Натали де Рамон

Расправить крылья

Моему любимому и единственному

Глава 1, в которой я торчала в офисе

Чудным субботним утром я торчала в офисе совершенно одна. Накануне вечером Леду заглянул в мой кабинет и бодро поинтересовался:

— Мадемуазель Валье, вы ведь живете неподалеку?

Вообще-то Мишель обращается ко мне на «вы» только в официальной обстановке или когда намеревается сообщить нечто не особенно приятное. Мы подружились с ним еще в институте, мечтая о высоком бизнесе, широком меценатстве и всеобщем процветании наук, культур и ремесел, а потом в один прекрасный день зарегистрировали долгожданную фирму и даже поцеловались, окончательно скрепив таким образом наши отношения.

Лучшего компаньона, чем Мишо, не стоило и искать, ведь бескорыстная любовь к деньгам — не самое плохое джентльменское качество. К тому же в отличие от прочих представителей «сильного» пола Леду всегда относился ко мне как к равному деловому партнеру. По его мнению, все население земного шара делится не на мужчин и на женщин, а на любимцев фортуны и на неудачников, причем общение с удачливыми людьми есть залог собственного успеха. Впрочем, процитирую Мишеля: успех — это сам процесс, а не внезапно свалившиеся деньги…

— Мишо, ты собираешься испортить мне выходные? Только не говори, что бизнес не знает уик-эндов или что, если хочешь преуспеть, поставь себя в неудобное положение…

— Дарю тебе отгул в понедельник.

— Шуточки у вас, мсье!

— Я серьезно, Ририш. Образцы-то у нас ведь так и не забрали. Человек два дня в аэропорту просидел, вылететь не мог из-за погоды.

— Ехал бы на поезде твой человек.

— Уже едет. Завтра позвонит тебе часов в десять, уточните время, и ты передашь ему все по документам.

— А что, больше никто не в состоянии этого сделать? Я, как-никак, твой компаньон, а не девчонка на побегушках!

— Потому-то я тебя и прошу. Мне бы самому переговорить с Вендолем, а я завтра, хоть режь, ну никак… Понимаешь, мы с Жаклин и мальчиками летим на выходные в Милан, ты же знаешь, как мы с ней любим оперу… Ну не вздыхай, Рири!

Как тут не вздыхать! Перед оперной фанаткой Жаклин я бессильна. Конечно, Жаклин — моя кузина, и они с Мишелем женаты уже десять лет, но неугасимый пламень их чувств да еще прямо-таки патологическая любовь к опере, уживающаяся в Мишеле рядом с любовью к деньгам, — для меня загадка, которую я могу объяснить лишь провинциальным снобизмом. Дескать, вот я каков — живу в центре Парижа, а по выходным слушаю утонченное пение звезд Миланской оперы!

— Пожалуйста, Ририш, не обижайся… — Мишель никогда не выносил моего молчания.

— А вдруг я со своим поклонником собралась провести уик-энд на Мальте?!

— Но у тебя же нет никакого поклонника…

— И, по-твоему, в выходные я просто изнываю от скуки? Конечно, женщина, которая не имеет ни мужа, ни бойфренда — второй сорт!

— Я так никогда не говорил! Ты — высший сорт! Ты — лучший в мире деловой партер!

— Здорово! — хмыкнула я. — Тогда почему же твой «лучший в мире деловой партнер» только сейчас узнает о каком-то таинственном Вендоле? Между прочим, эти образцы мы с тобой подготовили для нового филиала в Марселе.

— Вендоль и есть наш новый Марсельский филиал. — Мишо смотрел на меня совершенно невинными глазами. — Когда вы познакомитесь поближе, он наверняка понравится тебе.

— Обязательно. Прямо с порога и скажу: «Мсье Вендоль, давайте познакомимся поближе. Как вас зовут?»

— Неважно, как зовут нового партнера, главное, какой он человек и сколько будет приносить прибыли! — провозгласил Мишель. — Между прочим, он очень удачлив и компанейский, кстати… Пожалуйста, встреться с ним, это же минутное дело!

— Хорошо. Раз ты так все замечательно решил без меня, я действительно не выйду в понедельник. У тебя теперь новый компанейский компаньон!

— Конечно же отдохни денек! — обрадовался Леду, пропустив мимо ушей мой каламбур.

Глава 2, в которой загубленную субботу скрасил номер журнала

Загубленную летнюю субботу немного скрасил свежий номер моего любимого журнала, который я вытащила из почтового ящика. Не могу сказать, что нравилось мне в нем больше: изысканное оформление или то, как его доставляли — в просторном конверте из плотной бумаги и адрес напечатан типографским способом. Ведь обычно, когда журналы попадают на почту, невыспавшиеся сотрудники кое-как чиркают поперек обложки номер дома и квартиры и потом безжалостно заталкивают в ящик с грудой рекламы. А к прессе в достойной упаковке волей-неволей приходится относиться с уважением.

Вдоволь насладившись журналом и стараясь не завидовать тем, кто проводит свои законные выходные на свежем воздухе у какого-нибудь водоема или в кушах загородных владений, я бездумно смотрела в окно. Напротив нашего офиса расположен выставочный зал. Честно говоря, галерейный бизнес всегда оставался моей тайной мечтой. Картины, скульптуры, загадочные молчаливые художники, странноватые коллекционеры…

Впрочем, разумнее было бы мечтать не о галерее Ирен Валье, а о Доме мод Ирен Валье, ведь на самом деле мы с Леду занимаемся фабричным изготовлением одежды и ее оптовой продажей. Ни «прет-а-порте», ни даже «от кутюр» никогда не волновали меня. Дефиле тщедушных жердеобразных моделей, наряженных в высокопортняжные шедевры, и вовсе оставляли меня равнодушной, потому что давным-давно я сделала ставку на далеко не тщедушного потребителя, а именно на милых дам, носящих одежду от сорок шестого[1] размера и выше. Между прочим, бизнес беспроигрышный: конкурентов у нас практически нет, а многочисленные гостьи французской столицы из Америки, Германии, Голландии, России и из прочих стран с крупногабаритными обитательницами в восторге, не говоря уже о наших родных бретонках и эльзасках.

Но бизнес — это бизнес, а мечта — это мечта. Галерея Ирен Валье! Представляете: звезды, знаменитости, репортажи в светской хронике: «Музей Современного искусства пополняет свою коллекцию полотнами из галереи Ирен Валье», «Президент Республики делает приобретения в галерее Ирен Валье, открывшей новое имя на художественном Олимпе»…

«Арнульф Коушенехееринг. Живопись» — в сотый раз перечитала я на огромной афише выставочного зала. Или Кошонеринг? Или все-таки Кошонери? — засомневалась я и подумала: как может заниматься искусством человек с такой фамилией[2]?

Наконец зазвонил телефон.

— Ирен Валье?! — раздался шикарный сенаторский баритон. — Это я, Вендоль! Соскучилась, Рири? Через час буду! Целую, малышка!

Ничего себе! «Рири», «малышка»! Я швырнула трубку и откинулась в кресле — и, конечно, от этого дизайнерского шедевра в очередной раз отвалилось боковое колесико. Во-первых, я с ним на брудершафт не пила и вовсе не собираюсь, а во-вторых, почему я обязательно должна скучать по всяким там Вендолям? — злилась я, вставляя непослушное колесико на место. И Мишель, зная меня столько лет, уверен, что мне может понравиться подобный тип? Вот уж я устрою Леду в понедельник! Тоже мне, патрон-благодетель, выходной он мне предоставил!

Я просто кипела, но до встречи с удальцом из Марселя оставался еще целый час, и я решила потратить время на знакомство с творчеством Арнульфа Коушонери-как-то-там, живописца.

Глава 3, в которой Арнульф Кохенеринг уныло бродил по залу

Бельгийский художник Арнульф Кохенеринг одиноко бродил между своими полотнами по абсолютно пустому залу.

Идиот, мальчишка, ругал он себя, как ты мог допустить такое! Посетителей нет, рецензий тоже, ни одна картина не продана! Что, в Париже повымерли ценители живописи? Или перестали приезжать туристы? А хозяин зала? Разве он не заинтересован в продаже? Неужели ему достаточно арендной платы и вовсе безразлична популярность собственного заведения? «Теперь не принято устраивать банкеты в честь открытия и рассылать приглашения!» А как же иначе привлечь критиков, коллекционеров, прессу? Как заставить заговорить о себе? «Достаточно афиши и объявления в газете!» Бред! Просто банальная интрига! Арнульф усмехнулся. Недаром сегодня, когда до закрытия выставки осталось меньше недели, мсье Маршан, хозяин зала, предложил продать ему картины оптом, дескать, он видит мое бедственное положение и готов выложить шесть тысяч за все. Шесть тысяч франков за двадцать семь полотен? Благодетель!

А парижские собратья по ремеслу! «Ты гений, Арно! Ты новый «малый голландец»!» Я пою и кормлю их каждый вечер, и ужин неизменно переходит в завтрак, а хоть бы один поделился покупателем или предложил познакомить с надежным агентом! Только приводят друзей и любовниц на дармовое угощение, ведь после прошлогоднего успеха в Нью-Йорке все считают меня страшно богатым, модным и преуспевающим.

Сам виноват, болван, снова обругал себя Арнульф, не надо было покупать яхту и снимать со счета все до последнего. А после вчерашнего «дружеского коктейля» даже пришлось выехать из гостиницы и сегодня — просто невероятно! — мне, «модному и преуспевающему», негде ночевать. И я буду выглядеть совершенно дико, если попрошусь на постой к кому-либо из парижских знакомцев…

Что, звонить сестре и, как в юности, умолять прислать денег? Нет, зачем дергать сестру, можно взять кредит в банке. А потом? Продавать яхту? Но о двухмачтовой красавице я мечтал с детства! И теперь расстаться с ней из-за этой провальной «парижской гастроли», вернувшись домой с никому не нужными картинами?

Жалко нажитого добра и репутации, Арни? — иронично спросил он себя. Ты не был таким в юности. Тогда ты чувствовал себя вполне счастливым, если в кармане звенела пара монет на то, чтобы поужинать и угостить девчонку, а бывало и девчонки угощали тебя, когда ты сидел на мели. И ты не стеснялся отсутствия денег, потому что, если человек — художник, он уже не беден. Ты безболезненно отдавал картины за любую цену, потому что знал, что напишешь новые, еще лучше.

Может, действительно плюнуть и по дешевке отдать все этому жлобу Маршану? Ага, и он наживет состояние, ведь никто не поверит, что я отдал их ему за гроши… А если поверят? Все, моя карьера окончена. А он неизбежно наживет состояние, правда, уже после моей смерти, но наживет.

Ну, Арни, какие похоронные мысли! А вдруг и вправду мои картины не стоят ни гроша и я кончен как художник? Исписался? В тридцать два года?.. Ну хоть бы один посетитель! Я буду уговаривать, льстить, умолять купить хотя бы одну картину! За любую сумму!

Ты должен сделать это, приказал себе Арнульф, иначе тебе негде ночевать!

Над дверью зазвенел колокольчик, мелодично сообщая, что кто-то вошел. Арнульф, страстно мечтавший о посетителе, удивился: не могла же его грёза материализоваться так сразу? Однако на пороге он увидел крупный женский силуэт.

Похоже, женщина почувствовала неловкость оттого, что в зале никого нет, и не решалась войти. Какое-то мгновение она неподвижно стояла в дверном проеме на фоне яркого солнечного прямоугольника. Против света Арнульф не мог разглядеть черты ее лица. Рубенсовская корова, с усмешкой подумал он, хорошо бы у тебя оказался такой же толстый кошелек!

Наконец женщина шагнула в зал и неторопливо направилась вдоль стен, задумчиво улыбаясь картинам.

Она была совершенно одна, эта женщина, среди его картин, и вдруг Арнульф поймал себя на мысли, что она точно так же была бы одна среди его картин, даже если бы этот зал переполнял народ.

Зрение художника устроено не так, как зрение обычного человека, и поэтому Арнульф видел сразу и ее умные миндалевидные глаза, и естественность походки, и ту милую грацию истинной женщины, совсем не похожую на угловатые движения нервической особы, уставшей от диет.

Это женщина с полотна Ренуара, обрадовался Арнульф, она должна чувствовать искусство, и, даже если мне не удастся ничего продать ей, я, без сомнения, проживу у нее эту неделю, потому что с ней можно будет расплатиться картинами! И мне с ней будет хорошо, она вон какая милая, и никто не узнает о моем безденежье, напротив, предметом обсуждения станет бурный роман известного художника и бедной парижанки! Отличное объяснение для моих земляков, почему я не продал в Париже ни одной картины: гениальный Арнульф Кохенеринг забыл про выставку и про все на свете, увлекшись одинокой аппетитной парижанкой!

Можно будет сделать несколько быстрых портретов пастелью, конечно же с намеком на Ренуара, они отлично поддержат мое реноме последнего романтика современности… Только бы никто не пронюхал про мою провальную «парижскую гастроль»… А вдруг она замужем?.. Ничего, не он, так другая! И как это я раньше не догадался завести какую-нибудь подружку? Но эта-то уж очень хороша!

Глава 4, в которой выставка меня заинтересовала

Вопреки ожиданиям, выставка меня заинтересовала. Художник с дикой фамилией вовсе не имел отношения к фовизму[3]. Правда, я оказалась единственным посетителем. Рано еще, подумала я и, чтобы унять свой праведный гнев на Мишеля, принялась не спеша рассматривать картины.

Они были густо населены занятными кругленькими человечками, которые сажали деревья, вешали кружевные занавески, летали на воздушных шарах, варили варенье, играли с детьми, пасли лошадей, плавали на кораблях. Их жилища выглядели необыкновенно чистенькими и удивительно жизнерадостными, но при всем том картины производили впечатление романтических. На одном полотне эти персонажи проводили поэтический турнир в рыцарском замке.

Улыбаясь, я свернула за угол и нос к носу столкнулась с высоченным бородатым голубоглазым блондином. Он улыбнулся в ответ, и в темноватом зале вдруг сразу посветлело.

— Ну как? — спросил он.

— Здорово, только странно, что автор — мужчина.

— Почему?

— Они похожи на бабушкины сказки.

— Разве это плохо?

— Наоборот, в жизни очень не хватает именно такой веселой романтики.

— Вы тоже это чувствуете? — Он говорил с каким-то мягким и одновременно жестковатым, но очень симпатичным акцентом.

— Конечно, все девушки мечтают об уютных домиках с кружевными занавесочками и о верных рыцарях.

— А о чем больше?

Я на минутку задумалась.

— Наверное, чтобы и то, и другое в одном флаконе. Смотрите, какой чудесный корабль на маленьком озере. У него синие мачты и голубые паруса. Обычно все рисуют алые.

— А вы не находите, что медведки тяжеловаты для романтики? — Он еще раз так же хорошо улыбнулся.

— Медведки?

— Персонажи. Здесь же написано: «Медведки на корабле», «Медведки на поезде».

Слово «поезд» вернуло меня к действительности.

— Извините, мне нужно возвращаться в контору.

— Но ведь сегодня выходной…

Блондин сразу откровенно погрустнел, и только сейчас я заметила, какой он худой и нескладный, а в светлых волосах кое-где поблескивают пронзительные ниточки седины.

— Я жду одного человека. Если хотите, можем зайти ко мне в офис и выпить кофе. Кроме меня и охранника там никого нет. Это напротив.

Глава 5, в которой я занялась приготовлением кофе

Я занялась приготовлением кофе, а блондин, склонившись над моим столом, с любопытством листал мой драгоценный журнал.

— Это ваш журнал? Вы его читаете? — спросил он.

— И даже выписываю. Присаживайтесь, не стесняйтесь.

Он неловко бухнулся кресло, от которого тут же мне под ноги покатилось боковое колесико.

— Простите! — Блондин испуганно вскочил. — Я сломал ваше кресло.

— Ерунда, это уже не в первый раз. У меня такая туша…

— Что?..

Он смотрел на меня с восхищением, и в следующую секунду мы, оказывается, одновременно наклонились за колесиком и протянули к нему руки.

Наши лица были совсем рядом, от его бороды пахло свежей водой, и я видела, каждую ресничку вокруг его серо-голубых глаз и приоткрытые губы между бородой и усами.

— Думаете, я не способен починить ваше кресло?

— Чините скорее, кофе уже готов. — Я убрала руку от колесика и выпрямилась. — Это моментальная кофеварка.

Но отведать кофе нам так и не удалось, потому что в кабинет с возгласом:

— Вот и я, Рири! — ворвался некто крупный кудрявый в развевающемся плаще не по погоде и, обдав душным ароматом парфюмерной лавки, предпринял бойкую попытку чмокнуть меня в щеку.

— Пойдемте, все у мсье Леду. — Я демонстративно отстранилась и повела Вендоля во владения Мишеля.

Марсельский удалец оглядел коробки и неожиданно спросил:

— А как зовут твоего парня?

От стремительно возрастающего градуса его наглости я окончательно опешила и промямлила почему-то:

— Арнольд, — но вдруг сообразила, что на самом деле даже не знаю имени бородатого блондина.

— Арно, как друга прошу, сгоняй за тачкой, а мы с малышкой это добро на улицу повытаскиваем.

По счастью, мне на помощь пришел охранник. «Арно» быстро вернулся на частнике, и Вендоль с охранником загрузили не только багажник, но и почти все заднее сиденье.

Вендоль втиснулся к коробкам и строго приказал мне:

— Запирай офис, Ирен, садись к шоферу. До поезда всего сорок минут.

Я растерянно посмотрела на «Арно», он тоже открыл рот, но Вендоль еще раз поторопил меня, бросив шоферу:

— Поехали! — И мы умчались.

Надо же, роскошная баба, а служит секретарем или курьером в какой-то занюханной конторе. Стало быть, она наверняка одинокая! Арнульф толкнул дверь в выставочный зал — послушно зазвенел колокольчик. А ведь я ее точно заинтересовал! Он самодовольно усмехнулся. Она же сразу пригласила меня в свою контору, а потом наверняка пригласила бы и домой, если бы не этот кучерявый…

Колокольчик умолк. Арнульф прошелся по залу. На всех полотнах его «медведки» старательно занимались своими делами: бесшумно пекли хлеб и без слов плавали на кораблях, беззвучно строили дома и пасли лошадей, молча играли с детьми и даже безгласно читали стихи и беззвучно играли в оркестре.

Они существовали сами по себе, в своем самодостаточном мире, созданном Арнульфом, но уже не подвластном ему и совершенно не зависящем от него, как и тот мир за стенами зала, созданный вовсе не им, но точно такой же равнодушный и не нуждающийся в каком-то там художнике Арнульфе.

Арнульф с надеждой посмотрел на колокольчик как на своего единственного друга. Но колокольчик над дверью виновато молчал. Арнульф вытащил из кармана деньги и пересчитал их. Как раз на билет до Брюсселя. Если поехать прямо сейчас, то до вечера можно успеть оформить кредит в банке, а завтра вернуться и увезти картины домой. Чего ради становиться жиголо? Чтобы проторчать здесь до конца срока, на который было арендовано помещение? Ради какой-то недели садиться на шею одинокой секретарше? А ведь хороша!.. Эх, были бы деньги, размечтался Арнульф, я с удовольствием пофлиртовал бы с ней оставшееся время!

Вдруг, словно на чистом полотне, он увидел ее руку с тонким запястьем, протянутую за дурацким колесиком от кресла, ее миндалевидные глаза и полураскрытые губы, оказавшиеся в тот момент совсем рядом. И как эти губы дрогнули и произнесли: «Чините скорее, кофе уже готов»…

Если бы ее не увез этот надушенный хлыщ! Наверняка нарочно увез, он же знает ее давно, если обращается на «ты» и называет Рири. Только один раз он произнес полное имя — Ирен… Но ей-то этот хлыщ не нравится! Это же видно! Она не позволила ему поцеловать себя и разговаривала с ним совсем не так, как со мной. А мне она позволила бы поцеловать ее?..

Да. Без сомнения, да.

Арнульф усмехнулся. «Медведки» беззвучно ставили голубые паруса на синем корабле. Он опять увидел губы Ирен, произносящие: «Обычно все рисуют алые»… Ирен, одинокая аппетитная секретарша, которая мечтает о кружевах и о рыцарях «в одном флаконе» и поэтому выписывает глянцевый журнал. Доступный атрибут красивой жизни — дорогой журнал, который даже доставляют в конверте…

Точно, точно! Я же прочитал ее адрес! Арнульф закрыл руками глаза, он всегда делал так, чтобы вспомнить что-либо, увиденное прежде. Зрение художника — особое зрение… И он увидел и конверт, и типографским способом напечатанный адрес: «Ирен Валье, набережная Орлеанов…»

Глава 6, в которой набережная Орлеанов находится на острове Сен-Луи

— Набережная Орлеанов? — переспросил таксист. — Это на острове Сен-Луи[4]. Пересекаем Риволи, теперь по улице Луи-Филиппа, видите, вон слева церковь Сен-Жерве-Сен-Проте? Затем по мосту того же Луи-Филиппа, а там и ваша набережная Орлеанов, мсье. Прекрасный вид на Нотр-Дам, мсье.

Арнульф щедро расплатился с таксистом за маленькую экскурсию и невольно залюбовался изысканными готическими конструкциями собора на соседнем острове Сите.

Хорошо, если окна Ирен выходят на эту сторону и она каждое утро видит такую красоту… Каково же ей потом идти в офис и общаться там со всякими неотесанными типами? И каждый из них без зазрения совести говорит ей «ты», называет уменьшительным именем, лезет с поцелуями…

Зачем женщины стремятся работать? Они стремятся к равноправию? Но мужчины не могут относиться к женщинам, как к равным себе! Не могут, просто по своей природе не могут! Они способны либо, как художники, воспринимать женщин в качестве высших существ, либо, как все остальные, — в качестве неодушевленного инструмента сексуального удовлетворения…

Неужели женщине приятнее работать, то есть зависеть от кучи разнообразных сластолюбцев-работодателей и коллег, чем от одного нормального, способного содержать ее мужчины?

Но ведь миллионы женщин служат в конторах, рассуждал Арнульф, до замужества моя мать тоже работала в офисе, а сестра, хоть и замужем, но уже больше десяти лет трудится в одном из крупнейших банков Брюсселя. Что же, и к ней коллеги-мужчины относятся всего лишь как к более или менее доступному сексуальному объекту?

При этой мысли у Арнульфа похолодела спина. Если бы на его глазах какой-нибудь удалец начал бы вот так, запросто, обращаться с его сестрой или с матерью, он не дал бы обидчику спуску… А почему же сейчас я послушно побежал за такси для этого мерзавца и не сказал ни слова в защиту Ирен? Впрочем, что такого особенного позволил себе этот тип на правах ее старинного знакомого?..

Не криви душой, парень, пристыдил себя Арнульф, поставь на место Ирен собственную мать или сестру. Ты повел себя так, потому что тоже рассматриваешь эту женщину как сексуальный объект да еще планируешь поживиться за ее счет. Самому-то не противно?

Но ведь любая женщина, как и любой мужчина независимо от их профессии и социального статуса, все равно остаются сексуальными объектами! И я, в принципе, вполне способен содержать женщину!

Только не сегодня, дружок… Отправляйся на вокзал, через два часа поезд доставит тебя в Брюссель, раздобудешь денег, вот тогда и рассуждай, на что ты способен хоть в принципе, хоть беспринципно…

Арнульф все еще топтался на ступеньках у подъезда Ирен, не замечая настороженного взгляда девяностотрехлетней генеральской вдовушки, уже довольно долго наблюдавшей с балкона шестого этажа за долговязым худым мужчиной, который несколько раз брался за ручку двери, потом бросал ее, делал шаг в сторону, рылся в карманах, спускался по ступеням, затем снова возвращался, но почему-то так и не входил в подъезд.

Взгляд же самого Арнульфа завороженно скользил по ажурной готике Нотр-Дам. Отсюда не было видно подробностей декора этого грандиозного сооружения, но он прекрасно знал, что в каждом уголочке, на каждой балке, на каждом выступе собора расположились ловкие химеры, невероятно диковинные и невероятно живые, в любую секунду готовые спрыгнуть на плечи зазевавшегося прохожего…

Я всего лишь хочу еще раз увидеть Ирен, объяснял Арнульф самому себе, что в этом плохого? Я просто дождусь ее здесь, на улице, я даже не буду заходить в дом, я ей все объясню, а потом сразу поеду в Брюссель за деньгами, и уже завтра… Арнульф потянулся к ручке двери.

Что ты собираешься ей объяснять? Что? Ты уверен, что ей это будет интересно?

Что именно? Что я скажу ей?

И что же завтра?..

Каждая мысль, казалось бы, совсем простая и безобидная, неизменно несла на себе химеру, которая кривлялась и гримасничала: дескать, ты, Арни, дружище, вовсе не оригинален в своих потугах оправдать банальное мужское желание…

— Мсье, вы собираетесь входить? — раздался за спиной Арнульфа недовольный басок.

Арнульф обернулся. Плотный коренастый мужчина держал в руках пакеты с торчащими из них батонами и бутылками. Рядом с ним стояла высокая худощавая темноволосая молодая женщина с прозрачными голубыми глазами.

— Простите, мадам, мсье. — Арнульф посторонился. — Проходите, пожалуйста.

Мужчина уверенно шагнул к двери, а его спутница замешкалась. Она вдруг пристально посмотрела на Арнульфа, словно вспоминая, где и когда его видела. Но самое удивительное, что и Арнульфу ее прозрачные глаза — неожиданные рядом с темно-каштановой челкой — тоже были явно знакомы.

— Марта, ну идем же! — поторопил мужчина. — Подержи-ка мне дверь.

— Марта! Марта ван Бойгк! — воскликнул Арнульф. — Белоглазая болтушка Марта!

— Да… — Марта захлопала ресницами. — А вы…

— В чем дело, Марта? Кто это? — Мужчина гневно смерил Арнульфа взглядом. — Что вам нужно от моей жены, мсье?

— Марта, я же Арнульф Кохенеринг!

— Арни!

Марта всплеснула руками. Арнульф сразу узнал этот ее жест, только в юности Марта не была такой тощей.

— Жюль, познакомься, это же Арни! Арни, я не узнала тебя из-за бороды. Ты так изменился! Жюль, ну что ты дуешься, это же друг моего детства, даже через пятнадцать лет он отыскал меня! Будешь дуться, я тебя брошу и уеду к Арни в Америку.

— Почему в Америку? Я по-прежнему живу в Брюгге.

— Но Маршан говорил, что познакомился с тобой в Америке, — объяснила Марта.

— Маршан? Ты его знаешь?

— Кто же в Париже не знает Маршана! — веско заметил супруг Марты и многозначительно взглянул на жену.

— Отличный дядька! — Арнульф обрадовался, что нашел общих знакомых. — Мы действительно познакомились в Америке, а сейчас он устроил мою выставку в своем зале на улице Темпль.

— Разве там есть выставочный зал? — засомневался Жюль.

— Конечно. — Арнульф улыбнулся. — Зал Жорефа Маршана недалеко от станции метро «Рамбуйе». Приглашаю отправиться туда хоть сейчас. Я привез двадцать семь полотен…

— А по-моему, галерея Маршана всегда была на Монмартре, — Жюль смерил Арнульфа взглядом, — на бульваре…

— Какой ты зануда, Жюль! — игриво перебила мужа Марта. — Я действительно от тебя сбегу. Ты ведь на мне женишься, Арни? Ты же обещал в пятом классе, когда вы с Дирком Лампе ради меня залезли в учительскую…

— Подожди, Марта, — зануда-супруг неожиданно повеселел, — это та история, как два твоих сопливых поклонника по веревке забрались ночью в учительскую, чтобы накурить там и оставить окурки в пепельнице? Знаете, мсье Кохе… простите, ваши фламандские фамилии мне совершенно не по зубам…

— Называй его просто Арни, — пришла Марта на помощь мужу, — это же мой друг. Ты не против, Арни?

Арнульф кивнул с улыбкой.

— Знаете, Арни, этот сюжет я использовал в сериале про подростков, когда делал свои первые шаги на поприще телевидения…

— Вообще-то первые шаги и тот сценарий мы делали вместе, когда я еще жила в общежитии, а ты забирался ко мне через балкон, — многозначительно уточнила Марта. — Но теперь мой гениальный Жюль — ведущий продюсер, режиссер и автор трех программ канала «Культюр», а я свободная домохозяйка.

— Которая скуки ради пишет уже пятый дамский роман, — добавил, подмигнув «свободной домохозяйке», «гениальный Жюль». — А я-то, когда женился, по глупости рассчитывал всего лишь на практичную бельгийскую кухню.

— Я тебе открою секрет, Арни: я тоже вышла за него по расчету, а вовсе не под воздействием куртуазных сцен на балконе. Я с самого начала знала, что Жюль Рейно станет известным и богатым и мне не надо будет думать о том, из чего стряпать обед. Пойдем, Арни, я покажу тебе, какую мы с Жюлем купили квартиру! Балконы смотрят прямо на Нотр-Дам, а через стеклянный потолок спальни видны бегущие облака…

Глава 7, в которой я вернулась домой в отвратительном настроении

Домой я вернулась в отвратительном настроении. Мало того, что марсельский удалец всю дорогу рассказывал малоприличные анекдоты из собственной жизни, а на вокзале я все-таки вынуждена была помогать ему затаскивать в вагон коробки, вдобавок он еще простодушно заявил мне примерно следующее:

— Ририш, скучно одному на побережье ехать. Оставайся, киска, шампусика раздавим! Купе все мое, и гостиница заказана. Я тебе обратный билет за счет фирмы возьму. В понедельник — прямиком с вокзала на работу. Твой патрон намекал, дескать, ты одна живешь, так что я потом у тебя с удовольствием поквартирую!

Естественно, тут уж я не сдержалась. Нет, я, конечно, не накричала, не надавала Вендолю пощечин, но очень решительно посоветовала ему поискать развлечений в другом месте, добавив, что наше дальнейшее сотрудничество под вопросом, а Леду никакой мне не патрон, а такой же, как и я, совладелец фирмы, которая принадлежит нам обоим.

— В таком случае, мадам совладелец, — обиженно заявил Вендоль, — вы имеете полное право забрать назад ваши образцы и в эту же минуту расторгнуть мой договор с вашей драгоценной фирмой.

— Не паясничайте, мсье Вендоль, — сказала я. — Просто забудем сегодняшнее происшествие. Счастливого пути. — И помахала ему рукой.

На самом же деле я испытывала колоссальное желание плюнуть и на наши образцы, и на Марсельский филиал и просто послать подальше и покрепче этого удальца вместе с моим «патроном».

Дома я была часа в два, потому что бродила по улицам, чтобы хоть немного успокоиться, и заставляла себя думать о приятном. Например, о забавных картинах и о высоком голубоглазом парне с выставки. Хорошо бы с ним повстречаться еще раз, но ведь я не знаю ни его телефона, ни даже имени. Теоретически, при желании с его стороны, бородатый блондин смог бы найти меня на работе, но я так обиделась на «патрона» Мишеля, что решила действительно не показываться там до вторника, а потом заняться подбором другого компаньона.

И тут раздался телефонный звонок.

— Как тебе Вендоль? — Это был Леду. — Орел?

— Стервятник, вернее сказать, стервец, — огрызнулась я. — В другой раз, когда заставишь меня изображать грузчика, предупреждай: дескать, смотрины. Сваха несчастная!

— А я был уверен, он тебе понравится, — расстроился Мишель. — Ты же сама такая: интересная, крупная…

— Это я-то, по-твоему, такая? Всем тыкаю, всех малышками называю? Сразу предлагаю абсолютно постороннему человеку отправляться со мной на побережье, коли все купе в моем распоряжении?

— Просто я подумал, раз я, худой и невысокий, не в твоем вкусе, а он — полная моя противоположность… — оборонялся Мишель.

Я попыталась втолковать ему, что меня оттолкнула вовсе не внешность марсельского молодца, а его манера поведения и что я не терплю хамства. Или я плохо объяснила, или Мишель не захотел слушать, но в итоге я швырнула трубку.

Вечером я вышла на балкон. От реки после душного дня веяло приятной прохладой, в лучах фонарей переливались ночные бабочки. Лунная дорожка манила на другой берег к ажурным конструкциям Нотр-Дам. Смешное слово «а-жур» подразумевает, что вещь рассчитана на один день, но ни прозрачные кружева, ни ажурная готика не стареют. Я же постарела еще на один день.

Я вздохнула и отправилась спать, из-за жары оставив балконную дверь открытой. Я уже почти засыпала, но мне показалось, как будто по квартире кто-то ходит. Померещится же такая глупость — шестой ведь этаж! И вдруг услышала знакомый голос:

— Не бойтесь, это я. Идите сюда.

Мне сделалось не по себе. Но я накинула халат и отважно вышла в гостиную.

— Пожалуйста, не зажигайте свет, — попросил мой утренний знакомый. — Луна достаточно яркая.

— Ну ее! — Я решительно включила люстру. — Как вы здесь очутились?

— Пролетал мимо вашего балкона и решил заглянуть. Лучше скажите, как вы угадали мое имя?

— Не знаю. Просто из окна видно афишу: Арнульф Кошонери — если я произношу правильно, — живопись.

— Да, примерно так. — Он усмехнулся. — Это я. А вас зовут Ирен. Я тут кое-что прихватил с собой, чтобы было проще перейти на «ты». — Из пластикового пакета он достал кружевную скатерть, бутылку дорогого вина и нарядную тарелку с персиками. — Фужеры, полагаю, найдутся? И еще хорошо бы лист бумаги и карандаш…

— Постойте.

Я растерялась. Наверное, надо его выгнать? С какой стати я должна пить с ним вино, среди ночи искать бумагу?

— Откуда вы взялись?

— Я ведь уже сказал, что прилетел. — Он помахал руками. — У вас есть штопор?

— Как это «прилетел»?

— Очень просто, Расправил крылья, взлетел. Лечу себе, любуюсь огнями Парижа, перелетаю реку, покружил над Нотр-Дамом и тут вижу ваш балкон. Дай, думаю, загляну к прекрасной Ирен.

Он был настроен удивительно игриво, но меня это нисколько не раздражало, а наоборот! Мне тоже стало весело.

— Так вы дадите мне штопор? — спросил он.

— Да. Сейчас. — Я направилась в кухню. — Подождите здесь.

— Какая у вас забавная квартира! — Он все равно пошел за мной следом. — Вход в спальню через кухню. И такая маленькая!

— Часть квартиры прабабушка когда-то продала соседям.

— Прабабушка продала часть квартиры?

— Да, вот тут за плитой заложена дверь, собственно, это все была спальня, а не кухня. Держите штопор.

— Значит, вы коренная парижанка?

Он протянул руку за штопором, невольно прикоснулся к моей кисти, и мы вдруг оба резко отдернули руки.

Это было как удар током, я чуть не вскрикнула, от неожиданности выронив штопор.

— Простите, — почему-то в один голос сказали мы.

Мы одновременно наклонились за этим крайне необходимым прибором, но, еще не дотянувшись до штопора, опять вздрогнули, задев руки друг друга. Мне даже показалось, что я видела искорку, как иногда бывает, когда в темноте снимаешь синтетическое белье. Я резко выпрямилась.

— Ирен… — Он виновато смотрел на меня снизу вверх. — Можно, я его один подниму, а вы пока поищите что-нибудь небьющееся для вина. — Он показал глазами на полку с посудой. — Я боюсь поручиться за сохранность ваших красивых фужеров.

— Еще чего! Я не собираюсь пить вино из пластиковых стаканов. Это моветон.

Я потянулась к фужерам на стеклянной полке, но Арни вдруг коснулся моего плеча. Нет, очередной искры я не почувствовала, но неловко дернула рукой и задела фужеры. Они потревоженно зазвенели, и один из них обязательно свалился бы с полки, если бы мой гость не поймал его почти на лету.

— Ну, что я говорил? В будуаре вашей бабушки все пропитано электричеством. Кем, кстати, она была, ваша прародительница? Вы похожи на нее?

Его глаза улыбались, а губы в такт словам двигались внутри бороды, причем они были намного выше моих глаз. Надо же, я всего лишь по плечо этому странному худому человеку! За окнами темно, на мне только крошечная рубашка и полузастегнутый халат, а почти незнакомый и неизвестно откуда появившийся мужчина задает мне какие-то глупые вопросы на моей кухне с пожелтевшим от времени некогда белым кафелем и голубоватыми обоями с лодками и домиками.

— Что-то не так? Почему вы молчите? — Его едва уловимый акцент стал заметнее, глаза потемнели, а в волосах виновато блеснули ниточки седины.

Странно, у других людей я никогда не замечала, чтобы вот так явно внешность сразу же выражала любое внутреннее волнение. Стоп, а почему я волнуюсь тоже? Я же дома, мы стоим в кухне, в моей обычной, привычной кухне, а мне кажется, что мы висим в пустоте и вокруг только вырванный светом у этой пустоты кусочек пространства… Почему я до сих пор не прогнала его?

— Мне уйти?

Неужели последние слова я произнесла вслух или он умеет читать мысли?

— Простите, я задумалась. О чем вы спросили? — прибегла я к стандартной психологической уловке, которую использую всякий раз, когда на деловых переговорах контрагент не очень уверенно предлагает что-либо нежелательное.

Естественно, он замялся, он ведь не хотел уходить.

— Берите с полки любые, — как ни в чем не бывало сказала я, будто речь все еще шла о фужерах, — и несите в гостиную.

Его глаза сразу стали похожи на летнее небо.

— Значит, я могу остаться?

Вот чудак, разве неясно, зачем еще уточнять?

— Правда могу? Да?

— Да-да, — машинально произнесла я.

— Спасибо. — Он вертел в руках штопор и смотрел на меня так, словно видел впервые. — Вам очень идет бирюзовый цвет…

— Бирюзовый? — Я невольно опустила глаза на свой халат и обнаружила, что он застегнут только на две пуговицы. — Но на мне же сиреневое. — Я попыталась застегнуть остальные пуговицы, но руки почему-то не слушались.

— У вас бирюзовые обои и карие глаза, они такой формы, что получается что-то восточное, особенно рядом с тонкой патиной кафеля и с этими медными потемневшими тазами на стене. Свет преломляется через подвески люстры, отражается в стеклах полок, в гранях фужеров, и по вашему лицу все время проскальзывают крошечные зайчики от этих подвесок, как эдакие жемчужные нити… Жаль, что вы сами не сможете увидеть это в зеркале… Вам нужно носить крупные серебряные с бирюзой серьги, но не цельные, а из подвижных фрагментов и цепочек, они выразят вашу внутреннюю импульсивность, тем самым она не будет противоречить вашей мягкой пластике и гармоничному спокойствию внешнего облика.

— А сиреневый? Считается, что к карим глазам идет именно сиреневый.

Я спросила, лишь бы только остановить его речи, которые пугали меня одновременным сходством с объяснением в любви и с диагнозом психоаналитика. Я опять чувствовала полнейшую пустоту вокруг нас, а движения его губ внутри бороды и длинные ловкие пальцы, в которых он все вертел несчастный штопор, сводили меня с ума.

— Сиреневый — слишком коварный цвет. Женщина в сиреневом так же обнажена, как и вовсе без одежды.

— То есть? — Я вспомнила, что так и не справилась с пуговицами халата, и вновь попыталась засунуть их в петли.

— Сиреневый двойственен. Он холодный и теплый одновременно. Синий, красный и белый. Безразличие, страсть и добродетель. Он предательски обнажает то, что вы хотите скрыть. Вспомните, не существует ни одного парадного портрета, где женщина была бы в сиреневом, хотя именно сиреневый очень близок к тону женского тела, настолько близок, что даже нет нужды снимать сиреневое с женщины…

Я решительно принялась за две пуговицы. В конце концов, что я теряю? Рядом мужчина, который мне нравится, которому нравлюсь я, а он занимается философствованием, вместо того чтобы…

— Вы уверены? А если я все же сниму?

— Валяйте, а я пока отнесу фужеры в безопасное место и открою вино. — Он направился в гостиную, я не двинулась с места, и он спросил уже оттуда: — Передумали? Может, вам помочь?

— Одну минуточку!

Я решила, что еще не поздно его выгнать, но совсем этого не хочу, потому что… В следующую секунду я уже была в спальне и доставала из гардероба запрятанную туда на лето шубу.

В норковой шубе до пят, представлявшей предмет моей особой гордости, причем надетой на голое тело, и в туфлях на двенадцатисантиметровом каблуке я вышла в гостиную.

— Браво! — Мой гость вскочил с дивана и с восторгом хлопнул в ладоши. — За ваше здоровье, Ирен! — Он протянул мне фужер, я с опаской взяла его обеими руками. — Вам не жарко?

— Не очень. — На самом деле меня даже познабливало от собственной храбрости. — Ваше здоровье, Арнульф! — Я выпила залпом, даже не почувствовав вкуса. — Налейте мне еще. — Я поставила фужер на столик, который он уже покрыл принесенной кружевной скатертью.

— Присядьте. — Арнульф не допил свое вино, поставил фужер рядом с моим и погладил диван своими уверенными пальцами. Лучше бы он так погладил меня по спине! — Съешьте персик. — Он разломил фрукт, вытащил косточку и протянул мне две половинки.

— Налейте еще, — упрямо повторила я, не в силах отвести взгляда от губ, спрятанных за повлажневшими от вина кончиками усов, и от завораживающих меня пальцев, которые держали половинки персика, словно драгоценности.

— Выпейте из моего. — Он по-прежнему протягивал мне персик и показывал глазами на свой фужер.

— Я узнаю ваши мысли.

— Это хорошо…

В пустоте жили только его глаза, пронзительно голубые, светлые ресницы, крошечные веснушки вокруг мягкого носа, которые я разглядела только сейчас, потому что его лицо было совсем рядом, потом усы и смешная рыжеватая борода, за которой сами по себе двигались его губы, произнося странное длинное «о» в слове «хорошо».

Я как под гипнозом тоже повторила «хорошо-о-о» и сразу же вздрогнула, потому что вдруг искра вместе с этим самым «о» проскочила в мой рот, и я уже не могла говорить. Оказывается, я уже целовала его, а в кончики моих пальцев била дрожь, потому что впервые в жизни они прикасались к мужской бороде, совершенно непонятному меховому явлению на лице живого человека…

Борода была мягкая и шелковистая, совсем не такая, как жестковатые волосы, спутанные на давно не стриженном затылке. И от них слабо веяло дурманящим запахом лаванды и еще чего-то неуловимо деревенского, бестолкового и очень мужского…

— Обними меня, — попросила я, прижимая его голову к себе.

— Не могу. — Арнульф щекотно поцеловал меня в шею.

— Почему? — Я резко отстранилась, но не отпустила его.

— Я испачкаю твою шубу. — В его руках по-прежнему были половинки персика, а своевольные губы снова призывно растянули гласные. — Сок течет, — пояснил он и облизнул тыльную сторону своей ладони, не выпуская из руки персик.

— Глупый, съешь его!

— А ты?

— Ну дай мне!

— На. — Он протянул обе руки с половинками персика.

— Не так. Дай мне губами, нет, лучше я.

Я лизнула его пальцы — сладкие от сока, они дрожали, — взяла половинку персика в рот и потянулась к лицу Арнульфа.

— А он не упадет?

У него был такой растерянный вид, что я чуть не подавилась персиком от смеха.

— Не упадет, — заверила я, доедая свою половинку, а Арнульф смотрел то на меня, то на вторую половинку в своей руке.

— Ладно, давай попробуем.

Он решительно взял ее губами. Это было еще смешнее: персик в бороде и широко раскрытые голубые глаза. Я фыркнула.

— Ну тебя, — обиделся он и стал жевать персик. — Сама придумала, и сама же смеешься. Теперь и руки, и борода липкие. Где у тебя ванная?

— Там. — Я махнула рукой и чуть не смела рукавом шубы весь натюрморт со столика.

— Ирен… — прошептал он и испуганно посмотрел на меня.

— Что? Да все цело, налей мне еще вина.

— Ирен, а у тебя под шубой ничего нет.

— Неужели?

— Правда.

— Куда же все подевалось? — Я распахнула шубу и осмотрела себя. — Вроде с утра был пятидесятый размер? — Меня ужасно забавляла собственная наглость и его растерянный вид. Интересно, за кого он меня принимает? — И теперь ты уже больше никогда не дашь мне вина?

— Нет, что ты! Пожалуйста. — Арнульф торопливо принялся наливать вино, стараясь не обращать внимания на меня. — Хочешь еще персик?

— Да. — Я смотрела в его глаза и облизывала губы. — Да. — Я покачала туфелькой на ноге. — Да.

— Отлично!

Он обвел комнату глазами, и я словно впервые увидела ковер на полу, книжные шкафы, кремовые занавески, письменный стол…

— В каком ящике у тебя бумага?

— Внизу справа.

— Отлично! — повторил он и вдруг высыпал все персики на мои колени. Отступил на шаг, поправил на мне распахнутую шубу, двумя руками немного наклонил мою голову. Снова отступил и посмотрел на меня, как на какую-нибудь вазу. — Отлично! Не двигайся. Внизу справа?

Я кивнула.

— Не двигайся, я сказал!

Глава 8, в которой карандаш Арнульфа летал по бумаге

Это какое-то сумасшествие, думал Арнульф. Его рука с карандашом летала по бумаге, словно рисунок уже был на ней, а он всего лишь как ребенок, едва касаясь, обводил контур. Была бы пастель или акварель хотя бы… Нет, это точно безумие, я никогда не рисовал так.

Эта женщина сводит меня с ума. Она совсем другая, я видел, я знал кучу женщин, но не встречал ничего подобного. Эти линии тела, его цвет… Боже, ну как я передам бархатный блеск норки и матовую кожу Ирен, которая еще светлее и нежнее персиков! Мне нужен цвет, а не серый беспомощный грифель… Завтра же куплю пастель. Это можно сделать только самой лучшей, самой дорогой и свежей пастелью… А глаза? Карандашом должны получиться хотя бы глаза. Нет, тускло, а они живые, они как у газели.

Нет, это только кажется, что как у газели. Такие глаза у львицы, у мягкой, изящной, грациозной львицы, которая вся состоит из упругих, крепких, послушных мышц. Она только кажется томной, а на самом деле там безумный, дикий, звериный темперамент и первобытное неприятие чужака…

Как неподвижно она сидит! Так сидит дикий зверь, уверенный в своей мощи. Львице чужда суета, она знает, кто враг, а кто — жертва. Неужели я жертва? Нет-нет, тогда она давно прогнала бы меня со своей территории… А может быть, она играет со мной как кошка с мышкой? Тогда почему я чувствую, что только сейчас я действительно художник? Со мной никогда не происходило такого, я что-то делал, мучился, искал… А сейчас я знаю, какую линию, какой штрих проведу в следующий момент, словно кто-то водит моей рукой… Но цвет! Хоть немного цвета!

Рисунки один за другим летели на пол, а Ирен сидела все так же неподвижно, с той же самой улыбкой, лишь глаза все время меняли выражение. Арнульф понимал, что она наверняка беседует сама с собой, но даже не пытался угадать ее мысли, просто знал, что они о нем…

Как красиво все это было бы в цвете! Мягкая, приглушенная песчаность обоев с редкими полосами изумрудно-бирюзовых цветочных гирлянд, бежевое покрывало на коричневом диване, пронзительная коричнева меха, очень близкая по тону к волосам Ирен, миндалевидные, совсем темные глаза и потрясающе матовая, чуть-чуть розоватая кожа, рядом с ней даже бархатистые бочки персиков кажутся галантерейными…

Полная нога с точеной щиколоткой, как у породистой лошади, чуть-чуть покачивает золотистые ремешки и тонкий каблук туфельки на фоне серовато-бирюзового узорчатого ковра… А ее рука играет с прозрачным фужером, в котором переливается темно-бордовое вино, почти такого же тона, как и ее глаза. Разве возможно передать это в рисунке?..

Впрочем, если не считать бирюзового, то здесь всего три оттенка коричневого: темный — шубки и дивана, бежеватый — персиков и покрывала и — особый матово-жемчужный тон ее тела…

Нет, ерунда, это не выразить одним коричневым, вся штука именно в загадочной бирюзе всей ее квартиры… Не пронзительной, зеленоватой, как у Матисса, а именно первозданной, заново открытой импрессионистами… Странно, что кареглазая брюнетка выбрала именно бирюзу для интерьера. Впрочем, так велит ее темпераментная натура, я ведь сразу угадал это уже на ее бирюзовой кухне…

— Ирен, а у вас есть кофе?

Глава 9, в которой я сижу как дура в распахнутой шубе

Почему я слушаюсь его, сижу как дура в распахнутой шубе на голое тело, держу на диване фужер с вином, а на коленях — персики?.. Пошло до невероятия! Тоже мне, Саския с Рембрандтом! «Не двигайтесь»! Смешно, честное слово! Ночь на дворе, а я не могу двигаться в собственной квартире. «Где у вас бумага?» Вытер об себя руки и давай рисовать. Зачем? Доказать, что он действительно художник? Я и так верю. Почему нельзя было сразу заняться любовью? Кажется, я раз сто сказала «да». Вдруг у него какие-нибудь мужские проблемы?

Я внимательно смерила Арнульфа взглядом, а он даже не оторвался от своего занятия. Можно подумать, я — ваза или статуя! Смотрит на меня, как на предмет… Если проблемы, то чего приходить? Стоп. А как все-таки он ко мне попал? Не мог же прилететь в самом деле… И молчит. То говорил, говорил, как астролог какой, а теперь молчит…

Интересно, неужели ему от бороды не жарко? А она мягкая. Надо же, за столько лет у меня никогда не было мужчин с бородой и таких долговязых. Я всегда считала, что не в их вкусе, а тут на тебе… Конечно, руки у него фантастические. Потрясающе, как нас бьет током, стоит прикоснуться. И все падает…

Долго мне еще сидеть и «не двигаться»? Собственно говоря, зачем мне двигаться, я дома. Нет, ну почему он молчит? Только бумагу мне переводит…

— Ирен, у вас есть кофе?

Бог мой, заговорил!

— А вина вы больше не хотите? — Что это я обращаюсь на «вы», мы же вроде бы уже на «ты»…

— Я подумал, что можно было бы им писать, как акварелью. В юности я экспериментировал, пробовал писать кофе, хной, даже пытался растирать камни, как старые мастера. — Он бросил последний рисунок на пол, поднялся и подошел к столику. — Я налью себе?

— Конечно. — Я пожала плечами. — А вы не хотите показать, что у вас получилось?

— Если вам интересно.

Он пригубил вино, поднял листы и протянул мне.

Неужели его больше не волнует, что я сижу почти голая? Говорит со мной, как будто мы на приеме. Я взяла рисунки.

Глава 10, в которой Арнульф досадовал

Какой же я глупец, досадовал на себя Арнульф, зачем я заговорил про какой-то кофе, камни! Зачем вообще затеял этот урок рисования, вместо того чтобы прижать ее к себе, слиться с ней, раствориться, забыть про все на свете! Ведь такой женщины у меня никогда не было и не будет! Эта женщина не может принадлежать мне! Она вообще не может принадлежать никому! Она только может позволить быть с ней рядом. Я счастливец, она не прогнала меня, эта ночь моя, а я, идиот, не знаю, как воспользоваться своей удачей, как сказать ей, что она единственная настоящая на всей земле женщина! Если я сейчас же не поцелую, не возьму ее, я умру…

Глава 11, в которой я ничего не смыслю в живописи

Я абсолютно ничего не смыслю в живописи, а уж в графике — тем более. Какие-то кусочки меня: нога с полуснятой туфелькой на причудливом узоре ковра, часть лица, шея, грудь, выглядывающая из-под норки, персики на моих коленях, отдельно — мои глаза и тут же — рука, держащая бокал с вином.

Но, к моему ужасу, эти стремительные наброски неожиданно рассказали обо мне больше, чем я могла позволить знать кому-то про меня. И еще они совершенно очевидно демонстрировали, что этот неизвестно откуда появившийся в моей квартире мужчина — мой мужчина, мой, потому что он знает обо мне то, чего не знала даже я.

Он видит меня насквозь, словно я — его часть, даже не то что часть, а его отражение в зеркале. Так не бывает! Чужие люди не могут, не имеют права! Он не имеет права распоряжаться в моей душе, как в своей собственной! Какое ему дело до того, что я хочу сжимать его в объятиях и целовать эти его спрятанные в бороде губы, что я хочу чувствовать его дыхание на своей груди и прикосновение его уверенных рук к моему телу! Зачем он меня мучает?! Я умру, если он сейчас же не прикоснется ко мне!

Я подняла к нему лицо. Арнульф неподвижно стоял надо мной и остановившимися глазами смотрел на меня. Я почувствовала комок в горле.

— Как вы могли… — Слова получались у меня с трудом, почему-то мне вдруг перестало хватать дыхания. — Что вы наделали! — Я швырнула в него рисунками. — Я… Я… Да заберите вы от меня эти персики!

Я попыталась вскочить, персики покатились по полу, а Арнульф вдруг прошептал:

— Не плачьте, я же здесь! — Он бросился на колени и стал целовать мои ноги, живот, грудь, плечи… — И я люблю вас!

— Правда?

Он взглянул на меня, и я поняла, что слова все равно не смогут выразить того, что говорит слезинка, медленно катящаяся по его щеке к бороде.

— Вы тоже не плачьте. — Я осторожно слизнула языком соленую капельку и добавила, выбираясь из шубы: — Пойдем в спальню, у меня широкая кровать.

Он приложил палец к моим губам, на мгновение прикрыл глаза и отрицательно покачал головой. Я машинально поцеловала его палец, а он поднялся и, не расстегивая пуговиц, стянул через голову рубашку. Пока он освобождался от брюк, я успела подумать, что по Арнульфу удобно изучать анатомию: широкие кости, пучки мышц, жгутики сухожилий, островок светлой растительности на груди, хвостиком уходящий вниз…

— Идите ко мне, — прошептал он и потянул меня за щиколотки, плечом отталкивая в сторону журнальный столик.

Столик мягко покатился на колесиках по ковру, деликатно звякая посудой, и все произошло как-то сразу. Я шумно выдохнула и даже не поняла, как мы уже сидели на ковре, обнимая друг друга руками и ногами. Удивительно, но вместо молниеносной вспышки во мне жили и множились пылающие юркие молнии, они разлетались в разные стороны и заставляли пульсировать каждую мою клеточку, и ощущение, которое не поддается описанию, только нарастало подобно кругам, расходящимся по воде от брошенного в нее камня.

— Что ты делаешь со мной, это невозможно! — Я не узнала свой голос, потому что это был вовсе не мой голос, а какое-то звериное рычание. Мои пальцы дрожали, ногти впивались в его плечи, оставляя на коже багровые полосы. Мне стало страшно. — Не надо больше, я… я… задушу тебя!

Но, вместо того чтобы оттолкнуть его и вырваться, я только крепче прижала к себе его сухое жилистое тело. Молнии сталкивались и разлетались, наверное, от этого таинственного электричества у нас искрились волосы, я то открывала, то закрывала глаза…

Мне казалось, нет, я была точно уверена, что сейчас со мной не мужчина из плоти и крови, а гибкая, упругая, материализовавшаяся первобытная энергия, то самое бестелесное языческое мужское начало, на заре человечества оплодотворившее первую деву… Я была этой самой первой, одной-единственной во всей Вселенной женщиной, и ничего не существовало — ни земли, ни деревьев, ни птиц, ни моря, просто этого всего еще не было вовсе, а вокруг и внутри меня метались и пульсировали радужные острые сияния, брызги, молнии, искры — я не знаю, что еще, но я закричала, потому что, переставая быть, я была снова и снова! Я была землей, деревьями, птицами, океаном, звездами, я была всем — и все было мной, и я чувствовала такую жажду жизни, что, не зная, как сказать об этом, я, задыхаясь, прорычала:

— Хо-о… О! Хо-о-чу… — И вдруг поняла, что это самое длинное «о» и есть вода, и не только вода, но и все остальное — леса, океан, горы, звезды… — О-о-о!

— Ты хочешь пить?

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня совсем по-будничному, и так же по-будничному тянул свою длинную руку к фужеру на столике. Я видела и его, и свою комнату, и разбросанную по ковру одежду, и рассыпанные персики, но в то же самое время по-прежнему чувствовала себя Вселенной и молнии во мне продолжали множиться и пульсировать.

— Выпей вина.

— Так не бывает. Невозможно пить вино и одновременно продолжать это… Но оно продолжается… Что ты делаешь со мной? Как ты это делаешь? — Наверное, я выглядела безумной, если говорила с ним, пила вино и продолжала существовать в ином измерении среди энергий и молний. — Еще, — я вернула ему пустой фужер, — еще!

Он улыбнулся, поставил фужер на столик и пальцами подтолкнул ко мне персик. Он покатился по ковру как бильярдный шар. Я подняла его, ощутив рукой бархатистость шкурки, и рукой же почувствовала, какой он внутри сочный и спелый. Но самое удивительное, что молнии и вселенная внутри меня никуда не делись даже тогда, когда я откусила от персика. Во рту был его вкус, внутри — молнии, на моей спине руки Арнульфа рисовали какой-то узор, а его губы осторожно прикасались к моей груди и шее. Значит, так и должно быть? Или он ничего не чувствует?

— Пожалуйста, скажи мне, что это?

— Персик, — ответил он. — Ты, кажется, хотела как-то особенно угостить меня персиком.

Я пристально вглядывалась в его глаза, но — то ли потому, что во мне все продолжалось, то ли потому, что для него это было обычным, — кроме летней синевы, не увидела там ничего.

— Ты чувствуешь? Тебе хорошо? — Я должна была это знать, несмотря на бушующий внутри меня первобытный процесс. — Скажи же!

Он улыбнулся, провел губами по моей руке, испачканной соком персика, я почувствовала на своей ладони его дыхание и меховое прикосновение бороды.

— Скажи! — потребовала я, понимая, что, если он не скажет сейчас, через миг я уже не смогу спрашивать ни о чем. — Ну! Я должна знать!

Он взял обе мои ладони и провел ими по своему лицу, словно умываясь, а потом, пристально глядя мне в глаза, легко прикоснулся языком к кончику каждого моего пальца.

— Говорить не нужно. Все правильно. Единственная, дикая, прекрасная…

Глава 12, в которой мадам Рейно зажгла ночник

Этажом выше, после достаточно эффектного исполнения супружеских обязанностей, мадам Рейно включила ночник и закурила, а мсье Рейно взглянул на будильник и проворчал:

— Давай спать, Марта. Мне завтра чуть свет тащиться через пол-Франции в Шенонсо снимать этого сноба Коссе-Бриссака и его дурацкую коллекцию, а тут твой идиот-соотечественник…

Мадам Рейно выпустила дым и, обиженно поджав губы, стряхнула пепел.

— За столько времени выпала свободная суббота, еды накупили, чтобы никуда не выходить, и надо же убить целый день на твоего идиота-одноклассника! — не унимался Жюль Рейно.

— Почему это он идиот? — не выдержала мадам Рейно.

— А кто же еще? Маршан обвел его вокруг пальца как мальчишку, а он и в ус не дует!

— Что же ты не объяснил ему в чем дело?

— Да? Я должен был ему объяснять? А кто перевел разговор на другую тему? Кто начал хвалиться новой квартирой?

— Это ты добычу учуял, дорогой. Сенсацией запахло?

Жиль Рейно вздохнул и пожал плечами.

— Ты же сам делал репортаж из галереи Маршана на бульваре Клиши для своей передачи «Парижские меценаты» про открытие выставки какого-то там Кошонери, американца голландского происхождения! — Начиная злиться, мадам Рейно всегда говорила как по писаному. — Забыл? А я хорошо помню разглагольствования твоего драгоценного Маршана про зазнайку америкоса, который якобы принципиально не покидает свое хрустальное бунгало на побережье, дескать, в других местах, а особенно в Европе, у него случаются приступы суицида! Я тебе сразу сказала, что никакой это не Кошонери, а мой одноклассник Арни Кохенеринг! Он с детства таких кругленьких чудиков рисовал… А ты мне не верил!

— Марта, что ты от меня хочешь?

Но Марту несло, она не слышала мужа, а как будто диктовала статью.

— Маршан уверял, якобы он чуть не разорился, накупив его полотен в Нью-Йорке. Зато здесь успех потрясающий: коллекционеры раскупают как на аукционе…

— Ну и что? И пусть себе раскупают.

— Раскупают-то на бульваре Клиши, а про таинственный зал на улице Темпль не ведает ни одна собака. Арни же сам признался, что посетителей нет, все деньги он спустил на угощение парижских приятелей, с которыми познакомился через хитромудрого галерейщика. — Она выпустила дым через нос. — Понятно, что это подручные Маршана. Они расхваливают Арни на все лады, но пока на улице Темпль не продано ни одной картины! А Маршан уже предложил ему шесть тысяч за все двадцать семь полотен. Я уверена, что, если мы предложим ему чуть больше, то…

— Марта, ты прекрасно знаешь, я терпеть не могу авангардный примитивизм.

— Да никто не заставляет тебя развешивать шедевры Арни по стенам! Мы спокойно перепродадим все тому же Маршану!

— Ты с ума сошла?! Ты уверена, что он у нас купит?

— Конечно. — Марта старательно выдула колечко и неторопливо выдала очередную длинную фразу: — Маршан сразу сообразит, что иначе вся его легенда, которую он ловко придумал, воспользовавшись разницей во французской и голландской орфографии, легенда про напыщенного гениального американца, который вот-вот наложит на себя руки, будет разоблачена с экрана!

— Чушь.

— Вовсе нет. — Марта изогнулась и извлекла из-под кровати кипу газет и журналов. — А я тебе говорю, что роскошная сенсация. Вот, смотри, как ловко Маршан составил объявление про открытие выставки: «Галерея Маршана приглашает на выставку известного в Европе и Америке живописца Кошонери». Адрес не указан, все же знают, где уже тридцать лет находится его галерея, а отсутствие последней буквы «г» в фамилии, ведь «н» в конце слова по-французски не произносится, всегда можно объяснить опечаткой, присмотрись, между точкой и «н» пробел, которого вообще-то быть не должно. — Она сунула газету мужу под нос. — Учти, это единственное объявление об этой выставке! А потом сразу пошли сплошные отзывы и рецензии, твой телевизионный репортаж. Я уверена, что ни в одном из них адрес выставки так и не был указан. «Кто в Париже не знает Маршана»!

— Марта, — Жюль раздраженно отшвырнул газету, — я хочу спать, а ты вещаешь про орфографию! Я не собираюсь ни торговать картинами твоего приятеля, ни разоблачать Маршана!

— Почему?

— Потому что мне не нужны сенсации-однодневки! Потому что Маршан прочно занимает свое место. Его галерее тридцать лет! Я против него — мальчишка!

— Ты известная телевизионная фигура!

— Да я без году неделя фигура по сравнению с Маршаном! — Жюль даже вскочил с кровати и гневно заметался по комнате. — Дура! Про твоего Кошерина или как его там забудут через месяц! И Маршан преспокойно вернется к своей деятельности, потому что любой художник был бы счастлив иметь при жизни такую славу, которую Маршан создает твоему однокласснику! Твой дружок не составит исключения, даже узнав, что им пользуются, а я испорчу себе репутацию дешевым скандалом! Мне не нужно, чтобы про меня говорили: «А, это тот самый Рейно, который пытался разоблачать Маршана, великого коллекционера и мецената»!

— Браво. — Марта хлопнула в ладоши. — Блестящий спич! Жаль, я не включила диктофон. Спокойной ночи. — Она затушила в пепельнице сигарету и отвернулась от супруга. — Лелей, холь свою репутацию, а я завтра сама переговорю с Маршаном. И, если что, легко опубликую «жареный» фельетончик в том же «Фигаро» под своей девичьей фамилией, я имею полное право выступить в защиту соотечественника.

— Не смей! Я запрещаю тебе!

— Просто ты не хочешь, милый, чтобы заговорили о моей статье! Тебе не нравится, что у меня тоже есть имя в прессе! Ты с удовольствием напялил бы на меня паранджу и запер в четырех стенах! Деспот.

— Все, закончили дебаты, — выдохнул Жюль и полез под одеяло. — Марта, ты пишешь чудесные романы, ты великолепный автор, ты совершенно гениально уверила нашего гостя Арни в любви к соседке с шестого этажа. Кто, кроме тебя, сумел бы убедить взрослого человека забраться по веревке на балкон к «прекрасной незнакомке»?

Марта несколько раз томно вздохнула, но не повернулась.

— Вот и действуй в том же направлении, развивай его «лав стори». А я сам переговорю с Маршаном, предложу ему войти в долю и выкупить картины твоего приятеля не за шесть, а, скажем, за шестнадцать или за двадцать шесть тысяч. Зачем грозить, скандалить, когда можно по-дружески снять сюжетик про встречу заокеанского художника с его первой школьной любовью? Трогательно, по-семейному…

— Ты все-таки гений, Жюль. — Марта повернулась к мужу и потрепала его по пухлой щеке. — Я была уверена, что ты обязательно найдешь нужный ход. — Зараза, подумала она, только нервы мотаешь, все равно же вышло по-моему.

— Детка, пожалуйста, не предпринимай без меня никаких резких движений. Просто не отпускай нашего Арни от себя, он же наверняка потащит завтра на свою выставку «прекрасную соседку». Сходи туда, посмотри, что за птица…

— Не конкурентка ли… — в тон мужу сказала Марта и лукаво посмотрела ему в глаза.

— Хоть бы и так. Главное, чтобы наш Арни продолжал пребывать в неведении относительно успеха собственной выставки в галерее на бульваре Клиши. Иначе он сам сделается нашим конкурентом, моя умница.

Глава 13, в которой в глазах Ирен бушевала темнота вечности

Арнульф видел остановившиеся расширенные глаза Ирен. В них бушевала темнота вечности, по нежной коже лица вспышками пробегал румянец, она прерывисто дышала, и он чувствовал, что сейчас, именно в это мгновение, она наконец-то перестала волноваться и, отдаляясь от реального мира, не осознавая своей власти над ним, Арнульфом, единственным свидетелем и виновником ее перевоплощения, по-звериному вскрикнула, разрывая этим звуком последние эфемерные покровы той самой сакральной бездны, где нет ни условностей, ни правил, ни человеческой речи, ни мыслей о будущем.

Она дрожала, пульсировала, билась, танцевала в его руках, она вбирала его всего в себя, и они оказывались единой первобытной тварью, которая и существовала только ради того, чтобы быть единым организмом. Организмом, содрогающимся от вспышек молний и биения энергий, хрипящим, рычащим, плачущим от воплощения желанной полноты бытия, и счастливо смеющимся сгустком материи, комком всех этих атомов, молекул, спиралей космического праха, внезапно ожившего и жаждущего вечной, бесконечной жизни…

И, если сначала Арнульф все время ловил себя на вопросе о том, что доставляет ему большее наслаждение: эстетическое созерцание потрясающего тела Ирен или физиологическое обладание ею, то сейчас он уже не думал ни о чем вообще, он просто отдался во власть этого пульсирующего, кипящего, светящегося потока страсти.

Они покатились по ковру. Ни слов, ни мыслей не существовало…

Арнульф открыл глаза. За окном распускалось нежное и еще бесцветное утреннее небо. Рука Ирен лежала на его груди, ее пальцы едва заметно подрагивали — или это все еще трепетало что-то внутри него?

Он повернул голову. Лицо Ирен с полураскрытым и чуть припухшим от поцелуев ртом. Ее рассыпавшиеся по бирюзе ковра темные душистые волосы. Теплый блик света на розоватой груди. Четко очерченные брови. Пушистые опущенные ресницы.

— Ты… — чуть слышно произнесли ее губы. — Это ты. — Не открывая глаз, она улыбнулась и погладила его.

— Ирен… — так же тихо прошептал Арнульф и осторожно прикоснулся губами к ее щеке. — Любимая…

Она ласково промурчала в ответ и, подобрав под себя ноги, прижалась к нему. Арнульф погладил ее и удивился, почувствовав неожиданную прохладу ее кожи.

— Ты замерзла?

Она вздохнула и потерлась щекой, пробормотав что-то про ванну. А потом вдруг безвольно обмякла и ровно задышала.

Зачем я затеял все на полу, идиот! — обругал себя Арнульф. Ей же холодно. Надо было сразу идти в спальню. А сейчас я разбужу ее, если понесу туда. Но не оставлять же ее на полу, ведь от балкона точно тянет.

Он осторожно повернулся и обнял Ирен, медленно поднимая ее на руки. Она была мягкая и совсем своя, как большая домашняя кошка.

Арнульф отнес Ирен в спальню, опустил на кровать и довольно долго провозился, вытаскивая из-под нее одеяло и затем старательно укрывая им. Но Ирен так и не проснулась, впрочем, пару раз она прошептала: «Ты… ты…» — но это относилось скорее ко сну, нежели к яви…

Он опустился на корточки возле кровати, почему-то не решаясь лечь рядом с Ирен, и в который раз залюбовался нежным цветом ее лица, точеными чертами и изящной полной рукой с тонким запястьем.

Я сейчас нарисую ее, вот такую, спящую, совсем ручную, в ее привычной постели, среди привычных вещей. Он обвел взглядом спальню. Серебристо-серые с ажурным легким рисунком обои, репродукция «Мадонны Литты» в массивной золоченой раме, старомодное трехстворчатое зеркало, кучка бижутерии вперемешку с косметикой на столике перед трюмо, серо-бирюзовый коврик и такого же цвета, только светлее, занавески, тропические растения в горшках на полу, надо же, живые, а не имитация… В углу манекен и рулоны грубой коричневатой бумаги.

Интересно, зачем ей манекен и бумага?.. — удивился Арнульф. Это же отличная бумага для пастели! А коробку пастели я видел у Марты! Точно, у Марты ведь была и пастель, и акварель, она еще сказала вчера, что с недавних пор «балуется живописью»… Я сейчас поднимусь к ней и попрошу краски, я все объясню, она мне не откажет!

Арнульф почувствовал, что начинает пощипывать щеки — так бывало всегда, когда он загорался новой картиной, — а в пальцах оживает что-то, что он называл «жаждой кисти». Он снова посмотрел на Ирен. Она безмятежно спала и улыбалась.

Подожди, любимая, не просыпайся, мысленно попросил он ее, я сейчас, я быстро! Арнульф поднялся и, осторожно ступая босыми ногами, почти выбежал в гостиную.

Только бы она не проснулась, пока я хожу за пастелью, а то ведь испугается: куда я исчез? Он поспешно одевался, подбирая с пола свою разбросанную одежду и машинально разглядывая гостиную. Если в спальне его удивил манекен, то здесь еще ночью поразило наличие компьютера и огромного плоского монитора. Тогда это было неважно, но сейчас Арнульф невольно снова подумал о том, что Ирен работает в конторе, зачем же еще дома держать такую технику?

Впрочем, и сейчас это неважно, главное, поскорее сходить за пастелью и вернуться… Так, скатерть и тарелку надо отдать Марте, нельзя же дарить Ирен чужие вещи. Под стулом валялся пакет, Арнульф переставил фужеры на письменный стол, сунул в пакет тарелку, скатерть, заодно и пустую бутылку и принялся подбирать с пола вчерашние рисунки.

Я покажу их Марте и Жюлю, они славные ребята, они так хорошо меня понимают… Если бы не они, я никогда не решился бы прийти к Ирен. А Жюль спустил меня на веревке к ней на балкон… С ним так просто, как будто я знаю его с самого детства. И почему Марта все время называет его занудой?

Арнульф был уже у входной двери. Отлично! Она захлопывается, иначе он сошел бы с ума, оставив Ирен в открытой квартире.

Арнульф аккуратно повернул замок, вышел, пальцами осторожно отодвинул язычок замка и почти беззвучно захлопнул дверь. И вдруг испугался: теперь ведь ему придется звонить и будить Ирен, чтобы она открыла. Нет, Жюль снова спустит его на веревке! Арнульф бросился по лестнице вверх, легко перескакивая через две ступеньки.

На площадке седьмого этажа, поджидая лифт, стоял Жюль Рейно. Незнакомая девушка в джинсах, обрезанных по колено, с огромной, вероятно, очень тяжелой сумкой на плече что-то рассказывала ему, выразительно жестикулируя.

— Салют, Жюль! — Арнульф почему-то обрадовался, увидев Рейно.

— Привет, Арни.

Жюль зевнул и с опозданием прикрыл рот ладонью. Девушка перестала жестикулировать и уставилась на Арнульфа.

— Извини, не выспался, — сказал Жюль и потер глаза. — Шести нет.

— Вы же сами велели, мсье Рейно, чтобы вся съемочная группа с автобусом в половине шестого… — начала оправдываться девушка, но резко осеклась под взглядом Жюля.

— Телевидение не знает уик-эндов, — со вздохом констатировал он. — А тебе-то что не спится, Арни? — спросил Жюль и подмигнул.

Лифт остановился на этаже.

— Вот, — вместо ответа Арнульф поспешно развернул перед Рейно рисунки, — мне нужна пастель, я видел у Марты коробку…

— А-а-а… — лениво протянул Рейно, искоса посмотрев на его творения, и со значением покачал головой.

— Вы художник? — Девушка вытянула шейку и с любопытством заглядывала в рисунки из-за плеча Рейно. — Вы где-нибудь выставляетесь?

— Поехали, Сесиль, — Рейно вошел в лифт, — что у вас за дурацкая манера приставать к людям с расспросами?

Неужели патрон Ирен тоже так разговаривает с ней? — вдруг подумал Арнульф. Неужели все начальники настолько беспардонно обращаются с подчиненными-женщинами? Почему же я раньше никогда этого не замечал?

— Пока, Арни, до вечера, не обижайся, работы очень интересные. — Жюль Рейно похлопал Арнульфа по плечу и, нажимая на кнопку, обернулся и заговорщицки добавил: — Удачи на шестом этаже. И звони нам в дверь понастойчивее, иначе, если Марта опять уснула, ты ее скоро не добудишься.

Глава 14, в которой я проснулась с чувством светлой радости

Я проснулась с чувством необыкновенной, светлой радости. Я лежала с закрытыми глазами и думала: это была совершенно безумная, дикая ночь, я вела себя неприлично до безобразия, а потом и вовсе потеряла остатки контроля над собой. Но почему же сейчас мне так хорошо, словно я заново родилась на свет? Потому что он рядом, улыбнувшись, ответила я себе. Протяну руку — а он рядом.

Но его рядом не оказалось.

Я бросилась в гостиную — никого. Ни кружевной скатерти, ни саксонской тарелки… За окном яркое солнце. На часах начало первого.

Неужели мне все приснилось? Нет, несколько персиков валяются на полу, на диване распростерта моя шуба. Фужеры стоят почему-то рядом с компьютером. Арнульф — вор? Но тут зазвонил телефон, и я с негодованием прогнала гнусную мысль.

— Больше не сердишься? — спросил Мишель.

— Не знаю…

Мне неожиданно почудилось какое-то движение у балкона и я, попросив Мишеля подождать, направилась туда. Возле шторы на полу колыхался его вчерашний рисунок — моя нога с полуснятой туфелькой…

— Ирен, — жалобно протянул Мишель в трубку, — я все жене рассказал, она говорит, что я дурак. Ну прости меня.

— Ладно, Мишо, мы друзья, разберемся.

— Ты больше не сердишься?

— Нет-нет, Мишо. — Я не могла с ним разговаривать, просто не могла. — Извини, я перезвоню позже.

С телефонной трубкой в руках я стояла посреди своей гостиной. Из трубки неслись протяжные гудки, занавески колыхались от ветра, и вокруг меня была пустота — полная, пронзительная, леденящая, звенящая пустота…

Ты всего лишь не повесила трубку, сказала я себе, это она гудит.

Я повесила трубку, но ощущение безнадежной пустоты не проходило.

Спрячь шубу на место, подбери персики, вымой фужеры! Считай все сном!

Я стиснула зубы и попыталась собрать персики, но они были такими виноватыми и кроткими, что я не смогла до них дотронуться. Ничего, займусь фужерами. Но самое большее, на что я была способна, это только донести их до кухонного стола. Еще чуть-чуть, и они упали бы на пол.

Лучше шуба, она, по крайней мере, не бьется. Я благополучно засунула ее в шкаф, но вдруг поняла, что я совершенно голая, потому что мой сиреневый халат лежит на дне шкафа.

Надеть или сначала убрать фужеры?

Дура! Конечно, оденься!

Я взяла халат в руки. «Сиреневый — коварный цвет, — вдруг услышала я его слова. — Женщина в сиреневом так же обнажена, как и вовсе без одежды».

Что же, мне теперь ходить голой?

«Вам нужно носить крупные серебряные с бирюзой серьги…»

Я долго стояла под душем и плакала. «Вам нужно носить крупные серебряные с бирюзой серьги, но не цельные, а из подвижных фрагментов и цепочек, они выразят вашу внутреннюю импульсивность… она не будет противоречить вашей мягкой пластике и гармоничному спокойствию внешнего облика…» Закрывая глаза, я снова видела его губы, так смешно спрятанные в светлых прядях бороды, и его меняющие цвет серо-голубые глаза, и ниточки седины, появляющиеся в волосах, когда он волновался…

Я взглянула в зеркало. Душу не удалось вернуть мне «спокойствие внешнего облика», но не стоять же под ним всю оставшуюся жизнь, если моя «внутренняя импульсивность» требует другого! Если мне плохо, да, именно плохо, без моего долговязого, худого, костлявого, бородатого! Моего единственного желанного, удивительного мужчины, который сначала заставил меня сидеть неподвижно, а потом вдруг сотворил со мной такое, отчего я…

Вот пойду и куплю себе серьги «из фрагментов и цепочек»!

Глава 15, в которой Ирен танцевала на берегу моря

Ирен танцевала на берегу моря. Набегающая пенистая волна старательно смывала ее следы и обдавала брызгами. Бирюзовое одеяние Ирен развевалось, в волосах блестел золотой гребень. И от этого она была похожа на Кармен и Чио-Чио-Сан одновременно.

— Ирен, Ирен! — позвал Арнульф, но волна вдруг наполнила пеной его рот, он закашлялся и проснулся.

Он лежал в пижонской ванне Марты, а старательное устройство джакузи без устали обновляло воду, наполняя ее приятными упругими пузырьками.

Надо же, задремал! — досадовал на себя Арнульф, торопливо вытираясь полотенцем. Принял бы душ, и дело с концом, а так и захлебнуться недолго. Он влез в брюки и натянул цветастую летнюю рубаху Жюля, из которой тот, по словам Марты, «вырос», бросив курить.

— Он стал совершенно невыносим со своей ишемией. Врачи требуют от него соблюдения здорового образа жизни, — объяснила Марта, когда Арнульф прямо с порога заметил, что Жюль на удивление груб со своей сотрудницей. — Ни сигарет, ни кофе, питаться только домашним, значит, я должна готовить каждый день, да еще желательно на пару… А эти травяные чаи, отвары! Вот, полюбуйся. — Она сунула Арнульфу под нос пузатый чайник, сняв с него крышку. Оттуда на него горячо пахнуло забытым ароматом детства. — Секс по расписанию, — жаловалась Марта, у нее было серое лицо и круги под глазами.

— Можно мне это выпить? — робко спросил Арнульф. — Мятой пахнет…

— Пей. — Марта вылила содержимое чайника в кружку. — Слушай, а чего ты заявился в такую рань? С пакетом… Выгнала она тебя?

— Нет… — Мятный чай колдовской теплотой разливался по организму. — Ирен — чудо. Смотри.

На кухонном столе Арнульф разложил свои наброски и внимательно следил за выражением лица Марты. Она молча брала в руки то один листок, то другой.

— В пакете твоя скатерть и тарелка, — сказал Арнульф, чтобы скрыть волнение. — Спасибо.

Это же Клондайк, с замиранием сердца думала Марта, даже если потратиться на рамы. Это потрясающе само по себе, да плюс еще роскошная выдумка Маршана… Что же мне сказать Арни? То, что чувствую на самом деле, или просто выразить дружеское одобрение?

— У меня не было ничего, кроме карандаша, — Арнульф беспокойно вертел в руках кружку, — ты же понимаешь, Марта, здесь нужен цвет. А так все серенькое…

— Что ты, Арни! Это здорово! Я так никогда не смогла бы!

— Марта, я хотел попросить у тебя пастель, я видел у тебя коробку.

— Конечно, Арни, бери! — Отлично, обрадовалась Марта, я нашла нужное настроение. — Рисуй свою прекрасную незнакомку! — Теперь проявить побольше участливого интереса и сочувствия, руководила собой Марта, а заодно и выведать, чем мне может грозить «прекрасная соседка». — Она очень хороша. Кстати, чем она занимается?

— Не знаю, — растерялся Арнульф, — Ирен работает кем-то в конторе, я ведь уже говорил тебе об этом.

— Ирен. Прекрасная Ирен! — с восхищением произнесла Марта. — Какое замечательное, женственное имя!

— Марта, она действительно просто потрясающая женщина! Ну, я не знаю… как Джоконда, наверное!

— Да, в ней есть что-то классическое, — серьезно произнесла Марта и подумала: хорошо бы еще и цена ее портретов соответствовала.

— Ты настолько тонко понимаешь все… Если бы не ты… Я тебе так благодарен!

— Арни, брось, мы же друзья! Давай садись, позавтракаем вместе. — Марта равнодушно собрала со стола бесценные рисунки и принялась кормить свой «Клондайк». — Ты мне лучше скажи, у вас уже было или ты только рисовал ее всю ночь?

— Было, и еще как было…

Марта подкладывала Арнульфу еду, подливала, несмотря на раннее утро, вина и с горящими глазами заставляла Арни снова и снова повторять каждую малейшую подробность, каждую случайно пришедшую на ум мысль и ассоциацию. И, когда он вновь напомнил ей о столь необходимой сейчас коробке пастели, Марта выразительно посмотрела на него и многозначительно изрекла:

— Пастель — пастелью, а постель — постелью. Поверь мне, женщине не столь нужны ее изображения, сколько неутомимый любовник. Прими-ка, дружочек, ванну, надушись… ой, — она со смешком махнула своей ручкой, похожей на птичью лапку, — чуть не сказала — побрейся! И отправляйся на новые любовные подвиги! — А главное, не выходи из дому и не общайся с Маршаном, мысленно добавила она, пока мы с Рейно не стали его компаньонами. — Пошли, Арни, я покажу тебе, как пользоваться джакузи.

Глава 16, в которой Арнульф расчесал мокрые волосы и бороду

Арнульф кое-как расчесал мокрые волосы и бороду и по мохнатому ковру вышел в гостиную, из которой доносились тихие позвякивающие звуки. Супруги Рейно занимали полноценную квартиру и поэтому не имели нужды выгораживать часть будуара под кухню. Напротив, убрав одну стену, они расширили собственную гостиную до размеров всего жилища Ирен.

Марта лежала на диване, закинув ноги на спинку, и курила, глядя в потолок. Возле дивана на барочном кривоногом инкрустированном столике переливался экраном раскрытый ноутбук. Рядом с ним стояла полная окурков пепельница и какое-то замысловатое настольное украшение из хромированных трубочек и палочек. Марта меланхолично дотрагивалась до него рукой, трубочки и палочки издавали слабый металлический звон.

— Который час? — спросил Арнульф.

Марта вздрогнула и опустила ноги. Какие же они у нее тощие, подумал Арнульф.

— Три или четыре. Не знаю.

Я проспал в ванне не меньше семи часов, ужаснулся он, а Ирен там одна!

— Часы вон, на буфетной стойке. — Марта неопределенно махнула рукой, села на диване и загасила сигарету в пепельнице. — Хочешь вина? — Она прикурила новую сигарету.

— Не откажусь, — Арнульф подошел к буфету и налил из первой попавшейся бутылки.

«15.27.» — сообщал маленький электронный будильник.

— Мне тоже налей, — попросила Марта и позвякала трубочками. — Дивная игрушка.

— Марта, почему ты меня не разбудила? — Арнульф протянул ей бокал. — Ты же знаешь, что меня ждет Ирен.

— Ждет… — Она сделала несколько глотков. — Между прочим, Арни, — Марта неожиданно оживилась, — ты потрясающий человек. Ты так действуешь на меня! Я две недели не могла придумать, и вдруг ты утром сказал про Джоконду, и у меня все сразу получилось! Правда!

— Что получилось?

— Арни, я же пишу роман. Там одна парочка никак не может пожениться, потому что они заняты поиском смысла жизни. Понимаешь?

Арнульф пожал плечами, но Марту это нисколько не смутило.

— Вот, и по ходу дела они попадают к одному старому художнику, который должен рассказать какую-то историю, чтобы хоть немного вправить им мозги. И я никак не могла придумать эту историю. А после нашего разговора я ее сразу написала, как будто кто-то диктовал мне. Послушай, я тебе сейчас прочитаю, — она склонилась к компьютеру.

— Марта, здорово, но, может быть, потом? Я схожу к Ирен, а потом ты мне все прочитаешь. Ты обещала дать мне пастель…

Марта вспыхнула.

— Все вы мужики такие! Только вы можете заниматься творчеством! А женское творчество вас не интересует! Оно вам оскорбительно! Как это баба посмела?! Что она может?!

— Марта, я не хотел тебя обидеть…

— Конечно, вы все даже не предполагаете, что, не задумываясь, унижаете женщин! Вас интересуют только наши ляжки! Да еще чтобы мы готовили вам пожрать! А то, что у нас есть ум, душа, талант…

— Марта, Марта! Конечно, читай! Он ведь не очень длинный, твой рассказ?

— Не буду. — Марта обиженно поджала губы. — Тебе ведь абсолютно все равно, что я написала, тебе лишь бы поскорее бежать к своей коро… королеве! И не смотри на меня виноватыми глазами. — Она как будто немного успокоилась. — Интересно, ты пережил бы, если бы твоя пышнотелая красотка тоже что-нибудь создавала не хуже тебя? — Марта сузила глаза. — Или ты надеешься, что она бездарна, как и полагается толстухе?

Арнульф побледнел. Стоп, испугалась Марта, чего это меня заносит, не хочет он слушать — не надо, подумаешь, не он первый… Только бы нам не поссориться! Тогда прощай, мой Клондайк!

— Ладно, Арни, не сердись, — заставила себя сказать Марта. — Я просто ей завидую. У нас с Жюлем никогда такого не было. Он, конечно, залезал ко мне в общежитие через балкон, но вовсе не ради любви, а чтобы поработать на моем компьютере. У него просто не было денег, чтобы обзавестись собственным.

Боже, а ведь у Ирен тоже компьютер! — вспомнил Арнульф. Неужели она тоже что-то там пишет?..

Глава 17, в которой я действительно отправилась за серьгами

И я действительно отправилась за серьгами. Я все равно не могла оставаться в этой сводящей с ума гулкой пустоте среди грустных персиков на полу и чудом не разбитых хрустальных фужеров.

По мосту я перешла на остров Сите. Громада Нотр-Дам красовалась всеми своими ажурами, ветерок шевелил полотнища плюща на крепостных стенах… Ну и что? Он как появился неизвестно откуда в моем доме, так неизвестно куда и пропал. Завтра я приду в свою контору, все будет как всегда…

А если очень захочется, перебегу через улицу и увижу его в зале. Это его выставка, он не может никуда оттуда деться, ему же надо торговать своими «медведками». Чем он отличается от меня? Я произвожу одежду и торгую ею, а он — своими картинами, правда, он «производит» их сам, а мою одежду — фабрика, я делаю только лекала, да и то больше по привычке, чем из необходимости. Давно можно было нанять студентку-лекальщицу… Но все равно, в принципе, мы занимаемся одним и тем же: продаем то, что сделали.

Как он попал в мою квартиру? Прилетел? Я вздохнула. Ладно, пусть прилетел, раз он умеет «расправлять крылья». Этого-то я все равно не могу… Я всего лишь хочу увидеть его снова.

Но я же могу сходить на его выставку сегодня! Я куплю серьги и пойду на нашу улицу Темпль! А может быть, пойти туда прямо сейчас? Нет-нет, надо обязательно, чтобы на мне были «его» серьги! А вдруг я их не куплю, только потрачу время, и он сегодня пораньше закроет свой зал? У меня даже озноб побежал по спине, но я уже дошла до метро. Что ж, ты заказывал серьги — будут! Должна же я показать, что мне не безразлично твое мнение.

На метро я доехала до конечной остановки «Порт-де-Клиньянкур». Утверждают, что блошиный рынок Сент-Уэн — крупнейший в мире и обойти за один день все его крошечные лавочки и переполненные барахлом магазинчики невозможно. Когда я была маленькой, мы частенько наведывались сюда с бабушкой, и она казалась мне королевой, обходящей свои сказочные владения. Ее квартирка, в которой я живу теперь, была тогда вся забита такими же, как и представленные здесь, старинными вещицами, она постоянно что-то продавала и покупала у знакомых антикваров на этих маленьких улочках за чертой города.

Но сейчас я вдруг поймала себя на мысли, что все здесь какое-то слишком мелкое, пыльное, обшарпанное. Сколько же я не была в Сент-Уэн? Бабушки нет уже лет двенадцать, в последние годы она вообще не покидала своего жилища…

В первой же лавочке я расчихалась от пыли и уже ругала себя за глупую прихоть. Впрочем, я была настолько уверена, что непременно куплю «заказанные» серьги, что даже расстроилась, не обнаружив их в этом заведении.

Наверное, зря я это затеяла, засомневалась я, выйдя из полумрака антикварной лавки. Я стояла на улочке знаменитого Сент-Уэна, состоящего сплошь из таких же улочек с бесчисленными магазинчиками и лавчонками. Странно, но сейчас я совершенно отчетливо не любила ничего старого, оно не рождало во мне, как лет пятнадцать-двадцать назад, никаких романтических фантазий. Признаюсь, от одного вида «сокровищ», выставленных в витринах, я чувствовала невероятную брезгливость и ненависть к этим предметам, посмевшим пережить своих хозяев!

Я побрела по улочке, тоскливо поглядывая по сторонам и не решаясь зайти ни в одну лавку. Мебель, безделушки, подсвечники, ковры, одежда, чучела, маски, часы, вазы, лампы… Фу, как это можно брать в руки, тащить в свой дом надменных бездушных свидетелей чужих жизней, которые с тем же безразличием будут наблюдать за вами, а потом перейдут еще кому-нибудь и точно так же снисходительно переживут и его…

Странно, но картины не вызывали у меня неприязни. Они жили собственной жизнью и добродушно разрешали присоединиться. Так и полотна Арнульфа с непроизносимой фамилией никогда не утратят живую душу, а моя одежда, «модная одежда для настоящих женщин», непременно превратится в омерзительные обноски!

В очередной витрине на побитой молью бархатной подушечке покоились «крупные серебряные с бирюзой серьги, но не цельные, а из подвижных фрагментов и цепочек».

Я растерялась. Это они! Точно, сомневаться не приходится! Но как я надену на себя чьи-то чужие серьги? Вдруг их бывшая хозяйка была несчастлива? Или, наоборот, они принадлежали отвратительной жестокой бабе?

Глава 18, в которой Арнульф спустился на шестой этаж

Арнульф спустился на шестой этаж и позвонил в дверь Ирен. Под мышкой он держал коробку пастели. Как же неудобно получилось с Мартой! — переживал он. Она придумала, как пооригинальнее познакомиться с Ирен, дала вино, персики и скатерть, сочувствует, интересуется моей живописью, а я обидел ее отказом послушать то, что она написала. Но она все равно щедро одолжила мне пастель…

За дверью не было ни звука. Арнульф позвонил еще раз. Ну же, милая, открывай, это я! — мысленно крикнул он. Пожалуйста, я соскучился! Не думай, я никуда не сбежал, просто ходил за пастелью… Я же должен нарисовать тебя так, как ты этого достойна!

Он снова нажал на кнопочку звонка. Длинная трель за дверью. И все. Ни шагов, ни скрипа половиц. Вдруг солидно залаяла собака. Арнульф даже вздрогнул, у Ирен ведь не было никакой собаки! Конечно, это не у нее, это из соседней квартиры…

— Марта, Ирен не открывает.

— Это она из женской солидарности. Тебе неинтересно, что пишет другая женщина, вот она и не… — насмешливо начала Марта, но вдруг сочувственно заглянула Арнульфу в глаза, резко оборвав свою иронию. — Арни, ее просто нет дома. Разве она не могла уйти куда-нибудь?

— Могла. Она вернется?

Арни спросил с такой надеждой, как будто возвращение Ирен зависело именно от Марты, и ей действительно стало ужасно жалко своего влюбленного недотепу-одноклассника.

— Конечно, вернется, — сказала она. — Не переживай.

Глава 19, в которой выставочный зал был закрыт

Выставочный зал на улице Темпль напротив моего офиса был закрыт. И серьги не решилась купить, и опоздала! Дура! Дались тебе эти серьги!

Я топталась на пороге, пытаясь заглянуть в темное окошко двери. А вдруг я не встретилась с Арнульфом только из-за того, что их не купила? Они же ведь существуют, я их видела… Нет, это чушь, при чем здесь какие-то серьги, надо было сразу идти сюда, а не тащиться на край света!

«Вам нужно носить крупные серебряные с бирюзой серьги, но не цельные, а из подвижных фрагментов и цепочек»… Я очень явственно услышала его голос и это характерное длинное «о».

— Такси! Скорее в Сент-Уэн!

Я с трудом разыскала ту крошечную лавку, забитую сплошной бижутерией.

— Видите ли, мадам, — антиквар уже запирал свое заведение, — я, конечно, достану вам серьги с витрины, не в моих правилах отказываться от возможного клиента, но…

— Я их обязательно куплю. — Я чувствовала, что ему очень не хочется снова возиться с замком и сигнализацией.

— Но они вовсе не старинные. Так, скажем, довольно удачный новодел из Арабских Эмиратов.

Глава 20, в которой здорово побывать в квартире Ирен

— Марта, конечно, здорово тайком побывать в ее квартире, но ты уверена, что вот эта тетенька, — Арнульф указал на старушку, которая на балконе, соседнем с балконом Ирен, давно занималась цветами, — не вызовет полицию, увидев, как кто-то средь бела дня проникает в квартиру по веревке? Может, все-таки лучше дождаться Ирен и просто позвонить в дверь?

— Вот и дождешься у нее дома. Это же гораздо романтичнее. Она весь день думает, куда ты пропал, а ты встречаешь ее на пороге, дескать, никуда я не уходил, я все время был здесь, просто ты меня не видела.

— Ты думаешь, так лучше?

— Конечно, Арни! Зачем лишать ее удовольствия чувствовать себя героиней романа? Разве к кому-нибудь из ее подруг «прилетал» кавалер?

Марте самой было интересно не на бумаге, а в жизни развивать «лав стори». В конце концов, Арни уже терпеливо выслушал и похвалил ее новый рассказ, надо же ему помочь, тем более он послушно выполняет любые ее «романтические» указания.

— Арни, это ведь мечта любой женщины: хоть на миг оторваться от монотонной жизни! Неужели тебе самому не нравится некий ореол таинственности? Загадочность твоего появления? Был бы ты бухгалтером или, скажем, пекарем, никто и не требовал бы от тебя ничего необычного. Но ты же художник!

— Художник… — Арни вздохнул. — За три недели ни один человек в Париже не купил ни одной моей картины! Я ничего не продал!

Зачем я ему об этом напомнила, испугалась Марта, так все удачно складывалось!

— Арни, какая разница: продал, не продал? Главное, ты встретил свою прекрасную Ирен! Давай, спускайся, бабулька не видит дальше своего носа, я ее отвлеку, если что.

— Марта, на том балконе собака…

— Но ты ж не к ней собираешься! Смотри, смотри, бабулька уходит! Не теряй времени!

И Арнульф, стараясь не заглядывать в бездну улицы, полез вниз. Пятнистый дог философски наблюдал за его действиями. Ночью было не так страшно, подумал Арнульф, примеряясь, как бы удачнее ухватиться за перила.

— Ну? — спросила сверху Марта. — Ты как?

— Уже на месте.

Арнульф шумно спрыгнул на балкон Ирен. Дог, спохватившись, залаял, и Арнульф почувствовал на себе пристальный взгляд.

— Добрый день, мадам. — Он старательно улыбнулся ошалевшей старушке.

Марта тут же пришла ему на помощь.

— Это сантехник, мадам Накорню. Мне кажется, я затапливаю нижнюю квартиру, а там никого нет дома. Мсье, — обратилась она к Арнульфу, — вы посмотрите и возвращайтесь поскорее. Я вас очень прошу, мадам Накорню, не говорите ничего вашим соседям, если я все-таки не протекла на них…

— А в прошлый раз, милочка, — старушка ехидно прищурилась, — вы протекли именно на меня. Мсье, — обратилась она к Арнульфу, — вы в первую очередь должны прийти ко мне, я еще утром обнаружила в ванной темное пятно на потолке!

— Джакузи! — истошно завопила Марта и исчезла с балкона.

Неужели я действительно что-то испортил в ванне? — забеспокоился Арнульф.

— Вот-вот. — Старушенция проводила Марту взглядом. — Хоть бы вы, мсье, объяснили ей, что нельзя ничего покупать у этих макаронников! Тем более ванну!

Арнульф растерянно кивнул.

— Что вы стоите как истукан, мсье! — негодовала бабуля. — Я же сказала, чтобы вы зашли ко мне! Вам нечего делать у Ирен!

Как легко она произнесла: «Вам нечего делать у Ирен»! Арнульфу даже стало смешно от ее приговора.

— С потолка вот-вот потечет в моей, понимаете, — старушка ткнула узловатым пальчиком себя в грудь, — в моей квартире!

— Мсье, — сверху спросила Марта, — вы еще там?

— Да, — отозвался Арнульф.

— Милочка, — проскрипела старушка, — не отвлекайте слесаря и зайдите вместе с ним полюбоваться на ваши художества. Мсье, ну вы-то что там застряли?

— Хорошо, хорошо, — сказала Марта, — мы сейчас к вам зайдем, мадам Накорню, открывайте дверь. Мсье, я спускаюсь! Не задерживайтесь там!

Марта исчезла, старушка тоже скрылась в своей квартире. Арнульф нерешительно шагнул в гостиную.

Забытый им рисунок одиноко белел на журнальном столике. На ковре по-прежнему лежали персики. Но сейчас, днем, их наивный ночной эротизм был совершенно неуместен. Арнульф принялся торопливо подбирать их с пола.

Он прошел в кухню и уверенно высыпал персики в поддон холодильника, вдруг поймав себя на мысли, что Ирен может вернуться в любую минуту, а ему еще предстоит визит к бабульке, и как все глупо… Но тут в дверь позвонили.

Ирен! Арнульф метнулся в прихожую и замер в растерянности. Зачем ей звонить, она же не знает, что он здесь. Звонок требовательно заверещал снова.

— Мсье, — раздался из-за двери старушечий голос, — куда вы пропали?! Я же вас жду!

Все, я должен уходить! Арнульф, словно прощаясь, окинул взглядом гостиную Ирен. Какая глупость! И открыл дверь.

— Да-да, извините, мадам.

— Что вы тут делали столько времени? — Бабуля смерила его взглядом и с любопытством попыталась заглянуть в квартиру Ирен.

— А вот и я! — По лестнице спускалась Марта с банкой кофе в руках. — Порядок, мсье?

— Да, конечно. — Арнульф облегченно вздохнул и захлопнул дверь — с появлением Марты сразу почувствовав себя увереннее.

— Ну-ну, — старушка скептически взглянула на кофе, — в зернах? Я не пью растворимый. Проходите.

Глава 21, в которой я вернулась домой

Я вернулась домой с новоделом из Арабских Эмиратов, с бутылкой вина и с кое-какими продуктами. Рисунок моей ноги по-прежнему лежал на журнальном столике, а персиков на полу уже не было. Я обнаружила их в холодильнике, убирая туда продукты. Но я точно помнила, что оставила фрукты на полу в гостиной. Значит, Арнульф был здесь без меня и как заботливый «медведка» собрал персики?

Глава 22, в которой путь в ванную комнату бесконечен

Путь в ванную комнату мадам Накорню был бесконечен, словно дорога в замок Спящей красавицы. Арнульф и не предполагал, что в городской квартире могут быть настоящие джунгли. Во всех комнатах, а их он насчитал не меньше десятка, в горшках и горшочках, в кадках и кадочках, в ящиках и ящичках на полу, на столах и стульях, на шкафах и диванах произрастали, цвели и отпочковывались, размножались усами и воздушными корнями, а также пускали корешки в бутылях всевозможные растения.

По стенам с облупившимися обоями и проглядывающей кое-где дранкой вились плющи и лианы, пальмы возносили свои ажурные лапы к лепным некогда потолкам, на мощных ветвях фикуса дремали коты, на подоконниках зрели помидоры, цвели огурцы и кактусы.

А хозяйка этого домашнего сада неторопливо вела своих гостей по зеленому лабиринту одной ей известной тропой, спотыкаясь о расщелины паркета и с вожделением поглядывая на банку кофе. Мадам Накорню со знанием дела рассказывала Марте, неосторожно похвалившей ее оранжерею, о дренаже и подкормке, об искусственном опылении и прививке и о некоторых проблемах взаимоотношений мужских и женских особей лимонницы обыкновенной.

Наконец мадам Накорню щелкнула выключателем, и сиротливая лампочка на мохнатом от пыли шнуре осветила ванную комнату с землистым кафельным полом, пирамидами цветочных горшков вдоль стен, тазами с анютиными глазками и с грандиозной ванной на могучих львиных лапах, в которой среди веселенькой зеленой тины таинственно цвели перламутровые лилии.

— Вот, полюбуйтесь, милочка, — мадам Накорню показала рукой на потолок, — свеженькие подтеки. — Но в ее голосе уже не чувствовалось прежней уверенности. — Это все ваша итальянская джакузи.

Они были свеженькими во времена старика Ноя, подумал Арнульф, почувствовав невероятную скуку. Неожиданно кто-то хрипло возгласил:

— Джакузи, джакузи!

Арнульф вздрогнул. В дверь ванной заглядывал большой пестрый попугай. Он распушил гребень, наклонил голову набок и еще раз прокаркал:

— Джакузи!

— Какая прелесть! — умилилась Марта.

— Это мой Капрал, — представила попугая мадам Накорню.

— Прелесть. — Марта на всякий случай дополнительно похвалила Капрала и наконец-то протянула кофе птицевладелице. Банка мгновенно перекочевала в руки старушки. — Пожалуйста, мадам Накорню, не говорите ничего вашим соседям про маленькое недоразумение. — Марта выразительно посмотрела на бабулю. — Вы меня понимаете?

— А ваш муж, милочка, знает про мсье сантехника? — неожиданно спросила та, поглаживая банку будто кошку. — Или ему тоже ничего не говорить?

— Дело ваше. — Марта демонстративно обиделась. — Пойдемте, мсье. — Это относилось уже к Арнульфу.

Старушенция иронически хмыкнула и тайной тропой повела их к выходу.

— Ладно, никому не скажу, — смилостивилась она, выпуская мнимых любовников на площадку. — В следующий раз, мсье слесарь, — она сделала ударение на слове «слесарь», ослепительно продемонстрировав свою вставную челюсть, — вы можете ретироваться через мой балкон. Мне всегда нравились авантюрные мужчины! Помню, в двадцать восьмом году, когда я в первый раз вышла замуж, мой первый амант…

Это никогда не закончится, тоскливо думал Арнульф, потому что бабуля перешла уже к истории с пятым амантом и вторым мужем, Марта терпеливо внимала, а Арнульф тщетно пытался уловить хоть какие-нибудь звуки из квартиры Ирен. Но тут выше этажом остановился лифт, и знакомый мужской голос заговорил громко, весело, но не совсем членораздельно:

— Спасибо, спасибо, Сесиль! Конечно, Рене, неси все к нашим дверям, звони, не стесняйся! Ну, что вы там застряли? Клод, Виктор! Да моя Марта всегда рада! Осторожнее, Клод, не разбей кувшины, это же такая экзотика! А где Мадлен? Теофиль! Ну что за дела? Как ты мог забыть ее на первом этаже, да еще вместе с Гийомом и бабником Франсуа!

Глава 23, в которой Марта торопливо распрощалась

— Всего доброго, мадам Накорню, — торопливо распрощалась Марта и потянула Арнульфа за рукав, — похоже у нас гости. — И уже на лестнице пожаловалась ему на ухо: — Вот зараза! «Здоровый образ жизни»! А как напьется, тащит домой целую толпу! Будто в Париже ресторанов нет! Теперь до утра… Жюль! Милый! — Марта повисла на шее мужа. — Как я соскучилась! Сесиль, проходи скорее. Рене, Клод! Как я рада! Виктор, ты отлично выглядишь!

Лифт доставил еще одну порцию гостей, а Жюль, по-медвежьи облапив Арнульфа, укоризненно изрек:

— Зря ты, Арни, с нами в Шенонсо не поехал. Там такая красотища!.. Но теперь я тебя никуда не отпущу, пока ты не выпьешь со мной! Господа, это мой друг и первая любовь Марты! Маро, девочка, ты должна выпить с нами за любовь! Где мое вино из Турени? Арни, я привез настоящее вино, из бочки!

— Жюль, милый, — Марта выглянула из квартиры, — иди домой, мы все тебя ждем…

— Маро! — Жюль отцепился от Арнульфа и, едва удерживая равновесие, направился к жене. — Моя девочка! Арни, — он погрозил ему пальцем, — это моя девочка!

Марта умоляюще посмотрела на Арнульфа.

— Твоя, Жюль, конечно, твоя, — сказал Арнульф, помогая Марте водворить мужа в дом.

— А где твоя? — вдруг вполне осознанно спросил Жюль. — Давай сходим к ней! — И подмигнул.

Арнульф не успел ничего ответить, потому что из кухни с его рисунками в руках появилась Сесиль.

— Патрон, а я все равно посмотрела картинки вашего приятеля! — Девица кокетливо помахала бумагами перед носом своего шефа. — И ничего вы мне теперь не сделаете…

Она ведь тоже пьяная, сообразил Арнульф.

— Дай сюда, глупышка, — Жюль скроил строгую мину. Сесиль еще разок взмахнула листами, но отдала. — Арни, — Жюль неловко перебрал рисунки и потащил Арнульфа к дивану. — Арни, ты гений… — Он грузно плюхнулся на диван. — Ты не отдавай их Маршану, Маршан…

Пьяный идиот, ведь сейчас все разболтает! — ужаснулась Марта и громко сказала:

— Жюль, мы же хотели выпить.

К ее ужасу, Жюль не отреагировал даже на предложение выпить.

— О, Маршан! Он… Знаешь, Арни, какой жук этот Маршан!

— Ха! — согласился бородатый мужчина, оделяя вновь прибывших бокалами темно-рубинового вина. — Еще бы!

— Ну! — Жюль залпом опустошил свой бокал. — Ты ему расскажи, Виктор, про портрет неизвестного!

Глава 24, в которой Виктор отлично заработал на портрете

— Расскажу, — степенно отозвался Виктор. — Я тогда отлично заработал на портрете…

— Неизвестного явления природы! — уточнила пьяненькая Сесиль и захихикала. — Можешь называть меня Сиси, — она подмигнула Арнульфу, — между прочим, я умею позировать.

— …И Маршан продал мою мазню как работу самого…

— Арни, — вдруг сказала ему на ухо Марта, — по-моему, она уже дома.

— …Он, естественно, узнал, но не стал судиться с Маршаном, потому что я собственноручно написал хвалебную рецензию про это полотно, назвав его удачным экспериментом великого мастера…

— Ты уверена? — прошептал Арнульф.

— Что это еще за тайны Мадридского двора? — обиделся Жюль. — Кажется, здесь все свои.

— …И потом сам навалял с десяток таких же «неизвестных», ну вы знаете: «Портрет неизвестного-2», «Портрет неизвестного-3»… — невозмутимо вещал Виктор.

— Извини, Жюль, просто я хотел покурить на балконе, ты же не куришь, — нашелся Арнульф, удивив Марту, которая вовсе не была уверена в возвращении Ирен.

— Здрасьте, приехали! — Жюль потянулся к пачке сигарет на столике. — Я всю жизнь, с семи лет, курю! Скажи лучше, что собрался улизнуть к своей пассии! — Он старательно подмигнул и взял Арнульфа за руку. — Господа, предлагаю выпить за возлюбленную моего друга! А потом вы все станете свидетелями захватывающего зрелища. Сиси, приготовь камеру!

— Жюль, Жюль, — забеспокоилась Марта, — не надо никаких шоу. Хорошо сидим, ты еще не рассказал нам про Шенонсо. — Она потрепала мужа по щеке. — Расскажи, милый, а Арни принесет нам с кухни бутерброды. Арни, если тебе нетрудно… — Марта выразительно посмотрела в сторону балкона. — Виктор, ты забыл свои обязанности виночерпия!

Компания занялась наполнением бокалов, а Арнульф скользнул к балкону, но замер в дверном проеме, услышав:

— Добрый вечер, мадам Накорню! Новые растения? Они цветут?

Это был голос Ирен! Она здесь, совсем рядом! Но она разговаривает с этой несносной старухой, значит… Арнульф осторожно выглянул. Так и есть. Слева, опершись на цветочные ящики, стояла любительница «авантюрных мужчин».

— У тебя все в порядке? — спросила она у Ирен.

— Спасибо. Все хорошо.

По шагам Арнульф догадался, что Ирен ушла с балкона, но старушенция уселась в кресло, на колени ей прыгнул кот. Она явно никуда не торопилась.

Глава 25, в которой я с трудом доживала этот день

Я с трудом доживала этот день, смутно надеясь, что к ночи Арнульф — ну и имечко! — появится. Я вышла на балкон. Из квартиры над моей доносилась музыка, смех и задорные возгласы шумной компании. Справа со своего балкона деловито наблюдал за улицей соседский пятнистый дог. Он посмотрел мне в лицо, махнул хвостом и опять сосредоточился на прохожих. Бедолага, подумала я, тебе бы по травке побегать.

— Добрый вечер, Ирен!

На балконе слева появилась соседка. Я знала ее с детства, она была в приятельских отношениях с моей бабушкой.

— Добрый вечер, мадам Накорню. У вас новые растения? Они цветут?

— Должны. — Она потрогала пальцем листья и как-то недоверчиво посмотрела на меня. — У тебя все в порядке?

— Спасибо. — Неужели у меня действительно такой несчастный вид, что заметила даже она? — Все хорошо.

Глава 26, в которой мадам Накорню созерцала луну

Мадам Накорню созерцала луну. А чего, собственно, я переживаю, подумал Арнульф, какая такая необходимость лезть через балкон? Ирен дома, значит, я могу спокойно спуститься по лестнице и позвонить в ее дверь.

Он резко повернулся. Из сумерек комнаты два десятка глаз с интересом смотрели на него. Магнитофон ритмично басил и тоже таращился на Арнульфа своим горящим оком.

— Она не одна? — сочувственно поинтересовалась Сесиль с колен Виктора.

— Кто? — растерялся Арнульф.

— Прекрасная соседка, — сказала девушка из второй порции гостей. — Клод, налей ему. И мне тоже.

— Мы так переживаем за тебя, Арни, — Жюль прикурил очередную сигарету, — так переживаем! — Он ударил себя в грудь и предпринял попытку встать с дивана.

— Да, — подтвердил Клод и протянул Арнульфу бокал.

— Ты должен, Арни! — Попытка Жюля не увенчалась успехом, и диван жалобно скрипнул. — Ты, и больше никто!

— За тебя, Арни! За тебя! — завопила вся компания, обступив Арнульфа.

А один из мужчин неожиданно запел поставленным голосом, заглушая магнитофон: «Тореадор, сме-ле-е-е в бой! Там ждет тебя любовь!» — и полез обниматься. Жюль, наконец-то преодолев земное притяжение, тоже тянул к нему руки.

Арнульф попятился.

— Марта! Что все это значит?

— Жюль проболтался. Шоумен, — Марта индифферентно пожала плечами и выпустила дым через нос. Она сидела на диване, не присоединяясь к общему безумию, и любовалась своей игрушкой из трубочек и палочек. — Не переживай, Арни, не опускай крылья. Все будет хорошо.

Хромированные трубочки и палочки покачивались и, вероятно, звенели.

Глава 27, в которой я сбежала от соседки

Я сбежала от соседки в комнату. Но там было совсем не хорошо, потому что все напоминало об Арнульфе. Отчего меня так сразу потянуло к нему и так же сразу был неприятен Вендоль? Почему я хочу просыпаться и видеть рядом с собой Арнульфа, которого знаю так же мало, как и этого нового компаньона?

Я же занялась с Арнульфом тем самым, что мне хамовато-простодушно предлагал Вендоль. Он ведь вполне логично рассудил: ему будет скучно одному в купе, а мне, поскольку я живу одна, тоже скучно — в пустой квартире, так почему бы нам не поразвлечься в поезде? Некоторые любовники специально покупают билеты на поезда дальнего следования ради ночи вместе и находят это вполне романтичным.

Интересно, как я отреагировала бы, если бы такое времяпрепровождение предложил мне Арнульф? Почему я в общем-то ничего не имею против Вендоля как делового партнера, а вот в качестве партнера любовного он вызывает у меня лишь омерзение? А Мишель Леду никакого омерзения у меня никогда не вызывал, хотя я так же никогда не могла представить его в роли своего любовника или мужа.

С Мишелем мы познакомились, когда я училась на третьем курсе. В первый день занятий я почему-то опоздала и почти вбежала в аудиторию. Все уже дружно конспектировали. Я достала чистую тетрадь, но что-то насторожило меня.

Я привыкла быть в центре внимания. Я — староста группы, член студенческого совета от нашего курса, отличница и, наконец, просто эффектная женщина, но почему сегодня никто не заметил моего появления! И я вдруг по-звериному осознала, что на моей территории появился чужак. Я окинула свой курс хозяйским взором и действительно обнаружила в компании девчонок моей группы неизвестного чернявого усача.

Он мне сразу не понравился. Я всегда терпеть не могла мелких тощих вертлявых умников, тем более с растительностью на физиономии. Но мало того что он вел себя, как козел в цветнике, он еще смел задавать самые каверзные и позволительные только мне вопросы, вызывая удовольствие преподавателя и одобрительный шум аудитории.

Вместо того чтобы слушать лекцию, я изобретала всевозможные варианты для обуздания нахала с усами. Но в перерыве он сам подошел ко мне, протягивая руку и дружелюбно улыбаясь.

— Мишель Леду.

— Ирен Валье, — сухо представилась я, раздосадованная еще больше, что первый шаг сделал он, и достала свой синий «галуаз».

— Мне сказали, что ты староста группы, — все так же беззаботно улыбаясь, но без тени восхищения произнес Леду, глядя на меня снизу вверх.

— Зажигалка-то хоть у тебя есть? — оборвала я его, за нами наблюдал весь курс.

— А как же, — спохватился он, — на небе и на суше! — Он щелкнул массивной старомодной штуковиной.

— И что это ты на небе делал? — Мой голос звучал удивительно мерзко.

— Я два года прослужил в десантных войсках, потом три года на международных линиях стюардом…

— Стюардессой, что ли? А я всегда считала, что мужиков в стюардессы не берут!

— Жирных туда не берут! — выпалил он, но вдруг осекся.

Окружающие малоделикатно захихикали, отчего я даже закашлялась. Леду виновато и быстро переменил тему.

— Я же к вам из Лиона перевелся. Я там три курса закончил, а с четвертого за хвосты выгнали. Я и завербовался в армию. А потом вдруг ощутил совершенно бескорыстную любовь к деньгам и понял, что для этого лучше всего заняться бизнесом! Но тут нужен исходный капитал, — он многозначительно подмигнул, — я и подался в небесную обслугу. И вот теперь решил, что хватит, пора получать диплом, а его надо получать в столице, одновременно завоевывая ее рынок! Я считаю, что совсем не важно, каким ты был — бедным или богатым, — но стать желательно самым богатым! А самая ценная информация — это мнение преуспевающего человека!

Я уныло слушала разглагольствования Леду и понимала, что мне придется уступить майку лидера этому наглому недомерку.

— Меня к вам на курс ниже взяли, — продолжал Леду, — но все равно еще программное обеспечение досдавать. А шесть лет назад и предмета такого в природе не существовало…

— Хочешь, — я даже воодушевилась, — я тебя поднатаскаю. У меня дома компьютер, можем начать прямо сегодня. — И уже покровительственно добавила: — Ты за меня держись, со мной не пропадешь!

Мое пошатнувшееся реноме было восстановлено хотя бы отчасти.

Я уже тогда жила в квартире с видом на Нотр-Дам, правда, в более спартанской обстановке: за неимением лучшего места мой новейший компьютер стоял прямо на широком подоконнике. Квартиру на набережной Орлеанов бабушка завешала мне, а мебель, барахло и старинный рояль — моей трепетной кузине-пианистке, которая уволокла к себе на улицу Эмиля Золя все, вплоть до вешалки и коврика из прихожей.

— Париж! — восторженно произнес мой гость, глядя в окно поверх моего тогдашнего монитора, похожего на старомодный телевизор. — Мне даже не верится, что я теперь парижанин. Да в моем родном Клермон-Ферране все просто сдохнут от зависти, когда я поселюсь в квартире с видом на Эйфелеву башню и открою здесь собственное дело!

— Я и сама хотела бы собственное дело, — сказала я, подумав, что не стоит удивляться беззастенчивой алчности и честолюбию Леду, раз он родом из Оверни: оверня[5] прямо-таки типичная! — Но мои родители смотрят на это иначе, они — люди науки, а я пока студентка.

— Ты бы работала!

— Работаю, вот «пентиум» купила… А открывать дело — это же такие деньги!

— У меня есть, — беспечно заметил Леду и вытащил из карманов какие-то цилиндрики, перевязанные резинкой. — Посчитать хочешь?

Он снял резинки — я даже потеряла дар речи. Цилиндрики с шуршанием превратились во внушительные пачки денег. Я хотела спросить, почему он не держит их в банке, но не успела, потому что зазвонил телефон.

— Привет, — сказала я в трубку. — Я тебе потом позвоню. Я сейчас не одна.

— Я помешал? Мне выйти? — засуетился Леду.

— Да это Жаклин, моя кузина. Между прочим, — неожиданно даже для себя сообщила я, — она как раз собралась переезжать, а у нее из окон видно Эйфелеву башню…

— Эйфелеву башню?

— Ну. Хочешь, прямо сейчас и посмотрим.

— Ирен! Как же мне действительно с тобой повезло!

— Жаклин, у меня тут один приятель интересуется твоей квартирой.

— Зачем?

— Жить собирается.

— А где же буду жить я? — испугалась кузина.

— Ну, можно к ней? — спросил меня Леду нетерпеливо.

— Мы сейчас приедем, — сказала я в трубку.

— А он интересный? — спросила Жаклин.

— Квартира нужна ему срочно. — Я была невозмутима.

— Ты мне толком объясни, — начала сердиться Жаклин. — Ты что, мной торгуешь?

— Да, его интересует квартира именно на улице Эмиля Золя, — деловито повторила я. — Мы уже едем.

— Он хоть кто? Сколько лет?

— Вот и хорошо. — Я повесила трубку и кивнула Леду. — Пошли. Возьмешь такси.

Жаклин восхищенно смотрела на моего усатого спутника.

— Жаклин, это Мишель Леду — мой однокурсник. Показывай апартаменты! — Я подмигнула кузине.

Она понимающе закивала.

— Вот, пожалуйста, лоджия, вид на Эйфелеву башню.

Но овернец мало интересовался жильем, а взволнованно пожирал глазами белесые кудри кузины и модные тощие ноги от ушей. Причем Жаклин явно была выше его сантиметров на десять.

— А я музыке учился, у меня папаша — скрипач, — глупо сообщил он, заметив наконец занимавший половину квартиры концертный рояль. — Можно, я для вас поиграю?

— Я, пожалуй, пойду, — сказала я.

Глава 28, в которой мне позвонила жадина Жаклин

Первой мне позвонила жадина Жаклин.

— Сестренка! Я ничего ему про квартиру не сказала, мы и не говорили про нее вовсе. Мы играли на рояле в четыре руки! Я сразу поняла, ты просто искала повод для нашего знакомства! Ты больше чем кузина! Это же просто чудо какое-то, а не человек! И какое красивое имя — Мишель! Я без ума от счастья! Он назначил мне свидание у Эйфелевой башни!

— Могли бы и дома кофейку попить. Завтра дождь обещали.

— Я не хотела тебе говорить, но он сделал мне предложение, и я почему-то согласилась… Все-таки он твой близкий друг, ты не стала бы знакомить меня с кем попало.

Через полтора часа на связь вышла вторая сторона, позвонив непосредственно в мою дверь.

— Иретта! — заорал с порога чудо-человек с красивым именем. — Делай что хочешь, но, умоляю, прикрой меня в институте на месяц!

— Я что, деканат?

— Ты лучше! Ты настоящий друг! У нее такая фигура! Это женщина моей мечты!

— А я мужик, по-твоему?

Восторги на минуту угасли.

— Я тебя обидел? Я сделал что-то не так? Как же нам теперь быть? Я хотел с ней на месяц в Грецию смотаться…

— Ну и мотайся, мне-то что. — Я постаралась произнести это как можно гаже.

— Я — подлец?

— Дурак ты. Она только что мне звонила, я искренне рада за вас.

— Значит, поможешь? — повеселел Леду.

Я пожала плечами, я пока и сама не понимала, зачем их познакомила.

— Только у меня еще одна просьба. Ну пожалуйста!

— Нашел благодетельницу!

— Ты правда самая настоящая моя благодетельница! — Он приложил руки к груди, а потом зачем-то вытащил из карманов свои капиталы. — Можно, я их у тебя оставлю? А?

Я только усмехнулась. Оверня и есть оверня.

— Боишься потратить все сразу на любимую женщину?

— Да. Я хочу, чтобы нам с ней и потом было на что жить. Я же говорил тебе, что собираюсь открыть собственное дело, а деньги, которые мне были нужны на квартиру с видом на Эйфелеву башню, экономятся при помощи моей крошки Жаки. Так что часть этой суммы мы с ней имеем полное право потратить на романтическое путешествие, а другую часть…

Он еще долго рассуждал в том же духе, и я чувствовала себя не очень уютно. Тем более что его денег никогда не хватило бы на квартиру с видом на Эйфелеву башню. Впрочем, вероятно, все влюбленные овернцы таковы… Только в кого он влюблен, в Жаклин или в Эйфелеву башню?

А на что ты рассчитывала, когда повела его к кузине? — спросила я себя. Но ответа не находилось.

— Так я оставлю здесь мои деньги?

Я растерянно кивнула.

— Давай вместе пересчитаем, чтобы потом не было недоразумений, и вместе спрячем их там, где ты скажешь. — Он уже разглаживал свои скрученные сбережения на столе.

— Может, еще и номера перепишем? — съязвила я.

— Иретта, я тебе доверяю, ты ж теперь моя родственница!

— Не нравится мне это.

— Что?

— Я никогда не держу деньги дома, тем более такую сумму. Может, ты все-таки откроешь счет в банке?

— Знаешь, мой дед хранил деньги в банке, а его брат — дома. Теперь у моего дяди в Клермон-Ферране бар, ресторан, гостиница, — Леду выразительно загибал пальцы, — и танцплощадка, а мой папаша играет там на скрипке. Нет уж, спасибо большое, банки мне ни к чему! Денежке люб дом да оборот!

И только, когда влюбленный овернец удалился, я наконец поняла, какое счастье мне привалило! Леду не будет целый месяц, я пущу его деньги в оборот! А если я прогорю? Нет, я-то уж точно не прогорю, я знаю, во что их вложить!

Вот тогда-то я и сделала свои первые лекала от сорок восьмого до пятьдесят восьмого размера и на деньги Леду сшила по ним первые собственные изделия. Мишель и Жаклин вернулись, когда я, не удержавшись, закрутила его капитал вместе с прибылью во второй раз. Я панически боялась встречи с Леду, но в результате он чуть не пустил слезу и повторил раз сто:

— Ты лучший компаньон в мире, Риретта! Эйфелева башня, жена-парижанка и оборот! Оборот! Боже! Большего счастья я не мог и желать!

Глава 29, в которой человеку для счастья нужно мало

Как мало нужно человеку для счастья! «Эйфелева башня, жена-парижанка и оборот» — формула Мишеля. Допустим, вместо Эйфелевой башни у меня Нотр-Дам, мужа у меня нет, но парижанка я сама, с оборотом тоже вроде бы порядок. Итак, по Мишелю, для счастья мне не хватает мужа…

В новых серьгах я бесцельно слонялась по квартире, наконец сняла их, положила на столик рядом с кроватью, погасила свет и залезла в постель. Впрочем, воспоминания немного успокоили меня, но я все равно никак не могла уснуть и думала, думала, думала.

Значит, я уже примериваю Арнульфа на роль мужа? Но если я не увижу его больше никогда? С чего это я сразу поверила, что он и есть этот самый живописец с ужасной фамилией? Мало ли кого я могла встретить на выставке? Вот завтра прямо перед работой загляну туда, и все станет ясно!

Это была первая разумная мысль за целый день. Я ухватилась за нее, как за соломинку, оставалось только дожить до завтрашнего утра.

Глава 30, в которой я проснулась от поцелуя

Я проснулась от поцелуя Арнульфа и невольно заплакала.

— Ты не рада мне?

— Почему ты ушел и ничего не сказал?

— Я никуда не уходил, просто днем ты меня не видела, но я все время был здесь.

— Ты нормальный человек?

— С какой точки зрения смотреть. Я — художник. Вставай, — он потянул меня за руку, — я кое-что принес.

Арнульф присел возле кровати, в полумраке комнаты я видела только силуэт его взлохмаченной головы и плечи. Странно, он дотронулся до меня, но никакого разряда тока не последовало.

— Зачем? У меня все есть…

— Я должен уйти?! — В лунном свете его волосы показались мне совсем седыми. — Ты этого хочешь?

— Не знаю. Мне все равно, как тому джинну.

— Какому джинну?

Он поцеловал мою ладонь, я почувствовала тепло длинного «у», мягкое прикосновение бороды, но ни одной молнии, ни одной даже самой маленькой искорки так и не последовало.

— Джинна заточили в бутылку, он сидел в ней тысячу лет и клялся сделать падишахом любого, кто его выпустит. А потом прошла еще тысяча лет и кто-то случайно разбил бутылку. Но джинну было уже все равно.

— Я тебе не верю, — сказал Арнульф и снова поцеловал мою руку, лизнув ладонь языком. — Может, ты и джинн, — он провел губами по кончикам моих пальцев, — но тебе не все равно.

— Обними меня. — Я погладила его по щеке. — Просто я думала, что все будет…

Но он уже прижал меня к себе, от его рук по моей спине заметались долгожданные разряды, а его губы…

— Все будет не так, — упрямо договорила я, когда мы перевели дыхание.

— Может быть, — прошептал он, целуя мое ухо, — все может быть…

И опять его губы прижались к моим, и я радостно узнавала и оживающую во мне бурю, и подступающий со всех сторон океан, и меховой островок на груди Арнульфа, и его напряженные, жесткие плечи, и его прерывистое дыхание…

Мы снова, как в прошлую ночь, оказались на полу, и ураган, совершенно запредельный ураган, уносил меня и одновременно обжигал, грохотал, пульсировал во мне. А я, первобытная, единственная на всей планете женщина, обнимала и вбирала в себя сакральное, еще никому не ведомое мужское естество, которое, порождая громы, билось внутри и в то же самое время оплетало, заглатывало, сжимало и тут же яростно исторгало меня к звездам…

— Осторожнее, милый мой джинн, — сказал Арнульф, отодвигая горшки с моими громадными диффенбахиями, их тропические тени заколыхались на фоне окна. — Как бы нам не опрокинуть на себя твой райский сад.

— Разве это сад? Ты не видел дебри моей соседки, — возразила я.

И опять, как вчера, поймала себя на том, что мы болтаем о пустяках, но я все так же несусь от одной звезды к другой, и Млечный Путь не имеет конца, он только извивается мускулистыми змеистыми солнечными спиралями, которые, ликуя, хвостатыми кометами пронзают меня, и я живу, живу, с каждой новой звездой, с новым раскатом грома и вспыхивающим зигзагом молнии все более жадно желая жить…

— О-о-о… Как ты это делаешь? Почему оно не кончается? — Я уже привыкла к слабому освещению и вполне отчетливо видела распахнутые влажные глаза Арнульфа.

— Ты устала? Хочешь в ванную?

Ответить сразу я не смогла, потому что во мне лилово замерцала очередная комета, я испугалась, что она последняя, но за ее рассыпающимся золотым звездным хвостом тут же запульсировала следующая.

— Что-то не так? — участливо спросил Арнульф.

— Но ты… ты разве ничего не чувствуешь? — Молнии буквально ослепляли меня, признаюсь: чтобы произносить слова, мне требовались значительные усилия. — Я ведь так и не поняла, хорошо тебе со мной или нет.

Вместо ответа он с придыханием поцеловал меня, и все… Я утратила способность говорить и перестала понимать вообще что-либо.

Диффенбахии на фоне окна вновь начали приобретать свои очертания. Я по-прежнему сидела на полу, прислонясь спиной к кровати. В спальне было все так же темно.

Чтобы включить ночник, нужно протянуть руку, но я боялась пошевелиться. Вдруг эта темная дышащая плоть у меня на коленях вовсе не мой таинственный возлюбленный? Или вдруг он исчезнет, кем бы он ни был? Но мне неудержимо хотелось прикоснуться рукой к его волосам, потрогать шею, плечи, почувствовать шелковистость бороды… Невольно я шумно вздохнула.

— Ирен… Ирен… — приподняв лицо, позвал он.

— Ты… — я прижала к груди его голову, — что ты делаешь со мной?.. — От его дыхания только что успокоившиеся энергии вновь заволновались во мне. — Что ты делаешь?

— Всего лишь люблю тебя. — Он неловко завозился, вставая рядом со мной на колени и по ходу дела целуя меня, куда придется. — Ведь кто-то же имеет право любить сказочного джинна?

— Я не джинн… — Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы хоть как-то обуздать эти неутомимые энергии.

— Конечно, ты — дивная пери из «Тысячи и одной ночи», а, может быть, и сама Шахерезада.

— Но ведь я не рассказываю тебе сказок.

Боже, надо срочно включить свет и подняться с пола, иначе…

— Иди сюда, иди скорее! — Неожиданно он, не вставая с колен, как пушинку переместил меня на кровать. — Тебе же холодно на полу, ты вся дрожишь…

— Это не от холода, — меня действительно трясло, — это от… от тебя! Ты сводишь меня с ума, ты не такой, ты… Ты! Ты! — Я изо всех сил потянула Арнульфа к себе. — Это ты джинн! Это ты! Пожалуйста, пожалуйста, скорее! Скорее! Иначе я умру! Умру без тебя! Ну! Ну же!

Вот теперь, на кровати, я знала, что делать! Я хотела, чтобы Арнульф метался, стоная и теряя сознание, я хотела, чтобы он тоже утратил чувство действительности! Я хотела, чтобы его глаза тоже помутнели, чтобы он тоже почувствовал эти молнии и громы, которые бушевали во мне!

Я изогнулась и все-таки включила ночник. Я хотела видеть, как меняют цвет, останавливаются и закрываются его глаза, как пульсирует кровь под его кожей, как напрягаются и трепещут мышцы!

— Зачем?.. — не буднично, а так, как я хотела, хрипло прошептал он, обжигая мое лицо своим клокочущим дыханием, чем невероятно порадовал меня.

Да! Да! Да, я хотела слышать именно такое прерывистое, хрипящее дыхание! Да, я желала сама довести Арнульфа до исступления! Я желала разорвать и поглотить, слиться с ним и умереть вместе, воскреснуть и взлететь по бесконечному, извивающемуся, кипящему и рвущемуся ввысь Млечному Пути!

Глава 31, в которой я торжествовала

Я торжествовала. Арнульф лежал ничком на моей кровати, длинные руки и ноги беспомощными плетями свешивались с нее в разные стороны.

— Боже, — едва слышно простонал он. — Ты настоящий джинн, любимая…

— Я приготовлю ванну, — сказала я, накидывая халат, — хочу полежать в пене.

— Пена… Афродита…

— Приходи, если не уснешь. Главное, не сбеги никуда.

Он медленно повернул лицо в мою сторону, приоткрыл глаза, блаженно улыбнулся и уронил голову на подушку. Вот теперь, мой дорогой, ты действительно никуда не денешься!

Пена… Афродита… При чем здесь Афродита? Ирен! Ирен, танцующая на берегу пенного моря…

Сквозь неплотно прикрытые веки Арнульф видел, как Ирен скрылась в ванной. Потом оттуда донесся призывный шум воды. Наверное, у нее такая же, как и у старухи, древняя ванна на львиных лапах, только вместо тины и лилий в этой ванне Ирен… Моя Ирен, моя пери, моя Шахерезада… Мой сказочный джинн…

Но кроме шума воды в квартире были еще какие-то звуки! Арнульф насторожился. Как будто кто-то ходит. Неужели мне мерещится? Нет, там точно шаги.

Арнульф заставил себя сесть. Голова немного кружилась. Я должен встать и выгнать пришельца! Я свихнулся, какие еще пришельцы…

Он опять упал на кровать.

— Ку-ку! — произнес знакомый женский голос.

Из кухни в спальню заглянула видеокамера. Она была в руках у Сесиль.

— Работаем! — сказала Сесиль и прильнула к видоискателю.

— Стерва! — Арнульф потянул на себя одеяло. — Убирайся! Откуда ты взялась?

— Слушай, Арни, у меня мало пленки. — Сесиль опустила камеру. — Вы были просто великолепны с твоей толстухой. Давайте перебирайтесь в гостиную, пока Виктор ходит в автобус за подсветкой…

— Что-о-о? — прошипел Арнульф. — Какой еще Виктор? — Он принялся судорожно натягивать брюки, попутно влезая в обувь. — Проваливай!

— Арни, малыш, мы же договорились с Жюлем. Пилотная серия для нового проекта «Художник и модель». Жюль — сторонник неигрового кино, мы снимаем с самого начала.

Но Арнульф уже не слушал девицу, а тащил к входной двери.

— Да отпусти ты меня! — сопротивлялась она. — Мне боль…

— Заткнись! — Арнульф в буквальном смысле заткнул ей рот собственной рубашкой. — Я убью и тебя, и твоего Жюля! Отдай мне камеру!

— Пошел ты! — Сесиль с силой отпихнула его камерой и на удивление проворно, учитывая количество выпитого ею накануне, вывернулась из рук Арнульфа. — Кретин!

— Отдай!

Он потянулся к камере, но в следующую секунду Сесиль уже вылетела из квартиры — на ее счастье Виктор, отправляясь за софитом, оставил дверь нараспашку.

— Стой! — Арнульф выскочил на площадку и в два прыжка настиг бы маленькую стервочку, но невольно застыл на месте от звука захлопнувшейся за его спиной двери.

Может, и к лучшему, решил он, зачем Ирен знать про идиотскую съемку? Ну, Жюль, держись! Когда это ты со мной договаривался?

— Отдай сейчас же! — Арнульф догнал Сесиль на лестнице.

— Ты больной? — Она остановилась тремя ступенями выше, прижимая камеру к груди, как ребенка. — У вас же была полная темнота, а это — нормальная камера безо всяких шпионских инфракрасных прибамбасов.

— Врешь!

— Да клянусь же! Я вас не снимала. Это сегодняшнее интервью. Посмотри сам.

Сесиль нажала на какие-то кнопочки и рычажки, и в маленьком окошке дисплея появился незнакомый Арнульфу осанистый мужчина средних лет. В темпе ускоренной перемотки он что-то вещал сначала на фоне камина, а потом — перемещаясь среди нарядных манекенов.

— Убедился? — Сесиль насмешливо фыркнула. — И еще минут на двадцать чистой пленки. Как раз, чтобы заснять тебя, так сказать, в деле.

— Что?!

— Успокойся, никто не собирался снимать вашу постельную аэробику. Жюль сказал, что у тебя проблемы с раскруткой и надо помочь.

— У меня все в порядке! — с вызовом произнес Арнульф. — Я никого ни о чем не просил!

— Что плохого, если показать по телевизору, как ты вдохновенно рисуешь свою натурщицу?

— Нет, ну… — Арнульф растерялся. — Надо же предупреждать! Вдруг она против?

— Я и пришла предупредить, чтобы вы перебирались в гостиную. Там попросторнее, и Виктор принесет фонарь из автобуса…

— Давай спустимся и скажем ему, что ничего не нужно. — Арнульф вызвал лифт. На первый взгляд — все достаточно невинно. — Сиси, а почему ты заговорила про неигровое кино?

— Я пошутила. Ты так смешно занервничал!

— А ты не занервничала бы, если бы кто-то заглянул в дверь спальни? Кстати, а как вы попали в квартиру?

— По веревке. — Сесиль почему-то облизнулась.

Они вошли в лифт.

— Ты лезла по веревке с камерой?

— Нет. Первым спустился Виктор и открыл мне дверь. Но мы не ожидали, что вы сразу же займетесь любовью…

— И вы с самого начала подсматривали за нами? — холодея, спросил Арнульф.

— Нет, — ответила Сесиль после показавшегося ему бесконечным молчания. — Нет, — повторила она, глядя в пол. — Нет, конечно.

Лифт прибыл на первый этаж.

Напротив подъезда, на противоположной стороне проезжей части, почти на набережной, стоял автобус с эмблемой телеканала. Дверцы были закрыты, фары потушены. Он выглядел как заброшенный дом.

— Ты уверена, что Виктор там? — спросил Арнульф.

Сесиль пожала плечами. Они подошли поближе.

— Эй, Виктор! — Арнульф постучал и попытался заглянуть в темное окошко. — Виктор!

— Кому это ты еще понадобился? — произнес в недрах автобуса раздраженный женский голос, мужской что-то невнятно пробурчал в ответ.

— Мадлен! — прошептала Сесиль, на глазах меняясь в лице. — Вот мерзавец! Только что был со мной…

Она испуганно взглянула на Арнульфа, поспешно зажала рот рукой, попятилась и вдруг резко бросилась через дорогу.

— В чем дело? — Из автобуса высунулся взъерошенный Виктор.

— Не знаю, — ответил Арнульф и побежал за Сесиль. — Сиси, Сиси! Что случилось? — Он догнал ее у входа в подъезд.

— Как он мог?! Как он только мог?! — страдальчески вскрикнула девушка и вдруг уткнулась лицом в грудь Арнульфа. Тот машинально погладил ее дрожащие плечи. — Арни! — Она снизу вверх посмотрела ему в глаза. — Только, пожалуйста, ничего не говори Жюлю! Пожалуйста! Если он узнает, что я была с Виктором, тогда все…

— Что все?

— Все… Жюль уверен, что, кроме него, у меня никого нет.

— Ты спишь с Жюлем?

— Конечно, он же мой патрон.

— Так полагается? Женщина обязана спать со своим шефом?

— Ты с ума сошел? Если кто-нибудь узнает, нас обоих выгонят с работы. Жюль любит меня.

— А ты?..

— Естественно, мы ведь четыре года вместе и собираемся пожениться.

— А Марта знает?

— Что ты! Нет, конечно! Мы с Жюлем встречаемся три раза в неделю по четным числам, а Марта думает, что он ходит в бассейн, он даже не курит при ней, чтобы она не сомневалась в том, что он ведет здоровый образ жизни!

— Но он сегодня… — Арнульф замялся, новости не укладывались у него в голове, — он напился!

— Ну и что? Он же собирался ночевать у меня, но потом вспомнил, что обещал тебе помочь, и мы поехали сюда всей компанией, чтобы Марта ничего не заподозрила! Понимаешь, Жюль не хотел расставаться со мной.

— Но Виктор? При чем тогда Виктор?

— Виктор…

Сесиль вздохнула. Взобралась на подоконник и положила камеру рядом. Арнульф и не заметил, когда они вошли в подъезд и закурили возле окна между лестничными маршами.

— Виктор сводит меня с ума. Знаешь, я раньше не обращала на него внимания, а потом он пришел после отпуска с бородой. И все…

Глава 32, в которой Арнульф не стал уточнять

Теперь-то что «все»? — не понял Арнульф, но уточнять не стал, потому что Сесиль вдруг погладила его по бороде и интимно прошептала:

— При виде мужчины с бородой меня охватывает странное томление. Как ты относишься к сексу в неожиданных местах? Например, на лестнице? Лично я начинаю чувствовать острее от сознания, что кто-то может появиться внезапно или случайно подсмотреть…

Только этого мне не хватало! — ужаснулся Арнульф, как она может быть настолько циничной?

— С Жюлем это случилось у нас в лифте, когда я пришла в нашу контору устраиваться на работу. Мы еще совсем не были знакомы…

— И ты уверена, что он женится на тебе? — Арнульф не мог удержаться от сарказма. — Что ж до сих пор-то не женился?

— Мы ждем, когда он получит должность генерального продюсера канала. Сейчас для моего Жюля главное — карьера, а бракоразводный процесс потребует слишком много времени и сил. Да и Марта способна подпортить ему репутацию. — Она опять интимно заглянула Арнульфу в глаза. — Между прочим, ты еще не ответил на мой вопрос. — И пальчиком провела по его усам.

— Глупости, никуда он от Марты не уйдет, — уверенно сказал Арнульф, отстраняя руку Сесиль.

— Уйдет. — Она облизнула губы. — Жюль любит детей, а у Марты их никогда не будет!

— Почему? Марте совсем немного лет, мы с ней ровесники, — заступился за одноклассницу Арнульф, — просто она выглядит старше.

— Понятно, что выглядит. После двух-то внематочных о каких детях говорить! Она и так чуть не умерла на операционном столе. У нее теперь внутри ничего нет, как у Орлеанской Девы, вот она и сохнет.

Арнульф вдруг почувствовал невероятную жалость к Марте. Понятно, почему она так написала про Джоконду, а ведь он даже не нашел нужным похвалить ее. Как это ужасно для женщины: знать, что никто и никогда не назовет тебя мамой…

— Можно же усыновить ребенка из приюта.

— Ты действительно ненормальный. — Сесиль презрительно покачала головой. — Зачем Жюлю приютское дитя, если нашей Жюльет уже два с половиной! Что ты на меня уставился? Пойдем, раз ты равнодушен к экстремальным условиям. Пойдем, — повторила она, потянув Арнульфа за руку, — а то Жюль еще надумает чего, он и так разволновался, когда мы с Виктором пошли вас снимать. Ты ему обязательно скажи, что у меня с Виктором ничего не было и с тобой тоже! Жюль ведь знает, что я кайфую от мужчин с бородой…

Боже мой, она ведь бредит, она же не может говорить такое в здравом уме! Еще чуть-чуть, и я, пожалуй, свихнусь, как она, испугался Арнульф.

— Виктор открывает мне дверь, в квартире темнотища и только вы вопите и стонете в спальне. Мы, конечно, тут же занялись тем же самым, но оказались спринтерами по сравнению с вами. Естественно, мы не утерпели, чтобы не подсмотреть, к тому же твоя подружка как раз вовремя зажгла свет. Знаешь, Арни, Виктор чуть было не приревновал меня к тебе, ты такой жеребец! А борода! — Она опять попыталась погладить его бороду.

— Но ведь у Жюля нет бороды! — глупо заметил Арнульф, отстраняясь от Сиси.

— Это сейчас нет, а тогда была! Разве бы я стала с ним, если бы не было?.. Он так радовался рождению Жюльет, что сдуру сбрил бороду моей бритвой для ног.

Небо за окном заметно бледнело.

Боже мой, светает! — спохватился Арнульф. Ирен там одна, а я слушаю этот бред про бороды и бритвы для ног!

— Сесиль, — он порылся в кармане и достал последние скомканные деньги, — хочешь, я посажу тебя в такси?

— Я же сказала, что должна вернуться к Жюлю. А ты подтвердишь, что ничего не было ни с тобой, ни с Виктором. И не проболтайся Марте. Ты не думай, мне ее тоже жалко. По-бабьи. Я бы в ее ситуации удавилась, если бы узнала, что у мужа семья и дочка на стороне.

Глава 33, в которой в пене было уютно

В пене было уютно и ароматно. Я, видимо, даже немного подремала, потому что вода стала явно прохладнее. Я открыла кран. Горячая струя весело разбила пену и потекла к моим ногам, не успевая смешиваться с остальной водой.

Хорошо бы позвать Арнульфа, подумала я, и вместе посидеть в ванне. Но почему-то у меня не поворачивался язык, чтобы произнести «Арнульф». Как можно было дать такое грубое имя своему ребенку? Арно? Тоже звучит неважно, к тому же так называл его отвратительный Вендоль. Почему я сразу не спросила, как обращаются к нему друзья и домашние?

Прокричать: «Милый, иди сюда!» — слишком пошло, я и так веду себя чересчур развратно в постели. Я никогда прежде не позволяла себе такой смелости. Он же мог принять меня невесть за кого! Ну и что? Нам ведь обоим это нравится…

Интересно, что он там делает? Да спит конечно же! Я тоже сейчас вытрусь и лягу к нему под бочок. Какой же Арнульф все-таки тощий и нескладный! Да еще эта идиотская борода!.. Но ведь я уже соскучилась по нему, по тощему, нескладному, бородатому!

Я старательно завернула краны — терпеть не могу, когда капает вода. Накинула халат и вышла в спальню, слабо освещенную ночником. И чуть не закричала. Я ведь хорошо помнила, как Арнульф, совершенно обессилевший от любви, лежал на моей кровати. Он даже не мог двинуться, а сейчас его там не было, как будто не было никогда!

Естественно, в поисках возлюбленного я бросилась в гостиную и включила свет. На журнальном столике красовались замечательная скатерть, шелковая и узорчатая на сей раз, глиняный кувшин с вином, массивные гроздья винограда и изрядный кругляш домашнего сыра. Я метнулась к входной двери. Она была заперта. Замок в порядке.

— Ирен! Ты далеко собралась? — спросил Арнульф.

Я вздрогнула и обернулась.

— Ты не хочешь спать? — Он неторопливо шел ко мне через гостиную.

— Зачем ты меня пугаешь?

— Ирен, пожалуйста, не плачь. — Он взял меня за руки.

— Где ты был? Только не говори, что здесь, а я тебя не видела!

— Ты такая красивая… — От его улыбки, как обычно, в комнате посветлело. — Я… я просто немножко полетал перед сном! — Он взмахнул руками, как крыльями. — Правда! Ты очень красивая! И волосы так хорошо пахнут… Можно, я тебя поцелую?

— А можно не спрашивать?..

Он обнял меня и — совершенно восхитительно и определенно по-новому — поцеловал. Это был совсем другой поцелуй, как будто что-то изменилось в Арнульфе после моего триумфа в постели. Причем новыми были не только объятия и поцелуй, но и интонация, и тембр голоса, и взгляд моего «крылатого» любовника. Впрочем, может быть, мне просто хотелось, чтобы это было так?

— Вот, — он показал на столик, — все свежее, деревенское… Я принесу из кухни фужеры?

— Конечно. — Я кивнула. — Еще ножик и дощечку для сыра.

— Ирен, — он не двигался с места. — Ты точно не хочешь спать? Скажи, я не обижусь. Тебе ведь на работу…

— Ерунда! — Я беспечно махнула рукой, подумав: в конце концов, имею я право раз в жизни забыть про коммерцию? Тем более что Мишель сам предлагал мне не выходить в понедельник. И вообще, ему полезно побыть одному и подумать, справится ли он без меня. — Я не пойду.

— Тебе ничего не будет от патрона? Он к тебе хорошо относится?

— Я сама себе голова, Арнульф. — Что это он заинтересовался моей работой? — Кстати, как тебя называют домашние и друзья? У тебя просто невозможное имя…

— Имя как имя. Святой Арнульф — покровитель пивоваров, его изображают с пастырским жезлом, которым он помешивает в чане с пивом. Очень популярный святой, кстати. — Арнульф простодушно оправдывался, и мне сделалось неловко за свою бестактность. — Когда я был маленьким, мама называла меня Нульф.

Кошмар! Я даже расстроилась — это никуда не годится, разве что в качестве клички для собаки.

— Сестра до сих пор зовет Нуль, она старше меня почти на шестнадцать лет. А друзья называют Арни.

— Арни?

— Да, только ударение на первом слоге. Ты очень красивая. — Он стоял посреди гостиной и любовался мной.

Конечно, я в восторге от его восхищения моей персоной, но сколько можно?

— Арни, а ты не хочешь чего-нибудь посущественнее винограда с сыром? Я купила отбивные, овощи, зелень… — И тут мне самой ужасно захотелось жареного мяса. — Пойдем, — я поднялась с дивана, — я моментально приготовлю в микроволновке. — Они нежные, из вырезки.

Арнульф как на привязи пошел за мной на кухню.

Я открыла холодильник и увидела вчерашние персики.

— Ты так трогательно убрал персики, — сказала я, доставая свои припасы.

— Это не я, это медведки.

— Я сразу так и подумала. — Я вытащила из микроволновки противень и стала укладывать на него тоненькие ломтики мяса. — Конечно, медведки.

— Ирен, не стоило из-за меня среди ночи затевать готовку.

— Не хочешь, не ешь, а я очень люблю жареное мясо. — Я сунула противень в печку и принялась мыть овощи.

— Любишь мясо? Интересно, а Мона Лиза тоже любила жареное мясо?

— Мона Лиза? Ты имеешь в виду Джоконду?

— Да. Что она вообще ела?

— Не знаю. — Я пожала плечами. — Что они там все в Италии едят? Макароны, наверное, пиццу… А почему ты об этом спрашиваешь?

— Так. В голову пришло. — Он внимательно наблюдал за тем, как я нарезаю кружочками помидоры и полосочками — сладкий перец. — Я не об этом хотел тебя спросить.

— О чем? — Я открыла дверцу микроволновки и перевернула отбивные. Они уже довольно заманчиво пахли. — Спрашивай.

— У тебя в спальне манекен и рулоны грубой бумаги. Зачем они тебе?

— Я строю лекала. Потом по ним шьют одежду.

— Дома?

— Почему дома? На фабрике. — Я вытащила противень с мясом. Оно замечательно поджарилось.

— Нет, я не о том. Просто я не понял, почему ты занимаешься этим дома? Ты же работаешь в конторе.

— В конторе у меня много других дел.

Листьями салата я застелила большое блюдо. Говорить ему, что я владею фирмой, или не говорить? В обжигающе горячие ломтики вырезки я завернула полосочки перца и положила эти рулетики на салатные листья вперемежку с кусочками помидоров, а сверху посыпала зеленью.

— Произведение искусства! — восторженно сказал Арни. — Ты просто художник.

— Просто я люблю готовить. — Я не стала уточнять, что рецепт этого блюда только вчера прочитала в своем любимом журнале под рубрикой «Если к вам неожиданно нагрянули гости». — Отнеси, пожалуйста, в гостиную и захвати хлеб. Я пока разогрею соус. — Я полезла за скляночкой припасенного бешамеля в холодильник.

— Ирен, — Арни вернулся на кухню, послушно выполнив мои указания, — вообще-то я собирался нарисовать тебя. Я принес пастель и хотел попросить кусок этой твоей бумаги для лекал. — Он как будто стеснялся своей просьбы. — Если тебе не жалко…

— Но она ведь темная и грубая! Ты не стесняйся, возьми хорошую в столе.

— Для пастели, — он ласково усмехнулся, — нужна именно такая, неровная, волокнистая. Пастель будет держаться еще лучше, если бумагу потереть наждаком. Дай мне, пожалуйста, нож, я отрежу от рулона кусок бумаги, он распрямится, пока мы будем пировать.

— А тебе не подойдет вот это? — Я отодвинула занавеску, там, на стене возле окна, у меня на гвоздиках висели связки старых лекал. — Они уже ровные, просто убери ножницами лишнее.

— Ты сама это сделала? Какие красивые неожиданные формы! Потрясающе! — Я не ожидала столь бурного припадка восторга. — Здесь нет ничего лишнего!

— Арни, хватит. У тебя все потрясающе, что связано со мной. Нормальные рабочие лекала. Пойдем, мясо остынет.

— Да-да, конечно… — Он поспешно снял с гвоздя связку лекал и держал ее в руках как добычу. — У тебя есть кнопки или булавки прикрепить это, — он лихорадочно перебирал выкройки, — нет, это к стене?

— Арни, у тебя никто их не отнимет. Успокойся, давай поедим, я дам тебе булавки.

— Где они?

— В письменном столе, в коробочке. Пойдем.

Мясо получилось на славу, но я так и не смогла заставить Арни поесть. Он налил нам вина и тут же, забыв про него, по-хозяйски полез в мой стол.

— Где твои булавки?

— В среднем ящике. Я уже должна не двигаться и надеть шубу? — Мне было обидно, что он не хочет попробовать мой кулинарный шедевр.

— Не надо никакой шубы. Шубу уже писали тысячу раз. — От волнения он никак не мог справиться с булавками. Все обои мне подерет, подумала я. — У тебя нет какой-нибудь ровной доски? А то мне придется стоять к тебе спиной и все время оборачиваться…

— Есть доска для теста. Она достаточно большая.

— Дай!

— А я могу поесть?

— Ешь. Только скажи, где доска? Я сам найду.

Арни принес из кухни доску, и ему тут же потребовались кнопки. А потом — влажная тряпка. И еще сухая. Меня уже раздражал даже вкус его хваленого деревенского вина.

— Ирен. — Он пристально смотрел на меня, но, по-моему, был где-то далеко отсюда.

— Что еще?!

А не послать ли мне его на все четыре стороны? Ради чего я это все терплю?

— Ирен, мне важно подчеркнуть твою линию шеи.

Он протянул длинную руку и в подтверждение своих слов осторожно провел по моей шее пальцами. Удивительно, но от их кончиков, определенно, сыпались молнии!

— Ты бы не могла надеть какие-нибудь длинные серьги?

— Серебряные с бирюзой из фрагментов и цепочек? — Как же я забыла про них!

Он улыбался и не убирал руку. Я потерлась о нее щекой, молнии заиграли… Неужели я могла сердиться на него?

— Принеси, они лежат перед зеркалом в той комнате.

— Потрясающе! — изумленно крикнул он из спальни. — Я говорил именно о таких. — Арни был уже рядом и протягивал мне серьги. — Где ты их взяла? Откуда?

— Медведки принесли.

— Ты потрясающая женщина!

Я надела серьги. Арни обнял меня за плечи и заглянул в глаза.

— Все, — он поцеловал меня в лоб, — сиди и не двигайся. Вот так, чуть-чуть наклони голову набок. Ну, не смейся, только улыбайся немножко.

— Как Джоконда, наевшись макарон?

— Нет, ты лучше Джоконды! И потом, она улыбалась, потому что она…

Вдруг он опять откуда-то издалека посмотрел на меня, на секунду задержал дыхание, как если бы собрался нырять, и действительно «нырнул», погрузившись в свое профессиональное занятие. Что ж, мне было велено улыбаться, я и улыбалась, наблюдая за Арни.

А вдруг у меня сейчас такое же забавное выражение лица, какое было у Арни, когда он наблюдал за моими действиями в кухне? Значит, он и нарисует меня с этим выражением? Какая уж тут Джоконда!

— Извини, Арни, но ты так и не договорил про Джоконду. Ты знаешь, почему она улыбалась?

Он оторвался от работы и улыбнулся не менее загадочно.

— Неужели ты знаешь? Этого ведь не знает никто, — не отставала я.

— Если хочешь, я расскажу, чтобы тебе не было скучно. Только я неважный рассказчик, Ирен.

— Это легенда или ты сам придумал?

Глава 34, в которой Арнульф засомневался

А имею ли право рассказывать историю Марты, засомневался Арнульф, ведь роман-то еще не напечатан. Но ведь я не собираюсь выдавать ее за свою!

— Эта история из книги Марты ван Бойгк. Только книга еще не опубликована.

— Как же ты прочитал ее?

— Марта сама прочитала ее мне.

Ирен вскинула брови.

— Она моя приятельница, — объяснил Арнульф и почувствовал, как напряглась Ирен при упоминании женского имени.

Почему так? — подумал он. Ирен то совсем своя и понятная, ведь я же угадал про серьги, я ведь не знал, что они у нее уже были, но совершенно точно описал их; и она тоже — то без слов понимает меня, а то вдруг странно реагирует на самые простые вещи и как будто отгораживается невидимой ширмой. Почему у меня не может быть приятельницы? Разве у нее самой нет знакомых мужчин? Или почему она вдруг обиделась, когда я захотел ее нарисовать, можно сказать, увековечить ее облик, и попросил доску? Неужели непонятно, что я не могу рисовать на коленке?

— Она жена моего друга, — все-таки добавил он, невольно понижая статус Марты.

— У твоего друга жена писательница? — недоверчиво переспросила Ирен.

Неужели она меня ревнует? — удивился Арнульф.

— Он сам, между прочим, известная фигура на вашем телевидении.

— Ну, телевидение, это неинтересно, сплошное вранье и кретинские сериалы. — Ирен махнула рукой. — А она — настоящая живая писательница?

— Что в этом особенного? Я пишу картины, она — книги, вернее, дамские любовные романы.

— А разве бывают романы, чтобы в них была любовь без дам? — Ирен пожала плечами, серьги тонко зазвенели. — По-моему, все романы — дамские.

— Есть же еще и детективы, — возразил Арнульф, но Ирен как будто не услышала его.

— А как будет называться этот роман? — спросила она.

— Не знаю.

— Жалко. Я купила бы, а ты договорился бы с ней, чтобы она дала мне автограф.

— Тебе нужен автограф Марты? Ты ее поклонница?

— Нет, автограф был бы предлогом, я спросила бы ее кое о чем, может быть, она сказала бы мне правду, поскольку она не чужой человек, а твоя знакомая.

— О чем же ты хочешь ее спросить?

Арнульфу стало смешно от дипломатических ходов Ирен. Ведь можно прямо сейчас подняться на этаж выше и расспрашивать Марту хоть до самого утра.

— Я спросила бы, пишет она про то, что было с ней или с ее знакомыми на самом деле, или придумывает все из головы? Ты не смейся Арни, я не совсем серая. Моя кузина — профессиональная пианистка, но она играет то, что написали другие. Ты вот сейчас смотришь на меня и рисуешь то, что видишь.

Не совсем так, хотел сказать Арнульф.

— Но вот как нарисовать или написать то, чего не было, чего не существует? — Ирен пытливо смотрела на него, и Арнульф почувствовал, что ей это действительно важно знать. — Ты же тоже придумываешь картины про своих медведок. Как? Как ты это делаешь?

Глава 35, в которой нужно просто подняться над суетой

— Нужно просто забыть про все, подняться над суетой…

— Расправить крылья. Это я уже слышала. — Ирен укоризненно покачала головой. — Я спрашиваю серьезно!

— Ирен, милая, но ведь ты же делаешь выкройки. Ведь тоже сначала ничего не было, потом ты «построила» лекала, и фабрика сшила платья, которые придумала ты.

— Нет. Я ничего не придумываю. Я просто покупаю готовую модель малой полнотной группы, которая сейчас пользуется максимальным спросом, и на ее основе рассчитываю лекала больших размеров, чуть-чуть изменив форму воротника или добавив, например, манжеты.

Ирен принялась подробно объяснять технологию всего процесса, но Арнульф не особенно прислушивался, а старательно следил за ее мимикой и выражением глаз. Вдруг она виновато вздохнула.

— Арни, ты же понял, я всего лишь ворую чужие модели.

Арнульф пожал плечами, он не знал, как возразить, честно говоря, он мало что понял из ее монолога про полнотные группы, вытачки и проймы.

— Налить тебе вина? — предложил он, чтобы не молчать, и потянулся к кувшину.

— Не надо. Оно слишком терпкое или молодое еще… Это не мой вкус. У меня есть другое. Подожди. — Ирен поднялась и пошла из гостиной. — Ничего, что я встала? — спросила она в дверях.

— Ничего. Я все равно собирался прикреплять новый лист.

Ирен тут же вернулась с бутылкой такого же вина, какое они пили накануне.

— Открой, это гораздо лучше, — она протянула Арнульфу штопор, — и расскажи мне про Джоконду. Не бойся, я не украду историю твоей приятельницы. Я даже письма не умею писать.

Они выпили.

— История называется «Улыбка жены синьора Франческо».

— Но при чем здесь Джоконда?

— Молчи и слушай.

Глава 36, в которой человек работал за столом

Благообразный длиннобородый человек сосредоточенно работал за столом в просторной комнате. Перед ним лежали чертежи различных машин, математические расчеты, рисунки человеческих тел и каких-то странных крыльев. Часть мастерской занимали чистые холсты и закрытые чехлами картины. Шум с улицы прервал его мысли.

Он знал причину этого шума. Утром соседи кричали ему: «Маэстро! Выходите на улицу! Сегодня все должны веселиться — синьор Франческо женится на дочери Герардини!» Сейчас свадебный поезд проезжал мимо его дома. Художник нехотя встал и подошел к окну.

Жених что-то кричал толпе, размахивая одной рукой, а другой — обнимая свою невесту. Вдруг она подняла глаза и заразительно улыбнулась художнику. Он невольно улыбнулся в ответ и помахал рукой. Потом медленно прикрыл ставни и вернулся к своим занятиям.

Однажды привратник доложил:

— Синьор Леонардо, к вам пришли.

Художник медлил выходить к посетителю — в последнее время он предпочитал одиночество.

— Добрый день, маэстро. — Изысканно одетый гость учтиво поклонился и представился: — Я Франческо дель Джокондо.

— Знаю, — ответил художник. Он всегда хорошо запоминал человеческие лица и сразу вспомнил ту шумную свадьбу.

— Синьор Леонардо, я хочу заказать вам портрет моей жены. Он должен сохранить ее молодость и красоту.

— Лучше бы сохранилась она сама, — пошутил художник.

— Да, конечно, но, увы, это невозможно, — развел руками синьор Франческо. — За работу я предлагаю вам двести флоринов.

Леонардо задумался. Заказчики любят присутствовать в мастерской художника и делать замечания по ходу работы. Он не терпел этого. К тому же в последние годы он больше занимался механикой и гидротехникой, чем живописью. Но сейчас двести флоринов не помешали бы — хотелось продолжить опыты, а кошелек сильно истощился.

— Я знаю вас как большого мастера, — продолжал синьор Франческо, — и верю, что это будет лучший портрет во всей Флоренции. Может быть, вы хотите больше?

— Я принимаю ваше предложение.

— Мы придем к вам завтра вместе с женой, и вы скажете, какое платье подойдет ей больше всего. Я закажу лучший наряд во всей Флоренции.

— Зачем? — Леонардо поморщился. — Вся Флоренция и так знает о вашем богатстве. Пусть синьора приходит в обыкновенной одежде, какую носит дома. И еще прошу, чтобы во время работы здесь никого не было, — он помедлил, — даже вас.

Синьор Франческо нахмурился. Эти постоянные чудачества художников! Вечно они норовят остаться наедине с женщиной. Впрочем, этот не похож на повесу.

— Хорошо, — после паузы сказал заказчик. — Я полагаюсь на вас, синьор. Но хочу сказать: если портрет мне не понравится, я не заплачу вам ни флорина.

В ответ художник чуть наклонил голову.

Жена синьора Франческо приходила каждый день и неподвижно сидела несколько часов на просторной скамье. Потом прощалась с маэстро и уходила. Он почти не разговаривал с ней.

Он достиг таких вершин художественного мастерства, которые покоряются не многим, и что значит этот банальный заказ по сравнению с его научными теориями и расчетами? Но почему-то он старался как можно меньше оставаться наедине с портретом и подходить к нему только во время сеансов. Он забросил свои опыты и все чаще бродил по городу.

Синьор Франческо не появлялся в мастерской. Лишь однажды на улице именитый флорентиец учтиво раскланялся с художником, но не спросил ни о чем. Леонардо был даже рад этому.

Работа над портретом близилась к концу. Сегодня, очевидно, она будет позировать в последний раз. Молодая женщина пришла и вела себя так же, как и в прежние дни. Только в ее глазах художник заметил что-то новое. Она тщательно пыталась это скрыть.

— Вы любите своего мужа? — почему-то спросил он.

— Да, — просто ответила она и улыбнулась куда-то в глубину.

Кисть в руке художника дрогнула, и он некоторое время не мог прикоснуться к холсту. Словно неведомый свет наполнил его мастерскую, и, ощутив прилив новых сил, художник понял, что на портрете она должна остаться именно такой, как есть сейчас, сию минуту!

Он уверенно положил на холст несколько мазков и отошел в сторону. С полотна на него смотрела и улыбалась именно та женщина, которую хочется видеть всегда, все века и тысячелетия! Неужели это создано его руками? Леонардо долго стоял с опущенной кистью.

— Может быть, я уже могу уйти? — услышал он ее тихий голос и вздрогнул от неожиданности.

— Да, можно. Скажите мужу, я сообщу, когда будет готов портрет. Краски должны как следует просохнуть.

— Прощайте же, синьор.

— Да-да, — рассеянно отозвался художник, — придется переписать задний план…

Синьор Франческо был в отличном расположении духа.

— Ну, маэстро, вы помните наш уговор?

— Да, помню.

Леонардо откинул покрывало с портрета. Синьор Франческо сделал шаг вперед, потом остановился, шагнул назад. С полотна улыбалась его жена. Мягкие волосы падали ей на плечи. Казалось, сейчас она поднимется с места, глубоко вздохнет и пойдет хлопотать по хозяйству.

Синьор Франческо попытался оторвать взгляд от портрета, но какая-то неведомая сила снова возвращала его туда. Внезапно он побледнел, расширившимися глазами впился в картину. Чуть заметная жилка на нежной шее жены, жилка, которую он так любил целовать, билась на полотне.

Женщина была живой.

Синьор Франческо провел рукой по глазам, отгоняя наваждение.

— Возьмите деньги, маэстро, — глухо проговорил он. — Здесь двести пятьдесят флоринов. Я отказываюсь от портрета. В моем доме не могут быть две жены.

Леонардо убрал деньги в шкатулку.

— Я не берусь утверждать, что на портрете именно ваша жена, — заметил он.

— Тогда кто же, по-вашему?

— Это и для меня неразрешимая тайна. — Неожиданно художник принялся страстно толковать о Вечной Женственности, о Прекрасной Даме…

Он бредит, с ужасом подумал синьор Франческо. Даже его самого пугает это сверхъестественное сходство. Я предложу жене позировать другому художнику.

— Знаешь, Лиза, я не стал забирать у него твой портрет.

— Очень хорошо, Франческо. — Его жена облегченно вздохнула. — Я так боялась, что в старости буду ревновать тебя к этому портрету. Ой! Франческо! Положи мне свою руку на живот! Чувствуешь, как стучится наш малыш? Скоро нас будет трое! — Мона Лиза дель Джокондо улыбнулась мужу и, не в силах дольше скрывать переполнявшую ее радость, открыто и счастливо рассмеялась.

Глава 37, в которой Мона Лиза загадочно улыбается

— Значит, Мона Лиза загадочно улыбается потому, что ждет ребенка, а еще никто не знает об этом благодаря широким платьям? — спросила я. — Ребенок начинает стучаться месяцев в пять, неужели она до сих пор ничего не сказала даже мужу, которого она, как уверяла, любит? От него-то зачем ей было скрывать?

— Не думаю, чтобы она от него скрывала. И потом, это совсем не важно, скрывала она или нет. Главное, что она его любит! Когда она отвечает на вопрос об этом, она улыбается чему-то очень интимному, что связывает их обоих!

— Их как раз и связывает будущий ребенок! Кто у них родился — мальчик или девочка?

— Какая разница? Неужели ты не понимаешь, что речь идет о том, что предшествовало ребенку!

— Что же?

Арни смутился, мне стало смешно. Между нами были такие громы и молнии, а он стесняется произнести вслух слово «секс»!

— Например, первая брачная ночь, — наконец все-таки нашелся он.

— Сомнительно. — Я пожала плечами. — В те времена какие-либо фантазии на эротические темы были позволительны только куртизанкам. А женщины круга жены синьора Франческо воспринимали это дело лишь как неизбежный супружеский долг ради потомства. Брак без детей наводил на суеверные мысли о проклятии. Поэтому вполне логично, что Мона Лиза радуется тому, что скоро станет матерью. То есть сможет доказать, что она хорошая, полноценная жена.

— Ты исключаешь любовь между ними? — не выдержав, прервал мои разглагольствования Арни. — Ты не веришь в ее любовь к мужу?

— Охотно верю. — В знак искренности я даже приложила руку к груди. — Но именно в любовь, а не в то, что ты назвал «брачной ночью», — я решила выразиться поделикатнее, а затем переменить тему. Какой смысл рассуждать о чужой любви, когда можно заняться своей? — Лучше покажи мне, что у тебя получилось. — Я потянулась к доске, на которой он рисовал, пристроив ее на коленях.

— Ничего не вышло, — виновато сказал Арни, неохотно поворачивая ко мне доску с приколотой выкройкой рукава. — Я заболтался.

Опять почему-то только часть меня: губы, подбородок, край щеки, ухо с ажурной сережкой, подвижная тень от нее на моей шее, немного плеча, пряди волос.

— А по-моему, здорово. Сережка качается как настоящая!

— При чем здесь сережка?.. — Он полез в карман и вдруг спросил: — У тебя есть сигареты? У меня только зажигалка.

— Вон, около телевизора. А пепельница на книжном шкафу рядом с часами. — Я машинально взглянула на циферблат. — Надо же, начало восьмого, а на улице такая темень!

— Там дождь идет, — объяснил Арни, вставая за сигаретами.

— Не знала, что ты куришь.

— Да. Нездоровый образ жизни: сигареты, кофе…

Он явно старался пошутить. Неужели он так переживает, что «ничего не вышло»?

— Давно сказал бы, что хочешь кофе. А может, подогреть остатки мяса?

— Спасибо. — Он улыбнулся и опять посмотрел на меня «нездешним» взглядом. — Ты очень красивая.

Я взяла блюдо и пошла в кухню.

Кофе на дне банки не хватило бы даже для одной порции. Но я точно помнила, что где-то должна быть новая банка.

— Только у меня нет кофеварки! — крикнула я ему, углубляясь в шкафчик. — И кофе растворимый!

Глава 38, в которой давно наступило утро

Что же мне делать? — растерялся Арнульф обнаружив, что давно наступило утро. Марта обещала в десять пойти с ним на выставку посмотреть картины.

Когда ночью Арнульф и Сесиль вернулись в квартиру Рейно, похоже, никто, кроме Марты, не заметил ни их возвращения, ни их отсутствия. Жюль спал на диване, а его соратники пили, сидя на полу возле, и заплетающимися языками бурно обсуждали что-то чрезвычайно волнующее. Богатырский храп Жюля вовсе не смущал их, не смутил он и Сесиль, тут же присоединившуюся к мужчинам.

— Ты уже совсем вернулся? — спросила Арнульфа бодрая Марта. — Тебе постелить где-нибудь?

— Да. Нет. Видишь ли… — Он совсем растерялся, он не знал, как теперь вести себя с ней после того, что ему поведала Сесиль.

— Эти идиоты спугнули вас? Извини, я не могла ничего поделать, когда Виктор полез вниз по веревке. Вы поссорились?

— Нет, Ирен ничего не видела, она была в ванной.

— Тогда какие проблемы? Пошли, я помогу тебе спуститься. Надеюсь, ты все еще сохраняешь тайну своего появления? — Марта немного оживилась. — Знаешь, я уговорила Жюля, — она бросила ироничный взгляд на храпящего супруга, — пока он еще соображал, купить ли у тебя картину.

— Что ты, Марта! Я подарю тебе какую захочешь!

— Еще чего! Жюль вполне в состоянии купить. Я еще не знаю, как у меня сложится завтрашний день, поэтому давай сходим на твою выставку прямо с утра, часиков в десять. Ты не против?..

Что же мне сейчас-то делать? — мучился Арнульф. Если мы с Ирен начнем пить кофе, вполне понятно, чем это закончится, так что ни о каком походе на выставку «часиков в десять» думать не придется, потому что я наверняка усну. А Марта будет ждать, она искренне хочет мне помочь! Что бы я без нее делал! У нее и без меня проблем достаточно, я не могу ее подводить. К тому же она пока мой единственный потенциальный покупатель. Конечно, я продам ей любую картину совсем задешево, но все равно это сразу же исправит мое положение…

— Только у меня нет кофеварки! — услышал он из кухни голос Ирен.

Сказать ей, что мне нужно уходить? Арнульф покосился на входную дверь. Всего два шага. Сказать: Ирен, у меня есть покупатель, мне пора. Но до десяти еще больше двух часов! Может быть, ничего не говорить, выпить кофе и заставить себя не спать? Нет, я точно усну.

— Кофе растворимый! — сообщила Ирен и поинтересовалась: — Ничего?

— Ничего! — ответил Арнульф.

И что я, собственно, переживаю? Я сейчас быстренько поднимусь к Марте и перенесу все на завтра! Спущусь и буду пить кофе с Ирен сколько захочется!

Он шагнул к двери, осторожно открыл замок и уже собрался произнести: «Ирен, я сейчас вернусь!», но, отворив дверь, онемел, чуть не столкнувшись с Сесиль.

— Да ты прямо телепат, Арни! Я еще не успела позвонить, а ты уже открыл! — восхитилась она. Рядом с ней пьяно улыбался рыжий мужчина из компании Жюля. — Можно нам с Клодом немножко побыть у вас?

— Проваливай! — придушенно прорычал Арнульф.

— Что там, Арни? — спросила из кухни Ирен.

— Все хорошо! — отозвался он и, оттесняя незваных гостей, невольно захлопнул дверь за собой. — Убирайтесь! Живо!

— Ты бездушный человек, Арни! — гордо выдала Сесиль, а из своей квартиры вдруг выглянула мадам Накорню.

— Что здесь происходит? Это опять вы, мсье слесарь?

— Доброе утро, мадам, — поздоровался Арнульф, подталкивая упирающуюся сладкую парочку в направлении лифта.

— Теперь уже с бригадой?

Несмотря на ранний час, ехидная старуха передислоцировалась на лестничную площадку и пристально наблюдала за тем, как подошел лифт и «мсье слесарь» запихал в него «бригаду», а сам отправился вверх по лестнице пешком.

Арнульф позвонил в квартиру Марты. Все равно, раз мадам Накорню подслушивает под дверью, нечего и думать вернуться нормальным путем к Ирен. Старуха не упустит возможности ляпнуть какую-нибудь гадость, когда Ирен откроет ему.

— Решил дать своей возлюбленной поспать пару часиков перед работой? Молодец, — похвалила Марта, впуская его в квартиру.

— Знаешь, я даже не подумал об этом, — признался Арнульф. — Я просто хотел предупредить тебя, что не успею к десяти. Но ты, как всегда, права. Ирен действительно нужно хоть сколько-нибудь поспать… — Он запнулся, не зная, говорить ли Марте о том, что к нему снова заявилась Сесиль. — Ты думаешь, она заснет без меня?

— С тобой-то она точно не заснет. А так хоть успеет привести себя в порядок. Пойдем, тебе тоже надо поспать, Арни. — Марта повела его куда-то в глубь квартиры. — Все чистое, я поменяла постель сразу после отъезда Юбера.

— Какого Юбера?

— Арни, я безумно устала. Потом. — Марта зевнула, прикрыв рот рукой, и ушла.

Вот идиот, подумала она, ну что ему было не остаться у своей красотки! Кто мог подумать, что он явится предупреждать, вместо того чтобы в десять сидеть в своем зале! И на этого балду — Марта покосилась на спящего на диване мужа — тоже никакой надежды! Напился, приволок всю свою студию! Она вернулась и заботливо прикрыла «балду» пледом, покачав головой. Маршану не позвонил, чуть все не испортил!

Нет, ну все надо делать самой! И так ситуация каждую минуту грозит выйти из-под контроля. Звонить Маршану домой в такую рань? Неудобно, да и он сразу занервничает. Интересно, а во сколько Маршан открывает свою галерею на бульваре Клиши? В десять, в одиннадцать? А зачем мне его галерея, если я наверняка найду Маршана в офисе уже в девять! — осенило Марту. Я же помню, как на каком-то банкете его секретарша жаловалась мне, что патрон является в контору ни свет ни заря!

Ничего — Марта вошла в ванную и взглянула на свое отражение в зеркале, — сейчас выпью какую-нибудь транквилизирующую гадость, приму прохладный душ, и вперед, мадам Рейно!

Глава 39, в которой я придерживала кухонную утварь

Левой рукой я придерживала рвущуюся на волю кухонную утварь, а правой искала кофе в глубинах шкафа. И вдруг мне показалось, нет, я точно была в этом уверена, что Арнульф открыл входную дверь и разговаривает с кем-то.

— Что там, Арни?! — крикнула я ему, нащупав банку.

— Все хорошо.

— Что именно? — Я потащила упирающуюся банку наружу.

Он не ответил, а потом я услышала хлопок двери, но сразу броситься в прихожую я не могла, потому что тогда вывалила бы все из шкафа.

— Арни! Ты где? Арни! — позвала я, выпуская банку.

Она радостно звякнула обо что-то, и к моим ногам все-таки полетели кастрюли, крышки, банки, но от старинной мясорубки я успела отскочить вовремя.

— Арни! Арни!

Естественно, ни в прихожей, ни тем более в гостиной его не оказалось. Я выбежала на балкон. Там было мерзко и сыро. Зачем я ищу его на балконе? Я же слышала, как хлопнула дверь!

Я метнулась в прихожую, трясущимися руками повернула замок, выглянула в коридор и молниеносно закрыла дверь, рассмеявшись не хуже Джоконды из рассказа Арни.

Да, я всего лишь на мгновение выглянула в коридор, но этого мгновения хватило, чтобы разглядеть не только спину стоявшей подбоченясь соседки, но и Арни, который поднимался по лестнице.

Как же все просто! Арни забирается ко мне через балкон, и наверняка еще прошлой ночью бдительная мадам Накорню видела это, потому-то она и поинтересовалась, все ли у меня в порядке. А сегодня она выследила его, прокараулив всю ночь под дверью. Мне даже стало ее жаль. Чего не спится?

Но, в принципе, какое мне до нее дело? Если бы я даже и выбежала в коридор с криком: «Арни! Арни!», я лишь порадовала бы старуху. Только зачем? Он решил улизнуть, выбрал очень подходящий момент, а я как дура погналась бы следом, умоляя остаться?

Конечно, мог бы и по-человечески сказать, что уходит. Но ему, вероятно, просто нравится появляться и исчезать загадочно. Ну и на здоровье! Хотя все-таки шестой этаж старинного дома, опасно… Интересно, он лезет с крыши или с седьмого этажа? Нет, с крыши вряд ли, вход на чердак всегда закрыт, нужно иметь ключи. Скорее всего, с седьмого. Но для этого все равно нужно договориться с хозяевами квартиры…

Какая разница, все равно непонятно, как он узнал, где я живу. Охранник в офисе не скажет. По адресной книге? Да в Париже сотня Ирен Валье! Стоп, а вдруг он мой сосед сверху? Я даже уставилась в потолок, словно могла просветить его взглядом.

Придет вечером, я и спрошу. А вдруг не придет? Придет! Но почему же и вчера, и сегодня он сбежал? Да очень хорошо, что сбежал! Мы ведь едва-едва не поссорились.

«Все хорошо!» — я очень ясно услышала его голос. Конечно! Я вошла в гостиную и прямо из бутылки допила вино. Все равно оставалось на донышке.

За окном моросил дождь, под дверью в позе американского пехотинца стояла соседка… Но у меня действительно все было хорошо! В спальне несогласно завякал будильник. Я пошла на его зов, безжалостно отключила звонок и, не раздумывая, забралась в постель.

Впервые в жизни я не вставала, а ложилась спать по сигналу будильника!

Глава 40, в которой Маршан поднялся навстречу

— О, доброе утро, мадам Рейно!

Маршан поднялся навстречу гостье из низкого кресла, в котором он пил кофе у окна своего кабинета. В другом кресле, закинув ногу на ногу, сидела неземной красоты голубоглазая брюнетка. Лет тридцать, оценивающе подумала Марта. Неужели художница? Модель? Нет, с моделью Маршан никогда не стал бы распивать кофе, к тому же я уверена, что где-то уже видела эту особу…

— Доброе утро, мэтр!

Марта кокетливо протянула ему руку для поцелуя и вежливо кивнула брюнетке. Та одарила ее голливудской улыбкой.

— Вы очаровательны как никогда, мадам Рейно. — Старик Маршан всегда отличался галантностью. — Чашечку кофе?

— Благодарю, мсье Маршан. Я буквально на одну минуточку. Я тороплюсь в редакцию, но просто не могла не зайти, чтобы выразить вам свое восхищением вашим новым филиалом на улице Темпль!

— Мадемуазель Рюш, — обратился к брюнетке Маршан после совсем крошечной паузы, — не будете ли вы так любезны попросить секретаря все-таки приготовить кофе нашей гостье? Мадам Рейно, я вам еще не представил моего нового менеджера. Мадемуазель Рюш!

Названная особа снова лучезарно показала ослепительные зубы и скрылась за дверью кабинета.

— Очень перспективная сотрудница, — доверительно сообщил после ее ухода Маршан, — просто незаменима на переговорах.

— Владеет языками? — проявила интерес Марта.

— И не только. — Маршан заговорщицки прищурился. — Новый филиал — ее идея.

— Неужели? Удивительно! Такая профессиональная экспозиция!

— Кого она там, кстати, вывесила? Вы не поверите, мадам Рейно, но столько дел с выставкой в галерее, просто совершенно некогда заглянуть на улицу Темпль.

— Так ведь там картины того же самого художника, что и в галерее. Я была уверена, что просто на бульваре Клиши все не поместилось.

— Как? Того же самого? Бог мой! — Маршан эффектно схватился за сердце. — Неужели эта маленькая мерзавка решила устроить мне конкуренцию? Я отношусь к ней, как к дочери, а она за моей спиной…

— Тогда почему же Арни ни разу не упомянул о некой мадемуазель Рюш, а только о том, что именно вы, мэтр Маршан, его друг и, можно сказать, покровитель?

— Кто? Кто такой Арни?

— Арнульф Кохенеринг. Он мой бывший одноклассник. В Париже он остановился у нас и, узнав, что мэтр Маршан также и мой друг, попросил, чтобы я непременно заглянула к вам и еще раз от его имени поблагодарила за все, что вы для него сделали.

Марта была довольна. Конечно, фраза получилась несколько корявой, совсем не такую она составила по дороге, тем не менее эффект был что нужно. Маршан словно растекся по креслу, его лицо выглядело совсем багровым по контрасту с седыми волосами. Как бы его удар не хватил, забеспокоилась Марта, но не смогла удержаться от еще одного туше.

— Мой супруг, мсье Маршан, также передает вам наилучшие поздравления с успехом выставки. Кстати, у него есть маленькая идейка для программы «Парижские меценаты». Хорошо было бы снять вас и Арни в галерее, перевесив на бульвар Клиши картины с улицы Темпль. А потом вы знакомите меня, случайную посетительницу, с ним, и мы радостно узнаем друг друга. Это получились бы очень тепло, по-семейному…

— Где кофе, Жаннет?! — неожиданно рявкнул Маршан.

Э, подумала Марта, да старик точно пошел на глупейшую мистификацию с подачи этой куколки. Впрочем, он всегда был авантюристом, взять хотя бы миленькую историю с «Портретом неизвестного».

— Кофе, мадам. — Красотка улыбалась, распахнув дверь кабинета, и протягивала Марте кофе.

— Спасибо, милочка, — скопировав интонацию мадам Накорню, произнесла Марта. — Попозже, у нас с мэтром конфиденциальный разговор.

— Мсье Маршан, — продолжая улыбаться, мадемуазель Рюш притворила дверь и поставила кофе перед Мартой, — я полагаю, что мадам Рейно абсолютно права. Видите ли, мадам Рейно, перед вашим приходом, — «перспективная сотрудница» присела на край письменного стола Маршана, элегантно вытянув ноги, — мы как раз обсуждали с мэтром проект филиала в Милане. Мы там приобрели небольшой зальчик неподалеку от здания Оперы и собирались вывесить в нем залежалых старых мастеров. И вот я подумала, а не вывесить ли нам старых мастеров на улице Темпль, а вашему школьному приятелю предложить выставиться в Милане? Что вы на это скажете, мадам Рейно?

Марта отхлебнула кофе.

— Что вы не пожалели сахара, мадемуазель.

— Если вы по-дружески возьмете на себя роль агента вашего приятеля, то мы могли бы обсудить условия прямо сейчас.

Лучезарная улыбка не сходила с лица мадемуазель Рюш, но Марта иронично молчала. Молчал и Маршан, поглядывая то на перспективную сотрудницу, то на утреннюю гостью.

— Естественно, исходя из последних цен на картины Кошонери… — выдавила Рюш.

— Кохенеринга, Арнульфа Кохенеринга, милочка!

Глава 41, в которой Жюль говорит над ухом Арнульфа

— Маро, он спит, — прямо над ухом Арнульфа сказал Жюль. — Да бужу я его, бужу. Арни! — Жюль слегка потряс его за плечо. — Спит как младенец. Я сам насилу поднялся. Ты же знаешь, как на меня действует дождливая погода.

Арнульф уже проснулся, но никак не мог заставить себя открыть глаза и пошевельнуться.

— Маро, ну при чем здесь вчерашнее?! Я прекрасно себя чувствую и уже два часа просматриваю отснятые материалы. Арни! Ну проснись, поговоришь с Мартой — и спи дальше!

— Я не сплю, Жюль, — пробурчал Арнульф. Он глубоко вздохнул, потер глаза и уселся, чуть не опрокинув подставленные Мартой к коротковатой кровати стулья. — Давай сюда.

— Салют, Арни! — сказала в трубку Марта.

— Доброе утро. Ты где?

— Арни, меня срочно вызвали в издательство, я не стала тебя будить. Но по дороге я случайно встретила Маршана. Он тебя потерял.

— Бог мой! — встрепенулся Арнульф. — Я же вчера не появлялся на выставке! Маршан очень обижен?

— Что ты! Наоборот, он хочет предложить тебе один проект.

— Проект?

— Видишь ли, есть возможность выставить твои картины в Милане хоть завтра.

— Какой смысл, Марта? Здесь-то никто не покупает, зачем везти их еще в Италию? Там своих художников навалом.

— Арни, никогда не надо отчаиваться.

— Я и не отчаиваюсь. Понимаешь, Марта, я еще вчера хотел сказать тебе, что как бы заново взглянул на свое творчество…

— Арни!

— Марта, они мне самому больше не нравятся! Ты должна меня понять.

— Арни, давай не по телефону. Я тебя прошу, постарайся не позже двенадцати быть на улице Темпль. И подумай, что ты скажешь Маршану.

— Марта, а ты придешь?

— Конечно, я же обещала. Только, пожалуйста, не надо обсуждать с Маршаном новые взгляды и тому подобное! И я не советую тебе упускать эту возможность. Пока.

— Ну? — гордо спросил Жюль, забирая телефонную трубку из рук Арнульфа. — Голова моя Марта? Одним махом устроила тебе выставку в Италии! В Италии! — Он со значением поднял вверх указательный палец.

— А который час? — Арнульф принялся натягивать брюки.

— Десять, половина одиннадцатого… — Жюль безмятежно пожал плечами. — Я сам недавно встал. Пошли попьем кофе, пока жены нет, — он подмигнул, — а то она расстроится. Мне же не рекомендуют врачи. Сердце.

— Жюль, а Юбер — ваш сын? — Арнульф все-таки не удержался от вопроса, хотя вся обстановка комнаты свидетельствовала о том, что здесь живет мальчишка-подросток.

— В общем-то да! — Жюль широко улыбнулся. — Пошли, пошли, кофейку, круассанчиков…

— Знаешь, Жюль, у меня прямо камень с души! — Арнульф блаженно потягивал горячий ароматный напиток. — Сесиль мне вчера такого про тебя наговорила!

— Ой, слушай ее больше! Она, конечно, гениальный оператор, но за всю жизнь не сказала ни слова правды!

— Я так и понял. Ты же не мог разрешить им с Виктором проникнуть к Ирен, чтобы снимать нас.

— Честно говоря, не знаю. — Жюль растерянно потер нос. — Я не очень-то и помню, как мы все попали сюда. От деревенского вина у меня всегда напрочь отключаются мозги. Зато утром никакого похмелья и такая прямо-таки бодрость в организме!

— Что же ты не пошел на работу?

— Тащиться в контору? Зачем? Я всегда монтирую дома, у меня в кабинете есть все для монтажа. Слушай, значит, Сесиль с Виктором залезли к вам? И что дальше?

— Ничего. Я ее выставил и отвел к вам.

— А Виктор?

— Виктор? — Арнульф растерялся. — Жюль, я не хочу сплетничать.

— Да брось ты. Я и сам догадался: Виктор был с Мадлен.

— Откуда ты знаешь?

— С кем же еще, если ты провожал Сесиль? Она ведь наверняка предложила тебе в «неординарных условиях»?

— Да.

— Скажи, заводная бабенка? Понравилась? Ураган!

— Жюль… Выходит, она сказала правду, что ты спал с ней?

— Кто ж с ней не спал? Было дело. А что она сказала еще?

— Что у Марты нет детей, но это вранье, у вас же есть Юбер.

— Нет детей, нет проблем, — философски заметил Жюль. — Юбер — сын моего непутевого брата. У него и жена была не лучше. Кстати, вылитая Сесиль, точно такая же шлюха. Они оба только и знали, что разводились и женились по сто раз. Юбер с пяти лет живет с нами, в общем-то, конечно, он наш настоящий сын. Он и не признает своих родителей, а только мою умницу Марту.

— Как же ты изменяешь ей с Сесиль?

— Подумаешь, пару раз в «неординарных условиях»! Я же не собираюсь на ней жениться, как и ты на своей толстухе! Молчишь? Неужели решил вести под венец «прекрасную соседку»?

— Не знаю. Я еще не думал об этом.

— Потому и не думал. Зачем тебе жена с заплывшими жиром мозгами?

— Жюль! — оскорбленный, Арнульф вскочил. — Не смей! Ты сам весишь центнер!

— Восемьдесят девять килограммов. Но к мужчинам это не относится. Мы — хозяева жизни. Мы всегда в выигрыше, это не мои слова, это слова моей Марты.

— А ты ей изменяешь!

— Вот заладил! Ну изменяю! И что? По-твоему, ради постели следует жениться на шлюхах? Большое спасибо, ночью все кошки серы, а днем я не нуждаюсь в обществе развратной дуры, которая думает только о том, с кем бы поиграть в вафельки! — Жюль прошелся по кухне и остановился у плиты. — Мне нужна умная, рассудительная, способная понять меня женщина, с которой я мог бы посоветоваться, поделиться, которая верила бы в мои способности, в мой талант.

— У Марты тоже есть талант, — вставил Арнульф.

— Да. Моя Марта прекрасно готовит, заботится о моем здоровье, терпит мои капризы и депрессии, хотя сама очень больна и у нее тоже бывают депрессии. Думаешь, я такой уж подарок? А мы вместе уже почти пятнадцать лет. И ради более занятного секса я должен ее бросить?

— Жюль, я совсем не предлагал тебе бросать Марту! — возразил Арнульф.

— Да я вообще считаю, — Жюль не слышал его, — что секс — это развлечение для тупоголовых, для тех, кто не знает никаких других радостей. Радостей общения, постижения неведомого, творчества! Неужели от примитивной животной забавы ты получаешь больше кайфа, чем от процесса написания картины? Ну скажи?

— Скажу. Ты пытаешься оправдать свою неверность.

— Оправдать? Да кто ты такой, чтобы мне перед тобой оправдываться? Ангел с крыльями?

— Я друг Марты.

— Друг? — Жюль тяжело задышал и наклонил голову набок. — Интересно, чем же вы вчера по-дружески занимались, пока меня не было?

— Жюль, ты в своем уме? — На пороге кухни стояла Марта с огромным букетом симпатичных садовых ромашек. — Хорошо, что я все-таки решила зайти за Арни, а то бы вы, пожалуй, подрались. На-ка, — она протянула мужу ромашки, — поставь в воду, а часиков в шесть брось на балкон подружки Арни. Жюль, не дуйся, ты же без меня все равно пойдешь на балкон курить, заодно и напомнишь прекрасной соседке о чувствах ее рыцаря.

Глава 42, в которой настойчиво звонил телефон

Настойчиво звонил телефон. Кто это еще в такую рань? — подумала я и открыла глаза. Будильник показывал начало третьего. Ничего себе поспала девочка! За окном старательно светило солнце. Дождя больше не было. Телефон надрывался пронзительными трелями. Почему я не догадалась взять трубку в спальню, пожалела я, можно было бы поговорить, не вставая, все равно ведь не добегу. Телефон согласно умолк.

Потягиваясь, я неторопливо вышла в кухню и включила чайник. На столе — блюдо с увядшим салатом и уныло сморщившимися рулетиками мяса, на полу — половина содержимого кухонного шкафа. Я направилась в гостиную.

Может быть, Арни и понравился бы натюрморт на столике: обглоданные кисти винограда, засохший хлеб и недопитое вино в фужере, но меня он наводил лишь на меланхоличные мысли о неизбежности уборки.

Для начала я подняла и положила на письменный стол выкройки с рисунками Арни и вдруг поймала себя на том, что уже порядочное время рассматриваю их и никак не могу оторваться. Ни от изображения собственных губ, уха с сережкой и шеи с подвижной тенью от нее, ни от другого рисунка на перевернутой детали спинки жакета. Арни нарисовал его до того, как рассказать про Джоконду, то есть он рисовал молча, и это было заметно! Я не смогу объяснить, чем эта пастель была лучше, но лучше она была определенно!

Дело в том, что на убогой грубой бумаге жили мои глаза, именно жили! И, может быть, это были вовсе не мои глаза, потому что мои глаза, глаза мадемуазель Валье, бизнес-леди едва за тридцать, никогда не могли выражать то, что выражали эти!

Как обычно, это была только часть моего лица: глаза, брови, лоб, едва набросанные виски и пряди волос, и прямо тут же, примерно на том уровне, где бы полагалось быть носу, Арни зачем-то очень подробно скопировал замысловатый орнамент моего ковра. В целом получалось, как будто эти удивительно живые глаза таинственно выглядывают из-за бирюзовой узорчатой завесы…

Неужели ему приятнее рисовать ковер, а не меня? Но мои сомнения и недоумения прогнал снова завопивший телефон.

— Ирен, я больше не могу, — виновато признался Леду.

— Мишо, как ты там? — Я ужасно обрадовалось его голосу.

— Ты правда больше не сердишься? Ты извини, что я тебя беспокою, я сегодня вполне справляюсь без тебя, но мне так хотелось, чтобы ты сама позвонила. Вернее чтобы пришла. Я, конечно, знаю, что ты решила отдохнуть денек…

— Мишель, все хорошо! — прервала я его сумбурные речи. — Правда. Я сама собиралась тебе позвонить, но я только что встала.

— Не буду тебе мешать! Отдыхай! Я только хотел тебе сказать, что уже переговорил с Вендолем. На очень серьезных тонах и пригрозил прервать деловые отношения.

— Мишо, а вдруг он действительно хороший партнер? — неожиданно для себя заступилась я за Вендоля. — Он же наверняка привык, что от него все бабы без ума, а я оказалась нетаковская?

— Ты самая таковская, — заверил меня Мишель и деловито принялся излагать свои соображения по поводу завтрашней встречи с новыми поставщиками тканей.

Глава 43, в которой Марта спросила

— Арни, я не понимаю, чем тебе не нравится Милан? — спросила Марта, когда затих колокольчик над дверью, потревоженный уходом Маршана и мадемуазель Рюш.

Старый козел, подумала Марта, я же просила не тащить за собой эту модель с бульдожьей хваткой. Без нее мы бы уже сегодня проводили Арни в Италию. Впрочем, я и сама не предполагала, что мой протеже такой женоненавистник! Арни даже не старался скрывать своей неприязни к «перспективной сотруднице», когда та заливалась соловьем о преимуществах зала напротив Миланской оперы:

— Никакой арендной платы, минимальный процент за посреднические услуги! Ваши картины в стиле итальянской комедии дель-арте произведут фурор рядом с Оперой!

Естественно, при таком напоре сразу начинаются сомнения, тем более что эту особу Арни видит впервые, а ее прелести вовсе не в его вкусе. Наш живописец — «аматер до полненьких»…

— Марта, как ты думаешь, эта глянцевая брюнетка спит с Маршаном? — вместо ответа спросил Арни. — Или он держит ее специально для несговорчивых клиентов?

— Представления не имею. Тебе-то не все равно?

— Понимаешь, ужасно противно. Я вовсе не представлял, что Маршан может выступать в роли сутенера, откровенно предлагая ее мне. Какая ему выгода от того, что я срочно отправлюсь со своими картинами в Милан? Здесь-то ничего не продается, почему он уверен, что в Италии меня примут с восторгом?

— Арни, мы уже обсуждали это с тобой. И ты сам сказал, что сдаваться не собираешься, что уверен в своих силах!

Марта знала толк в живописи и с первого взгляда поняла, чего стоят его произведения. Она едва сдерживала себя, чтобы не начать хвалить картины Арни и не раскрыть интригу вокруг них. Только от этого никто не выиграл бы, и уж она-то — тем более.

— Но, едва завидев Маршана, ты опять заколебался!

— Марта, я ведь не отказал ему, я просто сказал, что подумаю.

Не мог же Арнульф признаться Марте, что у него сейчас просто нет денег, чтобы вести полотна в Милан! Он все еще надеялся продать хоть что-то в оставшиеся дни, да и Марта обещала купить у него картину. Но сейчас она не заговаривала об этом, а напоминать он не решался.

— В конце концов, у меня есть еще три дня до конца аренды этого зала.

Все-таки Арни совсем наивный, подумала Марта, какая еще аренда? С каких это пор художники стали арендовать у торговцев выставочные залы?

— Ладно, Арни, до вечера. Жду тебя к ужину. Извини, но мне, — она взглянула на часы, — давно пора в книжный магазин.

— Зачем? Не уходи…

— Я должна торговать своим последним романом.

— А разве этим не занимается магазин? Почему ты должна торговать им сама?

— Арни, конечно, мои книжки продает магазин, а я просто сижу там и раздаю автографы. Понимаешь, публике всегда интересно увидеть живого писателя. Человек заходит в магазин, он вовсе и не собирался покупать мой роман, но он видит меня, видит, как я общаюсь с другими, такими же, как и он, обычными людьми, и ему тоже хочется поболтать с живой писательницей. Все же думают, что писателям известно что-то такое, чего не знает никто! И он вынужден купить мою книгу, чтобы подойти за автографом. Тем более что я вполне соответствую имиджу писательницы: худая, высокая, короткая стрижка-каре, сигарета…

— Мне кажется, тебе пойдет курить с длинным мундштуком в стиле двадцатых, — заинтересованно предложил Арнульф и тут же спросил: — Марта, а я разве не похож на художника? Почему же у меня ничего не покупают? Может быть, мне нужен другой имидж?

При чем здесь имидж, дурень, пряча усмешку, подумала Марта, не покупают потому, что те, кто должен покупать, даже не догадываются о существовании этой выставки.

— Насчет имиджа тебе лучше посоветоваться с Жюлем, — сказала она. — Но, по-моему, ты выглядишь стопроцентным художником, как на картинке в детской книжке про профессии. Все, — она опять посмотрела на часы и покачала головой. — Пока. Удачи, Арни, — Марта, как в детстве, звонко чмокнула его в щеку. — На ужин собираюсь побаловать моих мальчиков карбонадом по-фламандски!

Колокольчик исполнительно прозвонил вслед Марте. Арнульф снова остался один на один со своими картинами. И чем дольше он на них смотрел, тем меньше они ему нравились.

Действительно иллюстрации к комедиям дель-арте! Как я мог потратить столько времени на эти карикатуры! Понятно, что Марта ни словом не обмолвилась о них и не предложила купить. Марта деликатная…

Снова затренькал колокольчик. Арнульф еще не успел помечтать ни о возвращении Марты, ни даже о визите самой Ирен, как в зале стремительно возник щупленький быстроглазый брюнетик с усиками и в дорогом костюме.

— Отличная погодка, мэтр! Как продвигается бизнес? — Он весело протянул руку, словно Арнульф был его старинным приятелем, и непонятно почему сразу расположил художника к себе.

— Спасибо, потихонечку. — Арнульф улыбнулся, пожимая сухонькую ладошку.

— Согласен, мэтр! Успех — это сам процесс, а не внезапно свалившиеся деньги! — значительно провозгласил мелкий брюнет, задорно глядя на Арнульфа снизу вверх. Он был едва выше его локтя. — Посмотрим товар, мсье?

Глава 44, в которой я давно не проводила будни дома

Я очень давно не проводила будни дома, поэтому чувствовала себя отъявленной прогульщицей и еще несколько раз созванивалась с Мишелем по каким-то ерундовым вопросам, но на самом деле мне ужасно хотелось с ним поделиться, ведь Мишель — действительно моя единственная подружка и у меня сто лет не было поклонников.

Едва лишь мои кавалеры узнавали, что я удачливая бизнес-леди, они либо исчезали сразу, либо становились такими меркантильными и обидчивыми, что уж тут не выдерживала я. Понятно, кому понравится, что женщина успешнее и богаче тебя! А вот Вендоль не закомплексовал, решив поставить бабу на место… Или в своей неотразимости он вообще не способен думать? Да и Арнульф тоже без комплексов.

Пока… Я ведь сама сразу перевела разговор на другое, едва лишь он стал интересоваться моими отношениями на работе. Но потом я же по-честному рассказала ему про лекала и про массовый пошив, мог бы и догадаться. Хотя он даже не слушал…

Неужели его не интересует, кто я? Неужели он является ко мне лишь ради того, чтобы покувыркаться в постели и порисовать отдельные части моего тела? Что, ради этого рисковать жизнью, лазая по балконам? А вдруг сегодня он не придет? И вообще больше не появится никогда?

Чтобы как-то убить время до вечера, а также сомнения и беспокойство, я решила поиграть в примерную хозяйку и занялась уборкой. Я даже затеяла ручную стирку, лишь бы только не спускаться в прачечную и не покидать квартиру.

С тазом мокрого белья я вышла на балкон. Справа наблюдал за улицей пятнистый дог, слева на своей плантации возилась мадам Накорню, а на полу моего балкона лежал большой букет симпатичных садовых ромашек. Понятно, что ни пес, ни старушка не могут быть к нему причастными. Моя соседка, конечно, способна вырастить любые цветы, но с чего бы ей таинственно подбрасывать мне букет? Стало быть, ромашки могли попасть сюда только с балкона надо мной.

— Добрый день, мадам Накорню! Отличная погода.

— Добрый день, милочка. — Бабуля выглядела обиженной. — Мне, конечно, нет никакого дела, но на твоем месте, Ирен, я поменяла бы замок и не бросала балкон открытым. — И она торжественно удалилась.

— Спасибо! — крикнула я ей вслед и наклонилась, чтобы поднять букет с пола.

И вдруг совершенно явственно вспомнила свой сон. Он напрочь вылетел из головы от разбудивших меня телефонных звонков, но ромашки были посланы мне словно специально для того, чтобы освежить память.

Все яркое, как в цветном фильме. Мы с Арни идем по залитому солнцем ромашковому лугу. Впереди скачет вприпрыжку маленькая белокурая девочка.

— Ганна! — зовет ее Арни.

Девочка останавливается, оборачивается, восклицает:

— Мама! Папа! — и бежит к нам, срывая на бегу головки цветов.

Я вижу ее улыбку, голубые, как у Арни, глаза, локоны светлых тонких волос и полные пригоршни ромашек…

Положив ромашки на подоконник, я натянула веревки и принялась развешивать белье. В дверь позвонили. Арни! Прижав букет к груди, я бросилась открывать и, замирая, спросила:

— Кто там?

— Пицца на дом, — ответил мне из-за двери мальчишеский голос.

— Но я не заказывала.

— Мадемуазель Валье, это я, Марко! Пиццу заказал мсье Леду!

— Так бы сразу и сказал. — Я открыла дверь знакомому рассыльному из пиццерии «Миланская трапеза». Его услугами мы не раз пользовались с Мишелем. — Чао, Марко!

Мальчик протянул мне теплую коробку.

— Еще горячая, синьора, — сказал он.

— Грациа, Марко. Как ты думаешь, Джоконда ела пиццу?

— Джоконда? — растерялся он. — Но синьор, в смысле, мсье Леду сказал «как обычно», я и привез вам «Сказку», синьора. Если хотите, можно заменить. Я доставлю вам «Джоконду» через двадцать минут!

Я поблагодарила и отказалась.

— «Сказка» — моя любимая, — заверила я парнишку. — Подожди, Марко. — Я порылась в сумочке и дала ему на чай.

— Грациа, синьора! Желаю вам, чтобы там оказалась новая сказка!

Я улыбнулась, заперла за ним дверь и нетерпеливо открыла коробку. Собственно говоря, «Сказку» мы с Леду обычно заказывали в офис, если возникали проблемные ситуации и нам требовалась разрядка перед «мозговой атакой». Вся штука заключалась вовсе не в пицце, к которой мы оба довольно равнодушны, а в листочке, который неизменно вкладывался в коробку, листочке со сказкой.

Мы по-детски заранее загадывали, что там будет: «Золушка», «Красная Шапочка», «Мальчик-с-пальчик», какая-нибудь малоизвестная «Волшебная сковорода» или популярные «Али-Баба и сорок разбойников»? Когда одному из нас удавалось угадать, это означало, что ситуация разрешится сама собой. «Сказка» редко нас подводила, но сейчас Марко предположил, что там может быть новая история.

Поверх аппетитно теплой и предусмотрительно нарезанной на порции пиццы лежал уже успевший слегка замаслиться свернутый листок. Я не успела его развернуть, как зазвонил телефон.

— Марко приходил? — спросил Леду.

— Спасибо, Мишель, очень трогательно!

— Ты еще не прочитала?

— Не успела.

— Хорошо! Я ставлю на «Красную Шапочку»!

— Мишель, а разве у нас какие-то проблемы?

— У меня — нет, у тебя — да.

— С чего ты взял?

— Ририш, я знаю тебя не первый год. Конечно, я был не прав, но это не причина, чтобы ты из-за этого сидела дома. Ты же звонишь мне без конца, не будь у тебя проблем, ты давно примчалась бы в офис! Не хочешь говорить в чем дело, не надо. Я всего лишь прошу тебя сделать ставку.

— Не буду. У меня правда все хорошо.

— Ты уже посмотрела… А прочитать мне ее можешь?

Я развернула листочек и, не удержавшись, отправила в рот кусок пиццы. Надо же, вкусно! Наверное, Джоконда все-таки ее ела. Сказка называлась незатейливо: «Сказка про девушку».

— Что ты молчишь? — забеспокоился Мишель. — Что-то опять не так?

— Извини, я ела пиццу. Вкуснятина! — сказала я, проглотив. — Кстати, сказка новая!

— Тем более прочитай! Я же должен ее знать!

— Мишель, отстань.

— Хочешь, я сейчас к тебе приеду? Я же чувствую, что с тобой непорядок.

— Все хорошо!

В дверь снова позвонили.

— Это у тебя звонок? — спросил Леду. — Кто-то пришел?

— Да. Извини. Спасибо тебе за пиццу. — Я была уже у двери. — Честное слово, у меня все хорошо.

— Ну ладно, — неуверенно пробормотал Мишель. — Пока. Звони, если что, я поехал домой.

— Хорошо, хорошо. Пока.

Звонок раздался снова, и моя соседка сказала за дверью:

— Я же слышу, что ты дома. Открывай, милочка.

— Извините, мадам Накорню. — Я распахнула дверь. — Я разговаривала по телефону.

— По телефону? — Она подозрительно посмотрела на телефонную трубку в моих руках и как бы ненароком заглянула в квартиру. — Ну-ну. Это, конечно, не мое дело, милочка, но я считаю неприличным развешивать напоказ свое неглиже в центре Парижа.

— Где же вы предлагаете сушить белье?

— Где угодно! Это не итальянский квартал! Это набережная Орлеанов! Пицца на дом, джакузи, белье, куда катится наше общество?

Я не очень поняла, при чем здесь джакузи, но не стала уточнять, тем более что неприязнь моей соседки к Италии объяснялась очень просто: у ее последнего мужа-генерала на протяжении всей его доблестной жизни была любовница-итальянка, между прочим, сопрано с мировым именем — Флоринда Примавера.

— Конечно, вы совершенно правы, мадам Накорню. Огромное спасибо.

Старушенция гордо засеменила в свою квартиру. А я вернулась к пицце и принялась за сказку, суеверно предчувствуя в ней радостное пророчество.

Глава 45, в которой жила-была девушка

Жила-была девушка. Мечтала о принце. Ну в крайнем случае — о графе. Уж если не женой ему стать, то хоть любовницей. А глупые мечты, известное дело, сбываются. Попался ей граф, старый да жадный, но все же граф. Ему тоже, как графу, полагалось иметь любовницу. Граф и сам не рад был, но уж куда деваться: положено.

А любовницам положено дарить подарки. Думал граф, думал, как бы подешевле устроиться, а дешевле всего, известное дело, рыба. Купил он рыбешку, пустил в банку и приносит девушке. Та обрадовалась, в ладоши захлопала:

— Ах, — говорит, — прелесть какая! Она, наверное, все желания исполнять умеет?

Граф молчит, только от важности дуется. А рыбка услыхала такие речи, да и смекнула, что вполне еще в реку вернуться может. И говорит:

— Отпусти меня, умная девушка. Я что хочешь исполню.

А девушка и скажи:

— Надоел мне граф, принца хочу.

Граф как услыхал, дверью хлопнул и был таков.

А рыбка в ответ:

— Я тебе принца устрою, да ты потом, известное дело, короля запросишь. Так что давай я тебя сразу с ангелом познакомлю. А ты меня в реку отпусти. Как отпустишь, тут и ангела повстречаешь.

Девушка бегом в лес да к реке и рыбку выпустила. Домой пошла, а навстречу ей волк. Волки-то, известное дело, оборотни всегда. То человек человеком, а то вдруг зверь лесной. Сейчас он как раз в человеческом образе в реке собой любовался. Девушка как его увидела — на шею кинулась.

— Ангел, — кричит, — милый мой, родной! Уж как я тебя ждала-надеялась!

Волк прямо обомлел. Но, известное дело, приятно.

— Что ты, говорит, голубушка, какой я ангел?

И давай девушку целовать да миловать. А она думает: ну, видать, у них, у ангелов, так полагается…

Привела его к себе, давай угощеньями угощать, напитками поить, а сама к нему так и ластится. Волк, известное дело, хотел поначалу девушку съесть. А тут видит — еды навалом, постель белая — и думает: ну не дурак я волком по лесам бегать и голодать неделями? Давно пора бы подружку завести.

Но, известное дело, сколько волка ни корми, все равно в лес смотрит. Утром девушка проснулась, а рядом никого нет. Ах, думает, улетел мой ангел. Когда-то вернется?

А волк целый день по лесу пробегал, проголодался и решил опять к девушке наведаться. Обернулся парнем, стук-стук в окошко. Опять пир горой да постель мягкая…

Так и пошло у них. День-деньской волком по свету набегается, всякого разбою наделает, а вечером — к зазнобушке. Хороший стал, гладкий. А девушка думает: летает мой ангел в небесах, весь свет видит. Вот бы меня с собой когда взял, хоть бы глазочком с высоты на землю глянуть.

Приходит волк вечером, а она к нему ну приставать:

— Ах, — говорит, — ангел мой, возьми меня в небо полетать!

Волк даже курицей подавился. Ну, думает, совсем у девки башка набекрень. Хоть и сытно кормит, делать ноги пора. Да и родственники ругаются, зачем с человечицей связался…

День проходит, девушка ждет-пождет, никто в окошко не стукнет. Другой так же, третий. Она поплакала-поплакала, да и позвала своего графа.

— Ты, — говорит, — пень старый, неси мне новую рыбку, желание есть.

А граф, хоть и пришел — не мог он даме отказать, граф все-таки, — послушал-послушал и говорит:

— Мадам, мне такие ваши речи оскорбительны. Вы тут к себе кавалеров водите, а потом меня зовете. Нет уж, управляйтесь сами, а я домой спать пойду.

И вправду ушел. Девушка пуще прежнего слезами заливается. Пойду, думает, милого своего искать. Как-то он без меня? И давай в путь собираться, пироги печь.

Вдруг в окно: тук-тук. Это волк пришел — худой, глаза горят.

— Я, — говорит, — по тебе соскучился. У меня в лесу бабушка заболела, я у нее был.

Девушка растаяла. Ах, думает, какой внук хороший! Известное дело, у всех бабушки есть, отчего бы и ангелу бабушку не иметь?

Стали они дальше жить, а волка опять в лес тянет. А уж как остальные волки над ним смеются, прямо терпеть невозможно! Сели однажды ужинать, волк и говорит:

— Вот что, голубушка. Люблю я тебя очень, но больше мне с тобой встречаться нельзя. Прощай, любимая.

Девушка в слезы.

— Как же я без тебя жить буду? Я от тебя ребеночка хочу. Ангелочка маленького.

Волку аж нехорошо стало. Он хоть к девушке и привязался, но такого никак допустить не мог. Правда, вид сделал, будто речи эти ему приятны.

Легли они спать. Только девушка уснула, волк шкуру на плечи — и в лес. Ну, думает, больше я к ней ни ногой.

Утром девушка опять одна просыпается. Неужели, думает, навсегда улетел? День ждет, другой — нет никого. Поскучала-поскучала, да сама к графу в замок пошла. А ей говорят:

— Нету монсеньора дома, в Париж уехали.

Пригорюнилась девушка. Плакала-плакала и надумала: пойду-ка я в лес. Бабушку его найду и все выведаю.

Надела красную шапочку, известное дело, кто же к бабушке без нее-то ходит, напекла пирогов и пошла. Ходила, ходила — вдруг, глядь, лачужка на птичьих ножках.

Ну уж тут девушка не растерялась. Если, думает, ангелы на птичьих крыльях летают, отчего бы у домика птичьих лапок не быть? Постучалась. Ей оттуда:

— Антре, мон шери!

Зашла девушка в лачужку, видит: сидит на кровати старуха, лицом на волчиху похожа, чулок вяжет. Увидала девушку и спрашивает, кто такая будет. Девушка в ответ:

— Я, мадам, подружка вашего внука. Уж так его люблю, так люблю, пирогами кормлю, а он меня одну бросает!

Старуха спицы перекинула и говорит:

— А что тут удивительного? Известное дело, волк. Тут уж сколько ни корми.

И дальше вяжет, а сама думает: съесть ее, что ли? — и облизывается. Девушка все по-своему понимает и пироги достает:

— Вы, — говорит, — мадам гран-мер[6], отведайте моих пирогов, а я буду рассказывать, как вашего внука люблю. Вы его волком не ругайте, ангел он. Я же знаю.

У волчихи от изумления даже чулок из лап выпал: не в себе девка, еще отравишься, коли есть начнешь.

— Ты, — говорит, — домой бы шла. А то мои воротятся, тебя увидят. Ни к чему это. Я внука своего сильно люблю. Он в нашей стае уважаемый волк.

Ну и пошла девушка. Идет, друга своего обманщиком ругает: ишь, сам волк волком, а туда же, ангелом прикинулся. Крылья, мол, у него есть… Совести у него нет меня, бедную, обманывать… А хуже всех граф. Подарком решил за мою верность отделаться, а сам к своим мамзелям в Париж укатил. Бедная я, несчастная, все меня обманывают!

Так и по сей день плачет. Известное дело — баба.

Глава 46, в которой я отшвырнула бумажку

Гадость какая! Я в сердцах отшвырнула бумажку. Это же откровенное издевательство надо мной! Как только Мишель посмел прислать мне такое! Мерзавец! Что он понимает про нас с Арни?!

Стоп, стоп… При чем здесь Мишель? Он хотел сделать мне приятное, заказал пиццу, почувствовав, что со мной что-то не так. Он же не знал, что там окажется «Сказка про девушку», а о моем романе он и не подозревает. Он просто хотел как лучше! Конечно, и с Вендолем он тоже пытался познакомить меня из лучших побуждений… Да кто его просит лезть в мою жизнь?! Откуда он знает, что для меня лучше?! У меня все было хорошо, пока я не прочитала эту мерзость!

В утешение я съела еще один кусок пиццы и, потянувшись за следующим, подумала: а с какой стати я должна верить в эту сказку? Какое она вообще имеет ко мне отношение? Конечно, Арни — далеко не ангел, но совсем и не волк! Я же вижу, что он за человек. Конечно, иногда он совершенно невыносим, как все мужчины, но способен чувствовать, понимать меня! Вплоть до того, что прислал мне именно ромашки, словно угадав мой сон…

Бедные мои цветочки, я до сих пор не поставила вас в воду! Я ласково взяла в руки чуть поникший букет и пошла в кухню за вазой. А вдруг действительно каким-то таинственным образом он знает, что я видела нас обоих и Ганну?.. Странное имя, я бы никогда не назвала так нашу дочку.

Нашу дочку? Что же получается, я хочу иметь от Арни дочь? Да, хочу.

Это открытие чуть не лишило меня вазы, потому что в пальцах согласно затрепетали молнии, а в ушах прозвучал голос Арни:

— Ганна!..

Глава 47, в которой был отличный кусок мяса

Это был отличный кусок мяса. Марта снова похвалила себя за то, что не поленилась утром заскочить к мяснику и заказать полкилограмма говядины от нижнего края. Она без труда нарезала нежное мясо на порции толщиной в палец. Теперь предстояла самая противная процедура — почистить и покрошить лук.

— Жюль, — Марта вошла в кабинет мужа, — ты очень занят?

— Зачем? — невпопад ответил Жюль, не отрывая взгляда от экрана компьютера. — Нет, это тут совсем не к месту…

— Жюль, ты не мог бы мне помочь, заодно бы и передохнул. Нельзя же так изнурять себя.

— Хорошо. — Жюль повернулся на вертящемся кресле и удивился: — Ты уже дома? Когда ты пришла? Дай мне чего-нибудь попить.

— Трудяга. — Марта ласково взъерошила волосы мужа. — Пойдем, я купила тебе много «перье». — И повела его на кухню.

— А вчерашнего винца совсем не осталось? — Жюль с надеждой заглянул в холодильник. — Ладно, давай свою минералку. — Он залпом опустошил бутылочку и погладил себя по животу. — Хорошо-о-о… Что бы я без тебя делал? А чья девочка самая лучшая? — Жюль приобнял Марту за плечи и заглянул в глаза. — Чья? Моя!

— А чьи животы самые толстые? — в тон мужу спросила Марта. — Чьи?

— Мои! — окончательно растаял Жюль и поцеловал Марту. — А что тут готовит моя девочка?

— Карбонадик по-фламандски!

— Мне же нельзя свинину! — испугался Жюль. — В ней холестерин!

— Глупый, это говядина.

— Нежная. — Он потрогал пальцем розовые кусочки. — У меня уже слюнки текут. Скоро будем есть?

— Если поможешь, то скоро.

— Давай! — оживился Жюль. — Отбить мясо?

— Нет, всего лишь порезать лук. На, — Марта протянула мужу четыре луковицы и нож. — Только почисть сначала, а я подготовлю хлеб.

— А я выполнил твое задание, — похвалился Жюль, довольно умело раздевая луковицы. — Ровно в шесть сбросил букет вниз. Мелко резать или кружочками?

— Умничек. Лучше кубиками. — Марта уже нарезала буханку толстыми ломтями и снимала с них корочку. — Маршан передавал тебе привет.

— Старина Маршан! Как он?

— По-моему, уже в маразме.

— Маршан в маразме?

— Ага. Взял себе в помощницы какую-то наглую бабенку и смотрит ей в рот.

— На старости лет Маршан завел бабу? Он же всегда не переносил женщин!

— Знаешь, у нее только внешность модели, а натурально — бульдог. — Марта аккуратно обмазывала ломтики хлеба горчицей. — Я бы даже сказала — бульдозер.

— Что, в долю тебя не взяла? — съехидничал Жюль, расправляясь с последней луковицей.

— Еще чего! «Не взяла»! Маршана чуть удар не хватил, когда он понял, что я раскусила его интригу. А эта мадемуазель Рюш тут же смекнула, что Арни нужно срочно убирать из Парижа, и предложила совершенно умопомрачительный выход из ситуации. Зал в Милане напротив здания Оперы! А какой я обеспечила себе посреднический процент, не поверишь!

— Подожди-подожди… Как ты сказала? Рюш? Уж очень знакомая фамилия…

— Не ломай голову, Жюль. Подай-ка мне оливковое масло. Вот, милый, ради твоего холестерина я даже отступаю от истинного рецепта, — она щедро налила масло в широкую кастрюлю и поставила ее на огонь. — А полагается на сливочном.

— Лук кидать?

— Сейчас масло разогреется как следует, тогда и кинешь.

— Значит, мою гениальную Марту можно поздравить с удачной сделкой? Дай я тебя поцелую!

— Сначала лук. Теперь можешь поцеловать, только сделка, похоже, сорвется. — Марта убавила огонь и принялась аккуратно помешивать в кастрюле.

— Почему?

— Арни ехать не хочет.

— Не хочет в Италию?

— Уперся, как дорожный полицейский, едва завидев эту бульдозеристку! Подай мне, пожалуйста, доску с мясом. Спасибо, милый. И вытащи вон из той сумки бутылку пива.

— У тебя есть пиво? Что же ты мне раньше не сказала? «Перье», «перье»!.. Я открою?

— Да. И налей мне в эту миску, — Марта показала глазами, в какую, — стакан пива и стакан воды. Остальное можешь допить, — смилостивилась она и принялась аккуратно выкладывать мясо в кастрюлю с луком. — Милый, мне надо посоветоваться с тобой.

— Неплохое пиво, свежее, — одобрил Жюль, ставя пустую бутылку на стол.

Зазвонил телефон.

— Ты не против, — торопливо сказала Марта, — если я положу тимьяна побольше, а лаврового листа поменьше?

Жюль снял трубку.

— О, салют, Юбер! — обрадовался он. — Как ты там, у бабушки? Конечно, скучаем! Даю, даю. — Жюль протянул трубку Марте. — Малыш Юбер. Рвется поговорить с мамой Маро.

— Привет, мой хороший. Спасибо, спасибо. Как приятно, что ты помнишь. — Она замолчала и, прижав трубку к уху плечом, посолила и поперчила мясо, а потом принялась обкладывать его ломтиками хлеба. — Спасибо. Прекрасные стихи. Нет, правда замечательные! Ужасно трогательно, что ты единственный, кто это помнит. Дядя Жюль? Нет, что ты!

— О чем, Маро? — спросил Жюль.

Марта подмигнула ему и сказала в трубку:

— Какие гости?! У нас вчера был полон дом. Без твоей помощи, Бебе, я смогла их выпроводить только в шесть утра. Естественно, команда дяди Жюля. Подай мне миску с пивом, — попросила она мужа, прикрыв трубку рукой. — Что ты говоришь, Бебе! Ты познакомился с девушкой по Интернету? Красивое имя. — Марта залила свое блюдо пивом, положила пучок тимьяна и два лавровых листа. — В каком классе учится Кристин? Ей двадцать один год? А она знает, что тебе всего тринадцать? Ты послал ей фото дяди Жюля?

— Но я же вдвое старше, — заметил Жюль.

Жидкость в кастрюле забурлила. Марта накрыла ее крышкой и до минимума убавила огонь.

— С тобой не соскучишься, Бебе, — фыркнув, сказала она и сообщила мужу: — Он послал ей кусок нашей свадебной фотографии из бабушкиного альбома. И как же ты собираешься встречаться с Кристин? Ах она живет в Австралии! Какая прелесть!

Раздался звонок в дверь.

— Жюль, откроешь? Это наверняка Арни.

Жюль послушно направился в прихожую.

— Да, Юбер, можно сказать, что и гость. — Марта уселась в плетеное креслице и закурила. — Представляешь, я совершенно случайно встретила своего бывшего одноклассника. Ну, Бебе, я не сказала бы, что он моя первая любовь. Ты ревнивый, прямо как дядя Жюль! Просто мы очень дружили и после школы не виделись пятнадцать лет. Да, это дольше, чем ты живешь на свете. Он художник. Да, достаточно известный. А как бабушка? У Жюстины родился теленок? Поздравь ее от меня. Нет, конечно, бабушку, а не Жюстину! Ну, поздравь и ее тоже. Ты хочешь назвать малютку Маро, потому что она родилась в день моего рождения? Бебе, я заплачу! Да, спасибо, спасибо, мой хороший! Пока. Це-лу-ю!

Марта затушила сигарету и, вешая трубку на место, взглянула на часы. Теперь надо засечь время, ровно через два часа будет готово, а за пятнадцать минут до этого не забыть бы добавить две ложки сахару… Эх, как же я не успела настроить Жюля, чтобы он убедил Арни ехать в Италию, попеняла себе Марта и решила не надеяться на собственную память, а все-таки завести таймер на час сорок пять.

Она вышла из кухни и обнаружила, что Жюль и Арни все еще в прихожей. Под мышкой у Арни картина в раме, а в руках — огромный пакет. Как бы они опять не начали выяснять отношения! — забеспокоилась Марта, торопливо направляясь через гостиную к мужчинам.

— Привет, Арни! — весело сказала она. — Ты просто светишься! Я никогда не видела тебя таким счастливым.

— Да, — согласился Арни, пытаясь отдать ей пакет. — Это все для ужина.

— Зачем, Арни?

— Марта, сегодня такой день! Но главное это. — Он кивком указал на картину. — Это подарок тебе!

— Арни!

— Я предложил ему деньги за картину, — сказал Жюль, — но он отказывается. Ни в какую! Твердит, что должен сделать тебе сегодня подарок!

— Арни, неужели ты помнишь, что у меня день рождения? — растаяла Марта. — Спасибо… Жюль, милый, помоги мне.

Пакет перебрался в объятия растерявшегося Жюля, а картина — в руки Марты.

— Маро, что же ты мне утром не напомнила? — виновато протянул мсье Рейно. — Ты же знаешь, что я все забываю. Я бы сбегал за подарком. Хочешь, сейчас схожу? Что тебе купить?

— Какая прелесть! — Марта с восхищением рассматривала медведок, резвившихся с детьми на ромашковом лугу в золоченой широкой раме. — Арни, но ведь это же безумно дорого! Мне действительно неловко принимать от тебя такой подарок!

— Арни, ну давай, я заплачу тебе хотя бы за раму? — предложил находчивый Жюль.

— Хочешь легко отделаться, мой забывчивый? — иронично усмехнулась Марта. — А вот Арни не видел меня пятнадцать лет, а помнит!

— Марта, если честно, я тоже забыл. — Арни потупился. — Просто ты сегодня пожелала мне удачи, и сразу же после тебя появился покупатель!

— Покупатель? — насторожилась Марта.

Только этого не хватало! Если идиот Арни начнет бесконтрольно продавать картины за гроши первым встречным, то вся ее затея коту под хвост! А Маршан наверняка решит, что она сама выкупает полотна Арни через подставных лиц.

— Чудесно! Поздравляю!

— Да, моя Марта всегда приносит удачу! — гордо пробасил Жюль, как если бы это было его личной заслугой. Он по-прежнему стоял с пакетом в обнимку.

— Жюль, милый, отнеси это все на кухню, — проворковала Марта.

Кретин, мысленно обругала она мужа, хоть бы уж помолчал, ничего же не соображает! Хотя нет, пусть треплется, лишь бы этот болван Арни ничего не заподозрил.

— Проходи, Арни, проходи. Это действительно удача! Вот, а ты был готов отчаяться! Конечно, надо обязательно ехать в Милан!

— Да, Марта, ты, видимо, права насчет Милана…

— Конечно! — подхватил Жюль, оживленно извлекая на кухонный стол содержимое из пакета Арни. — Моя любимая Маро всегда права! О, мои любимые устрицы!

— Жюль, но тебе же их нельзя! — безжалостно заметила любимая Марта.

— Мои вкусненькие холестеринчиковые дары моря! — Жюль вытянул губы трубочкой и как бы поцеловал банку. — Марта! Наш Арни сошел с ума! Икра! Шампанское «Дом Периньон»! «Бурбон» девяносто пятого года! «Шато Марго»! «Курвуазье»! Боже! Рыба тюрбо по-испански! Миндальный торт! Саварен! Целая коробка эклеров! А это что? Паштет из зайца! А здесь? Готовая телятина маренго! Маро, пожалуйста, разогрей ее сразу! Мне же можно телятину? И лососину ведь тоже?

— Один ломтик, но в обмен на сигарету. Выбирай, — жестокосердно предложила Марта.

— Никотин — яд! — провозгласил Жюль, торопливо разрывая целлофановую упаковку нарезки, и с вожделением засунул в рот розовую нежность. — Маро, где штопор? Я хочу открыть белое анжу… Арни, за сколько же ты продал картину?

— Я продал две.

Глава 48, в которой Марта чуть не охнула

Кошмар, чуть не охнула Марта, значит, вместо двадцати семи на улице Темпль осталось только двадцать четыре, с учетом подаренных мне «Медведок в ромашках». Две картины сразу мог купить только коллекционер, если, конечно, Арни не отдал их по пятнадцать сантимов. А коллекционер наверняка придет еще… А вдруг он рассказал Арни про галерею на бульваре Клиши? Нужно срочно отправлять Арни в Милан!

— Фантастика! — сказала она.

— Маро, дай нам во что налить, — попросил Жюль, незаметно засунув в рот еще кусочек лосося. — Ты только попробуй! — Он протянул ей рыбу в обертке. — Просто тает!

— Ну подожди, Жюль! Так же нельзя! Нужно по-человечески накрыть на стол. Тарелки, бокалы, приборы…

— Брось ты! — Жюль уже налил благороднейший напиток в первые попавшиеся под руку чашки и предложил лососину Арни, который, к ужасу Марты, тоже взял ее руками. — Маро! Девочка моя, за твой день рождения! Будь здорова, моя сладкая!

Марта демонстративно достала со стеклянной полки красивый фужер и перелила в него вино из чашки.

— Можно мне тоже? — несмело попросил Арни, чувствуя, что ей неловко за Жюля.

— Конечно. — Марта выдала фужер и ему.

— Аристократы! — пренебрежительно фыркнул Жюль. — А мне так вкуснее. — За тебя, Маро! — Он встал и торжественно осушил свою чашку. — А теперь за удачу Арни! — Он потянулся к полке за фужером.

— Тебе ж из чашки вкуснее, — напомнила Марта.

— Я должен сравнить! — Жюль уселся за стол, налил всем и повторил: — За твою удачу, Арни! — Все снова выпили. — Кстати, а за сколько же ты все-таки их продал?

— Хочешь выяснить стоимость подарка, милый? Чтобы не попасть впросак со своим? — не очень деликатно пошутила Марта, хотя на самом деле просто сгорала от любопытства, ведь тогда она смогла бы хоть как-то представить себе вероятного конкурента.

— По шесть тысяч за каждую. Наличными.

Неплохо для такого простофили, как ты, подумала Марта, но Маршан в своей галерее торгует твоими же раза в три, а то и в четыре дороже…

— Гениально! — воскликнул Жюль и снова потянулся к бутылке.

Теперь Жюль не остановится, грустно подумала Марта, пока все не выпьет. Зачем Арни накупил столько? Кто его просил? Ладно, в бутылке не больше чем на один заход, а потом я чем-нибудь займу Жюля, пока не потушится мясо. Зараза, пользуется тем, что ему ничего этого нельзя, и теперь будет только пить… Как будто ему можно пить в таких количествах!

Тем не менее она пригубила свой бокал и как бы невзначай поинтересовалась:

— Неужели этот чудесный покупатель прямо сразу выложил двенадцать тысяч? Кто же в наше время носит с собой такие деньги?

— Никто не носит, — подтвердил Жюль, мгновенно, к ужасу Марты, захмелевший. — Это чудо ниспослано тебе свыше по просьбе моей Маро. Она же у меня святая! Маро, куда опять делся штопор?

— Подожди, милый, пусть Арни расскажет. Это же интересно. Двенадцать тысяч в кармане!

— Ты ушла, и буквально сразу появляется ужасно смешной усатый человечек. Я не знаю, но мы с ним тут же подружились, — засмущался Арни. — Он славный. Шустрый такой и острит все время. Знаешь, этакий хрестоматийный коммивояжер, несколько старомодный, как из Мопассана или даже Золя.

Только коммивояжера мне не хватало! Марта вздохнула и сделала вид, что не заметила, как Жюль допил из ее фужера.

— Нет, он правда ужасно симпатичный. Деньги не фальшивые. Он настоял, чтобы мы зашли в банк и проверили все купюры. Вообще-то у меня с ним не совсем честно получилось. Представляешь, Марта, я его обманул!

— Ты? Коммивояжера?

— Я же не нарочно. Он спросил: сколько? Я думал, что за обе, и сказал «шесть». Ну ты помнишь, Маршан предлагал мне шесть за все, а я решил нахально попросить шесть за две. Думаю, скажет, что дорого, я и уступлю. Он вытаскивает деньги, пересчитывает, протягивает мне и просит пересчитать. Я считаю, а там двенадцать. Он спрашивает: «Порядок?» Сам не знаю, как у меня это получилось, но я ответил, что порядок… И он не коммивояжер вовсе, а как бы это сказать… купец.

— Бизнесмен! — уточнил Жюль.

— Да, конечно. Он так смешно сказал: «Успех — это сам процесс, а не внезапно свалившиеся деньги». Здорово, правда?

— Гениально! Маро, ну где штопор?!

— Жюль, а у тебя случайно не включен компьютер? Ты бы хоть монитор отключил, чего напрасно экран-то жечь?

— Боже! Там же идет перезапись! Уж, наверное, сто раз перезаписалось! — Жюль мгновенно протрезвел. — С экраном-то ничего не будет, а вот видеокассета! Ей сто лет! Это все Сесиль! Говорил же ей: не экономь на расходниках!

— Что мне с ним делать? Ничего не помнит! — пожаловалась вслед мужу Марта. — И что твой бизнесмен? Интересуется живописью? Коллекционер?

— Мне кажется, что он шеф Ирен. — Арнульф заговорщицки наклонился к Марте.

Ужас, хуже этого не могло и быть! Значит, пассия Арни обошла меня: рассказала про картины своему шефу, уж этот-то чудо-бизнесмен теряться не станет! В Милан! Срочно в Милан!

— Арни, ты в этом уверен?

— Понимаешь, он уволок картины в тот же самый офис. И торгует одеждой, а Ирен делает лекала. Она мне рассказывала, как по ним на фабрике шьют одежду, а потом продают!

— А про него она ничего не рассказывала?

Арнульф пожал плечами.

— Нет, сказала только, что у них нормальные отношения. Марта, ты даже не представляешь, до чего же он смешной! Малюсенький, с усиками!

— Арни, поможешь мне накрыть на стол? — пересилив себя, спросила Марта. — Ты не очень спешишь к Ирен?

Может, пригласить ее сюда? — раздумывала она. Ситуация выходит из-под контроля!

— Как всегда, с заходом солнца.

— Ты до сих пор держишь ее в неведении?

— Марта, это так здорово! Слушай, я хотел с тобой посоветоваться. Как ты думаешь, может быть, мне самому договориться с шефом Ирен, чтобы он отпустил ее со мной в Италию? На недельку? Я думаю, он не должен мне отказать, я же действительно выбрал ему самые большие картины! Ой, что это за звук? — Арни вздрогнул от неожиданно раздавшегося мерзкого писка.

— Таймер. — От радости Марта даже погладила прибор, как котенка. — Вот сейчас добавлю сахарку… — Она сняла крышку с кастрюли.

Арнульф потянул носом.

— Потрясающий аромат!

— Еще бы! Через пятнадцать минут будет готово.

Неужели действительно мой план не срывается?! Дрожащими руками Марта завела таймер еще на четверть часа.

— Ты мне, пожалуйста, скажи заранее, когда ты едешь, чтобы я выкроила время проводить тебя.

— Завтра.

— Завтра? — Марта невольно потянулась к бутылке «курвуазье».

— Да, я уже взял билеты. А Маршан пришлет мне с утра своих работников и машину. У него специальная такая машина, где все оборудовано для перевозки картин. Он так обо мне заботится! Заказал гостиницу по телефону.

— Арни, давай выпьем с тобой коньячку, пока Жюль не видит. И надо бы спрятать часть бутылок. — От волнения Марта не особенно понимала, что говорит. — Или отнеси Ирен. Мы же не съедим все, тем более что Жюлю нельзя. Арни, ну хотя бы торт, шампанское и хоть сколько-то деликатесов. Иначе мой дорогой никогда не смонтирует этот сюжет, а завтра он обязательно должен пойти в эфир…

— Марта, а вдруг она не согласится?

— Кто?

— Ирен.

Марта поморщилась.

— Перестань. Расправь крылья! Побольше уверенности в себе. В конце концов, оставишь ей билет и деньги. Вот увидишь, она не устоит.

— А она не обидится из-за денег? Ой, опять твой таймер…

— Значит, пора за стол. Жюль! Милый! — отключив верного помощника, закричала Марта. — Иди скорее, все готово! Арни, прекрати. Обидится — не обидится! Всегда можно преподнести все так, что никто не обидится. А уж на деньги-то! Не веришь? Хорошо, сейчас спросим у Жюля.

Глава 49, в которой белье высохло

К вечеру белье высохло, я даже выгладила его, а когда начало темнеть, вышла на балкон. Едва завидев меня, мадам Накорню демонстративно покинула свой наблюдательный пункт.

Я опять долго любовалась рекой, лунной дорожкой и ажурами собора. Мне очень хотелось рассказать Арни мой сон. Ведь не просто так он прислал мне именно ромашки, которые как будто нарвала в моем сне наша Ганна…

Вдруг мне почудилось, что меня окликнули по имени, но, естественно, мимо не пролетал никто и никакие волки не пробегали. Тьфу, ну до чего же все-таки мерзкая история! С какой стати мне подозревать Арни в двуличии? Из-за того что он таинственно появляется и исчезает? Да нисколько не таинственно! Просто, когда у меня гаснет свет, он по-мальчишески забирается на мой балкон от соседей сверху.

Что ж, милости прошу! Я выключила люстру и спряталась за шторой. Буквально через пару минут я увидела, как Арнульф лезет по веревке с балкона верхнего этажа. Затем на той же веревке кто-то спустил ему нагруженный целлофановый пакет. Он помахал рукой, и веревка исчезла.

— А позвонить в дверь было нельзя? — Я вышла из своего укрытия.

— Зачем ты все испортила?

— Как-никак шестой этаж. Ты же мог разбиться.

— Исключено. Сегодня на редкость летная погода.

— А кто спускал тебе пакет?

— Мой друг.

— Вот уж небось потешились надо мной. Дура старая, ждет кавалера с небес.

— Да он нам до смерти завидует! Смотри, что мы для тебя сочинили! Шампанское просто потрясающее! Неси скорее фужеры!

Содержимое пакета едва уместилось на журнальном столике. Но пиршество до утра совершенно не входило в мои планы. Будильник был заведен на шесть, потому что в восемь мне предстояла встреча с хозяином швейной фабрики и довольно-таки малоприятная беседа с этим пройдохой…

— За тебя! — Арни умело открыл шампанское и старательно наполнил наши бокалы.

— И за тебя! — Я сделала глоток, невидимые брызги игриво обдали мой нос влажной свежестью. — Теперь-то ты можешь сказать, как ты в действительности меня нашел?

Он помялся, а потом пододвинул ко мне торт и одновременно икру.

— На конверте от твоего глянцевого журнала был написан адрес, и через пятнадцать минут я стоял уже возле твоего дома. Я раздумывал — дожидаться тебя или слетать купить что-нибудь приятное. Но тут появился мой бывший одноклассник. Оказалось, что его балкон прямо над твоим.

— Ты и уходил по веревке?

— Должен тебя огорчить — не умею пользоваться дверью. Слушай, я сегодня сказочно богат: у меня купили две картины, причем в два раза дороже, чем я предполагал! Пошли в ночной клуб! Потанцуем!

Я попыталась возражать и объяснять, что завтра мне предстоит сложный день. Он вытащил из кармана пачку денег и протянул крупную купюру.

— Заскочим утром в твою контору, дашь кому-нибудь, за тебя отработает!

От несуразности и дерзости его предложения я растерянно онемела.

— Да за пару сотен любой за тебя недельку у шефа на телефоне посидит, поперебирает бумажки. А мы с тобой в Милан смотаемся, вот, я купил нам купе. — Он показал два билета. — Ты была в Италии? Ничего, поживем, как люди, в приличной гостинице, винца попьем. — И в подтверждение своих слов он снова наполнил бокалы.

— Твое здоровье, — сказала я, удивляясь поведению Арни.

Это был совсем другой человек: легкомысленный, бесшабашный и при всем том чрезвычайно самоуверенный. К тому же он до сих пор ни разу не поцеловал меня! Я еще не понимала, нравится ли мне его новый образ, но рассказывать ему свой сон про ромашки и Ганну мне расхотелось напрочь! Я выглядела бы не менее глупо, чем та девушка, мечтавшая родить «ангелочка»…

— Чин-чин! — Он чокнулся со мной бокалом. — Это по-итальянски. Мы же едем в Италию! Напишу тебя на холсте, маслом, как Джоконду. — Он подмигнул. — Я уже соскучился по своей работе.

— Только мою работу тоже никто другой не сделает, я, как бы поэлегантнее выразиться, хозяйка конторы.

— Я понимаю, хозяйки всегда на побегушках, сами клиентов на вокзал провожают, сами грузят, сами белье стирают. Как же, как же…

Беседа складывалась просто изумительная, но я не желала перед ним отчитываться и объяснять, что все мои деньги в обороте и кто такой Вендоль, будь он неладен. А вот за свою квартиру я действительно обиделась, один вид на Сену и Нотр-Дам чего стоит!

— Можно подумать, у тебя вилла в Канне!

— У меня трехэтажный дом в Остенде и яхта «Глория», полутонник. А в Канне я пару лет назад участвовал в выставке, и покупали, между прочим, с большим удовольствием. А в прошлом году из Нью-Йорка я вообще вернулся без единой работы и вот с таким банковским счетом. — Арнульф показал его размеры, как рыбак показывает размеры рыбы. — Лучше поцелуй меня, и пойдем посидим где-нибудь.

Глава 50, в которой я не стала противиться

Я не стала противиться, а послушно отыскала среди бороды его рот и обняла за плечи. Удивительно! Стоило мне только прикоснуться к его губам своими, как все молнии засверкали и громы загрохотали, как если бы с прошлой ночи не переставали сверкать и грохотать ни на мгновение!

Мы оба задыхались и дрожащими руками только что не рвали одежду. Через минуту мы уже оказались на полу, обнимая друг друга всеми конечностями, потому что оно, как всегда, началось сразу и ни Арни, ни я уже не противились этому, переставая ощущать реальность и время. Оно поглощало нас, обдавая жаром звездного пламени, огнем хвостатых комет, и властно подчиняло единому ритму дыхания Вселенной… Оно смотрело на меня его расширенными глазами, в которых кипела и рождалась вечность… Оно обнимало меня его руками, от движений которых громы начинали складываться в пульсирующую молниями мелодию, которая пела, клокотала, блуждала, рвалась и, не переставая, ширилась во мне…

— Скажи, скажи, — мои зубы скрипели, но я должна была это знать, — умоляю, скажи, как это происходит? Почему оно не перестает во мне?..

— В искусстве нет конца… — тяжело прошептал Арни.

К моей радости, он тоже задыхался, почти терял от страсти сознание. По его лицу и плечам блуждали красные пятна.

— Есть только непрерывное начало!..

Тем не менее мы все-таки попали на кровать в спальне, а еще через какое-то время заснули в объятиях друг друга. Утро вечера мудренее. Если не сказать: мудрёнее. Во сне я опять видела Ганну. Но она была уже взрослой девушкой в подвенечном платье, и Арнульф торжественно вел ее по проходу к алтарю под звуки органа.

Ерунда какая-то, подумала я, Арни же наверняка протестант, у них и алтарей-то никаких нет, а уж органов — подавно. Тем не менее я сначала посмотрела на потолок, который и в самом деле давно следовало бы побелить, и только потом — в окно, потому что моя бабушка считала, что если, проснувшись, сразу выглянуть наружу, то сон не сбудется наверняка.

Арнульфа, естественно, не было. К ночи появится, совершенно спокойно подумала я и отправилась на работу. День действительно предстоял очень насыщенный.

Однако, открыв почтовый ящик, я обнаружила в нем железнодорожный билет на восьмичасовой вечерний поезд Париж — Милан и завернутую в него ту самую пресловутую «пару сотен»: «Дашь кому-нибудь, за тебя отработает». В подъезд вошли, и я торопливо сунула билет и деньги в карман.

Значит, вот как, мой драгоценный, раздраженно думала я, усаживаясь в свою машину, ты оставил за собой последнее слово! Твой поступок надо понимать так, что между нами кончено, если я не брошу все и не поеду с тобой в Милан? А я не поеду! Что я там не видела? Макароны, пиццу? Спасибо, пиццей я сыта по горло! Хорошо, дорогой, все кончено! Баста и финита ля комедия, так, кажется, говорят в Милане?

Я пересекла мост и направилась в сторону второго округа. Там, на улице д'Абукир, мне предстояло выдержать целую битву на швейной фабрике…

Глава 51, в которой половину дня заняли переговоры

Этот пройдошливый фабрикант собрал в кабинете всех своих технологов, и они дружно пытались уверить меня, что на изготовление одного дамского блейзера якобы требуется восемьсот метров ниток и семнадцать метров подкладки! Они несли полнейшую чушь, но я терпеливо слушала, пусть выговорятся, все равно в итоге получится по-моему, причем они понимают это прекрасно…

На самом деле мои мысли были далеко: билет и деньги жгли мой карман. Прийти к поезду и бросить их Арнульфу в лицо? А вдруг я не смогу? Вдруг в последний момент решусь уехать? Он посмотрит мне в глаза, поцелует, и электрические молнии вынудят меня сказать «да»? Я невольно кивнула и чуть не попала впросак, словно согласившись с бредовыми доводами изготовителей.

Все равно я их победила и отправилась к поставщикам тканей знакомиться с новыми образцами. Здесь уже я прикладывала все усилия и сама несла полнейшую чушь, чтобы максимально снизить цену. И вдруг в какой-то момент поймала себя, что больше не думаю об Арни! Значит, действительно все? Финита? А деньги, билет? Билет я выкину, но деньги? Гонорар за оказание услуг интимного характера? Фу! Деньги я отнесу в ближайшую церковь! Как все, оказывается, просто, стоит только принять правильное решение!

Часов около шести, словно сговорившись, мы с Леду одновременно подъехали к офису. Мишель вылез из машины и устало улыбнулся. Мы еще не виделись с ним сегодня. Целый день он мотался по нашим магазинчикам, проверяя отпускные цены и, выборочно, кассу.

— Может, пообедаем за углом? — предложила я.

— Только давай сначала в контору, у меня для тебя сюрприз.

— Я вчера целый день провел без тебя и чувствовал себя ужасно виноватым, — признался Мишель. — Я все время поглядывал в окно, мне почему-то казалось, что ты вот-вот появишься. Смотрю, выставочный зал напротив, какие-то люди выходят. А мне так без тебя тошно, дай, думаю, схожу, все-таки развеюсь. Сказал секретарше, что обедать пошел, а сам — прямо туда. И так мне вся эта живопись понравилась. Я еще подумал, живем в Париже, а за своим бизнесом света белого не видим…

Как же, не видишь ты света, подумала я, а кто по операм да по концертам шляется? Кто у нас утонченный эстет из Оверни?

— А люди картины пишут, другие — на них любуются, — рассуждал Мишель. — Я взял, да и купил две штуки. Самые большие. Одну — домой, ты же знаешь, у нас с Жаки скоро десятилетие свадьбы, а вторую — нам с тобой в офис.

— Что же ты мне вчера не сказал?

— Понимаешь, я, как только купил, не вытерпел и тут же позвонил тебе. А ты не сняла трубку. Я еще больше занервничал: вдруг с тобой что-то случилось? Хотел даже ехать к тебе домой, но потом ты подошла к телефону и сказала, что спала.

— Я действительно спала.

— Хорошо, имеешь право. Просто я решил сделать тебе сюрприз и едва сдерживался, чтобы не сказать, когда ты мне сто раз перезванивала. Мне показалось, что у тебя что-то не так.

— Ты и прислал мне пиццу.

— Я так рад, что ошибся, что у тебя все хорошо! — Он полез в стенной шкаф. — Выбери сама, какую хочешь.

Он вытащил из шкафа и поставил на пол возле стола «Медведок на корабле» и «Медведок в замке». Я подняла глаза к окну и только сейчас осознала, что афиша у выставочного зала — пустая. А Мишель торопливо докладывал:

— Совсем дешево купил! Смотри, какие красивые! Я же знаю, ты искусство тоже любишь. И художник такой славный парень оказался. Выставка через два дня закроется, а он ничего не продал, даже домой в Бельгию ехать не на что, а еще картины везти. Мне так жалко его стало, я его спросил: «Сколько?» Он говорит: «Шесть».

Глава 52, в которой Арнульф курил на перроне

Арнульф курил на перроне возле вагона. Марта издалека увидела его белобрысую голову, возвышающуюся над остальной публикой, а потом уже и долговязую фигуру. Он был один.

— Арни! — Марта замахала рукой.

— Марта! — Он в два прыжка оказался рядом. — Она не пришла…

— Подожди! Придет! Еще полчаса до отхода поезда. Картины в багаже?

— В багаже. Она не придет! Я уверен…

— Арни, как ты можешь быть уверен? — Марта полезла в сумочку за сигаретами. — Из-за чего ей не прийти?

— Из-за работы.

— Ну, я не думаю, что шеф ее не отпустил. Просто она вполне могла задержаться.

— Не в том дело, Марта! Она не бросит бизнес ради какой-то поездки!

— Глупости. Работа, бизнес! Громкие слова. Если бы у всех было на что жить, никто не работал бы. Поверь мне.

— Но ты же работаешь? Ты же пишешь свои романы?

— Не сравнивай, Арни. Да, я работаю, пишу, но потому что мне это нравится. Если бы я не испытывала в этом потребности, как другие люди, я ничего не делала бы. Жюль зарабатывает более чем достаточно. Понимаешь, я получаю от этого кайф, как и ты от своей живописи. Но я в жизни не поверю, чтобы нормальный человек мог получать кайф оттого, что целыми днями торчит в конторе! Тем более женщина.

— Марта, но ведь ты же ничего не знаешь!

— А что тут знать? Если бы все получали от работы кайф, никто не заводил бы служебных романов. Иначе тоска смертная! Хоть в конторе, хоть в больнице, хоть за прилавком, да хоть где ради денег проторчать полжизни!

— Ты меня не слушаешь, Марта! Ирен не торчит в конторе, она там хозяйка. Понимаешь, Ирен — хозяйка фирмы! Я только сегодня это понял!

Марта молча прикурила новую сигарету и протянула пачку Арни. В общем-то, логично, подумала она, как это я сразу не сообразила. Иметь квартиру в таком дорогом доме, как наш, какой-нибудь курьерше не по карману. Взять хоть безумную мадам Накорню, генеральскую вдовушку, все ее прежние мужья — не простые смертные: адвокат, владелец пароходной компании, депутат парламента…

— Но кто же тогда твой чудо-покупатель? Ты же сам говорил, что он ее шеф?

— Он ее компаньон.

— Ты опять встречался с ним? Он хотел еще что-то купить? Или это она тебе сама сказала? Когда? Ты мне не говорил!

— Этой ночью. Я ей не поверил, решил, что шутит. А с тобой мы сегодня еще не виделись.

— А теперь ты решил поверить, раз она не пришла?

Небось на содержании у своего мелкотравчатого патрона, наконец-то поняла Марта, вот и боится уезжать, чтобы не потерять богатого благодетеля. А он-то наверняка женат и ночует дома. Но зачем огорчать Арни?

— Вот увидишь, прибежит в последнюю минуту! — ободрила она приунывшего влюбленного.

Глава 53, в которой Мишель взял картинки

— Я и взял картинки, — развел руками Мишель, — ты не сердись, мы теперь уже можем себе это позволить, теперь на нашем обороте двенадцать тысяч практически не скажутся!

И тут я, как последняя дура, разревелась. В голос! И, естественно, выложила все до последнего словечка. И сны про Ганну тоже, а ведь о ней Арни так и не узнал, потому что… Я не могла объяснить этого Мишелю, пока не рассказала ему жестокую сказку про девушку и волка. Леду слушал как завороженный.

— Видишь, Рири, я все-таки оказался прав, поставив на «Красную Шапочку». Такой фольклорный вариант для взрослых, уверен, что долгими зимними вечерами его рассказывали с более пикантными подробностями. — Он подмигнул и взглянул на часы. — До поезда еще вагон времени. Перекусим, заскочишь домой, и я съезжу с тобой на вокзал.

— Ты тоже думаешь, лучше вернуть ему и билет, и деньги? — всхлипнула я.

— Зачем? Отправляйся в Милан. Твой Арни, конечно, не ангел, но, уверяю, он тебя не съест. А я уж как-нибудь недельку-то выдержу один. Я вчера целый день практиковался.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— А потом что меня ждет? Ты подумал? Становиться бесплатной натурщицей и мадам Кохенеринг в придачу?

— В Бельгии женщины не меняют фамилий… — попытался остановить меня Леду, но безуспешно.

— Бросать с таким трудом развернувшийся бизнес? Сеть магазинов, запатентованные лекала, пора думать о фирменной символике! Столько лет к этому шли, ты забыл, как мы начинали? А теперь фирма! И ты хочешь, чтобы я все бросила? Ради чего? Ну, ну, скажи! Ради чего?

Леду терпеливо выслушал мою истерику, закурил и серьезно произнес:

— Насчет символики ты как всегда права, Ририш. Будете гулять по Милану, вот и придумаете. Он ведь у тебя профессиональный художник.

— А потом что? — Я взяла сигарету.

— Потом поженитесь.

— Во-первых, он мне не предлагал…

— Предложи сама, вы же без ума друг от друга в постели!

— Вот именно! Только в постели! Это-то и есть «во-вторых»! Кроме секса у нас нет ничего общего! Я же тебе все рассказала, неужели ты не понял, что я, как человек, абсолютно не интересую его! Ему плевать: кто я, что я! Он ведь точно такой же, как твой Вендоль: одна извилина, повернутая на постель. По его мнению, даже Джоконда думает о сексе!

— А ты сама, о чем ты думаешь, когда видишь его? О высоком? Как же! Только о том, чтобы он поскорее завалил тебя!

— Вот именно, Мишо! — Я даже не обиделась, потому что это была чистая правда. — И ты предлагаешь мне связать с ним свою жизнь! Может быть, я старомодна, но я считаю, что между мужем и женой должна быть любовь.

— Это и есть любовь! Что же еще? — От изумления Мишель закашлялся, поперхнувшись дымом. — Что же тогда любовь, по-твоему?

— Ты называешь любовью не любовь, а физическую близость. Но у меня есть душа, ум, наконец, способности…

— Если бы мне нужны были ум и способности, — перебил меня Мишель, выразительно подняв руку, — я женился бы на тебе, а не на Жаклин.

— Жаклин вовсе не дура! — Я даже обиделась за кузину, хотя никогда не испытывала к ней особого расположения. — У нее тоже есть способности! Она прекрасная пианистка!

— Я же ничего не имею против! Пусть, раз ей нравится, ради условной государственной пенсии раз в неделю преподает музыку в школе. Я же не лезу в ее дела, я спокойно это терплю, потому что она совершенно обалденная в постели!

— Да? А вид на Эйфелеву башню?

— При чем здесь башня? — отмахнулся Мишель. — Или ты намекаешь на то, что я женился по расчету?

— Разве нет?

Он ответил не сразу.

— В общем-то, и по расчету тоже. Просто у нас с Жаки все совпало: любовь и расчет в одном флаконе! Понимаешь, повезло. Но ведь твой-то тоже не нищий? Или я не так понял?

— Нет, конечно. У него все есть: дом, яхта…

— Тогда зачем ты сбила меня с мысли? Я хотел сказать, что не потерпел бы, если бы жена лучше меня разбиралась в коммерции и давала советы.

— Даже если бы это были дельные советы?

— Тем более. Ты ласкаешь женщину в постели, а она лежит и думает: ну и кретин же ты! Извини, этак не начнешь, не кончишь…

— Я не предполагала, что ты такой пошлый.

— Я сказал: извини! — взвился Леду. — Ты сама завела этот разговор. «У нас нет ничего общего!» Что ты можешь иметь с ним общего? Он мужчина, а ты — женщина. Это совершенно разные вещи! Ну, не знаю, как дождь и кошка!

— И кто же кошка?

— Да никто! Просто я к тому, что между ними нет ничего общего. Когда идет дождь, он не выбирает, какую ему мочить кошку, белую или серую!

— К чему ты клонишь со своими дурацкими аллегориями?

— Ни к чему я не клоню!

— Нет, я все поняла. Ты считаешь, что мужчинам, в принципе, безразлично, с кем спать. Ты об этом? Что и женщинам тоже все равно, как и кошкам, под каким им дождем мокнуть? Знаешь, ни одна кошка, ни серая, ни белая, без особой нужды не станет бегать под дождем!

— А если ей в кайф? — неожиданно предположил Мишель. — Если была дикая жара и она чуть не изжарилась в своей меховой шкурке? И вдруг пошел приятный дождик…

— Я и говорю, что нужны какие-то особые обстоятельства, чтобы кошка по доброй воле полезла под дождь! Она же не идиотка! Ты что, Мишо? — Я вдруг заметила, что он буквально давится, сдерживая смех.

— Ририш! — Он фыркнул и заржал в голос. — По-моему, идиотка — это ты. Сидишь тут, рассуждаешь про каких-то кошек, вместо того чтобы давно быть на вокзале. Молчи. — Он чуть не зажал мне рот рукой. — Твой Арни — нормальный мужик. Я же с ним общался. Я еще подумал, сухой, жилистый, такой до ста лет будет детишек стругать. Копия мужа бабушкиной сестры. Я знаю, что говорю. У них самый младший родился, когда у старшего уже были внуки… Все будет хорошо. Я сам тебя на вокзал доставлю и из рук в руки передам. И чтоб шафером пригласили!

Я все-таки попыталась вякнуть еще что-то, но Мишо поднял телефонную трубку и позвонил в ближайшее кафе с просьбой принести нам чего-нибудь горячего и бутылку коньяку.

— Я же за рулем, — возразила я.

— Это тебе с собой, стресс снять. Я ведь уже сто раз сказал, что сам отвезу. А бизнес никто тебе бросить не позволит, поняла? И потом, мы же говорим: туалет от Кардена, от Лорана, или там от Шанель, чем хуже, к примеру, от мадам Арнюль?

— Это его имя, а не фамилия…

— Неважно, как зовут будущего мужа, важно, сколько он будет приносить в дом!

— Туалет бывает не от Шанель, а в стиле Шанель…

— Все, молчи. — Леду поморщился и нетерпеливо махнул рукой. — Ты все равно сейчас ничего не соображаешь. Кошка под дождем!

Глава 54, в которой до отхода поезда тридцать пять минут

— До отхода поезда тридцать пять минут, — констатировал Мишо, когда мы усаживались в его машину, потратив драгоценные полчаса на обед и подписание каких-то сверхсрочных документов. — Заезжать к тебе уже некогда, одежку купишь себе в Милане, кредитки и косметика у тебя всегда с собой, так что мы спокойненько успеваем, если, конечно, не попадем где-нибудь в пробку.

Естественно, мы застряли практически у вокзала. Пробка двигалась черепашьими темпами, и Мишель предположил, что за двадцать минут я вполне доскачу и на своих двоих.

— Мишо, а Милан — это Италия?

— Она самая:

— А портмоне с документами осталось в моей машине, и вообще, у меня паспорт просрочен…

— Какого лешего! — взорвался Леду. — Что я тебе — птичка?! На крылышках за твоим просроченным паспортом спорхаю и в клювике принесу?! Ты с самого начала не собиралась никуда ехать!

Да, ты сам меня уговорил, мысленно согласилась я. Я еще утром поставила точку, а ты вытянул меня на откровенность! Ты все время пытаешься сделать для меня лучше, а получается только хуже, потому что тебя никто не просит лезть в мою жизнь! Но я промолчала, пожалев Мишеля. Что-то часто мы с ним ссоримся в последнее время.

Глава 55, в которой Арнульф с надеждой смотрел в конец платформы

Арнульф с надеждой смотрел в конец платформы. Ирен все не появлялась.

— Марта, она правда хозяйка фирмы. — Он вздохнул. — Понимаешь, когда все мои картины погрузили и можно было уже ехать на вокзал, я все-таки не вытерпел, решил наведаться к ней на работу. Я перебежал через улицу и уже открыл было дверь конторы, как вдруг обратил внимание на вывеску. Она маленькая такая, невзрачная, мелкие буковки: «И. Валье М. Леду. Готовое платье. Офис и склад»…

— И ты развернулся и ушел?

— Никуда я не ушел! Я поднялся в офис и спросил, могу я видеть мадемуазель Валье? А мне говорят, что хозяев нет на месте. Понимаешь: хо-зя-ев! Ирен — хозяйка фирмы!

— А ты мечтал о домохозяйке?

— Ни о ком я не мечтал! Никто мне не нужен! — с вызовом воскликнул Арнульф.

— Извини. — Марта погладила его по рукаву. — Неуместная шутка. Может быть действительно ее задержали дела. Но ведь вам хорошо вместе и не на век же ты уезжаешь? Жизнь продолжается, Арни! И потом, хозяйка фирмы — тоже человек, тоже женщина.

Радио бесстрастно объявило об окончании посадки и об отправлении поезда Париж — Милан.

— Да. — Арни виновато обмяк. — Потрясающая женщина. Не обижайся, Марта, я не должен был кричать, ты так много для меня сделала. Но я совсем потерял голову. Ты же мой друг?

— Арни, хочешь, я зайду к ней и поговорю? — У Марты вдруг почему-то защипало в носу, она с удивлением почувствовала, что сейчас по-настоящему расплачется. — Я найду, что сказать.

— Не нужно, совсем не нужно. Спасибо тебе за все, но, правда, не нужно. Передай привет Жюлю. Мы еще увидимся на обратном пути.

— Господа, поезд отправляется, — недовольно сказал проводник. — Займите свои места.

— Арни, позвони мне из Милана. Удачи тебе. — Марта едва сдерживала слезы, ей было ужасно жалко Арни, совсем как в детстве кошку Беллу, когда она расставалась с ней, уезжая в отпуск с родителями. — Но я бы поговорила с Ирен…

— Спасибо, не нужно, — еще раз отказался Арни, выглядывая из вагона над проводником, поднимавшим ступеньки. — С глаз долой, из сердца вон! Я позвоню обязательно, счастливо!

Проводник закрыл дверь. Поезд тронулся. Марта помахала Арнульфу рукой. Она видела, что он тоскует. Марта шмыгнула носом и, вытаскивая из сумочки сигареты, не удержалась и погладила лежавший там договор с Маршаном. Совершенно невероятные посреднические проценты были по всем правилам заверены молоденьким нотариусом с Монмартра.

При воспоминании об этом старательном пареньке Марте опять стало весело. Неужели юный мэтр А. Накорню приходится каким-то родственником тропической генеральше с шестого этажа? Почему же он не стал военным? Надо бы порасспросить старушку. В моем деле лишний сюжетец не помеха, улыбнувшись, подумала Марта и щелкнула зажигалкой.

Ох, только бы Арни не устроил чего в Милане! Хоть сама за ним поезжай… Впрочем, перспективная сотрудница Маршана уже там, на открытие выставки прибудет мсье Маршан собственной персоной. А он вот у меня где! — Марта сжала сухонький кулачок и машинально взглянула на часы. Домой, скорее!

Иначе Жюль обидится, что я не посмотрела его передачу. Он же обязательно позвонит перед началом. Мой пузатик… Приготовлю-ка я ему сегодня куриные грудки на пару, и можно нафаршировать перцы овощами и гречкой. Успею. Марта еще раз посмотрела на часы, все равно он не явится раньше одиннадцати! Только бы опять не выпил… Она вздохнула. Совсем не бережет себя в последнее время…

Глава 56, в которой я вышла на балкон

Я вышла на балкон, приказав себе не думать ни о чем, связанном с Джокондой, с волками и уж тем более с Арни, а просто смотреть на лунную дорожку, бегущую на ту сторону реки. Те же самые бабочки переливались в лучах фонарей. И Нотр-Дам, как обычно, гордился своими конструкциями и причудливым острым шпилем. И моя соседка слева, тоже как обычно, сидела перед сном среди своих буйных зарослей.

— Добрый вечер, мадам Накорню, — сказала я ей.

— Добрый, Рири. — Странно, но она улыбнулась очень приветливо. — А ко мне заходил мной внучек. Мой малыш Андре!

Вот в чем причина ее приветливости! — догадалась я.

— Как у него дела?

Любопытствовала я исключительно из вежливости, прекрасно понимая, что таким образом обрекаю себя на бесконечный рассказ о достоинствах ее единственного внука, собственно говоря, даже не внука, а внучатого племянника, которому в нарушение воинских традиций семьи пришлось стать нотариусом по причине плоскостопия.

Но ведь это же лучше, чем тратить силы, заставляя себя гнать прочь всякие противоречивые мысли? Я не ошиблась. Старушенция поведала мне не только о внуке, но и дополнительно, так сказать, в подарок от фирмы, о своей первой любви, имевшей место лет семьдесят пять назад.

— И вы не жалеете, что у вас все кончилось ничем? — спросила я. — Вы же оба любили!

— Деточка, — удивилась бабуля, — как можно жалеть о любви? Это счастье, что она была! Она же не всем дается…

В общем, она осталась вполне довольна мной и пожелала доброй ночи так, как если бы между нами ничего не произошло. Впрочем, она вполне могла и забыть свое недовольство моим поведением. А может, и вообще ничего не было? Нет, было! И старуха права: жалеть не о чем, надо радоваться… Я вздохнула и основательно закрыла балконную дверь.

Как обычно, меня разбудил будильник. Я протянула руку и привычным движением отключила сигнал, но он почему-то не унимался, а стрелки показывали половину четвертого утра. Спросонья я сообразила, что это вопит дверной звонок.

Я открыла и глупо поинтересовалась:

— Ты научился пользоваться дверью?

— Почему ты не поехала со мной? Я сдал картины в багаж и до последней минуты караулил тебя на перроне. Потом проводник загнал меня в поезд, но я еще надеялся, что ты просто опоздала, вскочила в последний вагон и вот-вот придешь. Я не находил себе места. Я выскочил в Дижоне и автостопом полетел в Париж. Что-то случилось?

— Ты бросил свои картины? Они же могут потеряться!

— Куда они денутся! Новые нарисую. — Арни широко взмахнул руками. — Страшнее потерять тебя.

Я поила его кофе, подкладывала бутерброды, а он, машинально поглощая их, пространно и цветисто излагал мне свои чувства. Надо бы снова завести будильник, пока я еще про него помню.

— Я сейчас, — сказала я и прошла в спальню.

— Ты куда? — из кухни спросил Арни с набитым ртом.

— Сейчас приду.

Я включила ночник и протянула руку к будильнику. Рядом с ним на ночном столике серебряно поблескивали мои серьги «из фрагментов и цепочек». Почему я все время забываю про них? Они такие красивые, а когда лежат вместе, похожи на крылья. Пальцами я осторожно поправила на столике спутанные цепочки и перевернувшиеся висюльки со вставками-камешками. Они наивно таращили на меня свои кругленькие бирюзовые глазки.

— Что ты там делаешь? — Арни подошел сзади, обнял меня за плечи, развернул и заглянул в лицо. От него пахло кофе.

Молнии внутри нас благодарно зашевелились. Я прижалась к груди Арни и провела рукой по его волосам, чем еще больше порадовала молнии.

— Ничего особенного, — сказала я. — Просто я расправляла крылья…

Примечания

1

Французский размер женской одежды 46 соответствует российскому 50, а размеры обуви, наоборот, на полтора размера больше: российский 37 — это 38,5 во Франции, — Прим. пер.

2

«Кошон» — по-французски «свинья», «кошонери» — можно перевести как «свинство», а жесткое окончание «нг» не в состоянии выговорить ни один француз. — Прим. пер.

3

Фовизм (от франц. fauve — дикий), течение во французской живописи, возникшее в 1905 г. Но фамилия художника Арнульфа на самом деле вовсе не «дикая», а просто фламандская. — Прим. пер.

4

Исторический центр Парижа, очень дорогой район. — Прим. пер.

5

Город Клермон-Ферран находится в исторической области Овернь. Парижане традиционно не любят выходцев из Оверни, после войны скупивших в Париже и вокруг него много земли и собственности. За патологическую жадность и стремление к накопительству парижане пренебрежительно называют их «оверня». — Прим. пер.

6

Бабушка (франц.). — Прим. пер.

Content

Натали де Рамон
Расправить крылья

Глава 1, в которой я торчала в офисе

Глава 2, в которой загубленную субботу скрасил номер журнала

Глава 3, в которой Арнульф Кохенеринг уныло бродил по залу

Глава 4, в которой выставка меня заинтересовала

Глава 5, в которой я занялась приготовлением кофе

Глава 6, в которой набережная Орлеанов находится на острове Сен-Луи

Глава 7, в которой я вернулась домой в отвратительном настроении

Глава 8, в которой карандаш Арнульфа летал по бумаге

Глава 9, в которой я сижу как дура в распахнутой шубе

Глава 10, в которой Арнульф досадовал

Глава 11, в которой я ничего не смыслю в живописи

Глава 12, в которой мадам Рейно зажгла ночник

Глава 13, в которой в глазах Ирен бушевала темнота вечности

Глава 14, в которой я проснулась с чувством светлой радости

Глава 15, в которой Ирен танцевала на берегу моря

Глава 16, в которой Арнульф расчесал мокрые волосы и бороду

Глава 17, в которой я действительно отправилась за серьгами

Глава 18, в которой Арнульф спустился на шестой этаж

Глава 19, в которой выставочный зал был закрыт

Глава 20, в которой здорово побывать в квартире Ирен

Глава 21, в которой я вернулась домой

Глава 22, в которой путь в ванную комнату бесконечен

Глава 23, в которой Марта торопливо распрощалась

Глава 24, в которой Виктор отлично заработал на портрете

Глава 25, в которой я с трудом доживала этот день

Глава 26, в которой мадам Накорню созерцала луну

Глава 27, в которой я сбежала от соседки

Глава 28, в которой мне позвонила жадина Жаклин

Глава 29, в которой человеку для счастья нужно мало

Глава 30, в которой я проснулась от поцелуя

Глава 31, в которой я торжествовала

Глава 32, в которой Арнульф не стал уточнять

Глава 33, в которой в пене было уютно

Глава 34, в которой Арнульф засомневался

Глава 35, в которой нужно просто подняться над суетой

Глава 36, в которой человек работал за столом

Глава 37, в которой Мона Лиза загадочно улыбается

Глава 38, в которой давно наступило утро

Глава 39, в которой я придерживала кухонную утварь

Глава 40, в которой Маршан поднялся навстречу

Глава 41, в которой Жюль говорит над ухом Арнульфа

Глава 42, в которой настойчиво звонил телефон

Глава 43, в которой Марта спросила

Глава 44, в которой я давно не проводила будни дома

Глава 45, в которой жила-была девушка

Глава 46, в которой я отшвырнула бумажку

Глава 47, в которой был отличный кусок мяса

Глава 48, в которой Марта чуть не охнула

Глава 49, в которой белье высохло

Глава 50, в которой я не стала противиться

Глава 51, в которой половину дня заняли переговоры

Глава 52, в которой Арнульф курил на перроне

Глава 53, в которой Мишель взял картинки

Глава 54, в которой до отхода поезда тридцать пять минут

Глава 55, в которой Арнульф с надеждой смотрел в конец платформы

Глава 56, в которой я вышла на балкон

Примечания