к другу. Она была еще слишком молода, слишком неопытна и не знала, что характер человека, в точности как сталь, закаляется только в огне. В огне испытаний и невзгод. Инерция и покой – это удел стариков, предающихся счастливым воспоминаниям о былых жизненных битвах. В юности же надо бороться, бороться и побеждать.

Машина остановилась у подъезда дома на Белгрейв-сквер.

– Спокойной ночи, дорогая!

– Спокойной ночи, Питер! – ответила Мона и подставила лицо для поцелуя, как это делают дети, когда их целуют на ночь.

Он бережно поцеловал ее и тут же отвернулся. Мона почувствовала легкое разочарование. На какую-то долю секунды она замешкалась, словно ожидая продолжения. А затем выпорхнула из машины и скрылась за массивной парадной дверью.

А ведь Сэлли оказалась провидицей, думала она, поднимаясь к себе в комнату. И я, в самом деле, стану женой герцога. Подумать только! Неожиданно для себя из ее груди вырвался вздох. Нет, что-то не так! Чего-то не хватает. Никакой приподнятости, никакого ликования в душе. Странно!

Глава 8

Мона стояла, прислонившись к забору, отделявшему выгул для лошадей от дороги, и наблюдала, как муж пытается приучить к седлу молодого жеребца. Питер, в свободной рубашке с расстегнутым воротом, в облегающих бриджах и высоких сапогах, был очень хорош собой в этом костюме наездника. Лицо его было исполнено решительности и отваги, глаза горели от возбуждения. Он был целиком поглощен борьбой с норовистым жеребцом, то и дело взбрыкивающим и пытающимся стать на дыбы, чтобы сбросить всадника вместе с еще непривычным для него седлом. Мона вдруг подумала, что раньше ей и в голову не приходило, какой у нее сильный и красивый муж. Но сейчас, глядя на его бицепсы, на могучие плечи, на гордо посаженную голову, она вполне оценила и его физическую мощь, и мужскую привлекательность. Впрочем, растрепавшиеся волосы делали его похожим на мальчишку. Было что-то бесшабашное и лихое в лице Питера и во всей его фигуре, что делало его особенно красивым.

Со дня их свадьбы минуло уже три недели, а два дня тому назад они вернулись из свадебного путешествия к себе домой, в поместье маркиза в Сомерсете. Это имение досталось ему в наследство от двоюродного дедушки: великолепный старинный замок из серого камня, построенный еще в тринадцатом столетии. Замок воздвигли на вершине крутой скалы, а фасадом он смотрел в сторону горной гряды Чеддер. Куда ни кинь взгляд, до самого горизонта тянулись бесконечные лесные массивы. Они покрывали все горные кручи, кое-где сбегая в живописную долину, по дну которой струилась река, устремляя свои воды дальше, к устью Бристольского пролива. От имения до пролива было всего пять миль. Сравнительно недавно замок, представляющий культурную и историческую ценность общенационального масштаба, был отреставрирован, а потому предстал перед Моной во всей своей красе. Моне понравилось решительно все: резные окна ромбовидной формы, просторные залы, обшитые панелями из дуба, старинный внутренний дворик, вымощенный булыжником, потайные ходы, просторная терраса с наружной стороны замка, окаймленная со всех сторон изумрудно-зелеными лужайками. А дальше простирались бескрайние фруктовые сады: роскошные яблони, усыпанные плодами груши, целые плантации вишни. Прямо же перед замком был разбит роскошный парк. В соответствии с традициями паркового искусства Елизаветинской эпохи, он был обнесен каменной оградой, садовые дорожки тоже были выложены камнем, то тут, то там виднелись уютные беседки из живой изгороди. Воздух благоухал ароматами роз, лаванды и резеды, а вечерами в эту симфонию запахов вливались благовония маттиолы и других ночных цветов. Могучие сосны и ели, привольно раскинувшиеся на заднем фоне, создавали совершенное в своей законченности обрамление всего архитектурного ансамбля.

Необыкновенная красота этих мест, атмосфера тишины и покоя, царившая в старинном замке и так гармонировавшая с нынешним душевным состоянием Моны, заставляли ее особенно остро чувствовать собственное счастье. Их помолвка с Питером, продлившаяся всего лишь два дня, завершилась бракосочетанием в соборе Святого Павла. Венчание было назначено на девять утра. Но уже с раннего утра припекало, обещая по-летнему жаркий день. Мона появилась в церкви в платье из бледно-голубого шифона и скромной шляпке, уместной для такого не совсем традиционного случая. В руках она держала несколько розовых роз. На церемонии присутствовали только двое: шафер и церковный служка. Отец Моны дал согласие на их брак с Питером с превеликим удовольствием, но сам не рискнул появиться в церкви без жены, опасаясь, что, если леди Вивьен узнает о подобном своеволии, она не замедлит превратить его дальнейшую жизнь в сплошной кошмар. В глубине души сэр Бернард искренне надеялся, что жена, не очень разбирающаяся в вопросах семейного права, так и останется до конца дней в неведении, что это именно он официально дал согласие на брак дочери с маркизом, причем не поставив в известность об этом свою вторую половину.

Итак, Питер и Мона начали семейную жизнь в отсутствие родных и близких. Их союз скрепил незнакомый кюре, служивший в тот день в соборе и невольно ставший участником скромного семейного торжества. Но сама атмосфера, царившая в храме, залитом солнечным светом, пробивавшимся внутрь через разноцветные стекла витражей, белоснежный с позолотой алтарь, бросавший золотистые отсветы на бледное лицо невесты, все это было так прекрасно и торжественно, словно сами небеса благословляли союз Моны и Питера. Так они и стояли вдвоем в пустом величественном храме, залитые потоками солнечного света, купаясь в сиянии этого света, словно в реке божественного бессмертия.

«И что Господь соединил – человек да не разлучит», – звучали слова венчальной молитвы в ушах Моны, и она, повторяя за священником слова супружеского обета, на одном дыхании в последний раз назвала свое девичье имя. И именно в эту секунду легкая тень легла на ее чело. «Что я делаю?» – испугалась она мысленно и невольно подняла глаза на Питера. Его лицо сияло от счастья.

Он поймал взгляд Моны и глазами успокоил ее. Она непроизвольно взяла его за руку.

– Ты счастлив, Питер?

– У меня нет слов, чтобы выразить свое счастье, дорогая! – пылко воскликнул он и под звуки свадебного марша медленно повел ее за руку по проходу между рядами пустых сидений к выходу.

На улице возвышенная торжественность момента несколько поблекла. В машине их терпеливо дожидался Вогс. Ему немедленно были предъявлены новенькие обручальные кольца, которые он с восторгом облизал, а потом еще лизнул в нос и самих новобрачных, поздравив их таким образом с вступлением в законный брак. Мона с опаской ждала возвращения домой, но в общем и целом все прошло благополучно. Семья отнеслась к новости вполне благожелательно. Впрочем, имея рядом Питера, Мона не побоялась бы встретиться лицом к лицу и с целой стаей разъяренных тигров.

Леди Вивьен раздирали противоположные чувства. С одной стороны, ей льстило столь высокое положение, которое занимал в обществе ее новоиспеченный зять. С другой – ужасно злило, что ей не дали покрасоваться, как это и положено в подобных случаях, на свадебных торжествах. А она уж, со своей стороны, постаралась бы не только оказаться в центре внимания, но и вызвать законную зависть у всех своих великосветских приятелей и подруг. Но сделанного не вернешь. А потому запоздалые упреки были уже неуместны.

– Ах вы, проказники! – прошептала она с натянутой улыбкой, целуя Мону, и добавила: – А ты неплохо распорядилась своими картами, дорогая! Вытащила из колоды козырного туза. Молодец!

– Но я не… – начала Мона и тут же оборвала себя на полуслове. Вряд ли леди Вивьен поняла бы дочь, которую отпугивал именно будущий герцогский титул мужа.

Но вот все домашние дела были утрясены, и они, наконец, уселись в просторную машину Питера, в которой тот обычно путешествовал по Европе, и тронулись в путь. Единственной, с кем Моне было действительно жаль расставаться, была Сэлли. Бледная, осунувшаяся, так не похожая на себя, прежнюю. О, как же она обрадовалась, узнав о замужестве Моны!

– Я буду очень скучать по тебе! – прошептала она, целуя Мону на прощание. – Обещай мне писать, ладно?

– Всенепременно! – с жаром заверила ее Мона, усаживаясь в машину рядом с мужем. Надо же! С мужем! Но почему-то с Питером в роли мужа она совсем не боялась того неведомого, что ей предстояло.

Медовый месяц всегда сопряжен с большими нервными перегрузками и кучей самых разнообразных эмоций. Ни Мона, ни Питер вовсе не стремились к перемене мест. А потому, сделав короткую остановку в Париже и пробыв пару дней на Лазурном Берегу, они заторопились домой и с радостью отбыли в деревню. Оба жаждали только одного – тишины и покоя.

Мона навсегда сохранила в памяти картину, каким она впервые увидела Тейлси-Корт. Они выехали из Лондона, куда специально заехали, чтобы приобрести кое-что из того, что необходимо в деревне, и забрать с собой драгоценного Вогса, рано утром и провели в дороге почти весь день. Ближе к вечеру Мона, сморившись от долгого пути, задремала, удобно устроившись на плече у Питера. Внезапно Питер затормозил машину, и Мона моментально очнулась от сна. Они остановились прямо посреди моста, переброшенного через небольшую речушку.

– Мне хочется, чтобы ты взглянула на Тейлси, – сказал муж, – именно с этого места.

Мона подняла голову. Они находились в самом низу глубокой горной расселины. Вокруг чернели дремучие леса, уходившие вверх, в горы, обступая долину со всех сторон. Сиреневатый туман стелился по земле, тоже поднимаясь ввысь, к самым верхушкам вековых сосен и растворяясь в бледно-голубом небе, на котором уже зажглась первая звезда. Она переливалась и мерцала неярким жемчужным светом, словно дорогое ювелирное украшение. И среди этого великолепия вздымался замок, упирающийся башнями прямо в небесную синь. Его очертания четко вырисовывались на фоне неба, подсвеченного розовыми красками заката. Последние лучи солнца вспыхивали в стеклах стрельчатых окон, скользили по металлическим переплетам, и издалека эти горящие окна были похожи на призывные огни маяка, встречающие путников после долгих странствий. Воистину, то был не замок, а какой-то сказочный дворец, один из тех, о которых она так любила читать в детстве и о которых грезила в юности. Из тьмы к свету вела их дорога, поднимаясь все выше и выше к сияющему небесному своду. «Да, это и есть моя дорога к свету, – подумала Мона. – А этот замок – самое настоящее сосредоточие счастья во всей его полноте».

Питер тоже молча взирал на открывшуюся перед ними красоту. Судя по его взволнованному лицу, он испытывал схожие чувства. Более того, ему хотелось взять Мону за руку и сказать: «Наконец-то мы дома, дорогая! Вот он, наш дом, твой и мой. И мы будем счастливы в нем. Очень счастливы! Ведь я получил все, о чем только мечтал. У меня есть этот дом и есть ты. А тебя я люблю больше всего на свете. Я люблю тебя так, что ни в одном языке не хватит слов, чтобы описать мою любовь».

Но, конечно же, такие речи были просто немыслимы в устах Питера, а потому, слегка повернувшись к жене, он лишь коротко поинтересовался:

– Ну, как тебе, дорогая?

– О, изумительно! В жизни еще не видела подобной красоты! А тебе здесь нравится?

– Вполне! – лаконично ответил он и тронул машину с места.

Спальня Моны выходила окнами на прекрасную долину, раскинувшуюся внизу. Ночью она долго стояла у распахнутого окна, любуясь величавыми горными пейзажами. Издалека горы казались ей такими могучими, такими монолитными, древними, как сам мир. Сколько веков они простояли здесь незыблемо, безмолвно провожая ночь за ночью и встречая новый день, вслушиваясь в музыку ледяных ветров, обдувающих их со всех сторон. Моне даже почудилось, что она явственно различает звуки музыки, которой наполнены лесные чащи и благодатные долины. В этой музыке слышались громовые раскаты над бушующим морем, порывы штормового ветра, накатывающего громады волн на прибрежные скалы. О, сколько загадочных историй могут поведать эти ветра! Опасные приключения, бесследно сгинувшие корабли, нападения пиратов, страшная гибель и чудесное спасение на обломках затонувших судов, сильные духом люди, не боящиеся один на один противостоять стихии. Да, эти скалы многое повидали на своем веку. Сменялось поколение за поколением, но все так же сурово шумели могучие сосны, все так же вздымалось море, сливаясь с небом в часы шторма. И то, что людям казалось самым страшным событием века, для этих свидетелей истории было лишь незначительным эпизодом в бесконечной череде явлений. Да и какая разница, на что им смотреть? И что разыгрывается перед их суровым взором? Комедия ли, трагедия ли, все равно, завтра все это кончится, и начнется что-то новое. Да и сам старинный замок, ставший за свою многовековую историю свидетелем тысяч и тысяч драм, разыгрывавшихся в его стенах, вдруг напомнил Моне диковинную утробу, в глубинах которой и зачинались все конфликты и потрясения прошлого.

И вот в перечне персонажей появилось новое лицо, она, Мона. Как-то все сложится в ее жизни, думала она, не в силах отвести глаз от горного пейзажа. О, горы, мысленно взмолилась она, обращаясь к заснеженным вершинам, будьте моими верными телохранителями и защитниками моего нового дома. Помогите мне обрести здесь счастье и покой на долгие-долгие годы.

Между тем Питеру удалось, наконец, утихомирить перепуганного до смерти жеребца. Они даже совершили несколько кругов неспешной рысью по площадке. Но вот муж остановил коня возле Моны и спрыгнул на землю.

– Думаю, на сегодня достаточно, – проговорил он, слегка запыхавшись, а Мона ласково погладила жеребца по голове.

Питер взял его под уздцы, и они направились к конюшням, сопровождаемые Вогсом, который путался под ногами у всех троих, норовя укусить жеребца за заднюю ногу, но тот уже слишком устал, чтобы отвечать на подобную дерзость.

Дворецкий встретил их у входа в дом с телеграммой в руке. Питер вскрыл депешу.

– От Алека, – сказал он, обращаясь к Моне. – Возвращается на машине откуда-то в Лондон. Будет проезжать мимо и хочет остановиться у нас на ночь.

Мона тут же отдала все необходимые распоряжения, и дворецкий удалился.

– А мне уже давно хотелось познакомиться с твоим сводным братом. Он похож на тебя?

– Не совсем. Но ты же знаешь, семейное сходство ярко выражено у всех Гордонов. Впрочем, Алек пошел в мать. У него отменные манеры, что сразу же выдает в нем француза. К тому же он – веселый малый. Общение с ним куда приятнее, чем скучные разговоры со мной, дорогая.

– Ты мне нравишься таким, как есть, Питер. Я вовсе не хочу, чтобы ты веселил меня.

Они остановились на лужайке под большим раскидистым деревом. Воздух благоухал ароматами цветов, над цветами деловито жужжали пчелы, собирая свою сладкую дань. Мона была без шляпы, ветерок слегка растрепал ее смоляные кудри. В своем бледно-зеленом платье она вдруг показалась Питеру такой молоденькой. Совсем еще ребенок, подумал он. Ей бы бездумно порхать, подобно бабочке, на солнце, среди цветов. Что ей пока реальная жизнь со всеми ее тяготами! Он вдруг круто развернул жену к себе и заговорил, напряженно вглядываясь в ее лицо:

– Мона, ты уверена, что тебе не наскучит деревенская жизнь? Что в один прекрасный день тебе не станет тягостно здесь, в глуши, наедине со мной? И ты начнешь жалеть, что оставила свет с его развлечениями и соблазнами. Ты ведь еще совсем юная. Право же, тебе еще рано начинать свою взрослую жизнь.

Легкая тень мелькнула в глазах жены, обращенных на него.

– Когда-нибудь, потом, я расскажу тебе, Питер, что случилось в тот вечер, когда, – она запнулась, – когда ты сделал мне предложение. А пока не могу, потому что это не моя тайна. Скажу лишь одно: в тот день я была в настоящем отчаянии, и жизнь представлялась мне сплошным мраком. И тут появился ты, Питер, взял меня за руку и вывел из темноты сюда, на свет! – она взмахнула рукой, словно призывая его полюбоваться окружающей их красотой. – Ты только взгляни! – И окончила совсем просто: – Я так счастлива!

Питер почувствовал невыразимое облегчение. Он нагнулся и нежно поцеловал жену. Мона прильнула к его груди, словно хотела спрятаться под надежной защитой чьих-то объятий. Да, именно! Ей нужна была защита, а вот то, что ее в этот момент обнимали руки Питера, ее почему-то совсем не взволновало.

Откуда-то издалека донесся шум приближающейся машины. Оба прислушались – и догадались почти одновременно.

– Это Алек! – воскликнул Питер. – Он уже подъезжает к дому. Пойду встречу его.

– А я распоряжусь, чтобы чай подали прямо в сад. Жду вас здесь!

Питер ушел, а Мона, усевшись в плетеное кресло, покрытое уютным пледом, рассеянно наблюдала за тем, как слуги накрывают стол к чаю. Питер, как и большинство мужчин, терпеть не мог светских изысков пятичасового чая. Тонюсенькие ломтики хлеба, едва тронутые маслом, крохотные, похожие, скорее, на пуговицы, чем на что-то съедобное, пирожные. Зато глаз слепит от обилия серебра и дорогого антикварного фарфора. Нет! Ему по душе чай, к которому он пристрастился еще в бытность в школе. Свежие батоны ароматного хлеба, которые нарезаешь себе сам, потом кладешь на ломоть внушительный кусок масла, а сверху еще намазываешь толстый слой клубничного варенья. А на закуску пирог с черной смородиной, обильно сдобренный изюмом, что вызывает в памяти рождественский сливовый пудинг. Конечно, Мона подшучивала над аппетитом мужа, но деревенская жизнь с постоянным пребыванием на свежем воздухе очень скоро превратила ее саму в достойного сотрапезника мужа. А уж про Вогса и говорить нечего. Этому гурману в скором будущем грозила печальная участь превратиться в самого настоящего обжору, со всеми вытекающими последствиями.

Не забыть напомнить экономке, что надо купить новые чайные скатерти, мелькнуло у Моны, и она невольно улыбнулась. Кто бы мог подумать, что из нее получится почти образцовая хозяйка. Но хлопоты по дому и правда ей очень нравились, и она с удовольствием вникала во все мелочи, стараясь перенять у миссис Маллинз секреты домашнего хозяйства. Миссис Маллинз служила в замке уже более сорока лет. Ее власть в доме была почти безграничной, что вовсе не удивительно. Ведь долгие годы здесь обитали одни холостяки. А потому старая экономка слегка занервничала, узнав, что хозяин женился и вот-вот привезет молодую жену. По ее мнению, это могло означать только одно: ее многолетняя власть ускользает из рук. При первой встрече с Моной она была настроена очень решительно, казалась неприступной, как скала. Черное шелковое платье, украшенное большой камеей, седые волосы, стянутые в тугой узел на затылке, суровое выражение лица, все это вызвало в памяти Моны героинь из романов Чарльза Диккенса. Сильная натура, не терпящая никаких сантиментов и никогда не опускающаяся до банальных женских слез. В таком образе предстала перед молодой хозяйкой домоправительница маркиза. И сразу же была обезоружена ее приветливой улыбкой. Мона протянула ей руку для приветствия и сказала:

– Рада познакомиться с вами, миссис Маллинз. Я в полном восторге от Тейлси-Корт. Но, боюсь, у меня совсем нет опыта, чтобы вести хозяйство в таком огромном доме самостоятельно. Надеюсь стать вашей прилежной ученицей. А пока же полностью и во всем полагаюсь на вас. Пусть все идет так, как было здесь до меня.

Конечно же, миссис Маллинз моментально растаяла. Мона очаровала ее раз и навсегда. Еще бы! Молодая женщина не стала с места в карьер заводить свои порядки, отпихивая ее в сторону, будто сорок лет безупречной службы – это пара пустяков, не заслуживающих никакого внимания. Экономка немедленно бросилась вводить хозяйку в курс дела. С гордостью продемонстрировала ей обширные запасы самых разнообразных солений, варений и джемов, выстроившихся рядами банок в обширной кладовке. Потом были предъявлены стопки безукоризненно белого, накрахмаленного постельного белья, бессчетные комплекты наволочек, украшенных роскошной вышивкой, и прочее, и прочее, и прочее. Кухня встретила Мону идеальной чистотой. Утварь блестела, словно только что начищенное серебро, посуда сверкала, тарелки были расставлены строго по ранжиру.

А в довершение экономка предъявила хозяйке самое ценное свое сокровище: пухлую тетрадь с рецептами на все случаи жизни.

Она вела эту своеобразную книгу собственноручно, записывая в нее полезные советы и рецепты, которыми когда-то с ней поделились соседи и родственники, а многих из них уже – увы! – не было в живых. В этой тетради были собраны инструкции на все случаи жизни: как правильно заготовить и сохранить фрукты на зиму, как сварить варенье, испечь праздничный пирог или приготовить жаркое. Здесь же записывались и рецепты всяких снадобий, настоек, мазей, лечебных бальзамов. Словом, настоящий кладезь полезных советов. Мона по достоинству оценила поступок женщины, свидетельствующий о полном доверии к ней, и горячо поблагодарила экономку за возможность познакомиться со столь нужной каждой хорошей хозяйке книгой.

– Умница! – одобрил ее Питер, когда она рассказала ему о разговоре с экономкой. – У нашей Малли – золотое сердце. Вот только не каждый догадывается об этом, глядя на ее неприступный вид.

Слуги уже принесли чай, но мужчины по какой-то причине задерживались, и Мона даже стала проявлять нетерпение. Но тут на открытой террасе появились братья и направились прямиком к ней. Мона с интересом наблюдала за ними.

Лорд Алек Гордон оказался немного выше Питера. Пожалуй, он был чуть худее старшего брата. Двигался легко и непринужденно, с той врожденной грацией, которая сразу же выдавала в нем французскую кровь. Безупречно сидящий костюм из мягкой фланели показался Моне чересчур щегольским, особенно на фоне простой деревенской одежды Питера. Даже издалека Алек Гордон производил впечатление самого настоящего денди.

Мона поднялась с кресла и сделала шаг им навстречу. Питер представил жене младшего брата. Тот небрежным движением руки сорвал с головы шляпу и отвесил изящный полупоклон. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Узнавание пришло не сразу, но когда они, наконец, узнали друг друга, оба немного растерялись. Алек пришел в себя первым.

– О, Ундина! Прекрасная русалка! Какая встреча! – проговорил он уже знакомым ей, слегка насмешливым тоном. – Все еще пребываете в своем царстве грез?

Глава 9

Моне пришлось рассказать мужу, где и когда она познакомилась с Алеком. Вполне невинная встреча, но почему-то оказалось довольно трудно подобрать нужные слова, чтобы ее описать. По всему выходило, что у нее случился самый настоящий флирт с незнакомым мужчиной. Почувствовав угрызения совести, молодая женщина почла за лучшее даже опустить некоторые подробности той памятной встречи. Во всяком случае, о поцелуе, которым одарил ее Алек под портретом своей родственницы маркизы, не было сказано ни слова. Неловко все как-то вышло, сокрушалась Мона. Получается, у нее едва не случилась настоящая любовная интрижка, и с кем! С братом собственного мужа.

Что же до Алека, то он вел себя с прежней обезоруживающей беспечностью.

– Ах, мой дорогой Питер! – шутливо сказал он брату. – Теперь-то я могу открыто признаться тебе, что ты разбил мне сердце. Это же надо! Я-то ведь был уверен, что встретил, наконец, девушку своей мечты. Все это время витал в облаках, сокрушался, что забыл узнать в тот вечер ее имя, безуспешно пытался найти ее. И вот, пожалуйста! Оказывается, мой старший брат уже успел жениться на моей принцессе за моей же спиной! И самое неприятное и огорчительное, что он даже не посчитал нужным пригласить меня на свадьбу! Нет! Всему этому нет и не может быть никакого прощения!

– Но у нас не было никакой свадьбы! – с горячностью воскликнула Мона и тут же смутилась, заметив деланный ужас в глазах Алека. – То есть я хочу сказать, что мы обошлись без всех этих великосветских затей. Никакой пышности, никаких подружек в белых платьях, никаких флердоранжей и фаты.

– Ну, это понятно само собой! – улыбнулся лорд Гордон. – Зачем королеве эльфов какие-то флердоранжи! Как известно, у сказочных принцесс даже свадьбы проходят по-другому. На восходе солнца жених собирается и уходит в лес на поиски большой поляны, затерянной в самой чаще леса. И вот уже эльфы старательно делают для него на этой поляне волшебное кольцо из грибов. Он становится в середину круга, закрывает глаза, задумывает желание и трижды оборачивается вокруг себя. Все! Теперь можно смело открывать глаза. Прекрасная принцесса уже стоит перед ним в дымчато-голубом платье, сотканном из туманов, а украшениями ей служат сверкающие капли росы. Повезло тебе, старина Питер!

Надо сказать, что разговоры на сказочную тематику всегда были скучны Питеру, а потому он, сославшись на то, что ему надо взглянуть на лошадей, ретировался на конюшню, оставив жену с братом наедине. А те с удовольствием продолжали вспоминать свои любимые детские сказки о гномах, русалках и нимфах, обитающих в горных ручьях. Впрочем, довольно скоро Мона поняла, что сказочные персонажи – это для Алека всего лишь повод поговорить о ней, да и сам разговор, чем дальше, тем больше, стал смахивать на легкий флирт, что Мона, впрочем, списала на французские корни Алека. И, тем не менее, некоторые его реплики вызывали у нее откровенное смущение. Она краснела и терялась, не зная, что сказать в ответ.

Сходство младшего брата с Питером сильнее всего проявлялась в мелочах, в тех неуловимых жестах и движениях, в привычках, которые близкие родственники копируют друг у друга или унаследуют от общих предков. Да, Алек был похож на ее мужа, но это сходство не было таким уж ярко выраженным, чтобы сразу же признать в нем близкого родственника Питера. Пожалуй, различие характеров сводных братьев – вот главное, что делало их такими разными, в том числе и внешне, при всем фамильном сходстве в чертах лица и фигурах. Алек относился к числу людей, про которых говорят «душа нараспашку». Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Но уже на второй выяснялось, что он упрям и капризен до взбалмошности. Ему нравилось играть чувствами – увы! – не только и не столько своими, что снискало ему в обществе весьма нелестную репутацию. Но было в этом человеке и много хорошего. Так, вопреки тому, что твердили злые языки, дети и животные Алека просто обожали. Его безукоризненная обходительность с дамами была общеизвестна, ибо не имела возрастного ценза и прочих ограничений. И с древними старушками, и с дурнушками неопределенного возраста он был не менее галантен и учтив, чем с самыми расписными красавицами. Впрочем, все изгибы и изломы его характера можно было бы изучать бесконечно, ибо в каждом человеке, как известно, намешано всякого, и хорошего, и плохого.

Визит Алека к родственникам, планировавшийся всего на одну ночь, затянулся на целую неделю. Он как-то сразу обжился в Тейлси-Корт и почувствовал себя в замке, как дома: стал распоряжаться чужими делами и планами, максимально приспосабливая их к собственным причудам и прихотям. Но это отнюдь не казалось беспардонным, ибо проделывал он все так мило и по-детски простодушно, что трудно было обижаться на гостя, не говоря уже о том, чтобы сердиться на него. Погода стояла прекрасная, а они, все трое, были молоды и полны энергии и сил. Мона уговорила одну из соседок составить ей пару для игры в теннис. И они вчетвером часами гоняли с ракетками на теннисном корте, пока женщины не начинали молить о пощаде, уверяя, что совсем обессилили. А потом всей компанией забирались в гоночный автомобиль Алека и за пять минут преодолевали те самые пять миль, которые отделяли поместье от моря. Быстро сбрасывали с себя одежду где-нибудь в укромном гроте на берегу и отчаянно бросались в довольно прохладные морские волны. Зато сколь несравненные ощущения испытывал каждый в этот миг! Как заметил однажды Алек, когда входишь в холодную воду, то буквально слышишь, как из тебя с шипением выходит тепло.

Питер на всю свою оставшуюся жизнь запомнил момент, когда впервые увидел Мону в купальном костюме. Купальник из темно-зеленого шелка плотно облегал ее точеную фигурку, маленькая головка красиво сидела на прямых плечах, делающих ее похожей на грациозного мальчика-подростка. И вместе с тем в облике Моны было столько женственного, столько неуловимого и трудно объяснимого очарования, что Питеру она показалась прекрасным сновидением. А когда она с веселым смехом устремилась навстречу волнам, впечатление еще более усилилось. И он чуть не со страхом наблюдал за тем, как она все дальше и дальше уплывает от берега, словно и в самом деле собирается нырнуть в одну из набегающих волн и скрыться от него навсегда в своем подводном дворце.

А ведь и в самом деле Ундина! Настоящая русалка, думал он. Недаром ей так идут все зеленые и голубые тона. И сокрушался, что это прозвище придумал жене не он, а его брат Алек. Ему хотелось броситься вслед за Моной, схватить ее на руки и унести подальше от всех людей, туда, где будут только они одни. Он и она. И там он обязательно скажет ей, что она навсегда принадлежит ему, а он – ей. А еще он прошепчет ей на ухо, что она самая прекрасная женщина на свете и что… Но разве скажешь такое вслух!

А вот Алек! Проказник Алек только то и делал, что рассыпался в бесчисленных комплиментах, и по его насмешливому тону трудно было понять, говорит он серьезно или шутит в своей привычной, слегка саркастической манере. Держа свояченицу за нежную белую ручку, он помогал ей выбраться на берег и не переставал при этом сыпать восхищенными возгласами, шутками и остротами, которые заставляли Мону смеяться, и ее смех серебристым колокольчиком рассыпался и звенел вокруг.

Но стоило Моне заметить грусть на лице мужа, и она тут же изящным движением высвобождала свою руку и бежала к Питеру. Разве можно допустить, чтобы даже маленькое облачко омрачало такой солнечный, погожий день?

– О чем задумался, дорогой? – с нежностью спрашивала она, беря его за руку. И в этот момент испытывала к мужу чувства, схожие с материнской любовью. Так мать хочет защитить своего малыша и подбодрить его, когда тот, попав в незнакомую компанию, растерянно стоит в одиночестве, не зная, куда идти и с кем заговорить. – Пойдем, поплаваем вместе. Ты же знаешь, без тебя я ни за что не рискну заплыть слишком далеко.

И вот уже он снова бесконечно, невыразимо счастлив, он подхватывает свою красавицу жену на руки и несет к воде. Жизнь снова прекрасна и полна чудес. На некоторое время он замирает у кромки воды, с Моной на руках, а потом она с веселым смехом спрыгивает в воду и устремляется вдаль.

– Нет, завтра я точно уеду! – лениво процедил Алек, удобно устроившись в глубоком кресле и пуская в потолок клубы сизоватого дыма.

– Ты твердишь это уже целую неделю! – пошутила Мона рассеянно, занятая компоновкой букетов из цветов, которые она только что нарезала в саду. – Как ты думаешь, для этой китайской вазы больше подходят розы или голубой дельфиниум?

– Розы! – так же рассеянно отвечал Алек. – Нет, на этот раз, правда. Завтра мне во что бы то ни стало надо быть в Лондоне. Хоть разверзнутся небеса, а я должен ехать. Но мой бог! Как же мне не хочется уезжать! Ты будешь скучать по мне, Ундина?

– Буду-буду! – шутливо пообещала Мона. – Но знай, мы с Питером всегда рады видеть тебя здесь.

– Ах, перестань, ради бога, говорить противным голоском образцово-показательной жены! – неожиданно вспылил Алек. – И сотри, пожалуйста, с лица это дурацкое выражение гостеприимной хозяйки.

– Ты сегодня, кажется, не в духе, Алек! – сказала Мона миролюбиво. Она отложила в сторону цветы и глянула на молодого человека. Было видно, что его вспышка раздражения ее откровенно забавляет. – Разумеется, мне жаль, что ты покидаешь нас. Но неужели ты думаешь, что я брошусь при всех рыдать у тебя на плече, умоляя остаться и погостить в Тейлси-Корт еще недельку-другую?

Резким движением Алек поднялся с кресла и отшвырнул в сторону сигару. Потом подошел к Моне, взял ее за плечи и тем же резким движением развернул молодую женщину к себе, впившись в нее долгим и напряженным взглядом. Но выражение его темных глаз оставалось непроницаемым.

Мона почувствовала странную пустоту в желудке, а уже в следующее мгновение сладостная дрожь пронзила все ее тело. Такого она еще никогда не испытывала.

Легкая улыбка искривила его губы.

– В один прекрасный день ты мне дорого заплатишь за эти слова, моя дорогая Мона! – проговорил он, нарочито растягивая каждый слог, словно дразня, после чего снял с ее плеч руки и стремительно вышел из комнаты.

Мона оторопело уставилась ему вслед, не в силах сдвинуться с места. Кровь прихлынула к ее лицу, в висках стучало, и неотвязная мысль билась в голове. Она сошла с ума! Да, она точно сошла сума! Или явно перегрелась сегодня на солнце. Она машинально отбросила со лба тяжелую прядь и глянула на себя в зеркало.

– Ну, вот! – сказала она вслух, внимательно изучая собственное отражение. – Я точно такая же, как и три месяца тому назад. А ведь за это время столько всего произошло! Я вышла замуж. Я стала женой самого замечательного человека на свете! Зачем мне какие-то приключения? С девичьими фантазиями покончено. Покончено раз и навсегда. И я счастлива. Да, счастлива! – повторила она, словно убеждая саму себя.

За ужином Мона старалась не встречаться глазами с Алеком. Было видно, что гость откровенно потешался над ее холодно величавыми манерами безупречной хозяйки. Его веселил сам ее тон и то, как она вела скучные разговоры с Питером о всяких домашних делах, и ее горячее участие в обсуждении планов мужа по дальнейшему переустройству имения.

Какое счастье, что он завтра уезжает, размышляла между тем Мона. Надо же! Приехал нежданно-негаданно, незваным-непрошеным и тут же нарушил покой в ее душе. И где теперь тот Эдем, которым рисовалась ей супружеская жизнь с Питером на лоне природы? Какую сумятицу мыслей и чувств оставляет Алек после себя! И все время, что он был здесь, он словно дразнил ее. Эти внезапные и непонятные перепады настроений, постоянная недосказанность в его речах. Трудно понять, когда Алек говорит серьезно, а когда шутит. Да и вообще, он все время играет, разыгрывает перед всеми то ли комедию, то ли трагедию, поди разберись! Готов любое слово обернуть в шутку и тут же приходит в неописуемую ярость, если кто-то не понял, что речь идет о вполне серьезных вещах. Или – не дай бог! – посмел рассмеяться над тем, что Алеку кажется совсем не смешным. Нет, она категорически отказывается понимать этого человека!

Моне с ее четкими представлениями о том, что хорошо и что плохо, с отсутствием опыта в общении с подобными людьми было действительно трудно понять натуру Алека. Он напоминал ей дикую кошку, лениво играющую со своей жертвой, прежде чем ее съесть. Так и он – шутливо, но настойчиво – добивался того, что разрушал в очередном собеседнике очередное убеждение, оставляя в душе того пустое место. Точнее, выжженную землю. Алек, размышляла Мона, похож на капризного мальчишку, которому нравится ломать свои игрушки. Только ломать и тут же отшвыривать прочь.

После ужина они все втроем уселись на террасе. На небе одна за другой вспыхивали первые звезды. Но вот постепенно весь небосвод разукрасился мерцающими точками и стал похож на драгоценную вышивку. Где-то вдалеке, в лесной чаще, глухо ухали филины, тонкими голосами повизгивали летучие мыши, стремительно проносясь мимо террасы, словно гонцы, торопящиеся вручить кому-то важную депешу. Мужчины молча попыхивали сигарами, Вогс нежился на коленях у любимой хозяйки. Неожиданно Алек поднялся со своего места, не говоря ни слова, прошел через балконную дверь и скрылся в гостиной. А через некоторое время послышались звуки рояля. Алек играл ноктюрны Шопена. Удивительно, как гармонировала эта дивная музыка с великолепием окружающей ночи. Она пробуждала в душе волну каких-то смутных желаний и надежд, слишком неопределенных и расплывчатых, чтобы их можно было выразить словами, но таких сладостных, таких упоительных, как сама атмосфера, царящая вокруг.

Питер слушал Шопена и думал о Моне. Каждый звук, каждая музыкальная фраза рассказывали ему о Моне и только о ней, о ее красоте, такой же гармоничной и совершенной, как сама мелодия, о ее душе, такой же прозрачной и чистой, далекой от мирской суеты с ее мелкими хлопотами и заботами, как звучавший ноктюрн. Мону же музыка уносила ввысь. Душа ее рвалась к небесам, жаждала чего-то неизведанного и невыразимо прекрасного.

Но не успели растаять в тишине последние такты ноктюрна, как Алек вдруг в своей обычной непредсказуемой манере переключился на другую пьесу. Он тронул клавиши, извлекая из них первые аккорды знаменитой «Пляски смерти» Ференца Листа. Потрясающая музыка! Страшная агония тела в момент прощания с жизнью вдруг сменяется экзальтированным восторгом души, покидающей телесную оболочку и вырывающейся, наконец, на свободу. И последний такт: торжествующий вскрик в момент удовлетворения самого сокровенного желания. Мона почувствовала, как по ее спине пробежал озноб, и ей стало страшно. Она догадалась, что через музыку Алек настойчиво пытается что-то сказать ей, в чем-то убедить и даже сломить ее. Но о чем хочет сказать? О первых волнениях души, обретающей волю? Или о тех возможностях, которые открывает перед ней эта вожделенная свобода? Тема чувственной страсти красной нитью проходит через всю пьесу Листа. Той страсти, которая дарует поистине неземное блаженство, и тем острее его чувствуешь, когда исполняются самые запретные, а потому особенно притягательные желания. Как разобраться в собственной душе, полной смятения и тревоги, и как понять собственные чувства, такие странные и непривычные? Музыка напугала Мону неотвратимостью каких-то неизбежных катаклизмов, неумолимо надвигающихся на ее устоявшийся и тихий мирок с одной только целью: разрушить и уничтожить его. Она непроизвольно подалась поближе к мужу и схватила его за руку. Дорогой Питер! Вот ее единственная защита и залог спасения.

Глава 10

Июнь, июль, август, сентябрь, октябрь. Целых пять месяцев!

Мона зевнула, взяла со стола ежедневник, пролистала его и снова зевнула. Ей было скучно, ей было смертельно скучно, скучно до зевоты, и она ничего не могла с собой поделать. Весь август и сентябрь они с мужем провели в Шотландии, изредка встречаясь с друзьями. Но большую часть времени Питер как одержимый предавался своей любимой охоте на болотах в компании с несколькими такими же заядлыми охотниками. С утра и до позднего вечера жизнь вращалась только вокруг охоты. Мужчины поднимались на рассвете и уходили на свои стрельбища, возвращаясь лишь с наступлением темноты, а за ужином с жаром обсуждали подробности минувшего дня. Моне нравилась Шотландия. Нравились бескрайние болотные пустоши, поросшие вереском и пахнущие запахом свежескошенной травы. А над всем этим суровым великолепием свинцово-серое небо, сливающееся на горизонте с сизоватой дымкой тумана. Эти огромные пространства, пронизываемые со всех сторон северными ветрами, были величественны и по-своему прекрасны, они пробуждали неожиданное стремление к абсолютной свободе, к тому необузданному состоянию души, когда все позволено и все можно.

И все же для Моны Шотландия прежде всего ассоциировалась с грустью. Юдоль печали и слез – вот что такое была для нее Шотландия. Она напоминала ей женщину, мужественно переносящую любые удары судьбы, не жалующуюся, не просящую о помощи или сочувствии, но прячущую произошедшую трагедию в глубине своего сердца.

В средине октября они с Питером вернулись в Тейлси-Корт. Леса расцветились всеми оттенками золота и охры с вкраплениями зеленых елей и сосен. Цветы в саду уже отцвели и увяли. По утрам долину заполнял холодный и сырой туман. Свистел холодный ветер, штурмуя стены замка со всех сторон. Под его порывами угрожающе скрипели могучие дубы, дребезжали стекла в оконных рамах и метался огонь в каминах. Порой Моне казалось, что она – единственное живое существо в этом огромном доме. Его многовековая история давила мрачными ликами предков, взирающими на нее с бесчисленных фамильных портретов, потемневших от времени. Ей хотелось подойти к этим живописным мумиям и крикнуть: «Нет! Я не такая, как вы! Я еще живая!»

Питер по-прежнему был целиком занят охотой, и она не осмелилась попросить его увезти ее отсюда на время куда-нибудь за границу. Местные стаи гончих были укомплектованы далеко не самыми первоклассными собаками, но Питер, настоящий патриот своего графства, категорически отказывался арендовать охотничий домик где-нибудь в другом месте. Впрочем, Мону это даже устраивало. Ей претила даже мысль о том, что в противном случае пришлось бы снова лицом к лицу встретиться с толпой знакомых, в полном составе явившихся на очередное светское мероприятие под названием «охота». Она сразу же представила себе лихих амазонок, с удовольствием поглощающих в немереных количествах коктейли по вечерам за бесконечными сплетнями и флиртами, грозящими обернуться новыми грандиозными скандалами на забаву всем остальным гостям. Нет уж! Лучше уж сидеть дома. Но ей так не хватало общения. Соседей у них было немного, да и дамы, составлявшие местное общество, относились к молодой маркизе с почтительным пиететом и чуть ли не раболепием, которое одновременно и раздражало, и угнетало. К тому же все эти женщины были не очень образованы, не очень умны и откровенно скучны. Мона написала Сэлли, приглашая подругу приехать в Тейлси-Корт и погостить у них сколько ей захочется. Вскоре пришел ответ, несказанно удививший ее и заставивший еще острее почувствовать одиночество.

«Дорогая Мона, – писала ей Сэлли. – Сейчас я никак не могу вырваться к тебе. У нас здесь очень весело, и я прекрасно провожу время. Можно сказать, веселюсь с утра и до поздней ночи. У меня появилось три новых поклонника. Представляешь? Целых три!!! К тому же нынешней зимой в Лондоне обещают сплошные балы и вечеринки, каждый день что-то новенькое. Как жаль, что ты далеко! Мона, я так по тебе скучаю! Правда! У Чарльза только за последний месяц случилось четыре новых романа. Но я, слава богу, уже вполне оправилась от своего былого наваждения. Жду ответа. Прости за корявый почерк. Тороплюсь. Целую, Сэлли».

Итак, от разбитого вдребезги сердца подруги, судя по всему, не осталось и малюсенького осколка. Бабочка покинула свой кокон и теперь весело порхает на солнышке, вовсю наслаждаясь радостями жизни. Мону покоробила фривольность письма Сэлли, но чувствовалось, что подруга и вправду довольна своим нынешним положением. Внезапно Моне страшно захотелось снова окунуться в бурлящую суету столичной жизни, захотелось шума, приключений, мелких безумств, свойственных молодости. Ей захотелось удовольствий и всех тех радостей бытия, которых она начисто лишена в деревне. Как же здесь уныло и безрадостно! Воистину не жизнь, а сплошное прозябание! Разве эти серые, промозглые будни, без единого лучика солнца, способные свести кого угодно с ума размеренностью и монотонностью своего распорядка, разве можно назвать это жизнью? Ее молодая плоть жаждала разнообразия, энергия требовала выхода. Скандал, что ли, устроить, размышляла она уныло. К несчастью, Питер был из разряда тех людей, с которыми невозможно даже поругаться как следует. Он оставлял без внимания мелкие размолвки, случавшиеся между ними, и на все раздраженные выпады жены отвечал с таким благодушием, что она просто не могла на него злиться, вот и все! Ах, думала она, ну почему он не выйдет из себя, не накричит на нее. Пусть будет грубым и даже жестоким. Наверное, это бы ей даже понравилось. Она уже пресытилась его обходительностью, и его вечная предусмотрительность не может не выводить из себя. Нет! Она любит его. Но как! Так дети привязываются к тем, кто их оберегает и холит, так любят няню или заботливую гувернантку. К тому же Мона не чувствовала ни капли страсти к Питеру. Она любила его, но Питер-любовник, о, это нечто совсем непонятное! За все месяцы супружеской жизни она ни разу не испытала сладостной дрожи, лежа в его объятиях. Она понимала, что упускает в жизни что-то очень-очень важное. Ведь замужество – это не только дружеские отношения или рутина супружеских обязанностей. Ей вдруг захотелось сбросить с себя состояние унылой полудремы, проснуться и окунуться в настоящую жизнь. В ту жизнь, где кипят страсти, где все летит и меняется с калейдоскопической быстротой, где осталось столько нереализованных возможностей и столько неизведанных соблазнов. Ведь даже опасность горячит кровь, даже риск вызывает желание жить.

– Я хочу жить! – вполголоса воскликнула Мона и неожиданно для себя со всего размаха швырнула об пол изящную безделушку дрезденского фарфора, украшавшую ее бювар. Статуэтка грохнулась оземь и разлетелась на тысячи осколков, нарушив на мгновенье мертвую тишину, царящую в доме.

Чтобы привести в порядок расходившиеся нервы, Мона потянулась к корзинке с рукоделием, но в этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел Питер. Он был в костюме для верховой езды. Видно, только что вернулся с очередной прогулки, как всегда, энергичный, пышущий здоровьем и бодростью. Его загорелое лицо моментально осветилось улыбкой при виде жены. Но тут он заметил осколки, все еще валявшиеся на паркете. Он склонился и поднял один.

– Какая жалость! Случайно упала?

– Нет! – резко ответила Мона, давая понять, что дополнительных пояснений не будет.

Улыбка мигом сползла с его лица, в глазах промелькнуло удивление, но он тут же переменил тему.

– Миссис Холден приглашает нас сегодня на ужин. Поедем?

– Тащиться за десять миль ради скверного ужина и партии никчемного бриджа! Тебе этого хочется?

Питер слегка поколебался с ответом.

– Не то чтобы я умирал от желания, дорогая. Но мне совсем не хочется обижать этих славных людей. Ты же знаешь, это мой долг.

– Долг! Долг! Долг! Я уже устала от твоих вечных долгов! Мне ненавистно даже само это слово. Неужели мы не можем хотя бы раз в жизни сделать что-то приятное для себя? – Мона бросила взгляд на мужа и увидела, как сбежала краска с его лица. – Прости меня, Питер! Я веду себя просто по-свински! Не обращай внимания на мои выходки. Конечно же, мы поедем! Какой разговор! – она улыбнулась и шутливым жестом приказала мужу молчать и не возражать ей. – Мне и самой хочется куда-нибудь съездить и немного развеяться. Пожалуйста, ответь им вместо меня. Придумай что-нибудь милое, как ты это умеешь.

Она торопливо поцеловала Питера в щеку и почти бегом вышла из комнаты.

Такой Моны, как в тот вечер, Питер еще не видел. Само воплощение любезности! Кокетливая, грациозная, искрящаяся весельем, она так разительно отличалась от тихой скромной девушки, которая когда-то льнула к нему, прося о защите. Да и за те пять месяцев, что они провели вместе, Мона тоже ни разу не показывалась ему во всем блеске своего нового облика. Платье из серебристой парчи взрослило ее и одновременно делало еще очаровательнее. Она буквально лучилась настоящей женской прелестью, которая придавала волнующую загадочность каждому ее движению и взгляду.

На ужин к Холденам собралось человек восемь соседей. Как и предсказывала Мона, застолье оказалось скучным. И тут его жене удалось совершить невозможное. Уже минут через десять после их приезда она расшевелила гостей, и они моментально растаяли под лучами ее необыкновенного обаяния. Простой деревенский люд, несколько неуклюжий в своих наутюженных выходных костюмах и платьях, которые извлекаются из гардероба исключительно по особым случаям, то есть не чаще шести-семи раз в год, они поначалу взирали на молодую маркизу с благоговейным ужасом. Эта прелестная юная женщина в сверкающем платье на фоне безвкусных и старомодных туалетов их собственных жен, с нежным бледным личиком, так заметно контрастировавшим с их обветренными и загрубевшими от постоянного пребывания на свежем воздухе лицами, воистину казалась им явившейся с другой планеты. Ведь Сомерсет так далеко от Лондона. Сюда редко заглядывают столичные аристократы, привыкшие по полгода жить в Лондоне, а полгода коротать время в загородных имениях, но тоже преимущественно неподалеку от Лондона. Даже обычные туристы и любители путешествий, колесящие по всей стране с юга на север и с запада на восток, даже они почему-то обходят их край стороной. А потому все эти люди, собравшиеся за столом у Холденов, были самыми обычными сельскими провинциалами. Они ничего не слышали о скандалах, будоражащих высший свет Лондона, ничего не знали о новейших театральных премьерах, наделавших столько шума в столице. Ни последние веяния моды, ни музыкальные поветрия, ни современные танцевальные ритмы их не волновали и не занимали их воображение. Все, что их интересовало, – это их фермы, пахотные земли, лесные угодья, виды на урожай и всхожесть семян. Они готовы были часами сопоставлять и сравнивать свои успехи, хвастаться удачными сделками, с гордостью рассказывать, как их свиноматка или молодой жеребец получили почетный приз на сельскохозяйственной выставке, которая проводилась в соседнем графстве. И делали это с таким видом, будто женщина, демонстрирующая приятельницам только что приобретенную драгоценность.

Жены были под стать мужьям, ибо, как их верные подруги и спутницы, делили с ними тяготы непростой деревенской жизни. У них были общие интересы, одни и те же желания, одинаковые взгляды на жизнь и воспитание детей, таких же крепких, неприхотливых, работящих, из которых со временем вырастут настоящие граждане великой империи, раскинувшейся на весь мир.

Но Мона – о чудо! – нашла подход к этим суровым и всецело погруженным в повседневные проблемы людям. Вдруг, неожиданно для самих себя, они обнаружили, что им не чуждо чувство юмора, что они могут посмеяться чужой шутке и даже удачно пошутить сами. Что из того, что их остроты рождались исключительно под влиянием обворожительной маркизы и даже с ее некоторой помощью. Ведь чтобы заставить человека поверить, что он не отражает чей-то свет, а излучает собственный, надо обладать настоящим талантом.

После ужина, как всегда, накрыли столы для бриджа. Но новенькие колоды карт так и остались лежать нераспечатанными на зеленом сукне. Ибо хозяйка попросила Мону доставить гостям удовольствие своим пением. Мона села за рояль. Для Питера это оказалось еще одним сюрпризом. Он и не подозревал, что его жена училась пению в Париже, под руководством одного из ведущих педагогов по вокалу. Ее бабушка, графиня Темплдон, даже порекомендовала внучке как можно чаще выступать перед публикой, чтобы преодолеть природную застенчивость и научиться владеть голосом в любой аудитории. Но Мона терпеть не могла выставлять свои таланты напоказ, а потому и повода похвастаться ими Питеру у нее за пять месяцев совместной жизни так и не нашлось. Как человек по натуре скромный и начисто лишенный всяких амбиций, она считала свой голос недостаточно сильным, определяя собственные вокальные данные всего лишь как «умение петь». Она и не подозревала, что ее низкий грудной голос как нельзя лучше подходит именно для такого камерного пения в гостиной, для небольшого круга слушателей, где он способен заворожить гораздо сильнее любых колоратур прославленных оперных примадонн. К тому же сегодня она была в ударе. Да и мысль, что придется коротать вечер за скучным бриджем с немыслимо мизерными ставками, приводила в ужас. Нет уж, лучше петь!

Вначале Мона исполнила затейливую ирландскую балладу. Потом, ободренная аплодисментами гостей, спела французский сонет, положенный на музыку старинного менуэта. И вдруг, лукаво блеснув глазами на чинных зрителей, запела блюз. Слушатели поначалу растерялись. Они и понятия не имели, что сейчас поют или танцуют «в городе». Правда, само слово «блюз» им уже доводилось пару раз встречать в воскресных выпусках местных газет, причем не с самыми лестными комментариями. Судя по всему, у местного епископа этот блюз как кость в горле, и соответственно весь подвластный ему клир гневно обрушился на завезенную из-за океана заразу. Но то, что пела Мона, даже отдаленно не напоминало заразу. В песенке рассказывалось о веселом парне, который может влюбить в себя любую девушку, потому что у него легкие ноги, и он прекрасно танцует. По мере того как разворачивался сюжет, лица слушателей разглаживались и веселели, а последняя строчка, где говорилось о том, что у парня больше девчонок, чем галош на полке обувной лавки, и вовсе вызвала дружный смех и бурные аплодисменты.

– Браво! Бис! Повторить! Еще! Что-нибудь еще, пожалуйста! Спойте еще разок! – умоляла Мону окончательно разошедшаяся публика. И это вы называете традиционным званым ужином в приличном доме?

Мона не стала ломаться и, идя навстречу пожеланиям слушателей, исполнила еще несколько зажигательных американских мелодий в современных ритмах. Потом она спела на бис несколько особенно понравившихся гостям песенок, и они с энтузиазмом подпевали маркизе, отбивая такт в ладоши и готовые сами вот-вот пуститься в пляс.

На обратном пути Питер вел машину молча, ограничиваясь лишь односложными словами в ответ на веселый щебет Моны, всю дорогу комментировавшей наиболее примечательные моменты только что завершившегося ужина. Кажется, он уже заранее предчувствовал, что последует за этой веселой болтовней, а потому принял как данность, без всяких вопросов и возражений, когда уже почти возле самого дома жена, вдруг посерьезнев, сказала ему:

– Я хочу завтра поехать в Лондон. Всего на несколько дней. Ты не против, дорогой?

Глава 11

Лондон! Грязные улицы, бесконечные потоки мутной воды на тротуарах, покрытые слоем копоти дома, голые деревья, и над всем этим унылым пейзажем такое же уныло-серое небо. В эту серую палитру изредка вкрапляется красный цвет автобусов, с шумом и грохотом проносящихся по улицам. Иногда попадаются редкие прохожие или неспешно ползущие такси. Такое впечатление, что в этом городе никто никуда не торопится. Он похож на старую почтенную даму, величественно ступающую по паркету с чувством собственной значимости и важности.

А все же замечательно, что она хоть на пару дней вырвалась домой и снова увидела все это.

Даже лондонские пригороды вдруг показались Моне интересными. Улицы, застроенные рядами одинаковых домиков, более чем скромных, если не сказать убогих, с обязательными задними двориками, на которых в обязательном порядке полощется на ветру только что выстиранное белье. Наверное, сегодня день большой стирки, подумала Мона, проезжая мимо. Поистине титанический труд – сохранить белье белоснежным среди всей этой копоти и грязи. Ведь железная дорога всего в двух шагах. Почему-то ей вдруг пришла в голову нелепая мысль, какой безрассудной храбростью должен обладать тот, кто решается на бракоразводный процесс. Ведь от этого человека потребуют публично перетрясти столько грязного белья. Что за глупости, право, лезут в голову!

А вот и веселая стайка маленьких детей. Носятся по улице как угорелые. Откуда только силы берутся! Но нет! Они с неизменным энтузиазмом вскидывают вверх свои чумазые ручонки и что-то кричат, приветствуя очередной проносящийся поезд. Как жаль, размышляла Мона, разглядывая веселую гурьбу из окна своего купе, что когда-нибудь эти дети вырастут или им просто надоест что ни день демонстрировать свое гостеприимство без всякого ответного отклика тех, кто сидит в вагонах. Как грустно и как одиноко, думала она, будет тогда пассажирам. Ведь на подъезде к городу их никто больше не поприветствует своими задорными возгласами и радостными улыбками, и чумазая ручонка не взлетит больше в воздух, салютуя новым гостям Лондона.

Мона решила остановиться в родительском доме. После смерти герцогини Питеру и в голову не пришло предъявить права на особняк отца на Ланкастер-Гейт. В отцовском доме безраздельно хозяйничал его младший брат Алек. Питер же снимал небольшую квартиру на Маунт-стрит, но после женитьбы квартиру заперли на замок, и там никто не жил. Перспектива оказаться одной в нежилом доме под неусыпным надзором ветхой смотрительницы показалась Моне совсем не радужной. Тем более что леди Вивьен пришла в восторг, узнав о ее предстоящем визите в Лондон. Замужняя дочь, да к тому же маркиза, большая удача в разгар светского сезона. Мона не нашла никаких перемен в родительском доме. Даже в ее спальне и в будуаре все осталось так, как было пять месяцев тому назад. Такое впечатление, что она никуда и не уезжала.

– Как долго ты планируешь оставаться в Лондоне, дорогая? – поинтересовалась у нее мать мимоходом, всецело поглощенная рассказом о разводе ближайшей приятельницы и описанием фасона своего нового платья.

– Пока еще не решила, – уклончиво ответила Мона. – Думаю, день, самое большое, два.

Питеру она сказала, что уезжает на неделю. Но в момент прощания ей вдруг стало совестно. Она видела, что ее отъезд очень огорчает мужа. В пустом купе она прильнула к нему и прошептала:

– Не скучай, дорогой! Я вернусь очень скоро. Вот куплю себе новую шляпку и сразу же домой.

Питер лишь грустно улыбнулся в ответ. Лишь много позже Мона поняла, что улыбка была не просто грустной. Она была горькой. Питеру и в голову не пришло предложить жене свои услуги в качестве сопровождающего. В душе он чувствовал, что Моне необходимо какое-то время побыть одной. И хотя для него была непереносима даже мысль о том, что Мона уезжает, он и не подумал перечить или возражать. Ибо что значат его собственные чувства в сравнении с ее желаниями?

Поезд медленно тронулся, и Мона, бросив последний взгляд на Питера и верного Вогса, стоявшего на платформе рядом с мужем и энергично махавшего хвостом, словно желая хозяйке доброго пути, внезапно пожалела о своем скоропалительном решении ехать в Лондон. Ей даже захотелось спрыгнуть с поезда, догнать их и всем вместе снова вернуться домой. Туда, где она прожила уже целых пять месяцев под надежной защитой мужа. Но постепенно жажда жизни и новых впечатлений, столь свойственная молодости, взяла верх. Ее охватило ликование. Свобода! Она снова свободна, и столько всего интересного впереди.

Вечером леди Вивьен устраивала у себя дома небольшой прием и попросила дочь остаться. Мона, собиравшаяся в театр вместе с Сэлли, поколебавшись немного, позволила себя уговорить. Большую часть дня она потратила на покупки. После долгих месяцев в деревенской глуши, где ей иногда казалось, что ее просто похоронили заживо, Мона обнаружила, что все ее вещи безнадежно устарели и успели выйти из моды. А столичные магазины были битком набиты самыми разнообразными сокровищами на любой вкус. Они притягивали и манили своим изобилием, и устоять перед такой красотой было просто невозможно. После чая в одиночестве Мона отправилась в кино, почувствовав себя маленькой девочкой, оставленной на время без присмотра гувернантки, или школьницей, сбежавшей с урока. Сентиментальная мелодрама растрогала ее до слез, а комедия, изобилующая грубыми, почти балаганными трюками, показалась неожиданно смешной. Она ведь уже совсем забыла, что такое смеяться по пустякам. Даже музыкальное сопровождение она нашла очень милым и вернулась на Белгрейв-сквер в самом приподнятом настроении. Как раз прозвучал гонг, приглашающий хозяев переодеваться к ужину. Верная Аннет уже места себе не находила, недоумевая, куда могла запропаститься ее крошка Мона и не случилось ли с ее любимицей чего-нибудь ужасного.

На кровати Мону поджидало приготовленное заранее нарядное платье из золотисто-желтого гипюра. Оно как нельзя лучше подчеркивало хрупкость и изящество ее фигуры и гармонировало с ее юным обликом. В нем Мона была похожа на весенний солнечный лучик, весело скользящий по стенам комнаты. Неожиданно Мона отбросила наряд в сторону и, почти стыдясь своего порыва, предъявила служанке сверток с сегодняшней покупкой. Великолепное платье темно-рубинового цвета, похожего на каплю густой крови, неслышно выпало из бумаги и легло на кровать широким полукругом многочисленных складок. Мона тут же натянула его и внимательно оглядела себя в зеркале. Что ж, наряд идеально соответствовал ее нынешнему состоянию духа; беззаботность на грани беспечности и страстная жажда жизни. Сквозь шифон проступила ослепительная белизна ее рук и плеч, а обнаженная спина, горящий взгляд, кольца смоляных кудрей, свободно рассыпавшихся по плечам, завершали общую картину. Не юная дебютантка, а изыскано прекрасная дама стояла перед зеркалом. Впервые в жизни она подкрасила губы, отчего природная бледность стала еще более заметной.

Джентльмен, который сопровождал Мону в столовую, откровенно заигрывал с ней весь вечер, но она, как ни странно, не нашла ничего предосудительного ни в его манерах, ни в речах. Обычная светская болтовня, куча комплиментов в каждой фразе и постоянное соскальзывание разговора на личные темы.

– Вы напоминаете мне одну прекрасную молодую особу, с которой я когда-то был знаком… Ах, она была хороша! Ваши волосы… да они просто великолепны… Ваш муж – преступник! Разве можно прятать от людей такое сокровище, как вы! Кто он? Питер? Какой это Питер? И за что ему такое счастье, хотел бы я знать!

И так далее, и так далее, и так далее, словно белка, без устали вращающая свое колесо.

После ужина, когда начались танцы, у Моны просто не было отбоя от кавалеров. На приеме у леди Вивьен собралось самое блестящее общество. Тьма важных, знаменитых, умных, титулованных, увенчанных наградами и почестями людей. Но всех затмила она, Мона. Темноволосая молодая женщина, легко скользившая по паркету в своем красном платье, точно язычок пламени, вспыхивавший то тут, то там. Мужчины в буквальном смысле слова чуть не лезли в драку, чтобы она стала их партнершей на очередной тур вальса. Доходило просто до курьезов. Во время одной перепалки, когда два джентльмена, все более и более распаляясь, выясняли, кто из них пригласил Мону первым, ее вдруг решительно увлек на средину зала незнакомый молодой человек.

– Давайте потанцуем, пока эта парочка выяснит свои отношения до конца, – прошептал он ей на ухо и закружил в вихре вальса.

Ее новый партнер был хорош собой и еще очень молод, года двадцать два – двадцать три, не больше. Мона не могла не рассмеяться в ответ, увидев веселые искорки, прыгающие в его озорных глазах необыкновенно яркой голубизны.

– Ну и скучища здесь! – продолжал он своим бесшабашным тоном. – А не отправиться ли нам прямиком в какой-нибудь веселенький клуб?

Мона внутренне усмехнулась. Молодой человек явно не догадывался, кто она такая. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Вот и на сегодняшнем приеме лишь немногие из гостей признали в ней дочь леди Вивьен. Конечно, в свое время газеты опубликовали десятки фотографий «юной красавицы маркизы Лиденхолл», но газетным снимкам всегда не хватает правды жизни. Люди на них, как правило, выходят какими-то тусклыми и не похожими на самих себя.

– Уже поздно! – попыталась она урезонить юношу. – В час ночи все клубы закрываются.

– Ерунда! Хотите, я отвезу вас в такой клуб, где народ веселится до пяти утра? Поехали! Уверяю, не пожалеете!

– Сомневаюсь, что могу решиться на столь опрометчивый шаг.

– О, сомнение – это часть человеческой натуры. А вот «мочь» – это уже качество, присущее только богам.

Мона снова рассмеялась и… уступила.

– Хорошо! Только отлучусь на пару минут.

– Вот и замечательно! Я с первого же взгляда понял, что передо мной – богиня.

– Но имейте в виду, что если меня поймают с поличным, наверняка тут же сбросят с Олимпа, – пошутила Мона.

– Не поймают! – пылко заверил ее молодой человек. – Благослови, Господи, тех, кто избежал преследования! Аминь!

– Ваши речи полны загадок, и мне невдомек, о чем вы толкуете! – улыбнулась Мона. – Они слишком сложны для моего ума

– А ваша красота слишком головокружительна для моего! – немедленно парировал он.

Так, обмениваясь шутливыми репликами, они проворно сбежали вниз по лестнице, где их уже поджидало такси. Мона схватила на ходу большую китайскую шаль, украшенную замысловатой вышивкой, и закуталась в нее. «Мы похожи сейчас на детей, убегающих из дома в поисках приключений», – подумала она, разглядывая сверкающие огнями витрины на Пиккадили, проносящиеся за окнами такси. Прямо за площадью такси резко повернуло в одну из прилегающих улочек и, не сбавляя скорости, понеслось по темному лабиринту плохо освещенных переулков, застроенных невзрачными домишками, похожими на обветшалые бараки. Но вот на какой-то узкой темной аллее такси остановилось возле мрачного дома с пустынным подъездом и окнами, наглухо закрытыми ставнями. Дом казался совсем вымершим, но возле запертых дверей топтался швейцар, облаченный в синюю униформу с позолоченными галунами. Он молча пропустил их в холл, в углу которого чернел люк. Оттуда моментально высунулась чья-то голова.

– Члены? – коротко поинтересовалась голова с набитым ртом, быстро дожевывая бутерброд.

– Один, и с ним еще гостья.

Голова скрылась в подземелье, а через некоторое время возникла снова и предъявила им книгу регистрации. Мона с любопытством уставилась на спутника. Интересно, под каким именем он собирается зарегистрировать ее здесь? «Мисс Сильвия Скарлетт», – вывел он недрогнувшей рукой и неразборчиво поставил рядом свои инициалы, явно забавляясь ее любопытством.

– Ну что, Сильвия? Вперед! – пригласил он, и перед ними вдруг широко распахнулась дверь, сокрытая в стене.

В огромном помещении с низкими потолками сразу же бросилось в глаза возвышение в самом дальнем конце комнаты. На этой импровизированной сцене восседали пианист, барабанщик, тромбонист и саксофонист. Возле самых дверей стояло два или три столика, все остальное пространство было заполнено танцующими парами. Впрочем, трудно было определить на глаз, пары ли то были или просто десятки отдельных людей с застывшим выражением на лицах, похожих на маски. Все эти люди скорее не танцевали, а ритмично изгибались и извивались в такт музыке, будто дрессированные звери в бродячем цирке, повинующиеся взмаху хлыста в руках дрессировщика.

– Где желаете сесть? – галантно поинтересовался у Моны ее кавалер.

– Где угодно! – неопределенно пожала она плечами. – По-моему, здесь не так уж много места.

Молодой человек усмехнулся и уверенно повел ее сквозь толпу. В стене рядом со сценой чернел небольшой проем. Они подошли к нему и увидели ступеньки. Преодолев несколько ступенек, Мона обнаружила, что стоит в неком подобии гостиной. Вдоль всех стен были расставлены низкие диваны, похожие на восточные оттоманки. Рядом примостились такие же низкие столики. В центре комнаты – фонтан довольно причудливой формы. Комната, освещаемая лишь настольными лампами и бра с темно-красными абажурами, утопала в красноватом полумраке, что создавало атмосферу настоящего интима и некой особой чувственности. Впечатление еще более усиливали многочисленные парочки, уединившиеся в разных углах гостиной и самозабвенно шепчущие что-то друг другу на ухо. Пожалуй, в такой обстановке не пристало находиться замужней респектабельной женщине, подумала Мона, начиная уже испытывать угрызения совести от своей безрассудной выходки.

– Давайте вернемся в танцзал, – предложила она молодому человеку. – Мне нравится смотреть на танцующие пары.

– О, доблесть может себе позволить быть осторожной! – шутливо отозвался тот, сразу поняв, что именно не понравилось его даме. – Главное – это чтобы осмотрительность плавно не перетекала в малодушие.

– При чем здесь малодушие? Просто я всегда помню о том, что прежде чем упасть, надобно соломки подостлать.

– Так забудьте хоть на время про эту соломку! Не бойтесь падать! – он со смехом увлек ее обратно в зал, и они устроились за небольшим столиком на двоих неподалеку от оркестра. Столик стоял в нише, напоминающей альков, но при ближайшем рассмотрении ниша оказалась обыкновенной трещиной в стене.

После нескольких темпераментных танцев, на которые Мона была вынуждена согласиться из-за боязни обидеть молодого человека, она взмолилась о пощаде и попросила передышки. Необыкновенная теснота на площадке и общая духота делали пребывание в этом помещении уже почти невыносимым.

– Лучше расскажите мне, кто все эти люди. Наверное, тут полно всяких знаменитостей, – проговорила она, разглядывая расфуфыренных дам и джентльменов в безукоризненной экипировке.

Ее спутник рассеянно кивнул в знак приветствия двум или трем знакомым и небрежно сказал:

– Так, ничего интересного! Обычная светская толпа. Всякие селебрити, которые уже поутру потеряют всю свою значимость и станут теми, кто они и есть на самом деле: ничтожествами.

– А мне, провинциалке, которая никого и ничего не знает, интересно все. Вот, к примеру, кто эта девушка в черном? Рядом с ней какой-то старик, довольно беспутного вида, по-моему.

– О, это Клара, дочь лорда Делтона. Прославилась тем, что сбежала из родительского дома с отцовским шофером. Не то, чтобы отец так уж горевал по этому поводу. Гораздо сильнее его огорчило то, что они удрали на его машине.

– Так этот пожилой джентльмен – шофер?

– Что вы! Господь с вами! Она бросила своего шофера, стоило им отъехать от родительского дома на сто миль. Это лорд Кавингтон. Ужасно неприятный тип! Жена у него – прелесть, но отказывается дать развод старому мерзавцу. Вот он в отместку и развлекается напропалую с молоденькими. А вот это известная манекенщица Флавита Патио. Лично мне она кажется весьма страшненькой.

– А мне она кажется олицетворением испорченности, – проронила Мона, разглядывая высокую темноволосую девушку, продефилировавшую в танце мимо них. Ее черные волосы были густо напомажены и прилизаны к головке, висячие серьги из яшмы были такими длинными, что почти касались обнаженных плеч. Густо подведенные черным карандашом глаза и ярко-пунцовый рот завершали общую картину порочности на грани разврата.

– Да нет же! Она просто невыносимо скучна, это правда. Наш законодатель мод Остирский нашел ее буквально в канаве, отмыл, так сказать, от грязи, отчистил, и вот вам, пожалуйста, новая звезда. Но она слишком глупа и слишком необразованна, чтобы ее кокни забавлял приличных людей. Словом, новой Элизы Дулиттл из нее не получилось. А потому кутюрье велел ей закрыть ротик на замок раз и навсегда. Он использует девушку исключительно в качестве модели на демонстрациях своих коллекций. Самое удивительное, что стоило ей замолчать, как она тут же превратилась в чрезвычайно модную штучку. Ее везде приглашают, народ восторгается ее красотой и загадочностью. Вот что значит уметь держать язык за зубами! Потрясающий результат!

– А вы, оказывается, самый настоящий злопыхатель, – рассмеялась Мона. – Вон действительно хорошенькая девушка! – добавила она, указав на одну из танцующих дам. – Кто это?

– Ой, не могу! – расхохотался молодой человек. – Дама будет чрезвычайно польщена, узнав, какого высокого вы о ней мнения! – проговорил он, все еще давясь приступом смеха. – Красотке недавно стукнуло шестьдесят девять. Это Пегги Мор.

– Не может быть! – искренне поразилась Мона.

– Еще как может! У нее же все личико изрезано пластическими хирургами. Кожа натянута так, что она, бедняжка, даже улыбнуться толком не может. Иначе вся ее красота треснет, как яичная скорлупа.

– Действительно, бедняжка! – сочувственно пробормотала Мона. – Вот что делает с людьми старость. Надеюсь, мне в ее возрасте не придет в голову колдовать над собственным лицом таким страшным образом.

– Разве феи могут стареть? – с нажимом проговорил молодой человек. – Мне вообще кажется, что вы – не реальная женщина, а прекрасная мечта. Или прекрасный сон, который бесследно исчезнет с первыми лучами солнца.

Мона почувствовала, что ее втягивают в какой-то тягучий, ленивый флирт, такой же тягучий и ленивый, как и музыка, заполнявшая все пространство зала. Полунамеки, полушутливый тон. Но он так молод, ее спутник! И так привлекателен! И его восхищение кажется вполне искренним. Впрочем, в его ухаживаниях есть что-то кошачье. Ходит вокруг нее и мурлыкает, словно кот, разнежившись в тепле камина. В любом случае противостоять его чарам с каждой минутой все труднее. Остроумно отточенными репликами и изощренными комплиментами он словно затягивал ее в какой-то бесконечный круговорот, уже выходящий за рамки обыкновенной светской болтовни.

– Пожалуй, вашим комплиментам недостает искренности, – сверкнула она глазами, сделав последнюю попытку самообороны. – А я ненавижу фальшь и моментально ее чувствую.

– Фальшь? – На лице юноши отразилось неподдельное изумление. Он даже округлил глаза. – Так вы ждете от меня полной откровенности, принцесса моих грез?

Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала его порывистое дыхание на своей щеке. Он сверлил ее взглядом, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Она стала медленно, очень медленно отворачивать голову в сторону, давая понять, что продолжение разговора в том же духе лишено всякого смысла.

Внезапно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Музыка смолкла, и танцпол временно опустел. Она подняла голову и с ужасом увидела в дверях Алека. Тот в упор разглядывал ее, и в его глазах она прочитала удивление, граничащее с оторопью. А еще он был откровенно раздражен, даже, скорее, взбешен от того, что видит.

Глава 12

В первую минуту ей захотелось вскочить и убежать куда глаза глядят. Скрыться с его глаз и спрятаться так, чтобы он ее никогда не нашел. Но уже в следующее мгновение она взяла себя в руки. С какой стати ей бежать и прятаться от Алека, разозлилась Мона, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Что за глупости! С чего ей его бояться? С небрежной грацией она кивнула шурину, давая понять, что узнала его, и снова повернулась к своему кавалеру. Но от его зоркого глаза не ускользнуло смятение Моны.

– Вы хорошо знаете Алека Гордона? – поинтересовался он у нее.

– О, я прекрасно его знаю, – несколько натянуто ответила Мона. – По-моему, он очень мил.

– Да, большинство женщин находят его именно таким, – сухо прокомментировал ответ своей дамы молодой человек. – Мне рассказывали, что…

Но очередная сплетня осталась недосказанной. Алек, ничуть не обескураженный холодным приветствием Моны, уверенно прокладывал себе путь прямо к их столику.

– Ради всех святых, Мона! Что ты здесь делаешь? – воскликнул он, подходя к ним. – Привет, Каткарт! – небрежно поздоровался он с молодым человеком.

– Я приехала в гости к маме, – начала Мона слегка дрогнувшим голоском провинившейся девочки, которая должна держать ответ перед суровой гувернанткой. – Приехала в Лондон только сегодня утром.

– Тогда потанцуем? Не возражаешь, старина? – проговорил Алек и, не дожидаясь согласия, повел даму на средину площадки. Каткарт вымученно улыбнулся в ответ, изо всех сил стараясь соблюсти приличия.

«У парня девчонок больше, чем галош в обувной лавке», – взвыл оркестр знакомую мелодию. И Алек легко и уверенно закружил ее по паркету. Мона же, двигаясь в такт партнеру, подумала, насколько слова этой песенки верны применительно уже к самому Алеку. А он хорошо танцует, мысленно похвалила она Алека и неожиданно улыбнулась ему. Но улыбка тут же сбежала с ее лица, встретив его холодно-враждебный взгляд.

– Почему ты не дала мне знать, что приехала? – поинтересовался он почти грубо.

– А должна была? – парировала она и тут же постаралась смягчить свою колкость. – Я ведь сказала уже, что приехала только сегодня утром. А мама затеяла дома у нас какой-то дурацкий прием. Скучища смертная! И вот этот джентльмен… мистер… пригласил меня сюда.

– Каткарт – просто набитый дурак! Тебе здесь совсем не место!

Его властный тон больно задел самолюбие Моны.

– Я сама в состоянии решить, где мне место, а где – нет! – вспылила она и слабо вскрикнула. Потому что Алек сжал ее запястье с такой силой, что у нее перехватило дыхание.

– Здесь тебе позволительно бывать только в моем обществе, Ундина!

Его грубость ошеломила Мону. А он, оказывается, может быть и жестоким, с удивлением поняла она. Вполне возможно, твердая челюсть – вовсе не признак целеустремленности и решительности, как ей то показалось ранее. Скорее всего, это знак жестокой брутальности, которая присуща его натуре. Между тем настроение Алека снова изменилось. Было впечатление, что он уже наказал свою жертву, а теперь готов снизойти до нее и даже простить. Взгляд его бездонных глаз снова стал непроницаемым, а в голосе послышались знакомые Моне насмешливые нотки.

– Итак, сегодня перед нами предстала новая Ундина. Наша русалочка подрастеряла кое-что из своей сказочной таинственности. Принцесса грез уже не кажется такой недосягаемой, как в лунные летние ночи и в знойные часы сиесты. Пытаешься откусить от запретного плода, Ундина? Испытываешь на прочность свою нравственность, да?

Последние слова прозвучали почти ласково, и Мона почувствовала, как все ее существо снова охватывает непонятный озноб. За последние месяцы она уже успела забыть состояние, которое пережила в момент первой встречи с Алеком в ту ночь на балу. И вот, оказывается, ничего не изменилось: все то же странное волнение и полнейшая беспомощность в попытках противостоять его искусительным чарам.

– Нет! – проговорила она, слегка задыхаясь и чувствуя, что голос отказывает ей. – Просто наблюдаю за тем, как это делают другие.

– Наблюдаешь и завидуешь, не так ли? – сардонически усмехнулся Алек. – Наша крошка Ева все еще никак не решится сорвать яблочко с дерева. Зато с удовольствием смотрит, как это делают более отважные герои. Браво! Но, в конце концов, и ты сорвешь свое яблочко!

Последние слова Алек произнес неожиданно серьезным тоном, без тени насмешки. И ответ Моны тоже прозвучал серьезно, почти как вызов.

– Нет, Алек! Я ничего не стану рвать! Более того, я не испытываю ни малейшего желания рвать запретные плоды.

– Даже так? – криво усмехнулся Алек и еще сильнее сжал запястье Моны. И в ту же минуту в душу ей закралось сомнение. А почему она так уверена в себе? Ей захотелось весело расхохотаться ему в лицо, сказать беззаботным тоном, что все его подозрения и намеки не просто беспочвенны, они нелепы, выпалить ему все это и тотчас же уехать. Уйти, чтобы не видеть его и снова оказаться в полной безопасности. Но с каким-то странным чувством униженности она понимала, что не сделает ни того, ни другого. Она лишь отвела глаза в сторону и храбро солгала в ответ.

– Да, так! Ни малейшего!

Последняя реплика, впрочем, прозвучала не очень убедительно, и Алек не преминул тут же отреагировать на нее.

– Наша маленькая фантазерка и мечтательница с открытым забралом вступила в бой с суровой действительностью. Посмотрим, что из этого получится.

Мона почувствовала себя крохотной птичкой, запертой в клетке. И что толку отчаянно биться крыльями о железные прутья, подумала она с тоской, все равно ведь ей не вырваться на свободу. А чтобы она не металась понапрасну, чья-то невидимая рука накинула на клетку сверху еще и кусок ткани, и сразу же стало темно.

– Мой спутник ждет меня, Алек!

– Я не могу отпустить тебя просто так, Ундина. Мы еще ни о чем толком не поговорили. Знаешь, что! – Алек извлек из кармана жилетки дорогие часы в платиновом корпусе. – Еще совсем рано. Только половина третьего. Пусть Каткарт отвезет тебя домой, а минут через пятнадцать я за тобой заеду. Посидим… поболтаем… обещаю, мы не станем засиживаться до утра. Соглашайся, Ундина, пожалуйста!

Ну, как можно отказать Алеку, когда он так просит? Так просит! Французская кровь делала его поистине неотразимым. Какая женщина способна устоять перед таким напором галантной страсти?

– Ведь тебе же самой этого хочется, Ундина! Зачем отказывать себе в невинном удовольствии? Право же, это глупо! – он внимательно следил за тем, как бьется тоненькая жилка на ее белоснежной шее. Вот она опустила тяжелые ресницы, и густая тень легла на щеки. Потом снова подняла глаза. – Я прошу тебя, дорогая!

В самом деле! Что предосудительного в том, что она немного поболтает с Алеком, задалась Мона резонным вопросом, словно пытаясь заглушить голос совести. Ведь они же – родня. Так чего ей бояться?

– Хорошо, Алек! – сдалась она, наконец, и увидела торжествующие огоньки в его глазах. Он победил!

– Да благословят тебя небеса, моя Ундина!

К ним приближался Каткарт, и Алек предпочел без лишних слов раствориться в толпе.

– Отвезите меня, пожалуйста, домой! – как можно любезнее попросила Мона своего кавалера

– Уже? Так рано? Какая жалость! – расстроился тот, совсем как мальчишка.

Всю дорогу она молчала, зато ее спутник не умолкал ни на минуту. Он уже успел выяснить, кто такая на самом деле его дама, и сейчас пытался изо всех сил загладить вину за нелестные высказывания по поводу приема, устроенного ее матушкой.

– Пустяки! – успокоила его Мона. – Я и сама терпеть не могу все эти посиделки!

Она поблагодарила его за прекрасный вечер, а он стал упрашивать ее пообедать с ним, или позавтракать, или на худой конец просто попить чаю в какой-нибудь из ближайших дней. В любое время, какое ей удобно. Мона остановила свой выбор на чаепитии, и юноша тут же просиял.

– Отлично! Завтра в половине пятого я жду вас у Клариджа! Спокойной ночи, моя принцесса грез!

– Спокойной ночи, мой кавалер роз! – отшутилась Мона и скрылась в холле. Она глянула на часы. До предполагаемого приезда Алека оставалось еще минут пять. Она бегом поднялась к себе в спальню. Камин уже догорал. Последние уголья отбрасывали слабые всполохи, и они скользили по потолку и по стенам, выхватывая из темноты белый атлас ночной сорочки, лежавшей на кресле. А рядом с кроватью ее дожидались изящные шлепанцы, отороченные мехом. Она включила свет и, усевшись перед трельяжем, стала внимательно разглядывать себя в зеркале. Глаза горят, щеки пылают, ярко-алые губы полураскрыты, словно в ожидании поцелуя. Так это и есть она, теперешняя Мона? Куда подевалась эфемерная бледность лица, делавшая его похожим на лик мадонны? И мечтательно задумчивый взгляд, он ведь тоже исчез бесследно!

Мона достала из шкафа легкое соболье манто. Ночи уже прохладные, и она успела озябнуть в такси. Закутавшись в манто, она уткнулась подбородком в высокий ворот и снова уставилась на свое отражение. В широком меховом манто она показалась себе совсем маленькой и даже какой-то жалкой, будто крохотный лучик, пляшущий в тени и никак не могущий снова вырваться на свет.

Осталось ровно три минуты, глянула она на свои часики. Сердце лихорадочно отбивало такт, словно маленький молоточек колотился у нее в груди. Тук! Тук! Тук!

И вдруг совершенно неожиданно она вспомнила свои страхи и переживания накануне первой брачной ночи. Незнакомый отель в чужом городе, чужая кровать, и рядом нет Аннет, а она сидит одна и прислушивается к шуму, доносящемуся из ванной комнаты. Звук льющейся воды, мерные шаги Питера по комнате. Но вот он закрыл кран и стал двигать какими-то ящичками, потом что-то звякнуло на туалетном столике, и снова стало тихо. Нервы ее были словно натянутая струна, и сердце билось с такой же лихорадочной поспешностью. Тук! Тук! Тук! Она даже не попыталась подойти к кровати и лечь. Просто сидела и слушала, слушала, слушала. А потом раздался тихий стук в дверь. Это стучался Питер. Она вздрогнула и почувствовала странную пустоту в желудке.

– Входи! – проговорила она чужим голосом и замерла.

В дверях появился Питер, такой невообразимо молодой и такой домашний в своем синем махровом халате. Ее Питер! Ее родной Питер! И улыбка у него была такая же добрая и ласковая, как всегда, когда он был с нею.

Она завороженно смотрела, как он приближается, бесшумно ступая по толстому ковру, все еще не в силах пошевелиться или сделать шаг ему навстречу.

– Давай, я отнесу тебя на кровать, дорогая! – проговорил он таким домашним, таким ласковым голосом. И все страхи, парализовавшие ее сознание и волю, сразу отступили. Все будет хорошо, мелькнуло у нее в голове. Вот Сэлли, она же справилась со всем! Значит, и у нее получится. И в ту же минуту она обхватила мужа за шею и прижалась к нему, словно перепуганный до смерти ребенок.

– Ах, Питер! – выдохнула она и со слезами уткнулась ему в грудь.

А он нежно гладил ее по голове, целовал растрепавшиеся кудри, давая возможность успокоиться и прийти в себя.

– Все будет хорошо! – прошептал он, целуя ее влажные ресницы и слегка подрагивающие губы. Она слабо улыбнулась ему, и эта улыбка была похожа на первый весенний лучик.

Мона тряхнула головой, словно пытаясь сбросить с себя наваждение. Почему именно сейчас ей пришел на память Питер? Почему? Не потому ли, что он доверяет ей полностью, безгранично? Но достойна ли она такого доверия? Этот вопрос, который она задала самой себе, ударил, словно выстрел. Откуда эти неожиданные и непонятные угрызения совести? Ведь сегодня ночью она не сделала ничего плохого, попыталась она оправдаться в собственных глазах. И тут же голос совести ответил ей: пока не сделала.

– Но я же обещала! – взмолилась она с отчаянием.

– Смотри! Не натвори беды! – сурово ответила ей совесть.

Беды? Какой беды? Разве Алек представляет для нее опасность? И в эту минуту Мона услышала шум подъезжающей машины. Его машины. Послышался визг тормозов, а потом Алек нажал на клаксон. Резкий сигнал разбудил тишину квартала, погруженного в сон. Мона прислушалась к тому, как мерно тарахтит мотор автомобиля, и поняла: Алек, оставив двигатель включенным, направился к парадной двери. Она еще плотнее запахнула манто и поднялась со стула, чтобы выключить свет. И в этот миг взор ее упал на фотографию, стоявшую на прикроватной тумбочке. Любительский снимок, запечатлевший абсолютно счастливых Питера и Вогса на солнечной лужайке прямо перед домом в Тейлси-Корт. Питер смотрел на нее с фотографии с выражением такой по-детски чистой радости и с такой доверчивой простотой, что она невольно вздрогнула. Она не должна никуда ехать! Снова просигналил клаксон, на сей раз звук был и длиннее, и резче. Кажется, Алек начинает терять терпение.

– Ах, Питер! – прошептала Мона и бросилась ничком на кровать, натянув на голову подушку, чтобы не слышать этот противный, этот мерзкий звук.

Алек, негромко ругнувшись себе под нос, в последний раз дернул ручку запертой двери и пошел прочь.

Глава 13

При свете дня собственные страхи показались Моне просто смехотворными. Что за чепуха лезет в голову по ночам! А потому, когда позвонил Алек и пригласил ее на чашечку чая, она с готовностью приняла его приглашение, начисто забыв об обещании, которое дала накануне мистеру Каткарту.

Утром Мона написала обстоятельное письмо мужу: рассказала, как доехала до столицы, подробно описала прием, который устроила ее мать. Она даже упомянула о том, что побывала в модном ночном клубе и повстречалась там с Алеком. А что такого? Ей нечего стыдиться и нечего скрывать от Питера. Разве что полнейший душевный сумбур и сумятицу чувств после вчерашних событий, но об этом она благоразумно умолчала.

Алек заехал за ней на машине ровно в четыре пополудни и тут же осыпал ее комплиментами с головы до ног. Мона действительно была восхитительна. Длинное пальто из темно-зеленой шерсти с воротником-стойкой из темного меха и крохотная шляпка в тон.

– Сегодня ты обрела свой прежний загадочный вид, Ундина! И с этим надо что-то немедленно делать! – воскликнул Алек, останавливая машину возле дорогого цветочного магазина на Пиккадили. Он скрылся за стеклянными дверями, а через некоторое время вернулся с роскошным букетом темно-красных гвоздик.

– Какие красивые! – восхитилась Мона, прижимая цветы к пальто.

– Почти такие же прекрасные, как и ты, Ундина! Я не рискнул преподнести тебе алые розы. Ведь розы олицетворяют истинную любовь и страсть. Да и сам цветок розы, как никакой другой, обращен к любви. Он охотно распускает свои лепестки, с готовностью обнажая сокровенные тайны души и тела. Иное дело гвоздики. Цветок гвоздики сдержан и неуловим. Он словно дразнит тебя, заманивает и отпугивает одновременно. Лепестки гвоздики похожи на десятки разных слов, которыми они искусно маскируют свою сердцевину. Но моя дорогая Ундина! Чем недоступнее и загадочнее цветок, тем слаще обладание им.

– Цветок еще нужно сорвать, – осторожно парировала Мона. – Порой это просто невозможно сделать.

– О, слово «невозможно» придумано маловерами для слабых духом людей. Если есть цель и если ты действительно желаешь достичь этой цели, то обязательно достигнешь.

За внешней шутливостью его слов скрывался глубокий смысл, и Мона безошибочно почувствовала, что их разговор вот-вот соскользнет в очень опасную колею. А потому она резко сменила тему.

– Куда мы едем?

– Ко мне домой. Хочу, чтобы ты еще раз полюбовалась на мою французскую родственницу. На сей раз при дневном свете.

Мона невольно покраснела. Так, значит, Алек не забыл о поцелуе при их первой встрече. А она-то искренне надеялась, что тот безрассудный порыв уже погребен под завалами их памяти. Не совершает ли она сейчас еще один такой же необдуманный поступок? Ведь тет-а-тет с Алеком – это совсем не тот «чай», на который она рассчитывала, принимая его приглашение. Пожалуй, чаепитие наедине с ним – рискованная затея. Едва ли она получит от нее удовольствие. Она бы предпочла шумное кафе или ресторан в приличном отеле, где они все время были бы на людях. Но веской причины сказать «нет» тоже не нашлось. Питер уже не раз говорил ей, что она обязательно должна побывать в доме его отца и познакомиться с великолепными художественными сокровищами, которыми полон дворец герцога. Бесценное собрание картин, фамильные драгоценности, уникальная коллекция нюхательных табакерок, которую презентовал Алеку его французский дедушка.

Как бы то ни было, а самое главное сейчас – не показать Алеку, что она в замешательстве или даже боится предстоящего чаепития. Нужно вести себя как можно более естественно, приказала себе Мона и произнесла с некоторым холодком в голосе:

– О, буду очень рада взглянуть на красавицу маркизу еще раз. Всякий раз, когда при мне заходит разговор о шедеврах коллекции Гордонов, мне делается неловко, что я так и не видела этих картин, а потому не могу поддержать разговор.

– Вот уж не думал, что моя Ундина – такая любительница изящных искусств! – саркастически усмехнулся Алек, и Мона опять вспыхнула до корней волос. Нет, с этим человеком ей точно не совладать.

Они вошли в холл, и Мона снова восхитилась красотой ажурных резных орнаментов из слоновой кости, которые поразили ее своей изысканностью еще тогда, когда она впервые их увидела.

– Китайская работа! – небрежно заметил Алек. – Их свистнул из императорского дворца мой предок, третий маркиз, если не ошибаюсь. В семье сохранилось предание, будто бы для того, чтобы завладеть этими сокровищами, он даже умудрился стать любовником самой императрицы. Парень, надо сказать, изрядно рисковал головой.

Мона с интересом принялась разглядывать изящные силуэты вырезанных из слоновой кости людей. У каждой фигурки были слегка искажены пропорции, что придавало их облику некоторую карикатурность, но восхищало то, с какой удивительной точностью неизвестный китайский резчик воспроизвел все мельчайшие детали их одежды и убранства. Конечно, красота! Но рисковать жизнью ради каких-то орнаментов, пусть и самых распрекрасных, не слишком ли большая цена, подумала Мона, поднимаясь по лестнице.

Все стены в столовой были увешаны живописными полотнами Гейнсборо, Рубенса, Рембрандта и других прославленных мастеров. Внимание Моны привлекло небольшое полотно голландского живописца Альберта Кейпа. Настоящий шедевр! На фоне заходящего солнца дрейфующее рыболовное суденышко со спущенными парусами. Небольшую гостиную украшали полотна примитивистов: насыщенные яркие краски, строгая простота линий, первозданность форм. Однако благодаря массивным резным рамам с позолотой эти картины смотрелись вполне уместно в интерьере гостиной.

– А теперь чай! – скомандовал Алек и повел Мону в уже знакомую гостиную с портретом маркизы над камином.

Огонь в камине пылал, и яркие языки пламени отбрасывали на портрет красавицы неровные блики. Серебряный чайник на столе, застеленном старинной скатертью, богато украшенной ручной вышивкой и самодельными кружевами, кипел вовсю. Сервировка поражала роскошью и изысканностью, как и все в этом доме. Мона небрежным движением сбросила пальто и предстала перед Алеком в бледно-зеленом платье из мягкой шерсти, ниспадающем легкими складками, которые эффектно облегали фигуру. Ее наряд тотчас же вызвал в памяти Алека строгие одежды Мадонны, чьи многочисленные изображения остались в картинной галерее внизу.

– Пожалуйста, сними свою шляпку! – умоляющим тоном проговорил он. – Мне так хочется, чтобы ты хоть на время стала частью этого дома. Притворись, что ты здесь главная. Хозяйка! Сделай одолжение, Ундина! Прошу тебя!

Мона покорно уступила и тут же рассердилась на собственную сговорчивость, испугавшись голодного блеска, которым вдруг зажглись глаза Алека. Старательно отводя взгляд в сторону, чтобы лишний раз не встретиться с ним глазами, она заварила чай и разлила его по хрупким чашечкам старинного вустерского фарфора.

– Расскажи, чем ты занимался все это время, как уехал от нас, – начала она светским тоном любезной хозяйки, удобно устраиваясь в кресле. Для большего комфорта она даже слегка откинула голову на подушечку из алого бархата, слегка пожухлого от времени.

– Воровал яблоки из чужих садов! – загадочно проронил Алек.

Женщины, подумала Мона, как всегда, женщины, и неожиданно для себя почувствовала укол ревности.

– И риск был оправдан?

– А какое же удовольствие без риска? Не нами ведь сказано: запретный плод сладок. Причем, мне кажется, тут важен не столько сам плод, сколько то, что он запретен. А потому, чтобы его отведать, для начала следует его украсть.

– Да ты законченный циник! – возмутилась Мона. – А я-то думала, ты просто развлекаешься, прожигаешь время…

– О, я терпеть не могу тратить время попусту! – последовал многозначительный ответ.

– Тогда зачем же ты… – начала Мона и осеклась, перехватив взгляд Алека. Он смотрел на нее долгим испытующим взглядом, исполненным откровенной страсти. Она видела, как напряглось его тело, словно он страшным усилием воли сдерживает себя, не давая чувствам выплеснуться наружу.

Его взгляд завораживал и не отпускал от себя. Мона поднялась с кресла, словно во сне, чувствуя, что еще немного, и волна его страсти накроет и ее с головой. И в ту же минуту он притянул ее к себе, маленькую грациозную нимфу, в отчаянном страхе замершую перед неизбежным взрывом страсти, которой нельзя противостоять, от которой нельзя убежать и спрятаться. Ей вдруг показалась, что она стоит перед ним совсем нагая, и все барьеры, разделяющие их, рухнули.

А уже в следующую секунду он, издав ликующий возглас, похожий скорее на стон, припал к ее устам.

Время остановилось. Минута, час, год? Сколько длился их поцелуй? Моне он показался сладостной вечностью. Этот долгий и страстный поцелуй наконец-то сделал из нее женщину. Настоящую женщину. Конечно, она замужняя дама и все такое. Но в душе Мона оставалась все той же робкой и целомудренной девочкой, абсолютно равнодушной к физической стороне брака. Да, Питер – ее муж, и она обязана исполнять супружеский долг, с этим все понятно. Но супружеские обязанности не доставляли ей ни капли удовольствия, не вызывали и сотой доли эмоций, которые испытала она сейчас во время поцелуя. Природа словно мстила ей за то, что она полностью исключила ее из взаимоотношений с мужем. И вот сейчас… что это было? Мона была слишком потрясена, чтобы разбираться в собственных чувствах. Но одно она знала совершенно точно. Еще никогда в жизни она не испытывала такого наслаждения, как тогда, когда Алек сжимал ее в своих объятиях, целовал, шептал ей на ухо что-то нежное и волнующе страстное. Воистину, святые узы брака – ничто перед таким наслаждением

– Дорогая! Как ты невыразимо прекрасна! – прошептал Алек, целуя ее в шею.

Сладостная дрожь пронзила все ее тело, и в ту же минуту она с силой оттолкнула его от себя и вырвалась из его цепких рук.

– Боже мой, Алек! – воскликнула она с ужасом. – Что же мы делаем?

– Пытаемся быть взрослыми людьми и взглянуть правде в глаза, – проговорил он ласково и умоляюще простер к ней руки. – Ундина! Прошу тебя! Не уходи!

Но она снова уклонилась от его объятий.

– А Питер? О нем ты подумал?

– Ради всего святого! – Алек рухнул в кресло и насупил брови. – Ради всего святого! Ты думаешь, я мало передумал за все эти месяцы, которые провел вдали от тебя? Они показались мне вечностью, эти несколько месяцев в разлуке с тобой.

– Откуда мне было знать? – вырвался у Моны крик, больше похожий на стон.

– Нет, ты должна была знать! И ты знала! – Алек бросил на нее свирепый взгляд, словно намереваясь не оставить и камня на камне от всех ее жалких попыток оправдаться. – Ты знала, что ты – моя и принадлежишь только мне! Разве ты забыла, как трепетала в моих объятиях в ту ночь, когда я впервые поцеловал тебя? А когда мы прощались с тобой в Тейлси-Корт, ты тоже все забыла? – он стремительно вскочил с кресла и сделал шаг к ней. – Дорогая! Неужели ты скажешь, что все это пустяки, не имеющие для тебя никакого значения?

– Ах, нет! Нет! Я никогда так не скажу!

Алек развернул Мону к себе и внимательно посмотрел ей в глаза. Он не стал целовать ее снова, а лишь небрежным движением подхватил с кресла ее пальто.

– А сейчас я отвезу тебя домой, дорогая. Ибо если ты задержишься здесь еще на пару минут, то я уже никогда не отпущу тебя. Это будет выше моих сил.

Голос его вибрировал и дрожал от едва сдерживаемой страсти, но, странное дело, Моне было совсем не страшно. Все вдруг стало таким простым и понятным, словно она вернулась к себе самой и своим истокам. В конце концов, что такое цивилизация? Тонкий слой масла, который старательно льют вот уже который век на бушующее море первобытных эмоций, вот и все.

Алек помог Моне сесть в машину, заботливо укутал ей ноги пледом, почти как Питер. Впрочем, они так похожи, Питер и Алек, вот только она выбрала не того, подумала она с болью в сердце. Но почему она так решила, вдруг спросила себя Мона и сама удивилась своему вопросу. Вообще-то Алек как-то не вязался в ее сознании с ролью женатого человека. Он слишком большой эстет, артистическая натура, сибарит. Повседневные тяготы и заботы, сопряженные с семейной жизнью, все не для него. Герой-любовник, он привык блистать на сцене в свете софитов, а семья – это уже массовка, так сказать, задний план, скучный и никому не интересный. И в эту минуту она услышала, как Алек прошептал ей на ухо голосом змия-искусителя:

– Запретный плод! Помни о нем!

Легкий вздох, похожий на рыдание, вырвался из ее груди. Алек продолжает играть в свои игры, и в этих играх ему воистину нет равных. В темноте салона она почувствовала, как его рука нашла ее руку, и, поддаваясь какому-то необъяснимому порыву, она безропотно повернулась к нему лицом.

Глава 14

– Черт возьми! – вполголоса выругался Алек и со всего размаха швырнул стакан с виски в стенку. Что ж, Гордонам не занимать темперамента. Резной хрустальный стакан рассыпался на сотни осколков, а на голубом ковре тотчас же растеклось бурое пятно.

Итак, Мона выскользнула из его рук. Удрала, чтобы спрятаться в своем укрытии, имя которому – Питер. А ведь сегодня вечером они планировали поужинать в Беркли. Он ожидал, когда стрелки на часах покажут восемь пятнадцать, чтобы отправиться за ней и отвезти ее в ресторан. А она тем временем поспешно собрала вещички и удрала, оставив лишь коротенькую записку. Тем более оскорбительную для того, кто, как он, буквально сгорает от страсти. Оскорбительным было даже то, что она так и не рискнула обратиться к нему по имени, словно боясь, что стандартное обращение «Дорогой Алек!» выплеснет наружу ее истинные чувства, А потому она написала предельно просто: «Сегодня вечером я возвращаюсь домой восьмичасовым экспрессом. Понимаю, что поступила некрасиво, но… Всего доброго, Мона».

Он даже представил себе эту сцену: Аннет упаковывает вещи, она в это время, примостившись на краешке стола, с решительным выражением лица строчит ему это послание, а в глазах застыли испуг и боль.

«Некрасиво, но…» Почему она не закончила фразу? Что она имела в виду? Что поступила благоразумно? Наверняка! Или проявила мужество? Ну, конечно! Какой мужественный шаг – собраться в момент и удрать от него вопреки своим желаниям. А о нем она подумала? Разве не бессердечно с ее стороны бросать его здесь одного, чтобы он медленно сходил с ума, снедаемый неуемной страстью.

Да, он хочет ее, хочет так, как не хотел никого на свете. Разве она понимает, как опасна ее красота для человека с его темпераментом? Эта загадочность, неуловимость, постоянная изменчивость облика и чувств. Бледное одухотворенное лицо и глаза, такие прекрасные и такие глубокие. Когда она смотрит на тебя, кажется, что ее взгляд проникает в самые сокровенные уголки души, открывая в тебе самом то, о чем ты и не подозревал. В ее облике нет ни тени вульгарности, пошлости. Грязь не пристает к ней. Но вот зло… Зло не так-то легко побороть. Сколько жадных и грязных рук желают коснуться этой бесценной жемчужины, коснуться и завладеть ею. Боже, она будет неподражаема, когда в ней, наконец, проснется настоящая женщина. В ней столько страсти и столько чувственности! При этой мысли горячая галльская кровь забурлила в жилах Алека. Нет, он должен покорить эту крепость и взломать врата ее неприступности! Мона должна принадлежать ему и только ему! И он добьется ее, чего бы это ни стоило! Не хочет добровольно, значит, он принудит ее. Ведь так всегда поступают победители. Конечно, это несколько смажет картину его успеха, но, в конце концов, важен результат. Некоторое время Алек стоял в полутемной гостиной, чувствуя, как напряжены до предела все его нервы. Воистину, любовь к Моне пока обернулась для него одним душевным расстройством. Он взял другой стакан, плеснул туда виски и приподнял его в прощальном жесте.

– Оревуар, мадам! – улыбнулся он красавице маркизе и залпом осушил стакан. Злость угасла сама собой, и он почувствовал себя гораздо лучше. Часы на каминной полке пробили половину девятого. Однако пора подумать и об ужине. И куда сейчас направиться? Вот если бы рядом была его Ундина… Нет, он должен увидеться с ней снова! Алек опять негромко чертыхнулся и решительно направился к письменному столу. Он напишет письмо Питеру, а там посмотрим!

Домой, домой, домой, мерно постукивали колеса Бристольского экспресса. Мона, забившись в угол купе, сидела неподвижно. Уже половина девятого. Алек на своем серебристом лимузине подъехал к дверям родительского дома на Беркли-сквер. По своему обыкновению, не заглушает мотор, и он мерно тарахтит, пока он взбегает по ступенькам, чтобы забрать ее на ужин. Как всегда, невообразимо элегантен: белоснежная рубашка, свежая бутоньерка в петлице, эффектно заломленная шляпа сдвинута слегка набок. Почему когда любишь, то в память в первую очередь врезаются именно детали? Или она просто боится даже мысленно воспроизвести весь его облик целиком?

Мона послала мужу телеграмму, сообщив о времени приезда. Итак, она снова бежит к Питеру в надежде обрести душевный покой под его надежной защитой. А ведь она могла в это время… Мона мечтательно закрыла глаза, представив себе шикарный ресторанный зал. Маленький столик на двоих, освещенный миниатюрной настольной лампой в розовом абажуре, негромкие звуки музыки, долетающие из танцевального зала. И они вдвоем с Алеком. Одни! И их разделяет только крохотное пространство стола. Алек смотрит на нее своими прекрасными темными глазами, пытаясь предугадать ее малейшие желания. Он говорит…

Что там пишут вечерние газеты? Мона развернула одну, попытавшись сосредоточиться на чтении. Но буквы прыгали у нее перед глазами, а мысли по-прежнему витали далеко от купе Бристольского экспресса.

Дорогой Питер! Какая жалость, что в сложившихся обстоятельствах нельзя посоветоваться с мужем, спросить, что ей делать дальше. Слава богу, что он ни о чем не догадывается, размышляла она, глядя в окно. В этом ее спасение. Питер с его открытой доверчивой душой, с его доброжелательностью ко всем и вся, как можно обмануть такого человека? Впервые она попыталась представить себе, а что было бы, если бы он обо всем узнал. В конце концов, он ведь тоже человек с нормальными человеческими чувствами и эмоциями. Вполне возможно, он стал бы ревновать. Ее Питер и ревность – трудно представить себе что-то более несовместное. Она еще ни разу в жизни не видела Питера рассерженным или злым. Конечно, кровь Гордонов давала о себе знать, но в те минуты, когда муж бывал чем-то недоволен, у него каменело лицо, оно делалось холодным и непроницаемым. Он нервно потирал кончики пальцев, и все. А потом это настроение исчезало бесследно, и Питер снова становился прежним, улыбчивым, добродушным, открытым.

Должно быть, она задремала. Потому что, когда она снова открыла глаза, Аннет уже паковала ее ручной багаж.

– Бристольский экспресс! Бристольский экспресс! – зычными голосами выкрикивали носильщики на перроне, лавируя вместе со своими тележками в толпе встречающих.

Она увидела Питера сразу же, едва ступила на ступеньки вагона. Он лихорадочно изучал выходящих пассажиров, боясь пропустить жену в этом людском круговороте. Она помахала ему рукой и увидела, как тут же просветлело его лицо.

– Здравствуй, дорогая!

Как хорошо, что вокруг столько народу, подумала Мона. Это избавит ее от лишних нежностей, принятых при встрече с близкими.

– Я оставил машину на привокзальной площади. Идем?

Они влились в нескончаемый поток пассажиров, неспешно продвигающихся ко входу в величественное здание вокзала. Построенный на возвышенности в форме полукруга, Бристольский вокзал производил очень внушительное впечатление и своей архитектурой, и продуманностью конструкций вспомогательных построек, которые теснились по периметру, словно венчая собой многочисленные подъездные пути, ведущие к Бристолю.

Не успела Мона сесть в машину, как к ней на колени тут же запрыгнул небольшой комочек, возбужденно повизгивающий от избытка чувств.

– Вогс! Мальчик мой! Соскучился?

Вогс радостно взвизгнул в ответ и тут же лизнул ее в нос. Его маленькое тельце все еще содрогалось от переполнявших его эмоций, Мона погладила Вогса по спинке и почувствовала, что уже почти совсем успокоилась. Она уселась на переднее сиденье рядом с мужем, Аннет с вещами устроилась сзади, и они тронулись в путь.

Миновали город с его оживленными транспортными магистралями и выехали на шоссе, ведущее к Тейлси-Корт. Можно было немножко расслабиться, и Питер, оторвав руку от руля, взял ее за руку.

– Я очень рад, что ты снова дома, дорогая!

– Скучал?

– Конечно!

Мона и сама прекрасно знала, что муж скучал, и все равно почувствовала какую-то неудовлетворенность. Как всегда, предельно лаконичен. Вот Алек, тот бы нашел подходящие слова для встречи! Стоп! Пора перестать их сравнивать, приказала она себе и придвинулась к мужу, демонстрируя ему свою приязнь.

– Я просто не могла там больше оставаться! – проворковала она нежно и увидела, как озарилось лицо Питера. Он осторожно поцеловал ее руку, не отрывая глаз от дороги.

– На самом деле ты пробыла в Лондоне совсем недолго! – усмехнулся он добродушно.

В самом деле! Всего-то два дня! Но они столько вместили в себя, эти два дня и одна ночь! Невероятно! Впереди показались освещенные окна Тейлси-Корт. Вот он, дворец ее мечты, сказочный замок, вознесшийся на крутом утесе. А рядом река, полная таинственных глубин, сверкающих, завораживающих, заманивающих. Как хорошо быть замужем и чувствовать себя уважаемой замужней женщиной, в полной безопасности и под надежной защитой любящего супруга. За прочными решетками его любви она укроется от призывных песен соблазнительниц сирен, навевающих сладостными голосами порочные мысли и желания.

– Как хорошо снова оказаться дома! – сказала она, задумчиво разглядывая уже привычный пейзаж, открывающийся из окон ее спальни: силуэты гор, четко обозначенные на фоне темного беззвездного неба. – Ах, Питер! Никогда больше не отпускай меня от себя! – вдруг вырвалось у Моны.

Кого она хотела убедить, что ей здесь хорошо, его или все же себя? Потому что в глубине души она прекрасно понимала, что ее снедает неуемное желание снова все бросить и уехать, вернуться туда, где остался Алек. Мысли о нем доставляли ей почти физическую боль. Что он сейчас делает? Ведь еще только полночь. Все клубы и рестораны открыты и полны веселящейся публики. Мона представила себе блеск огней, бесчисленные пары, лениво движущиеся по паркету под звуки чувственной музыки. А ведь она бы тоже могла… Вот они с Алеком ступают в центр танцевального круга… Его рука обвивает ее талию, а потом…

– А я ведь даже не успел еще расцеловать свою маленькую транжиру! – шутливо воскликнул Питер, оторвав ее от этих мыслей.

– Ах, право же, Питер, потом! Я так устала! – эти слова вырвались у нее сами собой, и минутой позже она уже пожалела о том, что сказала.

– Бедная девочка! Столичная беготня страшно выматывает, по себе знаю. Тогда шагом марш в постель! А я немедля призову Аннет к тебе на помощь! – муж ласково поцеловал ее в лоб и вышел из спальни.

Алек! Мысли о нем терзали ее сердце острой и незатихающей болью, будто кто-то ковырял и ковырял иголкой в открытой ране.

Она машинально разделась и, не говоря ни слова, легла в кровать. И только тут заметила, что рядом нет подушки Питера. Значит, он деликатно решил самоустраниться, оставив ее в полном одиночестве.

– Его сиятельство приказал постелить себе в кабинете, – сказала Аннет, словно прочитав ее немой вопрос. – Сказал, что завтра ему рано вставать. Поедет смотреть молодых жеребцов. А вам надо хорошенько отдохнуть с дороги и выспаться. Спокойной ночи!

Милый-милый Питер! Какой же он добрый! Волна благодарности затопила сердце, и почти сразу же Мона отключилась, погрузившись в глубокий сон.

Ей снился страшный сон. Она убегала от кого-то или чего-то, карабкалась по лестнице в тщетной надежде спастись. Вверх, вверх, снова вверх, нескончаемое число ступенек, темных и страшных. И чем выше она взбиралась, тем все больше сгущалась тьма вокруг нее. Она устала, ноги подкашивались и отказывались ей повиноваться, но она, преодолевая собственную немочь, делала еще один шаг вверх, потом еще один. Она знала – там, наверху, ее ждет спасение. Вот только хватит ли сил вскарабкаться туда? Это догоняло ее, она уже почти ощущала, как оно тяжело дышит ей в спину. Неужели ей не спастись? Поздно! Оно хватает ее за шею и начинает душить.

– Питер! Питер! Питер!

И внезапно все стало хорошо. Сильные руки обняли ее, прижали к груди.

– Питер! Спаси меня! Спаси!

– Все хорошо, моя девочка! Все хорошо! Это всего лишь страшный сон!

Она открыла глаза, и в них плескался ужас. Родное лицо склонилось над ней, и она, обхватив мужа руками за шею, прильнула к нему.

– Ну, же! Просыпайся, дорогая! И убедись сама, что это – только сон, – проговорил он с доброй улыбкой и ласково погладил ее по голове.

– Да? – недоверчиво всхлипнула Мона и испуганным взглядом обвела спальню. Занавешенные окна создавали в комнате полумрак. Черные страшные тени мерещились ей по углам. Легкий порыв ветра слегка пошевелил штору на одном из окон. А вдруг это оно пробралось к ней в комнату? Холодный озноб пробежал у нее по спине. – Питер, пожалуйста, останься со мной. Я боюсь!

– Конечно, останусь, дорогая. Вот только схожу за своей подушкой.

– Не надо! Мы прекрасно поместимся и на моей! – Мона вцепилась в рукав его халата, не отпуская от себя. Она боялась снова остаться одна в этой комнате, где все еще блуждали ее кошмары.

Как хорошо было лежать рядом с Питером! Сон прошел, и на нее вдруг напало желание поговорить. Она стала вспоминать школьные годы, проведенные в монастыре, перебирать в памяти всякие забавные истории, веселые проказы, мелкие детские обиды. Маленькая наивная девочка, вступающая во взрослую жизнь, ничего не зная о ней. Лежа на груди Питера, Мона чувствовала, что воспоминания даются ей легко. Слова текли непринужденно, одна история сменяла другую, а все потому, что сейчас темно и он не видит ее лица. Так они беседовали, словно двое добрых друзей, встретившихся после долгой разлуки. Вернее, говорила главным образом она. Тем неожиданнее прозвучал вопрос мужа, который он задал, когда наступила короткая пауза.

– Мона! Дорогая! Ты хотела бы иметь ребенка?

Ребенка! Конечно, она мало разбирается в малышах, но материнский инстинкт уже давал о себе знать. Как это, должно быть, замечательно иметь своего малыша, прижимать к груди его крохотное тельце, знать, что он только ее и всецело принадлежит ей. Да, но он же будет принадлежать еще и Питеру! Сможет ли она полюбить свое будущее дитя, если она не любит его отца? Не сделает ли она их обоих несчастными? Это будет несправедливо по отношению и к Питеру, и к этому еще не рожденному дитяти.

– Нет, Питер! Не хочу! – коротко ответила Мона и неожиданно залилась слезами.

Глава 15

Дождь зарядил с самого утра. Он барабанил по стеклам и оконным рамам, не переставая ни на минуту. На дорожках растеклись огромные лужи, лужайки и газоны пропитались влагой, вода стояла по колено, сплошная серая пелена дождя накрыла все вокруг. Ничего не видно: ни гор, ни подъездной дороги, ни близлежащих деревень. Такое впечатление, что небо и земля слились в одну унылую серую линию холодного осеннего дождя.

Однако на душе у Моны было светло, даже солнечно, и она порхала по дому, не обращая ровным счетом никакого внимания на осеннее ненастье. Все началось за завтраком, когда Питер, просматривая почту, вдруг слегка нахмурился и сказал:

– Нас хочет навестить Алек. Приедет сегодня вечером или завтра утром. Какая досада! А я-то надеялся провести уикенд в тишине и покое. Только ты и я!

Мона низко опустила голову, делая вид, что прикармливает ненасытного Вогса, терпеливо дожидавшегося лакомых кусочков под столом. На самом же деле ей просто не хотелось, чтобы Питер заметил, как обрадовала ее эта новость. Она даже слегка покраснела. Надо же! Алек едет в Тейлси-Корт, чтобы повидаться с нею. Скоро, совсем скоро она опять увидит его! Сердце ее бешено забилось, в ушах зазвенели серебристые колокольчики. К ним едет Алек! К ним едет Алек!

Столько всего еще надо успеть! Во-первых, подготовить комнату для гостя. Этим она займется сама! Во-вторых, сходить в оранжерею и выбрать самые красивые гвоздики, чтобы украсить ими комнату Алека. И не забыть принести из библиотеки несколько интересных книг для чтения на сон грядущий.

День пролетел, как одна минута. К ужину она отправилась переодеваться заранее. Алек наверняка припозднится по такой погоде, а потому она должна быть во всеоружии и готова встретить гостя в любую минуту. Но на сей раз переодевание превратилось в самую настоящую пытку. Даже стойкая Аннет, и та начала понемногу терять терпение, а Мона все никак не могла окончательно на чем-то остановиться. По всей комнате были разбросаны десятки нарядных платьев, одно лучше другого, но чему отдать предпочтение? Какое выбрать? Наконец, выбор был сделан. Платье цвета пармских фиалок с накидкой из легкого шифона, отороченной серебристой лентой и мехом шиншиллы. Наряд удивительно гармонировал и с цветом ее волос, и с цветом глаз, в которых неожиданно зажглись алые искорки, похожие на сердцевину анютиных глазок. Окинув себя в последний раз придирчивым взглядом, Мона направилась вниз. Уже четверть девятого. Что же с ним случилось! Почему он не едет? А вдруг авария? Снедаемая беспокойством, она пошла в гостиную. В комнате царил полумрак, горел только камин. Причудливые тени скользили по стенам, языки пламени выхватывали из полумрака темные дубовые балки на потолке, старинную резную мебель, картины на стенах.

Мона шагнула к выключателю, чтобы зажечь свет, но в это мгновение кто-то выступил из темноты и, подхватив ее на руки, прижался губами к ее губам. И ей сразу же стало невыразимо легко! И она снова восхитилась и его силой, и его страстью, такой необузданной и дикой, но такой желанной.

– Дорогой! Ты так напугал меня! – воскликнула она. Ах, как же она любила его в это мгновение!

– Рада? Так ты рада видеть меня? – спросил он, снова и снова целуя ее в губы.

Еще как рада, подумала Мона и лишь теснее прижалась к Алеку. И в ту же минуту ее словно обдало холодным сквозняком.

– Питер! Мы забыли про Питера! Немедленно опусти меня на пол!

– Твой драгоценный муж, ма шер, сейчас занят переодеванием к ужину у себя в комнате, – лениво протянул Алек, но все же поставил Мону на пол. Потом включил люстру и при свете окинул молодую женщину внимательным взглядом. – Эбьен! Моя Ундина еще прекраснее, чем всегда! Так ты любишь меня? Скажи немедленно! – Он рывком притянул ее к себе. – Скажи, да! Я требую!

– Да! Я люблю тебя, Алек! – прошептала она слеша дрожащим голоском, глядя ему прямо в глаза своими широко распахнутыми глазами. Боже, сколько страсти в его взгляде! Когда он смотрит на нее так, она готова на все, словно он владеет каким-то неведомым гипнозом.

За дверью послышался звук шагов. Кто-то спускался по лестнице. Они моментально отпрянули друг от друга. Мона отвернулась к камину, чтобы скрыть краску смущения на лице. Алек неторопливо извлек из кармана портсигар.

– … И вот я, наконец, у вас! Устал, как собака! Промок до костей! Не дорога, а сущий ад! Воистину, это божья кара за все мои грехи! – шутливым тоном окончил он свой монолог, как только на пороге появился Питер.

Мона бросила быстрый взгляд на мужа. Как всегда, невозмутим и спокоен. Бедный! Он даже не догадывается, что она его обманывает. Обманывает собственного мужа! Мона уже готова была возненавидеть себя, но тут ее снова пронзило током. Алек незаметно коснулся ее руки и слегка пожал ее. И она тут же забыла о муже.

Вечерняя трапеза показалась Моне мукой. Она изо всех сил пыталась оживить застольную беседу, что удавалось далеко не всегда. Всякий раз она со страхом ожидала, что Питер невозмутимым тоном произнесет очередную фразу, после чего погрузится в долгое молчание. Но стоило повиснуть паузе, и ей тут же мерещилось, что в комнате полно других голосов. Они словно вырывались у нее изнутри, торопясь донести мужу постыдную тайну. Все эти голоса, созвучные тяжелым ударам сердца, будут кричать и кричать до тех пор, пока он не прислушается к ним. А прислушавшись, он все поймет. Алек вел себя с присущей ему непринужденностью, и лишь когда ненароком их взгляды встречались, она видела, как вспыхивают его темные глаза. К тому же за весь вечер он едва притронулся к еде.

«… Да, нам нужно новое правительство, и чем скорее, тем лучше… Ты помнишь тот старый забор вокруг площадки для выгула?… В нем есть капля арабской крови, вне всяких сомнений… Из него со временем получится отличный охотник…»

Обрывки фраз долетали до Моны, словно клочья тумана, тяжелой пеленой оседающего в низинах.

После ужина они перешли в маленькую гостиную и расселись у камина. По-родственному милая компания, если взглянуть со стороны. Так приятно сидеть в тепле, беседуя ни о чем под сиплое завывание ветра и дождь, который, судя по стуку барабанящих по стеклам капель, припустил еще сильнее. Мона боялась поднять глаза на братьев. Она любила их обоих, правда, по-разному. И теперь, стоя перед выбором, испытывала страшные душевные муки. На что решиться? Расстаться с тем, что имеешь сейчас, и смело ринуться навстречу будущему, чтобы потом, через какое-то время, пожалеть о прошлом?

Как все запутано в этой жизни, уныло размышляла она, украдкой поглядывая на мужчин. Вот если бы у Алека была сила характера и надежность Питера, а у Питера…

Она задумалась. А что такого привлекательного она нашла в Алеке? Ну, да! Он страстный, горячая кровь бурлит в нем, мужская плоть требует выхода. На словах звучит ужасно, а на деле… на деле он неотразим.

Неожиданно Питер поднялся с кресла, прервав ее невеселые размышления.

– Мне надо еще разок зайти на конюшню. Заболела одна из наших лошадей. Сейчас при ней неотлучно дежурит Джексон, но я обещал, что ближе к ночи загляну и посмотрю, как там дела.

– Оденься потеплее! – крикнула Мона ему вдогонку. – На улице льет как из ведра.

– Не волнуйся, дорогая! Все будет хорошо! – ответил Питер с улыбкой.

– Заботливая женушка! – сардонически процедил Алек, и эта язвительная реплика заставила Мону покраснеть. Когда за Питером закрылась дверь, он смерил ее испепеляющим взглядом. – Ты сводишь меня с ума, Ундина! Я уже почти ревную!

Мона слабо улыбнулась в ответ. Но ей были приятны его слова: ведь он впервые дал ей понять, как велика ее власть над ним.

Алек резко поднялся с кресла и подошел к огню. Какое-то время он молчал, а потом спокойно и решительно проговорил:

– Завтра я уезжаю за границу.

– Не может быть! – с ужасом воскликнула Мона и, вскочив со своего места, схватила его за руку. – Неправда! Как ты можешь! Куда?

– Я еду на Ямайку. Ундина! Дорогая моя! Предлагаю тебе поехать вместе со мной.

В первое мгновение Мона остолбенела. Она отказывалась верить своим ушам. Алек с его пленительной улыбкой, с его волнующим глубоким голосом, один звук которого заставляет ее трепетать и таять как воск, ее Алек уезжает! Покидает Англию. Расстается с нею, бросает все. А ведь еще пару минут назад ей показалась бы невозможной одна мысль, что этот блестящий денди с легкостью откажется от всех удовольствий высшего света, где он чувствует себя как рыба в воде. Да, но он приглашает ее последовать за ним! Невероятно! Он делает предложение жене своего брата! Если она согласится, то это значит… То это значит, что ей навсегда придется распрощаться со всем, что ей дорого. И больше она уже никогда не сможет вернуться в Англию, увидеть родных, друзей… но главное – она никогда больше не увидит Питера!

Алек не стал дожидаться ответа. Он привлек к себе Мону и страстно зашептал ей в ухо:

– Послушай меня, дорогая! Я все продумал! Завтра вечером из Бристоля отплывает пассажирский бот. Только подумай, какие нас ждут приключения! Долой этот старый, надоевший до чертиков мир со всеми его рутинными проблемами и ничтожными заботами! Ну, да! Первые несколько дней нас слегка потреплют шторма. Это в наказание за нашу нерешительность. Зато потом, – он мечтательно прикрыл глаза, – нас ждут берега, залитые теплом и солнцем. Ямайка – это ведь остров вечной весны. Ты своими глазами увидишь горные долины необыкновенной красоты, где растут цветы, которых больше нет ни в одном уголке мира. Изобилие тропических фруктов, горные склоны, поросшие густым южным лесом. А среди него то там, то сям виднеются живописные деревушки. В одном таком местечке под названием Бель Вью (между прочим, переводится как «прелестный уголок») у меня есть бунгало. Старинный дом, построенный больше ста лет тому назад. Уверен, тебе понравится этот дом, Ундина! Широкая галерея опоясывает его со всех сторон, и со всех четырех сторон открывается великолепный вид на цветущую долину и море. Только представь себе, как мы станем любоваться по утрам восходом солнца. Фантастическое по своей красоте зрелище! Вот бледно-желтый диск медленно выплывает из-за гор, легко скользит сквозь утренний туман, окутывающий склоны, все выше и выше… пока, наконец, не достигает зенита. Начинается еще один знойный тропический день. А вечерами, – он издал страстный вздох и еще теснее прижал к себе Мону. – А вечерами мы будем созерцать не менее волнующие закаты, наблюдая, как солнце уходит на покой, прячась за верхушками могучих пальм, а потом неторопливо скатывается в океан, точно раскаленный огненный шар. И сразу же легкий бриз принесет с моря живительную прохладу, которая омоет все вокруг. А потом наступит ночь! Роскошная южная ночь! Ах, Ундина! Нас ждет Аркадия, страна вечного блаженства!

Он умолк. А перед мысленном взором Моны с калейдоскопической быстротой сменялись красочные картинки того, о чем он только что рассказывал ей. Бескрайние луга, утопающие в пурпурных, нежно-голубых и золотистых цветах, названий которых она даже не знает, темно-зеленые апельсиновые рощи и деревья, сгибающиеся под тяжестью золотистых плодов, экзотические тропические фрукты и ягоды, черно-алые вязанки мексиканского перца, развешенные сушиться на стенах крестьянских домов, а над всем этим тяжелый и пряный воздух, напоенный сотнями сладких ароматов. И все вокруг алчет любви, все говорит о ней и только о ней. Аркадия! О, да! Рядом с Алеком будет настоящий рай! Неожиданно в ней проснулась чисто женская осмотрительность. Надо немного потянуть время, не давать ответа прямо сейчас

– Но как мне покинуть замок? – спросила она, неопределенно пожимая плечами. – Это ведь не так просто.

– Говорю же тебе, я продумал все до мелочей! Завтра утром я выезжаю в Бристоль и резервирую для нас каюту. Разумеется, здесь я с вами распрощаюсь, а потом, когда решу все вопросы, связанные с отъездом, вернусь в Тейлси-Корт. Я буду ждать тебя на машине в самом дальнем углу парка. Своей служанке ты можешь рассказать все, как есть. Думаю, она умеет хранить тайну. Днем ты отправишь ее поездом вместе с вещами до Бристоля, а там мы ее заберем уже прямо в порту. Дорогая! Я жду ответа. Умоляю, скажи «да»!

Он нежно коснулся ее губ и замер в ожидании. Мона почувствовала себя старинной скрипкой, попавшей в руки искусного мастера. Он так осторожно, так легко перебирает струны ее души, извлекая из них поистине неземные звуки.

– Ундина! Моя сказочная принцесса! Боже, как же я люблю тебя! Скажи! Скажи мне «да»!

– Да! – едва слышно вымолвила Мона. Итак, роковое слово слетело с ее уст. Какое-то время он лишь молча глядел на нее, словно отказываясь поверить своему счастью, но уже в следующую минуту стал осыпать ее горячими страстными поцелуями. Он целовал ее в губы, в нежный изгиб белоснежной шеи, зарывался с головой в ее мягкие волосы и все время что-то бессвязно шептал, переполняемый восторгом любви.

За окнами послышался легкий звук шагов, и Мона тут же пришла в себя.

– Я не хочу сейчас встречаться с Питером! – проговорила она упавшим голосом. – Спокойной ночи, дорогой!

Она осторожно выскользнула в холл и растворилась в темноте. Минутой позже в гостиной появился Питер. Алек в полном одиночестве сидел возле угасающего камина и задумчиво курил сигару.

В спальне Мона прижала холодные руки к своему разгоряченному лицу. Что она наделала, снова и снова спрашивала она себя, холодея от ужаса. Она уселась в глубокое кресло, стоявшее у окна, и постаралась сосредоточиться.

Так все же, кто? Алек или Питер? Вот он, знаменитый любовный треугольник! Старая как мир, избитая тема для шуток и сценических комедий. Да, на сцене это действительно очень смешно. А в жизни? Особенно если речь о твоей собственной жизни. Похоже, эту дилемму ей никогда не разрешить самостоятельно. И вдруг сами собой пришли на память слова молитвы. «Господи! – взмолилась она со всем пылом былой воспитанницы монастыря, снова чувствуя себя страшно одинокой и всеми забытой в этом мире. – Господи! Наставь меня на путь истинный! К Тебе и только к Тебе взываю из бездны!»

Глава 16

– Нет, мисс Мона! Нет и еще раз нет! – голос Аннет рокотал в комнате, подобно шуму прибоя, он взлетал вверх и полнился гневом. В минуты сильного возбуждения или душевного расстройства старая служанка забывала, что Мона, ее былая воспитанница, – уже не маленькая девочка, а взрослая замужняя женщина, которая сама вправе решать, что и как делать. С решительным видом служанка стала у дверей спальни, перегородив выход. Алек только что распрощался с ними и уехал, одарив Мону на прощание многозначительным взглядом, потаенный смысл которого был понятен лишь им двоим.

Признаться во всем няне было для Моны сущей пыткой, но вот и это прошло! И теперь она старательно отводила взгляд, не решаясь посмотреть в лицо доброй Аннет. Странно, но в присутствии няни, особенно в таком настроении, как сейчас, Мона сразу же превращалась в маленькую нашалившую девочку, безропотно ожидающую наказания за свои мелкие проказы. Что на сей раз? За непослушание ее лишат джема к чаю? Или отправят в кровать сразу после ужина и оставят без любимых сказок на ночь? Мона терпеливо ждала, когда Аннет хоть немного успокоится и уляжется первый взрыв возмущения, вызванный услышанной новостью.

– Вы не имеете права, мисс Мона, уезжать от его сиятельства вот так, бежать из дома, словно мелкий воришка! Как вы можете так поступить с ним! И это с человеком, который готов целовать землю, по которой вы ступаете! Да он стоит миллиона таких прощелыг, как тот, что вскружил вам голову! Что вы в нем нашли, в этом пройдохе? Смазливую физиономию? Стройное тело? Страстный взгляд? Думаете, он будет хранить вам верность до конца своих дней? Как бы не так! Стоит вашему хорошенькому личику разукраситься первыми морщинками, и он тут же упорхнет прочь на поиски очередной молоденькой дурочки. Так и будет порхать с одного цветка на другой! А его сиятельство… Да с каждой новой морщинкой он будет любить вас все больше и больше! Ах, мисс Мона! Послушайте вы старуху, которая любит вас больше всего на свете! Ведь я вырастила вас с колыбели! Не верьте красивым словам! Чаще всего они ничего не значат, эти красивые слова, и они так легко забываются!

– Но я люблю его, Аннет!

Служанка презрительно фыркнула,

– И вы надеетесь, что он женится на вас после того, как его сиятельство даст вам развод?

Развод! Господи, она же совсем забыла! В своем любовном угаре у нее начисто выпало из головы, что ей придется лицом к лицу столкнуться с той грязью, которой обычно сопровождаются бракоразводные процессы. Мону мало страшил остракизм высшего света, но публичное перемывание косточек в газетах, броские заголовки, смакование мельчайших подробностей того, что было и чего не было, – о, это выше ее сил. Она зажмурила глаза и представила себе первую полосу известной воскресной газеты. «Маркиз разводится с женой!», «Любовь к сводному брату» – и прочее и прочее.

Развод! Как неприлично! От одного этого слова сразу же меркнет сияние самой чистой любви и моментально увядает всякий романтизм.

Она вдруг снова вспомнила свой медовый месяц и несколько дней, проведенных в Париже. Париж! Любимый со школьных лет город! Однажды вечером после напряженного дня, проведенного в хождениях по магазинам, они с Питером мирно отдыхали у себя в номере отеля. Окна выходили прямо на парк Тюильри. Они стояли у окна, любуясь великолепием заката. Пурпурно-золотистые всполохи расцвечивали безоблачно синее небо. Внизу текла оживленная парижская жизнь: громко сигналили машины, оживленно спешили куда-то прохожие, запрудившие все тротуары.

– Ах, если бы так было всегда! – с чувством воскликнула Мона, беря мужа за руку.

И в ту же минуту спокойная безмятежность вечера была нарушена. Послышался визг тормозов, скрежет, крики толпы, моментально собравшейся на проезжей части. Столкнулись две машины. Дурной знак, мелькнуло у нее тогда. Дурной! Она непроизвольно прижалась к мужу, но тот лишь благодушно рассмеялся, забавляясь ее испугом.

– Нельзя быть такой трусихой, дорогая! Поверь, теперь, когда ты стала моей женой, с тобой не может случиться ничего плохого.

– Ничего-ничего? – переспросила Мона. Маленькая тучка сомнения все еще омрачала ее счастье.

– Ничего! – серьезно подтвердил муж. – Если ты только сама этого не захочешь! – с неожиданной проницательностью шутливо подытожил их разговор Питер.

И сейчас его слова всплыли в ее памяти. «Если ты только сама этого не захочешь!» Значит, она сама, собственными руками, губит свое счастье? Выходит, так! И это вместо того, чтобы держаться за него обеими руками…

Аннет вернула ее в реальность.

– Вы берете с собой Вогса, миледи? – спросила она безукоризненно вежливым тоном вышколенной служанки. Собственные чувства упрятаны глубоко-глубоко, а на поверхности – почтительность к хозяйке и желание максимально ей угодить.

Вогс! И о нем она совсем не подумала! Как она может бросить это доверчивое, безгранично преданное ей существо! На миг она представила себе, как это будет. Потухший взгляд безжизненных глаз, уныло опущенный хвост. Ну, почему все так сложно? Почему? Почему ее сердце должно разрываться от горя? И почему она сама все время терзается и душа рвется пополам?

– Ах, Аннет! – выдохнула Мона с тоской и залилась слезами, словно ребенок, громко всхлипывая на плече у верной служанки, которая была ей роднее и дороже матери. Потому что только от няни она и получала то, что называется материнской любовью.

– Поплачь-поплачь, деточка! – ласково уговаривала ее служанка. – Глядишь, слезами-то все горе и выплачешь, сразу легче станет!

Через четверть часа, оставив недовольно ворчащую Аннет заниматься упаковкой вещей, Мона отправилась в последний раз побродить по замку, чтобы попрощаться с ним. Только в момент расставания со знакомыми вещами мы понимаем, как они нам дороги, ведь они уже давно успели стать частью нашей жизни, напоминая о приятных и счастливых мгновениях прошлого.

Вот высокий сводчатый вестибюль, куда Питер в день их приезда в Тейлси-Корт после медового месяца внес молодую жену на руках. Все в строгом соответствии с традициями, бытующими в здешних местах. А вот потайная лестница, по которой они с мужем однажды удрали от надоевших посетителей, словно парочка расшалившихся детей. А вот маленькая бронзовая нимфа. Питер купил эту статуэтку в Париже, сказав, что нимфа очень похожа на нее, Мону. Мона задумчиво повертела вещицу в руках. Взять ее с собой? Нимфа так нравилась им обоим. Все в ее грациозной позе было исполнено полета и какой-то воздушной легкости, словно она не ступала, а парила над землей.

Мона вспомнила, как в один из летних вечеров она нарядилась в такое же легкое, похожее на прозрачную тунику, платье, распустила по плечам свои длинные волнистые волосы и стала танцевать перед мужем, имитируя движения нимфы.

– Ну что, похожа я на твою любимую статуэтку? – спросила она, закончив выступление, слегка раскрасневшаяся от танца.

А Питер вместо ответа сначала поцеловал ее в губы, потом поцеловал волосы, а потом, изящным движением опустившись на колено, поцеловал ее босые ножки.

Почему ей в голову все время лезут какие-то дурацкие воспоминания? Разве она не собирается начать новую жизнь? Все с чистого листа! Вот и эта нимфа… Пусть остается здесь! Пусть порхает по замку, из которого она сама вот-вот упорхнет навсегда.

Мона поспешно миновала двери кабинета Питера. Заглянуть туда было бы выше ее сил. Ведь в этой комнате каждая вещь несла на себе отпечаток его личности и вкуса. Коллекция ружей в углу, фотографии погибших на фронте друзей, изображения любимых лошадей, охотничьи трофеи, спортивные призы как напоминание о «кровопролитных» боксерских поединках школьных лет. Письменный стол, заваленный ворохом бумаг, стопками книг, множеством трубок. И над всем этим – ее большая фотография. Снимок был сделан где-то спустя неделю после свадьбы. Счастливая новобрачная радостно улыбается из рамочки, глядя прямо на мужа, когда тот работает за столом.

Мона вспомнила, как впервые переступила порог этой комнаты.

– Вот он, мой рабочий кабинет! Можно сказать, святая святых! – шутливо воскликнул Питер. – Отсюда я управляю своим крохотным королевством!

– Ах, какие мы важные! – весело рассмеялась Мона. – То есть, когда его величество здесь, никому не позволено отрывать его от дел государственной важности, да? И всем воспрещается сюда входить. Даже мне?

– Только не тебе! – воскликнул Питер с горячностью в голосе. – Разве ты можешь помешать мне, душа моя? – он подхватил ее на руки и усадил в одно из двух кресел, стоявших возле камина. – А вот и твой трон, моя королева! Отныне ты станешь делить со мной все радости и тяготы, сопряженные с управлением королевством.

– Я согласна делить только радости! – беззаботно откликнулась она, но, внезапно посерьезнев, обвила мужа руками за шею, притянула его голову к себе и сказала: – Шучу, дорогой! Я согласна делить с тобой все! И тяготы тоже!

Как бездумно порой мы разбрасываемся словами, даем обещания, которые потом не можем исполнить! И вот цена наших слов: всего лишь пыль на дороге, разметаемая ветрами жизненных бурь.

А вот ее маленькая гостиная и изящное бюро, стоящее возле широкого окна. Питер купил его специально для нее. Ему нравился орнамент из пухленьких купидонов, сгибающихся под тяжестью виноградных гроздей, которым были расписаны стенки бюро. На бюро три фотографии: сияющая Сэлли в нарядном вечернем платье с букетом в руках. Замысловатая прическа украшена перьями. Рядом увеличенная копия любительского снимка Питера. Его ведь невозможно было заставить сфотографироваться в ателье. Снимок сделали в тот момент, когда муж был всецело поглощен тем, чтобы вскарабкаться на спину норовистой гнедой кобылки, с любопытством повернувшей голову в сторону камеры. И, наконец, Вогс, напряженно замерший с торчащими вверх ушками, готовый в любой момент сорваться с места и броситься выполнять команду: «Фас!» Мона сгребла в охапку все три фотографии. Их она точно заберет с собой!

«Что ты делаешь? – прошептал ей внутренний голос – Не уезжай!»

«Не уезжай! – прошелестели хором деревья в саду. – Только подумай, как ты будешь скучать без нас на своей далекой Ямайке».

«Не уезжай!» – выступила Сэлли из своей серебряной рамочки.

«Не уезжай!» – жалобно проскулил Вогс, неотступно следовавший за ней по пятам. Пес с его обостренной интуицией понимал, что в доме творится что-то неладное.

И лишь Питер на своей фотографии молчал. Он молчал, но все вокруг в этом доме говорило с ней его голосом. Она вдруг почувствовала себя узником в тюрьме, из которой ей никогда не вырваться на волю. Какой побег! Куда бежать? Пустые фантазии! Внезапно взгляд ее упал на портрет Алека. Он был сделан давно, и, тем не менее, Алек был очень похож на себя нынешнего. Тот же насмешливый взгляд смотрел на нее со стены. «Мне достаточно лишь поманить тебя, – говорил ей этот взгляд, – и ты сама прибежишь ко мне».

Все три фотографии выскользнули из рук Моны и со стуком упали на пол. Послышался звон бьющегося стекла. Мона издала вопль отчаяния и опрометью бросилась из комнаты.

Давно известно: молитва от чистого сердца всегда доходит до слуха Того, к Кому она обращена. Напрасно ждал Алек свою возлюбленную в назначенный час в условленном месте. Мона не пришла. Чертыхаясь и проклиная все на свете, он снова был вынужден отступить, в который раз признав свое поражение. А Мона в это время уже была в пути. Они вместе с Питером срочно выехали в Шотландию. Она была в полном смятении, но разбираться в сумятице чувств было сейчас не время. Утром они получили известие о смерти герцога Гленака.

Глава 17

Молодая герцогиня Гленак еще глубже зарылась в глубокое кресло, которое специально пододвинула поближе к огню. Сырое полено в большом камине отчаянно дымило и никак не хотело разгораться, чтобы дать хоть немного тепла и согреть настывшие стены огромного зала с высокими сводчатыми потолками. Траурное платье молодой женщины сливалось с полумраком, царящим вокруг. На его фоне отчетливо выделялось ее бледное лицо и белые руки, но и они казались какими-то безжизненными, потому что Мона успела уже промерзнуть насквозь. Бледность лица еще более подчеркивали темные круги под глазами, да и сами глаза не излучали своего привычного искрящегося света. Их взгляд был потухшим и бесконечно усталым. Сказались несколько бессонных ночей, проведенных в старинном шотландском замке, превратившемся на время в дом смерти. Но вот похороны герцога закончились, и многочисленные родственники разъехались по домам. Среди них было полно колоритных фигур: родня настолько дальняя, что уже практически невозможно точно установить степень их родства с покойным. Но они тоже прибыли на похороны, чтобы засвидетельствовать почтение усопшему, а заодно и заявить свои права на родство с важной персоной. И все ради того, чтобы затем вернуться к себе и снова погрузиться в безвестность.

Мона великолепно справилась с обязанностями хозяйки. Все приехавшие на похороны были достойно размещены по покоям, всех кормили, поили и укладывали спать. У молодой герцогини даже нашлось время для светской беседы с чудаковатыми шотландскими кузинами, для долгого разговора с целой толпой родственников, прибывших откуда-то с юга и более всего озабоченных предстоящей процедурой оглашения завещания. Разумеется, не обошлось и без общения с представителями многочисленных благотворительных фондов, каких-то непонятных и непонятно чем занимающихся комиссий и комитетов и их исполнительными лицами, а также с адвокатами и нотариусами, подавляющими своей чопорной важностью и невыразимо скорбным выражением лиц.

Мона любила покойного герцога, хотя их знакомство было сравнительно коротким. Величественный старик, истинный аристократ, принадлежавший к семейству с такой славной и длинной родословной. Глядя на странно помолодевшее, умиротворенное лицо покойного, с которого заботливая рука смерти стерла все следы пережитых им потрясений и душевных ран, Мона лишь мысленно благодарила Бога за то, что Он не попустил ее осуществить задуманное и нанести еще одну глубокую рану своему свекру. Слава богу, она ничем его не огорчила!

– И никогда не огорчу впредь! – горячо пообещала она, глядя глазами, полными слез, на усопшего свекра. – В память о вас я всегда буду дорожить именем, которое отныне ношу. Даю слово, я никогда не обесчещу его! А вы помогите мне своим заступничеством перед Господом и молитвами!

Всю свою жизнь покойный герцог был заложником того, что называется «фамильной честью». Хранить фамильную честь, соответствовать имени, которое носишь, – было главным смыслом и определяющей чертой его жизни. Безнравственные выходки второй жены стали для него серьезным ударом, но и это испытание он выдержал достойно. Ни единого слова жалобы не сорвалось с его уст. Он лишь еще глубже ушел в себя и почти полностью отрешился от внешнего мира, уединившись в своем холодном северном замке. Голые скалы, взметнувшиеся ввысь, окружали замок со всех сторон, как нельзя более гармонируя с внутренним складом этого гордого и упрямого человека, категорически не желавшего разменивать высокие моральные принципы Викторианской эпохи на легкомысленные выверты нынешнего века.

Люди любили герцога и одновременно испытывали к нему глубочайшее почтение. Мона была поражена тем, как искренне горевали местные жители, провожая герцога в последний путь. Рыбаки, охотники, фермеры, арендаторы, слуги, все те, кого раньше именовали одним емким словом «вассалы», все они прибыли на похороны, многие при этом преодолели пешком по сорок и более миль. Она с интересом слушала разговоры этих людей о былом, получая наглядный урок того, что называется чувством ответственности сюзерена перед своими подданными. Да, герцогский трон временно опустел, но это долго не продлится. Скоро, очень скоро они с Питером должны взойти на этот трон для того, чтобы достойно продолжать дело герцога: управлять своим миниатюрным государством так же мудро и справедливо, как это делал он, снискав себе всеобщую горячую любовь и искреннее уважение.

Ветер в камине завыл с новой силой, задребезжали стекла в оконных переплетах, где-то далеко от порыва сквозняка с громким стуком захлопнулась дверь. Мона зябко поежилась и еще глубже упряталась в кресло. Интересно, что сейчас делает Алек? Наверняка нежится на палубе под живительными лучами тропического солнца. Пароход медленно рассекает теплые волны океана, вокруг десятки вышколенных стюардов в белоснежной форме, готовых по первому слову исполнить любое твое желание. Как это замечательно – сидеть на верхней палубе роскошного океанического лайнера и любоваться красотами морских пейзажей в атмосфере роскоши, изнеженности, комфорта. Усилием воли Мона отогнала от себя видения, полные соблазнов и искушений. С прошлым покончено! Эта глава в ее жизни закончена, и закончена навсегда.

Магическое обаяние Алека постепенно утрачивало для нее свою силу. Воистину этот человек неотразим лишь при непосредственном контакте с ним. В Алеке не было той глубины натуры, которая заставляет страдать и переживать разлуку с ним, как непоправимое горе. Да, он почти сводил ее с ума, когда был рядом. Но вот его нет, и Мона чувствовала, что мало-помалу его образ блекнет и увядает в ее памяти. Она ни о чем не жалела, спокойно приняв очередной поворот судьбы, разлучившей ее с Алеком. Значит, так было надо! Значит, само провидение отвратило ее от него в самый последний миг. Скоро, совсем скоро Алек превратится для нее в воспоминание, да, приятное, но очень-очень личное, которое она станет хранить в самых дальних уголках памяти. А может, это воспоминание станет всего лишь верстовым столбом на длинной дороге ее совместной жизни с Питером, кто знает.

Вогс с радостным визгом спрыгнул с ее колен и бросился к дверям. Мона услышала голос мужа. Питер отвозил на своей машине нескольких гостей из числа последних отъезжающих. Им пришлось проехать несколько десятков миль по заболоченным пустошам, выбирая проселочные дороги, ведущие напрямик к затерянному в горах полустанку. Но они справились и приехали как раз вовремя, чтобы успеть на вечерний экспресс, следующий в Лондон.

– Привет, дорогая! Почему сидишь в темноте? – Питер позвонил в колокольчик и велел вошедшему слуге принести лампы. – Надо в ближайшее же время провести сюда электричество!

– Будешь чай, Питер?

– Нет, благодарю! На обратном пути я заглянул к здешнему пастору, и он угостил меня вкуснейшим чаем. Славный старик! Истинный шотландец и пресвитерианин до мозга костей. Думаю, тебе их церковь не понравится. Внутри пусто и голо, как в амбаре, из которого вывезли зерно.

– Но ведь можно попытаться как-то переубедить… поговорить, – нерешительно начала Мона.

– Не думаю, дорогая, что это будет разумно! Конечно, дискуссии, свободный обмен мнениями и все такое – это замечательно, но мы должны считаться с тем, что почти все местные жители – пресвитериане. Им нравится их церковь, нравится служба, они молятся так, как молились их отцы и деды, и мы не имеем права вмешиваться в эту сторону их жизни.

Питер говорил горячо, с искренним убеждением в своей правоте. Он прекрасно понимал, что управлять огромным имением, не сохранив хрупкое равновесие в столь щекотливом вопросе, как принципы разных вероисповеданий, будет чрезвычайно сложно. Но ему была понятна и юношеская нетерпимость Моны, воспитанной в строгих традициях католического монастыря.

– Тебе лучше знать, Питер, как поступать! – проявила она неожиданную сговорчивость, и Питер облегченно вздохнул. Угрызения совести сделали Мону более веротерпимой. Пожалуй, в стремлении угодить мужу она согласилась бы и на разрушение собора Парижской Богоматери, приди ему в голову столь нелепая мысль предложить ей это.

В комнату вошел лакей с подносом, на котором лежала вечерняя почта. Он вручил почту герцогу, а сам стал опускать тяжелые бархатные шторы на окнах. Вот и хорошо, обрадовалась Мона. Унылый пейзаж за окнами угнетал ее не менее чем холод в самом замке. Голые деревья, мокнущие под дождем, груды опавших листьев, шуршащих под ногами, словно души грешников у входа в ад. Сырой туман, тяжелым покровом укутавший окружающие пустоши и луга. Мона почти физически ощущала, как промозглая сырость пробивается сквозь толстые стены замка, неспешно крадучись по его длинным переходам, подобно мстительным злым духам. Желтые круги от света керосиновых ламп согревали и умиротворяли душу. Мона машинально отметила, как в свете лампы растекается лужица под стулом от промокших башмаков Питера, поглощенного разбором почты.

– Кстати, я распорядился, чтобы почту доставляли два раза в день, – проговорил он, не отрываясь от просмотра корреспонденции. – Раньше ее приносили в замок только по утрам. Тебе письмо, дорогая! – Он легонько перебросил письмо через стол жене.

Письмо было от Сэлли. Сплошные восклицания и восторги. Сэлли по-прежнему кружилась в вихре развлечений.

Питер взялся за просмотр газет.

– Надо же! – воскликнул он спустя пару минут. – Пассажирский лайнер столкнулся в тумане с сухогрузом. Есть жертвы среди пассажиров. Сорок человек!

– Алек! – вскричала Мона с ужасом и вскочила на ноги. – Что с ним? Он ранен? Пропал без вести? Читай же скорее! – она схватила Питера за плечо и стала трясти его, словно понукая: быстрее, быстрее! Было что-то детское и в этой неожиданной истерике, и в преувеличенном страхе за жизнь родственника. Но Питер отметил и еще кое-что. И без того бледное лицо жены стало алебастрово-белым, в глазах застыли ужас и отчаяние.

– При чем здесь Алек? – Вопрос Питера просвистел, как пуля, но Мона его даже не расслышала. Она лихорадочно искала глазами на газетной полосе подробности морской трагедии. Почему она молчит, снова мысленно удивился Питер. И разве похоже это взъерошенное, объятое истерикой существо на его спокойную рассудительную жену?

– «Эльдорадо»! – выдохнула она, наконец, с облегчением. – А Алек отплыл на «Каримато». Слава богу!

Внезапно Питер тяжело опустил руки на плечи жены и, развернув ее лицом к себе, внимательно посмотрел на нее. Выражение его лица испугало Мону. Необычная бледность разлилась по его лицу, губы были плотно сжаты, нижняя челюсть решительно выпячена вперед, а серые глаза стали холодными как сталь. То был беспощадный взгляд человека, не знающего, что такое сострадание. На нее смотрел чужой человек, не обещавший ни пощады, ни снисхождения.

– Так! Изволь ответить мне, откуда ты знаешь, где сейчас Алек? И почему известие о кораблекрушении так взволновало тебя?

– Не знаю! – растерянно прошептала Мона, вдруг не на шутку испугавшись этого странного, незнакомого ей Питера.

– Так ты в него влюблена? Да?

– Я… Ах, Питер! Пожалуйста! Не смотри на меня так! – проговорила она умоляющим тоном.

– Отвечай, когда тебя спрашивают!

Но что ей ответить, если она сама до сих пор не может толком разобраться в собственных чувствах?

Ее молчание Питер истолковал как ответ и задал свой следующий вопрос

– А он… он тоже влюблен в тебя?

– Думаю, да, – проговорила Мона жалобно, чувствуя себя абсолютно потерянной под строгим взглядом экзекутора.

Внезапно что-то щелкнуло в сознании Питера: все вдруг высветилось и стало на свои места. Отдельные разрозненные фрагменты запутанной головоломки сложились в единое целое. Он вспомнил, как вошел в то утро в спальню жены с телеграммой, извещавшей о смерти отца. Вспомнил, как она вздрогнула и в страхе отпрянула, увидев его на пороге своей комнаты. Она молча выслушала горестную весть. А на его слова о том, что сегодня же вечером они отправляются в Шотландию, эхом повторила каким-то безжизненным тоном: «Сегодня вечером!» В тот момент он был слишком поглощен собственным горем, чтобы придавать значение подобным мелочам. Но сейчас он смутно припомнил Аннет, копошащуюся в дальнем углу комнаты. А вокруг лежат раскрытые коробки. Куда и кому она паковала вещи?

– Так вы собирались удрать вместе! – проговорил он едко.

Притворяться было бессмысленно. Да и не могла она лгать Питеру. Ей захотелось рассказать ему все, как есть, попытаться объяснить, но у нее не было слов, чтобы начать свою исповедь. Если бы не этот презрительно холодный взгляд, которым он сверлил ее, ожидая ответа на выдвинутое обвинение. Любящий муж, так надежно служивший ей защитой от всех страхов, исчез, и вместо него перед ней возвышался суровый судья, готовый лишь порицать и карать. Она безропотно кивнула головой в знак согласия. «Наверное, это мне снится, это сон», – думала Мона с отчаянием, разглядывая слезинку, выкатившуюся из ее глаз прямо на рукав пиджака Питера. Неужели это он, ее муж?

– Бог мой! – тяжелый стон вырвался из груди Питера, и тут же последовал новый взрыв ярости. – Всю свою жизнь Алек привык обирать меня, забирая все лучшее. И, наконец, забрал и мою жену. Какой же я дурак! А я обожал тебя, боготворил, не смел лишний раз прикоснуться к тебе, наивно принимая твои попытки ускользнуть, уклониться от моих объятий за невинность души и тела. Как же я заблуждался!

Его губы скривились в циничной ухмылке.

– Питер, прошу тебя! Не говори так! Не надо! – пролепетала Мона едва слышно. Слезы душили ее, они застилали ей глаза и мешали говорить. Но она должна. Она сейчас соберется с силами и скажет мужу, что он не прав. Это неправда, что он говорит! В чем он ее обвиняет? Что такого бесчестного и низкого он нашел в ее прошлом? Она ничего не помнит! Ах, если бы он только перестал кричать! Она ничего не соображает. Громовые раскаты его голоса мешают ей сосредоточиться. Что она хотела сказать ему?

– Да, это моя вина! Только моя! – распалялся между тем Питер все более и более. – Я должен был обращаться с тобой, как с самой обычной женщиной. Моей женщиной. Это я должен был научить тебя страсти, обучить всем тонкостям любви. Но у тебя, на мое несчастье, нашлись другие учителя. Ах я, слепец! Я продолжал носиться с тобой, как с неземным созданием, снизошедшим до любви к простому смертному. Неземное создание! О, я прекрасно знаю, каким приемам может обучить мой братец! Наверное, он учил тебя так!

Питер грубо притянул Мону к себе. В своем черном траурном платье, бледная, испуганная, с глазами, полными слез, она показалась ему в этот момент такой хрупкой, такой невинной. Почти ребенок, мелькнуло у него, и в ту же минуту он представил себе ухмыляющуюся физиономию своего красавца брата. Чувствуя, что теряет над собой контроль, он принялся целовать жену с грубой, необузданной страстью. Он впивался в нее с такой силой, что она застонала от боли. Но странно, среди этой боли, страха, отчаяния Мона вдруг почувствовала уже знакомую ей пульсацию всего тела, инстинктивно откликнувшегося на этот страстный призыв мужской плоти. Старое как мир, примитивное женское желание видеть рядом с собой сильного мужчину, охотно подчиняясь и уступая его грубой силе.

Однако Мона не успела даже толком понять, что произошло. Потому что Питер вдруг грубо выругался и с силой отшвырнул ее от себя. Она упала на диван ничком, с трудом приподнялась, пытаясь обрести равновесие, помогая себе непослушными руками.

Но Питер уже не видел этого. Он стремительно вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Не может быть, с тупой обреченностью продолжала думать Мона. Этого не может быть. Это сон! Сейчас он вернется к ней! И все будет как раньше. У нее вдруг перед глазами поплыли разноцветные круги, и в ту же минуту все завертелось и понеслось куда-то, и она рухнула на пол без чувств.

Глава 18

Отчаяние Питера было столь велико, что порой ему даже стало казаться, что он сходит с ума. Ему мерещились чужие голоса, издевательские смешки, обидные шутки, несправедливые обвинения. От них никуда нельзя было спрятаться, они преследовали его повсюду, не давая его истерзанной душе покоя ни днем, ни ночью. Ему хотелось тишины и одиночества, а голоса вопили, кричали, орали вокруг него, словно целая сотня оглушительных джаз-оркестров. Такое состояние было для Питера абсолютно новым. Никогда ранее он не терзался муками ревности, не жаждал мщения, не испытывал болезненных уколов уязвленного самолюбия.

– Ах, боже мой! Боже мой! – то и дело срывалось с его уст горестное восклицание, он словно приходил в себя, и в ту же минуту голоса начинали звучать с новой силой. Так разъяренный бык мечется в поисках обидчика, мчится, не разбирая дороги, а вокруг него неистово бушует разгоряченная публика. Вот и он один в чужом и враждебном ему мире. И у него не осталось больше сил противостоять вселенскому злу.

– Мона! – восклицал он в такие минуты с горестным отчаянием. – Мона! Что ты наделала?

И тут же перед его мысленным взором проносились картины недавнего прошлого. Ах, какая же это сладостная пытка – вспоминать мгновения минувшего счастья!

Вот он рассказывает жене о своих путешествиях, а она внимательно слушает, не сводя с него своих серьезных глаз. Он плохой рассказчик, он и сам это прекрасно знает. Каждое слово из него надо тянуть буквально клещами, это правда. Но Мона с ее живым умом и богатым воображением мгновенно расцвечивала его сухие, похожие на военные донесения рассказы своими фантазиями, и вот уже экзотические уголки земли, в которых он побывал, начинают казаться ей такими же реальными и зримыми, словно она увидела их собственными глазами.

А ведь он обещал свозить ее в Китай, чтобы она сама увидела все интеллектуальное богатство и мудрость живущего там народа, показать ей Египет, перед чувственной красотой которого меркнут все остальные красоты мира. А Калифорния с ее первозданной природой, дикими прериями, огромными пространствами неосвоенных земель. Как хорошо было бы побывать там вместе. Ее глаза! Какими чистыми, какими невинными они казались ему! А на деле в них скрывались такие глубины, такие бездны, о которых, скорее всего, она и сама не подозревала. День свадьбы. Испуганная девочка, невинная в своей чистоте, готовящаяся стать женщиной. Невинность! Да! Все в облике Моны свидетельствовало о ее невинности. Покров целомудрия защищал ее надежнее всяких замков и охраны. Ведь целомудрие – это не столько чистота тела, сколько невинность души, разве не так?

Его Мона! Маленькая богиня, нежная, легкая, неуловимая. А потом богиня стала его женой, превратилась в любящую женщину, которой нужны были его внимание, его ласки, его нежность. Безмятежные дни, проведенные в сердечном общении друг с другом, ночи, исполненные особых интимных переживаний и открытий. Куда все это ушло? Питер снова вспомнил брата. Мысль об Алеке подействовала на него, словно холодный душ. Тупая ярость уступила место холодному и трезвому анализу прошлого. Теперь он смотрел на свой брак с Моной уже не глазами мужа, а глазами судьи, которому предстоит вынести окончательный приговор.

Он вдруг вспомнил, как Алек всегда подсмеивался над ним, вышучивал его сдержанность в отношениях с женщинами, уверял, что запретный плод всегда слаще. Да, он, дурак, всегда терпеливо дожидался, когда перед ним распахнут дверь, а вот Алек, тот не ждал. Просто взламывал замок или взбирался в спальню прекрасной дамы через окно по веревочной лестнице. Ведь дамам так нравится галантная бесшабашность.

Смазливое лицо, ладная фигура, учтивые манеры, глаза, горящие страстью и нетерпением, голос, исполненный особого магнетизма. Кто устоит перед таким соблазнителем?

И так ли уж виновата Мона в том, что случилось? Ведь она еще так молода и так неопытна. Конечно же, ей вскружили голову все эти красивые речи, страстные обещания будущих райских наслаждений в золотом саду Эдема. И, само собой, женское тщеславие. Да, она еще почти ребенок и все же уже женщина, которой не могли не польстить ухаживания кавалера, столь искусного в делах обольщения. Именно это невинное на первый взгляд кокетство, чисто женское любопытство узнать, а что же будет дальше, что потом, именно все это вместе и увлекло ее в непроходимые топи людских пороков. Кто бы мог подумать, что его Мона так легко поддастся искушению! Питер почувствовал ноющую боль в груди, словно сердце превратилось в одну кровоточащую рану. В его душе боролись противоречивые чувства, он словно раздвоился. И один Питер жалел Мону и даже порывался вскочить и бежать, чтобы утешить ее. Зато другой, невозмутимо холодный, полный презрения к чужим слабостям, методично суммировал в уме все доказательства неверности жены.

Итак, едва Алек впервые приехал в Тейлси-Корт, как тут же выяснилось, что, оказывается, эти двое уже встречались. Явная радость при встрече, которую ни один даже не попытался скрыть. Да и потом они все время были вместе. Резвились на свежем воздухе, словно дети. Бесконечный смех, шутки, веселые розыгрыши, совместная игра в теннис. Правда, ничего более… При всем желании обвинить жену в чем-то еще он не мог. Разве что она показалась ему несколько странной, когда Алек уехал. Вдруг впала в глубокую задумчивость, сделалась грустна. Отчего?

А эта ее скоропалительная поездка в Лондон! И почему она вернулась так неожиданно быстро? Наверняка они встречались с Алеком. Не этим ли все и объясняется? Отъезд, похожий на поспешное бегство. И она опять примчалась к нему в поисках защиты. Но от чего? Или от кого? И был ли это только страх? А что, если это были угрызения совести? Ужас от содеянного или, напротив, ужас при мысли о возможных последствиях. И почти сразу же он получает письмо от Алека, в котором тот сообщает о своем приезде. Как же она обрадовалась тогда! Питер вспомнил, какой счастливой была Мона, услышав новость. Весь день порхала по дому, словно птичка. Даже пела. Удивительное дело! Его жена пела от счастья, а он даже не обратил на это внимания. Но вечером она вдруг снова стала задумчивой и грустной. Эта резкая смена настроений озадачила его. Помнится, он тогда подошел к ней и увидел в ее глазах слезы.

– Что с тобой, дорогая? – испугался он. – Почему у тебя такой несчастный вид?

– А что такое счастье? – вдруг неожиданно серьезно спросила жена. – Если просто жить – это уже счастье, тогда я счастлива. Если счастье – это любить, познавать мир, чувствовать и переживать, тогда я стремлюсь к такому счастью. Если же это удовлетворенность тем…

– Но ты-то, дорогая, ты довольна?

– Быть довольной – это радость младенцев, когда им меняют пеленки, это удел беспомощных стариков, нуждающихся в постороннем уходе. Разве может молодой здоровый человек позволить себе просто быть довольным? Довольствоваться спокойным существованием, похожим на прозябание? Ведь жизнь, если это настоящая жизнь, – это борьба, это бури и ураганы, постоянные схватки с обстоятельствами и их преодоление, – Мона неожиданно замолчала и уткнулась лицом ему в плечо. – Ах, Питер! Как хорошо, что впереди у нас с тобой еще целая жизнь! Я так тебя люблю! Да! Я люблю тебя! – повторила она снова, словно то было не признание в любви, а угроза, адресованная кому-то другому. Или она просто пыталась таким необычным способом убедить самое себя?

Он припомнил интонации, с которой были сказаны эти слова. Мона ведь так редко говорила о своих чувствах к нему, зато бесконечно любила слушать его признания. И вдруг сама начала этот разговор. По всему выходит, что она просто пыталась совладать со своими чувствами к Алеку. Да, именно так! А потом он приехал. Этот странный ужин, когда Мона была сама не своя. Весь вечер молчала, щеки пылали ярким румянцем, глаза неестественно расширены. Он даже подумал, уж не заболела ли она, подхватив в поезде простуду. Кажется, что от внимания Алека тоже не ускользнуло возбужденное состояние, в котором пребывала его жена. Питер даже случайно перехватил взгляд, которым его брат рассматривал Мону. Какое-то непонятное выражение застыло на его красивом смуглом лице. Какой же он был слепец, ей-богу! Оставил их наедине, а сам отправился на конюшню. А когда вернулся, то увидел, как Мона стремглав убегает по лестнице наверх. Он окликнул ее в холле, но она не ответила. Не услышала или сделала вид, что не услышала. А Алек сказал, что она уже давно отправилась к себе. Просто ей не хотелось снова встречаться с ним. Она даже не захотела пожелать ему спокойной ночи. Почему? И потом, позднее, когда он поднялся к ней, она уже спала или притворялась, что спит. И дверь ее спальни была заперта на ключ!

Алек уехал от них на следующее утро. Сказал, что отправляется в Корнуолл. Распрощались как обычно, ничего подозрительного. В глубине души Питер был даже рад, что Алек уезжает. Ему так хотелось побыть с Моной наедине. Но она в тот день тоже показалась ему очень странной. Во-первых, решительно отказалась от поездки в Чеддер, где у него была назначена деловая встреча. Хотя раньше собиралась ехать вместе с ним. За ланчем была возбуждена, говорила, не умолкая, перескакивая с темы на тему, словно более всего на свете страшилась молчания. И все время смеялась. Ее смех показался Питеру каким-то неестественно веселым, особенно на фоне того, что она ни разу так и не притронулась к еде, несмотря на все его уговоры съесть хоть что-нибудь.

Когда он уезжал, она поцеловала его на прощание и слегка замешкалась, словно хотела что-то сказать.

– Да? – вопросительно глянул он на нее, и снова его поразила необыкновенная, какая-то смертельная бледность ее лица.

– Нет-нет, дорогой! Ничего серьезного! Просто хотела пожелать тебе удачной поездки, и все!

Тот день, помнится, показался ему вечностью: долгий, холодный день. Еще и страшный ветер в горах. Он тогда продрог до костей. Все мечтал побыстрее вернуться, представлял себе, как они будут вместе коротать тихий вечер, сидя у камина. Мона! Вот смысл его жизни. И все его счастье в ней. Другого счастья ему не надо. Он так спешил домой, что даже скомкал деловую встречу, постаравшись освободиться как можно раньше.

И преуспел! Сэкономил целый час, если не больше. Тут же сел за руль и погнал в обратный путь.

А дома его ждала телеграмма. Он машинально открыл ее и тут же окаменел. Извещали о смерти отца. Прежде чем на него нахлынула горечь утраты, пришло осознание всего, что связано с похоронами. Масса хлопот! В любом случае завтра утром он должен быть в Шотландии. Он стал поспешно отдавать распоряжения слугам – подготовить машину, упаковать вещи, обзвонить ближайших родственников и известить телеграммами дальних.

– А где сейчас ее светлость? – поинтересовался он у камердинера.

– Миледи у себя, милорд.

Мона ужасно расстроится, подумал Питер. Она ведь искренне любила герцога. Наверняка жена захочет проводить его в последний путь. Он быстро поднялся наверх, громко постучал в дверь ее спальни и, не дожидаясь ответа, вошел. Аннет, стоя на коленях перед большой коробкой на полу, складывала туда какие-то вещи. Мона стояла рядом. Увидев его, она вздрогнула.

– Я… – начала она и неожиданно замолчала.

– Сегодня утром умер мой отец, – тихо проронил Питер. – Вечером мы выезжаем в Гленак. Как думаешь, хватит времени на сборы?

– Вечером? – переспросила Мона каким-то неестественно напряженным голосом.

– Да, дорогая!

– Ах, боже мой! – вскрикнула она и пошатнулась, словно вот-вот лишится чувств.

Питер подхватил ее на руки и осторожно отнес на постель.

– Не волнуйтесь, милорд! – тут же пришла на помощь Аннет. – Это просто шок! Положитесь на меня. Я сама приведу миледи в чувство!

С этими словами старая няня довольно бесцеремонно вытолкала Питера за дверь. Реакция Моны на известие о смерти отца очень его расстроила. Он и подумать не мог, что жена примет все так близко к сердцу.

Впрочем, уже в следующую минуту он начисто об этом забыл. Столько дел вдруг навалилось сразу, и все надо успеть до отъезда. Но сейчас сцена в спальне Моны снова отчетливо всплыла в его памяти. Так куда же она все-таки собиралась? Зачем упаковывала вещи? Ответ напрашивается сам собой. Ведь она сама призналась ему, что знала, куда и на чем отправляется Алек. Итак, «Каримато», следующий курсом на Ямайку. Ну, конечно! Куда же еще? Ведь у брата там бунгало. Питер был знаком, по крайней мере, с двумя женщинами, которые в свое время точно так же купились на лживые посулы Алека, наверняка тоже рисовавшего им райские кущи на фоне океана. Что-то вроде тайного медового месяца вдали от посторонних глаз. Наивные дурочки верили в то, что этот рай продлится всю жизнь. Но Алеку быстро наскучила что одна, что другая дама сердца, и он довольно бесцеремонно выставил обеих вон. Бедняжка Мона! Наверняка он готовил ей точно такую же участь. Можно представить себе, каково это проснуться однажды утром и обнаружить, что чародей изволил устать и не желает более заниматься сеансами магии со своей зачарованной жертвой. Вот так рассеивается цветное марево иллюзий, а на смену страсти приходит ненависть. Те двое! Сколько позора и унижений выпало на долю несчастных женщин! Свет отринул их с той же беспощадной легкостью, с которой они в свое время бросили все ради сомнительного приключения с Алеком. И вот мрачный финал скоропалительного романа: доброе имя втоптано в грязь, муж, дети, друзья – все отвернулись от них. Помнится, одна из этих жертв его брата даже обращалась к нему за помощью. И он был преисполнен сочувствием к ней и искренне восхищался ее отчаянными усилиями начать жить с нуля и заново построить то, что было так опрометчиво разрушено.

Ах, Мона, Мона! Неужели и ты позволила коснуться себя этим грязным рукам?

Или они казались тебе чистыми? И этот негодяй любил тебя так, как я не смел себе помыслить даже в самых сокровенных своих мечтах.

Да, скорее всего в Лондоне между ними что-то было. Вот уж, наверное, посмеялись всласть над обманутым мужем, так легко отпустившим жену к любовнику! Иначе с чего бы ей запирать двери собственной спальни в ночь накануне отъезда Алека? Разве он посмел хоть раз потревожить ее покой, особенно если она уже спит? Но запираться-то зачем? А затем, что они уже все спланировали. Они собрались отплыть на Ямайку вместе! Итак, вина доказана, и высокий суд приступает к оглашению приговора.

Приговор! Питер чувствовал, что какая-то часть его души противится обвинениям и призывает к состраданию. Но! Справедливость должна восторжествовать! Разве не в этом смысл правосудия?

– Виновна!

Кажется, кто-то произнес это слово вслух. Но кто? Питер лихорадочно оглянулся вокруг. Господи, это же он сам выкрикнул приговор. Виновна!

Он только сейчас заметил, что у него мокрые руки и грудь. Оказывается, все это время он ничком лежал на траве. Где? Трудно понять. Все вокруг утопало в тумане. Он весь продрог. Ночь была холодной, правда безветренной. Питер с трудом поднялся с земли. Вся его одежда пропиталась влагой и стала тяжелой, тело ныло и болело, словно после долгой и отчаянной драки. Да, в этой драке ему досталось на орехи. Точнее, его самого разделали под орех, усмехнулся он мысленно, собирая в кулак остатки воли.

Итак, где же он? Судя по всему, он забрел от дома на пару миль и даже не мог вспомнить, как здесь очутился. Питер еще раз внимательно огляделся. Он лежал под каким-то деревом. Что за дерево? Постой-ка! Так ведь это же старый дуб-великан, его тайное убежище детских лет. Питер вдруг вспомнил, сколько горьких слез было пролито под сенью этого дуба, которому он, единственному на свете, доверял все свои детские обиды и горести. Мысль о том, что он снова пришел за утешением и помощью к своему верному другу и товарищу давно минувших лет, подействовала на Питера благотворно. Вот и ему отныне надо строить свою жизнь, беря пример с этого могучего старца. Сколько веков прошелестело над его кроной, а он стоит и не шелохнется под любыми ударами судьбы. Надо быть сильным! Надо учиться переносить несчастья, какими бы горькими они ни были. «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя…» Ах, Мона, Мона!

По возвращении в замок его встретила мертвая тишина. Возле дверей комнаты Моны Питер невольно замедлил шаг. Что она сейчас делает? Спит? Или разметала по подушке свои черные кудри и тоже мучается без сна? Думает, но не о нем! Алек! Питер внутренне содрогнулся. Отныне и навсегда имя Моны будет неразрывно связано в его сознании с именем брата. И всякий раз он будет представлять себе, как они… вместе… Нет, это выше его сил!

«Если же правый глаз твой соблазняет тебя…»

Эта мертвая тишина… Как она мучительна! Пожалуй, за последние дни он похоронил не только отца. Сегодня он похоронил еще и свое счастье. В ту ночь Питер засиделся за письменным столом почти до рассвета. Что-то долго писал, время от времени бросая рассеянные взгляды в окно. Вековые дубы угрюмо шумели под порывами ветра. Их ветви вздымались вверх, словно пытаясь отодвинуть наступающий со всех сторон мрак.

Глава 19

Когда же кончится эта бесконечная ночь? Мона металась в постели без сна. Мысли ее кружили и кружили по замкнутому кругу. Ей казалось, будто она очутилась в дремучем лесу и потеряла дорогу. И теперь отчаянно пытается выбраться на верный путь и не может его найти. И никакие слова утешения, никакие советы и участие близких тут не помогут. Что слова? Разве словами можно выразить все те противоречивые чувства, которые бушуют в ее груди? «Я почувствовала какое-то непонятное волнение… Это было как…» Как что? Как «наваждение»? Неужели именно такими словами она примется описывать свое состояние в письме к Сэлли? Она представила себе все это на бумаге. Плоско, примитивно, пошло. Разве слова могут передать то, что она пережила? Разве есть такие слова, которыми можно пересказать все ее терзания и муки? И ужас от содеянного. И удивление от того, что, оказывается, она способна и на такое.

Как мы привыкли гордиться собственным знанием обо всех хитросплетениях человеческой души. Как любят женщины похвастать тем, что они прекрасно разбираются в людях, особенно в мужчинах. И что? Кого они обманывают, в конце концов? Только самих себя, бедняжки!

Разве она подозревала, что ее любящий, нежный, всегда покорный ее желаниям муж может в мгновенье ока превратиться в сильного и властного мужчину, который в минуту гнева вселяет благоговейный страх и даже ужас? А она-то считала, что ей известно все, что творится в его душе, что эти красивые серые глаза не могут скрыть от нее малейших сомнений души и сердца. И вот вместо привычного любящего человека перед ней предстал незнакомец, которому она должна объяснить свои поступки, у которого ей надо вымаливать прощение. Так знала ли она Питера вообще?

За окнами начало светать. Слабый свет пробивался сквозь плотно задернутые шторы, и, как это часто бывает после бессонной ночи, Мону вдруг неожиданно сморил сон, и она заснула крепко, безо всяких сновидений и кошмаров. И проснулась, только когда часы пробили десять, и в комнату вошла Аннет с завтраком на подносе.

– Его светлость отбыл сегодня чуть свет! – объявила она прямо с порога. – Оставил мне письмо для вас, ми… ваша светлость.

Верная служанка с явным нетерпением уставилась на хозяйку. Аннет, которая, по ее же собственному выражению, нюхом чует любую беду, не ждала ничего хорошего от этого послания, запечатанного в плотный конверт с герцогскими вензелями по углам. Мона лихорадочно разорвала конверт, извлекла оттуда лист бумаги и попыталась читать. Буквы плясали у нее перед глазами и никак не хотели складываться в понятные слова. А потому смысл прочитанного дошел до нее не сразу.

«Дорогая Мона! – писал муж. – Насколько я понял, и, надеюсь, правильно понял, ты не собираешься вести дело к открытому разрыву и тем самым ставить под угрозу честь и доброе имя семьи. В любом случае в сложившихся обстоятельствах ты, скорее всего, захочешь перебраться в Лондон. Я дал указания своим адвокатам, чтобы они переоформили на твое имя дом на Парк-Лейн как подарок от меня. Само собой, Тейлси-Корт тоже всецело в твоем распоряжении. В тех редких случаях, когда мне придется там бывать, я буду останавливаться в Западном крыле. Так что мое присутствие вряд ли будет обременительным для тебя. Если тебе что-то потребуется, пожалуйста, обращайся за помощью без церемоний. Питер».

Она перечитала письмо дважды, все еще отказываясь верить своим глазам. Невероятно! Питер бросил ее! Он предлагает ей жить врозь. Нет! С этим надо что-то делать! Надо немедленно объясниться с ним, рассказать ему все, как было, убедить в том, что он заблуждается, и сильно заблуждается на ее счет. Ведь история с Алеком не имеет ничего общего с любовной интрижкой в привычном понимании этого слова. С ее стороны это был всего лишь легкий, невинный флирт, некое минутное наваждение, которое – слава богу! – прошло, и теперь со всем этим покончено раз и навсегда. Она не виновата перед ним. И он должен знать это! И тут Мона почувствовала укол уязвленного самолюбия. В ней вдруг взыграло чувство собственного достоинства. Как? Муж предпочел уехать, даже не попрощавшись? Отбросил ее, словно ненужную вещь? Он еще горько пожалеет об этом! В один прекрасный день он будет на коленях вымаливать у нее прощение, а она в тот момент еще подумает, простить ли его или нет.

Это еще вопрос, понадобится ли ему твое прощение, испуганно шепнуло ей сердце, но оскорбленная гордость тут же заткнула уши.

«Уехал – и уехал! – сказала себе Мона. – Скатертью дорога!»

И постаралась убедить себя в том, что ей действительно все равно.

Пока Аннет упаковывала вещи, Мона несколько раз порывалась написать Питеру ответ.

Она садилась к столу, выводила первую фразу: «Дорогой Питер!» – и перо замирало в ее руке. А что дальше? Удивительно, но факт. Она еще ни разу в жизни не обращалась к мужу письменно. В этом просто не было нужды. Ведь до сего дня они все время были вместе. А ведь она будет очень скучать без него, вдруг кольнуло ее. Ей будет очень недоставать Питера, всегда дружелюбного, всегда открытого и веселого. И серьезных разговоров с мужем обо всем на свете, и совместных прогулок на машине, и тех минут настоящего счастья, когда ты видишь и знаешь, как самоотверженно и бескорыстно тебя любят.

«Я хотела бы встретиться с тобой», – выводила она следующую фразу, и рука ее снова зависала в воздухе. Внезапно она вспомнила разъяренного Питера, который предстал перед ней вчера вечером. Какие злые были у него глаза! Что он там такое кричал, что ему известны все подлые уловки Алека-соблазнителя? Да как он смеет! Как он смеет бросать ей в лицо столь тяжкие обвинения, словно она какая-то падшая женщина? И как грубо он с ней обошелся. Правда, когда он стал ее целовать… Мона почувствовала, что краснеет. Она и предположить не могла, что всегда сдержанный муж может быть таким страстным. И в ту же минуту сама возмутилась собственным мыслям. Уж не порочна ли она в самом деле? Неужели ее удел – гоняться весь остаток своей жизни за мужчинами, которые волнуют только плоть? Получается, что для нее примитивные животные инстинкты важнее всего. Так она распутница, да? Или все ее порывы – это лишь естественное проявление нормальных человеческих желаний?

Нет, она не станет писать Питеру. И отправится в Лондон. Решено! Пора узнать жизнь такой, какая она есть на самом деле. Ведь все сказочные замки, которые она так старательно возводила на песке, рухнули. Не выдержали даже самых первых испытаний судьбы. Замки разрушены, цветы на клумбах завяли, вековые дубы, стоявшие на страже ее королевства, превратились в голый осенний лес, холодный и неуютный. Здесь ей больше негде и не у кого искать приюта, а потому – в Лондон!

– Мы едем в Лондон, Аннет! – объявила она вслух.

– Да, мисс! То есть ваша светлость! Все еще никак не могу привыкнуть так к вам обращаться!

Вокруг Аннет громоздились ворохи шелка и атласа. Все последние дни она трудилась не покладая рук. Украшала изящными вышивками в форме герцогских вензелей личные вещи Моны.

– Вот уж никак не ожидала, Аннет, что в тебе столько снобизма, – невольно рассмеялась Мона.

– Причем здесь снобизм, мисс Мона? – недовольно пробурчала старая няня. – Что положено, то положено. Помните, как в Библии? Кесарю – кесарево… Так что нечего стесняться того, что вы – герцогиня.

– Аннет! У меня идея! Мы поедем в Лондон на машине! Будет чудная поездка! Остановимся на пару дней в Йорке. Я сама поведу «Роллс».

– Ни за что на свете! – в ужасе вскричала старая няня, никогда не доверявшая водительским талантам своей воспитанницы. К тому же ей пришлось пару раз на собственном опыте убедиться, что это такое, ибо каждый раз попытка Моны сесть за руль заканчивалась весьма плачевно, и Аннет выбиралась из машины в состоянии истерики. – Его светлости едва ли придется по душе ваша идея! – припасла она напоследок самый веский аргумент.

– А нам какая разница? – беззаботно пожала плечами Мона и, несмотря на все протесты няни, побежала вниз распорядиться насчет машины. Она незаметно выскользнула из замка через черный ход и направилась на задний двор, где размещались конюшни и гараж.

Рабочие, заприметив молодую хозяйку, почтительно приветствовали ее. Новая герцогиня им определенно нравилась.

– Старая-то хозяйка ей и в подметки не годится! – подытожил всеобщее мнение сразу же после похорон один из арендаторов.

В гараже Мона первым делом отыскала шофера герцога.

– Я собираюсь поехать на машине в Лондон. Прошу вас, Акман, подготовьте мне к полудню «Роллс-Ройс».

Шофер в нерешительности замялся.

– Видите ли, ваша светлость, – проговорил он с запинкой, – его светлость распорядился, чтобы машина оставалась здесь. Он сказал, что ваша светлость может пользоваться другой машиной, той, что в Тейлси-Корт.

Удивительно, как быстро и ловко обстряпал все ее муж, с некоторым раздражением подумала Мона. И дня не прошло, а уже вся вселенная вращается вокруг его светлости и его желаний. Вот и жизнью своей жены он тоже распорядился по собственному усмотрению, даже не подумав поставить ее в известность. Неужели отныне за каждым углом ее станет поджидать сакраментальное: «Его светлость распорядился»? Неужели впредь все ее планы и намерения находятся в полной зависимости от его воли? Ну уж нет! Питер выбрал свою дорогу сам. Вот и она пойдет своим путем, чего бы это ей ни стоило!

– Ничего страшного, Акман, если вы приедете завтра поездом в Лондон, заберете там машину и пригоните ее обратно. А сегодня на ней поеду я. Ясно?

– Да, ваша светлость!

Победа! Маленькая, но все же победа, возликовала Мона в душе. Но радостное возбуждение быстро сменилось унынием. Ей стало тоскливо при мысли, что впредь и всю оставшуюся жизнь ей придется все и всегда делать самой.

Через час машина была готова. Мона с храбрым видом уселась за руль. Аннет же с самой горестной миной на лице вскарабкалась на заднее сиденье. Мона, отлично зная характер няни, откровенно опасалась, что если та усядется рядом, то попросту не даст ей вести машину. А ее истеричные вскрики и бесконечные: «Осторожнее, мисс Мона!», «Ой, смотрите, там поворот!» – могут вывести из терпения даже многоопытного водителя.

Первые сорок миль дорога шла по вересковым пустошам, окруженным высокими скалами. Горные вершины, покрытые шапками снега, высились по обе стороны дороги, словно часовые, стоящие на карауле. Дорога вилась лентой, то ныряя вверх и теряясь среди серых клочьев тумана, то снова спускаясь вниз. Но постепенно туман густел и, наконец, взял их в плотное кольцо со всех сторон. Видимость пропала почти полностью, не самые лучшие условия для поездки на автомобиле. К тому же заметно похолодало. Колючий ветер обдавал лицо морозом и зимней стужей. Однако Мона, укутанная в теплые меха, все еще источала оптимизм, наслаждаясь каждой секундой своего вождения.

Первую остановку они сделали на ланч, решив перекусить прямо возле дороги. Благо у них был с собой термос, полный горячего кофе, а дворецкий, собирая провиант, проследил, чтобы в корзинку положили и небольшую бутылку бренди. И вот сейчас хороший глоток бренди очень помог обеим: согрел и моментально поднял настроение. Но нужно было спешить. Они уже и так выбились из графика, составленного Моной. Погода стремительно портилась, и надо было успеть выбраться на главную магистраль до наступления темноты.

Похоже, Мона учла все, кроме одного. Не так-то просто разобраться во всех этих проселочных дорогах. Какая из них нужная? Куда они все ведут? Ведь в такой глуши никаких указателей нет и в помине. А многие проселки и вовсе тупиковые, они даже не обозначены на картах, потому что никуда не ведут. Около пяти часов вечера они, наконец, набрели на небольшую придорожную таверну, в которой можно было выпить по чашечке чая. Уже сгущались сумерки, и нужно было подумать о грядущем ночлеге. Мона уже оставила надежду добраться до Йорка и заночевать там. Разложив на столе карту, она принялась изучать окрестности, надеясь отыскать местечко поблизости, где есть приличная гостиница, в которой можно остановиться на ночь. Хозяйка таверны сообщила им мало утешительного. Оказывается, они все-таки сбились с дороги и уклонились от трассы, ведущей в Лондон, на несколько миль, и теперь им предстояло сделать большой крюк или вернуться назад и начать все сначала. Правда, горячий чай, ароматные лепешки и вкусный свежий хлеб немного примирили с неизбежностью такого поворота в их путешествии.

Когда они снова тронулись в путь, было уже совсем темно. Дорога успела подмерзнуть и стала скользкой, как стекло. Они не ехали, а буквально тащились со скоростью не более двадцати миль в час. И все равно машину все время бросало из стороны в сторону и заносило на поворотах. Пока, наконец, на очередном вираже их не вынесло на обочину, и машина намертво увязла в глубокой канаве.

– Приехали! – скорбным тоном прокомментировала Мона, отчаянно пытаясь снова вырулить на дорогу. Бесполезно! Машина застыла как вкопанная.

Аннет, издав в первый момент крик ужаса, теперь, кажется, и вовсе лишилась дара речи. Окружающий пейзаж тоже не вселял бодрости. Кромешная тьма, нигде ни огонька, свидетельствующего о близости человеческого жилья. Пустынная дорога, и трудно было ожидать, что в такое время на ней кто-нибудь может появиться.

– Судя по всему, придется заночевать прямо здесь, – уныло сказала Мона, – А я уже так замерзла!

Минут пятнадцать она молча слушала стенания Аннет, рисовавшей ей жуткие картины того, как именно они замерзнут и как потом отыщут их бездыханные тела. А еще о том, что их с мисс Моной постигла кара господня, потому что она ведь предупреждала, говорила, просила, и так далее в том же духе.

Мороз между тем усиливался. Мона с ужасом следила за тем, как постепенно покрывается инеем ветровое стекло. Она еще плотнее закуталась в меховое манто, пытаясь хоть немного согреться. Интересно, что сейчас делает Питер, вдруг подумалось ей. Стал ли бы он волноваться, узнав о том, в какую беду попала его жена? Ах, какая же она безрассудная! Мона готова была убить себя за собственное своеволие. Но ничего! Вот она умрет, а он еще горько пожалеет, что так обошелся с ней! Мона тут же представила себе кричащие заголовки газет: «Тело герцогини обнаружили в канаве», «Страшное происшествие в горах Шотландии», – и почувствовала, как у нее кровь стынет в жилах.

А что, если ему все равно? Вполне возможно, Питер даже обрадуется, узнав о ее смерти. Ведь это идеально решает все. Он снова обретет свою вожделенную свободу и сможет… и сможет даже снова жениться! Мону словно ударило током. Нет, она не хочет умирать! Категорически не хочет! Снова и снова она давила на клаксон в надежде, что их услышит хотя бы какой-нибудь случайный прохожий. И вдруг на дороге показались огоньки. Огоньки быстро приближались. Судя по всему, это было высокая двуколка, и возница гнал ее во всю мочь. Мона мигом выскочила из машины и выбежала на дорогу. Став прямо посредине, она принялась отчаянно махать шляпой и кричать.

– Что за беда у вас приключилась? – проговорил мужской голос на вполне приличном английском языке с легким шотландским акцентом.

– Да вот не справилась с управлением, и машину занесло в кювет, – Мона показала на свой автомобиль. – Нельзя ли найти каких-нибудь людей, которые помогли бы мне вытащить машину на дорогу?

– Вот это да! Ну-ка, Доббин! Притормози! – сказал человек своей лошади, неторопливо спрыгивая с козел. Он оказался очень высоким и вовсе не старым. Незнакомец не спеша осмотрел машину и с сомнением покачал головой. – Ничего не получится! Придется ждать утра! А пока вам лучше поехать со мной, миссис. Все лучше, чем торчать здесь на холоде.

– Ах, мисс Мона! – тут же подала голос Аннет. – Соглашайтесь, прошу вас! Иначе мы замерзнем до смерти!

Услышав еще один женский голос, мужчина даже вздрогнул от неожиданности.

– Это моя служанка! – с улыбкой пояснила Мона. – Она, по своему обыкновению, полна самых дурных предчувствий и пугает меня всякими ужасами, которые якобы поджидают нас впереди.

– Тогда милости просим ко мне в повозку. Я живу в миле отсюда, недалеко от дороги.

Мона вскарабкалась на козлы, заняв место рядом с возчиком, потом помогла залезть служанке, а мужчина взял из машины дорожный несессер Моны.

– Остальные вещи пусть остаются в машине. Ничего с ними не случится до утра, – заверил он своих спутниц. – В наших местах воров нет.

Мужчина снова взялся за поводья.

– Вперед, Доббин! – прикрикнул он на лошадь, и они тронулись в путь.

Глава 20

Небольшой домик приютился у самого подножия скалы, надежно укрытый за деревьями от посторонних глаз. Дверь им открыла пожилая женщина. Она с подозрением уставилась на нежданных гостей.

– Моя хозяйка! – представил незнакомец женщину. – Джин, эти дамы попали в аварию. Они заночуют у нас

– Конечно-конечно! – радушная улыбка озарила лицо женщины. – Проходите сюда! – она провела их в небольшую гостиную, где скорее всего и обитал постоялец. Уютную комнату освещало яркое пламя камина. У огня стоял стол, накрытый к ужину.

Когда женщины немножко отогрелись, Джин повела Мону наверх и показала ей «комнату для гостей». Необъятных размеров двуспальная кровать была застлана самодельным покрывалом, сшитым из разноцветных лоскутков. В остальном же в комнате царил дух сурового аскетизма. Единственное украшение составляли библейские тексты, заключенные в рамочки. Три такие рамочки висели на стенах и были ярко освещены. Хозяйка оглядела свои владения с явным удовлетворением и не без гордости сказала Моне:

– Чудная комната! Вот уже два года, как здесь никто не живет, после того как умер мой хозяин. Располагайтесь и отдыхайте.

Мона сняла манто и шляпку, слегка припудрила носик и пошла вниз. Незнакомец ждал ее, намереваясь разделить с ней вечернюю трапезу. Из горячей супницы над столом плыли такие соблазнительные ароматы, что Мона почувствовала просто зверский аппетит.

Гостиная, служившая одновременно столовой, ибо кухня находилась прямо за дверью, судя по всему, была единственной комнатой на первом этаже. Все в убранстве этого дома представляло собой странную смесь хорошего вкуса и уродливых излишеств, присущих ранней Викторианской эпохе. Старинная дубовая мебель ручной работы, потемневшая от времени, наверняка досталась хозяевам по наследству и стоит в этом доме с незапамятных времен. Несколько гравюр очень высокого качества, и наверняка каждая тянет на несколько сотен фунтов стерлингов. Тут же стеклянная горка со столовым сервизом, ранний Вустер, и набором для специй из кобальта. На каминной полке множество расписных фарфоровых безделушек, явная продукция немецких мастеров.

В дальнем углу комнаты возле стены высокое пианино, покрытое сверху вышитой дорожкой с бахромой по краям. На дорожке громоздилась стеклянная клетка, в которой на искусственных веточках восседали чучела разноцветных канареек. Громоздкий книжный шкаф, упирающийся в самый потолок, плотно заставлен книгами в ярких разноцветных обложках, красных, синих, зеленых, что вносило приятное разнообразие в унылую гамму уже давно потерявших свой первоначальный вид обоев. Мона мельком глянула на книги и заметила, что рядом с классикой, работами философов, научной и медицинской литературой соседствуют и образчики современных романов. Фантаст Уэллс рядом с Бальзаком, а романы Голсуорси соседствуют с томами Тургенева и Вольтера. Мона не без любопытства стала разглядывать своего спасителя. Высокий рыжеволосый мужчина с ранней сединой на висках. Простое обветренное лицо, довольно скромный костюм не самого удачного покроя, однако и его речь, и весь облик безошибочно выдают в нем джентльмена.

– По правде сказать, вам крупно повезло, что я сегодня выбрался с визитом к одному из ближайших соседей, который живет в пяти милях отсюда, – проговорил он с приятной улыбкой и добавил: – Впрочем, «выбрался» – это не совсем точно. Я ведь врач. А врачи, как известно, не выбирают. Им говорят: «Иди!» – и они идут в любое время дня и ночи.

– Наверное, вам здесь одиноко. Если только работа не заполняет все ваше время, – посочувствовала Мона.

– О, у меня и в самом деле очень обширная практика. Ближайший пациент, как я уже говорил, живет в пяти милях, а до самых дальних миль сорок. Кстати, позвольте представиться – Дэвид Фолкнер.

– А меня… – Мона на секунду замялась. – Меня зовут Мона Гордон. У вас прекрасная библиотека, мистер Фолкнер.

– Это просто потому, что вы не рассчитывали встретить в такой глухомани дом, где есть Вольтер и Сен-Симон, – улыбнулся Дэвид Фолкнер благодушно, точно угадав мысли своей собеседницы. – Впрочем, отчасти ваше представление о библиотеках обычных шотландцев верно. Дело в том, что я сам немного балуюсь сочинительством.

– Какой вы молодец! – совершенно искренне восхитилась Мона. – И вы печатаетесь под собственным именем?

– Нет, под псевдонимом. Я подписываю свои работы именем Сэнди Макуизел. Едва ли вы слышали это имя, – добавил он с неподдельной скромностью. – Мои читатели – это главным образом жители Северной Шотландии.

Как ни странно, но имя было Моне знакомо. Она вспомнила, как от души веселился Питер, читая одну из последних публикаций этого, как он сказал, «шотландского Уильяма Джекобса», чье отточенное остроумие уже давно сыскало ему любовь и признание читателей, особенно шотландцев. Но Моне язык местных жителей казался почти иностранным, а потому она не вполне понимала и юмор Сэнди Макуизела, который так забавлял ее мужа.

И честно призналась в этом автору, получив в ответ шуточные извинения за то, что все же он предпочитает писать на родном языке. Мона стала с интересом расспрашивать доктора о его литературной работе, и вскоре тот, забыв о своей обычной сдержанности, расхвастался, словно школьник, получивший первую в жизни награду за школьное сочинение.

– Знаете, – задумчиво обронил он в конце разговора. – Писательский ведь труд очень похож на то, как родители взращивают своих чад. Вначале рождается замысел, потом его долго вынашиваешь, подобно тому, как мать вынашивает дитя. Потом это дитя появляется на свет, чаще всего в муках. Ты его кормишь, растишь, холишь, то есть шлифуешь и шлифуешь, пытаясь добиться совершенства. Наконец, в один прекрасный день рукопись ложится на стол издателю. Как это напоминает первый поход ребенка в школу! Робко, пугливо переступает он школьный порог, где еще долгие годы ему предстоит расширять и обогащать свои познания. Но вот и школа позади! Подобно юной дебютантке, книга выпархивает в свет и встречает абсолютно равнодушный прием со стороны критики. Лишь немногие дебютантки могут похвастаться тем, что их заметили, не правда ли? И лишь единицы из обилия книжной продукции удостаиваются высшей чести: завоевать сердце читателей.

После ужина они подсели поближе к огню, и доктор Фолкнер, испросив у Моны позволения, раскурил свою трубку.

– Да, места у нас безлюдные, – негромко проговорил он, попыхивая трубкой. – Но одиночество, знаете ли, очень хороший учитель. Оно учит многим полезным вещам, на которые всегда не хватает времени, если живешь в городе.

– А я вот как раз наоборот – сбегаю от одиночества в Лондон, – вяло пошутила в ответ Мона.

– Вполне возможно, вы бежите не от одиночества, а от самой себя, – проницательно заметил ее собеседник. – Пытаетесь таким образом отделаться от невеселых мыслей.

– Пожалуй, вы правы! – просто ответила ему Мона.

– А вот не стоит этого делать, милая барышня! Если я вижу, что с больным что-то не ладно, что внутри у него завелась какая-то гадость, я никогда не пичкаю его лекарствами, чтобы заглушить боль и заставить его поверить, что болезнь отступила. Нет! Я всегда вскрываю нарыв. Да, больно! В самый первый момент. Зато потом наступает такое облегчение! Вот и вы, мисс, смелее ступайте навстречу испытаниям. И сами удивитесь, откуда у вас только возьмутся силы. Но они возьмутся, это я вам точно говорю. А вы еще потом возблагодарите Бога за его милость!

– А вы сами верите в Бога? – вдруг сорвался у Моны вопрос. Она и сама не ожидала, что осмелится спросить доктора о таком сокровенном. Но этот суровый на вид шотландец, бесконечно прямодушный и открытый, он-то в своем одиночестве точно уж передумал о многом, в том числе и о Боге.

– Верю! – коротко ответил тот и добавил: – Я своими глазами видел, как Он явил свою милость одной супружеской чете, забрав их к себе в один и тот же час. Потому что жизнь врозь была бы для них страшнее смерти. Да, иногда трудно поверить в силу Его любви к нам. Особенно когда видишь, как на твоих руках умирает новорожденный, в таких муках только что появившись на свет. Или как корчится от голода и холода под забором хороший человек, а в это время какой-нибудь негодяй развлекается на неправедно нажитые деньги. И тем не менее Бог всемилостив и любит нас. Просто Он оперирует категориями вечности, а нам в силу ограниченности нашего ума трудно понять, в чем именно состоит Его конечный замысел. Особенно когда мы смотрим на происходящее с позиции сегодняшнего дня.

Почему-то Моне вдруг подумалось, что ей нужно обязательно испросить совета у этого человека. Что из того, что он не знает, кто она такая на самом деле? Ей просто необходимо поделиться с кем-то своими проблемами, иначе она сойдет с ума.

– Предположим, – начала она неуверенно, – молодая женщина влюбилась в одного человека и даже решила уехать с ним. Но тут вмешались непредвиденные обстоятельства, и ей пришлось остаться с мужем. Более того, через несколько дней она поняла, что ее любовь к тому человеку – всего лишь наваждение, которое было и прошло, не оставив и следа в ее душе. Она поняла, что повела себя опрометчиво, и искренне сожалела об этом. Но муж, добрейшей души человек, совершенно случайно все узнал, впал в страшный гнев и бросил ее, заявив, что впредь их жизненные пути расходятся навсегда. Так она потеряла все. В чем же, по-вашему, милость Божья по отношению к этой женщине? – В голосе Моны слышалась нескрываемая горечь.

– А вам не приходило в голову, что вы заслуживаете сурового наказания? – вопросом на вопрос ответил ей Дэвид, и ни тот, ни другой даже не заметили, что разговор перешел на личности. – Вы выходили замуж, клялись в верности супругу и при первом же соблазне с легкостью отбросили все данные вами обеты, лишь бы удовлетворить собственное желание. Вам и в голову не пришло, что вообще-то в жизни есть дела и поважнее, чем потакать своим слабостям и эмоциям. Вы начисто забыли о долге, а это главное в жизни любого человека. Долг перед Богом, долг перед людьми, долг перед близкими. Вы же поставили во главу угла какую-то там любовь к какому-то там Тому, Гарри или Дику. Сегодня один, завтра другой, послезавтра третий. А вы подумали о тех миллионах женщин, которым некогда анализировать переживания и разбираться в потаенных чувствах? Им и их мужьям приходится трудиться с утра до ночи, чтобы прокормить семью, и так всю жизнь, до самого смертного часа. Если бы мы воспитывали в своих детях чувство долга, насколько более совершенным был бы сегодня окружающий нас мир! Право же, любой даме, которая обратится ко мне за советом, что ей делать, потому что она, видите ли, «изволила влюбиться», я отвечу так: «Ступай, дорогая, домой! Для начала роди мужу ребенка и воспитай его человеком! А вот когда ты посчитаешь исполненным свой долг по отношению к семье и обществу, тогда можешь паковать вещички и отправляться на все четыре стороны».

– Значит, по-вашему, любви вообще не существует? Той самой вечной любви, о которой твердят в книгах?

– Почему нет? Но это, по моему мнению, один случай на тысячу. А в девятистах девяноста девяти остальных – это просто романтические бредни, умело подогреваемые женскими романами, напичканными описаниями страстных поцелуев, прерывистого дыхания и прочей чепухи. Вы вот поинтересуйтесь у любой из своих светских приятельниц, из числа тех, кто уже бросил своих мужей. Готовы ли они делить все тяготы совместной жизни с новым избранником? Жить в бедной лачуге, забыть о развлечениях и роскоши, просто работать и быть счастливой только потому, что этот человек рядом с тобой.

– О, это стало бы серьезным испытанием для любой из них.

– О серьезных испытаниях можно вести речь лишь применительно к тем, кто готов принять серьезное решение, – последовал исчерпывающий ответ. – Впрочем, кажется, я уже успел превратить наш разговор в самую настоящую проповедь. А ведь сегодня еще не воскресенье. Прошу простить меня!

– Да, но вы так и не сказали, что мне делать?

– Положиться на милость Божью и вести себя достойно, пока Господь не вернет вам вашего мужа.

Некоторое время они сидели молча, пока в камине не погасли последние угольки. Часы на каминной полке пробили полночь. Мона поднялась с кресла.

– Спокойной ночи! И благодарю вас за все! – сказала она и благодарственно пожала протянутую ей для прощания большую руку.

– Да благословит вас Господь! – сердечно пожелал ей доктор.

У себя в спальне она быстро разделась и юркнула под одеяло. Простыни были холодными, но так приятно было просто вытянуть ноги, отдохнуть и немного подумать о Питере. Но усталость взяла свое, и Мона заснула, едва коснувшись головой подушки. Ей приснился странный сон. Будто она гуляет по саду, где все утопает в прекрасных розах самых немыслимых оттенков и форм. Но она совершенно не ощущает их аромата. Более того, стоит ей сойти с дорожки и подойти к розовому кусту, чтобы понюхать цветок, как тут же, словно из-под земли, возникает высокий мужчина, у которого лицо закрыто вуалью.

– Ступай за мной! – говорит ей мужчина. – И я покажу тебе такие розы, в сравнении с которыми эти цветы – ничто!

И она вопреки желанию идет, хотя ей совсем не хочется уходить из этого прекрасного сада. И так они идут долго-долго, пока не оказываются на каком-то безлюдном, голом берегу, где и в помине нет никаких цветов, а лишь одни камни. И тогда мужчина сбрасывает с лица маску, и она видит его безобразный оскал. В ужасе она бежит прочь, зовет на помощь, но вокруг ни души. Она понимает, что помощи ждать неоткуда, бежит дальше, босая, по острым камням, до крови изранив ноги. И когда силы уже совсем оставляют ее, она вдруг улавливает запах роз. Это легкий морской бриз доносит до нее ароматы цветов из того волшебного сада, который она так опрометчиво оставила. И она снова поднимается и из последних сил бежит дальше, пока, наконец, перед ней не появляется та самая садовая дорожка, утопающая в розах. Ах, как же они сладостно пахнут, эти розы. «Питер! Питер!» – зовет она мужа и просыпается.

В первую минуту Мона даже не поняла, где она и что с ней. Но тут в комнату заглянула Аннет.

– Вы звали меня, мисс Мона? Уже семь утра! Прекрасное утро! Доктор уже пригнал нашу машину. Говорит, нам пора в путь. Иначе мы не успеем добраться до Харрогейта, чтобы заночевать там. Господи! Смилуйся надо мной и дай счастье еще раз увидеть Лондон! – не преминула пожаловаться няня на свою горестную судьбу, после чего принялась хлопотать вокруг Моны.

Мона стала одеваться, но мысли ее продолжали вертеться вокруг сна. Почему-то она сочла его счастливым предзнаменованием, и это вселило в нее надежду. А потому она стала поспешно собираться в путь и через двадцать минут была уже готова. За завтраком она с отменным аппетитом уплетала кашу, весело болтая с Дэвидом.

– А можно, я еще когда-нибудь вас навещу? – вдруг спросила она. – Просто так, по-дружески?

– В этом доме вам всегда будут рады! – лаконично ответил доктор.

– Тогда я запишу вас в свои исповедники. Буду изливать вам душу и делиться всеми своими горестями.

– Учтите! Я не всегда буду сочувствовать вам! – строго предупредил ее мистер Фолкнер. – Одно обещаю точно. Мои советы всегда будут честными.

– Именно это мне и надо!

На улице было уже совсем светло. Солнце робко выглядывало из-за туч, пытаясь хоть немного скрасить серость наступающего дня. Машина стояла возле крыльца, и ничто в ее облике не напоминало о том, что она целую ночь провалялась в канаве. Разве что передняя фара была разбита.

– Это вам исправят в два счета! – заверил Мону Дэвид. – В ближайшей же автомастерской!

– Не знаю даже, как мне и благодарить вас за все, что вы для нас сделали! – прочувствованно сказала Мона, прощаясь.

– Не ищите слов благодарности! Не стоит! – смущенно улыбнулся доктор. – В добрый путь! И счастья вам, герцогиня!

– Так вы знаете, кто я? – округлила от удивления глаза Мона.

– Я когда-то учился с Питером в одной школе, а потому новости о его женитьбе не прошли мимо меня. Он – отличный парень, наш новый герцог, прямой и честный!

– Знаю! – горестно вздохнула Мона, снова почувствовав себя самым несчастным существом на свете.

Отъехав немного, Мона оглянулась назад. Высокая фигура четко обозначилась на фоне свинцово-серого неба. Доктор махал им на прощание рукой до тех пор, пока они не скрылись из глаз.

Глава 21

Новый дом показался Моне сказочно красивым. Резные панели, изящная старинная мебель времен Людовика XIV, во всех спальнях шелковые балдахины над кроватями. Не требовалось никаких переделок или изменений, и Мона невольно восхитилась, как рачительно и аккуратно вели себя жильцы, которые обитали в этом доме до нее.

Как пояснил ей семейный нотариус, до нее здесь жила родная сестра покойной матери герцога. Отец Питера в свое время купил этот особняк в подарок своей юной жене в год их свадьбы. Дом был обставлен в соответствии с изысканным вкусом молодой герцогини. А когда она умерла, герцог распорядился передать дом в пожизненную аренду единственной сестре покойной.

Мона не могла не оценить символичный жест Питера. Значит, он не совсем ее презирает, коль скоро позволил жить в доме своей матери. Она представила, как, должно быть, радовалась герцогиня, получив в подарок от мужа такой прекрасный дворец. Ведь все тут соответствовало ее вкусам и желаниям. Большие светлые комнаты, в которых она с удовольствием разместила свои любимые вещи и произведения искусства. В отличие от мрачного великолепия шотландского замка, дом не подавлял величием, а лишь радовал глаз благородной стариной и изяществом. Настоящий кукольный домик, подумала Мона, едва увидев его. Впрочем, и сама покойная жена герцога, совсем недавно вышедшая из детского возраста, наверняка радовалась, как дитя своей новой игрушке. Все в ее маленьком дворце было продумано до мелочей, все, от обоев в самых дальних комнатах до любого стула или кресла, несло на себе отпечаток тонкого вкуса и рафинированных склонностей хозяйки. Казалось, в комнатах все еще витает ее жизнерадостный смех и слышится ее легкая поступь, да и сама атмосфера полнится ее обаянием и особым артистизмом ее натуры. Воистину, то был дворец счастья. Сколь ни коротким оказалось супружество молодой женщины, все это время она прожила в удивительной гармонии с окружающим миром. Мона представила, как она порхает по этим великолепным гостиным, как выглядывает из-за шелкового балдахина при появлении в комнате любимого мужа, и ее лицо в этот момент вспыхивает от радости. Да, они любили друг друга, родители Питера, и все еще чувствовали себя молодоженами, когда даже разлука на несколько часов кажется вечностью. А потом молодая женщина поняла, что ждет ребенка. Кто думал тогда, что рождение Питера обернется смертью для его матери? Мыслью о будущем младенце были окрашены все последние месяцы, проведенные здесь герцогиней. Для ребенка была даже подготовлена специальная комната, декорированная в бело-розовых тонах. К сожалению, Питеру так и не пришлось пожить в этой детской. Мона не смогла сдержать слез, увидев колыбель, предназначенную для младенца, и игрушки, которых Питер так и не увидел. Как известно, приход человека в этот мир редко совпадает с планами тех, кто ждет его появления на свет. А потому роды герцогини случились не в Лондоне, а в Шотландии, и Питер появился на свет не в заранее приготовленной для него комнате, а в угрюмой спальне фамильного замка. А после смерти жены герцог распорядился домом так, как распорядился.

Сильные морозы быстро отпугнули великосветское общество от зимних развлечений на природе типа сельской охоты, а потому очень скоро все собрались в Лондоне, и жизнь снова понеслась в вихре нескончаемых удовольствий. Довольно быстро Мона оказалась втянутой в этот круговорот бесчисленных балов, приемов, суаре и встреч. Ее наперебой приглашали, везде звали, и все ее дни и вечера были распланированы на многие недели вперед, не оставляя времени на то, чтобы остановиться и подумать о дальнейшей жизни. Множество молодых людей атаковало ее со всех сторон, проявляя к ней повышенное внимание, но она вела себя очень сдержанно. Их пылкие ухаживания скорее забавляли ее, чем льстили ее самолюбию. Она вела себя с ними, как с близкими родственниками-кузенами, и при случае охотно знакомила кавалеров с хорошенькими девушками из числа своих приятельниц. Сэлли за прошедшие месяцы очень повзрослела и превратилась в искушенную светскую львицу. Она охотно таскала Мону за собой всюду, где бывала сама, и вела себя с ней покровительственно, как ведут себя старшие сестры по отношению к младшеньким. Это откровенно веселило Мону, да и имидж, который культивировала Сэлли в последнее время, роковая женщина-вамп, смешно контрастировал со все еще детским личиком подруги. Поначалу в глубине души Мона боялась, что бурная светская жизнь не пошла Сэлли на пользу, испортила и развратила ее, но стоило им остаться наедине, как та немедленно сбрасывала с лица маску изощренной кокетки и снова становилась самой собой, веселой жизнерадостной Сэлли.

– Как хорошо, что ты снова в Лондоне! – искренне радовалась она возвращению подруги. – Вот теперь-то мы повеселимся до чертиков!

– Сэлли! – укоризненно пеняла ей Мона, делая вид, что шокирована ее лексиконом.

– Да, именно так! До чертиков! До чертиков! – нараспев повторяла Сэлли, вольготно устроившись на софе и помахивая перед Моной своими красивыми ножками, для чего ей пришлось приподнять подол платья на невообразимую, с точки зрения приличия, высоту. – Мы свозим тебя на лучшие вечеринки в городе. Я знакома с одним чудаком, который делает самые крепкие в Лондоне коктейли.

Мона от души смеялась предложениям Сэлли. В деревенской глуши она успела подзабыть, что это такое – эксцентричность поведения и великосветский шик или ажиотаж вокруг последней сногсшибательной сплетни.

– Право же, Сэлли! Ты еще такой ребенок! И это несмотря на все свои ухищрения казаться роковой соблазнительницей, несмотря на новый для тебя тон разговора, ужасно манерный и ужасно тягучий, несмотря на эти безобразные серьги-кольца, которые, еще немного, и оторвут тебе уши.

– Ах, оставь, Мона! Ты ничего не понимаешь. Просто у нас такая игра! Мы вчетвером, Лулу Скорхолд, Наоми Грейсон, Миллисент Хейс и я, решили каждый месяц кардинально менять свой имидж. Ужасно весело получается! Месяц назад мы изображали из себя веселых девчонок-скандалисток, своих в доску. И все было замечательно, пока на одной из вечеринок Лулу не вздумалось показать собравшимся пародию на танец Дугласа Фэрбенкса. Она танцевала, танцевала, а потом ухватилась за канделябр, стоявший в холле, и давай вертеться вокруг него. А канделябр возьми да и упади. Слава богу, Лулу не поранилась, но этот канделябр оказался какой-то антикварной штуковиной. А Лулу умудрилась расколоть его вдрызг. Пришлось нам спешно ретироваться с той вечеринки, пока хозяева не обнаружили урона. После того инцидента мы решили на время стать роковыми женщинами. Присоединяйся к нам, Мона! Уверяю тебя, это очень весело. Знаешь, на нашу четверку уже делают ставки. Спорят, какой следующий номер мы выкинем.

– Ой, боюсь, я пока не готова к таким эскападам! – рассмеялась Мона, но все же приняла предложение Сэлли сходить вместе с ней на одну «сумасшедшую» вечеринку, которую устраивал в своей студии в Челси граф Басарти.

Огромная комната, стены которой были сплошь увешаны футуристическими полотнами в ярких, почти кричащих тонах, утопала в полумраке, который создавали многочисленные светильники в абажурах невообразимо страшной формы: головы драконов и горгон. Несколько низких диванов, обтянутых черным бархатом, составляли всю мебель в студии. Это да еще невысокий длинный стол, сплошь заставленный бутылками с разноцветными ликерами и высокими тонкими фужерами. Впрочем, среди бутылок при желании можно было найти выпивку и покрепче. Так, Мона заметила огромную бутыль с русской водкой, стоявшую рядом с шейкером. Водка явно предназначалась для любителей крепких коктейлей.

Граф, небольшой суетливый человечек с вертлявой, несколько женственной походкой, умело скрывал свой безвольный подбородок под ухоженной артистической бородкой. Столь же искусно он замаскировал и собственные чувства, напялив на себя маску прожженного циника. Несмотря на внешнюю экстравагантность, граф имел репутацию замечательно талантливого скульптора. А его работы продавались просто по бешеным ценам. У него числились две постоянные натурщицы, с которых он и ваял свои образы. Обе были неизменными участницами всех его вечеринок, и обе были удивительно некрасивы. Впрочем, в их облике было что-то утонченное, что обеспечивало натурщицам громкий успех в обществе.

Старшая из двоих, Лула, имела ярко выраженную монголоидную внешность: плоское лицо, широкий, слегка приплющенный нос, большой рот, смугло-желтая кожа. Ее прическа, прямые подстриженные волосы, имитировала стилистику Древнего Египта. Что касается одежды, то ее практически не было. Несмотря на откровенную физическую непривлекательность, Лула имела колоссальное количество любовников. Глядя на нее, можно было смело утверждать, что эпоха вырождения уже началась. Иначе чем можно было объяснить, что безобразие стало более привлекательным, чем истинная красота. Впрочем, такие же вкусовые пристрастия прослеживались не только в жизни, но и в искусстве, где джаз уверенно отодвинул Шопена на задворки, а так называемые «независимые художники» опережали по популярности самого Гейнсборо.

Вторая натурщица была похожа на женщину-альбиноса. Слава богу, обошлось без красных глаз. Напротив, глаза у нее были цвета прозрачной зелени, большие, чистые и одновременно по-кошачьи коварные. Взгляд этих зеленых глаз гипнотизировал, и человек, сам не зная почему, вдруг начинал испытывать в ее обществе непонятную тревогу. «У нее такой вид, – заметил один светский острослов, – словно она только что восстала из гроба». Надо признать, то была исчерпывающе точная характеристика, к которой трудно было добавить что-то еще. Бесцветная кожа, безжизненные волосы в сочетании с гипнотическим взглядом зеленых глаз действительно вызывали в памяти картинки, изображавшие грешников в аду.

Моне, ранее не бывавшей в подобной обстановке, было крайне любопытно все, что она видела вокруг себя. Они с Сэлли отправились на вечеринку к графу в сопровождении двух офицеров королевской гвардии, истинных джентльменов в полном смысле слова, правда, откровенно заурядных и скучных собеседников. Вся же остальная публика резко контрастировала с их эскортом. Преимущественно богема, художники в самых невообразимых нарядах и разговаривающие на таком же невообразимо непонятном остальным смертным языке, их подружки с бледными исхудалыми лицами, на которых выделялись горящие странным блеском глаза, с нервными руками и заторможенностью движений, что наводило на мысль, что в этой среде наркотики – вещь привычная. Эти женщины, подумала Мона, похожи на диковинных животных, но что-то в них было нечистое и даже порочное, и это отталкивало. Светская массовка была представлена какими-то пэрами, которые вели себя весьма распущенно, раскрашенными женщинами и девицами, ищущими дешевой популярности, невзирая на уже загубленную репутацию и давно утраченную невинность. Вся «команда» Сэлли явилась на вечеринку в полном составе, и Мона перевела вздох облегчения, увидев, что остальные девушки из знаменитой четверки тоже приехали в сопровождении достойных молодых людей. А, следовательно, решила она, юные леди и в самом деле просто взбалмошно играют в распущенность, для них это нечто вроде детской ветрянки или кори: переболеют и забудут.

Один из гостей графа невольно привлек внимание Моны своей яркой индивидуальностью, впрочем, если судить по его виду, весьма порочной. Худое, гладко выбритое лицо пугало болезненной желтизной, глаза утопали в глубоких глазницах, вокруг которых залегли не менее глубокие морщины, явные признаки бурного прошлого, хищно поджатые губы выдавали натуру чувственную и жестокую. Он разглядывал собравшихся с плохо скрытым презрением, и в этот момент их глаза встретились. И хотя Мона сразу же отвела взгляд в сторону, было уже поздно. Незнакомец с присущей подобным сборищам бесцеремонной раскованностью направился прямо к ней.

– Позвольте поприветствовать очаровательную незнакомку, почтившую нас своим присутствием! – проговорил он хрипловатым голосом, под стать его внешности.

– Благодарю вас! – холодно кивнула ему Мона и продолжила разговор с Сэлли, сидевшей рядом. К несчастью, Сэлли была знакома с этим человеком и тут же с нескрываемой гордостью продемонстрировала это остальным гостям.

– Мистер Сантама! Когда же вы, наконец, согласитесь нарисовать мой портрет?

– Вы слишком правильная для меня, мисс Сэлли! Моя кисть привыкла к более грубым натурам. Попросите Сержа! С его славянской тягой к возвышенной красоте он с удовольствием воспроизведет ваш прекрасный образ истинной тевтонки. А вот вас, – художник повернулся к Моне. – Вас я бы нарисовал с огромным удовольствием, прелестная леди. Скажем, в образе Дафны, пытающейся убежать от Аполлона. У вас случайно нет любовника, преследующего вас своими домогательствами?

Подобная дерзость заставила Мону вспыхнуть до корней волос. Ни известность художника, ни его лестное предложение не поколебали ее решимости немедленно поставить наглеца на место. Она с достоинством поднялась с софы и небрежно бросила:

– Боюсь, у меня нет времени позировать вам.

После чего гордо удалилась, сделав вид, что не заметила, какая злость блеснула в глазах Сантамы и как еще сильнее обозначились жестокие складки в уголках его губ.

Между тем вечеринка шла полным ходом, и гости развлекались вовсю. Кто-то танцевал под аккомпанемент одинокого пианиста, чье исполнительское мастерство вызывало заслуженные аплодисменты восторженных слушателей, сгрудившихся у рояля. Кто-то разыгрывал перед публикой забавные сценки с элементами буффонады, сопровождавшиеся громким смехом зрителей. И почти все непрестанно пили. Разноцветные ликеры исчезали с потрясающей быстротой, а шейкер без устали сотрясал коктейли весь вечер. Уже далеко за полночь граф, изрядно навеселе, на правах хозяина предложил последний аттракцион для увеселения своих гостей: так называемую «почтовую кадриль». Суть заключалась в том, что всякий раз, когда внезапно обрывалась музыка, танцоры должны были стремительно поменяться партнерами и успеть проделать это до того, как музыка снова возобновится. Детская игра, но подвыпившая толпа приняла ее на ура.

Мона, танцуя со своим партнером, краешком глаза видела, что за ними неотступно следит Сантами, норовя все время быть где-то рядом. В очередную музыкальную паузу она едва увернулась от него, ухватившись обеими руками за Арчи Феллоуза, одного из тех гвардейцев, которые сопровождали их с Сэлли на вечеринку.

– Нечестно! – завопил Сантама, но парочка уже стремительно понеслась в танце прочь от него.

И вдруг вся комната погрузилась во мрак. Сперва раздались недоуменные возгласы, потом смех, посыпались шутки. Танцующие пары стали спотыкаться, налегая друг на друга и пытаясь в темноте поймать себе нового партнера. В этой кутерьме Мона потеряла Арчи. Она стала медленно пробираться к выходу, то и дело натыкаясь на новую парочку, которая либо целовалась, либо шутливо боролась друг с другом. Внезапно кто-то грубо схватил ее за руку и стремительно потащил в противоположную сторону. Мона стала отчаянно сопротивляться, но мужчина был гораздо сильнее ее. Не говоря ни слова, он подхватил ее на руки, словно ребенка, и понес куда-то, уверенно ориентируясь в темноте.

– Немедленно отпустите меня! – воскликнула она с негодованием, но в ответ услышала лишь хриплый смешок и поняла, что это был Сантама. Тогда она попыталась вырваться, стала размахивать кулачками, но все ее попытки сопротивляться были просто смехотворны. Мужчина был куда выше и крепче ее. Тумаки, которые она ему отвешивала, едва ли причиняли ему боль. Скорее уж смешили, потому что он несколько раз тихо хохотнул, не спуская ее с рук. Но вот он нащупал в стене какую-то дверь, открыл ее и тотчас же захлопнул за собой. Судя по всему, они очутились одни в совершенно пустой комнате.

– Ну, вот! – промолвил он. – Что будете делать теперь, злючка?

– Немедленно опустите меня на пол! – потребовала Мона.

– Не так быстро, ма шер! Не так быстро! Сперва вы должны извиниться, разве не так?

Она почувствовала на своем лице его тяжелое дыхание и поняла, что сейчас он полезет целоваться. Мысль работала с лихорадочной быстротой.

– Хорошо, ваша взяла! – сказала она как можно более беззаботно. – Только ради всего святого, прошу вас, откройте окно! Здесь такая духота, что еще немного, и я лишусь чувств.

Сантама, не спуская ее с рук, пересек комнату и, усадив на широкий подоконник, стал возиться с оконной рамой. Мона вихрем бросилась к двери и громко хлопнула ею в темноте, чтобы показать, что она будто бы выбежала вон. Шансов ускользнуть от художника почти не было, разве что он действительно поверит, что она выскочила из комнаты, и бросится ее догонять. Как говорится, один шанс из ста, но это сработало! Озверев оттого, что вожделенная добыча выскользнула из рук, мужчина с яростью помчался догонять свою жертву. Мона тихонько прикрыла за ним дверь и повернула в замочной скважине ключ. У нее не было никакого желания снова принимать участие в забаве под названием «прятки», чем, судя по громкому смеху окончательно утративших над собой контроль гостей, развлекались за стеной танцующие пары. Мона шагнула к подоконнику и глянула вниз. Окно на высоте не более шести футов от земли выходило во двор, часть которого, скорее всего, использовалась для складирования угля на зиму. Прямо за оградой виднелась улица. Мона вскарабкалась на подоконник, свесила ноги и, нерешительно помедлив, спрыгнула вниз. В конце концов, чем она рискует? Разве что испорченным платьем от падения в яму с углем. Она быстро поднялась на ноги, отряхнула угольную пыль и побежала к калитке. Неподалеку от дома стояло такси. В эту минуту распахнулась парадная дверь, и на крыльце показалась Сэлли с сопровождающим ее почетным эскортом.

– Подождите! – крикнула Мона и ринулась к ним.

– А я думала, что ты уже уехала домой! – удивилась Сэлли. – Чумовая вечеринка, да? В этой тьме никого невозможно найти. Ой, что у тебя с платьем?

– Испачкала угольной пылью! – скорчила веселую гримаску Мона. – Слишком тесно общалась с природой.

– Кажется, мы сегодня обе внесли свою дань природе. Я тоже гуляла в саду и посеяла где-то бриллиантовую брошку. А что, если в следующем месяце мне войти в образ карманного воришки? Как думаете, Арчи? В любом случае дело прибыльное. Надо же как-то компенсировать потерю.

– Боже упаси, Сэлли! – не на шутку перепугался ее кавалер, зная характер девушки. После чего с самым серьезным видом извлек часы из жилетного кармашка и переложил их подальше, так сказать, от соблазна для будущего воришки.

Глава 22

Раймонд Пауэр не без основания считался в Лондоне скандалистом номер один. В свои двадцать восемь он снискал репутацию, вполне сопоставимую с той, которую имели денди эпохи короля Георга. Надо было видеть ужас на лицах почтенных мамаш и до смерти перепуганных дебютанток, впрочем, невероятно заинтригованных и одновременно польщенных оказанной им честью, когда Пауэр приглашал одну из юных особ на танец. Однако, как это нередко бывает в нашем мире, его репутация была значительно хуже, чем он сам. Ведь люди всегда склонны судить о других по тому, что видят, а не по тому, что есть на самом деле. А уж кто-кто, а Пауэр своими бесконечными похождениями и невероятным количеством скандальных историй, в которых фигурировало его имя, скорее всего, изрядно преувеличенных, давал достаточно пищи для постоянных пересудов и сплетен во всех светских гостиных.

Что из того, что в действительности это был довольно заурядный молодой человек, отчаянно стремящийся прослыть «ужасным»? Дурная слава – тоже слава, и вот уже многие женщины просто сгорали от нетерпения познакомиться с этим «храбрым разбойником» поближе, и Мона не была исключением. Более того, когда на одном из приемов их наконец-то познакомили, и он тут же пригласил ее на ужин, она, движимая исключительно любопытством, приняла приглашение без лишних раздумий.

Раймонд заехал за ней ровно в восемь вечера. Мона в ярко-оранжевом из креп-жоржета платье с букетом розовато-лиловых орхидей, приколотых у самого плеча, была уже готова к выходу.

– Потрясающе выглядите! – коротко восхитился ее кавалер.

Но Мона, ожидавшая, что на нее сейчас обрушится целый водопад восторгов или, во всяком случае, будет сказано нечто очень тонкое, изящное и остроумное, была разочарована и лишь вежливо улыбнулась в ответ. Знаменитый повеса на поверку оказался обычным мальчишкой, облекшим свое восхищение в заурядный комплимент школьника. Однако репутация соблазнителя бесчисленных красавиц, чьими судьбами этот мальчишка, по слухам, вертит как ему заблагорассудится, перевесила первое разочарование.

К тому же он оказался весьма неглуп, этот современный донжуан, и за ужином она с интересом слушала его рассуждения о людях и нелицеприятные оценки тех, кто сидел за соседними столиками.

– Ах, какая жалость, – вздохнула она вполне искренне, перехватив холодный взгляд и короткий кивок головы, увенчанной роскошной тиарой, которыми ответила одна из дам на изысканно вежливый поклон Раймонда, – что вы не можете совершать свои непотребства с большей осторожностью. Вам недостает осмотрительности, по-моему.

– А где, по-вашему, проходит граница между осмотрительностью и откровенной ложью? – поинтересовался он.

– Осмотрительность – это камуфляж. Это искусство, несмотря ни на что и вопреки всему, представать перед обществом в приличном свете. А ложь, ложь – это грубое и зачастую неприятное искажение правды.

– О, это только игра словами. Мои непотребства, как вы изволили выразиться, – это лишь более обтекаемое слово для того, что называется общей распущенностью нравов. Уверен, найдутся и еще более обтекаемые выражения, особенно если разговор коснется вашего покорного слуги, – рассмеялся он, ничуть не обескураженный ледяной вежливостью дамы с тиарой на голове.

– У меня складывается впечатление, что вы буквально упиваетесь своей дурной славой! – пошутила Мона.

– Уж лучше дурная, чем никакой! Некоторые люди – скандалиозны по природе, они уже рождаются с такой репутацией. Другие же, напротив, прикладывают невероятные усилия, чтобы ее завоевать. Наконец, есть такие, кто просто ведет себя так, как ведет, приобретая скандальную репутацию как бы между прочим. Пожалуй, я отношусь именно к третьей категории.

– А не глупое ли это ребячество? – снова не удержалась Мона.

– Знаете, глупость – это то, о чем мы жалеем впоследствии. Сделаем, а потом жалеем. А когда просто живешь полной жизнью, не обременяя себя особыми размышлениями о будущем, то какая же это глупость или ребячество? Знаете, все эти разговоры о том, что всех нас ждет вознаграждение на небесах, – это сущая чепуха. Никто не знает, что будет с нами завтра. Будущее – это рулетка, в которой мало кто выигрывает.

– Как мрачно! Значит, мы кочуем по жизни, не зная конечной цели, словно цыганский табор?

– Нет! Каждый из нас всеми силами стремится найти дорогу в Аркадию, своего рода рай на земле.

Аркадия! Само слово мгновенно вызвало у Моны целый ворох воспоминаний. Белоснежное бунгало, затерянное в горах среди пышной тропической растительности. Интересно, он все еще там? Скучает по ней? Или уже нашел ей подходящую замену? Как известно, в Аркадии не живут в одиночестве. Странно, но при мысли об Алеке Мона не почувствовала ни малейшего приступа ревности, и это ее удивило. Ей стало лишь немного грустно от воспоминаний об ускользнувшем счастье. Да, Аркадия – это воистину рай для двоих, рай, который чаще всего люди рисуют себе в собственном воображении. Для влюбленных и ад может стать раем, когда они вместе, а райские кущи обернутся крестными муками, если их разлучить.

«И кого Бог соединил…» – снова всплыли в ее памяти слова венчальной клятвы, и у нее вдруг заныло сердце. Как же ей не хватает Питера! Как ей нужна его любовь и его неусыпная забота о ней. Она как корабль, который вышел в море без руля и ветрил. Волны швыряют его из стороны в сторону, и к какому берегу прибьет ее утлое суденышко ветер, бог весть! Однако гордость заставила Мону снова стряхнуть с себя невеселые мысли.

«Выше голову! – приказала она себе. – Какое мне дело до Питера! У каждого из нас – своя жизнь!»

Она с улыбкой взглянула на собеседника, который тотчас же расценил ее улыбку как поощрение к продолжению ухаживаний.

После ужина они отправились в театр. Раймонд заказал ложу на представление последнего ревю. Когда они приехали, спектакль был уже в самом разгаре. Атмосфера веселья, царящая в зале, была именно тем, в чем так нуждалась сейчас Мона. Она беззаботно флиртовала с Раймондом, изредка остужая его чересчур пылкие или очень уж смелые высказывания и тут же смягчая свою холодность поощрительной улыбкой. Он осмелел настолько, что, воспользовавшись их уединением в ложе, даже попытался поцеловать ее в обнаженное плечо.

– Не забывайтесь! – строго попеняла она ему.

– Не могу! Вы сводите меня с ума!

– Тогда я уйду! – предупредила она, то ли в шутку, то ли всерьез.

– О, нет! Только не сегодня! Сегодня вы принадлежите только мне!

Последние слова Пауэр произнес таким многозначительным тоном, что Мона невольно поежилась от страха, но снова постаралась взять себя в руки.

– Вы себе льстите, мой милый Раймонд! – рассмеялась она с деланой беззаботностью.

– Вы не можете быть такой жестокой! Сжальтесь над бедным сердцем! – взмолился он шепотом, страстно сжимая ей руку.

Мона из чисто женского кокетства решила потянуть паузу.

– Так я жду ответа! – неистовствовал Раймонд.

– Что ж, – начала она, но в этот момент в зале вспыхнул свет, и от того, что она увидела, кровь ударила ей в голову.

Прямо под ними в ложе бельэтажа сидел Питер. И не один! Он весело смеялся, разговаривая с какой-то с женщиной. Все поплыло перед глазами у Моны, и она впервые испытала то, что называется настоящей, испепеляющей сердце ревностью. Спутница мужа была не просто хороша, она была божественно прекрасна. Настоящая Юнона! Высокая, белокурая, с выразительными голубыми глазами, обрамленными густыми черными ресницами.

Наверняка Питер уверен, что они от природы такие черные и густые, язвительно подумала Мона, разглядывая красотку, обнажившую в ослепительной улыбке два ряда белоснежных зубов. Вот женщина томно повела такими же белоснежными, как и ее зубы, плечами, особенно белыми на фоне платья из черного бархата, и снова призывно улыбнулась Питеру.

«Мерзавка!» – с чувством ругнулась про себя Мона. С каким наслаждением она бы сейчас впилась в эти золотистые кудряшки и колотила бело-розовое личико, пока оно не превратится в один сплошной синяк. А потом забрала бы с собой Питера и увела его прочь. Как она смеет, эта девица, претендовать на ее Питера? Будь она проклята! Проклята! Проклята!

Мона почувствовала, что задыхается от бешенства. Вот сейчас она возьмет и встанет со своего места, спустится в партер, отшвырнет прочь эту дрянь, обовьет Питера за шею, бросится к нему на грудь и скажет: «Я люблю тебя, Питер! Я люблю тебя больше всех на свете!» – и тогда…

– Так я жду ответа! – повторил нетерпеливый голос рядом, и Мона сразу пришла в себя. Она отрешенно глянула на Раймонда, в первую минуту даже не поняв, кто это. Кто этот человек, мелькнуло у нее, и что он делает рядом с ней. Она хочет побыть одна! Ей необходимо сейчас побыть одной! Ведь только что на нее снизошло откровение, и она, наконец, поняла главное. Она любит своего мужа. И это не пустые слова, не игра больного воображения, не притворство, вызванное женским кокетством. Как же ей хотелось закричать на весь зал: «Люди! Какие же вы все глупцы! Вы приходите в театр, чтобы посмотреть на любовь на сцене. А ведь настоящие любовные драмы разыгрываются не на подмостках. Они происходят в жизни. Питер! Ах, мой Питер!»

Увы-увы! Питер уже не принадлежит ей. Вполне возможно, он принадлежит этой размалеванной красотке. Это она сейчас, быть может, с упоением нежится в его объятиях, внемлет его умным речам, сполна наслаждается его любовью. Той самой любовью, которая по праву должна принадлежать только его законной жене, то есть ей, Моне. Да, но она ведь сама, по собственной воле, отказалась от всяких прав на мужа, погналась за тенью, променяв истинное сокровище на мираж.

«Я должна вернуть его! Вернуть любой ценой! – мысленно повторила Мона, словно заклинание. – Но не сейчас! Сейчас не время и не место!» Мона представила себе вежливый светский поклон, которым встретил бы муж ее появление перед ним на публике. Законы приличия диктуют свои правила игры.

– Я хочу домой! – объявила она, поднимаясь со своего места и не вдаваясь в дальнейшие объяснения. Едва ли она прислушивалась к стенаниям убитого неудачей Раймонда, едва ли до ее слуха долетали его мольбы и страстные призывы. Бросив последний взгляд на Питера, Мона удалилась из театра с высоко поднятой головой. Она была безутешна.

Глава 23

Да, но какой предлог найти для встречи с Питером? Неделя шла за неделей, а подходящего повода встретиться с мужем так и не подвернулось. Мона прокручивала в голове десятки вариантов, но все они по зрелом размышлении отбраковывались либо из-за их фантастичности, либо по причине невыполнимости. Дни тянулись для Моны с неуловимой бесплотностью, словно гигантские тени, а бессонные ночи и вовсе казались вечностью. Она металась в постели в мучительных раздумьях, а когда, наконец, засыпала, ее все время мучили кошмары.

Аннет озабоченно вздыхала, видя, как ее любимица тает буквально на глазах. Вслух, правда, она не решалась заводить об этом разговор, но всякий раз, ушивая и обуживая очередной туалет Моны, чтобы подогнать его по фигурке, мысленно призывала на голову Алека все мыслимые проклятия за то, что он сотворил с ее хозяйкой.

Прошло унылое Рождество. Лишь прислуга на своей половине отметила праздник с подобающим весельем. Наступил такой же безрадостный Новый год. Как хорошо, когда есть дети, томилась Мона, бесцельно слоняясь по пустынному дому или наблюдая в окно за зимними забавами детворы, весело играющей на улице в снежки и кувыркающейся в сугробах. Но даже в материнской радости ей отказано, одиночество и тоска – вот ее удел. Будущее рисовалось Моне исключительно в черных красках.

Светские знакомые понемногу возвращались в город после рождественских каникул, проведенных на лоне природы. В обществе преобладало чемоданное настроение – многие намеревались уже в ближайшие дни отбыть на юг Франции. Те, кто оставался дома, с головой окунулись в веселье, торопясь наверстать упущенное за две недели откровенной скуки в деревне. Мона снова втянулась в привычную светскую круговерть: встречи, необязательные и по большей части обременительные визиты, бесконечная череда приемов. Но суета помогала ей хоть немного отвлечься от невеселых мыслей. Она изо всех сил притворялась беззаботной, ничего не помнящей Моной, вот только тот, на кого была рассчитана эта новая для нее маска, не видел ее и не мог по достоинству оценить затраченные усилия.

Сэлли вернулась из Лестершира, где гостила у каких-то приятелей, и сразу же забежала проведать подругу, принеся ощущение радости и беззаботной молодости в унылую атмосферу дома. Так приятно было смотреть на ее разрумянившееся от мороза личико, слушать ее заразительно веселый смех, заставлявший Мону, несмотря на дурное настроение, то и дело смеяться. Сэлли непринужденно уселась в низкое кресло, элегантно забросив ногу на ногу, обтянутую шелковым чулком. При этом узкая юбка опасно задралась, явив взору значительную часть ее красивых ног.

– Не возражаешь, если я закурю, дорогая? – с ходу поинтересовалась она. – И, пожалуйста, ни слова об охоте! Как только кто-нибудь при мне начинает разговор об охоте, я буквально зверею! Сама понимаешь, целых три недели с утра и до ночи меня пичкали подобными разговорами. За завтраком – перспективы предстоящей охоты, ланч – два убогих бутерброда, плюс непосредственное наблюдение за этой охотой на пленэре, на ужин – детальное обсуждение эпизодов прошедшей охоты. И, под занавес, гости расходятся по своим спальням, пожелав друг другу успешной охоты на завтра. Ужас!

– Бедняжка! – рассмеялась Мона. – И что – ни одной любовной интрижки за все три недели?

– Одна! И именно с таким вот помешанным на охоте! Когда он не гонялся за дичью, он пил. На мою долю оставались лишь краткие интервалы между охотой и выпивкой. Нет уж! Пункт о запрете на участие в охоте будет обязательным условием в моем брачном контракте.

– Хорошо! Но это в отдаленном будущем! – улыбнулась Мона. – А каковы твои планы на ближайшее время?

– Если ты имеешь в виду сегодняшний вечер, то мы идем на прием в посольство. Учти, твое присутствие обязательно! Мы должны быть там в половине девятого. А по домам разъедемся с рассветом, не раньше! В восемь двадцать пять я за тобой заеду. Изволь быть при параде! – Сэлли легко вскочила с кресла и, не слушая возражений подруги, исчезла так же стремительно, как и появилась полчаса назад.

«Так и быть, схожу на этот прием, – размышляла Мона, лежа в ванне. – От меня не убудет, зато хоть время убью». Она бесцельно разглядывала отделанный зеленым мрамором интерьер ванной комнаты и вдруг вспомнила, как однажды во время медового месяца Питер на руках отнес ее в ванную и, несмотря на ее бурный протест, бросил в воду, разбрызгав вокруг лужицы воды. И лишь смеялся, когда она принялась ругать его за то, что он намочил ей волосы.

– Учти, женщина! Неповиновение мужу карается поркой! – заявил он угрожающим тоном, и Мона почувствовала, как что-то первозданно приятное шевельнулось у нее в груди. Наверное, всякой женщине хочется хотя бы раз в жизни испытать на себе примитивную грубую силу со стороны своего любовника. А еще она вспомнила, как почти не смогла скрыть своего разочарования, когда в ответ на ее реплику: «Надеюсь, это только шутка, Питер!» – он нежно поцеловал ее и сказал:

– Конечно, дорогая! Разве я посмею тронуть хотя бы один волосок на твоей очаровательной головке!

Какие же слепцы эти мужнины! А еще любят при случае щегольнуть пословицами, мол, что женщине, что собаке сперва встряска, а уж после ласка. Вот только на практике об этой самой встряске они почти всегда забывают.

Некоторое время Мона еще предавалась размышлениям, какие же разные по сути своей мужчины и женщины, но вовремя спохватилась, почувствовав, что уже начинает замерзать в воде. Она поскорей выбралась из ванны и принялась энергично растираться махровым полотенцем. Кровь сразу прилила к коже. Приятное ощущение чистоты и физического здоровья на время отодвинуло невеселые мысли куда-то вглубь сознания. Мону охватило радостное возбуждение, как это обычно бывает, когда собираешься туда, где обязательно будет весело.

Сэлли явилась с опозданием на целых двадцать минут. Она приехала в огромном лимузине, битком набитом молодежью.

– Пришлось заехать кое за кем из нашей компании! – извинилась она и бросилась знакомить Мону со своими друзьями, называя каждого только уменьшительным именем или прозвищем.

С некоторыми Мона уже была знакома, других же увидела впервые. Полный молодой человек в строгих очках в роговой оправе был представлен ей под кличкой «Фадж». Изящная хрупкая девушка по имени Глэдис с неестественно горящими глазами, насколько помнила Мона, была младшей дочерью одного графа из числа левых радикалов. Ее бесконечные любовные похождения давно уже стали не только притчей во языцех во всех гостиных Мейфера, но и пищей для постоянных пересудов прислуги на кухне. Более того, наиболее одиозные из них выплеснулись на страницы желтой прессы, внося приятное разнообразие в колонку светской хроники. Был еще какой-то самовлюбленный хлыщ по имени Одол, все время сверкавший белозубой улыбкой, но все, что он говорил, оставляло ощущение какой-то нечистоты на грани скабрезности. А некто Бонзо, славный, судя по всему, юноша, без каких бы то ни было претензий, что казалось совершенно невероятным при его-то громком титуле и умопомрачительном банковском счете. Вся эта компания веселой шумной толпой влилась в ряды гостей, заполнивших парадные залы посольства.

Бесспорно, Мона была звездой вечера. Остроумная, веселая, она буквально искрилась, завораживая присутствующих своим серебристым смехом и хорошим настроением. Разговоры, как водится на подобных вечерах, шли ни о чем и обо всем сразу.

Не успели начать одно, тут же перескакивали на другое, потом на третье, и так до бесконечности. Ближе к полуночи компания молодежи откровенно заскучала посыпались предложения отправиться на поиски новых развлечений. Мона тоже засобиралась домой. Она поднялась из-за стола, намереваясь уйти незамеченной, и застыла как вкопанная, превратившись на долю секунды в подобие каменного изваяния. Прямо в дверях стоял Алек. Как всегда, безупречно одет, как всегда, со скучающим видом пресыщенного жизнью человека он озирал толпу, улыбаясь своей неизменной сардонической усмешкой. В первый момент в глазах у Моны помутилось, и она почувствовала, что плывет куда-то вместе с кружащимися в танце вокруг нее парами. Но усилием воли она заставила себя осушить до дна бокал шампанского, после чего с вызовом глянула в его сторону, давая понять, что его появление замечено. Странное дело, но ничего не шевельнулось в ее душе.

– Мона! – воскликнул он чересчур приподнятым тоном, и его рука сжала ее руку в нежном рукопожатии. И снова никаких эмоций. Она ответила на его рукопожатие, словно заводная кукла, даже не задумываясь над тем, что делает, и немедленно принялась знакомить его с присутствующими. От ее внимания не ускользнуло то, с какой легкостью поддалась Сэлли чарам Алека. Словно во сне, она расслышала, как подруга приглашает его подсесть к их столику, и как он отвечает любезным согласием. И лишь когда, усевшись за стол, Алек повернулся к ней и спросил, отошла ли она от всех тех потрясений, которые свалились на их семью в последнее время, она почувствовала, что оцепенение спадает с нее. Он пристально посмотрел на нее и со своей уже знакомой ей слегка загадочной улыбкой задал следующий вопрос

– А как поживает наш замечательный муж, о, верная Ундина?

Значит, он еще ничего не знает! Надо во что бы то ни стало сделать так, пулей пронеслось у нее в голове, чтобы новость о разрыве с Питером так и осталась для него тайной. По крайней мере, на сегодняшний вечер. А завтра она обязательно что-нибудь придумает. Уедет из Лондона или откажется принимать его у себя. Какая ирония судьбы, мысленно улыбнулась она своим планам. Она готова удирать от человека, с которым всего лишь несколько месяцев назад собиралась сбежать от мужа. Воистину неисповедимы пути Господни.

Но главное ее открытие состояло в другом. С пугающей ясностью Мона поняла, что от ее былого увлечения Алеком не осталось и следа. Наваждение кончилось, и уже никакими силами не расшевелить в ее сердце потухший огонь любви к этому человеку. Можно сказать, она сама сгорела в этом огне, и из пепла точно восстала ее любовь к Питеру, которая за время разлуки с ним достигла своего апогея.

Вполне возможно и даже наверняка, Алек предпримет еще одну попытку ее соблазнить, списав предыдущую неудачу на печальное стечение обстоятельств. Дескать, скоропостижная смерть герцога, необходимость присутствия на похоронах и все такое. Но это уже не имеет никакого значения. Никакого! Мысли путались в голове, с лихорадочной быстротой сменяя друг друга. Но тут Мона вспомнила, что Алек все еще ждет ответа на свой вопрос. Стараясь ничем не выдать охватившего ее волнения, она ответила, контролируя слова. Все должно звучать естественно и как бы между прочим.

– О, у Питера все хорошо. Он будет рад узнать, что ты вернулся.

Но не успело растаять в воздухе последнее произнесенное ей слово, как она по насмешливому взгляду Алека поняла, что тот прекрасно осведомлен обо всем, что случилось между ней и Питером. Конечно! Какая же она наивная дурочка, право! Разве может такой человек, как Алек, упустить возможность поиграть с ней в кошки-мышки? Что он с превеликой готовностью сейчас и проделывает, откровенно наслаждаясь ее неумелыми попытками сбить его с толку и запутать след.

Но хотя Мону и пугало, что Алек, почувствовав силу, попытается взять реванш, она, тем не менее, не дрогнула и даже сама удивилась своей невесть откуда взявшейся решимости. Злые чары, так пленявшие ее ранее, рассеялись, и теперь она была похожа на осажденную крепость, приготовившуюся держать оборону до победного конца. До самой смерти, если это потребуется.

Без всякой дрожи в голосе, разве что лицо стало еще бледнее, чем обычно, она бросила ему вызов:

– А, так ты все, оказывается, знаешь!

– Еще бы! Моя маленькая Ундина! Бедняжка! – ласково прошелестел над ней его голос, вызывая в памяти то, как шумит молодой ельник под порывами осеннего ветра.

– Перестань, Алек! Конечно, мне очень горько, что все так вышло. Но утешать меня не надо! Знаешь, мне сейчас хочется не столько сладкого, сколько холодного.

– Даже так? Должен ли я понимать это так, что из моих рук ты не примешь даже вкуснейшего шоколада?

– Твой шоколад, Алек, никогда не отличался высоким качеством.

– Когда-то ты думала иначе, – спокойно возразил Алек, но его темные глаза полыхнули зловещим огнем, и Мона поняла, что он не просто зол, а взбешен.

Их соседи по столику поднялись со своих мест, чтобы присоединиться к танцующим, и Мона, воспользовавшись тем, что они с Алеком остались наедине, сделала еще одну попытку расстаться по-хорошему.

– Значит, ты так и не добрался до Ямайки, – резко сменила она тему разговора.

– Да, сошел на берег в Марселе. Для райской жизни на острове мне не хватало тебя. Если ты помнишь, именно твое присутствие было обязательным условием осуществления всего мероприятия. Кажется, среди треволнений последних месяцев ты начисто забыла об этом.

– Итак, ты снова вернулся! – обронила Мона.

– Да! За тобой!

Они пристально посмотрели друг на друга. По выражению лица Алека Мона поняла, что он намеревается сломить ее последнее сопротивление и не отступится просто так.

Да, пощады от него ждать не приходится.

– Я по-прежнему схожу от тебя с ума! – воскликнул он горячо. – А сейчас, когда ты все так опрометчиво потеряла…

– О, нет! Душу я еще не потеряла! – выдавила она из себя смешок, изо всех сил пытаясь казаться жизнерадостной, но, вопреки всем ее усилиям, смех получился горьким. Слезы подступили к глазам, и две большие слезинки выкатились наружу, затуманив на время все вокруг.

– Не плачь! Пожалуйста, не плачь! Иначе я стану целовать тебя прямо здесь. На глазах у всех! – Алек говорил уже серьезно, без тени издевательской насмешки.

– А как же хорошие манеры и правила поведения в приличном обществе? Тебя же попросят немедленно покинуть помещение.

Ох, уж эти неписаные законы хорошего тона, пресловутое «положение обязывает», прилипчивая маска многовековых предрассудков, которую ни при каких обстоятельствах нельзя сбросить.

Пара, сидевшая за соседним столиком, тоже поднялась, направляясь к танцполу. Вульгарно одетая женщина с отвратительными манерами в сопровождении так же крикливо и безвкусно одетого кавалера, которого язык никак не поворачивался назвать «джентльменом», гордо прошествовала мимо них. Бросились в глаза длинные бакенбарды мужчины и претенциозная бутоньерка. Цветок гардении еще более подчеркивал нездоровую бледность его лица. Он уже обхватил свою партнершу обеими руками, приготовившись вести ее в танце, но та с нескрываемым любопытством уставилась на Мону, а потом прошептала достаточно громко, чтобы ее реплика была слышна окружающим:

– Вы только посмотрите на нее! Герцогиня Гленак! Говорят, они с мужем расстались совсем недавно, а она времени даром не теряет! Уже нашла себе утешителя.

Нашла утешителя! Ах, Питер, Питер! Что ты со мной сделал!

Мона решительным движением отодвинула стул.

– Я еду домой, Алек! Одна!

А дальше память ей отказала. Она не помнила, что говорил ей Алек, как она прощалась с остальными гостями, как покинула посольский особняк. Жажда одиночества гнала ее вперед. Домой! Она не хочет больше видеть вокруг себя этот сонм любопытных лиц, не хочет читать откровенное вожделение в глазах Алека, она никого и ничего не хочет видеть. Только бежать… бежать отсюда, и как можно дальше!

– Прощай, Алек! – бросила она небрежно, протягивая ему руку, и почувствовала легкую дрожь, когда его губы коснулись ее руки.

– Оревуар, моя Ундина! До завтра! – ответил он ей многозначительно.

Значит, он не отстанет, в отчаянии думала Мона, забившись в самый угол машины, словно это было самое надежное в мире укрытие.

А потому надо бежать отсюда! И как можно скорее.

Глава 24

Как же нестерпимо медленно тянется время! Час ночи, два, три, пять утра, шесть! Куранты, установленные на соседнем соборе, медленно пробили шесть раз. Мона включила свет и поднялась с постели. Она сразу же стала одеваться, а потом позвонила. Через какое-то время появилась заспанная горничная, явно недовольная тем, что ей не дали допить чашечку утреннего чая, прежде чем начинать новый рабочий день.

– Пожалуйста, скажите Аннет, что я хочу ее видеть. Пусть поднимется ко мне сразу же, как оденется. И принесите мне завтрак. Прямо сейчас!

– Слушаюсь, ваша светлость! – промямлила служанка, округлив от удивления глаза, и тут же помчалась на кухню сообщить остальной прислуге сногсшибательную новость: в доме наверняка что-то стряслось!

Когда Аннет, наконец, появилась в спальне, Мона уже паковала свой дорожный несессер.

– Аннет! Мы едем в Париж! – объявила она перепуганной няне, еще не вполне проснувшейся в столь ранний час.

– Сегодня, мисс Мона?

– Прямо сейчас! – отрезала Мона, заметив, как по лицу старой служанки разливается неудовольствие, и всем своим видом давая понять, что дальнейшие споры бесполезны. – Пожалуйста, займись моим багажом. И проследи, чтобы никто из слуг не сообщал визитерам, куда я уехала. Поторопись! Нам надо успеть на поезд, который отправляется с вокзала Виктория в восемь сорок пять утра.

Поняв, что сопротивление бесполезно, Аннет несколько раз осуждающе фыркнула и молча удалилась из комнаты.

«Бедная Аннет! – улыбнулась про себя Мона. – Она всегда панически боялась дороги».

Она с аппетитом позавтракала, чувствуя, как в ней снова поднимается волна радостного ожидания и почти детская жажда приключений. Вперед, к неизведанному!

В четверть девятого, оставив позади суету скоропалительных сборов, множество инструкций и наказов слугам, что, как и кому говорить, а о чем умалчивать, они, наконец, отбыли на вокзал. Билеты Мона заказала еще раньше по телефону. А потому начальник вокзала зарезервировал для них два места в переполненном до отказа составе. Многочисленные туристы и просто любители зимних видов спорта направлялись на отдых в Европу кто куда: в Швейцарию, Монте-Карло, Канны.

Со стороны забавно было наблюдать за этой кишащей от возбуждения толпой потенциальных отдыхающих. Дородные дамы в неизменных и неизменно плохо сшитых твидовых костюмах, уже давно превратившихся в объект бесконечных острот европейцев на предмет того, что представляет собой типичная англичанка, визгливыми голосами раздавали указания носильщикам, как следует распорядиться их багажом. Впрочем, попадались и экземпляры прямо противоположного толка. Разодетая в пух и прах девица привлекала всеобщее внимание своей экстравагантной бархатной шляпой-ток, обильно украшенной бледно-голубыми страусовыми перьями, а ее замшевые туфли на высоченных каблуках бросались в глаза огромными бриллиантовыми застежками, которые сверкали и переливались всеми цветами радуги. Мужчины, по большей части командированные, на что указывал лишь небольшой дорожный саквояж и газета с обязательным словом «финансовый» в названии, имели по-деловому озабоченный вид, были сосредоточены и немногословны.

Появление каждого нового пассажира обитатели купе встречали откровенно недоброжелательными взглядами, которыми приветствуют непрошеных гостей, но люди все прибывали и прибывали, и к моменту отправления поезда свободных мест ни в одном купе не было.

Короткая остановка в порту, а дальше уже Ла-Манш. Море бурлило и волновалось. Аннет сразу же отправилась к себе в каюту, чтобы прилечь. Одну из пассажирок под руки увели с верхней палубы. У нее было такое зеленое лицо, что сомнений быть не могло: несчастную уже одолел приступ морской болезни. Сидеть на ветру было холодно, и Мона стала бесцельно прохаживаться по палубе, кутаясь в меховое манто. Вскоре стал накрапывать дождь, такой же холодный и неуютный, как и все остальное в этот пасмурный зимний день. Немногочисленные пассажиры мужского пола потянулись в курительную комнату, поближе к стойке бара. Палуба стала мокрой и скользкой, но Мона все же решила остаться наверху. Тесное пространство каюты, запахи масла и гари, которые, несмотря на все усилия обслуживающего персонала, все равно долетали из машинного отделения, были для нее еще невыносимее, а потому лучше уж мокнуть под дождем, чем вдыхать подобные ароматы. В эту минуту Мона почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Оторвавшись от собственных мыслей, она подняла голову и встретилась глазами с высоким плотным мужчиной, который тоже неспешно прогуливался по палубе неподалеку. Что-то смутно знакомое было в его лице. Заметив ее взгляд, он направился к ней и протянул для приветствия руку.

– Вы меня не помните?

– К сожалению, забыла, и ваше имя, и род ваших занятий, – улыбнулась в ответ Мона.

– О, имя самое обычное, и род занятий весьма заурядный. Напоминаю! Мы однажды станцевали с вами на балу целых три танца.

Бал! Мона тут же вспомнила этот бал. Это ведь было в ту ночь, когда Питер сделал ей предложение. Она вспомнила, как она была несчастна тогда, как ей хотелось убежать и спрятаться где-нибудь от всех превратностей судьбы, абсолютно надуманных в то время, Теперь-то она это понимала. А этот человек… Она вспомнила. Он действительно был самым приятным партнером за весь тот ужасный вечер.

– О, теперь припоминаю! – обрадовалась Мона.

– А у вас по-прежнему очень грустное лицо! – сочувственно проговорил незнакомец.

– Право же, вы ошибаетесь! Сегодня я счастлива. Вот убегаю от всех своих неприятностей… в Париж. Я так люблю Париж. Он для меня словно родной дом.

– Увы-увы! От неприятностей трудно убежать, – задумчиво обронил мужчина и улыбнулся, стараясь задать разговору шутливый тон. – Они всегда опережают нас, быстрокрылые, куда бы мы ни поехали и ни пошли. Приезжаешь, глядь, а они уже здесь, поджидают нас во всеоружии. Есть лишь один способ покончить с неприятностями: побороть их!

– О, если вы умеете бороться с неприятностями так же хорошо, как танцуете, тогда мне впору просить вас стать моим учителем, – рассмеялась в ответ Мона.

В Па-де-Кале, несмотря на страшную толкучку, как правило, начинающуюся в момент высадки на берег, Мона, тем не менее, успела заметить ярлык на одном из чемоданов незнакомца. «Виконт Кортли», – прочитала она.

И сама собой всплыла в памяти одна давняя сцена. Ее мать у себя дома, в гостиной, беседует с дамой, еще хранящей следы былой красоты. Дама, известная в Лондоне сплетница, коллекционировала слухи с тем же увлечением, с какой иные мальчишки собирают марки.

– Да, это правда! Эрик Кортли сейчас живет с ней, – чирикала приятельница матери, захлебываясь от сознания важности сообщаемой новости. – Но Гольдштейн никогда не даст ей развода, ведь ей принадлежит слишком большая доля в их общем семейном капитале.

Харриет Гольдштейн, богатая красивая американка, в свое время вышла замуж за Натана Гольдштейна исключительно из-за денег, но у нее и у самой оказалась отменная деловая хватка, и очень скоро состояние супругов, и без того немалое, стало стремительно расти.

К несчастью для себя, вскоре после замужества женщина без памяти влюбилась в одного английского аристократа. Виконт Кортли, так звали джентльмена, был беден, как церковная мышь. Правда, в перспективе у него был титул графа и право наследовать огромное имение где-то в Ирландии с тысячами акров голой и никому не нужной земли. Муж категорически отказался дать Харриет развод. Тогда миссис Гольдштейн купила в Париже шикарную квартиру, похожую на самый настоящий дворец, и устроила там некое подобие семейного гнездышка для себя и своего любовника.

С виконтом Мона снова столкнулась в поезде, который вез их в Париж. Он оказался отменным собеседником и скрасил долгий и утомительный путь. Он умел с чисто ирландским юмором подмечать смешное в самых банальных и обыденных вещах, заставляя Мону смеяться над тем, что в иных обстоятельствах вызвало бы у нее лишь досаду и раздражение. Он смешно передразнивал некоторых пассажиров, ехавших с ними в одном поезде, беззлобно подшучивал над экстравагантной девицей с бриллиантовыми пряжками на туфлях.

Правда, та изрядно поблекла после морского путешествия, и только страусовые перья топорщились на ее шляпе с тем же вызывающе гордым видом.

– Бедняжка! – сочувственно произнес виконт. – Она и не подозревает, что бог создал ее исключительно для увеселения всех остальных. Она наивно полагает, что люди таращат на нее глаза, потому что восхищаются ею, и счастлива до беспамятства. А вы хорошо знаете Париж? – уже серьезным тоном поинтересовался он у Моны.

– Я там училась. И очень люблю Париж! А вы?

– О, для меня Париж похож на прекрасную женщину! – улыбнулся виконт Кортли. – Такой же изменчивый, непостоянный, капризный, непредсказуемый. Конечно, красивую женщину всегда обожаешь, стараясь предугадать любое ее желание. И все же по-настоящему я люблю лишь Ирландию. Что может быть лучше прогулки верхом ранним морозным утром, когда воздух чист и свеж, словно дыхание младенца! Разве можно сравнить здоровую деревенскую жизнь с этой толкотней и пустой тратой времени? Горожане, по-моему, страшно похожи на дрессированных пуделей, выступающих в цирке.

Мона рассмеялась, отметив при этом, что в его голосе прозвучала нескрываемая горечь.

А ведь он действительно очень скучает по своей Ирландии, подумалось ей. Должно быть, эта мадам Гольдштейн весьма неординарная женщина. Немногим ведь удается постоянно удерживать дорогих их сердцу мужчин подле себя, отрывая их от столь любезного их сердцу спорта или бизнеса. Правда, наиболее мудрые из представительниц слабого пола даже не делают попыток состязаться с крикетом или охотой.

– Терпеть не могу, – говорят они приятельницам, – когда мужчина день-деньской безвылазно сидит дома! Пусть хоть немного развеется на свежем воздухе! – горячо убеждают они знакомых, а может быть, не в последнюю очередь и самих себя.

На Северном вокзале виконт любезно распрощался со своей спутницей, предварительно взяв у нее адрес, но при этом не сделав ни малейшей попытки предложить ей свои услуги, чтобы проводить до гостиницы. Когда Мона вышла на привокзальную площадь, ей стала понятна причина его сдержанности. Прямо перед зданием вокзала стоял огромный лакированный лимузин, издали похожий на дорогую породистую лошадь. Шофер, облаченный в расшитую галунами ливрею, услужливо распахнул перед виконтом дверцу, и в этот же миг в окошке мелькнула белая дамская ручка, унизанная браслетами и перстнями.

Да, Мона не кривила душой, когда сказала виконту, что для нее Париж – словно возвращение домой. Улицы, запруженные толпами прохожих, оживленное движение машин, дома с распахнутыми настежь зелеными ставнями, словно это сам город распахивает ей родительские объятия. Было довольно холодно, но морозное утро приятно бодрило, а солнце, изредка выглядывающее из-за туч, веселило и вселяло надежду.

По пути в гостиницу Мона стала свидетельницей очень забавной и в то же время очень французской сцены. Молоденькая цветочница в скромном платьице, которое тем не менее, сидело на ней с чисто парижским шиком, перебегала улицу с огромной охапкой алых гвоздик в руках. Она бесстрашно лавировала между машинами, едущими прямо на нее и почти не сбавляющими скорости, но впопыхах уронила на проезжую часть две гвоздики и, даже не заметив потери, ступила на тротуар и побежала себе дальше. Но полицейский, до того целиком поглощенный разговором с приятелем, вдруг неожиданно для всех проявил активность. Он грозно засвистел в свой свисток, перекрыл движение и, когда машины по обе стороны улицы замерли, с тем же грозным видом подошел к валявшимся на асфальте гвоздикам, поднял их и прикрепил к фуражке.

– Пусть уж лучше покрасуются у меня на голове! – бросил он приятелю с лукавой усмешкой и жестом возобновил движение.

Мона без проблем сняла номер в гостинице «Ритц». Впрочем, Париж в такое время года еще почти пуст. Толпы богатых туристов подтянутся во французскую столицу позднее, с наступлением весны. Она как раз помогала Аннет распаковывать вещи, когда зазвонил телефон. Мона сняла трубку и услышала на другом конце провода хорошо поставленный голос виконта.

– Герцогиня! Не откажете ли в любезности отужинать вместе с нами сегодня? Хочу познакомить вас с миссис Гольдштейн.

При других обстоятельствах Мона наверняка бы отказалась, и не потому, что ее отпугивала репутация смелой и раскованной в своих поступках дамы. Просто общество американцев с их чересчур оживленными манерами, шумными речами, экстравагантными выходками всегда несколько пугало Мону своей непредсказуемостью. Но мысль, что предстоит коротать вечер в одиночестве, пугала еще больше. Ведь одиночество в Париже – это страшно! Когда попадаешь в этот город один, он кажется самым пустынным и неприкаянным городом в мире. А потому Мона ответила согласием, что, судя по всему, несказанно обрадовало виконта.

– Ну, вот! – сказала Мона, вешая трубку. – Мои представления о правилах хорошего тона претерпели существенные изменения. Утешает лишь то, что ныне это называется широтой взглядов. Что лишний раз доказывает, что на всякий взгляд немедленно находится другой, причем прямо противоположный.

Аннет, целиком поглощенная распаковыванием багажа, не стала вникать в заумные речи своей хозяйки, ограничившись лишь дежурной фразой:

– Да, ваша светлость!

Но Мона продолжила размышлять вслух, словно пытаясь убедить саму себя.

– С другой стороны, а чем эта Харриет Гольдштейн хуже нас? По крайней мере, она честна и перед собой, и перед мужем, и перед своим любовником. Перед всем белым светом, наконец! В отличие от нас, она не прячет правду под толстым слоем пудры, не напяливает себе на голову претенциозную шляпу, чтобы скрыть первые признаки облысения, не ослепляет знакомых фальшивыми улыбками фальшивых зубов. Она, в отличие от нас, никого не обманывает! А наши аристократы, да они простят любую гадость, лишь бы игра велась по правилам. Вот что их тревожит в первую очередь! Играть по правилам.

– Какое платье ваша светлость наденет на ужин? – перебила ее служанка недовольным голосом. Аннет категорически не одобряла любых разговоров о том, что морально, а что аморально. Подобные разговоры в устах леди и вовсе казались ей немыслимыми.

– Еще не решила! – беззаботно отмахнулась от нее Мона и стала переодеваться, чтобы отправиться на прогулку по городу.

С какой радостью сбросила она с себя облегающий дорожный костюм, типичным образчик продукции английских модельеров, и облачилась в платье уже сугубо французского производства. Да разве можно ходить по Парижу, этому центру мировой моды, в других нарядах? Для себя Мона уже давно решила, что первым делом она сходит в монастырскую школу.

«Невероятно, – размышляла она, сидя в такси, везущем ее в сторону монастыря. – Прошел всего лишь год с тех пор, как я отсюда уехала. А столько всего случилось за это время!» Куда улетучились ее детские мечты о счастье, ее бескомпромиссные суждения о том, что хорошо и что плохо? И где сейчас та прежняя Мона? Ее нет! И вряд ли она отыщет себя прежнюю в опустевших стенах монастыря.

Сердечный прием, который оказали Моне монахини и нынешние ученицы закрытой школы, тем не менее, показался ей весьма сдержанным. Ей хотелось чего-то большего. Чего? Она и сама не сумела бы толком объяснить. Наверное, ей просто хотелось снова стать своей среди своих, а в ней видели лишь гостью, уважаемую, дорогую, но все же гостью, то есть человека из другого мира, который уже более не принадлежит к ним. Мона надеялась найти в монастыре тепло материнской любви, которое было так необходимо ее измученной душе, а вместо этого ее приветствовало холодное изваяние Девы Марии, олицетворяющей все материнство мира. Она безучастно взирала со своей высоты на все происходящее, и при взгляде на эту статую крамольная мысль закралась в сознание Моны. А испытала ли эта женщина истинные радости материнства? И припадал ли когда-нибудь голодный Младенец Христос к этим высохшим грудям? Мона сама испугалась собственных мыслей и постаралась возродить в душе былое благоговение.

Она поставила свечки перед ликом Мадонны, перед изображением Святого семейства, перед иконой, изображающей святого Антония, которому, как известно, молятся, чтобы вновь обрести утраченное.

– А я вот потеряла мужа! – доверительно сообщила Мона святому, ставя перед ним горящую свечу. – Помоги мне его вернуть!

За стенами монастырского храма ее уже поджидала аббатиса, высокая красивая женщина, отмеченная печатью особой, духовной красоты. Такие лица невольно задерживают на себе взгляд, а к их речам прислушиваются с особым вниманием, повинуясь их малейшим указаниям. История жизни аббатисы была довольно грустной. Единственная дочь обедневшего французского аристократа, она начала выезжать в свет как раз в тот момент, когда семья переживала самые трудные времена. Но девушка оказалась столь хороша собой, что ее появление в свете наделало много шума, и буквально через пару месяцев после первого бала у нее появилось уже два соискателя руки и сердца. Один – такой же бедняк, как и она, сын разорившегося маркиза. Второй – состоятельный фабрикант. Маркиз был молод, хорош собой и олицетворял собой утонченность минувшего галантного века. Его соперник был толст, неуклюж, но вызывающе самонадеян, как это свойственно отпрыскам буржуазных фамилий, которые сами сколотили свое состояние. Юная красавица была в отчаянии. Сердце ее разрывалось между любовью к маркизу и чувством долга перед семьей, влачившей просто нищенское существование. Впрочем, ее мнения никто и не спрашивал. Родители дали согласие на брак с богатым женихом. Что же до дочернего неповиновения, то такой вопрос даже не возникал, ибо подобное своеволие в приличной семье было просто немыслимо. За неделю до свадьбы случилось непредвиденное. Умер какой-то дальний родственник отца и оставил ему большое наследство. Казалось бы, все могло разрешиться благополучно, но, увы! Аристократы, если это действительно аристократы, как известно, не бросают слов на ветер. Они всегда держат обещание, даже если дали его какому-нибудь буржуа. Однако Дениза де Коленкур нашла-таки выход, достойный чести семьи. За день до свадьбы она приняла постриг под именем сестры Цецилии, оставив в прошлой жизни взбешенного жениха и погруженного в отчаяние возлюбленного маркиза. Собственные страдания, перенесенные в далекой юности, сделали мать-аббатису особенно восприимчивой к любовным переживаниям молоденьких воспитанниц.

Вот и сейчас грустное выражение осунувшегося и бледного личика Моны не осталось незамеченным ею.

– Деток еще нету? – поинтересовалось она с тем неподдельным интересом, с которым пожилые незамужние женщины расспрашивают о чужих беременностях и детях, словно компенсируя собственную ущербность.

– Нет! – с горьким вздохом ответила Мона.

– Ну, повода огорчаться пока еще нет! – бросилась успокаивать ее аббатиса. – Ты еще так молода, дитя мое! У тебя в запасе уйма времени. Все образуется, по милости Божьей!

Мона почувствовала непреодолимое желание рассказать настоятельнице все. Излить душу, поделиться с ней своими страхами и сомнениями. Ведь еще совсем недавно она доверяла этой женщине все свои детские секреты, бежала к ней за помощью и советом, когда беда, случившаяся с нею, казалась огромной и непреодолимой. Ох уж эти детские трагедии с их морем слез и совсем не детскими переживаниями. Но в ту же минуту Мона подумала и о другом. Многолетняя монастырская жизнь с ее строгими ограничениями во всем так или иначе сказывается на человеке. Поймет ли мать-настоятельница всю силу искуса Мамоны, сама не испытав ее? Ведь только тот, кто прошел через подобные искушения, выстоял и одолел их, только тот может дать действительно дельный совет, как вести себя в этой вселенской схватке добра и зла.

Нет, она не станет смущать душу этой добрейшей женщины своими неприятностями. Напрасно она надеялась, что снова обретет мир и покой за тихими монастырскими стенами. Ее место там, в миру, за оградой обители. Ведь именно там разворачиваются основные военные действия, там бушуют самые страшные соблазны, и там же их преодолевают.

Мона уезжала из монастыря под звуки колокольного звона, созывающего послушниц и воспитанниц на молитву перед обеденной трапезой. Несмотря на разочарование, визит все же не прошел даром. Она снова почувствовала прилив сил и мужества. В гостиницу она вернулась уже с наступлением сумерек. Последние всполохи закатного солнца окутали город розоватой дымкой.

«Вперед, орлы!» – вспомнила она вдруг призыв Наполеона, обращенный к своим солдатам, и неожиданно для себя повторила его вслух:

– Вперед, орлы!

И голос ее дрогнул.

Глава 25

– Я так рад, что вы пришли! – Кортли схватил Мону за руку, пылко пожал ее и так, не отпуская руки, проводил в гостиную парижских апартаментов Харриет Гольдштейн. Убранство комнаты поражало великолепием и почти кричащей роскошью. Повсюду громоздились огромные букеты лиловых орхидей, чьи отражения многократно повторялись в массивных зеркалах в тяжелых позолоченных рамах. Богато инкрустированная мебель, стилизованная под старину, в сочетании с розоватыми атласными шторами на окнах и абажурами такого же цвета на торшерах и лампах создавала атмосферу какого-то чувственного пресыщения и восточного изобилия, и это настроение еще более усиливал легкий запах сладковатого парфюма с явно восточными ароматами, который витал в комнате. В эклектике интерьера прослеживалась странная смесь американской тяги к экстравагантности и, как дань еврейским корням, восточного тяготения к роскоши. Впрочем, кто-кто, а уж евреи хорошо понимают, что такое истинный комфорт, даже если иногда он откровенно выставляется напоказ. Моне обстановка показалась несколько угнетающей. Но так приятно было среди тяжеловесного изобилия и роскоши снова увидеть мужественное лицо виконта, сумевшего сохранить в этом сугубо женском царстве свое мужское и даже мальчишеское начало. Что-то озорное было в выражении его лица, что-то такое, что наводило на мысль о школьных каникулах с их бесконечными забавами на свежем воздухе.

Впрочем, у Моны не было времени обстоятельно проанализировать первые впечатления, ибо буквально следом за ними в гостиную вошла сама хозяйка дома. Высокая, выше среднего роста женщина и такая худенькая, что в первую минуту Мона даже испугалась. Возникало ощущение, что сквозь ее тонкую белую кожу проступают кости. Белизна была тоже какой-то нездоровой, как это бывает у человека, перенесшего тяжелую и затяжную болезнь. На руках и на лице отчетливо проступали голубоватые жилки. Они разбегались в разные стороны, переплетаясь друг с другом, словно разветвления железнодорожных магистралей. На этом бледном продолговатом лице выделялся ярко-алый рот. Хозяйка двинулась навстречу Моне, сложив губы в приветственной улыбке, в которой было что-то змеиное. Харриет подошла ближе, и Мона увидела, как сильно у нее накрашены глаза, и без того темные, с каким-то лихорадочным блеском. Так блестят глаза у тех, кто долго не спал или очень-очень устал. Харриет посмотрела на Мону хищным изучающим взглядом, словно давая понять, как изголодалась по общению ее душа, упрятанная между двумя маленькими торчащими грудками. И голос, когда она заговорила, был такой же голодный, низкий, волнующий, с проскальзывающими время от времени грубоватыми интонациями, несмотря на всю умелую модуляцию его обладательницы.

– Как мило с вашей стороны заглянуть к нам! – воскликнула Харриет и прочувствованно сжала ее руку своей холодной как лед ладошкой. – А что принц? – Этот вопрос был адресован уже виконту.

– Будет через несколько минут.

– Вы знакомы с принцем Канна?

Мона отрицательно покачала головой.

– О, он само очарование! – В глазах у Харриет мелькнули смешливые искорки, будто она только что произнесла очень смешную, но не всем понятную шутку. – Он – египтянин. Фантастически богат. И так же фантастически порочен! Воистину, этот человек способен на любую гадость!

– Дорогая! Прошу тебя! – Голос виконта прозвучал почти резко.

– А зачем притворяться? – совершенно искренне удивилась его любовница, внимательно разглядывая свои длинные ярко накрашенные ногти. – Мне нравятся порочные люди. Общение с ними бодрит меня, как иных взбадривает выпивка. К тому же мало у кого есть столько возможностей творить зло, как у нашего принца. Это настоящий бриллиант в моей коллекции! – Харриет бросила на Мону лукавый взгляд. – Пожалуйста, не пугайтесь! Я еще не совсем пропащее создание. Во всяком случае, Кортли – это мое спасение. Приятное, так сказать, исключение в череде моих бесчинств.

Мона невольно рассмеялась. Какая интересная женщина, невольно подумалось ей. Кортли отошел в другой конец комнаты и занялся приготовлением коктейлей. На какое-то время женщины остались одни. Харриет не спеша вставила сигарету в красивый мундштук из черного оникса и слегка наклонилась к Моне.

– Я действительно очень рада, что вы приехали к нам, герцогиня! – проговорила она доверительным тоном. – А я ведь предлагала Кортли пари, что вы ни за что не примете нашего приглашения!

– Это мне следует выразить вам признательность за приглашение! – ответила Мона, несколько сбитая с толку такой откровенностью.

– Ах, оставьте, пожалуйста, этот великосветский тон! – рассмеялась Харриет, делая глубокую затяжку. – Таких женщин, как я, можно называть куртизанками, а можно – просто шлюхами, все равно! Конечно, когда мы говорим «куртизанка», то подразумеваем, что дама спит с королем, а когда – шлюха, это значит с любым за кружечку пивка! А ведь, в сущности, и те и другие занимаются одним и тем же. Ну что? Я вас здорово шокировала своими речами?

Ответить Мона не успела, ибо в гостиную вошел принц. Небольшого роста, субтильный, пожалуй, даже хилый, он, тем не менее, поражал своей живостью. Типичная внешность египтянина: бронзовое лицо, большой, резко очерченный нос и такие же большие, слегка навыкате глаза. В целом наружность весьма заурядная. Но одного взгляда на этого человека было достаточно, чтобы оценить правоту характеристики, выданной ему Харриет. Действительно, некая неуловимая печать порока лежала на всем облике принца, что-то такое, что трудно выразить словами. Разве что руки, хищные, цепкие, похожие на клешни, отталкивающе безобразные и все время в движении, разве что эти руки, самые жестокие из всех, которые Мона видела в жизни, выдавали в этом человеке исчадие ада.

Не требовалось особой наблюдательности, чтобы понять, что Харриет явно тянет к принцу, и, что еще страшнее, он тоже испытывает к ней схожие чувства. Пару раз за ужином Мона случайно перехватывала его взгляд, обращенный на хозяйку дома, и невольно содрогнулась в страхе за ее будущее. Не дай ей бог связать с этим человеком свою жизнь, мелькнуло у нее. Один лишь Кортли был глух и слеп к разворачивающейся на его глазах драме. С наивностью влюбленного он полагал, что коль скоро женщина любит его, то будет верна ему до конца своих дней.

Разговор за столом зашел о силе гипноза, Кортли рассказал, что у него на родине, в Ирландии, встречаются крестьяне, которые могут заживлять раны и останавливать кровь заклинанием.

– Какой же силой воли надо обладать! Правда, принц? – восхитилась Мона.

– А вы все здесь, на Западе, одинаковы! Белый человек все еще категорически отказывается признавать необыкновенные возможности самовнушения и силы воли. А вот на Востоке эти качества культивируют веками. Ведь что такое гипноз? Воздействие более сильной воли на более слабую, только и всего. Чудеса творят лишь те, у кого сильно развита воля. Вспомните Библию! Что там написано? Вера движет горами. То есть нет ничего невозможного, если мы по-настоящему верим в себя и в собственные силы. Иными словами, человек – это бог. Вот только сам он панически боится признать в себе свою божественную сущность. Короче, самый страшный враг человека – это он сам. Вместо того, чтобы униженно выпрашивать у Всевышнего какие-то там мизерные блага, лучше заняться развитием собственной силы воли. Ведь воля, умело направленная в нужное русло, может осуществить любое желание. Любое!

– А как же душа? – тихо спросила Мона. – Не променяет ли человек при этом душу на исполнение сиюминутных желаний?

– При чем здесь душа? – вполне искренне возмутился ее собеседник. – Душа – всего лишь атом в огромном мире жизни. На какое-то, очень короткое, с точки зрения вечности, время она привязана к телу конкретного человека, но с его смертью душа немедленно покидает тело и вновь обретает первозданную свободу. Да, вполне возможно, земная жизнь оставит след в этой душе, поранит, загрязнит, изменит ее облик, но она все равно останется живой и снова вольется в бесконечный поток времени, в котором, словно жерновами, перемалываются все новые и новые поколения людей.

Принц замолчал, и за столом повисла короткая пауза. Мона, Харриет и виконт, все трое размышляли о том, насколько этот эгоцентричный человек прав, исповедуя столь оригинальные взгляды на жизнь. А еще каждый из них подумал о своем сокровенном желании и о силе воли, которую следует проявить, чтобы оно исполнилось.

После ужина они всей компанией отправились в театр. Мона поднялась в спальню к хозяйке, чтобы немного привести себя в порядок. Там царила все та же роскошь, погруженная в приятный полумрак. Несколько личных вещей виконта, словно нарочно выставленных напоказ, свидетельствовали о преступной страсти хозяйки дома, которую та и не собиралась ни от кого скрывать. Судя по всему, Харриет претила сама мысль, что кто-то может отнести ее к разряду «приличных» женщин. Напротив! Она, казалось, расцветала в живительной атмосфере порока именно потому, что для нее быть аморальной – значило быть вне закона.

– Ну, как вам принц? – мельком поинтересовалась она у Моны, подправляя помаду на губах.

– Очень умен! Но в целом ваш диагноз верен.

– Вы только представьте, какие чудеса вытворяет этот сладострастный развратник в своем гареме! – воскликнула Харриет, и вновь в ее голосе послышались уже знакомые нотки изголодавшегося по удовольствиям человека.

– Не смейте даже думать об этом! – неожиданно резко сказала ей Мона.

Харриет бросила на нее удивленный взгляд, и Мона увидела в ее глазах такую вселенскую тоску, словно она только что мысленно увидела выжженную землю, необъятную пустыню без конца и края, в которой нет и не может быть ни единого оазиса.

– Знаю! – прошептала она едва слышно. – Но это неизбежно!

Некоторое время обе женщины молча разглядывали друг друга. Да, они были совершенно непохожи, можно сказать, из разных миров. Но чувство обоюдной симпатии странным образом объединило их. Впрочем, все это длилось мгновенье, не более того. А потом Харриет нервным движением руки смела с туалетного столика на пол флакон с духами. Резкий звук разбившегося стекла разрядил напряжение, царившее в комнате. А следом поплыли волны тяжелого пряного аромата. Харриет брезгливо передернула плечиками, словно даже сам этот утонченный запах вызывал у нее отвращение, и тут же широко распахнула окно. Холодный ночной воздух ворвался в спальню, и сразу же все вернулось в обычное русло. «Да и был ли сам этот разговор, – удивилась про себя Мона, – или он мне только померещился?»

– Вперед! – скомандовала Харриет, укутываясь в роскошный палантин из горностая. И обе женщины, не произнеся более ни слова, вышли из спальни.

В театре давали фарс. Обычный набор абсурдных ситуаций с несколькими идиотскими, но обязательными в представлениях такого рода постельными сценами. Но актеры играли хорошо, режиссура была на уровне, а потому Мона невольно увлеклась и наблюдала за развитием действия с неподдельным интересом. Харриет тоже все время весело смеялась, шутила, демонстрируя окружающим полную беззаботность. Ступает по тропе из роз, мысленно процитировала Мона чьи-то строки. Кортли, без ума от своей возлюбленной, был вне себя от счастья, что дама его сердца пребывает в столь приподнятом настроении. И только принц держался с некоторым отчуждением. Он откровенно скучал, спектакль, судя по его отрешенному лицу, оставлял его равнодушным, и он целиком ушел в себя. Пару раз, в моменты особо фривольных сцен, на грани приличия и даже уже за этой гранью, Мона перехватывала зловеще многозначительные взгляды, которые принц бросал на Харриет. И та, небрежно глядя на него через обнаженное плечо, отвечала ему не менее откровенными взглядами, от которых Мону передергивало. Страсть, бесстыдная, животная, неудержимая страсть плескалась в черных глазах принца, его зрачки сузились от возбуждения, потом вдруг снова расширились, словно он творил свой сеанс гипноза прямо по ходу спектакля.

И, кажется, Харриет была уже всецело во власти этого гипноза. По тому, как лихорадочно билась голубая жилка на ее виске, как она, закусив нижнюю губу, выставила вперед два белых зуба, как взволнованно вздымалась ее грудь, как дрожали тонкие пальцы, было видно, с каким трудом ей удается владеть собой. Но вот нервы ее сдали, и она стремительно поднялась с места, с такой силой оттолкнув кресло, что оно с глухим стуком упало на пол. Мона даже вздрогнула от неожиданности. Харриет поплотнее закуталась в меховую накидку, высоко подняв ворот. Ее мертвенно-бледное лицо выделялось в полумраке ложи своей неестественной белизной.

– Боже! Какая скука! – воскликнула она хриплым от возбуждения голосом, уже плохо контролируя себя. И это вполне обычное восклицание неожиданно показалось Моне в высшей степени непристойным, словно ее соседка вдруг стала раздеваться на публике.

Мона медленно поднялась следом. Кажется, развязка уже совсем близка, подумалось ей.

Кортли, который, наконец, тоже заподозрил неладное, взял Харриет за руку.

– Ты не заболела, дорогая?

Она отдернула от него руку, словно ее укусила змея.

– Что за глупости! – грубо ответила она ему по-французски, и виконт с видом побитого пса сконфуженно умолк. А Харриет вихрем метнулась мимо них в сопровождении принца, и в мгновение ока оба исчезли за дверью ложи.

– Ей определенно нездоровится, – задумчиво обронил виконт. Он скорее размышлял вслух, чем обращался к Моне.

– Наверно, она просто устала, – ободряюще улыбнулась ему Мона, пока он помогал ей облачаться в манто. Но напряжение, витавшее в ложе, не разрядилось. Напротив, все говорило о том, что буря приближается.

Они вышли в фойе и по коридору, устланному алой ковровой дорожкой, быстро направились к выходу. В холле было пусто. Лишь на дверях маялся от безделья одинокий швейцар, да неподалеку, уже на улице, отиралась девица легкого поведения, бросившая призывный взгляд на Кортли и моментально ретировавшаяся при виде Моны. Машины у подъезда не было. На вопрос швейцару тот коротко ответил:

– Уи! Мадам и месье только что отъехали.

Кортли быстро поймал такси и велел ехать на квартиру к Харриет. Они ехали молча. Изредка гнетущую тишину, заполнившую салон, нарушал резкий звук сигнального рожка, которым водитель прокладывал себе дорогу в потоке транспорта.

Ночной портье оторвался от созерцания какой-то желтой газетенки и недоуменно поднял на них полусонные глаза. Нет, мадам еще не возвращалась домой! Пару минут Кортли постоял в нерешительности, но вот лицо его посуровело, а руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Улица Республики, дом номер сто двадцать три! И как можно быстрее! – приказал он водителю, когда они снова сели в такси, и машина помчалась вперед, не разбирая дороги. Мону озадачило, что виконт не предложил высадить ее возле отеля «Ритц», который был как раз по пути. Кортли с угрюмым видом забился в дальний угол такси, и она не рискнула его тревожить, решив, что виконту просто необходим хоть кто-то в такой непростой для него момент. И тут же подумала о том, какой хороший урок преподал ей виконт. Вот что такое настоящая любовь! Что бы там ни натворила Харриет, Кортли, безусловно, простит ее. Да, ему будет больно, душевные раны будут саднить, но его любовь к этой женщине, поистине необъятная, вечная, останется неизменной. Божественная природа всепрощения через любовь открылась Моне во всем ее величии и блеске.

«Господи! Сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз? – вспомнила она слова из Библии. – Иисус отвечает: не говорю тебе до семи, но до седмижды семидесяти раз». Да что там семьдесят семь? Кортли простит свою возлюбленную миллион раз, если того потребуют жизненные обстоятельства. А она сама? Разве не гордыня двигала ею все эти месяцы или тогда, когда она даже не удосужилась ответить Питеру на его письмо? Почему? Ведь ответное письмо могло бы идеально разрешить все. У нее была отличная возможность объясниться с мужем и попросить у него прощения. Но она вместо этого отказалась признать, что виновата, замкнулась в себе и нарочно пошла на разрыв с Питером. По всей вероятности, он уже более не сомневается, что ее затянувшееся молчание вызвано полным безразличием к нему и страстной любовью к Алеку. А теперь уже поздно что-то менять. После стольких месяцев молчания как она осмелится ему писать? Да и ему, вполне возможно, уже давным-давно ничего от нее не надо. У него ведь другая женщина. Таксист резко затормозил, прервав невеселые размышления Моны.

Портье подозрительно оглядел их.

– Месье не предупреждал, что ждет гостей! – сухо обронил он.

– Ага! Значит, этот негодяй дома, – обрадовался Кортли и полез в карман за чаевыми. Приятный хруст банкноты, и вот уже входная дверь широко распахнута перед ними. Просторный холл залит красноватым светом, льющимся откуда-то с потолка из причудливого светильника, висящего на серебряных цепях. В интерьере преобладают ориентальные мотивы. Да и сама атмосфера, душная, наполненная тяжелыми благовониями, сразу же наводит на мысли о Востоке. Не говоря ни слова, виконт уверенным движением распахнул массивную дверь и вошел в гостиную. Мона молча проследовала за ним. Повсюду низкие восточные диваны и множество оттоманок с разноцветными шелковыми подушками. И нигде ни души.

Внезапно раздвинулись тяжелые портьеры в дальнем углу комнаты, и перед ними предстал принц. Он был без фрака, уже успел сменить его на расшитый золотом парчовый халат. Несколько нелепое сочетание с накрахмаленной белой рубашкой.

– Какая приятная неожиданность! – ощерил он в угрожающем оскале свои белые зубы.

Кортли молча подошел к нему и, глядя прямо в глаза, медленно произнес:

– Прочь с дороги!

Рядом с высоченной фигурой широкоплечего ирландца принц смотрелся очень неубедительно, если не сказать больше. Его маленькое тщедушное тельце словно еще более сжалось. И лишь глаза, источавшие зло, сверкали с прежней, почти всепобеждающей силой.

– Что за бесцеремонность, виконт? – попытался он преградить путь Кортли.

И в ту же минуту его светлость был сметен сильным ударом в челюсть и повержен на землю. Кортли исчез за портьерами и буквально через пару секунд появился снова, уже с Харриет на руках. Она по-прежнему была закутана в белую горностаевую накидку, но прическа была растрепана, волосы в беспорядке рассыпались по плечам, глаза смотрели безжизненно и тускло. Мона бросилась к ним навстречу, протягивая руку, на которую та могла бы опереться, и Харриет тотчас же благодарно уцепилась за нее, не говоря ни слова. При этом накидка ее распахнулась, и Мона с ужасом увидела на шее Харриет кровавый шрам и следы от пальцев, по всей видимости, душивших ее. Буйная ирландская кровь ударила в голову виконту.

– Немедленно отвезите ее домой! – коротко приказал он Моне.

Женщины медленно проследовали к дверям, оставив Кортли наедине с принцем. В такси Харриет наконец дала волю слезам. То не были слезы истерики, которой можно было бы ожидать от любой женщины, попавшей в подобную ситуацию. О, нет! Харриет плакала почти без слез, душераздирающие всхлипы сотрясали ее хрупкое тело. Казалось, они вырывались из самых глубин ее существа, отчаянные, яростные, похожие скорее на стоны, чем на плач.

– Тише, моя дорогая! Тише! – успокаивала ее Мона. – Не надо так себя изводить!

– О боже! – задыхаясь от ужаса, вскрикивала Харриет, и голубые жилки нервно пульсировали под ее тонкой кожей. Но вот мало-помалу она пришла в себя и повернулась к Моне: – Вы так добры ко мне! Так добры! Не дай вам бог испытать подобное. Никогда! Но я же сумасшедшая! Да, я безумна. Веду себя какое-то время как нормальный человек. А потом в один прекрасный день на меня накатывает. Знаете, как пьяница. Не пьет, не пьет, а потом уходит в запой. Безумный, бессмысленный, грязный! Вот и я так же! Только Кортли меня и понимает. И только он может спасти меня от себя же самой. Вытаскивает из очередной сточной канавы, отвозит домой и обращается со мной, словно я богиня. Хотя на самом деле я… – Голос ее дрогнул, и она запнулась, так и не произнеся вслух грязного слова. Мона обняла Харриет за плечи и притянула к себе.

– Ах, моя дорогая! Как же вы не поняли до сих пор! Он простит вам все на свете! Потому что он любит вас. Понимаете? Мне только сегодня вечером открылось, наконец, что такое настоящая любовь.

– Да благословит его Бог! – с нежностью воскликнула Харриет и заплакала уже по-настоящему. Мона почувствовала, что и у нее по щекам текут слезы. Кажется, у Харриет еще есть шанс все исправить. А у нее?

Глава 26

Спустя пару недель Харриет и Кортли покинули Париж и отправились на Лазурный Берег. Мона распрощалась с ними, не скрывая сожаления. Ей импонировала эта необычная пара: грубоватый ирландец, прямодушный и искренний, и утонченная Харриет с ее неуравновешенным темпераментом и целым набором очень приятных человеческих качеств, способных пробудить ответную симпатию в любом, кто познакомится с ней поближе.

Париж без новых друзей опустел. Все то время, что они были вместе, Харриет и Кортли старались, как могли, развлекать ее. Устраивали приемы и вечеринки, на которых перезнакомили Мону с большинством обитателей английской колонии во французской столице. По большей части это были люди, которых привели в Париж дела, или дипломаты, приезжавшие для участия в различных международных конференциях. Очень образованная и интеллигентная публика с обширными познаниями обо всем на свете. Общение с такими людьми было не просто интересным. Оно расширяло кругозор, обогащало и духовно, и интеллектуально. Но без Кортли и его возлюбленной Мона снова почувствовала себя в этом огромном городе одинокой. Без их заботливого покровительства общение с новыми друзьями сошло практически на нет. Все эти люди жили главным образом профессиональными интересами, общаясь исключительно в своем кругу, где все друг друга знают. Мона уже было засобиралась домой, но тут подоспело письмо от Сэлли.

Захлебываясь от радостного возбуждения, подруга спешила поделиться сногсшибательной новостью. Она обручилась с Алеком Гордоном. Свадьба должна состояться вот-вот, без промедления и отсрочки. Сразу же после бракосочетания молодые намереваются отправиться за границу. Как это похоже на Сэлли, вздохнула Мона, перечитывая письмо. Бросаться в омут с головой, даже не задумавшись о последствиях. Она готова выскочить замуж за первого встречного только потому, что ей, видите ли, захотелось съездить вместе с кем-то на Лазурный Берег.

Сперва сообщение о свадьбе озадачило Мону. Совершенно не подходящая партия для Сэлли, подумала она, беспокоясь за будущее подруги. Но по здравом размышлении она пришла к выводу, что для «новой» Сэлли, которая выковалась за минувший год в великосветских гостиных и которую она почти не знает, для этой плохо знакомой ей Сэлли брак с Алеком будет почти что идеальным. Ведь что такое Сэлли сейчас? Яркая бабочка, весело порхающая с цветка на цветок. А если присовокупить к этому ее недюжинные познания в области секса, тоже приобретенные за последнее время, да еще в сочетании с полнейшей беззаботностью натуры, в которой нет места жалости к кому бы то ни было, то о более подходящей жене для Алека и мечтать нельзя. Уж такая не даст ему заскучать! Они оба очень похожи: красивые молодые самец и самка, которых волнуют только желания их тела и только собственные страсти. Да, их супружество будет сопровождаться бурными сценами, постоянным выяснением отношений, но уж чего-чего, а скуки не будет, это точно! За каждым очередным скандалом последует не менее бурное примирение, и так все время. Жена, влюбленная в него по уши, наскучила бы Алеку в два счета. Пожалуй, он изменил бы ей еще до конца медового месяца. Но непредсказуемость Сэлли, ее наплевательское отношение ко всему на свете, легкость, с которой она бросается словами, даже не задумываясь о цене слова, все это надолго уложит ветреного мужа к ее ногам. Вполне возможно, оба эти законченных эгоиста проживут в любви и счастье до самой смерти, периодически торжествуя победу друг над другом и обожая один одного с поистине собачьей преданностью. Да, они стоят друг друга, эти двое! А, следовательно, нет причин сомневаться, что их брак может оказаться удачным.

Мона невольно усмехнулась собственным выводам и тут же принялась сочинять текст поздравительной телеграммы. А ночью она уже была на пути домой.

На следующее утро к ней прибежала сияющая от счастья Сэлли.

«Все великолепно!» – вот, пожалуй, была главная тема и лейтмотив ее речей. Причем восторги относились в первую очередь к материальной составляющей будущих торжеств. Именно это, судя по всему, впечатлило Сэлли больше всего. Прекрасные свадебные подарки, ежедневно прибывающие отовсюду, роскошь дворца, в котором обитал Алек, машина, слуги, ее будущее положение свояченицы герцога, тиара, которую она обязательно наденет по случаю своего представления ко двору, – вот что занимало все помыслы Сэлли.

– А как же Алек? – удивилась Мона. – Ты почти ничего не говоришь о нем.

– Ах, он просто душка! И папа им доволен. Мона! Ты только подумай! Да все мои подружки в Нью-Йорке умрут от зависти, когда узнают, за кого я вышла замуж!

И последовала очередная порция восторженных восклицаний.

Утро свадебного дня выдалось солнечным и ясным. Легкий морозец, переливающийся на солнце иней, проступивший на крышах домов. Правда, холодный пронизывающий ветер заставлял толпу нарядных женщин плотнее кутаться в собольи манто, а верзилы-извозчики с красными носами, чтобы окончательно не закоченеть, все время прихлопывали в ладоши. К полудню все было готово к процедуре венчания. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь разноцветные витражи Вестминстерского собора, скользили по рядам, на которых рассаживались все новые и новые гости, и освещали счастливое лицо невесты, замершей возле украшенного цветами алтаря.

Собор был забит до отказа. Разряженные, раскрашенные, надушенные и напудренные дамы в сопровождении таких же напыщенных и разодетых кавалеров, шурша шелками, позвякивая кольцами и браслетами, оживленно переговаривались между собой, занимая свои места. И никому в этой блестящей толпе, в сущности, не было никакого дела до новобрачных, готовящихся вот-вот пуститься в бурное плавание под названием «супружество».

Мону усадили в первом ряду среди самых почетных гостей, рядом с отцом невесты. Мистер Катс был важен и горд. Еще бы! Ведь отныне его дочь станет «миледи». Его жена, от избытка чувств то и дело прикладывавшая к глазам носовой платок, не забывала хладнокровно комментировать Моне некоторые подробности, касающиеся непосредственно свадьбы.

– Все кружева на платье невесты ручной работы! – с нескрываемым чувством глубокого удовлетворения сообщила она Моне, когда Сэлли появилась в центральном проходе, ведущем к алтарю, достаточно громким шепотом, чтобы ее реплику смогли расслышать и другие дамы. И Мона невольно опустила голову, чтобы спрятать улыбку.

Венчание прошло без сучка и задоринки. Все было очень торжественно и величаво, хор пел слаженно, а главный шафер не забыл дома венчальные кольца.

Наконец прозвучали знакомые слова венчального обряда: «Что Бог сочетал да не разлучит человек», – и отныне двое легкомысленных взрослых детей стали навечно связаны узами клятвы.

А когда хор мальчиков ангельскими голосами запел псалом о силе совершенной любви, под сводами храма стало необычайно тихо. Умолкли даже веселые смешки в самых дальних рядах, и все, присутствующие на церемонии, преисполнились сознанием торжественности и важности происходящего. Мона, преклонив колени, тоже вознесла горячую молитву за подругу. Да минуют ее печали, молилась она, прося Господа только об одном: оградить новобрачную от соблазнов и искушений, которые в будущем могли бы разрушить счастье Сэлли.

Она вдруг вспомнила собственное венчание, особую торжественность пустого храма, благоуханную свежесть раннего летнего утра, обещавшего столько счастья. Мона почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Всегда, когда мы вспоминаем прошлое, это неразрывно связано с нашим обонянием, осязанием, слухом. Вот и сейчас запах лилий, величественные звуки церковных гимнов подняли в душе Моны волну воспоминаний о былом. Ей даже показалось, что это она стоит сейчас перед алтарем, а рядом с ней Питер, лицо его светится от счастья, но рука уверенно и крепко сжимает ее холодные, дрожащие от волнения пальцы.

В тот момент она тоже молилась, обещала быть хорошей женой и верной спутницей мужу, но не стала ни тем, ни другим. Если правда, что дорога в ад вымощена благими намерениями, то следует признать вот что. Большинство таких обещаний даются новобрачными в час венчания, и молодые в тот момент искренне верят, что их счастье будет длиться вечно, и они проживут в любви и согласии до самой смерти. Ведь простому смертному трудно понять, что есть вечное, а что – преходящее.

Под торжественно-ликующие звуки Свадебного марша Мендельсона, знаменующего окончание церемонии, молодые рука об руку ступили в главный проход, украшенный гирляндами роз, и направились к выходу.

Там они уселись в поджидавший их автомобиль и отбыли к месту проведения свадебного банкета. Остальные гости проследовали за ними. Церковь моментально опустела, и только Мона замешкалась, разглядывая освещенный алтарь. Каким мелким и ничтожным кажется все в сравнении с этим величием, подумалось ей. Рождение, вступление в брак, смерть – вот основные вехи, которыми отмечена человеческая жизнь, а неумолимое колесо времени все вращается и вращается, и вот уже столетия – всего лишь миг перед лицом вечности.

Один из шаферов, симпатичный молодой человек с кудрявой головой, осторожно тронул Мону за руку.

– Прошу прощения, герцогиня! Но Сэлли велела мне сопровождать вас. Меня зовут Сидней Дересфилд.

– О, я много слышала о вас! – приветливо улыбнулась ему Мона, бросив последний прощальный взгляд на алтарь. После чего оба тоже пошли к выходу. Ступая по красной ковровой дорожке, Мона методично вспоминала все, что слышала от Сэлли о своем спутнике. Канадец, получил специальную стипендию на обучение в Оксфорде, где его незаурядные способности уже получили должную оценку. Дересфилд признан лучшим студентом года. Он с блеском сдал все экзамены, и никто не сомневается, что он окончит университет с самой высокой степенью. Он показался Моне еще совсем не испорченным мальчишкой, с тем легким налетом юношеского цинизма, который любят демонстрировать молодые люди в возрасте от восемнадцати до двадцати трех лет. Опыт взрослых в эти годы отвергается начисто, а собственного еще ни у кого из них нет. Образование учит мыслить логически и рационально, а жизнь диктует свое. Зачем размышлять, сушить мозги, пытаясь понять, как и что? Живи, как есть! Принимай все на веру, и довольно!

«Но все-таки почему?» – не успокаивается иной молодой человек и постепенно преисполняется скепсисом по отношению ко всем идеалам на свете. Именно такой этап и переживал сейчас Сидней Дересфилд, готовый подвергнуть сомнению и веру в Бога, и само его существование.

– Мы рождаемся, живем и умираем.

– А что было до нас, и что будет после…

Тут следовал небрежный жест рукой, разом отметавший в сторону все аргументы собеседников и начисто лишающий их дара речи.

Мона с Дересфилдом уже садились в машину, когда к ним подбежал еще один молодой человек, приятель Сэлли и земляк Сиднея по имени Питер Брайтон.

– Ах, герцогиня! – взмолился он, обращаясь к Моне. – Позвольте пригласить вас к себе в машину!

– Опоздал! Другой ученик пришел к финишу первым! – лукаво улыбнулся ему Сидней и, захлопнув дверцу, тронул машину.

– Надеюсь, вы не станете разыгрывать меня, как переходящий приз? – улыбнулась Мона.

– О, это лишь слова! А большинство из них ничего не значит. Они такие же раскрашенные и пустые, как гости, присутствовавшие на нынешней церемонии. Слава богу, вы не из числа!

– Благодарю за комплимент! – рассмеялась Мона, невольно представив себе лица дам с обильным слоем косметики и самодовольные физиономии их спутников.

Свадебный прием сочетал в себе торжественность брачных пиров древних бриттов, утонченность церемониала на подобных трапезах при дворце китайских императоров и восточную роскошь и великолепие, царившие на свадебных пирах древних ассирийских правителей. Но вся эта помпезность, весь этот шик и блеск смотрелись немного нелепо: ведь на дворе уже двадцатый век. Да и искренности чувств гостям мистера Катса явно недоставало. Они целовали Сэлли и желали ей счастья с тем же безразличием, с которым приветствовали друг друга, произнося: «Доброе утро!» или «Добрый вечер!» Впрочем, и без их пожеланий невеста буквально светилась от счастья. Она была прекрасна в своем белоснежном платье и кружевной фате, обрамляющей ее розовое личико и золотистые локоны. В эту минуту она была похожа на одну из прекрасных богинь, которых так любил изображать Гюстав Моро. Похоже, Алек был в восторге от своей молодой жены. И все время что-то доверительно шептал ей на ухо, вызывая ее жизнерадостный смех. В один из таких моментов Сэлли не удержалась и, повернувшись к Моне, воскликнула:

– Ну, разве он не прелесть? Правда, Мона?

Но не успела Мона раскрыть рот, как последовала ироничная реплика Алека.

– О, перед нашей Моной, ма шер, мои чары бессильны! – он с дружелюбной улыбкой взглянул на Мону, и она поняла, что в его сердце нет больше злобы по отношению к ней.

Она распростерла руки и, обняв их обоих, воскликнула:

– Благослови вас Бог, мои дорогие! И будьте счастливы!

Голос ее предательски дрогнул, и, боясь расплакаться прямо на свадьбе, Мона постаралась незаметно раствориться в толпе гостей, а через какое-то время и вовсе уехала домой.

Глава 27

Снег валил, не переставая. Видно, та старая дама, которой поручено сметать паутину со звезд, затеяла нешуточную уборку вверенных ей территорий. Крупные мягкие хлопья падали и падали с неба, покрывая все вокруг толстым пушистым ковром. Сент-Мориц буквально утопал в снегу.

Питер невидящим взглядом задумчиво уставился в окно. Мысли его были такие же невеселые, как и зимний пейзаж за окном. С тяжелым вздохом он задернул штору. Если снегопад не прекратится до утра, ни о каких горнолыжных прогулках завтра и мечтать не приходится. Последние месяцы не прошли бесследно для герцога Гленака. Черты его лица заострились, взгляд серых глаз стал более суровым и даже угрюмым

За закрытыми дверями послышались звуки музыки. Обычные танцы после ужина, которые чаще всего затягиваются далеко за полночь. Разумеется, жаркий огонь камина, удобное кресло и трубка манили Питера гораздо больше и казались ему куда как более приятным времяпрепровождением, чем толкотня в душных танцевальных залах, где молодежь, жившая в отеле, с упоением предавалась совершенно безумным, с его точки зрения, танцам. Та самая молодежь, которая день-деньской развлекалась катанием на роликовых коньках. Нет уж! Такой досуг не для него!

На столе лежало несколько писем, которых он ранее не заметил. Герцог сгреб корреспонденцию и удобно устроился возле огня. Почерк, которым был подписан первый конверт, был ему незнаком. Скорее всего, еще одна просьба о помощи, вздохнул про себя Питер. Такие письма приходили к нему пачками, но при всем желании помочь всем этим людям было невозможно. Однако герцог терпеть не мог отказывать даже тогда, когда это было неизбежно.

Он, не торопясь, вскрыл конверт. Но в эту минуту стук в дверь отвлек его внимание.

– Входите! – громко сказал он и повернул голову, чтобы посмотреть на вошедшего.

В дверном проеме стояло видение в ореоле золотых волос и сиянии голубых глаз. Видение было облачено в платье из черного гипюра на подкладке из розоватого шифона, имитирующего цвет кожи. И в первый момент Питер с ужасом подумал, что на даме больше ничего нет.

– Можно? – воркующим шепотом спросило видение. Голос ласкал слух, словно прикосновение нежных пальчиков.

– Конечно! – Питер моментально вскочил, уступая кресло даме.

Миссис Фицстенли лениво опустилась в кресло и откинулась на мягкие подушки. Она принадлежала к числу женщин, которые больше всего на свете любят удобства. Лениво-расслабленная поза – это ее конек, и в ней она пребывала почти постоянно. К тому же в такой позе как нельзя лучше были заметны все волнующие изгибы ее красивого тела и длинных стройных ножек, составлявших особую гордость их обладательницы.

Да, Инна Фицстенли была очень красивой женщиной и на первый взгляд даже казалась умной, что в немалой степени обеспечивало ей многочисленные победы над умными и влиятельными мужчинами. За такими экземплярами она и охотилась в первую очередь. К тому же у нее был муж, не муж, а настоящая находка, какой-то человек-невидимка, что, согласитесь, очень удобно при таком рассеянном образе жизни. Во всяком случае, менее удачливые жены менее ненавязчивых мужей ей откровенно завидовали. Муж, судя по всему, был богат, потому что на Инне Фицстенли всегда были простые, но хорошо скроенные наряды, безошибочно выдававшие руку лучших модельеров лучших парижских домов моды. Она неизменно останавливалась в самых шикарных отелях, резервируя для себя самый лучший номер-люкс на втором этаже. Правда, злые языки утверждали, что на чеках, которыми она расплачивалась за проживание, не всегда стояла подпись мистера Фицстенли. Неуловимость, точнее, ненавязчивость мужа прелестной дамы снискала ему всеобщую симпатию, как со стороны приятельниц Инны, так и со стороны ее поклонников. Одновременно это вызывало и сочувствие. Ведь что может быть трогательнее, чем женское одиночество? Когда Инна начинала сокрушаться о собственном одиночестве, глаза ее увлажнялись, а сердца ее слушателей таяли об волны жалости к несчастной жене.

– Бедняжка! – вздыхали они потом. – Не так-то сладко быть замужем за таким человеком!

Пока Питер лихорадочно соображал, что же могло понадобиться Инне Фицстенли в половине одиннадцатого вечера в его апартаментах, а заодно и старался с ходу выдумать хоть какой-нибудь благовидный предлог, чтобы его оставили в покое, Инна не менее озабоченно обдумывала встречный план действий. Пора, давно пора заставить герцога перейти к решительным действиям. Она познакомилась с ним на одном из приемов в Лондоне. Он был одинок, оскорблен в лучших чувствах и озлоблен на весь белый свет, так скоро лишивший его всяческих иллюзий. В тот момент он, не задумываясь, выбрал для себя самую простую линию поведения с дамой. Да особого смысла сопротивляться ее чарам он и не видел. А зачем? Мона ему больше не верна, а с потерей жены он потерял все. В более глубокие размышления о природе страсти он решил не вдаваться. Да и хитросплетения женской души оставались для него тайной за семью печатями, поскольку Питер, как и большинство мужчин, плохо понимал женщин, если вообще понимал. К тому же у него не было ни малейших сомнений, что Мона ему изменила. Уж о бесчисленных победах Алека на любовном фронте, для которого интрижка с Моной – всего лишь еще один эпизод в карьере неотразимого любовника, он был достаточно осведомлен.

Вот в каком состоянии души он познакомился с миссис Фицстенли и даже нашел ее общество вполне сносным. Впрочем, скорее всего он бы начисто забыл о ее существовании уже на следующий день после знакомства. Но дама проявила завидную настойчивость и была неутомима в своих бесконечных напоминаниях о себе. Красивый богатый герцог, к тому же на данный момент свободный, был завидной добычей по всем статьям, а Инна с ее железной хваткой была не из тех, кто выпускает из рук столь лакомые куски.

Правда, застолбить свои права на герцога оказалось делом нелегким: добыча постоянно ускользала. Однажды Питер пригласил Инну на ужин в Посольский клуб, но не успели они войти в зал, как он заметил в дальнем углу Мону, ужинавшую в компании друзей. Не говоря ни слова, герцог круто развернулся и зашагал прочь, даже не попрощавшись с Инной. Конечно, она пришла в бешенство, но это лишь еще более распалило ее азарт. Нет, она из кожи вон вылезет, чтобы герцог достался ей и только ей!

И вот самый фешенебельный швейцарский курорт, затерянный в снежных Альпах. Сент-Мориц – это ее последний шанс довести дело до победного конца. Какие богатые возможности дает этот горнолыжный курорт для демонстрации всех ее спортивных и внешних данных. И как потрясающе она будет смотреться на фоне заснеженных Альп в обтягивающем спортивном костюме, делающем ее похожей на подростка. А где еще представится такая возможность продемонстрировать свои недюжинные таланты в катании на коньках? Недаром же в прошлом году она собрала здесь все призы на соревнованиях фигуристов. Однако неделя сменяла другую, а ничего в ее отношениях с герцогом не менялось. Днем она проявляла чудеса изобретательности, чтобы постоянно оказываться рядом с ним. Вечерами ее туалеты являли верх совершенства, открывая взору все ее многочисленные прелести. Безрезультатно! Питер оставался слеп, глух и нем ко всем ее ухищрениям. Складывалось впечатление, что это не живой мужчина, а манекен, набитый опилками. Он был все так же безукоризненно вежлив и даже галантен с ней, ее кокетливые заигрывания он воспринимал с тем благожелательным безразличием, которое может вывести из терпения даже святую. Временами у Инны появлялось непреодолимое желание ударить герцога. Но сегодня она решила, наконец, поставить точку в этом затянувшемся фарсе. Сразу же после ужина Питер удалился к себе, и она сочла это хорошим знаком. Во всяком случае, не придется тратить время, чтобы они остались наедине.

– Питер! Ты такой бука! – капризно надула она губки, глядя на него снизу вверх. Чем немало озадачила герцога, не предполагавшего, что они уже перешли к такой стадии фамильярности. Во всяком случае, до сего дня он обращался к ней исключительно как к «миссис Фицстенли». – Тебя просто невозможно никуда вытащить.

– Мне очень жаль! – улыбнулся он. Улыбка получилась милой, но не обещала никакого интимного продолжения.

– Только представь, каково мне здесь коротать время в одиночестве, а ты после ужина сразу же исчезаешь у себя!

Нежный голосок Инны предательски дрогнул. Питер даже испугался, что она сейчас расплачется. Этого еще не хватало! Пусть говорит, в чем дело, и уходит, подумал он с некоторым раздражением

– Но я прощаю тебя! – интонация снова неуловимо изменилась. Скорее всего, раздражение, блеснувшее в глазах Питера, не осталось незамеченным. – Здесь так уютно! Почти как дома. Особенно после шума и гама, которые царят внизу. Я с удовольствием посижу с тобой в этой благодатной тишине. Что же ты стоишь? Садись! Устраивайся поудобнее! – Инна похлопала по спинке стула, стоявшего рядом. Вот и еще один удобный случай помахать перед ним своими беленькими ручками с накрашенными ярким лаком ноготками.

Питер устало опустился на стул. Интересно, от кого же эти письма, рассеянно подумал он. Да и новости в вечерних газетах были куда интереснее предстоящего тет-а-тет. Последовала короткая пауза. Но вот Инна придвинулась ближе и склонила головку, попутно еще более оголив плечо и явив взору некоторую часть груди, умело задрапированной тонкой тканью. Она взяла его за руку и нежно пожала ее.

– Если бы ты знал, как я дорожу нашей дружбой! – начала она прочувствованным тоном. Она говорила так тихо, что Питеру пришлось еще более наклониться над ней, чтобы расслышать ее слова. – Когда мы познакомились, я переживала очень сложный момент. Я окончательно разочаровалась в мужчинах. Устала от их бесстыдства, от их грубости, граничащей порой с откровенным скотством. Моя вера в благородство была попрана, мои добрые чувства поруганы. Вся моя жизнь лежала в руинах! – Инна сделала глубокий вздох, похожий на всхлип. Эту роль она знала назубок, а потому случайных сбоев не предвиделось. – И вдруг среди этого страшного одиночества появляешься ты! Ах, Питер! Это ведь ты спас меня от отчаяния. Можно сказать, ты спас меня от самой себя. Ведь чем была моя жизнь до тебя? Унылым прозябанием, которое куда хуже смерти. Боюсь, мне никогда не отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал. Ты подарил мне новую жизнь, вдохнул новые надежды. Но все это я готова отдать, пожертвовать всем ради тебя и твоего благополучия! – Голос ее снова дрогнул, и на свет был извлечен лоскуток батиста, отделанный кружевами, который театральным жестом был поднесен к глазам.

Так, свою часть пьесы она отыграла достойно. Теперь очередь партнера. Он должен сделать ответный ход. Она томно придвинулась к нему, явно намереваясь положить голову ему на плечо. Питер был растерян и сбит с толку. Он не понимал, чего ждет от него эта плачущая дама. Вместо того чтобы заключить ее в свои объятия и начать шептать ей на ухо всякие нежные глупости, он с самым несчастным видом пнул ногой каминную решетку.

– Вы очень любезны! – проговорил он несколько вымученным тоном. – Но, право же, я не рискну потребовать от вас такого самопожертвования. А что же до нашей дружбы, то, уверен, она продлится еще не один год. Завтра я уезжаю, но надеюсь уже в ближайшее время снова встретиться с вами в Лондоне.

– Завтра? – по-бабьи взвизгнула Инна, начисто забыв о хороших манерах.

– Да! Очень срочные дела!

Какие именно срочные дела влекут его домой, Питер и сам толком бы не сумел объяснить. Но одно он знал наверняка. Он смертельно устал от окружающей его пустоты. И как ему вообще удавалось терпеть все это так долго?

– Тогда прощайте! – Инна медленно поднялась с кресла. Она понимала, что только что потерпела обидное поражение. Ей хотелось выть и кричать от унижения, но надо было достойно доиграть свою роль до конца.

– Всего доброго! – благодушно попрощался с ней Питер. Когда же она, наконец, уйдет и оставит его в покое?

– Неужели вам не хочется хотя бы одного прощального поцелуя? – Женщина призывно подставила губки, полузакрыв глаза. Тщетно! – Какой же вы чурбан! – со злостью выкрикнула она, направляясь к дверям.

А у нее усталый вид, сочувственно подумал Питер. Ей бы хорошенько выспаться, бедняжке! Наверное, он слишком утомил ее бесконечными лыжными прогулками. С громким стуком хлопнула дверь, а минутой позже Инна Фицстенли излила свою ярость на ни в чем не повинную горничную. Надо же! Два месяца титанических усилий, и все впустую. Он даже не соизволил оплатить ее проживание в гостинице! Нет, от этого можно просто сойти с ума!

Оставшись в одиночестве, Питер снова взялся за почту. Обратный адрес на письме, которое он уже вскрыл, был ему известен: фешенебельный отель в Каннах. Подпись тоже была знакома: Сэлли Гордон.

Наверняка дежурная благодарность за свадебный подарок, подумал он, доставая из конверта письмо. К его удивлению, там не оказалось ни строчки о более чем щедром свадебном взносе, который сделал герцог, отправив молодоженам чек на кругленькую сумму.

«Мой глубокоуважаемый деверь! – прочитал он первую фразу. – Надеюсь, все, что я собираюсь сказать Вам, останется строго между нами и никогда не дойдет до ушей Алека. После двух недель супружеской жизни я узнала массу интересного о прошлом своего мужа. В том числе и кое-что из того, что касается непосредственно Вас. После возвращения Моны в Лондон я так и не смогла заставить ее пойти на полную откровенность со мной и о многом судила исключительно по собственным впечатлениям. Я была уверена, что между ней и Алеком случилось худшее, и что Вы узнали об их любовной интрижке.

Так вот, узнайте же, наконец, правду! Весь их роман состоял лишь в нескольких пылких, но невинных поцелуях, которыми Алек одарил Мону. И это все! Представляете? Но если Вы знали об этом, тогда я считаю, что Вы – дурак. И не просто дурак, а набитый дурак! Ясно? Готова поклясться чем угодно, что именно так все и обстояло на самом деле.

И, ради всех святых, по возвращении домой навестите свою жену. Бедная девочка! В этом Лондоне она изводится от тоски. К тому же, зная Ваш несговорчивый характер и чисто шотландское упрямство, она прекрасно понимает, что надежды объясниться с Вами у нее нет. А, следовательно, Вы превратили ее жизнь в сплошной ад.

С уважением, Сэлли Гордон».

Питер перечитал письмо дважды, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Когда же, наконец, он оторвался от чтения и поднял голову, то любой, кто увидел бы его в этот момент, сказал бы, что герцог помолодел лет на десять. Куда исчезла былая суровость? Счастливая улыбка снова блуждала по лицу Питера. Мона, его Мона ни в чем не виновата! Чисто физическое влечение, первое проявление страсти она приняла за глубокое чувство и чуть не погубила их общее счастье. Но и он хорош! Действительно набитый дурак! Как же он не догадался, что его молоденькая жена – уже не ребенок, а женщина? Молодая, неопытная, но женщина. А он – в ослеплении от собственного счастья в первые месяцы супружества – вместо того, чтобы осторожно и бережно приучать ее к пониманию этой новой роли в его жизни, обращался с ней, как с ребенком. А она, видно, разочарованно вздыхала, не находя в нем того совершенного любовника, о котором мечтала. Он должен немедленно увидеться с Моной, на коленях вымолить у нее прощение, а уж потом… Потом он научит ее искусству настоящей любви! Вполне возможно, в один прекрасный день она даже полюбит его. Но даже если все останется, как было в самом начале, Мона – жена и друг, он и тогда будет наверху блаженства. После долгих месяцев одиночества и неприкаянной тоски уже одно то, что она будет рядом, означает рай.

«Изводит себя от тоски», – вспомнил он строчку из письма. Что ж, уже через два дня он может быть рядом с ней. Но тут Питер остудил свой пыл. Нет, не так! Их примирение должно состояться на какой-то общей территории. Какое он имеет право вторгаться в лондонское жилище Моны, пусть даже и для того, чтобы просить у нее прощения? Решено! Он поедет прямиком в Тейлси-Корт и оттуда напишет ей письмо, чтобы она назначила ему встречу. Как хорошо было бы снова встретиться именно в Тейлси-Корт! Сладкие воспоминания нахлынули на него с новой силой, и это помогло немного успокоить расходившиеся нервы. И все равно его снедало нетерпение школьника накануне летних каникул. Мона! Ах, Мона! Как же страстно он желал ее!

Глава 28

«Таймс», самая влиятельная в стране газета, поместила пространную заметку о том, что герцог Гленак прибыл на отдых на горнолыжный курорт в Сент-Мориц, где остановился в Гранд-отеле. Заметка вызвала у Моны тоску и злость одновременно.

Ему-то хорошо, подумала она с завистью. Вон какой веселый на всех фотографиях. Еще бы! Замечательные лыжные трассы, все условия для любимого им бобслея, прекрасный чистый воздух зимних Альп, по вечерам катание на коньках в обществе светских любительниц зимнего спорта. А она торчит одна-одинешенька в этом пыльном, грязном Лондоне! Где справедливость, в конце-то концов? И вдруг ей пришло в голову, что хорошо бы съездить в деревню. Несколько недель в Тейлси-Корт – именно то, что ей сейчас нужно. Да и Вогс наконец-то снова порадуется свободной жизни. Ему уже так надоели эти ежедневные прогулки на поводке.

В Тейлси они прибыли как раз к вечернему чаю. И у Моны сразу же возникло ощущение, что она вернулась домой. Слуги и окрестные фермеры были искренне рады снова увидеть молодую хозяйку. Правда, кое-какие изменения не ускользнули от их внимания. Вместо счастливой молодой жены, брызжущей весельем и радостью, какой она была почти год назад, они увидели грустную немногословную женщину, учтивую, сдержанную, погруженную в себя, не нуждающуюся ни в чьем утешении или участии.

Зимние пейзажи вокруг замка радовали глаз. Снег искрился и переливался на солнце. Пушистые ели, запорошенные снегом, красивыми рядами спускались со склонов вниз, к реке, словно часовые, спешащие заступить на вахту.

Какое наслаждение после шумной сутолоки парижской жизни, после жуткой суеты, связанной с бракосочетанием Сэлли, было просто побыть одной, посидеть в тишине, отдохнуть и душой и телом от бешеного ритма городской жизни. Длительные прогулки на свежем воздухе в сопровождении верного Вогса вернули румянец на бледное личико Моны. Долгие вечера она проводила за чтением, уютно устроившись у камина с очередной увлекательной книгой в руках.

Немедленно посыпались приглашения от соседей, но Мона старалась по возможности уклониться от встреч. Если же кто-то сам наезжал с визитом, она буквально ежилась от плохо скрытого любопытства, которое сквозило во взглядах гостей. Особенно усердствовала женская половина. Мона и не подозревала, что в провинции обитает такое количество любительниц скандальной светской хроники, охочих до семейных проблем сильных мира сего. Всегда отличавшаяся острой наблюдательностью и умением замечать самые мелочи, Мона ловила себя на том, что все ее чувства обострены до предела и, вполне возможно, она даже несколько преувеличивает собственные страхи. Как бы то ни было, она постаралась свести все светские контакты к минимуму, предпочитая проводить время в одиночестве. Так текли дни, монотонные, ничем не примечательные, похожие один на другой, как две капли воды. Дни складывались в недели, и надежда, все еще тлевшая в душе Моны, таяла и таяла, пока не зачахла совсем от отсутствия питательной среды.

Неизменным осталось лишь одно: ее красота. Пожалуй, Мона стала даже еще прекраснее, чем раньше, но то была особая красота, отмеченная печатью какой-то возвышенной духовности. Юная прелесть облика с еще не устоявшимися чертами лица и тела уступила место строгим линиям, за которыми отчетливо проступили внутренние свойства ее богатой натуры: благородная сдержанность, чувство собственного достоинства, умение владеть собой и своими эмоциями.

Новости из родительского дома приходили редко. Там каждый жил своей жизнью, нимало не заботясь о других. Мать, как всегда, с упоением предавалась радостям светской жизни, и у нее просто не было ни минуты, чтобы написать письмо дочери. Чарльз, который в основном засыпал ее просьбами помочь ему получить приглашение в тот или иной дом, куда можно было попасть только в качестве родственника герцогини Гленак, так вот, Чарльз сейчас вовсю ухлестывал за какой-то богатой вдовушкой. Об этом на все лады трезвонили светские хроникеры на радость любителям посплетничать. Сэр Бернард, всецело поглощенный хитросплетениями большой политики, в те редкие моменты, когда вспоминал о существовании дочери, баловал ее оптимистичными и жизнерадостными телеграммами. Но из коротких рубленых фраз трудно было понять, что там происходит на самом деле и что важного случилось в жизни отца.

Об остальных событиях в мире Мона судила исключительно по газетным публикациям и фотоснимкам. На многих были запечатлены ее друзья и светские знакомые. Вот они позируют группой в стиле ранней Викторианской эпохи на каком-то балу, а вот искусно кутаются в меха, предусмотрительно показывая миру свои замерзшие носы, чтобы он не забыл об их существовании. А вот целая серия снимков с зимних швейцарских курортов. Веселые, смеющиеся лица, стайки лыжников, бобслеисты со своими бобами под мышками, забавный кадр, заставший врасплох светского фигуриста в момент падения на лед.

Моне показалось, что на одном из снимков, запечатлевших бал-маскарад в отеле, она разглядела в толпе танцующих лицо Питера. А еще на одном снимке уже наверняка он сидит вторым в бобе, готовящемся к спуску. Через пару дней, получив очередную охапку корреспонденции, Мона поняла, что точно не обозналась. Обложку одного из иллюстрированных журналов украшала фотография герцога Гленака в обществе «светской приятельницы». Питер со счастливой улыбкой, щурясь от яркого солнца, тащил свои лыжи, а также лыжи этой самой «светской приятельницы». Ни меховая шапочка с низким козырьком, ни высокий ворот куртки, в который дама кутала подбородок, не обманули Мону. Это была та самая особа, в обществе которой она видела Питера в театре.

В порыве ревности она с упоением разорвала журнал и бросила его в огонь, сладострастно проследив, как языки пламени корежат их самодовольно улыбающиеся физиономии. Будто огонь мог уничтожить узы приятельских отношений, связывающие Питера с этой раскрашенной куклой. Хорошо еще, если это только приятельские отношения. Но вот бумага превратилась в пепел, в последний момент выхватив фрагмент улыбающегося лица Питера.

– Ах, Питер, Питер! – со стоном вырвалось у Моны, но лишь ветер насмешливо просвистел ей в ответ из дымохода.

Следующие несколько ночей она промучилась без сна. Стоило ей закрыть глаза, как услужливое воображение тут же подсовывало ей очередную картинку: улыбающийся Питер, а рядом эта! Стройное тело, обтянутое спортивным костюмом, золотистые кудри, сверкающие голубые глазки, полные обожания, с которым она взирает на Питера. Мона представила, как они вместе скользят на катке, или спускаются по горной лыжне, или, тесно обхватив друг друга, почти щека к щеке, стремительно срываются вниз на трассе бобслея. А вот они вместе любуются лунной ночью в горах. Конечно, это фантастически красивое зрелище! Горные вершины, покрытые шапками снега, затерянный мир, исполненный особого величавого безмолвия, когда в вышине загораются первые звезды. Они переливаются на фоне ясного неба, словно замерзшие слезинки.

Ах, какая же она дура! Как непростительно опрометчиво повела она себя в отношениях с Алеком. И вот судьба наказала ее за все! Где теперь ее хваленая гордость? Да она готова ползти к Питеру на коленях, босая и в лохмотьях, чтобы припасть к его ногам и вымаливать прощение. Ведь он так любил ее. Когда-то! Вполне возможно, сейчас он начисто забыл о том времени. А она! Как она могла променять радости супружеской жизни с ним, обещавшие столько волнующих и прекрасных открытий в будущем, на какие-то сомнительные приключения с человеком, поманившим ее только одним взглядом? Какие такие радости, какие такие открытия сулило будущее с ним?

Да, она сама виновата! Только она! Мона металась на подушках, вспоминая свое недолгое супружество. Разве она не отталкивала мужа от себя, не обижала его своей холодностью? Его ласки утомляли ее, супружеский долг казался обременительным и скучным. Теперь она, разумеется, готова кусать себе локти. Но, как известно, нет более тяжелой пытки, чем осознание упущенных возможностей и утраченного счастья. Все прошло, былого не воротишь!

Но постепенно притупилась и эта боль, и после нескольких бессонных ночей Мону охватило странное равнодушие ко всему. Когда в замок пришла телеграмма, извещавшая о прибытии Питера в Тейлси-Корт, она была уже слишком измучена, чтобы хоть как-то отреагировать на новость, которую доставил ей клочок розоватой бумаги. Одно она поняла сразу же и совершенно определенно. В данный момент она не готова к встрече с Питером. Более того, она снова почувствовала укол ревности. Пусть, по крайней мере, хотя бы забудет вкус поцелуев и пылкость объятий своей белокурой красавицы, подумала она с некоторой мстительностью. Вряд ли в тот момент она отдавала себе отчет, что ею движет не только ревность. На самом деле она просто панически боялась встретиться с Питером лицом к лицу. Только и всего. А еще Мона боялась, что не сумеет совладать со своими новыми чувствами по отношению к мужу, и ее любовь неудержимо выплеснется наружу. А нужна ли она ему теперь? Вот в чем вопрос! Все эти мысли вихрем пронеслись в ее голове, кровь отхлынула от лица, и она тупо уставилась на телеграмму, совершенно забыв о том, что дворецкий продолжает ждать ее ответа. Решение пришло внезапно.

– Его светлость прибывает поздно вечером, не так ли? Пожалуйста, проследите за тем, чтобы Западное крыло было готово к его приезду. И прошу вас, ни в коем случае ни слова его светлости о том, что я здесь. Предупредите и остальных слуг. Это мой категорический приказ! Завтра утром я уезжаю в Лондон.

– Слушаюсь, ваша светлость! – Дворецкий почтительно поклонился и с самым невозмутимым видом покинул комнату.

Итак, Питер возвращается домой. Очень скоро он будет рядом с ней. На расстоянии каких-то нескольких ярдов. Что из того? Она не может, нет, она не должна видеться с ним. Вот если бы узнать, как он относится к ней сейчас. Увы! Она может судить лишь о собственных чувствах, а она испытывала просто неуемное желание, страстное, всепоглощающее, такое сильное, что оно даже пугало ее своей необузданностью.

Поскольку точное время прибытия Питера не было известно, Мона постаралась как можно раньше удалиться к себе и улеглась в кровать. Она и не собиралась спать, но, как это часто бывает, усталость взяла свое. Несколько бессонных ночей сделали свое дело, и она уснула сном младенца, едва коснувшись щекой подушки. Она спала крепко, без сновидений, но внезапно проснулась от какого-то внутреннего предчувствия. Сейчас что-то произойдет, подумала она, вперив испуганный взор в темноту и прислушиваясь к глухим ударам собственного сердца. Кто-то медленно шел по коридору прямиком к ее спальне.

Это, наверное, слуга, проверяет, не забыли ли где в доме выключить свет, постаралась успокоить она себя и улыбнулась своим детским страхам, но сердце забилось еще сильнее. Вот кто-то осторожно взялся за ручку двери и медленно приоткрыл ее. Мона в страхе забилась в самый дальний угол кровати, стараясь ничем не выдать своего присутствия. Тяжелые шторы, почти не пропускавшие свет снаружи, делали из ночного гостя невидимку. А Мона между тем лихорадочно пыталась сообразить, кто бы это мог быть: самые нелепые мысли, одна страшнее другой, проносились в ее голове. Мужчина – фигура говорила об этом совершенно точно – пересек комнату и подошел к окну. Он шел тихо, но не делая ни малейшего усилия, чтобы скрыть свое присутствие в комнате. Вот он отдернул одну из штор, и Мона почувствовала, как у нее екнуло сердце. У окна стоял Питер и задумчиво смотрел на луну. Сколько он простоял так, погруженный в свои мысли, Мона не смогла бы сказать определенно. Яркий лунный свет лился в комнату, и причудливые тени скользили по стенам и потолку. Питер стоял к ней спиной, и она не видела выражения его лица.

Но что-то подсказывало ей, что мужа привели в эту комнату те же воспоминания, что будоражили и ее память все последние бессонные ночи. Их первая ночь в Тейлси-Корт. Тогда ей вдруг стало неожиданно грустно и одиноко в огромном доме, где все было еще таким чужим. Когда Питер уснул, она осторожно выскользнула из-под одеяла, порхнула к распахнутому настежь окну. Стояла тихая летняя ночь. И хотя ночь была безлунной, света хватало. Окружающий мир, погруженный в сон, казался воздушным и призрачным. Вдали отчетливо проступали темные силуэты неподвижно замерших скал. Они словно вслушивались в недоступную человеческому слуху музыку, льющуюся с небес. Мона завороженно разглядывала всю эту красоту, забыв о времени и даже не обращая внимания на то, что от прохладного ночного воздуха ей уже стало зябко. Но в этот момент она услышала за спиной шаги мужа. Питер молча подошел к окну и, не говоря ни слова, обнял ее. Так они стояли долго-долго, уже появилась первая тусклая полоска света на востоке, когда Питер, подхватив Мону на руки, снова отнес в кровать.

– Дорогая, у нас впереди еще много рассветов, – проговорил он ласково.

«Много рассветов»! Тогда эти слова прозвучали как обещание. Неужели они пророческие, его слова, и страшная долгая ночь, полная взаимного непонимания и нелепых недоразумений, подходит к концу? Неужели у них будут еще впереди сияющие солнечным светом рассветы, предвестники нового дня?

Сердце забилось сильнее в счастливом предчувствии. Так, значит, Питер все еще любит ее! Недаром же он пришел именно в эту комнату. В ее комнату, где каждая вещь, шелковые шторы на окнах, фотографии на стенах, миниатюрные безделушки, разбросанные повсюду, все-все напоминает об их прежней жизни.

Послышался тяжелый вздох. Питер, не подозревавший о том, что жена находится рядом, тем не менее, явственно ощущал ее присутствие. Одиночество и неопределенность будущего давили на него страшным грузом. Ведь, как известно, стену всегда легче возвести, чем потом разобрать по кирпичикам. Вот он приехал домой и весь вечер провел в плену воспоминаний о прошлом. Приготовленные для него апартаменты в Западном крыле показались ему чужими, холодными и неуютными. Ничто не радовало его взор, и ноги сами понесли его на половину Моны. Нет, он вовсе не собирался растравлять старые раны и причинять себе новую боль. Просто ему захотелось еще раз увидеть ту самую комнату, в которой он был когда-то так счастлив. И это, как ни странно, принесло его душе покой. Слабый запах любимых духов Моны витал в комнате, создавая ощущение, что она здесь, рядом. Нет, он пришел не на пепелище. В этой комнате теплилась жизнь, и он вдруг почувствовал умиротворение. Все будет хорошо, мелькнуло у него. Он круто развернулся и замер, пораженный.

Столп лунного света упал на кровать. Огромное ложе под резным балдахином, атласное покрывало сверху, смятые подушки – все утопало в потоке серебристого света. И в этом серебряном мареве, среди одеял и подушек застыла хрупкая фигурка и безмолвно взирала на него округлившимися от ужаса глазами. В первый момент Питер подумал, что это ему мерещится. Не иначе, игра воспаленного воображения, но нет! Вот две темные косы упали на грудь, словно заключили бледное личико в рамку. Какая же она бледная, мелькнуло у него, а уже в следующее мгновение он увидел, как взволнованно поднимается и опускается ее грудь под тонким кружевом ночной сорочки, и все вдруг сложилось воедино, и он понял, что это – не сон. Перед ним сидит живая женщина, и эта женщина – его жена.

– Питер! – выдохнула она едва слышно.

– Мона! – растерянно прошептал Питер. – Ты здесь! Я и понятия не имел, что…

– Я предупредила слуг, чтобы тебе не сообщали. Завтра утром я уеду.

Голос ее сорвался, и в комнате повисла тягостная тишина. С чего начать? Что сказать? Месяцы, проведенные врозь, встали между ними, словно прутья железной решетки, и каждый очередной месяц, проведенный в разлуке, лишь увеличивал прочность этой решетки. И все же это ее Питер, это тот человек, которого она любит. И он совсем не похож на того разгневанного мужчину, который в одночасье лишил ее и своей любви, и своей защиты. При воспоминании о тех страшных минутах у нее заныло сердце. И одновременно она почувствовала страстное желание прикоснуться к нему. Она просто прикоснется к его руке, а потом скажет…

– А я ведь ехал к тебе, – медленно начал Питер, словно каждое слово давалось ему с невероятным трудом. – Хотел попросить у тебя прощения.

– Питер! – воскликнула ошеломленная Мона, протягивая к нему обе руки.

– Дорогая! Боже мой! Как же я виноват перед тобой! – вскричал Питер, бросаясь на колени перед женой, и, сжав ее руку, осыпал ее поцелуями. А она осторожно гладила склоненную голову другой рукой, чувствуя, как с каждой минутой, с каждым новым поцелуем уносятся прочь все ее печали и горести. Нет больше одиночества, мучительных сомнений. Нет больше тоски, тяжелого уныния, ощущения краха надежд. Сердце ее снова переполнено любовью. Она счастлива. Она невероятно счастлива! Или это только сон? Ей хотелось сказать мужу, как она любит его, покаяться перед ним во всех грехах, но голос ее не слушался, и она лишь взволнованно разглядывала его такой родной затылок. Но вот Питер поднял к ней лицо, и она увидела слезы в его глазах.

– Ах, Мона! Родная моя! Если бы ты только знала, как страстно я хочу тебя! Как мне не хватало тебя все эти месяцы! Ты простишь меня? Сможешь ли простить меня хоть когда-нибудь?

Их взгляды встретились. И каждый прочитал в дорогих глазах то, о чем оба мечтали все то время, которое провели в разлуке. Они любят друг друга, и огонь желания горел в их глазах. Так к чему слова и долгие объяснения? Они знали… И это знание обещало им и долгую счастливую жизнь, и новые радости, купленные столь дорогой ценой. Наконец-то каждый из них может с полной уверенностью сказать: «Да! Я знаю, что означают священные слова: «И будут двое плоть едина!»

Перед ними распахнулись небеса, сулившие бессмертие их душам и неземное блаженство их плоти. Страстный стон сорвался с губ Питера. Воистину, то был язык богов, понятный влюбленным всего мира, на каком бы языке они ни говорили. Он подхватил свою хрупкую жену на руки и…

Content

Барбара Картленд
Оттенки страсти

Аннотация

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28