Гай Гэвриел Кей

ПОДНЕБЕСНАЯ

Сибилле, с любовью.

Глядя в зеркало из бронзы, можно исправить свою внешность;

глядя в зеркало истории, можно понять взлет и падение государства;

глядя в зеркало из хороших друзей, можно отличить добро от зла.

Ли Шиминь, танский император Тайцзун

Часть первая

Глава 1

Среди десяти тысяч звуков в Синане, среди нефрита, золота и вихрей пыли, он часто проводил ночи без сна в компании друзей или пил вино с пряностями в Северном квартале вместе с куртизанками.

Они слушали игру на флейте, или на пипе[1] и читали стихи, испытывали друг друга насмешками и цитатами, иногда уединялись в комнаты с надушенными, шелковыми женщинами, а потом нетвердой походкой отправлялись домой, после того как барабаны на рассвете извещали о конце комендантского часа, и спали весь день вместо того, чтобы учиться.

Здесь, в горах, в одиночестве, в холодном чистом воздухе у вод Куала Нора, далеко к западу от столицы и даже за границами империи, Тай с наступлением темноты ложился на узкую кровать под первыми сверкающими звездами и просыпался на восходе солнца.

Весной и летом его будили птицы. Это было место, где тысячи и тысячи птиц шумно вили гнезда: орлики и бакланы, дикие гуси и журавли. Гуси заставляли его вспоминать далеких друзей. Дикие гуси были символом отсутствия: в поэзии и в жизни. Журавли — совсем другое дело. Они символизировали верность.

Зимой здесь стоял свирепый холод, просто дух захватывало. Северный ветер, когда он дул, нападал на тебя снаружи, и проникал даже сквозь стены домика. Тай спал под несколькими слоями меха и овечьих шкур, и птицы не будили его на рассвете из покрытых льдом мест гнездовий на дальнем конце озера.

Зато призраки были рядом в любое время года — и в лунные ночи, и в темные, как только садилось солнце.

Теперь Тай узнавал некоторые из их голосов. Злые голоса, и растерянные голоса, и те, в чьих тонких, протяжных воплях звучала только боль.

Они его не пугали, больше не пугали. Хотя сначала он думал, что умрет от ужаса, в те первые ночи наедине с мертвецами.

Он смотрел в окно, не закрытое ставнями, в весеннюю, летнюю, или осеннюю ночь, но никогда не выходил из дома. Под луной или под звездами, мир у озера принадлежал призракам. По крайней мере, к такому пониманию он пришел.

Он с самого начала установил для себя распорядок, чтобы справиться с одиночеством, страхом, и огромностью места, где находился. Святые и отшельники в своих горах и лесах, вероятно, намеренно поступали иначе, проживая дни подобно подхваченным ветром листьям. У них не было ни воли, ни желаний, но Тай обладал иным характером, и он вовсе не был святым.

Он действительно начинал каждый день молитвой за отца. Официальный период траура еще не закончился, и возложенная им самим на себя миссия у этого далекого озера была напрямую связана с уважением к памяти отца.

После молитв, которые, как он полагал, также возносят его братья в том доме, где все они родились, Тай обычно выходил на горный луг (зелень разных оттенков пестрела полевыми цветами, или под ногами хрустели снег и лед) и, если не было бури, выполнял свои каньлиньские упражнения. Без меча, потом с одним мечом, потом с обоими.

Он смотрел на холодные воды озера с маленьким островком посередине, потом вверх, на потрясающие горы вокруг, громоздящиеся друг на друга. За северными вершинами земля на протяжении сотен ли[2] спускалась под уклон, к длинным дюнам смертоносных пустынь, которые с двух сторон огибали дороги Шелкового пути, приносящие столько богатства двору, империи Катая. Его народу.

Зимой он кормил и поил свою маленькую, лохматую лошадку в сарае, пристроенном к его хижине. Когда становилось теплее и снова появлялась трава, он отпускал ее пастись на весь день. Она была спокойная, не убегала. Впрочем, бежать ей было некуда.

После упражнений Тай старался впустить в себя тишину, стряхнуть хаос жизни, амбиции и устремления, стать достойным возложенного на себя труда.

А потом брался за дело — погребение мертвых.

Он никогда, с самого приезда сюда, не делал никаких попыток отделить катайских солдат от тагурских. Их останки, черепа и белые кости, перемешались, разбросанные и наваленные грудами. Плоть ушла в землю или досталась животным и стервятникам, уже давно, или — в случае погибших во время самой последней кампании — не так давно.

Тот последний конфликт закончился победой Катая, хоть она и досталась большой кровью. Сорок тысяч погибло в одном-единственном сражении, почти одинаковое количество катайских и тагурских воинов.

Его отец был на той войне. Генерал, после получивший в награду гордый титул Командующего левым флангом на Усмиренном западе. Сын Неба достойно наградил его за победу: личная аудиенция в Зале великолепия во дворце Да-Мин, когда он вернулся с востока, пурпурный пояс, слова похвалы, обращенные лично к нему, подарок из нефрита, полученный из рук императора всего через одного посредника.

Нельзя отрицать, в результате того, что произошло у этого озера, семья Шень получила большую выгоду. Мать Тая и Вторая мать вместе курили благовония и зажигали свечи в благодарность предкам и богам.

Но для генерала Шэнь Гао воспоминание о здешнем сражении, до самой его смерти, случившейся два года назад, служило источником одновременно гордости и печали, и эти чувства были с ним всегда.

Слишком много людей отдали жизнь за озеро на границе пустынного края, который не могла бы удержать ни одна из империй.

Потом был подписан договор, скрепленный изысканными заверениями и обрядами, и впервые катайскую принцессу отдали в жены тагурскому принцу, о чем тоже говорилось в договоре.

В юности услышав это число — сорок тысяч погибших, — Тай не мог даже представить себе такое количество мертвецов. Теперь уже мог.

Озеро и луг лежали между одинокими крепостями, и за ними наблюдали обе империи на расстоянии многих дней пути отсюда, с юга — Тагур, с востока — Катай. Сейчас здесь всегда стояла тишина, не считая воя ветра, криков птиц в соответствующее время года и призраков.

Генерал Шэнь говорил о печали и чувстве вины только с младшими сыновьями (и никогда — с самым старшим). Такие чувства у главнокомандующего могли счесть постыдными, даже предательскими: отрицанием мудрости императора, который правит по велению богов и никогда не ошибается, не может ошибаться, иначе его трону и империи грозит опасность.

Но Шэнь Гао высказывал эти мысли, и не раз, после того как ушел в отставку и удалился в семейное поместье на берегу текущей на юг речки, недалеко от реки Вай. Обычно — выпив вина в тихий день, когда листья или цветки лотоса падали в воду и уносились вниз по течению. И память об этих словах была главной причиной того, что его второй сын оказался в период траура здесь, а не дома.

Иные могли бы возразить, что тихая печаль генерала была ошибочной и неуместной. Что битва здесь являлась необходимой для дела защиты империи. Важно помнить, что не всегда армии Катая торжествовали над тагурами. Правители Тагура на своем далеком, полностью защищенном плато были непомерно амбициозными. Победа и жестокость доставались обеим сторонам на протяжении ста пятидесяти лет сражений у Куала Нора, за перевалом Железные Ворота, который сам по себе был самой дальней крепостью империи.

«Тысяча ли лунного света, льющегося к востоку от Железных Ворот», — так написал Сыма Цянь, Изгнанный Бессмертный. Это не было правдой в буквальном смысле, но любой человек, когда-либо побывавший в крепости у Железных Ворот, понимал, что имел в виду поэт.

А Тай находился в нескольких днях езды верхом на запад от крепости, за пределами этого передового поста империи, вместе с мертвыми: с тоскливыми воплями по ночам и костями более сотни тысяч солдат, белеющими в лунном свете или под лучами солнца. Иногда, лежа ночью в постели среди гор, он с опозданием понимал, что голос, модуляции которого были ему знакомы, умолк, и тогда ему становилось ясно, что он предал земле кости его владельца.

Их было слишком много. Нечего и надеяться когда-либо завершить работу: это задача для богов, спустившихся с девяти небес, а не для одного человека. Но если ты не смог сделать всё, значит ли это, что ты не сделал ничего?

Уже два года Шэнь Тай предлагал на этот вопрос ответ, который мог считать своим, в память о голосе отца, тихо просящего еще одну чашу вина, следя за большой, медленной золотой рыбкой и плывущими в пруду цветами.

Мертвые были здесь повсюду, даже на острове. Там когда-то стояла маленькая крепость, сейчас превратившаяся в груду щебня. Тай пытался представить себе сражение, стремительно приближающееся к этому месту. На галечном берегу поспешно строят лодки из растущих на склонах деревьев; попавшие в западню защитники той или иной армии, в зависимости от года, в отчаянии; они выпускают последние стрелы, когда безжалостные враги плывут к ним через озеро и сулят им гибель.

Он предпочел начать отсюда два года назад, сидя на веслах маленького суденышка, которое нашел и починил; в весенний день, когда в озере отражалось синее небо и горы. Остров был ясно очерченным участком, имеющим границы, он меньше пугал. На лугу вокруг озера и дальше, в сосновом лесу, мертвецы лежали повсюду, на расстоянии целого дня ходьбы.

Немного больше, чем полгода, под этим высоким, свирепым небом ему удавалось копать, зарывать в землю сломанное, проржавевшее оружие вместе с костями. Это была убийственно тяжелая работа. Тай стал жилистым и мускулистым, его ладони покрылись мозолями, по ночам у него ныло все тело, когда он устало валился на постель, помывшись согретой на огне водой.

С конца осени, на всю зиму и раннюю весну, земля промерзала и копать было невозможно. Можно было надорвать сердце, пытаясь вырыть одну-единственную могилу.

В первый год, когда озеро покрылось льдом, он мог ходить через озеро в течение нескольких недель. Вторая зима была мягче, и озеро не замерзло. Тогда, если позволяли волны и погода, Тай, закутавшись в меха, надев капюшон и перчатки, на несколько дней уплывал на лодке, видя клубы пара своего смертного дыхания в белой пустой тишине и ощущая себя ничтожно маленьким по сравнению с высоким, враждебным простором вокруг. Он с молитвой предавал мертвых темной воде, чтобы они больше не лежали, забытые и неосвященные, на продуваемой ветром земле здесь, на холодном берегу Куала Нора, среди диких животных и вдали от любого дома.

Война не продлилась долго. Так всегда бывает, где угодно, и особенно — в горной долине, такой удаленной, что трудно организовать снабжение из обеих воюющих стран, какими бы воинственными и амбициозными ни были их правители.

Поэтому на этих высокогорных лугах стояли хижины, построенные рыбаками или пастухами, которые пасли овец и коз в те промежутки времени, когда здесь не умирали солдаты. Большинство хижин разрушили, но некоторые уцелели. Тай жил в одной из них, прилепившейся к поросшему соснами склону с северной стороны, чтобы укрыться от самых суровых ветров. Этой хижине было почти сто лет. Он починил ее, как смог, когда приехал сюда в первый раз: крышу, дверь и оконные рамы, ставни и каменный дымоход очага.

Затем ему неожиданно стали помогать, хотя он не просил помощи. Мир может поднести тебе яд в усыпанной драгоценными камнями чаше или сделать удивительные подарки. Иногда ты не знаешь, что именно получил. Один его знакомый написал поэму, развивая эту мысль.

Сейчас он лежал без сна среди весенней ночи. Сияла полная луна, а это означало, что тагуры появятся у него поздним утром — полдюжины человек и телега с припасами, запряженная волами, спустятся вниз по склону с юга, обогнут по ровному берегу озеро и подъедут к хижине. А в первое утро после новолуния приедут его собственные соотечественники, с востока, по долине от Железных Ворот.

На это ушло некоторое время после того, как он тут появился, но потом они установили очередность, которая позволяла им приезжать к нему, не встречаясь друг с другом. В его замысел не входило, чтобы люди погибали из-за того, что он здесь. Сейчас мир, договор подписан, произошел обмен дарами и принцессой, но подобные истины не всегда бывают убедительными, когда молодые агрессивные солдаты встречаются в отдаленных местах. Молодые могут начать войну.

Обе крепости относились к Таю, как к святому отшельнику или глупцу, предпочитающему жить среди призраков. Они вели молчаливую, почти забавную войну друг с другом через него, соревнуясь в щедрости, растущей из месяца в месяц, и в том, кто окажет ему больше помощи.

Соотечественники Тая настелили полы в его хижине, привезя на телеге нарезанные и отшлифованные доски. Тагуры взяли на себя ремонт дымохода. Чернила, перья и бумагу (по его просьбе) доставили из крепости у Железных Ворот; вино в первый раз привезли с юга. Обе крепости поручали своим людям нарубить дров, когда они приезжали сюда. Зимние меха и овечьи шкуры привозили для его постели и для одежды. Ему подарили козу, чтобы у него было молоко, а потом вторую, с другой стороны, и еще необычного вида, но очень теплую шапку тагуров с клапанами по бокам и длинными ушами, завязывающимися под подбородком, в ту, первую осень. Солдаты из крепости у Железных Ворот построили маленький сарай для его маленькой лошадки.

Тай пытался прекратить все это, но ему не удалось никого убедить, и, в конце концов, он понял, что дело не в доброте к безумцу, и даже не совсем в стремлении перещеголять друг друга. Чем меньше времени он потратит на поиски еды, дров и на ремонт хижины, тем больше его сможет уделить своей задаче, за которую еще никто до него не брался и которая — когда они поверили, что он здесь именно ради нее, — не менее важна для тагуров, чем для его собственного народа.

В этом можно увидеть иронию, часто думал Тай. Они способны прогнать и убить друг друга, даже теперь, если случайно явятся сюда одновременно, и только настоящий глупец может полагать, что битвы на западе закончились навсегда. И все же обе империи будут чтить его труд по погребению мертвых — пока не появятся новые.

Лежа в постели в теплую ночь, он слушал голоса ветра и призраков, разбуженный не ими (уже нет), а сверкающей белизной лунного света. Он теперь не видел звезды Ткачихи, которую отделяет от ее смертного возлюбленного Небесная река. Она светила так ярко, что раньше была ясно видна в окне, даже при полной луне.

В детстве Тай любил одну поэму, где центральным образом была луна, переносящая письма влюбленных через реку. Если он вспоминал о ней сейчас, то она казалась ему лишь надуманной, броской метафорой. Многие прославленные стихи времен начала Девятой династии казались такими, если пристально всмотреться в их замысловатые словесные узоры. Печально, что это может произойти, думал Тай, что тебе может разонравиться то, что тебя сформировало. И даже люди, которые на тебя повлияли. Но если бы ты не менялся, пусть даже совсем немного, где же тогда течение жизни? Разве познание изменение, иногда не означает отказ от того, что когда-то казалось истиной?

В комнате было очень светло. Почти настолько, чтобы заставить его встать с постели, подойти к окну и посмотреть на высокую траву, на то, во что серебро превратило зелень. Но он слишком устал. Он всегда уставал в конце дня и никогда не выходил из хижины ночью. Тай больше не боялся призраков — они к этому времени считали его эмиссаром, так он решил, а не вторгшимся чужаком из мира живых, — и все же он оставлял в их распоряжении мир после захода солнца.

Зимой ему приходилось закрывать сделанные заново ставни, по возможности плотнее затыкать щели в стенах тряпками и шкурами от ветра и снега. Хижина заполнялась дымом, освещенная огнем очага и свечами или одной из двух ламп, если он пытался писать стихи, или жаровни, на которой он грел вино (ее тоже привезли тагуры).

Когда приходила весна, он открывал ставни, впускал в дом солнце или звездный свет и луну, а потом — пение птиц на рассвете.

Когда Тай в первый раз проснулся сегодня ночью, то почувствовал себя растерянным, сбитым с толку, запутавшимся в последнем сновидении. Он решил, что еще зима, что сверкающее серебро, которое он видел, — это блеск льда или инея. Через мгновение он улыбнулся, возвращаясь к бодрствованию, кривой, насмешливой улыбкой. У него в Синане был друг, который оценил бы такой момент. Нечасто удается увидеть наяву образы известных строчек:

Свет у постели моей сверкает,

Словно серебряный иней.

Голову поднял, смотрю на луну,

Снова ложусь и дом вспоминаю.

Но, возможно, он ошибался. Может быть, если стихи достаточно правдивы, то рано или поздно некоторые из прочитавших их должны увидеть этот образ наяву, как он сейчас? Или, может быть, некоторые читатели видели этот образ еще до того, как познакомились со стихами и увидели, что там их ждет подтверждение? Поэт выразил словами те мысли, которые их уже посещали.

Впрочем, иногда поэзия внушала новые, опасные идеи. Порой людей отправляли в ссылку или даже убивали за то, что они написали. Можно было замаскировать опасное содержание, выдав стихи за произведение Первой или Третьей династии, написанное за сотни лет до настоящего времени. Иногда это получалось, но не всегда — старшие мандарины на службе государства отнюдь не дураки.

«Снова ложусь и дом вспоминаю»… Дом — поместье недалеко от реки Вай, где похоронен отец — в саду, рядом с обоими своими родителями и тремя детьми, которые не дожили до взрослого возраста. Где мать Тая и наложница Шэнь Гао, женщина, которую они звали Второй матерью, живут до сих пор, где у его двух братьев также заканчивается период траура, и старший брат скоро вернется в столицу.

Тай не знал точно, где сейчас его сестра. Женщинам полагалось всего девяносто дней траура. Ли-Мэй, вероятно, вернулась к императрице, где бы та ни находилась. Может быть, императрицы нет во дворце. Еще два года назад ходили слухи, что ее время в Да-Мине заканчивается. Теперь во дворце с императором Тайцзу другая женщина. Сверкающая, подобно драгоценному камню.

Многие этого не одобряли. Но никто, насколько знал Тай, не говорил об этом открыто, перед тем как он уехал домой, а потом приехал сюда.

Он обнаружил, что его мысли унеслись обратно в Синань от воспоминаний о семейном поместье у реки, где каждый год листья павловнии[3] опадают на дорожку от парадных ворот все одновременно, за одну осеннюю ночь. Где персики, сливы и абрикосы растут в саду (красные цветы весной), где чувствуешь запах древесного угля, горящего на краю леса, и видишь дым из деревенских очагов за каштановыми и тутовыми деревьями.

Нет, теперь он вспоминал столицу: ее блеск, и пестроту, и шум. Место, где течет бурная жизнь, со всей ее пылью мира и яростью мира, даже сейчас, ночью, каждое мгновение воздействуя на все органы чувств. Два миллиона человек. Центр мира под небесами.

Там не бывает темно. Только не в Синане. Огни, зажженные людьми, почти затмевают свет луны. Там горят факелы и фонари, закрепленные неподвижно, переносимые в бамбуковых рамках или висящие на паланкинах знатных и облеченных властью людей, которых несут по улицам. В верхних окнах горят красные свечи, лампы свисают с уставленных цветами балконов в Северном квартале. Белые огни во дворце и широкие, плоские масляные лампы на столбах в два человеческих роста во внутренних двориках горят всю ночь напролет.

Там музыка и сияние, горе и покой души; иногда на узких улочках и в переулках сверкают кинжалы или мечи. А когда приходит утро, снова является власть, и страсти, и смерть повсюду, люди толкаются на двух больших, оглушительно шумных базарах, в винных лавках и в учебных классах, на извилистых улочках (словно предназначенных для мимолетной любви или для убийства) и на потрясающе широких улицах. В спальнях и во внутренних двориках, изысканных частных садах и общественных парках, полных цветов, где ивы склоняются над каналами и глубокими искусственными озерами.

Тай вспомнил парк Длинного озера, к югу от глинобитных городских стен, вспомнил, с кем был там в последний раз, во время цветения персика. До того, как умер отец. В один из тех трех дней месяца, когда ей разрешали выходить из Северного квартала, — восьмого, восемнадцатого, двадцать восьмого. Она теперь далеко…

Дикие гуси — это символ разлуки.

Он думал о Да-Мине, целом дворцовом комплексе к северу от городских стен, об уже немолодом Сыне Неба и о людях, живущих вместе с ним и окружающих его там: о евнухах и мандаринах девяти рангов, одним из которых был старший брат Тая, о принцах, алхимиках, командующих армиями; и еще о той, кто почти наверняка лежит с ним сегодня ночью под луной. О той молодой и почти невыносимо прекрасной женщине, которая изменила империю.

Тай надеялся стать одним из гражданских служащих, имеющих доступ во дворец и ко двору, «плыть в струе», как говорится. Он целый год учился в столице (в промежутках между встречами с куртизанками и собутыльниками) и уже готовился сдавать трехдневный письменный экзамен для поступления на императорскую службу. Экзамен, определяющий будущее.

Потом умер его отец возле спокойной реки, и начались два с половиной года официального траура. И пронеслись, как ветер с дождем вниз по реке.

Одного человека приговорили к двадцати ударам тяжелой палкой за то, что он не отошел от повседневной жизни и не совершил те обряды, которыми полагалось почтить умерших родителей.

Можно сказать (и некоторые говорили), что Тай нарушил эти обряды тем, что находился здесь, в горах, а не дома, но он поговорил с помощником префекта перед тем, как отправиться в долгий путь на запад, и получил разрешение. И он до сих пор очень далек от повседневной жизни, и вообще чрезвычайно далек от всего, что можно было бы назвать амбициями или суетностью.

То, что он сделал, было довольно рискованно. Всегда существовала опасность, когда речь шла о том, что могут нашептать в Министерстве церемоний, которое руководит экзаменами. Устранить соперника тем или иным способом было самой распространенной тактикой, но Тай считал, что он себя обезопасил.

Конечно, никогда не знаешь наверняка. Только не в Синане. Министров назначали и ссылали, генералов и военных губернаторов продвигали по службе, потом понижали в ранге и приказывали им покончить с собой. К тому же двор быстро менялся перед его отъездом. Но Тай еще не занимал никакого положения. Он не рисковал ничем — ни должностью, ни рангом. И он считал, что сможет выжить после наказания палками, если до этого дойдет.

Он пытался понять сейчас, в залитой светом луны хижине, окутанный одиночеством, словно шелковичный червь во время четвертого сна, как сильно он в действительности скучает по столице. Готов ли он вернуться, возобновить прежнюю жизнь? Или настало время еще одной перемены?

Он знал, что скажут люди, если он действительно все изменит, и что уже говорят о втором сыне генерала Шэня. Первого сына, Лю, знали и понимали — его честолюбие и достижения вписывались в рамки стандарта. Третий сын был еще слишком молод, совсем ребенок. Именно Тай, второй сын, вызывал больше всего вопросов.

Траур должен был официально закончиться на седьмой месяц полной луны. Он завершил бы обряды, по-своему. Мог возобновить учебу и подготовиться к следующим экзаменам. Так поступали мужчины. Ученики сдавали письменные экзамены для поступления на государственную службу пять раз, десять, и даже больше. Некоторые умирали, так и не сдав их. Каждый год из тех тысяч, которые начинали этот процесс на предварительных экзаменах в своих уездах, от сорока до шестидесяти человек добивались успеха. Последний экзамен начинался в присутствии самого императора, одетого в белые одежды, черную шляпу и желтый пояс, как для высшей церемонии: сложный процесс посвящения, сопровождающийся взятками и коррупцией, как всегда в Синане. Как могло быть иначе?

Столица, кажется, вошла в его посеребренную хижину, отогнав сон еще дальше воспоминаниями о шумной толчее и суете, которая никогда не прекращается, независимо от времени суток. Продавцы и покупатели кричат на базарах, нищие и акробаты, предсказатели судьбы, наемные плакальщицы, идущие в похоронной процессии с распущенными волосами, лошади и повозки, гремящие и днем и ночью, мускулистые носильщики паланкинов, покрикивающие на прохожих, чтобы уступили дорогу, и прогоняющие нерасторопных бамбуковыми палками. Стражники Золотой Птицы со своими собственными палками на каждом крупном перекрестке, которые очищают улицы от людей с наступлением темноты.

Маленькие лавочки в каждом районе города, открытые всю ночь. Ночные уборщики мусора проезжают, издавая свои жалобные предостерегающие крики. Бревна подскакивают и катятся сквозь внешние стены Синаня в огромный пруд у Восточного базара, где их будут продавать и покупать после восхода солнца. Утренние порки и казни на двух базарных площадях. После обезглавливания выступают уличные артисты, пока большие толпы еще не разошлись. Звон колоколов, отмечающий время днем и всю ночь, и долгая дробь барабанов, запирающая стены и все сторожевые ворота на закате и открывающая их на рассвете. Весенние цветы в парках, летние фрукты, осенние листья, и повсюду желтая пыль, прилетающая из степей. Пыль мира. Нефрит и золото. Синань…

Он слышал, и видел, и почти чувствовал его запахи, как запомнившейся хаос и какофонию души. Потом отогнал их от себя в лунном свете, снова прислушался к призракам снаружи, к их плачу, с которым ему пришлось научиться жить здесь, чтобы не сойти с ума.

В серебряном свете он посмотрел на низкий письменный столик, на палочку туши и бумагу, на плетеный коврик перед ним. Его мечи стояли у стены рядом. Аромат сосен влетал в открытые окна с ночным ветром. Дуэтом с мертвецами звенели цикады.

Он приехал к Куала Нору, под влиянием душевного порыва, чтобы почтить печаль отца. Он оставался здесь также и для себя — работал каждый день для того, чтобы принести то облегчение, какое только мог, каким бы малым ни было число оставшихся не погребенными. Труд одного человека, не бессметного, не святого.

Прошло два года, менялись сезоны и звезды на небе. Он не знал, как будет чувствовать себя в толчее и сутолоке столицы. Это была честная мысль.

Он не знал, по каким людям скучает. И видел одну из них мысленным взором, почти слышал ее голос, слишком живо, чтобы сон вернулся к нему, вспоминал последний раз, когда лежал с ней.

— А если один человек возьмет меня отсюда, когда ты уедешь? Если один человек попросит меня… предложит мне стать его личной куртизанкой, или даже наложницей?

Тай знал, конечно, кто такой этот «один человек».

Тогда он взял ее руку с длинными, позолоченными ногтями на пальцах, унизанных кольцами с драгоценными камнями, и положил на свою обнаженную грудь, чтобы она почувствовала биение его сердца.

Она рассмеялась, с легкой горечью:

— Нет! Ты всегда так делаешь, Тай. Твое сердце никогда не меняет свой ритм. Оно мне ни о чем не говорит.

В Северном квартале, где они находились — комната наверху в павильоне Лунного света дома удовольствий — ее звали Весенняя Капель. Он не знал ее настоящего имени. Настоящих имен никто не спрашивал. Это считалось неучтивым.

Медленно произнося слова, потому что ему было трудно, он сказал:

— Два года — большой срок, Капель. Я это знаю. Многое произойдет в жизни мужчины или женщины. Это…

Она подняла руку и зажала ему рот, не слишком нежно. Она никогда не была с ним нежной.

— Нет, опять. Послушай меня, Тай. Если ты заговоришь снова о Пути, или об уравновешенной мудрости долгого течения жизни, я возьму фруктовый нож и отрежу тебе мужское достоинство. Я подумала, что тебе следует знать об этом раньше, чем ты продолжишь.

Он помнил шелк ее голоса, его потрясающую сладость, когда она произносила подобные вещи. Он поцеловал ее ладонь, прижатую к его губам, а потом тихо ответил, когда она слегка отодвинулась:

— Ты должна поступать так, как считаешь лучше для своей жизни. Я не хочу, чтобы ты была одной из тех женщин, которые ждут у окна над мраморной лестницей по ночам. Пусть кто-нибудь другой проживает эти стихи. Я собираюсь вернуться в поместье моей семьи, совершить обряды в память об отце, потом вернуться. Это я могу тебе сказать наверняка.

Он не лгал. Такими были его намерения.

Но все сложилось иначе. Какой человек дерзнет поверить, что все, что он планирует, может осуществиться? Даже император, получивший полномочия от богов, не осмелится на подобное.

Он представления не имел, что с ней произошло, действительно ли «один человек» забрал ее из квартала куртизанок и сделал своей собственностью за каменными стенами особняка в городе аристократов, что наверняка было для нее лучшей жизнью. Никакие письма не приходили в эти места к западу от перевала Железные Ворота, потому что и он не писал никаких писем.

Не обязательно должна быть та или иная из крайностей, подумал он, наконец: Синань против этого одиночества за всеми границами. Долгая история мудрости Пути учит равновесию, не так ли? Две половинки души человека, его внутренней жизни. Ты уравновешиваешь двустишья в официальных стихах, отдельные элементы — в картине: река, утес, цапля, лодка рыбака, мазки толстой и тонкой кисти — в каллиграфии, камни, деревья и воду в саду, меняющиеся узоры своих собственных дней…

Тай мог бы вернуться домой, к их речке, например, а не в столицу, когда покинет это место. Мог бы жить там и писать, жениться на той, которую выберут для него мать и Вторая мать, растить свой сад, цветник — весенние цветы, летние фрукты, — принимать гостей и наносить визиты, состариться, отрастить седую бороду в покое, но не в одиночестве. Смотреть на падающие листья павловнии, на золотых рыбок в пруду. Он помнил, как это делал его отец. Мог бы даже когда-нибудь прослыть мудрецом. Эта мысль при свете луны вызвала у него улыбку.

Он мог бы совершить путешествие, на восток, вниз по течению реки Вай или самой Большой реки, через ущелья к морю, а потом обратно. Там, где лодочники отталкивались шестами против течения или тянули свои суда на запад толстыми веревками по скользким тропам, пробитым в скалах, когда снова подходили к бурным теснинам.

Он мог бы отправиться еще дальше на юг, где империя становится другой, странной: на тех землях рис выращивают в воде, там есть слоны, гиббоны и мандрилы, и тигры с желтыми глазами убивают людей в темных джунглях. Там леса розовых и камфорных деревьев, а море дарит жемчужины тем, кто способен их добывать.

Наконец, он родом из уважаемой семьи. Имя генерала Шэня открывало двери, в которые Тай мог войти и встретить радушный прием у префектов и сборщиков налогов, и даже у военных губернаторов по всему Катаю. По правде говоря, имя первого брата могло теперь быть даже более полезным, хотя тут имелись свои сложности.

Но все это было возможно. Тай мог путешествовать, размышлять и писать, посещать храмы и павильоны, пагоды на вершинах туманных гор и гробницы в их толще. Он мог бы делать это точно так же, как тот прославленный поэт, с чьими строчками на губах он проснулся. Возможно, он и сейчас это делает. Хотя честность (и ирония) навевали дополнительные мысли о том, что Сыма Цянь в годы своих путешествий на кораблях и по дорогам, в горах, в храмах и в бамбуковых рощах, наверное, уделял выпивке не меньше внимания, чем всему остальному.

Это тоже было, не так ли? Хорошее вино, дружеская компания поздней ночью. Музыка. Этого не следует избегать или презирать.

Тай уснул с этой мыслью и с неожиданно горячей надеждой, что тагуры не забудут привезти вина. Он почти допил то, что ему привезли его соотечественники две недели назад. Долгие летние сумерки оставляли больше времени на выпивку перед тем, как отправиться спать вместе с солнцем.

Он спал и видел во сне женщину, в ту последнюю ночь положившую руку ему на грудь, а потом на его губы. Ее оформленные и накрашенные брови-мотыльки, зеленые глаза, алый рот, огоньки свечей, нефритовые шпильки, вынутые медленно, одна за другой, из золотых волос, и аромат ее духов…

Его разбудили птицы с дальнего конца озера.

Несколько ночей назад он попытался написать стихотворение из шести строчек по всем правилам, сравнивая их пронзительное утреннее пение с шумом открывающихся утром базаров Синана, но не сумел сохранить параллельную рифму в последней строфе. Возможно, его поэтическая техника выше среднего уровня, и вполне достаточная, чтобы сдать стихотворную часть экзамена, но, по его собственному мнению, он вряд ли способен создать стихи, которые проживут долго.

Одним из результатов двух лет одиночества стала эта мысль, часто посещавшая его.

Тай оделся и развел огонь. Пока кипятилась вода для чая, он умылся и стянул сзади волосы. Взглянул в бронзовое зеркало, которое ему подарили, и подумал, не побрить ли щеки и подбородок, но решил поберечь себя этим утром. Тагуры переживут, что он небрит. Нет даже веской причины подвязывать волосы, но он чувствовал себя степным варваром, когда оставлял их рассыпанными по плечам. У него на этот счет были воспоминания.

Пока заваривались чайные листья, перед тем как поесть и попить, он встал у восточного окна и произнес молитву духу отца, обратившись в сторону восходящего солнца.

Каждый раз, когда Тай делал это, он вызывал и удерживал воспоминание о Шэнь Гао, кормящем хлебом диких уток в их речке. Он не понимал, почему ему так запомнился именно этот образ, но это было так. Возможно, из-за ощущения покоя в той жизни, где покоя не было.

Он приготовил и выпил свой чай, съел немного высушенного с солью мяса и смолотого зерна, размоченного в горячей воде с медом из клевера, потом снял с гвоздя у двери крестьянскую соломенную шляпу и натянул сапоги. Летние сапоги, почти новые — подарок от солдат из крепости у Железных Ворот, на смену прежней изношенной паре.

Они это заметили. Они пристально наблюдали за ним каждый раз, когда появлялись, как потом понял Тай. И еще он осознал, в первую, самую тяжелую зиму, что почти наверняка умер бы здесь без помощи от двух фортов. Можно прожить совсем одному в некоторых горах в некоторые времена года — это было легендарной мечтой поэта-отшельника, — но только не у Куала Нора зимой, не так высоко и вдали от всех, когда выпадает снег и дует северный ветер.

Припасы, неизменно поставляемые в новолуние и в полнолуние, сохранили ему жизнь. Несколько раз их доставка потребовала колоссальных усилий, когда страшные снежные бури слетали с гор на замерзший луг и озеро.

Он подоил двух коз, внес ведро в хижину и накрыл его, оставив на потом. Взял оба меча и снова вышел наружу, где проделал свои обычные каньлиньские упражнения.

Убрал мечи, потом снова вышел, постоял несколько мгновений под лучами почти летнего солнца, слушая пронзительный птичий гомон. Глядя, как они кружат с криками над озером, синим и прекрасным в утреннем свете, на котором не было ни намека на зимний лед и на то, сколько покойников лежит вокруг, на его берегах… Пока не отведешь глаз от птиц и воды и не посмотришь на высокую траву луга. И тогда ясно видны кости, повсюду. Тай видел свои курганы, в которых он их хоронил, к западу от хижины и к северу, на фоне сосен. Уже три длинных ряда глубоких могил.

Он повернулся, чтобы снова взять лопату и приступить к работе. Именно за этим он здесь.

Его привлек какой-то блеск на юге: солнце отразилось от доспехов на половине дороги у последнего поворота последнего идущего вниз склона. Приглядевшись, он увидел, что тагуры сегодня пришли рано, или — Тай снова проверил по солнцу — он сам промедлил после бессонной ночи под белой луной.

Он смотрел, как они спускаются с волами и телегой на тяжелых колесах, думая о том, сам ли Бицан сегодня возглавляет караван с припасами. И обнаружил, что надеется на это.

Правильно ли ждать появления человека, чьи солдаты могли изнасиловать его сестру и обеих матерей и весело разграбить и сжечь фамильное поместье во время любого вторжения в Катай?

Люди меняются во время войн и конфликтов, иногда — до неузнаваемости. Тай убедился в этом на собственном примере, в степях за Длинной стеной, среди кочевников. Люди менялись, и не всегда так, что об этом приятно вспоминать, хотя мужество, которое он там видел, стоило запомнить.

Тай не думал, что Бицан может превратиться в жестокого варвара, но кто знает? И он легко мог представить себе такими некоторых тагуров, которые приезжали сюда за эти два года, в доспехах и с оружием, словно по зову боевых барабанов на поле боя, а не с целью доставить припасы одинокому глупцу.

Встречи с воинами Империи Плато, когда они спускались к нему, не были простыми, в них было нелегко разобраться.

Когда тагуры добрались до луга и начали огибать озеро, он увидел, что это действительно Бицан. Командир ехал рысью на своем гнедом сардийском жеребце. Животное было настолько великолепное, что просто дух захватывало. Они все были такими, эти кони с далекого востока. Во всем отряде тагуров такой конь был только у командира. В стране Тая их называли «божественными конями». Легенды гласили, что они потеют кровью.

Тагуры выменивали их в Сардии, за пределами тех краев, где раздельные дороги Шелкового пути вновь сливались в одну на западе, за пустынями. Там, после нескольких трудных горных перевалов, лежали глубокие, пышные долины, где разводили этих коней, и народ Тая желал их так страстно, что это веками оказывало влияние на имперскую политику, войны и поэзию.

Кони значили очень много. Они были причиной того, почему император, Светлейший повелитель пяти добродетелей и пяти Священных Гор, постоянно поддерживал отношения с кочевниками богю, оказывал помощь отдельным вождям обитателей юрт, пьющих кумыс, к северу от Стены, в обмен на поставки их коней, как бы сильно они ни уступали коням из Сардии. Ни покрытая лёссом почва Северного Катая, ни джунгли и рисовые поля юга не позволяли пасти и разводить по-настоящему качественных лошадей.

Это было трагедией Катая уже тысячу лет.

Многое привозили в Синань по охраняемым дорогам Шелкового пути во времена Девятой династии, несказанно обогащая ее, но среди всего этого не было коней из Сардии. Они не выдерживали долгого путешествия по пустыне. На восток приезжали женщины, музыканты и танцовщицы. Привозили нефрит, алебастр и драгоценные камни, янтарь, ароматические вещества, порошок из рога носорога для алхимиков. Говорящих птиц, пряности и еду, мечи и слоновую кость, и многое другое. Но только не «божественных коней».

Поэтому Катаю приходилось находить другие способы доставать лучших коней. Ведь можно выиграть войну, имея кавалерию, при прочих равных условиях, а когда у тагуров слишком много таких коней (теперь они жили в мире с Сардией и торговали с ней), условия не равны.

Когда Бицан натянул повод, Тай дважды поклонился в знак приветствия, держа правый кулак в левой ладони. У него были знакомые — в том числе старший брат, — которые сочли бы это унижением, увидев, что он так учтиво поклонился тагуру. С другой стороны, их жизнь не оберегал и не поддерживал этот человек, постоянно привозя припасы каждую полную луну в течение почти двух лет.

При солнечном свете на обеих щеках и на левой стороне шеи над воротом туники Бицана были видны синие татуировки. Он спешился, поклонился — тоже дважды, сжатый кулак в ладони, — повторяя катайский жест. На его лице промелькнула улыбка:

— Прежде чем ты задашь вопрос: да, я привез вино.

Он говорил по-катайски, как и большинство тагуров. Это был язык торговли во всех направлениях, теперь, когда люди больше не убивают друг друга. В Катае считалось, что боги говорят на катайском языке на девяти небесах, что они научили ему первого Отца Императоров, когда он стоял, склонив голову, на Драконьей Горе в прошлом-оставшемся-позади.

— Ты знал, что я задам этот вопрос? — Тай огорчился, почувствовал себя беззащитным.

— Сумерки стали длиннее. Что еще делать мужчине? Чаша — наш товарищ, как у нас поется. Дела идут хорошо?

— Дела идут хорошо. Лунный свет не давал мне уснуть. Я задержался с началом работы сегодня утром.

Вопрос не был праздным: они знали его распорядок дня.

— Только луна?

Соотечественники Тая тоже задавали этот вопрос в разных вариантах каждый раз, когда приезжали. Любопытство — и страх. Очень храбрые люди, в том числе и этот человек, прямо говорили ему, что не могли бы сделать то, что он делал здесь, где мертвые не преданы земле и разгневаны.

Тай кивнул:

— Луна. И воспоминания.

Он взглянул мимо командира и увидел, что к ним подъехал молодой солдат в полных доспехах. Не из тех, кого он уже знал. Это человек не спешился, он в упор смотрел на Тая. У него была только одна татуировка, на нем был шлем, — без необходимости, — и он не улыбался.

— Гнам, возьми у хижины топор и помоги Адару наколоть дров.

— Почему?

Тай моргнул. Посмотрел на командира тагуров.

Выражение лица Бицана не изменилось, и он не оглянулся на конного солдата у себя за спиной.

— Потому что именно это мы здесь делаем. И потому, что если ты этого не сделаешь, я отберу у тебя коня и оружие, сниму с тебя сапоги и отправлю обратно через перевалы одного, среди горных котов.

Это было сказано тихо. Воцарилось молчание. Тай с некоторым отчаянием осознал, как он отвык от таких стычек, от внезапно возникшего напряжения. «Так устроен мир, — сказал он себе. — Узнай его снова. Начни сейчас. Ты столкнешься с этим, когда вернешься».

Как бы случайно, чтобы не поставить в неловкое положение командира и молодого солдата, он отвернулся и смотрел через озеро на птиц. Серые цапли, крачки, золотистый орел в вышине…

Молодой воин — высокий, хорошо сложенный, — все еще сидел на коне. Он сказал:

— Этот человек не может рубить дрова?

— Думаю, может, раз копает могилы для наших мертвецов уже два года.

— Для наших, или для своих? А кости наших солдат выбрасывает?

Бицан рассмеялся.

Тай быстро обернулся, не сумев сдержаться. Он почувствовал, как что-то возвращается к нему, после долгого отсутствия, и узнал это чувство: гнев был частью его характера столько, сколько он себя помнил, и всегда наготове. Участь второго брата? Некоторые скажут, что дело в этом.

Он произнес, стараясь говорить ровным голосом:

— Я был бы тебе признателен, если бы ты оглянулся вокруг и сказал мне, которая из этих костей принадлежит вашим? На тот случай, если у меня возникнет желание отбросить ее.

Молчание, уже другое. Есть много видов тишины, подумал Тай неожиданно.

— Гнам, ты большой глупец. Бери топор и руби дрова. Сделай это сейчас же.

На этот раз Бицан все-таки посмотрел на солдата, и на этот раз солдат спрыгнул с коня, — он не спешил, но все-таки повиновался.

Волы подтащили телегу к хижине. В ней сидели еще четыре человека. Тай знал трех из них, и поэтому обменялся кивком.

Тот, которого звали Адар, одетый в темно-красную тунику с ремнем поверх свободных штанов, без доспехов, пошел вместе с Гнамом к хижине, лошадей они вели за собой. Другие, знакомые со своими обычными здешними обязанностями, подвели телегу поближе и начали заносить припасы в хижину. Они двигались быстро, они всегда так работали. Разгрузить, сложить, сделать что-нибудь еще, в том числе вычистить маленькое стойло, снова подняться на склон и уехать.

Страх оказаться здесь после наступления темноты…

— Осторожно с вином! — крикнул Бицан. — Я не хочу слышать его плач. Слишком неприятные звуки.

Тай криво усмехнулся, солдаты рассмеялись.

Стук топоров со стороны боковой стенки хижины разносился в горном воздухе. Бицан махнул рукой. Тай пошел за ним. Они шли по высокой траве, по костям и вокруг них. Тай обогнул череп, уже инстинктивно.

Бабочки всех цветов порхали повсюду, кузнечики прыгали у ног, высоко подлетая и уносясь в разные стороны. Они слышали жужжание пчел в луговых цветах. Тут и там виднелся металл ржавого клинка, даже на сером песке у края воды. Нужно было ступать осторожно. В песке попадались розовые камни. Птицы галдели, кружась и пикируя над водой, ныряли в озеро за рыбой.

— Вода еще холодная? — спустя минуту спросил Бицан.

Они стояли у озера. Воздух был очень прозрачный, они видели утесы на горах, журавлей на острове, в разрушенной крепости.

— Всегда.

— Пять ночей назад была буря на перевале. А здесь, внизу?

Тай покачал головой:

— Небольшой дождь. Наверное, ее снесло к востоку.

Бицан нагнулся и, подняв пригоршню камней, начал швырять их в птиц.

— Солнце припекает, — в конце концов произнес он. — Я понимаю, почему ты носишь на голове эту штуку, хотя ты в ней похож на старика и на крестьянина.

— На обоих?

Тагур усмехнулся:

— На обоих. — Он бросил еще один камешек. Потом спросил: — Ты уедешь?

— Скоро. В луну середины лета заканчивается наш траур.

Бицан кивнул:

— Так я им и написал.

— Написал им?

— Нашему двору. В Ригиал.

Тай уставился на него.

— Они обо мне знают?

Бицан снова кивнул:

— Знают от меня. Конечно, знают.

Тай поразмыслил на эту тему.

— Не думаю, что из крепости у Железных Ворот сообщили в столицу, что кто-то занимается захоронением мертвых у Куала Нора, но я могу ошибаться.

Его собеседник пожал плечами:

— Возможно, ты ошибался. За всем в наши дни следят и всё взвешивают. Мирное время — это время для расчетливых людей, при любом дворе. Некоторые в Ригиале считали твой приезд сюда наглостью. Хотели убить тебя.

Этого Тай тоже не знал.

— Как тот парень у хижины?

Два топора мерно рубили дрова, каждый звучал вдалеке высоким, чистым звоном.

— Гнам? Он просто еще молод. Хочет сделать себе имя.

— Убить врага сразу?

— Пережить это. Как с первой женщиной.

Они обменялись быстрой улыбкой. Оба они пока были сравнительно молоды. Но ни один себя не чувствовал молодым.

Через несколько секунд Бицан сказал:

— Мне приказано не позволить убить тебя.

Тай фыркнул:

— Рад это слышать.

Бицан прочистил горло. Он вдруг явно смутился:

— Вместо этого прислали подарок, в знак признательности.

Тай снова уставился на него:

— Подарок? От тагурского двора?

— Нет, от кролика на луне, — поморщился Бицан. — Да, конечно, от двора. Ну, от одного человека при дворе. Разрешение получено.

— Разрешение?

Гримаса превратилась в улыбку. Тагур был загорелым мужчиной с квадратной челюстью, один из нижних зубов у него отсутствовал.

— Ты сегодня утром медленно соображаешь.

— Это неожиданно, вот и все, — возразил Тай. — Кто этот человек?

— Сам посмотри. У меня письмо.

Бицан сунул руку в карман туники и достал бледно-желтый свиток. Тай увидел королевскую печать Тагура: голова льва на красном фоне.

Он сломал печать, развернул письмо и прочел его, благо, оно было недлинное. И из него узнал, что ему дарят и что для него делают в награду за время, проведенное им здесь, среди мертвых.

Почему-то ему стало трудно дышать.

Мысли начали возникать в голове слишком быстро — беспорядочные, несвязные, подобные песчаным вихрям в бурю. Это могло определить его жизнь или стать причиной его смерти: его убьют раньше, чем он доберется до дома, в семейное поместье, не то что до Синаня.

Тай с трудом сглотнул. Перевел взгляд на горы, громоздящиеся вокруг них, поднимающиеся все выше и выше, величественно окаймляющие синее озеро. В учении о Пути горы означают сострадание, вода — мудрость. Вершины не меняются, подумал Тай. А вот то, что делают люди под их пристальным взглядом, может меняться так быстро, что человеку нечего и пытаться это понять.

Он так и сказал:

— Я не понимаю.

Бицан ничего не ответил. Тай опустил взгляд на письмо и еще раз прочел подпись внизу.

«Один человек. Разрешение получено».

Один человек. Чэн-Вань, принцесса Белый Нефрит, семнадцатая дочь августейшего императора Тайцзу, отправленная на запад в чужую страну двадцать лет назад из своего собственного яркого, блистающего мира. Отправленная вместе со своей пипой и флейтой, горсткой слуг, охраной и с почетным караулом из тагуров, чтобы стать первой невестой из семьи императора, отданной Катаем Тагуру в жены Льву Санграме, в его высокий, священный город Ригиал.

Она была частью договора, заключенного по завершении последней кампании здесь, у Куала Нора. Ее юная персона (ей в тот год было четырнадцать лет) символизировала то, каким яростным — и неокончательным — было то сражение и как важно было прекратить его. Стройный, грациозный залог прочного мира между двумя империями. Как будто мир мог продлиться, как будто это когда-нибудь получалось, как будто тело и жизнь одной девушки могли обеспечить его.

В ту осень в Катае случился листопад из стихов, подобных лепесткам цветов, жалеющих ее в параллельных строчках и рифмах: выдана замуж за далекий горизонт, упавшая с небес, потерянная для цивилизованного мира (параллельных строчек и рифм) за заснеженными горными барьерами, среди варваров на их суровом плато.

В то время это вошло в моду в литературе, легкая тема. Так продолжалось до тех пор, пока одного поэта не арестовали и не побили тяжелой палкой на площади перед дворцом — он едва не умер — за стих, в котором высказывалась мысль, что принцесса не просто достойна жалости, но с ней поступили жестоко.

Такого нельзя говорить.

Печаль — это одно. Вежливое, культурное сожаление о перемене в юной жизни, покинувшей славный мир. Но нельзя даже предполагать, что поступки дворца Да-Мин могут быть ошибочными. Это означало бы сомнение в законном и правильно исполняемом мандате небес. Принцессы были разменной монетой в этом мире, чем еще они могут быть? Как еще могут послужить империи, оправдать свое рождение?

Тай все еще смотрел на слова, написанные на бледно-желтой бумаге, стараясь привести вихрем кружащиеся мысли в некое подобие порядка. Бицан молчал, давая ему время справиться с этим, или хотя бы попытаться.

Человеку дарят одного из сардийских коней, чтобы щедро наградить его. Ему дарят четыре или пять этих чудесных животных, чтобы возвысить его над равными ему, подтолкнуть к высокому рангу, — и обеспечить ему зависть, может быть, смертельно опасную, тех, кто ездит на худших степных лошадях.

Принцесса Чэн-Вань, наложница правителя Тагура все двадцать мирных лет, только что подарила ему, получив разрешение, двести пятьдесят коней-драконов.

Такой была эта цифра. Тай еще раз прочел ее.

Так было написано в свитке, который он держал в руке. Написано на катайском языке тонкой, но аккуратной тагурской каллиграфией. Двести пятьдесят «божественных коней». Отданных в полную собственность лично ему, и больше никому. Не в дар дворцу Да-Мин, императору. Нет. В дар Шэнь Таю, второму сыну генерала Шэнь Гао, некогда Командующему левым флангом на Усмиренном Западе.

В его собственность, чтобы он их использовал или распорядился ими так, как считает нужным, говорилось в письме, в знак признания правящим домом Ригиала его мужества и набожности и в благодарность за почести, оказанные им воинам, павшим у Куала Нора.

— Ты знаешь, что здесь сказано? — Звук собственного голоса показался Таю странным.

Командир кивнул.

— Меня за них убьют, — сказал Тай. — Меня разорвут на части, чтобы отобрать этих коней раньше, чем я приеду ко двору.

— Знаю, — хладнокровно ответил Бицан.

Тай посмотрел на него. Выражение темно-карих глаз его собеседника нельзя было прочесть.

— Ты знаешь?

— Ну, это кажется вполне вероятным. Это большой подарок.

Большой подарок!

Тай рассмеялся, слегка задыхаясь, а потом изумленно покачал головой:

— Во имя всех девяти небес! Я не могу просто проехать через перевал Железные Ворота с двумястами пятьюдесятью…

— Я знаю, — перебил его тагур. — Знаю, что не можешь. Когда мне сказали, что хотят сделать, я выдвинул несколько предложений.

— Правда?

Бицан кивнул:

— Едва ли будет подарком, если ты… случайно погибнешь по дороге на восток, а кони разбегутся или их кто-нибудь отнимет.

— Нет, не будет, правда ведь? Едва ли это подарок! — Тай услышал, что повышает голос. Он жил такой простой жизнью еще несколько минут назад. — А в Да-Мине бушевали распри между группировками, когда я уехал. Я уверен, теперь еще хуже!

— Уверен, что ты прав.

— О? Неужели? Что ты об этом знаешь? — Его собеседник, решил он, выглядит раздражающе спокойным.

Бицан взглянул на него.

— Очень мало, в том маленьком форте, где я имею честь служить своему владыке. Я всего лишь соглашался с тобой. — Он помолчал. — Так хочешь послушать, что я предложил, или нет?

Тай смутился, опустил глаза и кивнул. Сам не понимая почему, снял свою соломенную шляпу, стоя под высоким, ярким солнцем. Издалека продолжал доноситься звон топоров.

Бицан сообщил ему, что он написал в письме ко двору своего правителя и там решили в ответ на это. Кажется, тагур лишится своей должности в крепости на перевале, чтобы претворить в жизнь свое собственное предложение. Тай не знал, означает это продвижение по службе, или наоборот.

Зато он понял, что это, может быть, сохранит ему жизнь. По крайней мере, на время. Он прочистил горло, пытаясь придумать, что сказать.

— Ты понимаешь, — Бицан говорил с гордостью, которую не мог скрыть, — что это дар Санграмы. Царская щедрость. Наша катайская принцесса, возможно, попросила его об этом, и в письме стоит ее имя, но именно Лев посылает тебе этот подарок.

Тай взглянул на него. Потом тихо произнес:

— Я понимаю. Для меня честь даже то, что Лев Ригиала знает мое имя.

Бицан покраснел. После почти неуловимого колебания он поклонился.

Двести пятьдесят сардийских коней, думал Тай внутри песчаной бури своей навсегда изменившейся жизни. Он приведет их ко двору, в империю, которая ликовала, получив с запада хотя бы одного коня-дракона. Она мечтала об этих конях так неистово, что создавала их изображения из фарфора, нефрита и слоновой кости, а поэты складывали слова в ритме грома мифических копыт.

«Мир может подносить дары или отраву в драгоценной чаше. И иногда не знаешь, что ты получил»…

Глава 2

Бицан шри Неспо так злился на самого себя, что это граничило с унижением. Он знал, что сказал бы его отец и каким тоном, если бы стал свидетелем его позора.

Он только что поклонился — чересчур почтительно, — когда катаец почему-то снял свою глупую шляпу и сказал, что считает за честь, что Льву в прославленном и таком далеком Ригиале известно его имя.

Но это было сказано учтиво, и Бицан невольно поклонился, прижав к ладони кулак, по их обычаю (но не по обычаю его народа), не успев сдержаться. Вероятно, дело было все-таки в этой шляпе, в намеренной незащищенности этого жеста.

Катайцы умели действовать так на людей. По крайней мере — этот катаец.

В тот момент, когда ты уже решил, в который раз, что они высокомерно считают себя центром мироздания, они могли сказать и сделать нечто подобное, благодаря своему воспитанию и учтивости, которыми они прикрываются, как плащом, — одновременно сжимая в руках совершенно смехотворную соломенную шляпу.

Что делать, когда происходит такое? Игнорировать? Считать упадочничеством, слабостью, фальшивой учтивостью, недостойной внимания на том месте, где сражались и погибали тагурские солдаты?

Бицан не смог так поступить. Его собственная слабость, вероятно. Это может даже повлиять на его карьеру. Хотя в эти дни, когда война свелась к случайным стычкам, продвижение по служебной лестнице у военных скорее зависит от того, с кем из офицеров высшего ранга ты знаком, с кем разок-другой напивался или кому позволял соблазнить себя, когда был слишком молод, чтобы быть благоразумным или делать вид, что ты благоразумен.

Чтобы другие судили о твоей храбрости или о том, как ты сражался, нужны битвы, не так ли?

Мирное время полезно для Тагура: для его границ, торговли, дорог, строительства новых храмов, урожаев и полных житниц, и люди видят, как растут их сыновья, а не узнают, что они лежат в грудах мертвых тел, как здесь, у Куала Нора. Но тот же мир погубил честолюбивые надежды солдат проявить отвагу и инициативу, добиваясь продвижения по службе.

Однако Бицан не собирался обсуждать это с катайцем. Есть же пределы — внутренние границы, кроме границ, которые стерегут крепости.

Но если быть честным, благодаря этому Шэнь Таю, этому ничем не примечательному человеку с вежливым голосом и глубоко посаженными глазами, при дворе в Ригиале известно теперь и его имя.

Бицан украдкой бросил на Тая оценивающий взгляд. Катайца уже нельзя назвать изнеженным городским студентом: два года тяжелого труда на горном лугу его изменили. Он стал поджарым и крепким, с обветренной кожей и исцарапанными, мозолистыми руками. И Бицан знал, что этот человек некоторое время был солдатом. Ему пришло в голову — больше года назад, — что этот человек, возможно, даже умеет сражаться. По крайней мере, в его хижине стоят два меча.

Это не имело значения. Катаец скоро уедет. Его жизнь полностью изменило то письмо, которое он держит в руке.

И жизнь Бицана — тоже. Когда катаец уедет домой, его, Бицана, освободят от его должности и переведут в крепость Досмад на юго-востоке, у границы. Поручив единственную, особую миссию — от имени принцессы Чэн-Вань — осуществить его собственное предложение, касающееся ее подарка.

Инициативу, решил он тогда, можно проявить не только в момент фланговой атаки, командуя кавалерией. Есть и другие виды фланговых маневров, и они могут даже помочь выбраться из отдаленного форта на горном перевале над сотней тысяч призраков.

Это было еще одно, что ему не нравилось, и он даже однажды признался в этом катайцу: призраки приводили его в ужас не меньше, чем любого из солдат, которые приезжали вместе с ним и привозили припасы.

Шэнь Тай быстро ответил, что его соотечественники из крепости Железных Ворот точно такие же: они останавливаются на ночевку в безопасном месте к востоку отсюда, когда приезжают в долину, появляются здесь поздним утром, как и Бицан, поспешно выгружают припасы и делают ту работу, которую сами назначили себе, — а потом уезжают. Уезжают от озера и белых костей до наступления темноты, даже зимой, когда ночь наступает быстро. Однажды — даже в снежный буран, сказал Шэнь Тай. Отказавшись укрыться в его хижине.

Бицан тоже поступал так. Лучше уж лед и снег на горном перевале, чем завывание озлобленных, непогребенных мертвецов, которые могут отравить душу, погубить любого зачатого тобой ребенка, свести с ума.

Стоящий рядом катаец не выглядел сумасшедшим, но таким его считали почти все солдаты Бицана в его крепости. Вероятно, и в крепости у Железных Ворот тоже. Общее мнение двух аванпостов? Или просто легкий путь примириться с тем, что кто-то оказался храбрее тебя?

Конечно, можно было бы сразиться с ним, чтобы проверить. Гнам хотел это сделать, нарывался еще до того, как они спустились с перевала. Бицану на мгновение пришла в голову недостойная мысль о том, что ему бы хотелось посмотреть на эту схватку. Всего на мгновение: если катаец погибнет, — прощай его собственный фланговый маневр и надежда выбраться отсюда.

Шэнь Тай снова надел свою абсурдную шляпу, пока Бицан рассказывал ему, что они собираются предпринять, чтобы сохранить ему жизнь на время, необходимое, чтобы добраться до Синаня и решить, что делать с конями.

Потому что этот человек прав — разумеется, он прав, — его могут убить десять раз за такое количество сардийских коней, если он просто попытается перегнать их прямо на восток.

Это был абсурдный, безумно экстравагантный подарок, но быть абсурдными и экстравагантными — это привилегия властителей, не так ли?

Бицан хотел было сказать это собеседнику, но сдержался. Он не совсем понимал, почему, но, возможно, потому, что Шэнь Тай выглядел действительно потрясенным. Он снова перечитывал свиток, явно встревоженный, — впервые за все то время, что Бицан ездил сюда.

Они вернулись к хижине. Бицан присматривал за распаковкой и укладыванием припасов в металлических сундуках и плотно закрытых деревянных ящиках для защиты от крыс. Он еще раз пошутил насчет вина и долгих вечеров. Гнам и Адар начали складывать поленницу дров у стенки хижины. Гнам работал с яростью, потея в своих ненужных доспехах, давая выход своему гневу, — его командира это вполне устраивало. Гнев солдата можно использовать.

Вскоре они сделали достаточно, а солнце все еще стояло высоко и только начинало клониться к западу. Бицан задержался на время, необходимое, чтобы выпить чашку вина (подогретого на катайский манер) с Шэнь Таем, потом быстро попрощался. Солдаты уже начали проявлять беспокойство. Тай все еще явно был погружен в свои мысли и испытывал неловкость, спрятанную под обычной маской учтивости.

Бицан едва ли мог его винить за это.

Двести пятьдесят коней. Так решила принцесса Белый Нефрит. Такой вычурный способ благодарности могла придумать только женщина, прожившая во дворце всю свою жизнь. Тем не менее правитель это одобрил.

Никогда нельзя, решил Бицан по пути сюда из форта, недооценивать влияние женщин при дворе.

Он хотел сказать и это вслух за чашей вина, но предпочел этого не делать.

Через месяц будет последняя поездка с припасами, а потом жизнь изменится для них обоих. Возможно, они никогда больше не увидятся. Даже скорее всего, не увидятся. Лучше не делать глупостей, не поверять катайцу секретов и не проявлять более глубоких чувств, чем любопытство и продуманно отмеренное уважение.

Конечно, на обратном пути повозка была легче, волы быстрее шли к дому. И солдаты тоже, оставляя позади озеро и мертвецов.

Трое из его людей затянули песню, когда покинули луг и начали подниматься по извилистой дороге в гору. Бицан стоял в вечернем свете у поворота, как делал всегда, и смотрел вниз. Можно было бы назвать Куала Нор красивым поздней весной, если ничего о нем не знать.

Его взгляд перенесся через синюю воду на гнездящихся птиц, их было абсурдно много. Можно пустить в воздух стрелу в том направлении и убить по меньшей мере трех одним выстрелом. Если стрела найдет место, куда можно упасть. Бицан позволил себе улыбнуться. Он тоже был рад, что уезжает, этого нельзя отрицать.

Тагур посмотрел через чашу луга на север, на далекие горы, обрамляющие ее, гряда за грядой. В его народе рассказывали легенду, что синелицые демоны, гигантские и злобные, жили на этих далеких вершинах с самого начала мира и плато Тагур защитили от них только боги, которые возвели против них другие горы, окутанные волшебством. Одной из них был горный хребет, на который они сейчас поднимались и на котором стояла их маленькая крепость.

Сами боги, ослепительные и жестокие, жили гораздо дальше, на юге, за Ригиалом, над самыми высокими пиками, которые касались подножия небес, и ни один человек никогда не поднимался на них.

Взгляд Бицана упал на могильные курганы за озером в дальнем конце луга. Они стояли у соснового леса, к западу от хижины катайца. Уже три длинных ряда могил. Два года работы по погребению костей в твердой земле.

Шэнь Тай уже копал, увидел он, работая за последним из них в третьем ряду. Бицан смотрел на него, маленькую фигурку вдалеке: наклон и взмах лопаты, наклон и взмах.

Потом он посмотрел на хижину, стоящую у того же северного склона, увидел загон, который они построили для двух коз, только что сложенную поленницу дров у одной стены. Он закончил свой осмотр, повернувшись на восток, к долине, по которой к Куала Нору приехал этот странный, одинокий человек и по которой он вернется обратно.

— Там что-то движется, — произнес рядом с ним Гнам, глядя в ту же сторону. Он вытянул руку. Бицан всмотрелся, прищурив глаза, и тогда он тоже увидел это.

* * *

Тай снова приступил к рытью ямы, начатой два дня назад, в конце третьего ряда от деревьев, потому что здесь это было его работой. И потому что он чувствовал, что если сегодня не будет двигаться, работать до изнеможения, то хаос мыслей, — почти лихорадочных, после такого долгого спокойного периода времени, — захлестнет его.

Было еще вино, привезенное Бицаном. Еще один путь, как и кривой, залитый светом фонарей переулок в Северном квартале Синаня, ведущий к туманным границам забвения. Вино будет ждать его и в конце дня. Никто другой не придет его пить.

По крайней мере, так он думал, когда нес лопату к месту работы, но сегодня мир просто не укладывался в размеренный распорядок двух прошлых лет.

Тай остановился, распрямляя спину, снял свою позорную шляпу, чтобы вытереть ею лоб, и тут увидел фигурки людей, приближающиеся с востока по высокой зеленой траве.

Они уже вышли из каньона на открытый луг. Это означало, что их уже было видно какое-то время. Он просто их не замечал. Да и почему он должен был их заметить? И даже смотреть в ту сторону? Никто не приходил сюда, кроме двух отрядов военных из фортов, в полнолуние и в новолуние.

Он увидел, что их двое, на маленьких лошадях, а третья везет их снаряжение. Они двигались медленно, не спеша. Вероятно, устали. Солнце начало клониться к западу, его лучи падали на них, ярко освещая предвечерним светом.

Для припасов из крепости у Железных Ворот еще рано. Он только что распрощался с Бицаном и тагурскими солдатами. И когда сюда приезжали люди, то не по двое, и с повозкой. И уж конечно, они не приезжали к озеру во второй половине дня. Тогда им пришлось бы переночевать у него или ехать среди мертвых после наступления темноты. Явно этот день его звезды предназначили для перемен.

Они пока не подъехали близко, эти путешественники. Тай еще несколько секунд пристально смотрел на них, потом вскинул лопату на плечо. Поднял лук и колчан — он носил их для защиты от волков и чтобы настрелять птиц на ужин — и двинулся к хижине, чтобы ждать их там.

Вопрос простой учтивости, уважения к гостям, приехавшим в дом, где бы в мире он ни находился — даже здесь, за всеми границами. Тай почувствовал, как его сердце забилось быстрее, пока он шел, чтобы скорость его биения совпала с пульсом мира, возвращающегося к нему.

* * *

Чоу Янь ожидал, что его друг изменился и внешне, и в поведении, если он вообще жив, проведя здесь два года. Он готовился к ужасному известию и даже говорил об этом со своей спутницей во время путешествия, хотя она никогда ему не отвечала.

Затем у Железных Ворот, в этой жалкой крепости на краю света, ему сказали, что Тай по-прежнему среди живых. По крайней мере, был совсем недавно, когда они привозили ему припасы к озеру. Янь немедленно выпил несколько чашек вина Лососевой реки (которое вез для Тая, более или менее), чтобы это отпраздновать.

До того он не знал этого доподлинно.

Никто не знал. Когда он покидал Синань, то полагал, что путешествие продлится десять дней или около того. По имперской дороге, а потом — по цивилизованной местности до семейного дома друга, и он принесет с собой новости, которые должен сообщить. В поместье у реки Вай, где ему удалось сохранить в тайне это известие, хотя подобная сдержанность была ему совершенно несвойственна, юный Шэнь Чао — единственный ребенок, оставшийся в этом доме, — сообщил ему, куда уехал Тай еще целых два года назад.

Янь сначала не мог в это поверить, но потом, размышляя о своем друге, поверил.

В Тае всегда было нечто такое, что отличало его от других. Слишком много нитей сплелось в одном характере: вызывающее смущение сочетание солдата и ученого, аскета и собутыльника среди поющих девушек. Наряду со вспыльчивостью. Неудивительно, что один из их друзей, Синь Лунь, однажды сказал, что Тай всегда рассуждает о необходимости равновесия, когда выпьет слишком много чашек вина. Лунь всегда шутил насчет того, как трудно бывает сохранить равновесие, когда, шатаясь, идешь домой по покрытым грязью улицам, выпив слишком много вина.

Тай уехал очень далеко. Его семья ничего о нем не слышала с тех пор, как он уехал. Возможно, он умер. Ни один разумный человек не мог ожидать, что Чоу Янь последует за ним за пределы империи.

Янь провел две ночи в доме у женщин Шэнь и младшего сына, вместе с ними совершал поминальные обряды по их предку, делил с ними трапезы (очень вкусная еда, но, увы, никакого вина в доме во время траура). Он спал в удобной постели под москитной сеткой. Сам совершил жертвенное возлияние на могиле генерала Шэнь Гао, полюбовался памятником и надписью, прогулялся с юным Чао по саду и вдоль реки. Он был удручен и пытался решить, что теперь делать.

Как далеко может завести человека дружба? В буквальном смысле, как далеко?

В данном случае он сделал то, чего боялся и ожидал от себя с того момента, когда ему рассказали об отъезде Тая: попрощался с его родными и продолжил путь на запад, к границе, всего с одной телохранительницей, которую ему посоветовали взять с тобой еще в Синане.

Она уверяла его, что это путешествие достаточно легкое, когда он сказал, куда уехал его друг. Янь ей не поверил, но ее равнодушная манера странным образом успокаивала.

Пока он ей платит, думал Янь, ей будет все равно. Ты нанимаешь каньлиньских воинов, и они останутся с тобой, пока ты не расплатишься с ними и не отошлешь их. Или не расплатишься. Только это бывает очень плохой идеей, без вариантов.

По правде говоря, Вань-Сы была очень плохой компаньонкой, особенно для общительного человека, который любит поговорить, посмеяться, поспорить, который наслаждается звуками своего голоса, декламируя стихи — свои собственные или чужие, все равно. Приходится напоминать себе, что она — просто охрана в пути и искусные руки для устройства лагеря для ночлега, когда приходилось спать под открытым небом. Теперь это оказалось более необходимым, чем он предполагал в начале пути. Она не была другом или близким человеком, в любом смысле.

И уж конечно нечего было и думать о том, чтобы с ней переспать. У него почти не было сомнений насчет того, что она сказала бы, если бы он заговорил об этом, и совсем никаких сомнений, что она бы сломала ему пару костей, если бы он попытался дать волю желанию, которое охватывало его, когда ее стройное тело лежало рядом с ним под звездами или сгибалось и вытягивалось во время ритуальных упражнений — этих элегантных, медленных движениях на восходе солнца. Каньлиньские воины славились своей дисциплиной и тем, как эффективно они умеют убивать, когда возникает необходимость.

Необходимость не возникала, когда они путешествовали вниз по реке к дому семьи Шэнь Тая. Один раз, во время легкого дождика, им встретились три угрожающего вида человека, которым могла прийти в голову мысль ограбить их, если бы они не увидели одетого в черное каньлиньского воина с двумя мечами и луком. Троица быстро пропала из виду, растворившись в мокром подлеске.

Однако когда они двинулись на запад, все начало казаться Яню другим. Начиная с того утра, когда они покинули поместье Шэнь и двинулись по пыльной дороге на северо-запад, а потом еще западнее, к пустыне, он старался зажигать свечи или жечь благовония и оставлять подношения во всех встречных храмах и всем богам.

К северу от них, параллельно их маршруту, лежала имперская дорога, проходящая через столицу префектуры Чэньяо, а за ней — самая восточная часть Шелкового пути, ведущего из Синаня к Нефритовым Воротам и гарнизонам в коридоре Каньшу.

На всем протяжении имперской дороги стояли оживленные деревни и комфортабельные постоялые дворы при почтовых станциях. Там должно было быть хорошее вино и красивые женщины. Может быть, даже светловолосые танцовщицы из Сардии, работающие в домах удовольствий по пути в столицу. Девушки, которые умели выгибать тело назад и касаться земли одновременно ступнями и ладонями и таким образом вызывать захватывающие картинки в мозгу мужчины с богатым воображением.

Но Шэнь Тая там не было, не так ли? И не имело смысла ехать пять или шесть дней на север, чтобы выбраться на главную дорогу, когда их собственный путь лежит к Железным Воротам у Куала Нора, а не к перевалу у Нефритовых Ворот.

И вот теперь его друг Янь, его верный друг, к концу молчаливого дневного путешествия по цветущей местности поздней весной чувствовал каждую твердую кость своей маленькой мохнатой лошадки. Он не будет пить то вино, слушать музыку на тех постоялых дворах и учить надушенных женщин прикосновениям, которые нравятся ему больше всего.

Именно Вань-Сы решала, какое расстояние они проедут каждый день, доберутся ли до деревни и договорятся о крыше над головой для ночлега или остановятся под открытым небом. У Яня все болело, как у дедушки, каждое утро, когда он просыпался на мокрой от росы земле, да и деревенские постели были едва ли лучше.

Ради чего-то менее важного, чем те известия, которые он вез, он бы этого не вытерпел, сказал он себе. Просто не вытерпел, каким бы близким ни был ему друг, какими бы прощальными стихами и объятиями они ни обменялись в гостинице «Ива» у западных ворот Синаня, когда Тай уехал домой, чтобы начать траур по своему отцу. Тогда Янь, и Лунь, и другие подарили ему сломанные ветки ивы на прощание, чтобы обеспечить благополучное возвращение.

Другие? Их было полдюжины в гостинице «Ива», прославившейся расставаниями, свидетелем которых она была. Но никого из других не было с Янем на этой дороге, не так ли? Они довольствовались тем, что напились, когда Тай уехал, а потом восхваляли Яня и сочиняли стихи, и тоже дарили ему ветки ивы, в том же дворе гостиницы, когда он отправился в путь два года спустя. Но ни один не вызвался ехать вместе с ним, не так ли? Несмотря на то что сначала предполагалось путешествие всего на десять дней, или около того, в семейный дом Тая.

«Ха!» — подумал Чоу Янь, проехав много дней трудного пути на запад от этого поместья. В этот момент, решил он, его самого можно было по справедливости назвать героем, доказательством глубины и прочности дружбы во времена славной Девятой династии. Им придется признать это, когда он вернется, всем им: больше никаких шуточек за вином насчет слабости и лени. Это была слишком приятная мысль, чтобы держать ее в себе. Он высказал ее Вань-Сы, по дороге.

Такая же напрасная трата дыхания и слов, как всегда. Черная одежда, черные глаза, невозмутимость этой женщины-воина, какой он ни у кого не встречал. Это вызывало раздражение. Слова, обращенные к ней, пропадали даром. Она была красавицей, если подумать, но Янь не мог припомнить, видел ли ее когда-либо улыбающейся.

В ту ночь она убила тигра.

Он даже не знал об этом, до самого утра, когда увидел тушу животного с двумя стрелами в ней, на краю зеленой бамбуковой рощи, в двадцати шагах от того места, где они спали.

Янь открыл рот. Произнес, заикаясь:

— Почему ты не… Я даже не…

Он вспотел, у него дрожали руки. Он бросал быстрые взгляды на убитого зверя и отводил глаза. Ужасающие размеры. Голова его закружилась от страха. Он сел, прямо на землю. Увидел, как Вань-Сы подошла и выдернула свои стрелы — уперлась сапогом в бок тигра и выкрутила из туши древки стрел.

Она уже навьючила постельные принадлежности и прочие вещи на третью лошадь. Теперь она вскочила на своего коня и нетерпеливо ждала его, протягивая ему повод его коня. Яню удалось встать и забраться на него.

— Ты даже ничего мне не сказала вчера ночью! — произнес он, не в силах отвести глаза от тигра.

— Вы меньше жалуетесь, если выспитесь ночью, — ответила телохранительница. У нее это считалось длинным предложением. А потом она двинулась прочь, и солнце поднималось у них за спиной.

Через два вечера они добрались до перевала Железные Ворота.

Комендант два дня кормил их (рагу из баранины и рагу из баранины), позволял Чоу Яню развлекать его сплетнями из столицы и отправил их на запад, посоветовав, где остановиться на три ночевки по пути к Куала Нору, чтобы приехать к озеру утром.

Янь был согласен последовать этому совету: ему вовсе не улыбалось встретиться с призраками любого сорта, не говоря уже о разгневанных призраках и в том невероятно большом количестве, о котором говорили солдаты в форте. Но Вань-Сы с презрением отнеслась к вере в подобные вещи и не хотела провести лишнюю ночь в каньоне среди горных котов, о чем прямо и заявила. Если его друг выжил у озера, и пробыл там два года…

Они двигались вперед два долгих дня, в течение которых Янь боролся с головокружением (он с трудом переносил разреженный воздух на этой высоте), пропустив рекомендованные комендантом места ночевок. На третий день, к вечеру, когда солнце стояло впереди, они одолели подъем из последнего ущелья между скалами и неожиданно вышли из тени на край луговой чаши такой красоты, что замирало сердце.

И, двигаясь вперед по высокой траве, Чоу Янь наконец увидел своего дорогого друга, стоящего в дверях маленькой хижины. Он ждал их, чтобы приветствовать, и душа Яня возрадовалась так, что не выразить даже стихами, а долгое путешествие показалось ничтожным, какими обычно и кажутся испытания, когда им приходит конец.

Измученный, но довольный, он остановил свою маленькую лошадку перед хижиной. Шэнь Тай был одет в белые траурные одежды, но его свободные штаны и тунику покрывали пятна пота и грязи. Он был небритый, загорелый, с огрубевшей кожей, точно крестьянин, но он смотрел на Яня с лестным изумлением.

Янь чувствовал себя героем. Он и был героем. Немного раньше у него пошла носом кровь из-за большой высоты, но об этом незачем рассказывать. Он только жалел, что принес такие плохие новости. Но если бы они не были плохими, его бы здесь не было, правда?

Тай дважды поклонился, официально, приложив кулак к ладони. Его учтивость помнили все: она была безукоризненной и почти преувеличенной. Конечно, когда он не впадал в ярость.

Янь, еще сидя верхом, радостно улыбнулся ему сверху. И произнес то, что уже давно планировал сказать. Те слова, о которых думал каждую ночь, засыпая:

К западу от Железных Ворот,

К западу от Нефритовых Ворот

Не будет старых друзей.

Тай улыбнулся в ответ:

— Понимаю. Ты проехал такое большое расстояние, чтобы сообщить мне, что поэты не ошибаются? Ты хотел поразить и смутить меня?

При звуках этого лукавого голоса, который он так хорошо помнил, сердцу Яня вдруг стало тесно в груди.

— А, ладно. Наверное, нет. Здорово, старый друг!

Янь быстро спрыгнул с коня. Глаза его наполнились слезами, когда он обнял друга.

Выражение лица Тая, когда они отступили на шаг и посмотрели друг на друга, было странным, словно Янь был сам призраком.

— Я бы никогда, никогда не подумал… — начал он.

— Что я к тебе приеду? Уверен, что не подумал бы. Меня все недооценивают. Я сделал это специально для того, чтобы тебя смутить.

Тай не улыбнулся:

— И ты меня смутил, друг мой. Откуда ты узнал, где…

Янь поморщился:

— Я не собирался ехать так далеко. Думал, что ты дома. Мы все так думали. Там мне сказали, куда ты уехал.

— И ты поехал дальше? И проделал весь этот путь?

— Похоже, что так, — весело ответил Янь. — Я даже вез для тебя две небольших фляги вина Лососёвой реки, но, боюсь, одну я выпил с твоим братом, а другую — у Железных Ворот. Но все-таки я пил за тебя и в твою честь.

Насмешливая улыбка.

— Тогда благодарю тебя за это, — сказал Тай. — Ты, наверное, очень устал, и твоя спутница тоже. Прошу вас оказать мне честь и войти в дом.

Янь посмотрел на него, ему хотелось оставаться веселым. Но сердце его упало. В конце концов, он находится здесь по вполне определенной причине.

— Мне нужно тебе кое-что сообщить, — сказал он.

— Я так и думал, — рассудительно ответил его друг. — Но позволь мне сначала предложить вам воды, чтобы умыться, и чашку вина. Вы проделали долгий путь.

— «За последнюю границу империи», — процитировал Янь. Ему понравилось, как это звучит. Он решил, что никому не позволит забыть об этом своем путешествии. Слабый и тучный будущий мандарин? Это не о Чоу Яне, уже не о нем. Другие, готовящиеся к экзаменам или смеющиеся вместе с танцовщицами в Девятом квартале на закате весеннего дня, слушающие игру на пипе, пьющие из лаковых чашек… это они теперь слабые.

— За последнюю границу, — согласился Тай. Вокруг них громоздились друг на друга горы, укутанные снегом. А еще Янь видел разрушенный форт на острове посреди озера.

Он последовал за другом в хижину. Ставни были раскрыты, чтобы впустить воздух и чистый свет. Единственная комната оказалась маленькой, но в ней поддерживался порядок. Он помнил эту черту Тая.

Янь увидел очаг и узкую кровать, низкий письменный столик, деревянную поставку для туши, тушь, бумагу, кисти, циновку перед ними. Он улыбнулся, а потом услышал, как за ним вошла Вань-Сы.

— Это моя телохранительница, — сказал он. — Мой каньлиньский воин. Она убила тигра.

Янь повернулся, чтобы сделать жест в ее сторону, как положено, когда представляешь человека, и увидел, что Вань-Сы обнажила мечи и вытянула их в сторону их обоих.

Его инстинкты притупило одиночество, два года пребывания вдали от всего, хотя бы отдаленно напоминающего обнаженный против него клинок. Необходимость следить, нет ли поблизости волков или горных котов, и запирать коз в загоне на ночь еще не готовит тебя к встрече с убийцей.

И все же Тай почувствовал, что с телохранительницей что-то не так, еще когда Янь подъехал к нему вместе с ней. Он не мог бы сказать, что это было за ощущение. Для путешественника было обычным брать с собой телохранителей, а Янь не привык к путешествиям, и его семья была достаточно состоятельной, чтобы нанять каньлиньского воина, даже если он намеревался проехать небольшое расстояние на запад, а потом спуститься к реке Вай.

Дело было не в этом. Что-то в ее глазах и в позе, решил Тай, глядя на мечи. Оба были нацелены на него, а не на Яня; каньлиньский воин знал, кто из них представляет опасность.

Когда она подъехала и остановила своего коня у двери в хижину, она не должна была выглядеть так настороженно, так пристально смотреть на него. Ее наняли, чтобы сопровождать человека в определенное место, и они приехали в это место. Задача выполнена, или, по крайней мере, первая ее часть. Гонорар частично заработан. Но ее взгляд на Тая был оценивающим.

Так смотрят на человека, с котором предстоит драться.

Или просто предстоит убить, так как мечи самого Тая стояли там, где всегда, у стены, и у него не было никакой надежды вложить стрелу в лук раньше, чем она разрубит его надвое.

Всем известно, на что способны клинки Каньлиня в руках каньлиньского воина.

Лицо Яня побледнело от ужаса, а рот открылся, как у рыбы. Бедняга! Предательски обнаженный меч не был частью известного ему мира. Он совершил очень мужественный поступок, приехав сюда, превзошел самого себя во имя дружбы… и вот какая награда его ожидала. Интересно, подумал Тай, что заставило Яня это сделать? Шень Тай понимал, что может никогда этого не узнать.

Это вызвало у него гнев и раздражение, в равной степени. Он задал вопрос, чем снова заставил мир двигаться:

— Должен предположить, что названная тебе цель — это я. Мой друг ничего не знает о том, зачем ты сюда приехала. В его смерти нет необходимости.

— Нет, есть, — тихо ответила она. Она не отрывала от него взгляда, оценивая каждое движение, которое он делал. Или мог бы сделать.

— Что? Потому что он нежелательный свидетель? Ты думаешь, никто не узнает, кто меня убил, когда сюда приедут из крепости у Железных Ворот? Ваши имена должны были записать, когда вы прибыли в крепость. Что он может к этому прибавить?

Мечи не дрогнули. Она слегка улыбнулась. Красивое, холодное лицо. Как озеро, подумал Тай. В нем таится смерть.

— Не поэтому, — сказала она. — Он оскорбил меня своим взглядом. Во время путешествия.

— Он посмотрел на тебя, как на женщину? Ему нужно было приложить для этого усилие, — неторопливо произнес Тай.

— Берегись! — произнесла она.

— Зачем? Иначе ты меня убьешь? — Теперь в нем было больше гнева, чем других чувств. Но ярость помогала ему, заставляла думать, придавала решимости. Он старался понять, как это повлияло на нее. — Каньлиньских воинов учат соразмерности и сдержанности. В движениях и в деяниях. Ты готова убить мужчину за то, что он восхищался твоим лицом и телом? Если так, то позор твоим наставникам с горы.

— Ты будешь объяснять мне, что такое учение Каньлиня?

— Если понадобится, — хладнокровно ответил Тай. — Ты сделаешь это честно и позволишь мне взять мои мечи?

Она покачала головой. У него упало сердце.

— Я бы предпочла такой вариант, но мне дали точные указания. Я не должна позволять тебе сражаться со мной, когда мы приедем сюда. Боя не будет, — намек на сожаление, некоторое объяснение ее оценивающего взгляда: «Кто он такой? Что за человек, если мне приказано его опасаться?»

Однако Тай заметил еще кое-что.

— Когда приедешь сюда? Ты знала, что я у Куала Нора? А не дома? Откуда?

Она ничего не ответила. Допустила ошибку, понял он. Только это вряд ли что-то изменит. Ему необходимо продолжать говорить. Молчание смерти подобно, в этом он был уверен.

— Они думали, что я убью тебя, если мы станем сражаться? Кто это решил? Кто тебя от меня защищает?

— Ты очень в себе уверен, — прошептала убийца.

У него возникла одна мысль. Слабая мысль, почти безнадежная, но ничего лучшего не пришло в голову в вихре этих мгновений.

— Я уверен только в неопределенности жизни, — сказал он. — Если мне предстоит закончить жизнь здесь, у Куала Нора, и ты не хочешь драться со мной, убей меня под открытым небом. Я обращу последнюю молитву к воде и к небу и лягу среди тех, кого предавал земле. Это не очень большая просьба.

— Нет, — ответила она. И он не понял, что она имеет в виду, пока она не прибавила: — Не слишком большая. — Она помолчала. Но было бы ошибкой назвать это колебанием. — Я бы сразилась с тобой, если бы не получила такой точный приказ.

Приказ. Точный приказ. Кто мог это сделать? Ему необходимо было протянуть время, создать его, найти способ подобраться к своим мечам. Та мысль, которая промелькнула раньше, была бесполезной, решил он.

Ему нужно было заставить ее шевельнуться, сместить центр тяжести, отвести от него взгляд.

— Янь, кто подсказал тебе нанять каньлиньского телохранителя?

— Молчать! — рявкнула женщина раньше, чем Чоу Янь смог заговорить.

— Разве это имеет значение? — спросил Тай. — Ты собираешься убить нас без поединка, подобно испуганному ребенку, который боится, что ему не хватит мастерства. — Была слабая возможность, что она сделает еще одну ошибку, если ее достаточно сильно разозлить.

Его мечи в ножнах стояли позади убийцы, у письменного столика. Комната была маленькой, расстояние пустяковым, но только нужно остаться в живых, когда дотянешься до них.

— Нет. Как воин, выполняющий полученные приказы, — спокойно поправила его женщина.

Она снова выглядела безмятежной, словно его уколы не спровоцировали ее, а напомнили о дисциплине. Тай понимал, как это могло произойти. Ему это не помогло.

— Мне это подсказал Синь Лунь, — храбро произнес Янь.

Тай услышал эти слова, увидел жестокие глаза женщины, понял, что сейчас произойдет. Он издал предостерегающий крик. Янь получил косой удар ее правого меча в бок, потом меч прошел вверх, между ребрами.

Рубящий удар и извлечение меча были точными, элегантными. Ее кисть согнулась, и клинок быстро вернулся на свое место — острие направлено туда, где стоял Тай. Казалось, время не успело тронуться с места, оно стояло, оно было под контролем. Так учили воинов Каньлиня.

Но время все-таки прошло, он это знал. Время, которое можно использовать. Безвременье — иллюзия, и Тая уже не было там, где он стоял раньше.

Сердце его разрывалось, он понимал, что ничего не смог бы предпринять, чтобы остановить этот удар. И все же он прыгнул вперед, к дверному проему, когда она повернулась к Яню, чтобы убить его за то, что тот назвал имя.

Тай снова закричал, больше от ярости, чем от страха, хотя ожидал, что теперь и сам умрет.

Здесь сто тысяч мертвецов, и еще двое.

Он не обратил внимания на мечи в ножнах, они стояли слишком далеко. Просто выскочил из открытой двери и прыгнул вправо, к дровам возле загона для коз. Немногим раньше он прислонил к этой стене лопату. Лопата могильщика против двух каньлиньских мечей. Тай дотянулся до нее, схватил, резко повернулся лицом к убийце.

Женщина бежала за ним. А потом — уже не бежала.

Потому что слабая, глупая, отчаянная мысль, промелькнувшая у него перед тем, как он выбежал в залитый солнцем мир, стала реальностью.

Ветер, поднявшийся в тот момент, возник из ничего, без предупреждения. Из безмятежности весеннего вечера вырвалась ужасающая сила.

Раздался пронзительный вопль: высокий, яростный, неестественный.

Не его голос, и не голос женщины. Голос, вообще не принадлежащий никому из живых.

Этот ветер совсем не потревожил луговую траву и не шевельнул сосны. Он не всколыхнул воды озера. Он не коснулся Тая, хотя тот слышал вой внутри себя.

Этот ветер обтекал его, изогнувшись с двух сторон подобно двум лукам, а потом налетел на женщину. Схватил тело убийцы. Поднял ее вверх. И пронес по воздуху, словно она была веткой, детским воздушным змеем, вырванным с корнем стеблем цветка в бурю.

Ее ударило о стену его хижины, пригвоздило к ней, не давая возможности двигаться, точно прибило к дереву гвоздями. Ее глаза широко раскрылись от ужаса. Она пыталась вскрикнуть, даже открыла рот, но то, что ее захватило и унесло, не позволило ей даже этого.

Один меч все еще был у нее в руке, прижатой к стене хижины. Второй вырвало из кисти. Тай видел, что убийцу полностью оторвало от земли — ее ступни болтались в воздухе, а волосы и одежда распластались по темному дереву стены.

Снова иллюзия мгновения вне времени. Затем Тай увидел, как в женщину вонзились две стрелы: одна, потом вторая.

Они прилетели сбоку, их выпустили от дальнего конца хижины, за дверью. И дикий ветер-призрак ничем не помешал их полету, наоборот, держал убийцу пригвожденной, позволив убить, словно жертвенное животное. Первая стрела вонзилась ей в горло, расцветая алым цветком, вторая вошла так же глубоко под левую грудь.

В момент ее смерти ветер тоже умер.

Вопли покинули луг.

В наступившей тишине, разбитой на осколки, женщина медленно соскользнула по стене. Повалилась на бок. И легла на вытоптанную траву у двери в его хижину.

Тай судорожно, прерывисто вздохнул. У него тряслись руки. Он посмотрел в сторону дальнего конца хижины.

Там стоял Бицан и молодой солдат по имени Гнам, глаза обоих были полны страха. Обе стрелы выпустил более молодой мужчина.

И хотя дикий воющий ветер исчез, Тай все еще слышал внутри себя этот вопль, все еще видел женщину, прижатую и распластанную, словно черная бабочка, тем, что это было.

Мертвые Куала Нора пришли к нему. Ради него. К нему на помощь.

Но то же самое сделали и два человека, смертных и отчаянно напуганных. Спустившихся со своей безопасной тропы, несмотря на то что солнце уже стояло на западе и скоро наступят сумерки, а в темноте здешний мир не принадлежит живым людям.

В тот момент, глядя на мертвую женщину, лежащую на пороге хижины, Тай понял еще кое-что: даже при свете дня — утром и после полудня, летом и зимой, выполняя свою работу, — все это время он жил здесь с молчаливого согласия мертвых.

Он посмотрел в другую сторону, на синеву озера и низкое солнце, и опустился на колени в темно-зеленую траву. В глубоком поклоне прикоснулся лбом к земле, три раза.

В времена Первой династии, более девятисот лет назад, один учитель написал: когда человека возвращают живым от высоких дверей смерти, от грани перехода во тьму, на него с тех пор навечно возлагается бремя прожить дарованную ему жизнь так, чтобы быть достойным этого возвращения.

Другие на протяжении веков учили по-другому: если ты выжил таким образом, это значит, что ты еще не узнал того, что был послан узнать в единственной дарованной тебе жизни. Хотя это, в действительности, можно считать просто иной разновидностью бремени, подумал Тай, стоя на коленях в луговой траве. Перед ним вдруг возник образ отца, кормящего уток в их речке.

Он посмотрел на озеро, более темную синеву в горном воздухе. Потом встал и повернулся к тагурам. Увидел, что Гнам подошел к мертвой женщине. Он оттащил ее от стены, выдернул свои стрелы из тела и небрежно отбросил их прочь. Ее волосы рассыпались на ветру: узел развязался, шпильки выпали. Гнам наклонился, раздвинул ей ноги, уложил их.

И начал снимать свои доспехи.

Тай заморгал, не веря своим глазам.

— Что ты делаешь? — звук собственного голоса испугал его.

— Она еще теплая, — ответил солдат. — Пусть это будет моей наградой.

Тай уставился на Бицана. Тот отвернулся.

— Не говори, что ваши солдаты никогда так не поступают, — произнес тагурский командир, но он смотрел на горы, не встречаясь взглядом с Таем.

— Ни один из моих солдат никогда так не делал, — возразил Тай. — И никто не сделает в моем присутствии.

Всего три шага, и он поднял ближайший к нему каньлиньский меч.

Уже давно он не держал в руках такого меча. Балансировка была безупречной, тяжесть без тяжести. Тай вытянул клинок в сторону молодого солдата.

Руки Гнама прекратили дергать завязки доспехов. Он казался удивленным.

— Она приехала сюда, чтобы убить тебя. А я только что спас тебе жизнь.

Это было не совсем так, но достаточно близко к правде.

— Я тебе благодарен. И надеюсь, что смогу когда-нибудь отдать тебе долг. Но этого не произойдет, если я убью тебя сейчас, а я это сделаю, если ты прикоснешься к ней. Если не хочешь сразиться со мной.

Гнам пожал плечами:

— Я могу, — он начал снова затягивать свои завязки.

— Ты умрешь, — тихо произнес Тай. — Ты должен это знать.

Молодой тагур был храбрым. Он должен быть храбрым, если спустился обратно в долину.

Тай изо всех сил старался найти слова, чтобы вывести их из этого положения, дать молодому человеку спасти лицо.

— Подумай об этом, — сказал он. — Ветер, который налетел. Это были мертвецы. Они… здесь, со мной.

Он снова взглянул на Бицана, который внезапно стал странно пассивным. Тай настойчиво продолжал:

— Я провел здесь два года, стараясь почтить мертвых. Обесчестить покойницу будет насмешкой над этим.

— Она приехала, чтобы убить тебя, — повторил Гнам, будто Тай слабоумный.

— Каждый из мертвецов на этом лугу пришел сюда убить кого-то! — не выдержав, закричал Тай.

Его слова поплыли в разреженном воздухе. Сейчас стало прохладнее, солнце висело низко.

— Гнам, — произнес наконец Бицан, — нет времени на драку, если мы хотим убраться отсюда до темноты. И, поверь мне, после того, что только что случилось, я этого хочу. Садись на коня. Мы уезжаем.

Он обошел хижину сбоку. Через минуту вернулся на своем великолепном сардийском коне, ведя коня солдата в поводу. Гнам все еще смотрел на Тая. Он не шевелился, но желание сразиться было написано на его лице.

— Ты только что завоевал свою вторую татуировку, — тихо сказал Тай, быстро взглянув сначала на Бицана, а потом снова на солдата, стоящего перед ним. — Радуйся этому мгновению. Не спеши в потусторонний мир. Прими мое восхищение и мою благодарность.

Гнам еще секунду смотрел на него, потом медленно повернулся и быстро сплюнул в траву, совсем рядом с телом мертвой женщины. Подошел, схватил повод коня и вскочил в седло. Развернул скакуна, чтобы ехать прочь.

— Солдат! — заговорил Тай раньше, чем понял, что намеревается это сделать.

Тот снова оглянулся.

Тай глубоко вдохнул. Некоторые вещи трудно сделать.

— Возьми ее мечи, — сказал он. — Они выкованы в Каньлине. Я сомневаюсь, что хоть у одного из тагурских солдат есть равные им.

Гнам не двинулся с места.

Бицан коротко рассмеялся:

— Я возьму их, если он не хочет.

Тай устало улыбнулся командиру:

— Не сомневаюсь.

— Это щедрый подарок.

— Он выражает мою благодарность.

Тай ждал, не двигаясь. Есть пределы тому, как далеко можно пойти, чтобы удовлетворить гордость молодого человека.

А у него за спиной, за открытой дверью хижины, лежал мертвый друг.

После долгого мгновения Гнам тронул коня с места и протянул руку. Тай повернулся, нагнулся, снял наплечные ножны с тела мертвой женщины и вложил в них два клинка. Ее кровь была на одних ножнах. Он подал мечи тагуру. Снова нагнулся, поднял две стрелы и тоже отдал их молодому человеку.

— Не спеши в потусторонний мир, — повторил он.

Лицо Гнама оставалось бесстрастным. Потом он сказал:

— Благодарю.

Он все-таки это сказал. Это было так много. Даже здесь, за всеми границами и пределами, можно жить определенным образом, подумал Тай, вспоминая отца. По крайней мере, можно постараться. Он посмотрел на запад, мимо кружащихся птиц, на красное солнце в низких облаках, потом снова взглянул на Бицана.

— Вам придется скакать быстро.

— Я знаю. Тот человек в хижине…

— Мертв.

— Ты убил его?

— Она.

— Но он приехал вместе с ней.

— Он был моим другом. Это горе.

Бицан покачал головой:

— Можно ли понять катайца?

— Возможно, нет.

Внезапно Тай ощутил усталость, и ему пришло в голову, что сейчас придется быстро похоронить два тела, потому что утром он уедет.

— Он привел к тебе убийцу.

— Он был моим другом, — повторил Тай. — Его обманули. Он приехал, чтобы сообщить мне что-то. Она, или тот, кто ей заплатил, не хотел, чтобы я это услышал или остался жив и что-то предпринял по этому поводу.

— Друг, — повторил Бицан шри Неспо. Его тон ничего не выражал. Он повернулся, чтобы уехать.

— Командир!

Бицан оглянулся, но не повернул коня.

— И ты тоже мой друг, я думаю. Прими мою благодарность. — Тай приложил сжатый кулак к ладони.

Тагур долго смотрел на него, потом кивнул.

Тай видел, что он уже собирался пришпорить коня и ускакать. Но вместо этого сделал нечто другое. Видно было, что тагура поразила какая-то мысль — это можно было прочесть на его лице с квадратным подбородком.

— Он тебе рассказал? То, ради чего приехал?

Тай покачал головой.

Конь Гнама приплясывал под ним, боком отодвигаясь все дальше на юг. Молодой воин готов был уехать. У него за спиной висело два меча.

Лицо Бицана затуманилось.

— Ты теперь уедешь? Чтобы выяснить, что это было?

Он был умен, этот тагур. Тай снова кивнул:

— Утром. Один человек умер, чтобы о чем-то мне сообщить. Другой человек умер, чтобы не дать мне это узнать.

Бицан кивнул. На этот раз он сам посмотрел на запад — садящееся солнце, наступающая тьма. Птицы в воздухе, беспокойно летающие над дальним концом озера. Почти никакого ветра. Сейчас…

Тагур глубоко вздохнул:

— Гнам, поезжай вперед. Я останусь на ночь с катайцем. Если он уезжает утром, то есть дела, которые мы должны обсудить. Я испытаю свою судьбу в хижине вместе с ним. Кажется, те духи, которые здесь обитают, не желают ему зла. Скажи другим, что я догоню вас завтра. Вы можете подождать меня на середине перевала.

Гнам обернулся и уставился на него:

— Вы остаетесь здесь?

— Я только что это сказал.

— Командир! Это же…

— Я знаю. Поезжай.

Молодой человек все еще колебался. Он открыл и закрыл рот. Татуированное лицо Бицана затвердело, на нем не было заметно ничего, даже близко говорящего об уступке.

Гнам пожал плечами, пришпорил коня и поскакал прочь. Они стояли там вдвоем и смотрели, как он удаляется в меркнущем свете. Видели, как он быстрым галопом проскакал по ближней стороне озера, словно за ним гнались духи, идущие по следу его дыхания и крови.

Глава 3

За последние пятьдесят лет армия Катая изменилась, и эти перемены продолжались. Старая система крестьянской милиции, которую призывали на часть года, а потом отсылали обратно на фермы собирать урожай, все менее соответствовала потребностям расширяющейся империи.

Границы отодвигались на запад, на север, на северо-восток и даже на юг, за Великую реку, через полные болезней тропики до морей с ныряльщиками за жемчугами. Столкновения с тагурами на западе и разными группировками племен богю на севере участились, и одновременно возросла необходимость охранять поток предметов роскоши, которые доставляли по Шелковому пути. Создание пограничных фортов и гарнизонов все дальше и дальше за пределами империи покончило с системой милиции, с ее солдатами-фермерами, то поступающими на службу, то покидающими ее.

Солдаты теперь были профессионалами, по крайней мере, им полагалось быть таковыми. Все чаще солдат и даже командиров набирали из кочевников за Длинной стеной, покоренных и ассимилированных катайцами. Даже военные губернаторы часто были иностранцами. Самый могущественный из них точно был иностранцем.

Это было знаком перемен. Огромных перемен.

Солдаты теперь служили круглый год, много лет, им платили из имперской казны, и им помогала армия крестьян, строящих крепости и стены, поставляющих продукты, оружие, одежду и развлечения любого рода.

Это гарантировало лучше обученных воинов, знакомых с местностью, но постоянная армия таких размеров требовала больших затрат, и рост налогов был лишь наиболее очевидным последствием.

В годы относительного мира в регионах, где он держался, в отсутствие засухи или наводнений, когда богатство текло в Синань, Еньлинь и в другие большие города в почти невероятных количествах, затраты на новые войска были допустимыми. В трудные годы они становились проблемой. Другие проблемы, хотя и не столь очевидные, тоже росли. На самом низком уровне, личности или нации, иногда можно увидеть первые семена грядущей славы, если внимательно посмотреть назад. Равно как и на самом высоком пике достижений можно услышать, — если ночи достаточно тихие, — как жучки подтачивают изнутри самое роскошное сандаловое дерево…

Достаточно тихая ночь. Раньше в каньоне выли волки, но теперь они замолчали. Для часовых на стенах крепости у Железных Ворот темнота уступала место почти летнему восходу солнца. Бледный свет раздвигал занавес теней, — как в кукольном театре на городском рынке, — открывая узкое пространство между стенами ущелья.

Уцзянь Нин, стоящий на своем посту на крепостной стене, подумал, что это не вполне правильно. Занавес уличного театра отодвигается в сторону, — он видел это в Чэньяо.

Нин был здесь одним из коренных катайцев — он пошел по стопам отца и старших братьев и поступил в армию. У него не было семейной фермы, которая могла бы обеспечить ему доход и куда он мог бы приезжать в гости. Он даже не был женат.

Свой отпуск раз в полгода он проводил в городе, стоящем между Железными Воротами и Чэньяо. Там были винные лавки и харчевни, и женщины, на которых можно потратить деньги. Однажды, получив отпуск на две недели, Нин доехал до самого Чэньяо, в пяти днях пути. Дом был слишком далеко.

Чэньяо был самым большим городом, который он когда-либо видел. Это место испугало солдата, и он больше никогда туда не ездил. Нин не верил, когда другие говорили, будто Чэньяо не так уж и велик по сравнению с другими городами.

Здесь, на перевале, в тишине, лучи рассвета проникали вниз. Сначала они падали на вершины утесов и вытаскивали их из тени, потом, когда солнце вставало над могучей империей за их спиной, прокладывали путь к еще темному дну долины.

Уцзянь Нин никогда не видел моря, но ему нравилось представлять себе обширные земли Катая, простирающиеся на восток до океана, и островов в нем, где жили бессмертные.

Солдат посмотрел вниз, на темный и пыльный внутренний двор. Поправил шлем. Новый комендант крепости был одержим шлемами и правильным ношением формы, как будто вопящие орды тагуров в любой момент налетят на долину и захватят крепость, если кто-то неправильно наденет тунику или перевязь меча.

Как будто, подумал Нин и сплюнул со стены сквозь дырку на месте отсутствующего переднего зуба. Как будто могущество Катайской империи во времена этой блестящей Девятой династии и триста солдат в этой крепости, стерегущей перевал, досаждали ему, подобно москитам.

Одного из них он прихлопнул у себя на шее. Дальше к югу они были еще хуже, но и в этот предрассветный час летало достаточно этих кровососов, чтобы раздражать человека. Нин взглянул вверх. Редкие облака, западный ветер в лицо. Последние звезды почти исчезли. Когда прозвучит следующий барабан, его вахта закончится, и он сможет спуститься вниз, чтобы позавтракать и лечь спать.

Он окинул взглядом пустое ущелье и осознал, что оно не пустое.

То, что он увидел в медленно рассеивающемся тумане, заставило его отправить посыльного за комендантом. Одинокий человек, приближающийся к форту перед восходом солнца, не представлял собой угрозы, но это было так необычно, что требовало присутствия на стене офицера.

Когда всадник подъехал ближе, он поднял руку, жестом прося открыть ему ворота. Сначала Нина поразило такое нахальство, но потом он увидел коня, на котором ехал этот человек.

Он смотрел, как приближаются конь и всадник, как принимают более четкие очертания, подобно духам, вступающим в реальный мир из тумана. Это была странная мысль. Нин снова сплюнул, на этот раз сквозь пальцы, для защиты от зла.

Он захотел владеть этим конем, как только увидел его. Каждый человек у Железных Ворот захотел бы получить его. Клянусь костями почтенных предков, подумал Нин, любой человек в империи захотел бы его!

— Почему ты так уверен, что не он привел ее к тебе? — спросил тогда Бицан.

— Он ее действительно привел. Или она привела его.

— Перестань умничать, катаец. Ты понимаешь, что я хочу сказать.

Вполне понятное раздражение. Они пили уже, по крайней мере, восьмую или девятую чашку вина, — среди студентов Синаня считалось признаком невоспитанности вести им счет.

К тому времени снаружи наступила ночь, но — освещенная луной, залившей внутренность хижины серебристым светом.

Тай также зажег свечи, думая, что свет поможет его собеседнику. Призраки были там, снаружи, как всегда. Слышались их голоса, как всегда. Тай к ним привык, но испытывал беспокойство при мысли, что это его последняя ночь в ущелье. Интересно, знают ли они об этом каким-то образом?

Бицан не привык — не мог привыкнуть — к таким вещам.

Голоса мертвых выражали нечто темное: гнев, печаль и жестокую боль, словно они навсегда застряли в моменте своей смерти. Звуки кружились за окнами хижины, скользили вдоль крыши. Некоторые прилетали издалека, от озера или от леса.

Тай старался вспомнить тот вызывавший сухость во рту ужас, с которым он жил здесь в первые ночи, два года назад. Трудно было возродить те чувства после такого долгого периода, но он помнил, как потел и дрожал в постели, сжимая рукоять меча.

Если чаши подогретого рисового вина помогут тагуру справиться с сотней тысяч призраков, за вычетом тех, которых Шэнь Тай предал земле за два года… так тому и быть. Это нормально.

Они похоронили Яня и его убийцу в яме, которую Тай начал копать в тот день. Она была еще недостаточно глубокой для костей, которые он собирался положить в нее, что делало ее подходящей для двух только что убитых катайцев: один — мечом, другая — стрелами, посланными в ночь.

Они завернули тела в зимнюю овечью шкуру, которой Тай до этого не пользовался (и больше никогда не воспользуется), и отнесли к концу длинного ряда холмиков в последнем свете дня.

Тай спрыгнул в яму, тагур подал ему тело Яня. Он положил друга в землю и выбрался из могилы. Потом они сбросили туда убийцу, забросали землей, лежащей рядом с вырытой ямой, и плотно утрамбовали ее сверху и вокруг плоской стороной лопат, чтобы сохранить от зверей. Тай прочитал молитву из учения о Пути и вылил на могилу жертвенное вино. Тагур стоял рядом, обратившись лицом к югу, к своим богам.

Уже почти стемнело, и они поспешно вернулись в хижину, когда вечерняя звезда, которую некоторые народы Катая называют «Великой Белой», появилась на западе, вслед за заходом солнца. Звезда поэтов по вечерам, звезда солдат по утрам.

Свежей еды не было. В обычный день Тай поймал бы рыбу или подстрелил и ощипал птицу, чтобы приготовить в конце дня, или хотя бы собрал яйца, но в тот день на это не было времени. Поэтому они сварили соленую свинину и съели ее с капустой, лесными орехами и рисом. Еще тагуры привезли ранние персики, и это было хорошо. И у них было новое рисовое вино. Они запивали им еду и продолжали пить, когда трапеза была окончена.

Призраки проявились вместе со светом звезд.

— Ты понимаешь, что я хочу сказать, — повторил Бицан, слегка повысив голос. — Почему ты так в нем уверен? В Чоу Яне? Ты доверяешь любому, кто называет себя другом?

Тай покачал головой:

— Доверчивость не в моем характере. Но Янь был слишком горд собой, когда увидел меня, и слишком изумлен, когда она обнажила мечи.

— Катаец не может предать?

Тай снова покачал головой:

— Я его знал. — Он сделал глоток вина. — Так же, как кто-то знал меня, если велел ей не вступать в бой. Она сказала, что предпочла бы убить меня в схватке. И она знала, что я здесь. А вот Янь не знал, и все же она позволила ему сначала поехать в дом моего отца. Не выдала, где я нахожусь, — он бы что-то заподозрил. Может быть. Он не был подозрительным…

Бицан пристально смотрел на Тая, обдумывая все это.

— Почему каньлиньский воин должен тебя бояться?

В конце концов, он был не так уж пьян. Тай не понимал, чем ему мог бы повредить ответ.

— Я учился у них. На горе Каменный Барабан, почти два года, — он наблюдал за реакцией собеседника. — Мне потребовалось бы время, чтобы восстановить мастерство, но кто-то, наверное, не хотел рисковать.

Тагур пристально смотрел на него. Тай налил ему еще вина из фляги на жаровне. Выпил свою чашку, потом наполнил и ее. Здесь сегодня погиб его друг. На постели осталась кровь. В мире появилась новая дыра, куда может проникнуть печаль.

— Об этом все знали? Что ты учился у каньлиньских воинов?

Тай покачал головой:

— Нет.

— Ты учился, чтобы стать убийцей?

Обычная, вызывающая раздражение ошибка.

— Я учился, чтобы узнать их образ мыслей, их тренировки, как они обращаются с оружием. Обычно они выступают телохранителями или гарантами перемирия, а не убийцами. Я уехал оттуда довольно неожиданно. Некоторые из моих учителей, возможно, до сих пор хорошо ко мне относятся. А другие, наверное, нет. Это было много лет назад. Мы кое-что оставляем после себя.

— Ну, это правда.

Тай выпил свое вино.

— Они считают, что ты их использовал? Обманул их?

Тай начал жалеть, что заговорил об этом.

— Я просто теперь их немного понимаю.

— И им это не нравится?

— Нет. Я не каньлиньский воин.

— А кто ты?

— В данный момент? Я между мирами, служу мертвым.

— О, ладно. Опять умничаешь, в катайском духе? Ты солдат или мандарин двора, будь все проклято?

Таю удалось улыбнуться:

— Ни то, ни другое, будь все проклято.

Бицан быстро отвел глаза, но Тай увидел, что он сдерживает улыбку. Этот человек не мог не нравиться.

Он прибавил, уже спокойнее:

— Это правда, командир. Я не умничаю. Я много лет назад покинул армию и не сдавал экзамены на должность чиновника.

Прежде чем ответить, Бицан снова протянул ему опустевшую чашу. Тай наполнил ее, потом долил в свою. Это начинало напоминать ему ночи в Девятом квартале. Солдаты или поэты — кто может выпить больше? Вопрос для веков или мудрецов.

Через мгновение тагур сказал, также мягко:

— Ты не нуждался в том, чтобы мы тебя спасали.

Снаружи раздался пронзительный вопль.

Невозможно было принять его за голос животного или за вой ветра. Тай знал этот голос. Слышал его каждую ночь. Он поймал себя на желании найти и предать земле именно эти останки перед тем, как уехать. Но невозможно узнать, где лежат те или иные кости. Это он понял за два года. Два года, которые заканчивались сегодня ночью. Он должен уехать. Человека послали его убить, так далеко. Ему необходимо узнать почему. Он еще раз осушил чашку.

— Я не знал, что они на нее нападут. И вы тоже, когда вернулись.

— Ну конечно, иначе мы бы не вернулись.

Тай покачал головой:

— Нет, это значит, что ваше мужество заслуживает уважения.

Ему в голову пришла мысль. Иногда вино отправляет твои мысли по такому пути, который ты бы иначе не нашел, подобно тому, как речной тростник скрывает, а потом открывает приток на болоте.

— Ты поэтому позволил младшему выпустить обе стрелы?

Прямой взгляд Бицана в смешанном свете его смущал. Тай начинал ощущать действие выпитого вина. Тагур сказал:

— Ее распластало по стене хижины. Они собирались раздавить ее насмерть. Зачем зря расходовать стрелы?

В лучшем случае, это половина ответа. Тай лукаво заметил:

— Зачем упускать возможность обеспечить солдату татуировку и повод похвастать?

Тагур пожал плечами:

— Это тоже. Он ведь вернулся обратно вместе со мной.

Тай кивнул.

Бицан сказал:

— Ты выбежал из хижины, зная, что они тебе помогут? — Голос его звучал напряженно. А почему нет? Они ведь сейчас слушали крики за стенами хижины.

Тай мысленно перенесся назад, в те отчаянные мгновения после смерти Яня.

— Я выбежал за лопатой.

Бицан шри Неспо рассмеялся коротким, неожиданным смехом:

— Против каньлиньских мечей?

Невольно Тай тоже рассмеялся. Отчасти из-за вина. И от воспоминания о пережитом страхе. Он тогда думал, что умрет.

Он стал бы одним из призраков Куала Нора.

Они снова выпили. Пронзительный голос умолк. Теперь начал вопить другой, не менее неприятный. Голос одного из тех, кто, казалось, до сих пор мучительно умирает где-то в ночи. Слушая его, разрывалось сердце и страдал рассудок.

Тай спросил:

— Ты думаешь о смерти?

Собеседник посмотрел на него:

— Каждый солдат о ней думает.

Такой вопрос задавать было нечестно. Это чужак, из народа, который совсем недавно был врагом и, весьма вероятно, еще будет врагом. Варвар в синих татуировках, живущий за пределами цивилизованного мира.

Тай выпил. Тагурское вино не заменит сдобренное пряностями или ароматами виноградное вино в лучших домах Девятого квартала, но сегодня ночью и такое хорошо.

Бицан вдруг пробормотал:

— Я сказал, что нам надо поговорить. Сказал об этом Гнаму, помнишь?

— Разве мы мало разговариваем? Жаль… жаль, что мы похоронили Яня там. Он бы заговорил тебя до такого состояния, что ты бы уснул, только чтобы отдохнуть от его голоса.

Похоронили там…

Такое неподходящее место для доброго, словоохотливого человека. И Янь проделал такой дальний путь… Какие вести он принес? Тай не знал. Он даже не узнал, осознал он, сдал ли его друг экзамены?

Бицан отвел глаза и посмотрел в окно на лунный свет. Он сказал:

— Если кто-то послал одного убийцу, могут послать и второго, когда ты вернешься или будешь в дороге. Ты это понимаешь?

Он понимал.

Бицан добавил:

— В крепости у Железных Ворот видели, как они ехали. Они спросят, где эти двое.

— Я им расскажу.

— И они пошлют сообщение в Синань.

Тай кивнул. Конечно, пошлют. Каньлиньский воин, приехавший так далеко на запад, в качестве убийцы? Это было важно. Не так важно, чтобы потрясти устои империи, Тай не был настолько важной фигурой, но случившегося достаточно, чтобы отправить сообщение из сонного пограничного форта. Его отправят с военной почтой, и оно дойдет очень быстро.

Бицан спросил:

— Значит, твой траур закончился?

— Почти. Он закончится к тому моменту, когда я попаду в Синань.

— Ты отправляешься туда?

— Придется.

— Потому что ты знаешь, кто ее послал?

Этого он не ожидал.

«Мне это предложил Синь Лунь». Последние слова Яня на земле, в жизни, под девятью небесами.

— Может быть, я знаю, как это выяснить…

Возможно, он знает даже больше, но он не готов думать об этом сегодня ночью.

— Тогда у меня есть другое предложение, — произнес тагур. — Даже два предложения. Чтобы попытаться спасти твою жизнь. — Он коротко рассмеялся и осушил еще одну чашку. — Кажется, мое будущее тесно связано с твоим, Шэнь Тай, и с полученным тобой подарком. Тебе нужно оставаться в живых так долго, чтобы ты успел послать за своими конями.

Тай это обдумал. Это было разумно с точки зрения Бицана — не надо было слишком напряженно думать, чтобы понять, что это правда.

Оба предложения тагура были хорошими.

Таю бы ни одно из них не пришло в голову. Ему необходимо вернуть себе прежнюю проницательность раньше, чем он доберется до Синаня, где тебя могут отправить в ссылку за то, что отдал лишний поклон, или не сделал нужного количества поклонов, или поклонился первым не тому человеку. Он одобрил обе идеи тагура, с одним добавлением, которое казалось ему нужным. А потом они допили остатки вина из фляги, погасили свет и легли спать.

Перед тем как наступило утро, когда луна склонилась к западу, тагур тихо произнес со своего места на полу:

— Если бы я провел здесь два года, я бы стал думать о смерти.

— Да, — ответил Тай.

Свет звезд. Голоса снаружи, звучащие то сильнее, то слабее. Звезда Ткачихи раньше была видна, сияла в окно. На другом берегу Небесной Реки от своего возлюбленного…

— В основном они выражают скорбь, да?

— Да.

— Но они бы ее убили.

— Да…

* * *

Тай узнал стражника на воротах; тот приезжал к озеру, по крайней мере, дважды, с присланными ему припасами. Он не помнил его имени. Коменданта звали Линь Фун, это он знал. Невысокий решительный человек с круглым лицом и манерами, которые наводили на мысль о том, что крепость у Железных Ворот — лишь остановка на его пути, промежуток в карьере.

С другой стороны, комендант приехал к Куала Нору через несколько недель после того, как прибыл в крепость прошлой осенью, чтобы самому увидеть странного человека, который хоронит там мертвых.

Фун дважды поклонился Таю, когда уезжал вместе с солдатами и повозкой, и потом припасы привозили точно в срок. Честолюбивый человек этот Линь Фун, и несколько высокомерный. И он явно знал, когда навестил Тая у озера, кем был его отец. Но Тай решил, что в нем виден человек чести, и у него возникло ощущение, что комендант знаком с историей этого поля боя в горах.

Одним словом, не тот человек, которого ты выбрал бы в друзья, но ведь Тай приехал к Железным Воротам не за этим.

Комендант стоял, безупречный в своем мундире, сразу же за воротами, когда они открылись. Только что рассвело. В первую ночь своего путешествия Тай спал, но на вторую ночь его разбудили волки. Они не были в опасной близости или голодными, насколько он мог судить, но он предпочел прочесть молитвы за отца в темноте и поехать дальше под звездами, а не лежать на твердой земле в горах без сна. Никто из катайцев не был в хороших отношениях с волками, ни в легендах, ни в жизни, и Тай не был исключением. Он чувствовал себя в большей безопасности верхом на коне, и он уже влюбился в гнедого сардийского жеребца Бицана шри Неспо.

Они не потеют кровью, эти «божественные кони» — это легенда, поэтический образ, — но если бы кто-нибудь захотел прочитать о них изысканные стихи, Тай был бы рад выслушать их и одобрить. Он с безрассудной скоростью мчался сквозь ночь, луна светила ему в спину, и его охватила иллюзия, что этот большой конь не может неверно поставить копыто, что в скорости скрывается только радость, и нет никакой опасности в темноте ущелья.

Конечно, можно погибнуть, думая так. Но Таю было все равно: эта скачка слишком опьяняла. Он гнал сардийского коня по направлению к дому в ночи, и его сердце ликовало, пусть только в тот момент. Он сохранил скакуну тагурское имя — Динлал, что на их языке означало «призрак, дух» — и это ему подходило, во многих смыслах.

Обменяться лошадьми — это было первое предложение Бицана. Таю понадобится некий знак отличия, указал он, нечто такое, что его будет определять, убеждать людей в правдивости его рассказа о полученном подарке. Один конь, как символ двухсот пятидесяти коней в будущем.

Динлал также доставит его по назначению быстрее.

Обещание сардийских коней, которых может получить только он, должно сохранить ему жизнь, заставить других способствовать ему в поисках людей, которые явно не хотели, чтобы он остался в живых, и помочь выяснить почему.

Это было разумное предложение. Как была разумной — для Тая — та поправка, которую он внес в это предложение.

Он написал это на бумаге перед тем, как они расстались утром: документ, предоставляющий Бицану шри Неспо, командиру тагурской армии, право свободного выбора любых трех коней из двухсот пятидесяти в обмен на собственного коня, отданного по необходимости и по просьбе, и знак благодарности и признания мужества, проявленного в момент предательства приехавших из Катая людей у Куала Нора.

Последняя фраза должна помочь Бицану при встрече с его собственным командованием; оба они понимали это. Тагур не спорил. Он явно отдавал вместе с гнедым жеребцом нечто такое, что значило для него очень много. Через несколько мгновений после того, как Тай отправился в путь на восходе солнца, мчась вместе с ветром, он начал понимать почему.

Второе предложение Бицана имело целью ясно выразить то, что иначе оставалось опасно неопределенным. Настала очередь тагура взяться за чернила и бумагу за столиком Тая и писать на языке Катая, и его каллиграфия была медленной и выразительной.

«Нижеименованному командиру армии Тагура доверяется обеспечить передачу сардийских коней, подаренных высокочтимой и возлюбленной принцессой Чэнь Вань, по своей милости и с высшего благословения Льва Санграма в Ригиале, катайцу Шэнь Таю, сыну генерала Шэнь Гао, только ему одному и никому другому. Этих коней, числом двести пятьдесят, в данный момент, будут пасти и чистить…»

Там были еще подробности, определяющие местонахождение коней — на землях тагуров возле границы, недалеко от города Хсень в Катае, на некотором расстоянии от того места, где они сейчас находились, — и точные обстоятельства, при которых будут они переданы из рук в руки.

Эти условия были рассчитаны на то, чтобы никто не мог заставить Тая подписать приказ против его воли. В Синане были люди, и часто талантливые, обученные методам получения подобных подписей. И были другие, столь же искусные в их подделке.

Это письмо Тай должен был вручить коменданту крепости у Железных Ворот, чтобы тот скопировал его, а копию отправил с военной почтой ко двору императора.

Это могло сыграть решающую роль. Конечно, могло и не сыграть, но потеря империей этих коней, вполне возможно, приведет к тому, что любого нового убийцу (и тех, кто заплатил ему или ей) выследят, подвергнут пыткам для получения информации и изобретательно выпотрошат перед тем, как позволят умереть.

Пока Тай ехал на восток, и, конечно, особенно сейчас, когда въезжал на Динлале в открытые ворота крепости и натягивал поводья перед Линь Фуном в главном внутреннем дворе, он понимал: после того как пришло известие, что первая попытка провалилась, могли послать и второго убийцу. Но он не ожидал увидеть убийцу здесь, в крепости у Железных Ворот, за спиной у коменданта. Одетую в черное, с двумя скрещенными каньлиньскими мечами в ножнах за спиной.

Она была меньше ростом, чем первая женщина, но ее движения отличались той же гибкостью. Такая походка почти выдавала воина Каньлиня. Так двигаться и даже так стоять обучали на горе Каменный Барабан. Там заставляли танцевать, балансируя на шаре.

Тай пристально смотрел на женщину. Черные волосы не подвязаны и падают до талии. Он понял, что она только что проснулась. Что, впрочем, не делало ее менее опасной.

Тай достал лук из футляра на седле и наложил стрелу на тетиву. В горах обычно держат лук и стрелы наготове, против волков и котов. Он не спешился, поскольку умел стрелять из седла: сперва служил в северной коннице за Длинной стеной, а потом обучался на горе Каменный Барабан. В этом последнем факте можно увидеть иронию, если настроение подходящее. За ним посылали воинов Каньлиня. Посылал один человек…

— Что вы делаете? — спросил комендант.

Женщина остановилась в пятнадцати шагах от него. У нее были широко расставленные глаза и широкий рот. Учитывая, кто она такая, может статься, она стоит слишком близко, если у нее есть кинжал. Тай заставил коня отступить на несколько шагов.

— Она здесь для того, чтобы убить меня, — произнес он довольно спокойно. — Другая женщина из Каньлиня уже пыталась, у озера.

— Нам об этом известно, — ответил комендант Линь.

Тай моргнул, но не оторвал глаз от женщины. Медленными движениями она стряхнула кожаные ремни сначала с одного плеча, потом с другого, все время держа руки на виду. Мечи упали у нее за спиной в пыль. Она улыбнулась. Он не поверил этой улыбке.

Во дворе собралась толпа солдат. Как же, утреннее приключение! Здесь, на краю света, их бывает немного.

— Откуда вам об этом известно? — уточнил Тай.

Комендант бросил быстрый взгляд на женщину позади него. Пожал плечами:

— Она сказала нам вчера ночью. Она приехала сюда, преследуя ту, другую. Приехала на закате. Хотела ехать к вам ночью. Я велел ей подождать до утра, сказал, что если у Куала Нора может произойти что-то нехорошее, то оно уже произошло, так как те, другие, на несколько дней опередили ее. — Он помолчал. — Что-нибудь действительно произошло?

— Да.

Лицо коменданта осталось бесстрастным.

— Они мертвы? Толстый студент и женщина?

— Да.

— Оба? — Женщина заговорила в первый раз. Голос ее на рассветном дворе прозвучал тихо, но ясно. — Сожалею…

Горюешь о своей компаньонке? — Тай сдерживал гнев.

Она покачала головой. Улыбка исчезла. У нее было умное, живое лицо, высокие скулы; распущенные волосы отвлекали его внимание.

— Меня послали убить ее. Я горюю о ее спутнике.

— Толстый студент, — повторил Линь Фун.

— Этот студент был моим другом, — сообщил Тай. — Чоу Янь проделал долгий путь из знакомого ему мира, чтобы рассказать мне что-то очень важное.

— Он это сделал? — Снова женщина. — Он тебе сказал?

Она шагнула ближе. Тай быстро поднял руку, держа в другой лук. Она остановилась. Снова улыбнулась широким ртом. Улыбка каньлиньского воина может сама по себе внушать беспокойство, подумал Тай.

Она покачала головой:

— Если бы я приехала убить вас, вы были бы уже мертвы. Мне даже не пришлось бы подходить к вам близко. Вам это следует знать.

— Возможно, ты хочешь сначала получить ответы на свои вопросы, — холодно ответил он. — И ты это знаешь.

Теперь пришла ее очередь заколебаться. Это доставило ему удовольствие. Она слишком уверена в себе. На горе Каменного Барабана были в ходу не только клинки, луки и пружинистые прыжки, которые заканчивались ударом ноги в грудь или в голову и, довольно часто, смертью. Там учили, как обезоружить противника словами, сбить его с толку или успокоить.

Его друг мертв. Убит одной из таких женщин-воинов. Он держал это в себе, испытывая холодную ярость.

Теперь ее взгляд стал оценивающим, но не в том смысле, как раньше у других женщин. Она оценивала его не для схватки — либо тянула время, на мгновение оказавшись в невыгодном положении, либо говорила правду о том, зачем она здесь. Ему нужно было решить. Я мог бы просто застрелить ее, подумал Тай.

— И почему одного каньлиньского воина послали убить другого?

— Потому что она — не каньлиньский воин.

Комендант крепости повернулся и посмотрел на нее.

Женщина продолжала:

— Она ушла полгода назад. Покинула предназначенное ей святилище недалеко от Синаня и исчезла в городе. Начала убивать за деньги. Потом ее кто-то нанял, как мы узнали, чтобы поехать сюда и сделать то же самое.

— Кто ее нанял?

Девушка покачала головой:

— Мне не сказали.

— Она была воином Каньлиня. Она хотела драться со мной и сказала, что не делает этого только потому, что получила точный приказ.

— И вы думаете, такой приказ можно отдать воину, который служит Каменному Барабану, господин Шэнь Тай? Вы были на Горе. Вам следует знать.

Тай перевел взгляд с нее на Линь Фуна. Тот слушал очень внимательно. Все это для него было новостью, конечно, а новости на таком дальнем западе были звонкой монетой.

Таю вовсе не хотелось, чтобы его жизнь обсуждали на открытом дворе крепости. Она, вероятно, это понимает, подумал он. Она игнорировала его вопрос о том, зачем ее сюда послали. Это могло говорить о сдержанности или быть способом увести его в менее открытое место.

Его жизнь была такой простой, всего несколько дней назад…

— Комендант может приказать кому-нибудь меня обыскать, — предложила девушка тихим, четким голосом. Словно прочла его мысли. И прибавила: — У меня в правом сапоге кинжал. Больше ничего. Можно еще связать мне руки, чтобы мы могли поговорить наедине или в присутствии коменданта, если пожелаете.

— Нет, — Линь Фун бросил на нее гневный взгляд. Ему не нравилось такое решительное поведение женщины. Любому военному офицеру это не понравилось бы. — Я буду присутствовать. Не вы здесь ставите условия. Вы оба находитесь под моей ответственностью, и, по-видимому, уже погибли люди. У меня тоже есть вопросы, нужно доложить наверх.

Всегда требовалось докладывать наверх. Империя могла бы утонуть в этих докладах, подумал Тай.

Женщина пожала плечами. У Тая возникло ощущение, что она предвидела или даже намеренно вызвала такую реакцию. Итак, ему нужно принять решение.

Он вложил стрелу в колчан и поклонился. Посмотрел вверх и направо. Стражник с дыркой на месте зуба и намечающейся лысиной все еще стоял на стене, глядя вниз. Тай показал на него рукой.

— Вон тот пусть позаботится о моем коне. Выведет, напоит и накормит его. Я помню, что он разбирается в лошадях.

В любое другое время выражение радости на лице этого человека доставило бы ему удовольствие.

Таю позволили на несколько минут остаться одному, чтобы умыться и переодеться. Он переобулся в расшитые туфли, которые ему дали. Слуга — один из приграничных жителей, прислуживающих солдатам, — взял его одежду и сапоги для верховой езды, чтобы почистить их.

Много лет назад Таю пришла в голову мысль: обычно ожидают, что важные жизненные решения появятся после долгих и сложных размышлений. Иногда так и происходит. Но в других случаях можно проснуться утром (или вытереть лицо и руки в пыльном приграничном форте) и внезапно ясно осознать, что выбор уже сделан. Осталось только осуществить его…

Тай не видел ясного плана своей дальнейшей жизни и не мог бы сказать в то утро, почему у него внезапно возникла такая уверенность.

Ожидавший солдат проводил его через два внутренних двора в приемный павильон коменданта в восточном конце крепости. Он объявил о приходе Тая и откинул полотняный клапан, закрывавший дверной проем от ветра. Тай вошел.

Линь Фун и женщина уже были там. Тай поклонился, потом сел вместе с ними на приподнятую платформу в центре комнаты. Он устроился на циновке скрестив ноги и неожиданно обнаружил рядом с собой чай на синем лакированном подносе, украшенном рисунком веток ивы с двумя строчками из поэмы Чань Ду о плакучей иве.

Павильон был скромно украшен, и все же он оказался красивее, чем все помещения, куда Таю доводилось входить за эти два года. На низком столике за спиной коменданта стояла бледно-зеленая ваза. Тай долго смотрел на нее. Вероятно, слишком долго. Выражение его лица, подумал он кисло, наверное, немного напоминало выражение лица того солдата, когда он смотрел вниз со стены на коня.

— Это очень красивое изделие, — заметил он.

Линь Фун улыбнулся, довольный, и не в силах это скрыть.

Тай откашлялся и поклонился, не вставая:

— Развяжите ее, пожалуйста. Или не связывайте ее из-за меня.

Безумие на первый взгляд. Но он был так уверен, что прав, что это его даже пугало.

Он посмотрел на женщину, которую тщательно связали по рукам и ногам. Она спокойно сидела на другой стороне возвышения.

— Почему? — комендант Линь, как бы ему ни понравился комплимент его вкусу, не любил менять свои планы.

— Она не нападет на меня в вашем присутствии, — Тай осознал это, пока умывался. — Каньлинь существует уже шестьсот лет, благодаря тому, что ему могут доверять и двор, и армия. Но это доверие будет сильно подорвано, если один из воинов убьет коменданта военной крепости или человека, находящегося под его защитой. Их святилища, их неприкосновенность могут быть уничтожены. И, кроме того, я думаю, что она говорит правду.

Женщина снова улыбнулась, опустив большие глаза, словно веселилась про себя.

— Комендант может быть участником моего заговора, — произнесла она.

В интимной обстановке этой комнаты, не заглушенный ветром во дворе, ее тихий голос смущал его. Прошло уже два года с тех пор, как я слышал такой голос, подумал Тай.

— Но это не так, — возразил он раньше, чем комендант мог высказать свое возмущение. — Я не такая уж важная персона. По крайней мере, не был ею раньше.

— Раньше чего? — спросил комендант, забыв о том, что собирался сказать.

Тай ждал. Линь Фун несколько мгновений смотрел на него, потом резко кивнул солдату. Тот шагнул вперед и начал развязывать женщину, при этом стараясь не ступать на платформу: дисциплина здесь была на высоте.

Тай смотрел, пока он не закончил, а потом продолжал вежливо ждать. Через секунду комендант понял намек и отпустил солдат.

Женщина аккуратно скрестила ноги и положила ладони на колени. На ней по-прежнему была черная туника с капюшоном и черные штаны в обтяжку для верховой езды, и то, и другое из простого пенькового волокна. Она воспользовалась паузой, чтобы заколоть волосы наверх. Она не потерла запястья, хотя тугие веревки должны были натереть кожу. У нее маленькие руки, отметил Тай; никто бы не подумал, что она может быть воином. Но он-то знал.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Вэй Сун, — ответила она с легким поклоном.

— Ты живешь на горе Каменный Барабан?

Она нетерпеливо покачала головой.

— Вряд ли я добралась бы сюда так быстро. Я из святилища возле Ма-вая. Как и та отступница.

Тай сказал глупость. Гора Каменный Барабан, одна из Пяти Священных Гор, находилась далеко на северо-востоке. А вот названное ею место — недалеко от Синаня, рядом с почтовым постоялым двором и знаменитыми горячими источниками с их павильонами, бассейнами и садами, куда ездит отдыхать император и его фавориты.

— Раньше чего, господин Шэнь? — повторил комендант. — Вы мне не ответили.

Таю потребовалось сделать усилие, чтобы в его голосе не прозвучало раздражение, но оно присутствовало. Резкий, придирчивый человек. И в данный момент — очень важная для Тая персона. Тай повернулся к нему.

Очевидно, момент настал.

Он живо ощущал развилки дорог, разветвления рек; один из тех моментов, после которых жизнь уже не может быть такой, какой была бы в другом случае.

— Я получил подарок от тагуров, — сказал он. — От их двора и от нашей собственной принцессы.

— Принцесса Чэн-Вань сделала вам персональный подарок? — Изумление, причем — плохо скрытое.

— Да, комендант.

Линь Фун явно усиленно думал.

— Потому что вы хоронили мертвых?

Пусть этот человек занимал незначительный пост, но он не был глупцом.

Тай кивнул:

— Они в Ригиале оказали мне слишком большую честь.

— Слишком большую честь? Они варвары! — резко возразил комендант Линь. Он взял свою фарфоровую чашу и отпил горячего, пряного чая. — Они не понимают, что такое честь.

— Возможно, — ответил Тай, стараясь говорить бесстрастным тоном.

Потом он рассказал им о конях и смотрел, как они оба реагируют.

Глава 4

— Где они? Эти кони?

Конечно, это был правильный вопрос. Комендант побледнел. Он явно усиленно соображал, попутно борясь с возбуждением. Опыт не очень-то помогает справиться с некоторыми новостями. Слишком глубокие, горизонтальные морщины прорезали сейчас его лоб. Линь Фун казался испуганным. Тай не совсем понимал причину, но это было заметно. Каньлиньская женщина-воин, напротив, оставалась спокойной — внимательная, но невозмутимая.

Однако Тай когда-то жил на горе Каменный Барабан. Он видел, что это лишь поза, способ заставить себя успокоиться, имитируя спокойствие. А это означало, что она не была спокойной. Она очень молода, эта Вэй Сун, вдруг понял он. Моложе, чем была убийца. Вероятно, она ровесница его сестры.

— У меня их нет, — просто ответил он.

Глаза Линь Фуна вспыхнули:

— Я видел, как вы приехали. Я это знаю.

Раздражение бывает у некоторых людей реакцией на неожиданность.

— Вы никогда не доберетесь до двора живым с сардийскими конями, если у вас не будет военного сопровождения, — заметила женщина. — А тогда вы будете в долгу у армии.

Молодая, но у нее быстрый ум.

Комендант бросил на нее злобный взгляд.

— Вы все в долгу у армии. Неплохо бы об этом помнить.

Начинается, подумал Тай.

Старая-старая сказка о народе Катая и его соперниках. Мелкие княжества, воюющие друг с другом, когда-то давно; честолюбивые мужчины и женщины при императорском дворе сейчас. Военные губернаторы, префекты, мандарины девяти рангов, религиозные ордена, дворцовые евнухи, юристы-советники, императрицы и наложницы, и так далее, и так далее… — все они стремятся возвыситься, толпясь вокруг императора, а император — это солнце.

Он вернулся в империю всего несколько часов назад, не больше.

Тай сказал:

— Кони будут ждать в крепости по ту сторону границы, недалеко от Хсеня. Мне надо послать письма ко двору с военной почтой, в которых это объясняется.

— Кто за них отвечает? — Комендант пытался продумать ситуацию.

— Один офицер тагуров с перевала над Куала Нором. Это он принес мне известие о подарке.

— Но тогда они могут снова забрать их! Оставить у себя!

Тай покачал головой:

— Только в случае моей смерти.

Он достал из кармана туники первое письмо из Ригиала. В его голове вдруг промелькнуло воспоминание о том, как он читал его у озера, под гомон птиц. Он почти почувствовал ветер.

— Принцесса Чэн-Вань сама его подписала, комендант. Мы должны проявить осторожность и не оскорблять ее предположением, что тагуры могут отобрать ее подарок.

Линь Фун нервно прочистил горло. Он чуть было не потянулся за письмом, но сдержался; проверять подпись было бы проявлением неуважения к Таю. Комендант был вспыльчивым и негибким человеком, но ему была не чужда учтивость, даже здесь, в глуши.

Тай бросил взгляд на женщину. Она слегка улыбалась, забавляясь смущением Фуна, и не пыталась это скрыть.

— Они оставят их у себя, если я не приеду лично, — прибавил Тай. Именно об этом он договорился с Бицаном шри Неспо в конце долгой ночи в хижине.

— А, — подняла голову Вэй Сун. — Вот как вы остаетесь в живых?

— Как я пытаюсь остаться в живых.

Взгляд ее стал задумчивым:

— Трудный подарок, который ставит под угрозу вашу жизнь.

Настала очередь коменданта покачать головой. Казалось, его настроение изменилось.

— Трудный? Это еще слабо сказано! Это… это горящая хвостатая звезда, несущаяся по небу. Доброе предзнаменование или дурное, в зависимости от того, что она пересекает.

— И в зависимости от того, кто читает эти знаки, — тихо произнес Тай. Собственно говоря, он не любил алхимиков и астрологов.

Комендант Линь кивнул:

— Эти кони должны стать великолепным даром — для вас и для всех нас. Но вы возвращаетесь в трудные времена. Синань — опасное место.

— Он всегда был опасным, — согласился Тай.

— А сейчас еще больше, — сказал комендант. — Все будут хотеть отобрать ваших коней. За них вас могут разорвать на части. — Он сделал глоток чая. — У меня есть одна идея.

Он явно усиленно думал. Таю стало его почти жалко: Линь получил назначение в тихий форт на границе, надеялся добиться успеха, поддерживать порядок, служить достойно, подняться выше в свое время.

А тут появляются двести пятьдесят «божественных коней». То есть почти появляются.

И в самом деле — хвостатая звезда. Комета, прилетевшая с запада.

— С благодарностью выслушаю любые ваши мысли, — ответил Тай. Он чувствовал, что снова заговорил официальным слогом; это был способ справиться с тревогой. Он так давно не жил в этом запутанном мире. В любом мире за пределами озера, лугов и могил. Но ему казалось, он знает, что будет дальше. Некоторые ходы в игре можно предвидеть.

— Ваш отец был великим лидером, все мы его оплакиваем, и на западе — особенно. Армия у вас в крови, сын генерала Шэня. Примите этих коней-драконов от имени Второго военного округа! Он ближе всех от Куала Нора! Наш военный губернатор находится в Чэньяо. Явитесь к губернатору Сюю и предложите «божественных коней» ему. Можете себе представить, какой ранг вам присвоят? Какие почести и слава вас ждут!

Как он и ожидал.

И это объясняло страх Линь Фуна. Он явно понимал, что если, по крайней мере, не попытается сохранить коней для здешней армии, это плохо скажется на его собственном послужном списке, справедливо это или нет. Тай посмотрел на него. С одной стороны, эта идея была соблазнительной, она сулила быстрое решение проблемы. С другой…

Он покачал головой:

— И я сделаю это, комендант Линь, раньше, чем появлюсь при дворе? Раньше, чем сообщу нашему великому императору и его советникам о том, что принцесса, его дочь, оказала мне эту высокую честь? Раньше, чем расскажу об этом первому министру? Могу себе представить, как на это посмотрит первый министр Цинь Хай.

— И раньше, чем об этих конях узнают другие военные губернаторы? — Каньлиньская женщина-воин говорила тихо, но очень четко. — Армия не представляет собой единого целого, комендант. Неужели вы думаете, например, что у Рошаня с северо-востока не появится собственных мыслей насчет того, кому принадлежат эти кони? Он ведь сейчас командует Императорскими конюшнями, не так ли? Вы не думаете, что его мнение может иметь значение? Может быть, господину Шэню, возвращающемуся после двух лет изоляции, необходимо знать немного больше до того, как отдать такой подарок первому, кто попросит об этом?

Взгляд, который бросил на нее комендант, был полон яда.

— Ты, — рявкнул он, — не имеешь никаких прав в этой комнате! Ты здесь только для того, чтобы допросить тебя насчет убийцы, и этот допрос еще впереди.

— Да, надеюсь, — согласился Тай. Он набрал в грудь воздуха. — Но я бы хотел дать ей права, если она согласится. Я бы хотел нанять ее в качестве телохранителя на предстоящий мне дальнейший путь.

— Я согласна, — быстро ответила женщина.

Их взгляды встретились. Она не улыбнулась.

— Но вы же считали, что она приехала, чтобы убить вас! — возразил комендант.

— Считал. Теперь я думаю иначе.

— Почему?

Тай снова бросил взгляд на женщину. Она сидела изящно, снова опустив глаза, и казалась совершенно спокойной. Впрочем, ему казалось, что это напускное спокойствие.

Он обдумал свой ответ. Потом позволил себе улыбнуться. Чоу Янь получил бы удовольствие от этого момента, подумал Тай. Он просто наслаждался бы им, а потом рассказывал бы эту историю, без конца украшая ее разными подробностями. При мысли о друге улыбка Тая погасла, и он коротко ответил:

— Потому что она подвязала волосы перед тем, как пришла сюда.

Выражение лица коменданта менялось.

— Она… потому что…

Тай заставил себя говорить серьезно. Этот человек еще некоторое время будет иметь для него большое значение. Гордость Линь Фуна следовало пощадить.

— У нее свободны руки и ноги, а в волосах спрятано, по крайней мере, два предмета, заменяющих оружие. Каньлиньских воинов учат убивать такими предметами. Если бы она захотела, чтобы я умер, я был бы уже мертв. И вы тоже. Если бы она была еще одной отступницей, ее бы не волновали последствия этого убийства для Каменной горы. Возможно, ей даже удалось бы убежать.

— Три предмета, — поправила его Вэй Сун. Она вытащила из волос одну из длинных заколок и положила ее на помост. Она лежала там, поблескивая. — И — было бы предпочтительней убежать, но при выполнении определенных заданий это не предполагается.

Похоже, комендант внутренне смирился, признав, что он сделал все, что мог, и сумеет выдержать и ответить на любую критику вышестоящих начальников. Но это — за пределами его возможностей, и вообще далеко за рамками жизни приграничной крепости. Здесь говорили о дворе императора.

Линь Фун выпил свой чай, спокойно налил себе еще из темно-зеленого керамического чайника, стоящего рядом на лаковом подносе. Тай сделал то же из своего чайника. Он посмотрел на женщину. Заколка лежала перед ней, длинная, как кинжал. Ее головка в виде феникса была из серебра.

— По крайней мере, вы нанесете визит Сю Бихаю, губернатору, в Чэньяо?

Выражение лица Линь Фуна было серьезным. Это просьба, не более. С другой стороны, комендант не предложил ему посетить префекта в Чэньяо. Армия против гражданских служб, вечное противостояние. Некоторые вещи не меняются из года в год, из сезона в сезон.

Комментировать это нет необходимости. И если он также встретится с префектом, это его личное дело. Тай просто сказал:

— Конечно, нанесу, если губернатор Сю окажет мне честь принять меня. Я знаю, что он был знаком с моим отцом, и надеюсь получить у него совет.

Комендант кивнул:

— Я тоже пошлю письмо. Что касается совета… вы долго отсутствовали, не так ли?

— Очень долго, — ответил Тай.

Луны над чашей в горах, прибывающие и убывающие, серебряный свет на холодном озере. Снег и лед, и грозы. И голоса мертвых в голосе ветра…

Линь Фун снова казался удрученным. Тай вдруг обнаружил, что ему начинает нравиться этот человек.

— Мы живем в трудные времена, Шэнь Тай. На границах все спокойно, империя расширяется, Синань в расцвете славы. Но иногда такая слава…

Женщина сидела очень тихо, слушая.

— Мой отец говорил, что времена всегда трудные, — тихо заметил Тай, — для тех, кто в них живет.

Комендант обдумал это.

— Есть степени, полярности. Звезды выстраиваются в определенном порядке, или не выстраиваются… — это была цитата из текста Третьей династии. Тай учил его к экзаменам. Линь Фун колебался.

— Во-первых, начать стоит с того, что почтенная императрица больше не живет во дворце Да-Мин. Она удалилась в храм к западу от Синаня.

Тай втянул в себя воздух. Это была важная новость, хоть и ожидаемая.

— А госпожа Вэнь Цзянь? — тихо спросил он.

— Ее сделали Драгоценной Наложницей и поселили в крыле дворца императрицы.

— Понятно, — сказал Тай. А потом, так как это было для него важно, спросил: — А дамы, прислуживавшие императрице? Что с ними?

Комендант пожал плечами:

— Откуда мне знать? Полагаю, они отправились с ней, по крайней мере, некоторые.

Три года назад сестра Тая уехала в Синань на службу к императрице, в качестве придворной дамы. Это была привилегия, дарованная дочери Шэнь Гао. Таю необходимо выяснить, что случилось с Ли-Мэй. Его старший брат должен знать…

Его старший брат — это еще одна проблема.

— Это действительно перемена, как вы сказали. Что еще я должен знать?

Линь Фун взял свою чашку, потом поставил. И сказал, мрачно:

— Вы назвали имя первого министра. Это была ошибка. Увы, первый министр Цинь Хай умер прошлой осенью.

Тай моргнул, потрясенный. Он не был к этому готов, совсем. На мгновение ему показалось, что мир закачался, словно рухнуло какое-то дерево колоссальных размеров и крепость сотрясается от грохота.

Заговорила Вэй Сун:

— Общее мнение, хотя мы слышали нечто иное, что он умер от болезни, вызванной осенней простудой.

Комендант пристально посмотрел на нее.

«Мы слышали нечто иное».

Эти слова можно было назвать государственной изменой.

Однако комендант Линь ничего не сказал. Никто никогда не взялся бы утверждать, что армия любит блестящего, всевластного первого министра императора Тайцзу.

Цинь Хай, высокий, с редкой бородой и узкими плечами, правил от имени императора четверть века, в период роста богатства и территорий Катая. Властный, фанатично преданный Тайцзу и Небесному Трону, он славился подозрительностью и повсюду имел шпионов. Первый министр мог отправить в ссылку — или казнить — человека за то, что он слишком громко что-нибудь сказал в винной лавке и это услышал не тот человек.

Его ненавидели и ужасно боялись. Возможно, он был незаменимым.

Тай ждал, глядя на коменданта. Теперь будет названо другое имя. Должно быть названо.

Комендант Линь отпил чая и сказал:

— Новый первый министр, назначенный мудростью императора, — Вэнь Чжоу, он… знатного происхождения. — Пауза была намеренной, конечно. — Вам, вероятно, знакомо его имя?

Знакомо. Конечно, знакомо. Вэнь Чжоу был двоюродным братом Драгоценной Наложницы.

Но это не главное. Тай закрыл глаза. Он вспоминал аромат духов, зеленые глаза, соломенные волосы, голос: «А если один человек попросит меня… предложит мне стать его личной куртизанкой или даже наложницей?»

Он открыл глаза. Оба собеседника глядели на него с любопытством.

— Я знаю этого человека, — сказал Тай.

* * *

Комендант Линь Фун из крепости Железные Ворота не мог бы назвать себя философом. Он был профессиональным солдатом и сделал свой выбор в самом начале жизни, поступив в армию вслед за старшим братом.

И все же, с годами, по мере продвижения вверх по служебной лестнице, он начал понимать (с должным смирением), что более склонен к определенному мышлению и, возможно, больше ценит красоту и этим отличается от своих товарищей по службе — солдат, а потом и офицеров.

Среди прочих вещей, он получал большое удовольствие от культурной беседы. Попивая вино в одиночестве в своей комнате поздним вечером, Линь Фун признался себе, что ему не дает уснуть пугающе сильное чувство, которое можно назвать возбуждением.

Шэнь Тай, сын покойного генерала Шэня, оказался тем человеком, которого Линь Фун хотел бы оставить в своей крепости на несколько дней или даже недель — такую искру зажигали мысли этого человека и необычная история его жизни.

Беседа за ужином заставила коменданта понять с грустью, насколько бедными были его здешние ежедневные занятия и его круг общения.

Он задал этому человеку очевидный (для него) вопрос:

— Вы уже дважды на длительный период уезжали за границу. Древние мудрецы учат, что в этих поступках таится опасность для души. — Он улыбнулся, чтобы собеседник не почувствовал в его словах ни яда, ни оскорбления.

— Некоторые учат так. Но не все.

— Это правда, — пробормотал Линь Фун и жестом велел слуге налить еще вина. Он чувствовал себя немного неуверенно, когда речь шла о различных учениях древних мудрецов: у солдата нет времени изучать подобные вещи.

Шэнь Тай казался задумчивым. По его странным, глубоко посаженным глазам было видно, что мозг его работает над этим вопросом. Он учтиво произнес:

— В первый раз, комендант, я бы очень молодым офицером. Я отправился на север к народу богю, потому что мне приказали, вот и все. При всем уважении, я сомневаюсь, что вы бы предпочли уехать в крепость у Железных Ворот, если бы ваши желания принимали во внимание.

Значит, он заметил! Фун рассмеялся с некоторым смущением.

— Это почетное назначение, — возразил он.

— Разумеется.

Немного помолчав, Фун сказал:

— Я понял вас, конечно. И все-таки, побывав за границами империи один раз, не по своему выбору, — второй раз…

Не спеша, невозмутимо — явно хорошо воспитанный человек, — Тай ответил:

— Второй раз я почтил память моего отца. Вот почему я поехал к Куала Нору.

— Не было других способов почтить его память?

— Уверен, что были, — вот и все, что ответил Шэнь Тай.

Фун прочистил горло, смутившись. Он слишком истосковался по таким разговорам, понимал комендант, слишком соскучился по умным беседам. Это могло заставить человека перейти дозволенные границы светских условностей. Он поклонился.

Этот Шэнь Тай — сложный человек, но утром он уедет и будет вести жизнь, которая вряд ли когда-нибудь еще приведет их друг к другу. Неохотно, но понимая необходимость соблюдать приличия, комендант сменил тему разговора и заговорил о тагурах и их крепости к северу от озера. О том, что Шэнь Тай мог о ней рассказать.

В конце концов, тагуры находились сейчас в сфере его ответственности и останутся в ней, пока его не переведут куда-то в другое место.

Некоторые люди умеют выскользнуть из общества и снова в него вернуться. Очевидно, этот человек был одним из них. Линь Фун понимал, что сам он не такой и никогда таким не станет; ему слишком нужна безопасность, рутинность для подобной неопределенности. Но Шэнь Тай все же заставил его понять, что бывают, — или могут быть, — другие способы жить. Наверное, подумал комендант, ему помогло то, что его отцом был Командующий левым флангом.

Оставшись один в своей комнате, Линь Фун пил вино. Он думал о том, заметил ли его гость, что они раньше пили чай, и как это здесь необычно. Это был новый предмет роскоши, который только начинали привозить в Синань, импортируя с далекого юго-запада: еще одно следствие мира и развития торговли при императоре Тайцзу.

Линь узнал об этом напитке из писем своих друзей и попросил прислать ему немного. Он очень сомневался, что новый обычай уже принят многими другими комендантами их крепостей. Он даже заказал специальные чашки и подносы и сам их оплатил.

Он не был уверен, что ему нравился вкус этого напитка, даже подслащенный горным медом. Но ему нравилось считать себя человеком, не оторвавшимся от двора и от городской культуры даже здесь, на далекой границе, где почти невозможно найти человека, с которым стоило бы поговорить.

Что делать, если перед тобой такая жизнь? Напоминать себе снова и снова, что ты — цивилизованный человек, подданный самой цивилизованной империи из всех, какие знала история.

Времена меняются. Смерть первого министра, новый первый министр, даже характер и состав армии — все эти нынешние иностранные войска, так отличающиеся от тех, в которые поступил когда-то Линь Фун. Среди военных губернаторов нарастала большая напряженность. Сам император постарел, отошел от дел, и кто знает, что будет дальше? Комендант Линь не любил перемен. Это был недостаток его характера, возможно, но чтобы уцелеть с таким недостатком, человек мог держаться за то основное, в чем он уверен, не так ли? Разве это не обязательное условие?

* * *

В крепости у Железных Ворот была только одна комната для гостей.

Эта крепость — не то место, куда приезжают значительные посетители. Торговые пути лежат дальше к северу. Перевал под подходящим названием Нефритовые Ворота охраняет эти пути и текущие по ним богатства. Все блага достаются этой части света.

Комната для гостей была маленьким внутренним помещением на втором уровне основного здания: никаких окон, никакого внутреннего дворика внизу. Тай пожалел, что не предпочел общую комнату, где, по крайней мере, могло быть больше воздуха. Однако если подумать, выбора у него не было: нужно совершать поступки, которые отражают твой статус, иначе ты смутишь окружающих тебя людей.

Он должен был занимать отдельную комнату. Он был важным гостем.

Тай уже какое-то время назад задул свою свечу. Комната была жаркой, темной, лишенной воздуха. Ему никак не удавалось уснуть. Его мысли были полны Чоу Янем, который умер.

Здесь не было голосов-призраков в темноте, только тихо перекликались часовые на стенах. В ущелье тоже не было призраков в течение тех двух ночей, которые он провел там по дорогое сюда. Это было непривычно — тишина после заката. Так же непривычно, как не видеть луны и звезд.

Если уж на то пошло, непривычным было и присутствие молодой женщины по другую сторону от своей двери, в коридоре — по ее категорическому настоянию — на страже.

Здесь он не нуждается в охране, сказал ей Тай. Вэй-Сун даже не потрудилась ответить. А выражение ее лица говорило о том, что, по ее мнению, ее нанял глупец.

Они не говорили об оплате. Во-первых, Тай знал обычные каньлиньские расценки. Во-вторых, он предполагал, как она ответила бы на подобный вопрос: что-нибудь о том, что она не успела вовремя приехать к Куала Нору, чтобы спасти его, и поэтому служить ему теперь требует ее честь. Ему необходимо узнать больше о той, первой женщине у озера, и, самое важное — узнать, кто ее послал и почему.

Янь назвал имя их школьного друга, Синь Луня. А помимо этого Тай все больше опасался еще одного человека.

В любом случае, плата Вэй Сун едва ли имела значение. Теперь он мог позволить себе телохранителя. Или двадцать телохранителей. Он мог нанять личный дуи[4] из пятидесяти всадников и нарядить их в одежду выбранной им расцветки. Мог одолжить любые необходимые ему деньги под залог сардийских коней.

Его семья всегда — и не без оснований — считалась достаточно обеспеченной, но Шэнь Гао прожил свою жизнь боевым офицером, командиром на полях сражений, а не честолюбивым придворным, стремившимся к признанию и наградам, сопровождающим их. Вот его старший сын — совсем другой человек, но сегодня ночью Тай еще не был готов думать о Лю.

Его мысли вернулись к женщине за дверью, что тоже не помогло погрузиться в сон. Для нее в коридоре положили соломенный тюфяк. Они к этому привыкли. Мало-мальски высокие гости устраивали слуг на ночь снаружи или даже внутри комнаты. Просто Тай не думал о себе, как о «высоком госте».

Другая женщина из Каньлиня — отступница, по словам Вэй Сун, — вероятно, спала там же, когда Янь занимал эту постель несколькими ночами раньше.

Можно посмотреть на это, как на симметрию, на две хорошо сбалансированные строчки стихотворения, или как на нечто более мрачное. Это ведь жизнь, а не поэма, и Янь, верный, добрый, почти всегда смеющийся, лежит в могиле в трех днях пути отсюда, за ущельем.

К западу от Железных Ворот,

К западу от Нефритовых Ворот

Не будет старых друзей…

У Тая там теперь навсегда останется друг.

Он прислушался, но ничего не услышал в коридоре. И при этом не мог вспомнить, закрыл ли дверь на засов. Он уже забыл о такой привычке.

А еще прошло уже больше двух лет с тех пор, когда он находился так близко от женщины. Тем более — после наступления темноты, в тишине.

Против его воли, воображение рисовало ее: овальное лицо, широкий рот, настороженные, насмешливые глаза под изогнутыми дугами бровей. Брови ее собственные, а не нарисованные по моде Синаня. По крайней мере, такой была мода два года назад. Вероятно, она изменилась. Она всегда менялась. У Вэй Сун была стройная фигурка, быстрые движения, длинные черные волосы. Распущенные, когда он впервые увидел ее сегодня утром.

Это последнее воспоминание оказалось слишком большим испытанием для мужчины, который прожил один так долго, как он.

Мысли Тая поплыли по залитым лунным светом рекам, притянутые воспоминанием, словно морем. Неудивительно, что он поймал себя на воспоминании о золотых волосах Весенней Капели, тоже распущенных, а потом — неожиданно — возник образ совершенно другой женщины.

Он подозревал, что именно после тех новостей, которые он узнал сегодня вечером, он ясно вспомнил Вэнь Цзянь, Драгоценную Наложницу, любимую наложницу самого императора, в тот единственный раз, когда он видел ее вблизи: золотисто-нефритовое очарование в весенний день в парке Длинного озера. Верхом на лошади, смеющаяся (рябь в воздухе, похожая на песню птицы), окутанная мерцанием, аурой. Шокирующее желанная. Недостижимая. Опасная, даже в сновидениях или в мечтах.

А ее красивый, гладкий как шелк двоюродный брат, как он сегодня узнал, теперь первый министр империи. С осени.

Опасно иметь такого человека соперником в любви.

Если бы у меня осталось хоть немного ума и сохранился хотя бы частично инстинкт самосохранения, подумал Тай, я бы перестал думать о Весенней Капели, о ее аромате, коже и голосе, прямо сейчас, задолго до приезда в Синань.

Это не так-то просто.

Она была родом из Сардии, как и кони. Предметом страстного желания, родом с запада, как очень многие другие предметы.

Это совсем другое существование, этот мир мужчин, женщин и желаний, думал Тай, лежа в темноте на краю империи. Эта истина начинала возвращаться к нему, и вместе с ней кое-что еще. Еще один аспект того, к чему он возвращался.

Мысли вызывали тревогу, проникали глубоко, сплетались со всеми другими тревогами в его мозгу, подобно нитям шелковичного червя, неаккуратно намотанным на катушку. А ведь он еще находился на границе, в крепости на краю империи. Что произойдет, когда он поедет на восток на своем гнедом сардийском коне, к блестящему, смертельно опасному миру императорского двора?

Тай беспокойно ворочался, слушая, как скрипит матрас и столбики кровати. Жаль, что здесь нет окна. Он мог бы постоять возле него, вдохнуть чистый воздух, посмотреть вверх, на летние звезды, поискать в небе порядок и ответы. «Как вверху, так и внизу, наша собственная жизнь — это отражение девяти небес».

Здесь он чувствовал себя запертым, боролся с дурным предчувствием постоянного заключения, ограничения, смерти. Кто-то пытался его убить еще до того, как стало известно о конях. Почему? Почему он оказался настолько важным, чтобы его убить?

Он резко сел, свесив ноги в кровати. Сон исчез в недостижимой дали.

— Я могу принести для вас воды или вина.

Ее слух должен быть необычайно тонким, и, наверное, она не спала.

— Ты — телохранитель, а не служанка, — ответил он через закрытую дверь. И услышал ее смех:

— Меня нанимали люди, которые почти не видели разницы.

— Я к ним не принадлежу.

— А! Зажгу предкам свечу в знак признательности.

Боги в небесах! Он к этому не был готов.

— Ложись спать, — сказал Тай. — Мы выезжаем рано.

Снова смех:

— Я проснусь. А вот если вы не сможете уснуть сегодня из-за страхов, завтра мы не сможем ехать быстро.

Он действительно не был к такому готов.

Наступило молчание. Тай остро чувствовал ее присутствие за дверью. Через мгновение он услышал:

— Простите меня, это с моей стороны самонадеянность. Примите мои извинения. Тем не менее, со всем уважением, вы могли отказаться от дара принцессы?

Тай думал о том же уже три дня. Но от этого ему было не легче слышать этот вопрос от другого человека.

— Не мог, — ответил он.

Странно говорить об этом через дверь и стену. Кто-нибудь мог подслушивать, легко. Но он в этом сомневался. Только не здесь.

— Это был подарок царских особ. Отказываться нельзя.

— Не знаю. Ее подарок может вас убить.

— Я это понимаю, — согласился Тай.

— Ужасно так поступать с человеком.

В ее голосе звучала юность и обостренное чувство несправедливости, но ее слова были правдой, в каком-то смысле. Принцесса этого не хотела. Ей даже в голову не пришло, что это может произойти.

— Они ничего не знают о равновесии, — сказала Вэй Сун из коридора. Она была воином Каньлиня; равновесие составляло суть их учения.

— Ты имеешь в виду тагуров?

— Нет. Царских особ. Повсюду.

Тай обдумал это.

— Я полагаю, царским особам нет необходимости думать о таком.

Снова молчание. У него было ощущение, что и она это обдумывает. Потом она сказала:

— Нас учили, что император в Синане служит отражением небес и правит от их имени. Равновесие наверху отражается внизу, иначе империя падет. Разве нет?

Это была его собственная мысль, пришедшая несколько минут назад.

В Девятом квартале были женщины — не много, несколько женщин, — которые могли так беседовать за вином или после занятий любовью. Но он никак не ожидал услышать это здесь, от каньлиньского телохранителя.

— Я имел в виду другое. Образ их мыслей. Как принцесса в Ригиале или любая особа императорской крови могут иметь представление о том, что может произойти с обычным человеком, если ему сделают такой экстравагантный подарок? Что в их жизни дает им возможность вообразить это?

— О! Да.

Он поймал себя на том, что ждет. И она продолжила:

— Ну, во-первых, это означает, что подарок этот — для них, а не для вас.

Тай кивнул, потом вспомнил, что она его не видит.

— Ложись спать, — снова повторил он, немного резко. И услышал ее смех — точно яркая вспышка в темноте.

Он представил ее себе такой, какой увидел в первый раз, с распущенными по спине волосами на утреннем дворе, только что вставшую с постели. Отогнал от себя этот образ. В Чэньяо будут женщины и музыка. Через пять дней. Или через четыре? Если они будут ехать быстро?

Он снова лег на жесткую подушку.

Дверь открылась.

Тай сел, гораздо более резко, чем в первый раз. Схватил простыни, чтобы прикрыть наготу, хотя в комнате было темно. Из коридора вместе с нею не проник свет. Он скорее почувствовал, чем увидел, что Вэй Сун поклонилась. Это был подобающий поступок, но больше ничего подобающего не было.

— Вам следовало запереть дверь на засов, — тихо произнесла она.

Кажется, ее голос изменился, или это его воображение?

— Я отвык это делать, — он прочистил горло. — В чем дело? Обход телохранителем комнаты? Мне ждать его каждую ночь?

Она не рассмеялась.

— Нет. Я… мне надо вам кое-что сказать.

— Мы и так разговаривали.

— Это конфиденциально.

— Ты думаешь, кто-то подслушивает? Здесь? Среди ночи?

— Я не знаю. Армия использует шпионов… В любом случае, вам нет нужды опасаться за вашу добродетель, господин Шэнь. — Резкость в голосе, намек на сарказм.

— А ты не опасаешься за свою добродетель?

— Клинок в моих руках.

Тай знал, какие грубые шуточки отпустили бы в Девятом квартале в ответ на это. Он почти слышал голос Яня. И молчал, ожидая. Возбуждение отвлекало его.

Она тихо сказала:

— Вы не спросили, кто заплатил мне, чтобы я выследила убийцу.

Внезапно он перестал отвлекаться.

— Каньлиньские воины не говорят, кто им платит.

— Говорим, если нам дают такие указания, когда нанимают. И вы это знаете.

Тай не знал. Он не достиг такого уровня за двадцать месяцев, проведенных у них. Он снова прочистил горло. Услышал, как она подошла ближе к кровати, почти невидимая в темноте. Ощутил ее дыхание и аромат теперь, когда она приблизилась. Интересно, подумал он, распущены ли у нее волосы? Сначала он пожалел, что здесь нет свечи, потом решил, что так лучше.

Она продолжала:

— Я должна была догнать этих двоих и убить ее, а потом проводить к вам вашего друга. Я ехала вслед за ними до вашего дома. Мы не знали, где вы находитесь, иначе я бы приехала прямо по имперской дороге и подождала их здесь.

— Ты поехала в дом моего отца?

— Да, но они опередили меня на много дней.

Тай слышал слова, падающие в темноте, подобно каплям воды с широких листьев после дождя, и чувствовал странное покалывание в кончиках пальцев. Ему представлялось, что он слышит другой звук: далекий звон храмового колокола среди сосен.

Он медленно произнес:

— Никто в Синане не знал, где я. Кто тебе сказал?

— Ваша мать и ваш младший брат.

— Не Лю?

— Его там не было.

Казалось, колокол ясно зазвучал у него в голове; он подумал о том, слышит ли его она. Ребяческая мысль…

— Мне очень жаль, — сказала женщина.

Тай подумал о старшем брате. Пора было начать думать о нем.

— Это не мог быть Лю, — произнес он с легким отчаянием. — Если за этим стоит он, то он знал, куда я уехал. Он мог бы послать убийцу и Яня прямо к Куала Нору.

— Нет, если он не хотел, чтобы знали, что именно он за этим стоит. — У нее было больше времени, чтобы это обдумать, понял Тай. — И в любом случае… — Она заколебалась.

— Да? — Теперь его голос действительно звучал странно.

— Я должна вам сказать — точно не известно, что именно ваш брат нанял убийцу. Возможно, он только предоставил информацию, а другие ее использовали.

«Я должна вам сказать».

— Очень хорошо. Тогда кто нанял тебя? Я спрашиваю. Кто тебе все это рассказал?

И тогда, официальным тоном, почти невидимая в комнате, всего лишь голос в черноте, она произнесла:

— Мне поручено передать вам уважение и почтительное приветствие от новой наложницы в доме светлейшего Вэнь Чжоу, первого министра Катая.

Он закрыл глаза. Весенняя Капель…

Это случилось. Она считала, что это возможно. Она говорила с ним об этом. Если Чжоу предложил ее хозяйке подходящую цену, какой бы она ни была, у Капели, в сущности, не было выбора. Куртизанка может отказаться от предложения быть выкупленной частным лицом, но ее жизнь в Девятом квартале будет загублена, если она лишит хозяйку такого количества денег. А он к тому же новый первый министр.

Тай был совершенно уверен, что предложенная сумма была больше, чем Капель могла бы заработать за многие годы по ночам игрой на пипе кандидатам на сдачу экзаменов, а потом — поднимаясь с ними наверх.

И влюбляясь в них…

Он следил за своим дыханием. Все-таки это было непонятно. Ни у его брата, ни у первого министра не было причин желать смерти Тая. Он не имел такого большого значения. Можно недолюбливать мужчину или брата, можно видеть в нем соперника — в разных смыслах, — но убийство — это крайность и риск.

Должно быть что-то еще.

— Это еще не все, — произнесла она.

Тай ждал. Он видел только очертания ее фигуры, которая снова поклонилась.

— Ваш брат находится в Синане. Он там с осени.

Тай тряхнул головой, словно хотел прояснить мысли:

— Этого не может быть. Наш траур еще не закончился.

Лю был гражданским чиновником высокого ранга при дворе, но его все равно бы побили толстой палкой и выслали из столицы, если бы кто-то донес о нарушении им сыновнего долга, а его соперники обязательно бы сделали это.

— Для офицеров армии траур продолжается всего девяносто дней. Вам это известно.

— Мой брат не…

Тай замолчал. Перевел дух.

Не сам ли он виноват во всем? Уехал на два года, ничего не писал домой, не получал никаких вестей. Сосредоточился на трауре, на одиночестве и на собственных действиях, отдавая долг давней печали отца.

Или, возможно, он действительно сосредоточился на уходе из слишком сложного мира Синаня, от двора, мужчин и женщин, пыли и шума, где он не был готов решить, кем он был и будет.

С осени? Она сказала, с осени. Что случилось осенью? Ему как раз сегодня сказали, что…

Вот в чем дело! Все совпало. Встало на место, как рифма в строфе.

— Он — советник Вэнь Чжоу, — уверенно произнес Тай. — Он служит первому министру.

Он видел только ее силуэт в темноте.

— Да. Ваш брат — его главный советник. Первый министр Вэнь назначил Шэнь Лю командиром тысячи в армии Летающего Дракона в Синане.

Символический ранг, символические солдаты. Почетная дворцовая гвардия, сыновья и родственники аристократов или старших мандаринов. Всегда роскошно одетые, всегда на виду: на парадах и матчах по конному поло, церемониях и празднествах, они славились своей никчемностью в реальном сражении. Но как способ сократить период траура при помощи военного ранга, перевести в столицу нужного человека…

— Мне очень жаль, — повторила Вэй Сун.

Тай осознал, что уже давно молчит.

Он покачал головой и сказал:

— Это большая честь для нашей семьи. И все же я не стою того, чтобы меня убивать. Вэнь Чжоу обладает властью, и Весенняя Капель теперь принадлежит ему. Мой брат получил у него должность и свой ранг, каким бы он ни был. Я никак не смог бы этому помешать, да и не стал бы. Здесь есть еще что-то. Должно быть. Ты знаешь… Капель знала еще что-нибудь?

Она осторожно ответила:

— Госпожа Линь Чан сказала, что вы меня об этом спросите. Я должна ответить вам, что она согласна, но она не знала, что это могло бы быть, когда узнала о заговоре убить вас и послала за каньлиньским воином.

Линь Чан?

Она больше не захотела носить имя, которое носила в Девятом квартале. Оно не подходит наложнице в городском особняке первого министра империи. Там не носят имя Весенняя Капель. Интересно, подумал он, сколько там женщин? Какую жизнь она там ведет?

Как бы там ни было, она пошла ради него на огромный риск: наняла собственного каньлиньского воина. Тай представления не имел о том, как она это сделала. Было бы нетрудно вычислить, кто отправил эту женщину вслед за той, другой, если…

— Может, это и к лучшему, что ты меня не догнала вовремя, — заметил он. — Теперь будет непросто связать тебя с ней. Я нашел и нанял тебя по дороге, а убийцу прикончили воины тагуров.

— Я тоже так подумала, — ответила она. — Хотя это пятно на моем имени — я не справилась с заданием.

— Ты справилась, — нетерпеливо возразил он.

— Я могла как-то узнать и приехать прямо сюда.

— И выдала бы ее? Ты это только что сказала. Честь Каньлиня — одно, глупость — совершенно другое.

Он услышал, как она переступила с ноги на ногу.

— Понимаю. И вы будете решать, что есть что? А меж тем ваш друг мог бы остаться в живых, если бы я действовала быстрее.

Это было правдой. Удручающей правдой. Но тогда жизнь Капели была бы в опасности…

— Я не думаю, что тебе следует говорить со мной так.

— Покорно прошу меня простить, — произнесла она тоном, который говорил об обратном.

— Прощаю, — пробормотал Тай, не обращая внимания на ее тон. Он вдруг понял, что с него хватит. — Мне нужно многое обдумать. Ты можешь идти.

Несколько мгновений она не шевелилась. Тай почти чувствовал, что она на него смотрит.

— Через четыре или пять дней мы будем в Чэньяо. Вы сможете найти там женщину. Это вам поможет, я уверена.

Ее тон был слишком понимающим, Тай помнил эту особенность воинов Каньлиня. Вэй Сун поклонилась — это он увидел — и вышла, поскрипывая половицами.

Тай услышал, как за ней закрылась дверь. Он все еще прижимал к себе простыни, прикрывая наготу. Потом осознал, что у него открыт рот. И закрыл его.

С призраками, подумал он с некоторым отчаянием, было проще…

Глава 5

Офицеру, привыкшему принимать решения, некоторые из них даются легко. Особенно если есть ночь для обдумывания ситуации.

Комендант крепости у Железных Ворот ясно дал понять своему гостю из Куала Нора, что его решение дать ему в сопровождение пятерых стражников не следует считать излишней инициативой. Вина за преждевременную смерть Шэнь Тая, если таковая случится, падет, несомненно, на некомпетентного коменданта крепости, позволившего ему отправиться на восток всего с одним каньлиньским телохранителем (к тому же маленькой женщиной).

Во внутреннем дворе, сразу же после утренней трапезы, комендант объяснил ему, — вежливо, но без улыбки, — что он пока не готов покончить собой по приказу сверху и лишить своих детей надежды на будущее в том случае, если трагическое событие произойдет с Шэнь Таем в дороге. Господин Шэнь получит достойное сопровождение, в его распоряжение будут предоставлены военные перевалочные пункты, и он сможет ночевать в них по дороге в главный город префектуры Чэньяо, а сообщение о конях — как они и договорились — будет отправлено вперед, в Синань.

Возможно, военный губернатор пожелает выделить еще солдат для сопровождения Шэнь Тая, когда тот приедет в Чэньяо. Естественно, тогда губернатор волен принять решение об отправке пяти всадников обратно в крепость у Железных Ворот, но комендант Линь осмеливается выразить надежду, что он их оставит, увидев их преданность и компетентность.

За всем сказанным скрывалась невысказанная мысль о том, что их присутствие по приезде в столицу может послужить неким напоминанием о приоритете крепости у Железных Ворот в истории с конями и их последующей благополучной доставке в столицу, когда-нибудь в будущем.

Было очевидно, что их гостю все это не понравилось. Он выказывал признаки нетерпения.

Это могло быть связано с тем, подумал комендант Линь, что Шэнь Тай столь долго жил в одиночестве. Но если дело и впрямь в этом, то ему придется избавиться от этого настроения, и чем быстрее, там лучше. Хорошо бы начать сегодня же утром.

И когда каньлиньская телохранительница также ясно дала понять, что не сможет одна нести ответственность за безопасность Шэнь Тая, особенно принимая во внимание то, что сардийский конь, на котором он ехал, явно провоцирует желание убить и украсть, сын покойного генерала согласился. Следует признать, он сделал это благородно и учтиво.

И все равно этому странному человеку трудно было подобрать определение.

Линь Фун понимал, почему Шэнь уже давно покинул армию. Военные неизменно предпочитают людей, которых легко определить, назначить им роль, понять их и управлять ими.

Этот человек, чуткий и наблюдательный, с внешностью скорее привлекающей внимание, чем привлекательной, недолго служил в кавалерии, базирующейся за Длинной стеной. А потом был период жизни среди каньлиньских воинов на горе Каменный Барабан (это должно было иметь свои причины). Он готовился к экзаменам на должность гражданского чиновника в Синане, когда умер его отец. И так уже более чем достаточно разных карьер для еще молодого человека, как считал Линь Фун. Возможно, это свидетельствует о некотором непостоянстве характера.

Также у Шэнь Тая — и это было заметно, — уже были прежде какие-то отношения с новым первым министром, не обязательно теплые. Это создавало проблему, или могло создать. «Я знаю этого человека» — эта фраза ни о чем не свидетельствовала, но тон, которым она была произнесена, говорил человеку, склонному прислушиваться к нюансам, о многом.

Учитывая все это, комендант Линь в какой-то момент этой ночью принял решение.

Оно включало предложение Таю значительной суммы денег из собственных средств. Комендант назвал это займом — жестом ради спасения репутации — и дал понять, что ожидает возмещения долга когда-нибудь в будущем. При этом он подчеркнул, что человек, несущий такие вести, как Шэнь Тай, вряд ли может совершить путешествие или явиться ко двору, не имея в своем распоряжении денег. Это было бы недостойным и вызвало бы недоумение. Возникло бы несоответствие между нынешними обстоятельствами и обещанием в будущем, которое тревожило бы тех, с кем он встретится. В трудные времена важно избегать подобного нарушения равновесия.

Решение было очевидным. Шэнь Таю в данный момент нужны средства, а Линь Фун сочтет за честь оказать ему помощь. Что еще обсуждать двум цивилизованным людям? Что бы ни принесло будущее, так и будет, сказал комендант.

Мужчины ставят на карту свое суждение, свою преданность, свои средства. Комендант Линь этим утром делал свою ставку. Если Шэнь Тай умрет по дороге в Синань или в самом Синане (а это вполне возможно), останется его знатная семья, к которой можно обратиться за своими деньгами.

Конечно, говорить об этом не было необходимости. Когда имеешь дело с умными людьми, решил Линь Фун, глядя, как семь человек выезжают из восточных ворот, освещенные ранним солнечным светом, одно из преимуществ заключается в том, как много не нужно говорить.

Пять солдат будут защищать Шэнь Тая и интересы Второго округа. Наличные были инвестицией самого Фуна. С самого начала его огорчало то, что он привязан к этому невозможно удаленному месту, но когда так случается и ничего нельзя поделать, человек забрасывает в реку свои собственные удочки, подобно рыбаку, и ждет, не клюнет ли рыба.

Он сделал еще одну вещь и втайне был доволен собой, тем, что подумал об этом. Теперь Шэнь Тай вез с собой документы, как и курьеры, которые уже выехали, подтверждающие, что комендант крепости у Железных Ворот произвел его в офицеры кавалерии Второго военного круга. И в данный момент офицер Шэнь едет в отпуск по личным делам.

Если Шэнь Тай теперь офицер, период траура для него закончился. Он волен вернуться в Синань. Комендант Линь заверил его, что это не пустяк. Если нашлись люди, стремящиеся убить его еще до появления коней, они без колебаний использовали бы для его дискредитации нарушение траурных обрядов. Или даже облегчили бы путь к конфискации его имущества, в которое могли входить…

Как всегда считал Линь Фун, многое можно сказать правильно выбранным молчанием.

Шэнь Тай колебался. У него были выдающиеся скулы, необычно глубоко посаженные глаза (что говорило о чужеземной крови) и привычка поджимать губы, когда он думал. В конце концов он поклонился и поблагодарил.

Умный человек, в этом нет сомнений.

Комендант стоял в восточном дворе крепости и провожал их. Ворота закрыли, задвинули тяжелый деревянный засов. В этом не было необходимости — никто не приходил с этой стороны, не грозила никакая опасность, но так было положено, а Линь Фун любил делать то, что положено. Именно ритуалы и правила удерживают жизнь от скатывания в хаос.

Когда он возвращался обратно, чтобы засесть за бумаги (всегда много бумаг), комендант услышал, как солдат на стене запел, а другие подхватили:

Годами мы стоим на страже

На перевале у Ворот Железных,

Зеленую траву сменяет снег.

Тысячу ли преодолевший ветер

О стены крепости стучит…

Весь остаток дня воздух был неестественно неподвижным. К вечеру наконец разразилась гроза, налетевшая с юга. Стрелы молний вспарывали небо, хлестал сильный дождь, наполнивший цистерны и колодцы и образовавший грязные озера во внутренних дворах, гремел и грохотал гром. Но гроза прошла, как всегда проходят грозы.

Эта гроза ушла на север, унеслась прочь так же быстро, как и прилетела. Вернулось низкое вечернее солнце, залило красным светом мокрый овраг, ведущий к Куала Нору. Этой грозой объяснялось то ломкое напряжение, которое он чувствовал весь день, решил комендант Линь. Осознав это, он почувствовал себя лучше. Он предпочитал иметь объяснение происходящему — в небе, на земле, в собственном внутреннем одиночестве…

* * *

Их путь лежал вниз от подножий гор, к полям с зерном и деревням, а потом — через низкие болотистые земли к югу от реки. Это была земля тигров. Они выставили охрану в ту единственную ночь, когда предпочли разбить лагерь между почтовыми станциями, и слышали рев этих зверей ночью, но так ни одного и не увидели.

Между солдатами и женщиной возникло некоторое напряжение, но не большее, чем можно ожидать. Вэй Сун чаще всего держалась особняком и ехала впереди. Это отчасти и создавало проблему — что она ехала во главе, но когда Тай это понял, он просто отдал ей соответствующий приказ, и мужчины из крепости смирились.

Волосы ее оставались завязанными в тугой узел, поза — настороженной. Ее голова всегда двигалась, она осматривала дорогу впереди и землю по обе стороны от нее. Она почти ничего не говорила ночью, у костра или на постоялом дворе. Их было достаточно много — семеро, хорошо вооруженных, — и они не опасались разводить костер, когда разбивали лагерь, хотя в этой местности бандиты тоже водились.

По мере того как они спускались, двигаясь на восток, воздух казался Таю все более плотным. Он слишком долго жил в горах. Однажды утром он догнал женщину и поехал рядом. Вэй Сун бросила на него взгляд, потом снова стала смотреть вперед.

— Терпение, — пробормотала она. — Сегодня ночью или завтра утром, самое позднее, мы будем в Чэньяо. Солдаты, несомненно, подскажут вам лучший дом с девушками.

Он видел — не мог не заметить — насмешку на ее лице.

С этим надо было покончить. По крайней мере, так ему казалось.

— Но как это удовлетворит тебя, — серьезным тоном спросил он, — если я утолю свою страсть с куртизанкой, оставив тебя рыдать от неутоленной страсти где-нибудь на мраморной лестнице?

Она все-таки покраснела. Это доставило ему удовольствие, потом он почти раскаялся, но не очень. Она это начала, еще в его комнате в крепости. Он знал, кто должен стоять за тем, что она тогда сказала о женщинах. Нормально ли, чтобы Капель доверила наемному телохранителю интимные подробности о человеке, которого она будет охранять?

Он так не думал.

— Я справлюсь со своими желаниями, — ответила женщина, глядя прямо перед собой.

— Уверен, что справишься. Ты кажешься достаточно хорошо обученной. Мы могли б оставить других подождать, отъехать вместе чуть подальше за те деревья…

На этот раз она не покраснела.

— Вам будет лучше в Чэньяо.

Они въехали в более густонаселенную местность. Тай увидел шелковичные деревья и тропинку, ведущую на юг к шелковой ферме. Строения были спрятаны за деревьями, но вывеска была видна.

Много лет назад он провел три недели на одной из таких ферм, испытывая смутное любопытство. Или, точнее, не зная, куда двинуться. В его жизни был такой период. После времени, прожитого на севере, за Длинной стеной. С ним там кое-что произошло.

Тай вспомнил звуки в той комнате, где держали шелкопрядов на стеллажах с подносами, и они кормились днем и ночью, час за часом, белыми тутовыми листьями: эти звуки напоминали безостановочный стук дождя по крыше.

Пока это продолжалось, во время необходимого, важного процесса достижения совершенства, в комнате поддерживали постоянную температуру, не допускали никаких запахов, никакого дуновения ветра. Даже любовью в соседних комнатах занимались беззвучно, чтобы не испугать и не потревожить шелкопрядов.

Интересно, подумал он, знает ли об этом каньлиньская женщина? А еще интереснее, почему его это волнует.

Вскоре после этого у опушки рядом с дорогой, справа от них, показалась лиса.

Вэй Сун остановилась, быстро подняла руку. Она повернулась в седле, рассматривая животное. Один из мужчин рассмеялся, но другой сделал знак, отвращающий опасность.

Тай посмотрел на женщину.

— Не может быть! — воскликнул он. — Ты думаешь, это дайцзи?

— Тише! Очень глупо называть их по имени, — сказала она. — И ради кого из нас, по-вашему, появилась здесь эта женщина-лиса?

— Я не думаю, что она вообще здесь появилась, — ответил Тай. — Я не думаю, что каждое животное, замеченное у леса, является созданием из мира духов.

— Не каждое животное, — возразила она.

— Что дальше? Пятый Дракон появится в красном небе, и Девятое Небо падет?

— Нет, — она отвела глаза.

Для него явилось неожиданностью, что эта резкая, сдержанная женщина-воин Каньлиня так явно верит в легенды о женщине-лисе. Она продолжала наблюдать за лисой, ярким пятном у леса. Лиса тоже смотрела на них, видел Тай, но это нормально. Всадники представляли собой возможную угрозу, за ними нужно было следить.

— Вам не следует быть столь беспечным, говоря о духах, называть их имена, — сказала Вэй Сун так тихо, что услышал только Тай. — Мы не все понимаем в этом мире.

И эта последняя фраза больно ударила по нему, отбросила его далеко в прошлое.

Лиса ушла в лес. Они поехали дальше.

* * *

До сегодняшнего дня он всего один раз был командиром кавалеристов к северу от Стены, во время войны с кочевниками. Под его началом было пятьдесят солдат, а не всего пять всадников, как сейчас.

Честь быть командиром дуи превышала его заслуги, но Тай был достаточно молод. Он почувствовал, что слава и ранг его отца просто открыли для него двери, дали возможность показать, на что он способен, чего заслуживает, и обрадовался случаю проявить себя.

Ему не хотелось размышлять об этом сейчас, спустя столько лет, но пока он скакал по открытой местности к изменившейся жизни, он неизбежно уносился мыслями к тому времени.

В те дни, среди народа богю, начались перемены в жизни Шэнь Тая. До этого он считал, что знает, каким будет его путь. После — был потрясен и неуверен в себе. И долго плыл по течению.

Тай, как мог, рассказал о том, что тогда произошло и как это закончилось. Сначала своим старшим офицерам, а потом отцу, когда они оба оказались дома. (Но не братьям: один был слишком молод, а другой не был его другом.)

Ему разрешили отказаться от звания и должности и с честью уйти в отставку. Это было необычно. Дальнейший отъезд на гору Каменный Барабан был полезным, может быть, даже необходимым следующим этапом. Впрочем, Тай сомневался, что каньлиньские учителя на горе считали так же, поскольку от них он тоже ушел. Но, по крайней мере, после того, что случилось в северных степях в ту осень, никого не удивило, что молодой человек хочет уделить время поискам духовного руководства, дисциплины, аскетизма.

Тай вспомнил, как его удивило, что его военные начальники поверили в его северную легенду, и еще больше удивил намек на понимание среди них. Понимание не считалось не то что достоинством, но и признаком силы в высших эшелонах армии Катая.

Только позднее Тай понял, что он и его люди, наверное, были не первыми и не единственными, кто столкнулся с пугающей странностью народа богю. Много лет он интересовался другими историями, но никто не называл ему имен и не рассказывал, что случилось.

Его не винили в том, что произошло.

Это его тоже удивило тогда. И до сих пор удивляло. Ранг военного связан с ответственностью и с последствиями оной. Но, по-видимому, официальная точка зрения заключалась в том, что ни один офицер не в состоянии предвидеть или контролировать отдельные столкновения цивилизованных людей с дикостью в землях варваров. Поведение обычных солдат может резко меняться в таких местах.

Катайцы чувствовали свое явное превосходство над людьми за пределами своей страны, презирали их, но одновременно испытывали страх всякий раз, когда покидали дом, пусть даже они это отрицали. Это компенсировало опасное общение.

Долгое время их войска находились среди кочевников, чтобы обеспечить власть тем вождям — каганам, — которых они поддерживали. Если ты оказался к северу от Стены и ее сторожевых башен, ты жил на открытом месте или в уединенных гарнизонных фортах в окружении богю или шуоки, сражаясь рядом или против людей, которые почти не были людьми. Неразумно ожидать от солдат, что они будут вести себя так, словно несут службу дома, на Большом канале, или среди летних рисовых полей, охраняя крестьян от бандитов и тигров.

Влиять на преемственность власти у кочевников богю было важно. Дворец Да-Мин был очень заинтересован в том, кто правит кочевниками, и насколько этот человек готов поддерживать мир вдоль границы и поставлять своих лошадей с густыми гривами в обмен на пустые почетные титулы, рулоны недорогого шелка и обещание поддержки против очередного узурпатора.

Если, конечно, следующий узурпатор не давал более заманчивые обещания.

Пастбища кочевников, поделенные между соперничающими племенами, тянулись от Стены до самого леденящего севера среди березовых и сосновых лесов, за которыми, по слухам, солнце исчезает на всю зиму и никогда не заходит летом.

Те самые далекие заледеневшие земли не имели никакого значения. Разве что в качестве источника мехов и янтаря. Имело значение то, что на их ближних границах земли кочевников граничили с самим Катаем — и тянулись вдоль дорог Шелкового пути — от пустынь до моря на востоке. Длинная стена по большей части не пускала кочевников в империю, но северное ответвление великого торгового пути дугой тянулось по степям. И поэтому прибыльный поток предметов роскоши в славную катайскую империю в большой степени зависел от возможности обеспечить караванам верблюдов защиту от нападений.

Конечно, Империя тагуров на западе представляла собой еще одну опасность и требовала других решений, но некоторое время тагуры вели себя тихо: торговали с теми, кто выбирал южную ветвь маршрута, собирали дань и пошлину в далеких крепостях, которые контролировали. И покупали сардийских коней.

Синань это не радовало, но он мог с этим жить. По крайней мере, так было решено. После войн, обескровивших обе империи, от тагуров и их правителя откупились, среди прочего, стройной катайской принцессой.

Мир на обеих границах мог бы уменьшить шансы императора добиться славы, но император Тайцзу правил долго и выиграл достаточно сражений. Богатство и комфорт, строительство великолепной будущей гробницы к северу от Синаня (неописуемо огромной, затмившей гробницу его отца), медленно текущие дни и ночи с Драгоценной Наложницей под ее музыку — стареющему императору это казалось достаточной компенсацией.

Пусть лощеный, умный двоюродный брат Вэнь Цзянь, Чжоу, будет первым министром, если ему хочется (и если этого хочется ей). Но пусть он и разбирается, после сорока лет царствования, со сложностями при дворе и в армии и с варварами. От всего этого можно устать.

У императора на старости лет была женщина, которая играла для него музыку и танцевала. У него были ритуалы, которые нужно исполнять, и тщательно отмеренные порошки, которые он принимал — вместе с ней, — чтобы достичь желанного бессмертия. Возможно, ему даже никогда не понадобится его гробница, если алхимикам удастся совместить три звезды Пояса Охотника, астеризм Девятой династии, с заслугами императора и его желанием.

А как же честолюбивые молодые люди империи? Ну, богю постоянно вели сражения со своими восточными соперниками шуоки. А еще были войны между их собственными племенами, и они продолжались.

Словом, военные офицеры и молодые аристократы (а также храбрые люди не особо высокого происхождения) всегда могли насытить жажду крови и добыть славу где-нибудь еще. В нынешнее время это «где-нибудь» располагалось на севере, где пустынность степей могла превратить человека в пигмея или изменить его душу.

Именно это случилось с Шэнь Таем, вторым сыном генерала Шэнь Гао много лет назад, той осенью, которую он провел среди кочевников.

Им объяснили, что злые духи, посланные врагами племени, поразили душу Мешага, сына Хурока.

Хурок был выбранным Да-Мином каганом, человеком, поддержать которого они прибыли в степь.

Его старший сын, мужчина в самом расцвете сил, внезапно серьезно заболел — ни на что не реагировал, едва дышал — в самый разгар кампании. Решили, что шаманы врага наслали на него темных духов: по крайней мере, так кочевники рассказывали находящимся среди них катайским солдатам.

Солдаты империи не знали, как они это поняли и почему предполагаемая магия направлена на сына, а не на отца (хотя у некоторых из них к тому времени сложилось свое мнение о том, кто из них лучше). Эта магия богю — шаманы, животные-тотемы, путешествия души за пределы тела — была просто слишком чужой, слишком варварской, настолько, что не передать словами.

Им сообщили об этом в качестве любезности, как и о том, что они собираются предпринять, в отчаянии пытаясь исцелить больного человека. Эта последняя информация заставила руководство армии, присланной из Катая, глубоко задуматься.

Хурок имел большое значение, и поэтому его сын — тоже. Отец весной прислал к Длинной стене личные заверения в своей преданности и подношения: хороших лошадей, волчьи шкуры, а также двух юных девушек — очевидно, собственных дочерей, — чтобы они присоединились к десяти тысячам наложниц в отведенном им крыле дворца.

Выяснилось, что Хурок готов обдумать возможность восстания против правящего кагана Дулана, его шурина.

Дулан прислал не так много лошадей и мехов.

Его посланники привели к широкой северной излучине Золотой реки, где каждую весну происходил такой обмен дарами, слабых, мелкокостных лошадей, некоторые страдали коликами. Да еще пожимали плечами, гримасничали, плевались и разводили руками, когда катайцы указали им на эти недостатки. Они утверждали, что травы в тот год выросли скудные, газелей и кроликов развелось слишком много, стада поражали болезни…

А меж тем их собственные кони выглядели крепкими и здоровыми.

Старшим мандаринам, отвечающим за оценку такой информации по поручению небесного императора, показалось, что каган Дулан считает свое положение слишком прочным и, возможно, даже жалеет о своих ежегодных обязательствах по отношению к далекому Синаню.

Было решено, что давно пора напомнить о могуществе Катая. Император, как всегда, проявил слишком большую щедрость и снисходительность к малым народам и их дерзости. Его терпением злоупотребляют.

Хуроку тайно предложили подумать о более возвышенном будущем. И он с радостью согласился.

В то лето пятнадцать тысяч катайских солдат отправились за пределы Стены на север, за излучину реки.

Каган Дулан вместе со своими воинами и сторонниками предпринял стратегическое отступление. Его было безумно сложно найти на этих обширных просторах лугов, к тому же он ждал союзников с севера и с запада и наступления зимы.

В степи не было городов, которые можно грабить и жечь; не было вражеских крепостей, которые можно осадить и заставить сдаться из-за угрозы голода; не было посевов, которые можно вытоптать и захватить; катайцы действовали в интересах человека, которому после еще предстояло завоевать доверие кочевников. Словом, была совсем другая война, чем то, к чему они привыкли.

Главной задачей явно было найти войска Дулана и завязать с ними бой. Или просто убить этого человека, так или иначе. Однако Хурок показал себя слабой личностью, в чем все больше убеждались катайские офицеры экспедиционного корпуса: это был хрупкий горшок, в котором не было ничего, кроме честолюбия.

Он начинал пить кумыс с первыми лучами солнца, большую часть дня был пьян, лениво охотился на волков или валялся в своей юрте. В пьянстве, как таковом, не было ничего плохого, но только не во время военной кампании. Его старший сын, Мешаг, был лучше обожженным сосудом, так они докладывали наверх. Поэтому, когда к Мешагу, в свою очередь, обратились, он не проявил большого отвращения к предположению, что он может надеяться на нечто большее, чем положение самого сильного сына поддерживаемого катайцами кагана.

Они были не особенно умными людьми, эти степные кочевники, а империя Катай, среди прочего, почти тысячу лет и девять династий совершенствовала искусство политической манипуляции. Об этом были написаны книги, и любому компетентному гражданскому чиновнику надлежало заучивать их наизусть. Это было частью подготовки к экзаменам.

«Рассмотрите и оцените противоречащие друг другу доктрины на основании работ Третьей династии, касающихся правильного решения вопросов наследования в государствах-данниках. Ожидается, что вы процитируете отрывки из этих текстов. Примените выбранную вами доктрину к решению текущих проблем, возникающих на юго-западе и среди народов, обитающих вдоль побережья Жемчужного моря. Закончите правильным шестистрочным стихом, в котором кратко изложите ваши предложения. Включите в него ссылку на пять священных птиц».

Разумеется, в оценку такой работы также входила оценка качества каллиграфии кандидата. Официальный стиль письма, не скоропись.

С кем, по их мнению, имеют дело эти невежественные, покрытые пятнами жира варвары, часто голые по пояс, с сальными волосами до пояса, пахнущие кислым, перебродившим молоком, овечьим пометом и лошадями?

Но этот последний план наследования власти у богю не успели воплотить в жизнь, так как молодой Мешаг заболел в своем стойбище на закате одного осеннего, ветреного дня.

Он стоял у открытого костра, смеясь шутке, — грациозный мужчина с чашкой кумыса в руке, как вдруг чашка выпала из его руки на вытоптанную траву, колени подогнулись, и он рухнул на бок, едва не угодив в огонь.

Его женщины и сторонники в страшном смятении дали ясно понять, что это, должно быть, проделки зловещих сил — некоторые признаки убедительно свидетельствовали о том. Их собственный шаман, маленький и дрожащий, сказал то же самое, но утром, после того как всю ночь распевал и колотил в бубен рядом с Мешагом, признался: не в его силах сотворить ответное заклятие, способное изгнать злых духов из бесчувственного человека.

Только один человек, которого он назвал «белым шаманом озера», мог одолеть тьму, посланную захватить душу Мешага и унести ее от тела.

Это озеро находится на расстоянии многих дней пути отсюда. Они отправятся туда на следующее утро, сказали богю, и понесут Мешага на крытых носилках. Они не знали, смогут ли удерживать его душу возле тела так долго, но другого пути нет. Маленький шаман поедет с ними и сделает все, что в его силах.

Что бы ни думали об этом катайские военные, они мало что могли сделать. Два армейских лекаря, вызванные измерить пульс и ауру больного, были в растерянности. Он дышал, сердце его билось, он не открывал глаз. Когда ему поднимали веки, глаза его были пугающе черными.

Но хорошо это или плохо, а Мешаг стал теперь одной из составных частей стратегии империи. Если бы он умер, пришлось бы вносить исправления. Еще раз. Было решено, что некоторое количество всадников отправится на север с их отрядом, чтобы поддержать присутствие Катая и немедленно прислать доклад, если этот человек умрет.

Они ожидали, что он умрет. В Синань заранее отправили сообщение. Кавалерийский офицер, отправленный на север вместе с богю, должен был сам решать, что предпринять по ходу дела. Он и его люди будут находиться безнадежно далеко, отрезанные от всех остальных.

На должность командира этого отряда выбрали Шэнь Тая, сына генерала Шэнь Гао.

Если в этом решении и был элемент неявного наказания за то, что молодой человек имеет тот ранг, которого не заслужил, никто не мог бы потом обвинить их в том, что они послали его с таким заданием.

Ему оказали честь, не так ли? Отправили на опасное задание. Чего еще мог желать молодой офицер? Это был шанс прославиться. Зачем еще они здесь? В армию поступают не для того, чтобы медитировать. Если тебе нужно именно это, то иди и стань отшельником Пути, питайся желудями и ягодами в пещере на склоне горы…

Они поклонялись Конскому богу и Повелителю неба.

Сын Неба был богом Смерти. Его мать обитала в Бездонном озере, далеко на севере. Зимой оно замерзало.

Нет, это не то озеро, куда они сейчас направлялись, оно гораздо дальше на север, и его охраняют демоны.

В потустороннем мире все наоборот. Реки текут из моря, солнце встает на западе, зима — зеленая. Мертвых хоронили на открытой траве, а не в земле, чтобы их пожирали волки и таким образом они вернулись бы на Небо. Блюда и гончарные изделия клали вверх дном или разбивали рядом с телом, еду разбрасывали, оружие ломали — чтобы мертвые могли узнать и предъявить права на эти вещи в мире наоборот.

Черепа жертвенных лошадей (на севере — рогатых оленей) разбивали топором или мечом. Животных снова восстановят, целых, они будут бегать в другом месте, только белые станут черными, а черные — светлыми.

Одну женщину и одного мужчину рубили на части в день летнего солнцестояния в процессе обрядов, в которых могли участвовать только шаманы, хотя тысячи и тысячи кочевников собирались на них со всей степи под высоким небом.

Шаманы, которые проводили эти обряды, носили на своем теле металлические зеркала и колокольчики, чтобы отпугивать демонов звоном или их собственными уродливыми отражениями. У каждого шамана был барабан, который он или она изготавливали после поста в одиночестве среди травы. Барабаны также использовали для того, чтобы отпугивать демонов. Их делали из шкуры медведя, лошади, оленя. Иногда — из шкуры тигра, но это случалось редко и свидетельствовало о большом могуществе. Никогда — из шкуры волка. С волками у них были сложные отношения.

Некоторые будущие шаманы умирали во время поста. Некоторые гибли во время путешествий за пределами тела, среди духов. Демоны могли победить, забрать душу человека, унести ее в качестве приза в свое красное царство. Именно для этого нужны шаманы: чтобы защитить обычных мужчин и женщин, вмешаться, когда духи с другой стороны приближались на опасное расстояние со злыми намерениями, или по собственной темной воле, или вызванные кем-нибудь.

Да, их можно было вызвать. Да, эти всадники считали, что именно это и произошло.

Медленно двигаясь на север вместе с тридцатью всадниками своего собственного дуи и пятнадцатью кочевниками, сопровождавшими закрытые занавесками носилки Мешага, Тай не мог бы объяснить, зачем он задает так много вопросов и так жадно слушает ответы.

Он говорил себе, что виной тому — долгое путешествие через обширную пустыню. Они ехали день за днем, а луга почти не менялись. Но дело было не только в скуке, и Тай это понимал. Восторг, который он получал от кристалликов той информации, которой нехотя делились с ним всадники, выходил за пределы утоления скуки.

Они видели газелей — огромные стада, почти невообразимо громадные. Смотрели, как летят на юг журавли и гуси, волна за волной, когда пришла осень и окрасила листья в красные и янтарные цвета. Теперь деревьев стало больше, как и уходящих вдаль холмов: отряд выехал за границу пастбищ. Однажды вечером они увидели, как на маленькое озеро садятся лебеди. Один из лучников Тая указал на них рукой, ухмыльнулся, достал свой лук. Богю остановили его угрожающими, тревожными криками.

Они никогда не убивают лебедей.

Лебеди несут души умерших в другой мир, и уносимая душа, не попавшая в место назначения, могла потом преследовать убийцу — и его спутников — до конца их дней.

Как мог Тай объяснить, почему сердце его билось быстрее, а мысли стремительно бежали по кругу от странности всего этого, когда он слышал подобные вещи?

Это было почти недостойно: катайцы славились своей невозмутимостью, они никогда не позволяли себе проявлять большой интерес к примитивным верованиям варваров на их границах. Верования эти подтверждали их почти нечеловеческую природу, законность превосходства Катая в мировом порядке. Действительно: народ, который оставляет своих мертвецов на поживу волкам?

Тай говорил себе, что собирает сведения для доклада. Что было бы полезно лучше понять богю, ведь это облегчит руководство ими и контроль над ними. Это, возможно, даже было правдой, но не объясняло того, что он чувствовал, когда они рассказывали ему, проезжая мимо березовых лесов с красными и золотыми листьями, о трехглазых демонах на севере, среди ледяных полей, о том, что тамошние люди отращивают осенью мех, подобно медведям, и спят всю заснеженную зиму напролет. Или — снова — о празднике Красного Солнца в середине лета, когда все войны прекращаются в лугах ради обрядов бога Смерти, которые совершают шаманы всех племен, звеня колокольчиками и стуча в бубны.

Шаманы. Они были центром стольких легенд. Мешага несли к такому шаману. Если он еще жив. Этот шаман очень могущественный, так сказали Таю. Она живет на берегу озера, вдали от всех, окутанная тайной. Если ее вознаградить в достаточной степени и горячо умолять, она, может быть, вмешается.

Она. Это тоже было интересно.

Их путь вел на территорию, которой управлял нынешний каган Дулан, их враг. Это была еще одна причина участия в этой экспедиции Тая и его тридцати всадников, поэтому они ехали по все более холмистой, окрашенной в ржавые цвета осенней земле, мимо ярких, словно драгоценности, рощ лиственниц и берез в нарастающий холод. Катайцы были заинтересованы в том, что случилось с Мешагом, в его выживании, пусть даже с каждым днем это казалось все менее вероятным.

А он до сих пор дышал. Выдерживая усталые, враждебные взгляды маленького шамана, никогда не покидавшего Мешага, Тай заглядывал в носилки каждое утро, в середине дня и на закате, чтобы убедиться в этом. Его пациент лежал на спине под одеялом из конского волоса, неглубоко дышал, не шевелился. Если он умрет, богю оставят его под этим небом и повернут обратно.

Теперь, когда они садились на коней с первыми лучами дня, Тай видел клубочки пара от своего дыхания. По мере того как солнце поднималось все выше, день становился более теплым, но утро и ночь оставались холодными. Они находились так далеко от империи, от любого цивилизованного города, на пугающе чужих землях. К этому времени Тай уже привык к волчьему вою, хотя все катайцы — крестьяне, работавшие на земле, — с древних времен их страстно ненавидели.

Некоторые из больших кошек, ревущих по ночам, были тиграми, которых они знали, но другие ими не были. Они ревели иначе, громче. Тай наблюдал, как его людям становится все больше не по себе с каждым ли, на который они удалялись от всего, что знали.

Катайцы не был народом путешественников. Тех, кто, в виде редкого исключения, отправлялся в дальние края, прославляли, как героев. Они писали отчеты о своих путешествиях, которые переписывали и читали повсеместно, над ними размышляли с восторгом и недоверием. Часто их втайне считали почти сумасшедшими. Как может человек в здравом уме покинуть цивилизованный мир?

Шелковый путь был создан для купцов, чтобы те доставляли богатства им, а не для того, чтобы они сами могли уехать так далеко на запад. Им этого совсем не хотелось.

Или далеко на север, если уж на то пошло…

Леса теперь стали гуще и сверкали тревожными осенними цветами на солнце. Цепочки разбросанных там и сям озер напоминали ожерелья. Само небо было слишком далеко. Словно небеса здесь не так близки к человечеству, подумал Тай.

Один из богю рассказал ему, у ночного костра под звездами, что чем ближе зима, тем ближе и темные духи. Именно поэтому, прибавил кочевник, Мешагу в это время года труднее противостоять насланному на него колдовству, и требуется вмешательство могущественного шамана.

Шаманы делились на белых и черных. Это деление основывалось на том, умасливали ли они демонов в мире духов, куда проникали, покинув свое тело, или пытались сражаться с ними и вынудить уступить. Да, некоторые шаманы были женщинами. Да, та, к которой они ехали, была женщиной. Нет, никто из здешних всадников никогда ее сам не видел и не ездил так далеко на север. (Это не прибавляло уверенности.)

Ее знали понаслышке, она никогда не становилась союзницей ни одного кагана или племени. Ей было сто тридцать лет. Да, они боялись. Ни одно живое существо, ни один человек не мог испугать всадника богю, и сама мысль об этом смешна, но духи — пугали. Только глупец может утверждать обратное. Мужчина не позволяет страху остановить его, иначе он не мужчина. Разве у катайцев не так?

Что за существо ревело вчера ночью? Это лев. Они размером с тигра, но охотятся вместе с себе подобными, а не в одиночку. В тех лесах водятся еще и разные виды медведей, в два раза больше человека, когда становятся на задние лапы, а северные волки самые крупные, но так далеко от дома самую большую опасность все-таки представляют люди из других племен.

На следующее утро они увидели всадников, в первый раз.

Примерно пятнадцать человек, впереди от них, на холме, на фоне горизонта. Слишком мало, чтобы их бояться. Эти всадники пустились в бегство при их приближении, галопом ускакали на запад и скрылись из виду. Тай подумал о преследовании, но в этом не было особого смысла. Всадники появились с севера. Тай не знал, что это значит; он вообще не очень хорошо понимал значение происходящего.

Листья на деревьях были красными, янтарными и золотыми и начинали опадать. Теперь люди все время видели над головой косяки гусей, бесчисленное множество, словно те убегали от чего-то, что находилось там, куда направлялись всадники, как звери бегут от лесного пожара. А еще два лебедя на другом озере, в сумерках. Они плавали на темнеющей воде и казались белыми и странными, когда взошла луна. Никто из людей Тая не пытался их подстрелить.

Катайских всадников все больше охватывал страх перед постоянным отступлением от правил, словно они перешли какую-то внутреннюю границу. Тай слышал, как его люди огрызаются и ссорятся друг с другом, когда они сворачивали стоянку утром, и потом, когда ехали в течение дня. Он делал все, что в его силах, чтобы сдерживать их, но не был уверен, что преуспел в этом.

Здесь трудно чувствовать свое превосходство, думал он. Это само по себе вызывало тревогу у катайцев, меняло их способ существования в этом мире, подрывало его. Ему хотелось назвать цвет лесов и осенние пейзажи прекрасными, но это слово, эта мысль с трудом пробивалась сквозь дурное предчувствие внутри него.

В конце концов, он признал этот страх, осознал его. Это случилось в ночь накануне того дня, когда они добрались до озера шамана.

Когда отряд остановился на склоне холма, внизу, в вечернем свете, люди увидели дом. Это была не юрта: необычно крупные бревна, хорошо подогнанные, с пристройкой и обнесенным изгородью двором и поленницей дров на зиму. Что ж, дома менялись вместе с климатом, а они уже оставили пастбища позади.

Мешаг все еще был жив.

Он не шевелился всю дорогу на север. Это было неестественно. Его тело переворачивали через некоторые промежутки времени, чтобы не допустить пролежней, но он сам ничего не делал, только неглубоко дышал.

Кто-то вышел из хижины, остановился у двери, глядя на них.

— Ее слуга, — сказал маленький шаман. — Пойдем!

Он начал быстро спускаться вместе с людьми, несущими Мешага на носилках, а четыре всадника богю ехали рядом.

Последовал жест, слишком выразительный: сопровождающим катайцам велели оставаться на гребне холма. Тай заколебался (он помнил этот момент), потом тряхнул головой.

Он поговорил со своим помощником, отдал тихий приказ пока оставаться на месте и наблюдать, потом дернул поводья и спустился по склону в одиночку, вслед за бесчувственным человеком и его сопровождением. Кочевники злобно посмотрели на него, но промолчали.

Он здесь для того, чтобы наблюдать. У его народа свой интерес к этому человеку, к наследованию в племени богю. Не во власти пастухов-варваров запрещать катайцам идти туда, куда они хотят. Не в том случае, когда пятнадцать тысяч катайских солдат оказывают помощь Хуроку в получении власти. Такое количество воинов дает вам некоторые права.

Это один взгляд на положение. Если посмотреть с другой стороны, у них не было своего места здесь, среди враждующих заклинаний кочевников. Им вообще не следовало находиться так далеко от дома: чужое яркое небо, сине-зеленое озеро, ослепительно сверкающий листьями лес за спиной и дальше, освещенный солнцем, и первый намек на горы в далекой синеве на севере.

Интересно, видел ли кто-то из его народа те горы? Или холодную жемчужину этого озера? Эта возможность должна была его волновать. Но в тот момент, когда Тай осторожно спускался на коне по склону, она его не волновала. Зато заставляла чувствовать себя ужасно далеким от родины…

Всадники остановили коней у входа. Люди, несущие носилки, тоже остановились. Перед хижиной не было ограды, только вокруг заднего двора, где стояла пристройка. Тай решил, что это сарай или конюшня. Или, может быть, этот слуга там ночует? Есть ли здесь другие? Никаких признаков самой шаманки или признаков жизни внутри. Когда единственный человек вышел, он старательно прикрыл за собой дверь.

Командир кочевников спешился, они с шаманом подошли к слуге, заговорили тихо, с необычным почтением. Тай не разбирал слов, слишком быстро и тихо они говорили для его ограниченных познаний в их языке. Слуга что-то коротко ответил.

Командир богю обернулся и махнул рукой в сторону склона. Еще два всадника отделились от отряда и стали спускаться, ведя двух лошадей — тех, которые всю дорогу сюда несли подарки.

Магия и лечение не были бесплатными.

Дома то же самое, криво усмехнулся Тай, и это его почему-то успокоило. Надо платить за лечение, поможет оно или нет. Обмен — условие сделки.

Эта сделка будет ужасно странной, но элементы того, что должно произойти, точно такие же, как у алхимика в Синане или Еньлине, когда он лечил похмельную головную боль или когда вызывали пухлого, седовласого лекаря из деревни в их дом у реки, если Вторая мать не могла уснуть по ночам или у третьего сына появлялся сухой кашель.

С этой мыслью пришло воспоминание о доме. Очень четкое. Запах осенних костров, плывущий в воздухе дым. Журчание реки, словно звук текущего времени. Листья павловнии уже облетели, подумал Тай. Он видел их на дороге от их ворот, почти слышал, как они шуршат под ногами.

Слуга шаманки снова заговорил, когда подошли лошади с дарами. Тон был неподобающим, это понял даже Тай. Но он знал, что шаманы пользуются огромным почетом среди богю, а еще, что здешняя шаманка обладает особой силой и ей придают особое значение. В конце концов, они проделали большой путь к ней.

Всадники разгрузили подарки. Слуга ушел в дом с некоторыми из них, вышел, унес следующую порцию. Ему потребовалось четыре ходки. Каждый раз он закрывал за собой дверь. И он не торопился.

Когда он ушел в дом в третий раз, они ждали под солнцем. Кони переминались с ноги на ногу и всхрапывали. Люди молчали, напряженные и встревоженные. Их тревога передалась и Таю. Возможно ли, что они, проделав такой путь, получат отказ, что их отправят обратно? Он спрашивал себя, какой будет его роль, если это произойдет. Входит ли в его обязанности попытаться уговорить шаманку принять Мешага? Облегчит ли задачу богю, если катайцы возьмут это на себя? Или он проявит неуважение к их религии, которое поставит под угрозу их будущие взаимоотношения?

Ему пришла в голову мысль — с опозданием, — что через несколько минут ему, возможно, придется принять серьезное решение, а он об этом раньше не подумал. Тай рассматривал возможность, что Мешаг умрет раньше, чем они приедут сюда, или что все попытки шаманки закончатся неудачей. Однако он никогда не допускал возможности, что им просто откажут в лечении.

Тай огляделся. Из трубы хижины курился дым. Ветер был слабый, и дым поднимался прямо вверх, а потом редел и уплывал к озеру. Со своего места, немного сбоку, он видел двух коз во дворе за домом, они прижались друг к другу у ограды и тихо блеяли. Их еще не подоили. Из-за этого слуга показался ему еще более никчемным. Возможно, здесь все-таки есть и другие и это не входит в его обязанности?

Слуга снова вышел, впервые оставив дверь открытой. Он кивнул, показав на носилки. Тай перевел дух. Одно решение ему принимать не придется. И все же он сердился на себя — ему следовало предвидеть все возможности и просчитать их заранее.

Их собственный шаман, казалось, испытывал огромное облегчение, до слез. С дрожащим лицом, он быстро раздвинул занавески носилок. Два всадника вытащили из них Мешага. Один взял его на руки, словно спящего ребенка, и понес в хижину. Шаман хотел последовать за ним, но слуга решительно покачал головой и сделал категорический, отталкивающий жест руками. Маленький шаман открыл рот, чтобы запротестовать, потом закрыл его. Он остался на месте, опустив голову, ни на кого не глядя. Униженный, как подумал Тай.

Слуга вошел в хижину, снова появился мгновение спустя, провожая того человека, который внес Мешага, и вернулся в дом, после чего закрыл дверь. Сопровождающие до сих пор не видели старуху, шаманку с озера. Их оставили за дверью, у хижины, в яркой, прозрачной тишине осеннего дня.

Кто-то из них нервно кашлянул. Другой сердито посмотрел на него, словно этот шум мог помешать тому, что происходило внутри. Их шаман по-прежнему смотрел в землю, стоя перед дверью, словно не хотел ни с кем встречаться взглядом. Сперва Тай испытывал желание очутиться внутри, но потом он осознал, что ему этого совсем не хочется. Не хочется видеть того, что там происходит.

Кочевники сгрудились у хижины, они казались растерянными. Раньше Тай никогда не видел их такими. Остальные всадники, в том числе и катайцы, все еще оставались наверху, на склоне холма. Озеро сверкало. Птицы пролетали над головой, как всегда теперь, стремясь на юг. Некоторые сидели на воде. Как он отметил, среди них не было лебедей.

Охваченный беспокойством, нервничая, Тай спрыгнул с коня, оставив его пастись на редкой траве, и, обойдя дом, направился туда, где были сарай и двор с двумя козами. Ему пришло в голову подоить их, если он сможет найти ведро. Хоть чем-то заняться. Каким-то делом. Он откинул щеколду калитки и вошел, закрыв ее за собой.

Обнесенный оградой двор был довольно большим. Два фруктовых дерева, высокая береза, дающая тень. В дальнем, восточном конце — огород с лекарственными травами. Он видел озеро за забором. Козы жались к сараю в задней части двора, им явно было плохо.

Ведра нигде не было видно. Вероятно, оно в доме, но Тай не собирался стучать в дверь черного хода и просить дать ему ведро.

Он пересек двор и пошел к огороду и березе. Постоял под деревом, глядя через забор на маленькое озеро, сверкающее в лучах солнца. Полная тишина, не считая тихого, грустного блеяния двух животных. Можно подоить их и без ведра, подумал Тай. Пусть слуга получит нагоняй за свою лень, если шаманка сегодня останется без молока.

Он уже поворачивался в раздражении, чтобы сделать это, когда заметил свежий холмик земли в дальней части огорода.

Сердце его глухо стукнуло один раз.

Он помнил это даже годы спустя.

Тай смотрел на него, не двигаясь, долгие секунды. Потом осторожно шагнул на край аккуратного огородика. Но аккуратность нарушали — теперь он ясно видел — следы сапог и этот узкий, мрачный холмик сзади, прямо у забора. Козы на мгновение умолкли. Тай ощутил дуновение ветра, и еще страх. Форму этого холмика трудно было принять за что-то другое.

Он пошел в огород, бессмысленно стараясь не ступать на растения. Подошел к холмику. Увидел прямо за забором предмет, брошенный туда за ненадобностью.

Это был бубен.

Тай с трудом сглотнул, во рту у него внезапно пересохло. Теперь стало слишком тихо. Дрожа, он опустился на колени, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и начал руками разрывать холмик.

Но к тому моменту он уже знал. Одна из коз внезапно заблеяла, и сердце Тая подпрыгнуло от страха. Он быстро бросил взгляд через плечо на заднюю дверь дома. Она оставалась закрытой. Он продолжал копать, зачерпывая землю ладонями, его пальцы поднимали черную, свежую почву.

Тай почувствовал что-то твердое и не смог сдержать тихого восклицания, сорвавшегося с губ.

Он посмотрел на пальцы. Увидел кровь. Перевел взгляд на выкопанную землю.

На голову в земле, словно вытащенную на яркий свет солнца из какого-то ночного кошмара или из другого мира, куда уходят мертвые.

На ней виднелась одна глубокая, рубленая рана, почти развалившая лицо на две половины. Кровь из этой раны густо пропитала землю огорода, а теперь была и на его пальцах.

Тай снова сглотнул. Заставил себя вынуть еще больше земли, очень жалея, что у него нет инструмента и приходится делать это трясущимися пальцами. Однако он это сделал. И через несколько минут обнажил изуродованное клинком лицо женщины. Очень старой женщины. Ее глаза еще были открыты и неподвижно смотрели в никуда или на солнце.

Он закрыл глаза. Потом открыл их снова и, работая быстрее, откопал все тело. Убитая была в одежде, а еще на ней были спутанные ожерелья из костей и странная коллекция кусочков металла, отполированных так, что они стали… зеркалами.

Зеркала, чтобы отпугивать демонов. Пальцы Тая, копающие почву, по неосторожности немного сдвинули тело, и он услышал приглушенный звон колокольчиков в пропитанной кровью земле.

Тай встал.

Очень старая женщина. Бубен, зеркала, колокольчики.

Посмотрел на тяжелую дверь хижины, которая открывалась во двор.

И побежал.

Над его головой светило солнце, а позади и впереди была тьма…

Глава 6

В Синане, через несколько лет после того, как он нашел Весеннюю Капель среди певиц в Северном квартале (или, точнее, после того, как она сама заметила и выбрала его среди студентов) и они начали откровенно беседовать, оставшись наедине, до музыки или после нее, до любви или после нее, однажды ночью она спросила у него, почему он никогда не говорит о том времени, которое провел к северу от Стены.

— Я там пробыл не очень долго, — ответил он.

— Я это знаю. И все знают. Именно поэтому об этом говорят.

— А об этом говорят?

Она тряхнула своими золотыми волосами и осмотрела на него взглядом, который он уже хорошо знал к тому времени. «Я влюблена в идиота, который никогда ничего не добьется» — вот примерный смысл этого взгляда.

Тая он забавлял, иногда он говорил ей об этом. Для нее его слова были поводом для еще большего раздражения. Это его тоже забавляло, и она это знала.

Она была блаженством и чудом, и ему стоило больших усилий не думать о том, со сколькими мужчинами он ее делит в Северном квартале, — особенно об одном мужчине.

— Тебе разрешили уйти из кавалерии во время кампании. С почетом и наградой. Так не делается, кем бы ни был твой отец. Потом ты отправился на гору Каменный Барабан, но уехал оттуда, так и не став воином Каньлиня. А потом ты появился в Синане, решив готовиться к экзаменам. Все это… так таинственно, Тай.

— Я должен развеять эту тайну?

— Нет! — Она положила свою пипу и, нагнувшись вперед, сильно дернула его за волосы, которые он оставил распущенными. Тай сделал вид, что ему больно, она не обратила на это внимания.

— Разве ты не понимаешь… быть таинственным хорошо. Это способ быть замеченным. Ты этого хочешь!

— Хочу? Правда?

Она опять хотела дернуть его за волосы, и он поднял руки, чтобы защититься. Она снова откинулась на спинку дивана и налила еще рисового вина из фляги на стоящей рядом с ней жаровне — сначала ему. Ее воспитание и манеры были безукоризненными, кроме тех моментов, когда она нападала на него или когда они занимались любовью.

— Если ты сдаешь экзамены этой весной и надеешься получить должность, это что-то значит — это не позволяет тебе посылать маленькие стихи с просьбами о помощи старшим мандаринам — да, ты этого хочешь. Ты стараешься получить должность во дворце, Тай. Чтобы плыть «в струе». При этом дворе тебе необходимо знать, как играть в эту игру, иначе ты пропал.

Он научил ее называть его по имени. Настаивал на этом, когда они оставались одни.

— Если я пропаду, ты пойдешь меня искать?

Она бросила на него сердитый взгляд. Он усмехнулся, спокойно:

— Если ты права, то мне повезло: удалось быть замеченным, а я даже не старался… Капель, я никогда не думал обо всех тех вещах, о которых ты говоришь. Просто предпочитаю не обсуждать то время за Стеной. Это… неприятные воспоминания.

— Тебе нужно думать об этих вещах.

— Может, ты будешь делать это за меня?

Она замерла, потом сменила позу. Он пожалел о своих словах, как только произнес их.

— Я, — ответила Весенняя Капель, — скромная певица в Северном квартале, которую снимают на час или на ночь. Я принадлежу владельцу этого дома. Не годится предлагать такой, как я, эту роль. Жестоко так говорить, даже в шутку. Тебе нужно освоить такие тонкости самому. Мы говорим именно о твоей жизни.

— Правда? Только о моей жизни? — спросил он. Что действительно было несколько жестоко, но ее описание самой себя его ранило, и он знал, по крайней мере, одного мужчину, который может выкупить ее из Павильона Лунного Света за невероятно большую сумму, назначенную за нее, если решит это сделать.

Она залилась краской — проклятие светлокожих людей с северо-запада, откуда она родом.

Через несколько мгновений она произнесла ровным голосом:

— Если ты сдашь экзамены, то окажешься в обществе самых честолюбивых людей на земле. Ты можешь решить покинуть Синань — покинуть еще одну жизнь, — но если останешься здесь, при дворе, то будешь жить именно среди таких людей. Они съедят тебя на завтрак, выбросят твои кости собакам и даже не почувствуют, что поели.

Ее зеленые глаза — знаменитые глаза цвета зеленого нефрита — смотрели жестко и холодно.

Он помнил, как рассмеялся, немного нервно:

— Это не поэтичный язык.

— Да, — согласилась она. — Но я и не поэт. Вы бы предпочли девушку-поэтессу, господин Шэнь? Внизу есть такие, и в других домах тоже. Я могу вам подсказать, господин.

В каком-то смысле — месть за его собственное замечание, сделанное минутой раньше. Но речь шла и о ее жизни тоже. Это несомненно…

Прекрасной женщины нефритовая тень

Всю ночь ждала на мраморных ступенях

Под мерный стук осеннего дождя

В окошко мокрое из рисовой бумаги.

Тай покачал головой. Он вспомнил, как смотрел на нее, сидящую рядом с ним на низкой кушетке, как ему хотелось просто наслаждаться ее красотой, и умом, и близостью, но он боролся с тем, что она сказала.

Он пробормотал:

— У женщин это обычно лучше получается, чем у мужчин, не так ли? Следовать всем этим тонкостям?

— У женщин нет выбора. Нам приходится быть такими, если мы хотим добиться влияния или хотя бы просто отчасти управлять своей собственной жизнью.

— Я это и имел в виду, — ответил Тай. И попытался улыбнуться. — Ты доверяешь моей изворотливости?

Она не ответила на улыбку:

— Это и ребенку известно. Если ты решишь учиться достаточно долго, чтобы сдать экзамены, то окажешься среди взрослых мужчин, которые орудуют словами, как клинками, и ведут друг с другом смертельную борьбу за положение при дворе днем и ночью.

На это, вспомнил Тай, он тихо ответил:

— Такие мужчины, как мой брат, ты хочешь сказать?

Она лишь взглянула на него…

* * *

Пока Тай бежал по осенней траве от могилы шаманки, он подумал о том, что надо крикнуть и предупредить своих. Потом о том, что надо обогнуть дом и позвать остальных. Но в результате не сделал ни того, ни другого. После он не мог бы утверждать, что тогда мыслил ясно. Это было очень далекое, ужасное место. Он только что раскрыл убийство, а еще он был очень молод.

Впрочем, эти истины не могли полностью объяснить, почему он ворвался в хижину в одиночку.

Когда его настойчиво расспрашивали командиры, Тай сказал: если отряд собирался спасти Мешага, — а именно это было причиной того, что они там находились, — то вряд ли им это удалось бы, спугни он криком людей в доме. И еще он считал, что не успеет вовремя обежать вокруг дома.

Это звучало правдоподобно. Более того, это и было правдой, если подумать хорошенько. Однако Тай не помнил, чтобы в тот момент что-нибудь обдумывал. Можно сказать, что он действовал исключительно на инстинктах.

Его меч остался у седла, и лук тоже. У задней стены дома стояла лопата. Теперь он хорошо знал, для чего ее использовали.

Не останавливаясь, чтобы подумать, спланировать или вообще сделать что-либо разумное, он схватил лопату одной рукой, а другой ухватился за засов на двери и толкнул ее, не представляя себе, что увидит внутри и что будет делать, когда попадет туда.

Или что они там делали, те люди, которые убили шаманку и зарыли ее в землю, не позволив душе попасть на небо, а потом обманули их у входа в дом. Кем бы ни были.

Задняя дверь оказалась не запертой. Тай шагнул внутрь.

В доме было темно, а снаружи — очень светло, поэтому он почти ослеп и остановился. И смутно различил чью-то фигуру, повернувшуюся к нему в темноте комнаты.

Тай шагнул вперед и изо всей силы нанес удар лопатой.

Он почувствовал, как ее острый край вонзился в плоть и глубоко погрузился в нее. Фигура, все еще почти невидимая, вскинула пустую руку, словно умоляя о пощаде или прося мира, и рухнула на земляной пол.

Беззвучно, что было хорошо.

Тай никогда еще до того момента не убивал. У него не было времени размышлять о том, что только что произошло и какое это имеет значение, если вообще имеет. Он быстро заморгал, стараясь приучить глаза к темноте.

С бьющимся сердцем он различил внутри арку прохода, закрытую занавесом, без настоящей двери. Дом из двух комнат. Перешагнул через упавшего человека, потом, с опозданием, вернулся и заменил лопату мечом этого человека. Но прежде все-таки опустился на колени и проверил его пульс — из предосторожности, он соображал достаточно, чтобы это сделать. Человек был мертв. Еще один краткий миг тревоги: как быстро, гладко, бесшумно жизнь может существовать, пульсировать, а потом исчезнуть.

Эта мысль подтолкнула Тая вперед. Легкими шагами он подошел к занавеске из ткани и приподнял ее край.

В другой комнате горели свечи, за что Тай возблагодарил богов. Три человека. Двое у входной двери оживленно перешептывались. Тай видел, что дверь заперта на засов. Приехавшие с ним не смогли бы прорваться с этой стороны. По крайней мере, не смогли бы сделать это незаметно.

Мешаг лежал на ложе возле очага. Тай видел, что его тунику разрезали, обнажив грудь. Глаза у больного были по-прежнему закрыты, и вообще он казался ужасно беззащитным. Третья фигура, высокая и плотная, с рогами какого-то животного на голове, стояла над ним.

На этом человеке были зеркала и колокольчики, он тихо стучал в бубен и пел, раскачиваясь из стороны в сторону, а иногда кружился. Нечто вроде танца. В комнате стоял тошнотворно-сладкий запах — что-то горело на жаровне. Тай представления не имел, что это такое.

Но он ни на секунду не поверил, что этот третий человек — это был мужчина, женщина лежала мертвая в саду — чем-то помогает бесчувственному больному. Они убили шаманку, жившую здесь. Они не пытались помочь Мешагу.

С другой стороны, они его пока не убили, и Тай не знал почему. Как ему было понять хоть что-то? Но пока он наблюдал из-за слегка приподнятой занавески, едва дыша, его охватило чувство, что задуманное здесь должно быть хуже убийства.

Он находился далеко от дома…

Это была последняя ясная мысль, а потом Тай закричал изо всех сил и ворвался из-за занавески в соседнюю комнату.

Он бросился прямо на шамана, что не обязательно сделал бы опытный воин (сначала надо снять охрану!), но Тай и не был опытным, и, несомненно, его задачей было попытаться прекратить то, что делали с помощью бубна, пения и накопленной силы с человеком на ложе.

Тогда Тай еще не побывал на горе Каменный Барабан, — его пребывание у воинов Каньлиня стало результатом того, что произошло в тот осенний день на севере, — но он был сыном солдата. Сколько он себя помнил, его учили способам и приемам борьбы. Тем более что его старший брат, слабый и немного полноватый уже в детстве, ясно дал понять свои пристрастия, и что его жизнь не будет связана с мечами и с маневрами, вращениями и прогибами в схватке с другими вооруженными людьми.

Слегка изогнутый меч убитого кочевника был короче и тяжелее меча Тая, к тому же он был предназначен для ударов сверху, с седла. Неважно. Проходится пользоваться тем, что есть. Тай успел увидеть, как шаман обернулся и широко раскрыл горящие глаза, сверкнувшие изумлением и яростью, перед тем как он нанес стремительный удар выше металлических зеркал, которые покрывали туловище шамана и защищали его.

Тай, потерявший ориентиры вдали от всего, что было ему известно, столкнувшись с колдовством, даже отчасти удивился, когда меч вошел так, как следовало.

Он почувствовал, как сталь заскрипела по кости, увидел кровь, услышал, как шаман вскрикнул и упал (зазвенели колокольчики), выронив бубен и колотушку на плотно утрамбованный пол. Он не должен был удивляться: ведь шаманку они убили, не так ли? Этих людей с зеркалами и бубнами, конечно, считали святыми и боялись, но они не были бессмертными.

Конечно, существовала возможность, что убить такого шамана — значит навлечь на себя пожизненное проклятие. Но в тот момент Таю некогда было думать об этом.

Страх сделал его быстрым. Он резко обернулся, низко пригибаясь. Увидел, как ближайший к нему охранник — тот, который изображал слугу у дома, — бросился к стене, где лежал лук. Тай прыгнул следом, увернулся от кинжала, брошенного другим охранником, и услышал крики снаружи.

Он снова закричал, на этот раз произнося слова:

— Предательство! Идите сюда!

Лжеслуга нашарил лук и стрелу, обернулся, пригнулся, чтобы уйти от выпада меча Тая — по крайней мере, попытаться уйти: клинок разрубил его плечо, а не грудь.

Тай услышал, как кочевник взвизгнул от боли, рывком освободил клинок и — инстинктивно — упал и перекатился, стараясь не поранить себя мечом, который держал в руке. Он бился о предметы, разбросанные по полу (привезенные ими дары), но зато меч второго противника просвистел над его головой.

Этот звук Тай услышал впервые в жизни: звук близкой смерти, которой удалось избежать. Он разобрал глухие удары снаружи, яростные крики спутников, которые ломились в запертую дверь.

— Со двора! — крикнул он. — Там открыто!

Но в то же мгновение он воспользовался другим шансом и бросился к двери. Отодвинул тяжелый деревянный брус, ухитрившись снова увернуться от удара меча, который просвистел совсем рядом и воткнулся в дерево.

Распахнутая дверь толкнула его в спину, едва не сбив с ног, но что-то — гордость, гнев и страх, переплетенные, словно нити шелковой ткани, — заставило Тая сделать шаг к еще оставшемуся на ногах человеку. Он успел нанести косой удар мечом, парировать сильный ответный удар, а потом остальные хлынули в комнату у него за спиной.

— Они убили шаманку! — крикнул Тай через плечо. — Она лежит мертвая на заднем дворе! Мешаг вон там! Берегитесь того, кто на полу! Я его только ранил!

Три человека схватили лежащего на полу, подняли и держали на весу, будто куклу. Ему нанесли сокрушительный удар в висок, но не убили — Тай это отметил. И в тот же момент услышал, как один из племени богю сказал:

— Последнего тоже оставьте. Он нам пригодится.

Услышав эти слова, человек, стоящий перед ним, внезапно изменился в лице. Тай запомнил это выражение лица. Иногда он видел его по ночам, когда закрывал глаза.

Этот человек отступил назад, к занавеске. Приставил к себе меч острым концом, держа за рукоять обеими руками. Он пытался заколоть себя, но не успел: две точно посланные стрелы вонзились ему в каждое плечо. Меч упал на пол.

И тогда человек закричал. Ужасный крик, рожденный чем-то гораздо более сильным, чем боль от ран, подумал Тай.

Чуть позже он начал понимать…

Я бы тоже так закричал, думал он на обратном пути на юг (они выехали в тот же вечер, не желая оставаться у озера, стремясь уехать от него как можно дальше).

Я бы тоже постарался убить себя, если бы имел представление о том, что произойдет до того, как мне позволят умереть. А тот человек явно это знал. В каком-то смысле это и было самым ужасным.

Катайские кавалеристы — люди Тая — бросились вниз по склону, когда услышали крики и вопли, но в хижине все уже было кончено раньше, чем они смогли вмешаться.

Тай вышел из дома и зашагал к ним по траве. Он потерял ощущение реальности, опять вернувшись на мягкий солнечный свет через такое короткое время. Мир может меняться слишком быстро…

Тридцать катайских всадников остались стоять в стороне, все вместе, и смотрели, что будут делать кочевники. Наблюдали сначала в равнодушном молчании, потом — со все возрастающим, убийственным отвращением.

Кочевники начали с того, что принесли тело старой шаманки из-за дома и сожгли его на погребальном костре, который разложили между хижиной и озером. Они делали это с почтением, с песнопениями и молитвами. По-видимому, старуху осквернили убийством и погребением в земле. Ее следовало вернуть на небо: оставить на открытом месте на поживу волкам и другим животным или ввергнуть в пламя, и она унесется вместе с дымом.

Богю выбрали огонь, потому что начинали большое всесожжение. Они подожгли дворовые постройки, а потом и сам дом, но только после того, как вынесли Мешага на ложе и положили во дворе. Они вытащили тела тех, что убил Тай, охранника и шамана, и, наконец, привели двоих, которые остались в живых. К тому времени они уже были пьяны, эти богю: в хижине нашелся кумыс.

Колокольчики шамана звенели, когда они тащили его тело по истоптанной траве. Его зеркала сверкали, дробя солнечный свет. Тай уже спрашивал себя, не совершил ли он святотатства, убив этого человека? Но сейчас он понял, что это не так. Он совершил нечто такое, что в глазах кочевников сделало его героем. Кажется, ему собирались оказывать почести.

Они пригласили его принять участие в том, что будет дальше, с двумя убитыми и двумя теми, которых специально оставили в живых, но Тай отказался, предпочтя остаться вместе со своими людьми. Со своими соплеменниками из цивилизованной страны.

Его физически тошнило, просто выворачивало наизнанку, пока он смотрел, что происходило дальше. В чем его пригласили поучаствовать. Многим катайским кавалеристам стало плохо, они отходили в сторону, спотыкаясь, или отъезжали верхом, и их рвало в траву.

Империя Катая создавалась на протяжении девяти династий отнюдь не миролюбивыми пацифистами. Ее величие было насильственным, завоевательным, построенным на бойне в течение почти тысячи лет — во время внутренних гражданских войн, или военных действий за пределами меняющихся границ, или с целью защиты этих границ. Такова история: такие костры, как эти, или гораздо большие пожары, кровь и клинки.

Еще во времена Первой династии появились тексты и учения о тактической пользе резни, убийства детей, увечий, изнасилований. О пользе страха, который все это могло вызвать среди врагов, в полных людей осажденных городах, когда перепуганные беженцы спасаются от наступающих армий. Такие вещи были частью того, что делали люди во время войны, а война была частью того, что люди делали в жизни.

Но катайцы не жарили мертвых врагов на кострах и не ели их плоть, взывая к небесам. И не отрезали куски от еще живых людей, привязанных к столбам на земле. И не заставляли их смотреть, с воплями, как пожирают части их тел, поджаренные или сырые.

Огромные столбы плотного дыма поднимались в небо, застилая солнце. Вонь и гарь в ранее безмятежно спокойном месте у северного озера. Треск нескольких костров, вой (людей, не волков) и чьи-то отчаянные, постепенно стихающие мольбы о смерти сменили пение птиц и шорох ветра в листве. Безобразие людей, уничтожающих уединение и красоту осени.

Это продолжалось какое-то время.

Один из кочевников, в конце концов, подошел к катайцам, к тому месту чуть в стороне, где они ждали, успокаивая пугливо вздрагивающих коней. Он был до пояса обнажен, широко ухмылялся и размахивал отрезанной по плечо рукой человека. С нее капала кровь, и с его подбородка — тоже.

Нетвердо держась на ногах, богю протянул человеческую плоть Таю, как герою, достойному отведать этот замечательный приз. Он явно давал чужаку-катайцу еще один шанс.

Стрела вонзилась в его грудь, когда он стоял перед ними. Кочевник умер мгновенно.

Какое-то мгновение Тай не мог поверить, что это произошло. Это было абсолютно неправильно, потрясающе неправильно. Он стоял, онемев от изумления. И каким бы кратким ни было это мгновение, оно было слишком долгим для командира в этом месте. В таком месте, каким оно стало.

Его солдаты, словно эта единственная стрела дала выход для их собственных демонов, их безумной реакции на тот ужас, свидетелями которого их заставили стать, вдруг вскочили на коней — все сразу, плавным, тренированным движением, словно им отдали приказ.

Выхватив луки и мечи, притороченные к седлам, они ринулись вперед — духи мщения, ставшие ими по своей воле, — к кострам и в дым. Охваченные жестокой яростью. С ощущением, что эта отвратительная дикость может быть уничтожена, стерта только их собственной дикостью.

Такое понимание событий пришло к Таю лишь потом. В тот момент его мысли не были такими отчетливыми.

Его всадники ворвались в группу малочисленных, пеших, пьяных от кумыса кочевников, этих пошатывающихся, залитых кровью людей, ради помощи которым они приехали на север, — и они убили их всех между кострами.

А когда это было сделано, когда ни одного кочевника не осталось в живых среди черного дыма и красных пожаров, когда туманное солнце уже садилось на западе, а озеро стало темной, холодной синевой, произошло следующее событие.

Мешаг, сын Хурока, встал.

Он оглядел жуткую сцену, разыгранную людьми в этом месте. Раньше он был грациозным мужчиной. Но не теперь. Он изменился, или его изменили. Теперь Мешаг двигался неуклюже, словно его неправильно собрали. Ему приходилось поворачиваться всем телом, описывая полный круг, чтобы перевести взгляд. Черный дым плыл между ним и тем местом, где, широко раскрыв глаза, стоял Тай, пригвожденный к земле ужасом. Он это видел и отказывался верить тому, что видел.

Мешаг долгое мгновение смотрел на катайских всадников. Последних живых людей здесь. Потом, передернув плечами, словно пытаясь откинуть назад голову, он рассмеялся. Тихим, странным смехом.

Он не двигался и не открывал глаз с тех пор, как упал без чувств у другого костра на юге, за несколько недель до того.

Этот смех был не тот, какой они помнили. Богю стоял и двигался совершенно иначе, неестественно подволакивая слабые ноги. Катайские солдаты, очутившиеся в чужом месте среди пожаров и мертвецов, перестали разворачивать коней, прекратили кричать. Они столпились вокруг Тая снова, словно искали защиты, стараясь держаться подальше от Мешага.

Глядя на этого человека — если он все еще был человеком, — Тай понял, что злодеяния этого дня еще не закончились.

Он услышал рядом с собой какие-то звуки: щелкали вынимаемые из колчанов стрелы, звенела натянутая тетива. Он шевельнулся и хриплым голосом отдал приказ — но не был уверен, что поступает правильно. На обратном пути на юг он решил, что, возможно, так до самой смерти и не узнает, поступил ли он правильно.

— Стойте! — крикнул он. — Никто не должен стрелять!

То, что осталось от Мешага, или то, что с ним стало, повернулось, неуклюже и медленно, на звук голоса и посмотрело на Тая. Их взгляды встретились сквозь дым, и Тай задрожал. Он увидел в этих глазах отсутствие всякого выражения, какую-то бездонность. Холодные, как конец любой жизни… В тот самый момент ему пришло в голову, что, может быть, его задача, его долг по отношению к тому, кто раньше был человеком, — позволить стрелам освободить его.

И все же он этого не сделал. Он понимал — не мог отрицать этого, — что в том доме, все еще догорающем, превратившемся в ревущий хаос, творилось какое-то зло, пока он не ворвался туда и не убил шамана. Оно не было завершено, осталось неполным, но что оно значило для неподвижно стоящего перед ним человека, который смотрел Таю в глаза, будто обрекая его на воспоминания, он не мог даже надеяться понять.

— Это как с лебедями, — вслух сказал он своим всадникам. — Их убийство может навлечь проклятие на всех нас. Это не наше дело. Пусть оно… пусть он уходит. Он найдет свою судьбу и без нас.

Он произнес последние слова как можно более четко, глядя на душераздирающую фигуру Мешага. Если это существо двинется к ним, солдаты запаникуют, понимал Тай. Ему придется разрешить стрелам взлететь и потом жить с этим.

Он не верил собственному сравнению с лебедями. Он даже не верил, что убийство лебедя навлечет на них проклятие, — это были страхи богю. У катайцев были свои собственные легенды о животных и свои страхи. Но эти слова могли дать его людям основание послушаться своего командира. Обычно они не нуждались в основаниях: солдаты выполняют приказы, вот и все. Но это путешествие на север и сегодняшнее его окончание настолько отличались от их обычной жизни, от всего их мира, что он счел необходимым обосновать приказ.

Что касается того, почему, внутри себя, ему казалось правильным дать этому невероятным образом очнувшемуся человеку с мертвыми глазами возможность покинуть это место и остаться в живых — если он по-прежнему был живым, — то Тай мог назвать это только жалостью. И тогда, и потом.

Он гадал, проявилась ли она в его голосе, во взгляде, которым они обменялись. Он не сказал бы, что взгляд Мешага был человеческим, но также не назвал бы его не человеческим. Не мог бы с уверенностью сказать, что там, внутри, скрывался какой-то демон. Да, Мешаг изменился, и Таю казалось, что он, возможно, уже погиб, но он не знал этого наверняка.

Быть может, его убийство стало бы наиболее правильной реакцией на то, что с ним сделали. Стало бы проявлением доброты. Но Тай не сделал этого и не позволил своим солдатам сделать это. Он даже не был уверен, что это существо можно убить, и ему совсем не хотелось это проверять.

После долгого молчания, едва дыша, он увидел, как Мешаг — или то, что раньше было Мешагом, — поднял руку жестом, который Тай не мог интерпретировать. Потом это существо отвернулось от него, от них всех, живых, мертвых и горящих. Мешаг больше не смеялся и так и не заговорил. Он просто размашисто зашагал прочь — сначала вокруг горящего дома, а потом вдоль берега озера, к осенним деревьям в огненных листьях и далеким, почти невидимым горам.

Тай и его люди смотрели ему вслед сквозь дым, пока он не скрылся из виду, а потом двинулись в другую сторону. К дому…

* * *

Шелковичная ферма и огненно-красная лиса остались далеко позади.

Солнце садилось, сейчас оно тоже стало оранжевым. Тай осознал, что уже давно погрузился в задумчивость, вспоминая пути, которые привели его сюда.

Или один, особый путь — то путешествие на север: за Стену, за речную излучину, за степи, на самый край страны зимы.

Перед его внутренним взором, когда он ехал на великолепном сардийском коне с шестью спутниками, все еще стоял Мешаг, сын Хурока, — или то, во что он превратился, — в одиночестве уходящий прочь шаркающей походкой. Таю пришло в голову, что, повидав это, пережив тот день, он не должен так быстро отмахиваться от веры других в женщину-лису.

А возможно, именно благодаря собственной истории, он должен не принимать ничего всерьез? На свете было всего два человека, с которыми он мог бы поговорить об этом чувстве. Одна из них в Синане, и, весьма вероятно, он больше никогда не сможет еще раз поговорить с ней. Другим был Чоу Янь, но он умер.

Ни один человек, вспоминая своих друзей,

Не скажет, что их достаточно у него.

Когда ты уехал, я ветви ивы сломал,

И вместе с листьями падали слезы мои…

Вэй Сун все еще скакала впереди. Речка, вдоль которой они ехали, находилась слева от них. Вокруг нее раскинулась широкая долина, плодородные земли на обоих берегах. Лес, окаймляющий ее с юга, отступил. Это была сельскохозяйственная местность. Они видели хижины крестьян, собравшиеся в хутора и деревни, мужчин и женщин на полях, костры угольщиков на фоне темнеющих деревьев.

Тай ехал этой же дорогой, направляясь на запад, к Куала Нору, два года назад. Но тогда у него было странное настроение, — он горевал, ушел в себя, — и он не обращал внимания на землю, по которой ехал. Оглядываясь назад, он мог сказать, что начал ясно соображать, что делает и что намерен делать, только после того, как проехал крепость у Железных Ворот, потом выехал из длинного ущелья и увидел озеро.

Теперь ему надо стать другим человеком.

Весенняя Капель столько раз предостерегала его об опасностях дворца Да-Мин, мира придворных и мандаринов, — а теперь ему еще надо учитывать армию и военных губернаторов.

Кто-то хотел видеть Шэнь Тая мертвым, и хотел этого еще до того, как он получил сардийских коней. Он не сможет их сохранить, Тай понимал это. Только не в таком мире. Проблема в том, что с ними делать, и — до этого — как оставаться в живых достаточно долго, чтобы когда-нибудь забрать их на тагурской границе?

Он дернул поводья Динлала, и большой конь без труда догнал едущую впереди каньлиньскую женщину-воина. Солнце светило у них за спиной, заливая долину. Почти пришло время остановиться на ночлег. Они могли снова разбить лагерь или остановиться в одной из деревень. Тай не знал точно, где расположена следующая почтовая станция.

Вэй Сун не повернула головы, когда он подъехал к ней. Только сказала:

— Мне было бы спокойнее за стенами, если вы не возражаете.

Это из-за лисы, догадался Тай. На этот раз он не стал шутить. В нем еще жили мрачные воспоминания этого долгого дня, он слышал запах гари на северном озере.

— Как скажешь.

На этот раз она подняла глаза, и он увидел в них гнев.

— Вы мне делаете одолжение!

Тай покачал головой:

— Я тебя слушаюсь. Я ведь нанял тебя для защиты. Зачем нанимать сторожевого пса и лаять самому?

Это не было рассчитано на то, чтобы ее успокоить, но ему и не хотелось этого делать. Он даже слегка пожалел, что нанял ее. Солдаты из крепости наверняка обеспечили бы ему достаточную охрану. Но он ведь не знал тогда, что ему дадут военный эскорт.

В этой женщине оказалось больше… личности, чем он ожидал. Ее выбрала Весенняя Капель, необходимо подумать об этом. По-видимому, ему о многом стоит подумать.

Он произнес:

— Ты так и не сказала мне в ту ночь, — если Капель что-то знает и рассказала тебе, — о том, почему кто-то послал каньлиньского воина убить меня?

Слабый вопрос… Она бы ему уже сказала, если бы знала сама. Он ожидал замечания по этому поводу, но не дождался.

— Фальшивого каньлиньского воина, — напомнила она ему задумчиво. Потом прибавила: — Если госпожа Линь Чан и знает, то мне она не сообщила. Впрочем, не думаю, что знает и она. Ваш друг нес вам какие-то известия, и мне кажется, вы не должны были их услышать.

— Нет, — покачал головой Тай. — Здесь нечто большее. Иначе Яня убрали бы раньше, чем он до меня добрался. Было бы легко убить его по дороге. Они были одни.

Вэй Сун бросила на него быстрый взгляд:

— Я об это не подумала.

— Они не хотели, чтобы я остался жив и начал действовать под влиянием того, о чем он мне хотел сообщить, если я узнаю об этом другим способом.

Она все еще пристально смотрела на него. Тай внезапно улыбнулся:

— Что? Тебя поразило, что я могу подумать о чем-то, о чем не подумала ты?

Женщина покачала головой и отвела глаза. Глядя на нее, Тай почувствовал, что у нее испортилось настроение. Шутка показалась плоской. Он произнес, не совсем понимая, почему он ей доверяется:

— Он был моим добрым другом. И никогда в жизни не причинил никому вреда, насколько мне известно. Я хочу узнать, почему он погиб, и что-нибудь сделать.

Она снова повернула голову и посмотрела на него:

— Возможно, вы не сумеете ничего сделать. Это зависит от того, что вы узнаете.

Тай прочистил горло:

— Нам лучше поскорее выбрать деревню, если ты хочешь договориться о ночлеге.

Настала ее очередь улыбнуться, словно бы про себя:

— Посмотрите вперед.

Тай так и сделал.

— О! — воскликнул он.

Впереди местность слегка повышалась. Он увидел, что дорога расширяется, в ней стало три полосы — среднюю традиционно оставляли для императорских всадников. Вдалеке он едва различал стены довольно крупного города, освещенные заходящим солнцем. Над ними развевались знамена.

Чэньяо. Они приехали. А ближе к ним, рядом с дорогой, Тай увидел небольшую группу людей, которые явно их ждали. У них были лошади, но они спешились в знак уважения. Один из них, официально одетый, поднял руку в знак приветствия.

— Вас встречают за стенами, — прошептала Вэй Сун. — Это большая честь. Из крепости у Железных Ворот послали курьера с сообщением о вашем прибытии.

— Кони, — сказал Тай.

— Ну, разумеется, — ответила Сун. — Вероятно, вам придется встретиться с военным губернатором и префектом, прежде чем вы сможете пойти и найти женщину. Мне очень жаль…

Он не смог придумать достойной отповеди и тоже поднял руку в ответном приветствии тем, кто их ждал. Они тут же поклонились, все сразу, словно его жест пригнул их вниз, наподобие марионеток в уличном театре.

Тай набрал в грудь воздуха и выдохнул его. Началось…

Глава 7

Можно подумать, что все самые прекрасные и талантливые певицы, куртизанки, способные разбить сердце мужчины или довести его до экстаза такими способами, которых он и вообразить себе не мог, должны жить в Синане, ослепляющем весь мир богатством и дворцом у северных стен.

Это обоснованное предположение, но не соответствующее действительности. Торговые и стоящие на берегах каналов города могли также прославиться и завоевать славу по самым разным причинам, и одной из них была утонченность и мастерство их женщин. У юга были свои собственные традиции в вопросах любви, уходящие корнями еще в Четвертую династию, и некоторые из них — настолько извращенные, что их обсуждали только шепотом или после хорошей выпивки.

Конечно, северо-восток в этом смысле был пустыней: солдаты и маркитанты в продуваемых ветрами крепостях у Длинной стены, суровые города (тоже продуваемые ветрами), где правила аскетичная аристократия, считавшая последние три династии недавними пришельцами, едва достойными их внимания.

Чэньяо, однако, находился на другом конце империи, и через него проходил Шелковый путь, переходящий в имперский тракт, по которому торговцы и товары попадали на базарную площадь и в квартал удовольствий процветающего, оживленного города.

Чэньяо, лежащий так далеко на западе, также прославился сардийскими девушками — светловолосыми, голубоглазыми и зеленоглазыми богинями из-за пустынь, которые пользовались большим спросом в Катае Девятой династии.

Одну такую женщину звали Весенняя Капель, она жила в Синане, и теперь ее, по-видимому, звали Линь Чан, и принадлежала она новому первому министру империи в качестве личной наложницы.

Было много причин, решил Тай, уже давно позволяющих ему напиться до бесчувствия.

Одной причиной была гибель друга. Он продолжал вспоминать Яня: как он хохотал, пока не захлебывался и не давился, во время игры за чашкой вина в Северном квартале; или как занимался, сидя на скамье рядом с Таем, ужасно сосредоточенный; или как тихо напевал себе под нос, чтобы запомнить отрывок; или как они вдвоем взбирались на башню за стенами во время Праздника Хризантем, и все это было дружбой. А теперь этот друг лежит в могиле у озера рядом с женщиной, которая его убила. Второй причиной, почему ему необходимо вино (хорошее вино, можно надеяться), было то, что кто-то пытался его убить, а он не знал, кто и почему.

Третьей была Капель.

Она предвидела свой уход из Северного квартала больше двух лет назад и предупреждала об этом Тая. Он не поверил, что это возможно, — или убедил себя в этом. Это не одно и то же.

Против собственной воли он вспомнил одну ночь в Павильоне Лунного Света, где Капель и еще три девушки развлекали студентов, смех и музыку в самой большой комнате.

Вдруг стало тихо. Тай сидел спиной к двери.

Он увидел, как Капель подняла глаза, потом — без малейшего колебания — встала и с пипой в руках пошла от них к мужчине, которого Тай увидел в дверном проеме, когда повернулся и посмотрел ей вслед.

Вэнь Чжоу тогда еще не был первым министром. Но он был богатым сыном знатной семьи… и любимым двоюродным братом любимой наложницы императора, что куда важнее. Элегантно одетый крупный мужчина, красивый и знающий это.

Вэнь Чжоу мог приказать прислать к нему любую женщину в Синане. Но он пожелал Капель. Его забавляло, что он приходит к ней в город, и не возникало никаких сомнений в приоритете перед студентами, когда приходил такой человек, — сама мысль об этом была смехотворной.

Тай запомнил ту ночь, хотя это был не единственный раз. Взгляд Чжоу скользнул по компании студентов перед тем, как обратиться к Капели, грациозно и почтительно приветствующей его. Она повела его в свою комнату.

Тай пытался понять, почему возникло именно это воспоминание, и решил: потому что Чжоу какое-то мгновение, — слишком долгое мгновение, — смотрел ему в глаза, а потом отвел взгляд.

У Чань Ду есть стихотворение о могущественных мужчинах и женщинах двора, веселящихся на пиру в парке у Длинного озера. В нем он высказывает предположение, что лучше бы определенным мужчинам никогда тебя не замечать.

В ту ночь его заметили…

Шэнь Таю не нужна светловолосая девушка в Чэньяо.

Ему действительно нужна была женщина, после столь долгого одиночества. И он решил, что разнообразные призраки и злобные духи могут сами выбрать, кто из них будет мучить каньлиньскую женщину-воина, которую он так опрометчиво нанял на перевале Железные Ворота.

Он договорился с почетным эскортом, который ждал его за стенами города, что нанесет визит префекту и военному губернатору — в такой очередности — утром. Оба они ждали его сегодня ночью. Он вежливо отказался.

Эта ночь принадлежала ему.

Они находились в городе, охраняемом солдатами, защищенном от бродячих разбойников, — как и от женщин-лисиц из мира духов. Тай поручил Вэй Сун снять для них семерых комнаты в лучшей гостинице.

Он также решил оставить при себе всадников из крепости у Железных Ворот. Это был небольшой жест признательности коменданту Линю, который дал ему денег на дорогу, в том числе — и на здешнюю гостиницу. Его комната оказалась красивой, с большой кроватью и раздвижной дверью, ведущей в сад.

Пять стражников из приграничной крепости не свяжут его слишком тесными узами со Вторым военным округом, когда он доберется до столицы, но их присутствие может быть полезным коменданту, который их с ним отправил.

Встречающие чиновники сделали ему исключающие друг друга предложения по дороге в город — стать почетным гостем в домах обоих здешних правителей, и эта конкуренция облегчила Таю возможность осуществить желание поселиться отдельно. Губернатор обладал большей властью (у них всегда больше власти теперь), но префект носил титул, имеющий большое значение при соблюдении протокола, а Тай достаточно долго учился в Синане, чтобы знать, как разрешить эту проблему, когда наступит утро.

Разумеется, в его гостинице были девушки — в павильоне позади первого строения, с карнизов которого свисали красные фонари. Одна из них, заметил Тай, когда шел через двор и заглянул внутрь, была очаровательной, — или ему так показалось из-за того, что он уже два года не приближался к одетой в шелк женщине?

Играла пипа, и танцевала другая девушка, в платье с широкими красными рукавами. Он постоял в дверном проеме несколько секунд, глядя на нее. Но это была удобная гостиница, а не квартал развлечений, а люди, посланные его встречать, весело надавали Таю советов, какой из домов куртизанок может доставить мужчине со вкусом и определенными средствами больше удовольствий.

Он вышел из гостиницы и направился туда.

Ночные улицы Чэньяо были полны народа, освещены свисающими со стен фонарями и переносными факелами. С этим он тоже уже давно не сталкивался: люди отодвигали тьму, чтобы по ночам не было страшно. Тай не стал бы отрицать, что его охватило возбуждение предвкушения.

В Синане наступление ночи означало комендантский час, городские ворота и ворота каждого квартала запирались до утренних барабанов. Но Чэньяо был базарным городом на торговом пути, и правила здесь по необходимости нарушались. Мужчины, многие из них чужестранцы, после лишений долгого перехода по пустыням не желали подчиняться ограничениям в передвижениях, когда они наконец-то прибыли в цивилизованный город и знали, что их путешествие закончилось.

Они платили пошлины и налоги, предоставляли товары для осмотра, давали взятки чиновникам — и префекту, — как положено, но не желали сидеть на одном месте после наступления темноты.

В Чэньяо, расположенном так близко от тагурской границы, было достаточно солдат, чтобы обеспечить относительно надежный порядок, даже если путешественники не будут сидеть дома по ночам. Там и тут Тай видел группки этих солдат, но они были похожи на отдыхающих, а не на стражей порядка. Здесь поощрялись кутежи при лунном свете: пирующие и отдыхающие мужчины тратили деньги, оставляли их в городе.

Тай был готов стать одним из них.

Музыка, грациозные танцы женщин, хорошая еда и вино, а потом выбранная им девушка с полными обещаний глазами, и почти уже забытый запах женщины, ноги, обвившиеся вокруг его тела, рот и пальцы, искусно провоцирующие, изучающие… и освещенная свечами отдельная комната, где он мог бы начать свое возвращение назад, в тот мир, из которого уехал к Куала Нору.

Позже он решил, что отвлекся, его мысли улетели слишком далеко вперед, по шумным улицам, иначе не попал бы так легко в ловушку.

Он должен был насторожиться, когда короткая улочка, на которую он свернул, следуя полученным указаниям, вдруг перестала быть шумной и многолюдной. Тай осознал, что остался один.

В начале улочки появились какие-то фигуры и перекрыли ее.

На этом конце не было фонаря, и трудно было рассмотреть, сколько их. Тай остановился и шепотом выругался, а потом быстро оглянулся и не удивился, когда разглядел в том конце, откуда пришел, еще нескольких человек. Всего их, по его подсчетам, было восемь.

Тай стоял посередине пустой улицы. Двери лавок и жилых домов по обеим сторонам оказались, естественно, запертыми. При нем был только один из его мечей: брать два меча в дом куртизанок считалось признаком невоспитанности, но также считалось глупым ходить по ночным улицам любого города без оружия.

Возможно, сейчас он продемонстрировал глупость. Он обнажил меч.

Существовала тактика, выработанная на горе Каменный Барабан, на низких уровнях обучения, как вести себя при такой угрозе, как эта. Она входила в официальный урок. Человек вряд ли сможет одолеть восемь противников или убежать от них. Четырех — возможно.

Тай сделал два быстрых вдоха, потом бросился вперед, во весь голос призывая городскую стражу. Он услышал за спиной крик, но предпочел хоть несколько секунд иметь дело с половиной этих людей, кем бы они ни были.

И он действительно умел драться, как выяснилось.

Он редко пользовался своим мастерством в прошлые годы, но сейчас второй сын генерала Шэнь Гао, прошедший обучение у воинов Каньлиня на их священной горе, бежал вперед, к новой группе убийц, и чувствовал прилив нарастающего, полезного гнева. Он узнал его, позволил ему разрастись, направил в нужное русло.

Вытянув вперед меч, он описал на бегу полный круг, когда приблизился к ним, чтобы сбить с толку и внушить неуверенность. Потом прыгнул на стену последнего дома, сделал три или четыре коротких шага, пробежав вверх по стене, а потом снова спрыгнул с нее, пролетев над головами этих людей — всего трех, а не четырех, что хорошо, — и нанес колющий удар одному и рубящий — другому, еще находясь в воздухе. Острый клинок оба раза проник глубоко в плоть.

Тай приземлился за спиной у того, кто остался. Этот человек резко обернулся, поднимая меч, чтобы отразить удар. И в этот момент Тай увидел, что человек носит мундир — цвета армии Второго округа. Такой же, как его собственные кавалеристы. Это были те самые военные стражники, которых он звал. Тай замер, выставив вперед клинок.

— В чем дело? — воскликнул он. — Я — один из ваших офицеров! Комендант крепости у Железных Ворот предупредил о моем прибытии!

Второй из тех, кого он ранил, стонал, лежа на грязной улице.

Тот, который остался на ногах, быстро заговорил, преодолевая шок и страх:

— Это нам известно! Вас хотят видеть! Решили, что вы можете отказаться прийти. Нас послали, чтобы обеспечить ваш приход. — Он поклонился нервным рывком.

Тай услышал шуршание. Он быстро взглянул наверх, увидел, как кто-то спрыгнул с крыши за спиной у четырех других солдат, бегущих с дальнего конца улицы. Ему уже давно не приходилось принимать решение так поспешно.

— Сун, нет! Погоди! Оставь их!

Вэй Сун приземлилась, перекатилась и вскочила. Она не собиралась идти в дом куртизанок: вопросы учтивости здесь не поднимались. Она выхватила из ножен за спиной оба свои меча и вытянула перед собой.

— Почему? — только и спросила она.

Тай втянул воздух, чтобы прийти в себя.

— Потому что здесь еще двадцать солдат, и не все они неумелые, а некоторые — с луками. И вы находитесь в городе, в котором правлю я.

Голос, донесшийся с площади за спиной Тая, звучал уверенно и насмешливо. Он медленно обернулся.

Полдюжины факелов горело возле паланкина с задернутыми шторками. Маленькая площадь была пуста, людей на нее не пускали солдаты, перекрывшие все улицы. По крайней мере, двадцать человек. С этой стороны занавески паланкина были открыты, так что сидящий внутри человек мог видеть происходящее — и его было видно при свете факелов.

Тай все еще чувствовал в себе гнев, подобный горячему камню. Он боролся с тошнотой, которая может возникнуть вслед за насилием. Теперь оба лежащих на земле человека молчали. Он не знал, убил ли он их. Первого, вероятно да, подумал Тай. Он медленно подошел к паланкину и факелам.

— Зачем вы это сделали? — спросил он требовательно, слишком вызывающим тоном. Он сознавал это, но ему было все равно. Он был совершенно уверен в том, с кем говорит.

— Ты похож на отца, — произнес худой, очень высокий человек на носилках. Сошел вниз и остановился, глядя на Тая и опираясь на толстую палку.

И теперь сомнений не оставалось. «Город, в котором правлю я».

Тай поклонился. Это было необходимо, как бы он ни был разгневан. Он прочистил горло:

— Господин, я сказал вашим офицерам у города, что почту за честь нанести вам визит утром.

— И у меня нет сомнений в том, что ты бы так и сделал. Но я — человек нетерпеливый и не склонен уступать первенство префекту в подобных делах. Тебе пришлось бы сначала посетить его.

«В подобных делах».

Теперь кони всегда будут на первом месте, подумал Тай.

Губернатор Сюй Бихай, командующий как Вторым, так и Третьим военным округом, улыбнулся ему. Улыбка была холодной.

Тай вложил меч в ножны.

— Эта каньлиньская женщина-воин, — произнес губернатор тонким, как бумага голосом. — Ее нанял ты?

Он не терял времени. Тай кивнул:

— Да, господин.

— И ей было поручено охранять тебя сегодня ночью?

— Ей поручено охранять меня всегда, — он понимал, о чем идет речь, и вдруг опять испугался.

— Она шла не с тобой.

— Воины Каньлиня бросаются в глаза, господин. Я предпочел остаться незамеченным. Она находилась недалеко. Как вы видите.

Снова холодная улыбка. Военному губернатору на вид было лет шестьдесят, его длинная и узкая бородка и волосы были седыми, но его поза и манеры — властными, несмотря на палку в руке.

— В таком случае ей будет дарована жизнь. Ты не станешь возражать, если ее побьют палками? Двадцать ударов?

— Я буду возражать. Я сочту это за личную обиду и оскорбление.

Поднятые брови. Факелы мигнули под порывом ветра.

— Она обнажила оружие против солдат моего города, господин Шэнь.

— Она обнажила клинки против людей в темноте, которые, по-видимому, напали на меня, губернатор Сюй. Я говорю это с уважением. У меня был бы повод уволить ее, или еще хуже, если бы она этого не сделала.

Молчание.

— Я уступлю тебе в этом вопросе, — в конце концов произнес Сю Бихай. — В память о твоем отце, которого я знал. Я служил под его началом на западе.

— Я это знаю. Он часто говорил о вас, — сказал Тай. Это была не совсем ложь. Он действительно знал, как губернатор получил рану ноги. — Спасибо, — прибавил он. И снова поклонился.

Губернатор имел полное право, и даже был обязан приказать казнить Сун или избить и превратить в калеку. Это базарный город, полный пьяных чужестранцев и проезжих людей, ожесточившихся после долгого пути. Солдаты обязаны поддерживать порядок. Из этого вытекают определенные правила.

— Вэй Сун, вложи оружие в ножны, пожалуйста! — крикнул Тай. Он не оглянулся, но с облегчением выслушал двойное «вжик», когда она повиновалась.

— Спасибо, — сказал он еще раз, на этот раз ей. Она была воином Каньлиня. Они не слуги, чтобы им так приказывать.

И он тоже.

— Я польщен, конечно. Я не стою того, чтобы губернатор выходил из дома ночью с целью побеседовать со мной. Я с нетерпением ждал от вас совета и новостей утром. И все еще жду. Когда вам было бы удобно?

— Сейчас, — ответил Сюй Бихай. — Ты меня не слушал. Я сказал, что не намерен принимать тебя после префекта.

— Я вас слушал, господин. Но не я пишу протоколы нашей славной Девятой династии, губернатор. И я не склонен позволить кому-либо назначать мои встречи на день — или на ночь, — с каким бы уважением я к ним ни относился.

Казалось, седобородый губернатор это обдумывает. До них доносились далекие звуки, музыка и смех; кто-то гневно повысил голос, но они были одни на площади с солдатами и Вэй Сун.

— Не вижу для тебя другого выхода, — в конце концов заметил Сюй Бихай, — хотя я отметил твое нежелание. Не буду извиняться за то, что защищаю интересы этого военного округа, но могу предложить тебе вино из винограда сорта «сосцы кобылицы» в моей резиденции и сопровождение в квартал развлечений потом.

Тай вздохнул. Ему необходимо решать, и быстро, как далеко он может пойти — и как далеко готов пойти губернатор.

Он все еще злился. Его отцу нравился этот человек. Элементы нужно уравновешивать. Принцесса в Ригиале изменила его жизнь. Такие моменты, как этот, были частью этой перемены. Непохоже, что он будет последним.

— Я не пробовал это вино больше двух лет, — ответил он в конце концов. — И я должен быть польщен возможностью стать вашим гостем. Пригласим и префекта тоже?

На мгновение худое лицо губернатора выдало его изумление. Потом он запрокинул голову и рассмеялся. Тай позволил себе улыбнуться.

— Не думаю, — сказал Сюй Бихай.

Как потом понял Тай, губернатор хотел сказать ему только одну вещь, но хотел сказать это срочно. И сделать это до того, как кто-нибудь другой поговорит с молодым человеком, который сейчас владел достаточным количеством сардийских коней, чтобы повлиять на равновесие сил к концу долгого правления императора.

Вино, приправленное шафраном, оказалось роскошным. Тай честно попытался вспомнить, когда в последний раз пробовал такое вино, и не смог.

Две молодые женщины, которые им прислуживали, были дочерьми Сюй Бихая, незамужними. Каждая одета в безупречные шелка: одна в бледно-зеленый, вторая — в голубой. Платья с низким вырезом, по моде, которая, очевидно, появилась после того, как Тай покинул Синань.

Аромат их духов, у каждой свой, опьянял. У обеих были тонкие, нарисованные брови, подкрашенные сине-зеленым цветом, волосы зачесаны на бок и заколоты экстравагантными шпильками. Они носили туфли с закрытым носом, усыпанные драгоценными камнями, золотые кольца и нефритовые серьги, их глаза смотрели уверенно и насмешливо.

Тай подумал, что это нечестно.

Губернатор сидел, скрестив ноги, на возвышении напротив, одетый в черные одежды, в черной шляпе и с красным поясом. Казалось, он не замечал, какое впечатление производят его дочери на гостя, но Тай был совершенно уверен, что и вино, и освещенная лампами комната, и две изящные, надушенные женщины — все это тщательно спланировано.

Вэй Сун осталась во внутреннем дворе вместе с солдатами. Надеялись, что те двое, которых ранил Тай, выживут. Он спросил об этом, когда они прибыли сюда. Конечно, это хорошо, но напомнило ему о том, что его мастерство уже не то, каким было прежде: ведь он намеревался убить обоих.

Они ели высушенную в пяти специях речную рыбу с тремя соусами, ранние фрукты, поданные в вазах из слоновой кости дочерьми, а не слугами. Они пили приправленное шафраном вино, которое непрерывно подливали в чашки. Говорили о весенних посевах у стен города и вдоль реки, о грозах и о комете, явственно наблюдавшейся на востоке в начале этого месяца, и о том, что она может предвещать. Две женщины принесли воду и полотенца, чтобы они вымыли и вытерли пальцы, которыми ели. Нагнувшись вперед к Таю и подавая ему лакированную чашу с ароматной водой, та, что в зеленом, позволила волосам (в продуманном беспорядке ниспадающим с одной стороны) коснуться его рук. Стиль такой прически — «водопад» — ввела в моду Синаня сама Драгоценная Наложница Вэнь Цзянь.

Это было очень нечестно.

Дочь Сюя чуть-чуть улыбнулась, выпрямляясь, словно почувствовала его реакцию и обрадовалась. Ее отец оживленно произнес:

— Комендант Линь пишет, что предложил тебе должность высокого ранга в кавалерии Второй армии. При этом некоторое количество сардийских коней останется в твоем распоряжении, а подчиненных офицеров ты выберешь сам.

Конец вежливому обсуждению звезд, проса, времени его созревания и наиболее подходящей почвы.

Тай поставил чашку.

— Комендант крепости Линь от имени своего военного округа проявил щедрость, которой я не заслужил, и безупречную учтивость к гостю.

— Он и должен был поступить так. Ведь он честолюбив и достаточно умен, — ответил Сюй Бихай.

— Мне кажется, он хорошо послужит округу, получив повышение по службе. — Тай решил, что обязан сказать это в качестве благодарности коменданту.

— Возможно, — равнодушно бросил Сюй. — Впрочем, его не слишком любят и не боятся, что мешает карьере. Твой отец согласился бы со мной.

— Действительно, — уклончиво ответил Тай.

И получил в ответ взгляд собеседника. Две его дочери отошли к двери и встали по обеим сторонам от нее, до того эффектные, что не передать словами. Ему очень понравилась та, что в зеленом. Ее глаза, эта понимающая полуулыбка…

— Вероятно, дальнейшие уговоры с моей стороны не заставят тебя снова подумать о его предложении?

— Я польщен тем, что вы считаете меня достойным уговоров, — тихо ответил Тай. — Но я уже сказал коменданту Линю, — человеку, который мне, между прочим, понравился, — что с моей стороны было бы безумием планировать свои действия до того, как я поговорю об этом при дворе императора.

— С первым министром Вэнь Чжоу?

— Действительно, — повторил Тай.

— Твой старший брат — его советник?

Тай кивнул, вдруг ощутив неловкость.

— Два человека, не любить которых, как я понимаю, у тебя есть причины.

— Мне будет жаль, если вы будете и впредь понимать это так, — осторожно произнес Тай. Его пульс участился. — Мой долг перед Сыном Неба, да правит он тысячу лет, конечно, требует, чтобы я обратился в Синане к его советникам.

Воцарилось молчание. На это утверждение невозможно было возразить, и оба это понимали. Губернатор Сюй поднял чашку, задумчиво сделал глоток. Поставил ее. Посмотрел на Тая, уже с другим выражением:

— Мне тебя почти жаль.

— Я тоже сожалею об этом, — согласился Тай.

— Ты понимаешь, что я имею в виду?

Тай посмотрел ему в глаза.

— Я мог бы выбрать более простую жизнь, если бы решение зависело от меня. Но если мы признаем учение Священного Пути, то мы также признаем…

— Правда? Ты следуешь этому учению?

Обсуждение стало таким личным, что вызывало неловкость. Тай сказал:

— Я пытаюсь. Равновесие. Мужчины и женщины, горячее и холодное, понимание всех пяти направлений. Неподвижность и движение, полярности. Взаимное перетекание подобных вещей больше соответствует моей натуре, чем определенности Учителя Чо, каким бы мудрым он ни был.

— Ты научился этому на горе Каменный Барабан?

Любопытно, как много людей знает о том, что он там был.

Тай вспомнил, как Капель говорила ему об этом — и что еще она сказала. Насколько это может быть полезным. Это окутывает его таинственностью.

Он покачал головой:

— Раньше. Из книг. По этой причине я и поехал туда, — он не видел причины лгать, до определенного момента. Это действительно было одной из причин.

Сюй Бихай кивнул, словно получил какое-то подтверждение.

Еще одно долгое мгновение он смотрел на Тая, потом, словно опять говорил всего лишь о возделывании полей или о дождях в начале лета, тихо произнес:

— Я понимаю, что ты должен проконсультироваться во дворце перед тем, как начать действовать, но я скорее убью тебя сегодня ночью и допущу потерю всех этих коней для империи, а потом отправлюсь в ссылку на смертоносный юг или совершу самоубийство по приказу, чем позволю отдать их Рошаню. Это тебе необходимо знать, господин Шэнь Тай…

Обещанные солдаты сопровождения доставили его на носилках губернатора в квартал развлечений. Он уже давно не бывал в подобных местах. Подушки были мягкими, в них стоял аромат алоэ. Тай почувствовал, что слегка пьян.

Носильщики остановились. Тай раздвинул занавески и увидел довольно красивый вход в Павильон удовольствий Белый Феникс. Павильон имел новую крышу и крытый портик, фонари висели у входа, наверх вела широкая лестница, а двери были распахнуты в теплую ночь.

Начальник охраны Тая поднялся по лестнице и переговорил с немолодой женщиной у входа. Тай понял, что ему не позволят здесь платить сегодня ночью, но ничего не мог с этим поделать, иначе проявил бы неучтивость.

Солдаты знаками показали, что подождут его. Он хотел их отпустить, но это было невозможно, если они получили приказ от губернатора, а Тай понимал, что они его получили. Потом они отнесут его назад, в гостиницу. Если он проведет здесь всю ночь, они останутся с носилками снаружи до утра. Теперь так и будет. Люди вкладывали в него капитал. Он мог бы попробовать отнестись к этому с юмором, но это оказалось трудным.

«Я лучше убью тебя сегодня ночью. Это тебе необходимо знать».

Убийство как альтернатива вложению капитала, криво усмехнулся Тай. И учитывая последствия, такие неотвратимые и такие суровые даже для губернатора, — поскольку сообщение уже отправлено в Синань и там очень скоро узнают о конях, — заявление Сюя имело свой собственный бескомпромиссный смысл.

Рошаню нельзя позволить получить коней.

Рошань — это прозвище, данное давным-давно солдатами и принятое двором. Настоящее имя этого человека — Ань Ли. Некогда он был варваром-кавалеристом, потом офицером, генералом, а теперь стал военным губернатором и сам командовал армиями Седьмого, Восьмого и с недавних пор — также и Девятого округа. Человек, за которым все наблюдали. И которого боялись.

Тай слишком долго отсутствовал. Существовали элементы — соотношения сил, которые ему необходимо знать, а времени у него было совсем немного.

«Мне тебя почти жаль» — вот еще одна фраза Сюй Бихая. У Куала Нора, среди призраков, тагур с синими татуировками сказал ему почти то же самое.

Он видел Рошаня всего один раз, в парке Длинного озера, когда тот наблюдал за игрой в поло принцев и аристократов. Генерал, приехавший на время со своей базы на северо-востоке в Синань, чтобы получить еще одну награду (и дворец в городе в подарок), сидел в группе приближенных императора. Его невозможно было ни с кем спутать, эту громадную тушу, одетую в блестящие, ярко-красные одежды. Его смех разносился по всему лугу.

Он не всегда был таким толстым, но только человек старше Тая мог помнить те дни, когда Ань Ли еще сражался. Сегодня он бы раздавил своим весом коня.

Говорили, что он все время смеется, даже когда убивает людей. Что он так и не научился читать. Что ему дает советы степной демон. И что он подарил императору какие-то снадобья для наслаждений во тьме, когда стареющий Тайцзу обратил свой взор на юную красавицу Вэнь Цзянь и отдал ей свое сердце.

Еще говорили, что единственным человеком, которого боялся Рошань, — и боялся его очень сильно, как и все остальные, — был бесконечно коварный, расчетливый, ныне покойный первый министр Цинь Хай.

После смерти Цинь Хая появился новый первый министр, и пусть Вэнь Чжоу был любимым двоюродным братом Драгоценной Наложницы, обязанным своим назначением этому факту не меньше, чем чему-либо другому, Рошань также был любимцем императора. К тому же давно поговаривали, что он не менее близок к изысканной Цзянь, — а возможно больше, чем просто близок, в зависимости от того, какому слуху вы поверили.

На ночной улице у дома куртизанок в квартале удовольствий Чэньяо Тай вспоминал тот летний день в парке и то, как смотрел издалека на тучную фигуру военного губернатора, внутренне содрогаясь, представив себе такого мужчину, сжимающего в тисках сокрушительных объятий самую прекрасную женщину их века. К тому времени Цзянь уже прославляли в стихах и называли одной из четырех великих красавиц Катая, если начать счет от Первой династии и императрицы Нефритовая Жемчужина, ныне пребывающей среди бессмертных.

Сюй Бихаю Тай просто сказал, что постарается посоветоваться с как можно большим количеством людей прежде, чем решит, что ему делать. А потом выразил готовность вернуться на запад и встретиться там с губернатором, снова выпить и поужинать, — может быть, в присутствии его очаровательных дочерей.

Одна из них, по прежнему стоящих у двери, хихикнула при этих словах. Но не та, что в зеленом. Та просто посмотрела на Тая, и выражение ее лица вдруг стало трудно прочесть.

Вспомнив о них обеих, он вернулся мыслями к дому, перед которым стоял. Тай был не в самом лучшем состоянии, выпив столько вина с шафраном, чтобы решать вопросы двора и соперников-губернаторов. Неужели нельзя на одну ночь отложить эти вопросы? В конце концов, он впервые в городе после двух лет отсутствия.

Двери дома были широко раскрыты. Он видел свет внутри. Распорядительница улыбалась ему из-под двух красных фонарей. Конечно, эта улыбка приглашает его войти. Это ее работа здесь, и ее только что поставили в известность, что все — все, что угодно, — что бы ни пожелал этот молодой человек, следует ему предоставить, а счет оплатит губернатор.

Для начала «этот молодой человек» хочет еще вина, решил Тай. «Мудрость — в чаше», говорили поэты. Остальное может последовать, когда весенняя ночь будет в разгаре и взойдет поздняя луна.

Он услышал внутри голос, декламирующий стихи, поднялся по широким красивым ступеням между фонарями, сунул женщине у двери монету и вошел в Белый Феникс.

Глава 8

Смехотворное преклонение катайцев — а другим словом это и назвать нельзя! — перед поэзией и чтением стихов пьяными поэтами остается неразрешимой загадкой для Эмбер и глубоко ее раздражает. Эмбер родом из Сардии, у нее волосы медово-золотистого цвета, отсюда и ее имя.[5] Не особенно изобретательно, но имена куртизанок всегда такие.

Она красива (зеленые глаза!). У нее длинные ноги, идеальная кожа, и она очень молода. Красоты оказалось достаточно, чтобы обеспечить ей приток клиентов с тех пор, как она появилась здесь, и даже очень увлеченных ею, хотя она не умеет петь и играть ни на одном из их инструментов, а поэзия нагоняет на нее сон.

Не каждый торговец шелком или офицер в увольнении, которому нужна женщина на один ветреный вечер или на одну летнюю ночь, желает, чтобы девушка рассуждала о философии или наигрывала «Бандиты из ущелья» перед тем, как он поведет ее наверх и бросит поперек кровати.

Эмбер обязательно хихикает, когда они так с ней поступают. Мужчин это возбуждает. Пускай она необразованна, но кое в чем разбирается.

В постели (или на полу рядом с ней) она точно знает, что делает. У нее талант, особенно если мужчина молод, не слишком уродлив и не ведет себя агрессивно.

Некоторые из женщин, которые прожили здесь дольше нее, постоянно убеждают ее внимательнее прислушаться к стихам и даже запоминать кое-какие из них, а также усерднее заниматься музыкой. Они вечно указывают ей на то, что мужчины с большими деньгами, — те, кто оставляет для девушки дополнительные суммы денег (им разрешают брать себе половину этой суммы), — обычно люди светские. Именно так обстоят дела в Катае, даже в западном торговом городе.

Умница Эмбер (надо заметить, ей нравится данное ей имя) им не возражает. Но она также знает, что торговец, только что проделавший долгий путь, будет щедр к хорошенькой девушке с гладкими ножками, беззаботным смехом и зелеными глазами. И что многим из этих мужчин безразличны (или даже скучны, как и ей) навязанные различия между восьмистрочными правильными стихами и любой другой из безнадежно надуманных форм, которые принимает здесь поэзия.

Поэзия! Помилуй ее Божественный бык! Здесь необходимо быть поэтом даже для того, чтобы продвинуться по службе. Может ли существовать более явный признак заблудившейся культуры? Эмбер думает, что нет, когда размышляет обо всем этом, хотя и соглашается с доводом Нефритового Цветка: если Катай заблудился, почему он контролирует такую большую часть мира?

Может быть, в домах удовольствий Синаня или Яньлина, куда ходят аристократы, все иначе. Может быть, там она бы согласилась, что стоит тратить свое время на изучение других искусств. Но Эмбер счастлива в Чэньяо и уже подумывает об одном или о двух торговцах и об одном очень красивом офицере из кавалерии Второго округа.

Ее вполне устроит, если она проведет год-два в Белом Фениксе, а потом уговорит или упросит нужного человека выкупить ее и сделать своей наложницей. Для девушки такой жизненный план ничем не хуже других.

В конце концов, она пришла из жестокого мира. В то лето, когда разразилась чума, она осиротела, и в двенадцать лет старшая сестра продала ее хозяину борделя. Там Эмбер заметил один купец, направляющийся на восток, и выкупил на продажу. Тут ей повезло, нет сомнений. В Катае она отличается от других, а Белый Феникс — лучший дом в Чэньяо. У нее есть еда и собственная постель, очаг зимой, два дня в месяц у нее выходной, и еще половина праздничных каникул. Жизнь обошлась с ней не так уж плохо.

Эмбер не чувствует никакого желания продвинуться вглубь страны дальше Чэньяо. В домах удовольствий на востоке читают еще больше стихов, кроме всего прочего. Ей достаточно часто говорили об этом. Нужно притворяться, что слушаешь, и восхищаешься, и понимаешь, подбирать аккомпанемент на пипе, иначе мужчины, тоже одетые в тонкий шелк, будут смеяться не так или будут полностью тебя игнорировать. И красота девушки, с точки зрения Эмбер, пропадет зря.

Пусть женщины постарше, которым необходимо каждый день тратить время на закрашивание морщин и пытаться найти способ удержать внимание клиентов, аплодируют и улыбаются пьяному чтению стихов, держа пипу на стратегически выгодном месте перед своими обвисшими грудями. А Эмбер знает, что достаточно встать определенным образом, а потом просто посмотреть на мужчину через всю комнату.

Однако в данный момент почти что летней ночи, в большой, искусно освещенной приемной Белого Феникса, полной разных людей и надушенных женщин, обстановка совсем другая.

Никто не смотрит на Эмбер, хотя она расположилась возле своей любимой лампы под аркой и знает, что ее волосы сегодня ночью очень красивы.

Даже один из ее постоянных клиентов, кавалерийский офицер, на счет которого у нее свои планы, стоит среди людей на центральном возвышении. На нем сильно пьяный мужчина — плохо ухоженный, с мягким животом, уже довольно пожилой, читает стихи о — насколько могла разобрать Эмбер — жене и ее отсутствующем муже.

Эмбер сильно подозревает, что они возмутительны.

Чтение идет медленно — отчасти потому, что поэт прерывает его после каждых нескольких строчек, чтобы выпить. Это стихотворение (увы!) — не одно из коротких, официальных стихов. Это, объявил чтец (голос у него не низкий, но звучный), — баллада. Интересно, что это такое?

Ну, Эмбер знает только одно: это проклятое стихотворение очень длинное.

Тут она заставляет себя улыбнуться. Никто не замечает этого. Одна из девушек, у которой был такой вид, словно она на самом пике экстаза, выдохнула слово «бессмертный», когда этот поэт недавно пришел к ним.

Изгнанный Бессмертный.

Это смехотворно! Эмбер хочет рассмеяться, но понимает, что, если сделает это, у нее будут неприятности. Там, откуда она родом, бессмертный, низвергнутый с небес по какой бы то ни было причине, должен гораздо больше походить на человека, умеющего обращаться с мечом, который сейчас лежит рядом с поэтом. И, несомненно, он должен иметь чувство собственного достоинства, которое не позволит ему так явно демонстрировать неспособность удержаться от того, чтобы пить чашу за чашей их лучшего виноградного вина.

Пока этого не произошло, но она ждет, что его речь скоро станет неразборчивой — если он умудрится устоять на ногах. От этого мужчины будет мало толку, когда девушка отведет его наверх, — и ему самому, и девушке, думает Эмбер. Иногда, если мужчина слишком пьян и не может использовать девушку, как положено, он оставляет даже больше денег, чтобы та держала язык за зубами насчет его конфуза.

Впрочем, Эмбер кажется, что этому мужчине, этому «бессмертному» в пыльной, залитой вином одежде, глубоко плевать на условности.

Он продолжает декламировать стихи в неестественно тихой комнате и по-прежнему выпивает по чашке вина после каждых нескольких строк. По крайней мере, этим он производит большое впечатление, признает Эмбер. Две девушки, стоящие возле возвышения, явно взволнованы и торопливо по очереди доливают ему вина в чашку. Интересно, думает Эмбер, твердые ли у них соски? Ее одолевает искушение изобразить приступ кашля или перевернуть лампу, так ее раздражает это зрелище. Никто не смотрит на нее, никто не разговаривает, даже шепотом, никто не уводит ни одну из женщин в соседнюю комнату, а хозяйку, похоже, это ничуть не беспокоит.

Эмбер едва верит своим глазам, когда видит у некоторых девушек — и у многих мужчин — слезы. Слезы! Красавица Эмбер родом из страны, прославившейся конями и женщинами и мужчинами, которые полуобнаженными дерутся на кинжалах и гордятся своими шрамами.

Ей семнадцать с половиной, она уже прожила в Белом Фениксе немного дольше двух лет. Но, если честно, думает она, она может прожить среди этих катайцев до тех пор, пока не высохнет, как виноградина в конце осени, согнется дугой, как колесо телеги, запряженной быками, но так и не поймет их, как и того, почему Небесная империя правит тем миром, который они знают.

Она размышляет об этом в ярости и обиде, когда другой мужчина тихо входит в комнату через открытую дверь вслед за женщиной по имени Лотос. Лотос теперь только дежурит у входа, приветствуя гостей, она слишком стара, и мужчины больше не приглашают ее в отдельную комнату. Ее руки скрючены и болят в дождь и ветер, она даже не может играть на пипе как следует. А когда-то она была лучшей из всех.

Эмбер видит, как Лотос кланяется этому мужчине, так низко, как только может, дважды, пятясь назад, на крыльцо. Конечно, это обычный знак для них всех: это важный гость, с деньгами.

Никто, кроме Эмбер, даже не смотрит.

Она быстро проводит ладонью по светлым волосам, проверяет шпильки, удерживающие их. Готовит улыбку на тот момент, когда его взгляд найдет ее возле лампы.

Но он не смотрит на нее. Он замирает на месте. Открывает рот. Он пристально смотрит — это ее тоже огорчает — на поэта на возвышении. Лицо вновь прибывшего полно благоговения, он не верит своим глазам.

Лотос подала сигнал, что у него есть деньги. Он молод, прилично одет. Можно даже назвать его красивым (необычные, глубоко посаженные глаза). Эмбер хочет, чтобы он смотрел на нее с таким же потрясенным выражением, когда она распустит свои золотистые волосы и медленным, дразнящим движением сбросит шелковые одежды в отдельной комнате, а потом грациозно опустится на колени, чтобы обслужить его.

У нее вырывается проклятие, и даже не очень тихое. Две старшие женщины сердито оглядываются на нее. Эмбер отвечает им наиболее подходящим в данный момент жестом: она высовывает язык.

* * *

Из учения о Пути, которому Тай пытался следовать, хоть и не всегда, он знал, что совпадение, случайную встречу, следует воспринимать сдержанно.

Если эта встреча зловещая или неприятная, ее следует понимать как урок, который нужно усвоить. Если приятная, то это дар, который нужно принять со смирением.

Иногда нет очевидных признаков, склоняющих часу весов в ту или иную сторону, а просто этот момент, событие, поражает своей неожиданностью.

По этому поводу между учителями существовали разногласия. Некоторые говорили, что задача путника — трактовать значение этого момента, как он сумеет, и действовать соответственно. Другие учили, что в жизни бывают моменты, которые позволяют понять их только гораздо позже. Такие моменты, советовали они, нужно просто проживать, а осознавать — лишь по истечении времени.

То, что Сыма Цянь, Изгнанный Бессмертный, самый почитаемый поэт империи, оказался в приемной дома удовольствий Белый Феникс в Чэньяо, где читал одну из поэм, которую Тай любил больше всех, он сразу же воспринял как один из моментов, смысл которых не поддается пониманию. Не было смысла даже пытаться. «Останься в этой комнате, — сказал себе Тай. — Прочувствуй все это. Впитай в себя».

Однако, прежде всего, имело смысл закрыть рот, который открылся, как у ребенка, наблюдающего за фейерверком на Празднике Хризантем.

Он осторожно сделал несколько шагов вперед. В дорогом доме женщины, похожие в своих разноцветных шелках на бабочек или на цветы, хорошо обучены. Изысканно надушенные, они пропустили его, хорошо или не очень хорошо понимая, как он реагирует, что ему нравится.

О таких девушках и о вине, которое они предлагают, и об их игре на флейте или пипе Тай мечтал все два года. А теперь они почти не интересовали его.

Он еще немного прошел вперед, среди других мужчин вокруг возвышения. Торговцы и солдаты, провинциальные бюрократы в подпоясанных одеждах. А вот студентов в этом приграничном городе, или в таком дорогом доме, не было.

У самого возвышения Тай встретил сопротивление, когда попытался подойти ближе к поэту. Он увидел, как гибкая, точно тростинка, со стильно зачесанными наверх волосами девушка наклонилась, демонстрируя выпуклости идеальных грудей, и налила Сыма Цяню вина, когда он сделал паузу. Поэт подождал, пока она нальет, улыбнулся, выпил всю чашку. Поколебался, потом продолжил:

Я помню время беззаботного девичества.

Мир представлялся мне загадочным, покуда

За милого с Большой реки не вышла замуж.

Теперь я перемены ветра жду.

Когда попутные в начале лета ветры,

Я думаю: мой муж, ты будешь скоро.

Приходит осень, ветер западный лютует.

Я знаю, что не можешь ты прийти.

Сыма Цянь снова замолчал и взял свою чашку. Ее опять наполнила, с другой стороны, другая девушка, такая же гибкая, как и первая, и ее темные волосы, рассыпавшиеся в красивом беспорядке, слегка коснулись плеча великого человека.

Он улыбнулся ей, и Тай увидел, — впервые с такого близкого расстояния, — знаменитые широко расставленные тигриные глаза поэта.

Даже можно сказать, опасные. Глаза, которые знают тебя и мир. С другой стороны…

Поэт икнул, потом хихикнул:

— О, боги! — произнес он. — У меня есть друзья в Синане… У меня все еще есть друзья в Синане… Я бы разочаровал их тем, что такое небольшое количество хорошего вина заставило меня потерять нить собственных стихов. Может, кто-нибудь…

Он с оптимизмом оглядел окружающих.

Тай услышал свой голос раньше, чем понял, что заговорил:

Ты уходишь или приходишь — это всегда печаль,

Потому что встречи короткие лишь преддверие скорых разлук.

В пути до речного брода сколько минует дней?

Вчера мне приснилось ночью, что я тебя догнала

Сквозь волны и ветер… Вместе мы скакали на серых конях

На Восток, на Остров Бессмертных, туда, где цветут сады.

Мы видели утку и селезня, сидящих вдвоем в тростнике,

Как будто на ширме из шелка их кто-то нарисовал.

Толпа вокруг возвышения расступилась, люди обернулись и смотрели на него. Тай прошел вперед, сознавая, что он и сам не совсем трезв. У него кружилась голова: от его поступка и от того, что находится среди такого множества людей, среди всех этих женщин, после столь долгого одиночества. Тигриные глаза встретились с ним взглядом и удержали его.

Он остановился. Вспомнил последнее четверостишье.

Сыма Цянь улыбнулся. В его улыбке не было опасности, только добродушная, слегка пьяная радость.

— Правильно! — воскликнул он. — Спасибо, друг! А конец ты оставил мне?

Тай поклонился, сжал ладонь в кулак; он не доверял своему голосу. Он всегда любил слова этого человека и легенды о нем, с тех пор как простился с детством.

Когда он выпрямился, высокая девушка в ярко-красном шелке прижалась к его боку, бедро к бедру, длинная рука слегка обняла его за талию, голова склонилась к его плечу. Он вдохнул ее запах, почувствовал прилив желания, заглушивший все остальное.

Сыма Цянь, Изгнанный Бессмертный, который никогда не занимал никакой должности на имперской службе, никогда не сдавал экзаменов, которого (насколько знал Тай) три раза изгоняли из Синаня (как и с небес!), который, по слухам из надежных источников, десятилетиями оставался не вполне трезвым, но который, тем не менее, способен мгновенно сочинить поэму, записать ее кистью безупречными иероглифами и поразить человека в самое сердце, тихо произнес в тишине:

Теперь пожалей меня, милый. Когда мне было

пятнадцать,

Все тело мое светилось как персик, налитый солнцем.

Зачем за купца я вышла, который всегда в пути?

Теперь вода — мое горе и ветер — горе мое.

Снова тишина. Несомненно, подумал Тай, после такого всегда наступает тишина, повсюду. Рука женщины оставалась на его талии. В ее духах ощущались мускус и амбра. Обе составляющие очень дорогие. Он подумал, что это действительно лучший дом в Чэньяо, если девушки в нем пользуются такими духами.

— Спасибо, мастер, — сказал Тай.

Кто-то же должен это сказать, подумал он. Сыма Цянь сначала не повернул головы. Он поднял руку, держащую пустую чашку. Первая девушка приблизилась и наполнила ее. Поэт выпил ее, снова поднял. На этот раз вперед вышла вторая женщина, не желая отдавать свои права.

Глаза поэта, светлые и блестящие при свете ламп, наконец посмотрели на Тая.

— Присоединяйся ко мне, — произнес Сыма Цянь, — если время твоего траура закончилось. Должно быть, это так, если ты с нами. Мы можем выпить вместе.

Тай открыл рот и понял, что понятия не имеет, что ответить.

Девушка рядом с ним на мгновение прижалась головой к его плечу — напоминание о ее присутствии, обещание, — потом отошла. Тай подошел к возвышению, поклонился, снял свой меч в ножнах и положил его рядом с мечом поэта. Сел напротив него, скрестив ноги. Ему подали чашку, налили вина. Тай поднял чашку в знак приветствия. Он решил быть осторожным и следить за количеством выпитого.

Он представления не имел, откуда Сыма Цянь знает, кто он такой.

Вблизи поэт выглядел более крупным мужчиной, чем Тай думал раньше. Его длинные волосы, почти все седые, были подвязаны сзади убогим обрывком синей ткани, без шпилек. Одежду покрывали пятна. Лицо — поразительно гладкое, без морщин, круглое, румяное и доброе. Однако его блестящие глаза вызывали тревогу, а большие руки с длинными пальцами, несмотря на выпитое, не дрожали.

— Я знал твоего отца, разумеется, — сказал он. — Его смерть стала утратой для страны. Мне всегда казалось, что лучшие военачальники — добрые в душе и понимают, что такое война. Я думаю, таким и был Шэнь Гао.

Он поднял свою чашу и выпил. Тай осторожно сделал то же самое, потом прочистил горло. Необходимо поддержать разговор, иначе тебя сочтут слабоумным. Девушки спустились на две ступеньки вниз, оставив им пространство для уединения на возвышении. Вечерняя деятельность в комнате возобновилась. Он услышал, как заиграла пипа, потом флейта, раздался смех; увидел мужчин и женщин, уходящих за занавешенные двери.

Таю хотелось быть более трезвым. Он сказал:

— Наша семья польщена, конечно, что вам известно, кем он был. И… кто я.

Взгляд светлых глаз на мгновение стал острым, потом в него вернулась насмешка.

— Ты и правда долго отсутствовал, — ответил поэт. — Я знаю также твоего брата. Шэнь Лю слишком близок к первому министру, чтобы его не знать… и не оценивать.

Тай уточнил:

— Оценивать, но не восхищаться им?

Сыма Цянь снова ухмыльнулся. Эта улыбка, по-видимому, была естественным выражением его лица.

— Не все восхищаются. То же самое, конечно, можно сказать о самом первом министре. Мы живем в трудные времена. Оценивать будут их.

Тай быстро огляделся. Только две девушки с вином находились достаточно близко и могли их услышать.

Поэт рассмеялся:

— Ты беспокоишься обо мне? Что может сделать Вэнь Чжоу? Снова выслать меня из Синаня? Он бы хотел, как я подозреваю. И другие тоже. Мои друзья, которые обо мне заботятся, решили, что это лето мне лучше провести за пределами столицы. Вот почему я пью в доме удовольствий на западе. Отчасти…

Намеренная пауза, очевидное приглашение. Тай его принял и пробормотал:

— Отчасти?

Снова смех, раскованный, заразительный; только Тай был не в том состоянии, чтобы разделить веселье поэта.

— Префект был настолько любезен, что сообщил мне о твоем приезде, за обедом сегодня вечером. Он упомянул о том, что ты спрашивал, где находится в городе лучший дом куртизанок. Разумный интерес. Я хотел встретиться с тобой.

— Я… это такая честь… — услышал Тай свой заикающийся голос.

— Нет, — возразил Сыма Цянь. — После того озера за границей. И того, что ты там делал, — его рассеянный взгляд вдруг стал сосредоточенным.

Тай неловко кивнул, почувствовав, что краснеет. Вино и жара в комнате, напряженный взгляд глаз, смотрящих на него…

Поэт тихо произнес:

Один среди сосен

Он никому не слуга.

Как мог я мечтать

На гору эту взойти?

Под светом звезд

Голову я склоняю.

Эти строки были хорошо известны. Цянь сам написал их другу много лет назад. Еще одному поэту, старше него, теперь уже ушедшему.

Тай опустил глаза:

— Вы оказываете мне слишком большую честь.

Сыма Цянь покачал головой:

— Нет, — еще раз повторил он. — Это не так. — Потом тихо: — Ты видел призраков здесь, сегодня вечером?

Этот вопрос был задан всерьез. Потрясенный Тай взглянул на собеседника, потом отвел глаза. Цянь поднял свою чашку, и одна из женщин шагнула вперед. Она жестом спросила Тая, но он покачал головой. Поэт поморщился, но Тай постарался это проигнорировать. Он сказал:

— Я их никогда не видел. У Куала Нора.

— Слышал?

Тай кивнул, медленно:

— Каждую ночь. И один раз… всего один раз — днем.

В последний день, когда солнце садилось. Ветер, который не был ветром…

— Они разгневаны?

Девушка снова спустилась со ступеньки, вместе с вином.

Трудный вопрос.

— Некоторые из них. Другие растеряны. Или страдают.

На этот раз отвел взгляд поэт. Через несколько мгновений он покачал головой:

— Ты когда-нибудь писал об этом?

— Откуда вы знаете, что я…

Снова улыбка, более добрая:

— Как я понимаю, ты готовился сдавать экзамены, когда умер твой отец. Все вы пишете стихи, сын Шэнь Гао.

— Скорее, пытаемся, — поправил Тай. — У меня была бумага и тушь. Но я написал мало такого, что считаю достойным сохранить. У меня не хватает таланта, чтобы писать о… них.

— Наверное, ни у кого из нас его не хватит.

Тай вздохнул:

— Что еще рассказал вам префект?

Он нуждался, очень нуждался в человеке, которому мог бы доверять. И хотел, чтобы им стал именно этот человек.

Сыма Цянь впервые заколебался. Затем ответил:

— Он действительно сообщил мне о твоих сардийских конях. О «божественных конях». О подарке принцессы.

— Понятно, — отозвался Тай.

Слишком большая новость, чтобы ее сохранить в тайне, подумал он. Каждый, кто ее услышал, передаст дальше.

— Вероятно, скоро узнают и в Синане, — прибавил поэт.

— Надеюсь. Я послал вперед сообщение.

Глаза поэта смотрели задумчиво:

— Потому что?

— Коней держат для меня у границы. Этот подарок отберут, если я сам не приеду за ними.

— Умно, — через несколько мгновений согласился поэт. — Это может спасти тебе жизнь. — Он уже не улыбался.

— Один тагурский офицер подумал о том же.

Тай не совсем понял, почему он это сказал.

— Явно твой друг.

— Так я думаю. Пока между нами мир.

— А! Ты считаешь, что его может и не быть?

Таю вдруг стало неловко, он покачал головой:

— Я отсутствовал два года. У меня нет информации. Откуда мне знать?

Он резко поднял чашку. Кажется, ему больше не хотелось пить. Поэт подождал, пока девушка с вином подойдет и отойдет, стройная и юная, в винно-красном шелке, шуршащем при каждом движении.

Взгляд Сыма Цяня блуждал по полной людей, освещенной лампами комнате, потом вернулся к Таю.

— Что касается безопасности твоей жизни… — пробормотал он, еле слышно сквозь музыку, — продолжай смотреть на меня… могут ли здесь оказаться нецивилизованные люди, замышляющие против тебя недоброе?

Его голос был спокойным, почти ленивым, словно они обсуждали поэзию или международные дела.

— Это возможно, — осторожно ответил Тай. Он почувствовал, как забилось его сердце. Но продолжал смотреть в глаза поэту.

— Даже несмотря на то, что ты отправил в столицу то послание? Что кони будут потеряны, если ты умрешь? Конечно, они могут охотиться и за мной.

— Правда?

Поэт пожал плечами, широкими, хотя это скрадывала полнота:

— Вряд ли. Конечно, я оскорбил первого министра и главного евнуха, который находился в одной с ним комнате, что неприятно. Но я не верю, что это было смертельное оскорбление для кого-то из них. Напомни мне, чтобы я позже рассказал тебе эту историю.

— Хорошо, — согласился Тай. «Позже». Это кое о чем говорит, правда?

Он прочистил горло. Ему стоило некоторого усилия не оглянуться. Решение было принято. После он признавал, что отчасти оно имело отношение к тому образу личности этого человека, который возникал в его стихах, а, возможно, по ним нельзя судить о человеке. И все же он сказал:

— Ко мне на запад послали убийцу. Еще до того, как стало известно о подарке.

Выражение лица Сыма Цяня снова изменилось. Наблюдая за ним, Тай увидел любопытство, а потом — неожиданно — намек на удовольствие.

— Ты его убил?

Все говорили о том, что поэт в молодости был странствующим воином, — два коня, два меча и лук, — спал в пещерах или под звездами, защищал крестьян от помещиков и сборщиков налогов, подобно одному из героев-разбойников народных сказок. Ходили слухи — скорее, легенда — о его подвигах на Большой реке в дикой местности возле ущелий.

— Это была женщина, — ответил Тай. — Но нет, я ее не убивал. Ее убили тагуры и… и призраки.

Нужно же доверять в жизни хоть кому-то.

Поэт это обдумал, потом сказал:

— Посмотри! У дверей. Ты их знаешь?

Тай оглянулся. Слева от входа стояли двое мужчин. Боком, занятые разговором с тремя девушками. Их одежда и сапоги не подходили для вечера в квартале удовольствий, не говоря уже о его лучшем доме: и то, и другое покрыто пылью и пятнами. У каждого по два меча. Один из них в тот момент бросил взгляд через плечо, прямо на Тая. Их взгляды встретились, и тот человек быстро отвел глаза. Но этого оказалось достаточно. Они были здесь из-за него.

Тай снова посмотрел на поэта:

— Я их не знаю.

— Зато они знают тебя, — ответил Сыма Цянь. Поэт сделал знак девушке, чья очередь была наливать им вино. — Радость моя, эти двое тут часто бывают? — спросил он, указывая на них подбородком. — Вообще когда-нибудь бывают?

Она оказалась сдержанной молодой женщиной и должна была занимать определенное положение среди девушек, если ее выбрали, чтобы прислуживать поэту. Ее взгляд в сторону входа был коротким, оценивающим. Она подлила им вина и прошептала:

— Я их никогда не видела, — она скорчила неодобрительную гримасу. — У них неподходящая одежда.

— Совсем неподходящая, — весело согласился Цянь. Он посмотрел на Тая, теперь глаза его ярко сияли. Он потянулся, будто большой кот. — Я не прочь подраться. Убьем их вместе?

— Я могу попросить хозяйку, чтобы их выпроводили, — быстро вмешалась девушка, — если они вам неприятны, господин мой.

Это было правильное предложение. Драки — это плохо для дома удовольствий. А уж убийство — и того хуже. Поэт скривил лицо, но неохотно кивнул; он уже соглашался, когда Тай заговорил.

Он слышал гнев в собственном голосе, колючем, как шипы на таране, пронзающем ворота. Он устал от того, что кто-то воздействует на него: ему угрожают, на него нападают, с ним обращаются, как с объектом преступных замыслов — или даже притворного благодеяния, — не имеющим собственных ресурсов. Не дают возможности выбрать свой путь. У него в Чэньяо сегодня есть ресурсы, и это не только его меч.

— Нет, — возразил Тай. — Будь добра, выйди к носилкам губернатора перед входом. Расскажи солдатам, что в доме находятся два человека, имеющие по отношению ко мне недобрые намерения, и что это угрожает Второму военному округу, власти губернатора и безопасности империи. Я бы хотел знать, кто их послал. Я буду ждать ответа от губернатора к концу ночи у себя в гостинице. Ты можешь это сделать?

Девушка улыбнулась. Это была почти жестокая улыбка. Она поставила флягу с вином на низкий столик.

— Конечно, могу, мой господин, — прошептала она. Поклонилась ему и пошла прочь. — Прошу простить мне недолгое отсутствие.

Она спустилась по двум ступенькам и прошла через комнату к двери. Они смотрели ей вслед. Ее движения были неспешными, грациозными.

— Думаю, — задумчиво произнес Сыма Цянь, — из нее получилась бы запоминающаяся компаньонка.

Тай невольно кивнул.

— Ты уже познакомился с военным губернатором? Сю Бихай с ними не будет нежен, — сказал поэт.

— Я познакомился с ним сегодня вечером, — ответил Тай, — не по собственному желанию. И поэтому я вам верю. Однако мне необходимо знать эти вещи. — Он помолчал. — Та женщина-убийца, которая явилась на озеро. Она убила моего друга, которого сопровождала на запад, делая вид, что служит ему. Я похоронил его у Куала Нора.

— Солдат? — спросил Сыма Цянь.

Тай опять почувствовал гнев и вернувшуюся печаль.

— Ничего подобного. Студент, который сдавал вместе со мной экзамены. Человек, не способный кого-либо обидеть.

Поэт покачал головой:

— Грустно это слышать. Мы живем в беспокойное время.

— Он приехал, чтобы сообщить мне о чем-то. Проделал для этого такой долгий путь. Она убила его раньше, чем он сумел это сделать.

У дверей послышался какой-то шум. Они оглянулись. В Белый Феникс вошли шесть солдат.

Возникла суета, но не слишком большая. Комната была просторной и полной людей. Мужчины все время входили и выходили. Девушка, которая вернулась с солдатами, указала им на двоих с мечами, замеченных ранее Сыма Цянем.

Солдаты подошли к ним. Последовал короткий, напряженный разговор. Один из тех двоих потянулся к мечу, что было глупо. Через мгновение его вынесли из дома, без сознания. Второго вывели из дверей, зажав между двух солдат. Это заняло всего несколько секунд. Музыка и смех на другом конце комнаты даже не прервались. Две девушки танцевали, играла флейта…

Такова жизнь в городах, подумал Тай мрачно. Нападение может произойти в людном месте и его даже не заметят. Ему следует об этом помнить, снова научиться этому. Синань будет таким же, и даже гораздо худшим. Пыль мира…

Сыма Цянь снова повернулся и посмотрел на него.

— Я бы с удовольствием подрался, — сказал поэт.

— Я вам верю, — Тай заставил себя улыбнуться.

— Маловероятно, что эти двое смогут им что-то рассказать. Ты это понимаешь?

— Потому что?

— Если это приказ Синаня, то есть властей, то между приказом и посланными его выполнить будет много людей.

Тай покачал головой. Он все еще сердился. Слишком много вина, слишком большая беспомощность, и образ Чоу Яня в памяти.

— Возможно, — ответил он. — А возможно и не так много людей, если это держат в тайне по какой бы то ни было причине.

Цянь весело улыбнулся:

— Для человека, не имеющего чина и проведшего два года вдали от мира, ты знаешь о подобных вещах больше, чем следует.

Тай пожал плечами:

— Мой отец. А мой старший брат — советник первого министра, как вы уже заметили.

— Он действительно советник, да? — задумчиво произнес поэт. — Большая честь для вашей семьи.

— Большая честь.

Он понимал, что его голос не соответствует словам и что собеседник это почувствует.

Сыма Цянь мягко сказал:

— Если эти двое в Чэньяо ищут тебя, им отдали приказ некоторое время назад. Приказ следить, когда ты вернешься на восток. Вероятно, на тот случай, если убийца у озера потерпит неудачу.

Он высказал его собственные мысли.

Тай пристально посмотрел на поэта:

— Я все-таки не знаю, почему кто-то хотел моей смерти. Еще до лошадей.

Поэт не улыбнулся:

— Я знаю, — произнес он.

В густых лесах, под непроницаемым пологом листвы вдоль Большой реки, гиббоны раскачивались на ветках и пронзительно кричали на лодки, которые подскакивали и вертелись в потоке, стремящемся на восток, или которые тянули вверх против течения вдоль ущелий. Кружились и кричали птицы над водой и над утесами. Тигры жили среди деревьев и убивали людей в темноте, если те имели глупость ночью ходить по лесу.

Легко увидеть тигра в широко расставленных глазах, которые удерживают его взгляд, подумал Тай. Несмотря на все остроумие и искушенность поэта, в нем было нечто хищное, что связывало его с дикой природой, лежащей за окруженными стенами охраняемыми городами. Сыма Цянь раньше был разбойником на реках и на дорогах и никогда не принадлежал двору или кварталу куртизанок.

Это было видно.

Поэт снова улыбнулся, и теперь на его лице появилось сострадание. Но тигры не такие, подумал Тай. Они никогда не выглядят добрыми. Тебе придется лучше строить свои образы, сказал он себе. Для камышового кота в нем слишком много сложности…

Его собеседник мягко сказал:

— Ты пришел сюда ради женщины, как я понимаю. Ты очень долго прожил в одиночестве, а это нехорошо для мужчины, не говоря уже о том, кому предстоит принять трудное решение. Иди наверх, Шэнь Тай. Я поступлю так же. Воспользуйся сегодняшней ночью, пока можно. Давай встретимся здесь позднее. Нам обоим станет от этого лучше, и тогда мы сможем решить, что нам делать с тем, что я должен тебе сказать.

«Что нам делать».

Тай прочистил горло:

— Я… что бы это ни было, но это наверняка не ваша проблема или задача.

Улыбка стала шире:

— Назови это мудростью в вине, если хочешь, хотя это не всегда мудрость, как мы знаем. Но я прожил свои дни, принимая решения таким способом, а я слишком стар, чтобы меняться. Поэзия, дружба, вино. Суть человеческой жизни. И еще…

Поэт встал достаточно уверенно, но слегка покачнулся, когда выпрямился.

Он посмотрел сверху на Тая. Слегка расставил ноги. Растрепанные, испачканные едой, плохо подвязанные седеющие волосы. Но широко расставленные глаза горят огнем. Он сказал:

— Ты должен знать эти слова: «Есть мир другой, и он — не мир мужчин».

Он огляделся, покачиваясь, в поисках той девушки, которую они послали с поручением. Она уже была рядом с ним. Наклонилась, взяла его меч, подала ему. И сказала со своей медленной улыбкой:

— По правде говоря, сейчас мне нужен другой ваш меч, мой господин.

Сыма Цянь громко рассмеялся и спустился вместе с ней с двух ступенек, а потом вышел из комнаты через ближайшую занавешенную дверь.

Тай сидел еще несколько секунд, потом неуверенно встал и взял свой меч в ножнах.

В то же мгновение аромат оказался рядом с ним — мускус и амбра. Снова тонкая рука на его талии. Он взглянул на девушку. Красный шелк. Волосы заколоты шпильками из слоновой кости и нефрита, часть прядей искусно оставлены свободными.

— Я была терпеливой, — тихо произнесла она. — Не без огорчения.

Он посмотрел на нее еще раз. В тот момент она была для него красива, как лунный свет на горном лугу, как сама Ткачиха, как всё, что он помнил о грации и таинственности женщин. И ее волосы не были золотистыми.

— Я могу быть не столь терпеливым, — ответил он, слыша, как изменился его голос.

Выражение ее глаз тоже изменилось, глаза потемнели.

— Это мне тоже понравится, — сказала она. Сердце его забилось быстрее. — Окажите мне честь и поднимитесь наверх, мой господин.

Музыка пипы, тихое пение, флейты, смех и разговоры в неярко освещенной комнате остались за его спиной, за их спинами, когда она повела его вверх по лестнице в комнату с очень широкой кроватью и уже зажженными служанками лампами. Их ждал мигающий свет, благовония на жаровне, открытое окно и вливающийся в него ветерок поздней весны. На столе лежала пипа.

— Поиграть вам, господин?

— Потом, — ответил Тай. И заключил ее в объятия с жаждой и желанием, под которыми скрывался страх; и из всего этого родилась страсть и сосредоточилась на ее полных алых губах, пробующих его рот, и шелк соскользнул вниз, а она осталась стоять перед ним с драгоценными камнями в ушах и на шее, на запястьях, пальцах и щиколотках, и свет ламп играл на ее прекрасном теле.

Когда она начала раздевать его, а потом потянула на постель, у него было такое чувство, что после этого, после того, как он спустится вниз, его жизнь снова изменится так же сильно, как изменилась, когда он получил в дар коней. И из этого рождался его страх.

Она оказалась умелой и умной, неторопливой, до тонкостей знающей то, что должны делать здесь женщины и что должны знать о мужчинах, их нуждах (скрытых и явных), в таком хорошо обустроенном доме. Она заставила его смеяться, не один раз, дыхание его перехватывало от неожиданности, он резко втягивал воздух (он видел, как она улыбалась в такие моменты), и громко кричать, оба раза, когда она приводила его к долго оттягиваемому взрыву страсти.

После она омыла его водой из таза на столе. Во время этого она шептала слова очень старого фольклорного стишка, и ее движения были медленными, насыщенными, ленивыми, какими и должны быть движения после любви. А потом она все-таки тихо играла для него на пипе, оставленной в комнате, возвращая всем этим — движениями, ртом, пальцами, ноготками, шепотом на ухо шокирующих и утонченных слов, и, наконец, музыкой — обратно от Куала Нора в этот мир…

В конце концов Тай заставил себя встать. Он опять оделся, а она смотрела на него, лежа нагой на постели, в позе, позволяющей ему видеть ее в наиболее выгодной позе: ее груди, живот, темное, манящее местечко между бедрами. Она займется собой и спустится вниз после него, как это полагалось делать.

Он закончил одеваться, нашел свой меч, поклонился ей. Именно Чоу Янь ввел этот обычай: отдать дань уважения женщине, даже когда ты не знаешь ее имени и можешь никогда больше ее не увидеть, если она превзошла твои ожидания и удовлетворила твои самые глубокие потребности. Он увидел, что она удивлена.

Тай вышел из комнаты и спустился по лестнице к следующей перемене в своей жизни.

Поэт сидел на возвышении, на том же месте и, вероятно, с той же чашкой в руке. Обе девушки снова были с ним. Интересно, подумал Тай, обе ли они поднимались с ним наверх? Возможно, решил он.

Теперь в комнате стало тихо. Было уже поздно, и хотя квартал удовольствий никогда по-настоящему не засыпал в любом городе, настроение менялось по мере того, как ночь шла к концу. Лучшие дома гасили фонари в комнатах для приема гостей, атмосфера становилась мягче, музыка — тише, иногда даже более грустной, так как мужчины могут получать удовольствие и от грусти, от воспоминаний о давней любви или о днях их юности. Кто-то пел «Мельница над моей деревней», которую играли только поздно ночью и которая заставляла плакать некоторых слушателей.

Тай положил свой меч туда, где он лежал раньше, и снова сел напротив поэта. Та девушка, что повыше, подошла с чашкой для него, налила вина, отошла. Тай выпил. Он смотрел на поэта и ждал.

— Это касается твоей сестры, — сказал Сыма Цянь.

Часть вторая

Глава 9

У Ли-Мэй собственная юрта, ее собирают для нее каждый вечер, когда заканчивается дневной переход, и разбирают утром, когда они просыпаются, чтобы ехать дальше.

Сейчас солнце на западе, заканчивается четвертый день за границами Катая. Ли-Мэй еще никогда не уезжала так далеко. И никогда не хотела ехать так далеко. Две придворные дамы прислуживают ей. Она их не знает, и обе они ей не нравятся. Они все время плачут. Она понимает, что им не нравится прислуживать ей, а не настоящей принцессе.

Ли-Мэй теперь принцесса. Или называется принцессой. Ее сделали членом императорской семьи перед тем, как они выехали на север из Синаня. Во дворце Да-Мин состоялась церемония. Ли-Мэй, в красных и золотых шелках, со слишком тяжелой прической, с украшениями из белого нефрита, черепахового панциря и жемчуга с юга, почти не обращала на нее внимания. Она была слишком сердита. Ее брат стоял за спиной у первого министра. Она все время в упор смотрела на него, не отводя газ. Хотела ясно дать ему понять, что именно она чувствует. Как будто это могло хоть что-то значить для Лю.

Она и сейчас охвачена больше гневом, чем другими чувствами, но понимает, что это, возможно, способ скрыть от себя самой и от других страх. Именно гнев не позволяет ей быть добрее к двум женщинам, которые сейчас принадлежат ей. Они боятся. Конечно, боятся. Она могла бы быть добрее. Они ни в чем не виноваты.

Ли-Мэй думает, что в их горе нет позора. И в их ужасе тоже, а ведь он стал еще сильнее, что вполне предсказуемо, с тех пор как они проехали Шуцюань — последний большой город к северу от Синаня, — а затем добрались до большой излучины Золотой реки и до Стены.

Шуцюань проехали много дней назад. Они миновали Стену и четыре дня назад выехали в дикую степь. Солдаты салютовали им сверху, когда они проезжали сквозь стену.

Ли-Мэй считает, следит за временем, как может. Это привычка. Ее отец говорил, что ему в ней это нравится. Отец умер, иначе этого бы не случилось.

Начальник имперского эскорта три раза поклонился принцессам, и потом вместе с армией Летающего Дракона из Синаня повернул назад у тяжелых ворот Длинной стены — назад в цивилизованный мир. Ли-Мэй, вышедшая из своего паланкина, стояла под ветром желтого дракона и смотрела им вслед. И видела, как затворились ворота мира.

Кочевники-варвары взяли на себя охрану двух катайских невест, которых им отдали — обменяли на меха, верблюдов и янтарь, но, главным образом, на коней и военную поддержку.

Впервые богю прицелились так высоко, или им дали так много.

Настоящая принцесса, тридцать первая дочь катайского императора Тайцзу (да живет он и правит страной вечно, под небесами!), после соответствующей церемонии, принятой в стране пастбищ, станет самой новой женой Хурока, правящего кагана, владыки степей, или той их части (большей части), которая является верным союзником Катая.

Каркающие черные вороны, которые служат советниками императорского трона, недавно решили, что именно сейчас, при чрезмерно раздутой армии, учитывая проблемы с затратами на нее и на лошадей, будет мудрым и предусмотрительным оказать пьющим кумыс степным варварам такую честь, о которой в другое время и помыслить было бы невозможно.

Ли-Мэй не должно быть здесь, она не хотела быть принцессой. Если бы ее отец не умер и на два года не прекратились бы все семейные церемонии и празднества, она наверняка уже была бы замужем, в безопасности. Ее мать и Вторая мать уже занимались устройством ее замужества, по соответствующим каналам.

Она никак не является настоящим членом императорской семьи, она всего лишь фрейлина стареющей, отправленной из города в ссылку императрицы. Но Ли-Мэй — также сестра честолюбивого, занимающего блестящее положение брата, и поэтому она станет, теперь уже скоро, неизвестно которой по счету женой второго сына кагана Хурока, Тардука, нынешнего наследника кагана.

Нет никакой уверенности в том, что он останется наследником в этих степях, если верить рассказам. Ли-Мэй обычно прислушивается к разговорам окружающих, она была такой с самого детства, а ее второй брат, Тай, много лет назад вернулся с севера и рассказывал о нем.

Существовали прецеденты — как и для всего, что происходило во дворце Да-Мин, — возвышения с этой целью менее знатной женщины до звания члена императорской семьи. Это было нечто вроде хитрой уловки для варваров. Все подчиненные народы всегда хотят иметь право претендовать на родство с катайским правителем. Если женщина называется принцессой, этого более чем достаточно для второго или третьего участника бракосочетания. Для чужеземного правителя (так бывало несколько раз, хотя никогда — с правителем богю) послали настоящую принцессу.

У нынешнего императора после сорока лет на троне и при наличии десяти тысяч наложниц из всех известных стран мира дочерей было более чем достаточно.

Ли-Мэй иногда думала о жизни этих женщин, запертых за стенами, воротами и окнами из шелковой бумаги своего крыла во дворце, куда вела лестница, охраняемая евнухами. Большинство из них состарились или состарятся, так и не побывав в одной комнате с императором. Или с любым другим мужчиной.

Настоящая принцесса, дочь императора, непрерывно заставляла одну из своих фрейлин (их у нее было шесть) петь и играть для нее песню «Замуж на далекий горизонт», с тех пор как они выехали из Шуцюаня. Принцесса Сюэ и ее женщины. Бесконечные стенания.

Они приводят Ли-Мэй в отчаяние.

Она хочет более глубокой тишины вокруг в этой дикой степи, под этим ветром. Чтобы лелеять внутри себя ярость, отгонять ужас и думать о брате.

О двух братьях. Самый младший, Чао, все еще дома, у реки, он пока не в счет. Думать о доме — перебирать его образы — сейчас вредно, понимает Ли-Мэй.

Она изо всех сил пытается сосредоточиться на том брате, которого ей хочется убить, и на том, который обязан был, каким-то образом, спасти ее от этого.

Хотя, если честно, Тай ничего не смог бы сделать, когда Лю — блестящая находка для его собственных целей — предложил свою сестру в качестве второй принцессы для союза с богю и его предложение приняли. Но почему Ли-Мэй должна быть справедливой? Почему должна смириться в этом краю волков и травы, если она покидает все, что знала, ради пустых степей и примитивных юрт, ветра, несущего желтую пыль из западной пустыни, и ради жизни среди варваров, которые даже не говорят на ее языке?

Этого не случилось бы, если бы ее отец был жив.

Старший сын Лю всегда был красноречив и настойчив, а дочери — это орудия. Многие отцы уступили бы, смотрели бы на семейную славу так же, как Лю, но Ли-Мэй, единственный ребенок-девочка в семье, почти уверена, что генерал, даже в отставке, не позволил бы своему старшему сыну использовать сестру таким образом. Лю никогда бы не посмел даже предложить такое. Амбиции, собственные и семейные, полезны для уравновешенного человека, но есть границы, которые являются частью равновесия.

Ли-Мэй хочется так думать, но она прожила при дворе достаточно долго — приехала туда за год до ссылки императрицы — и представляет себе другую картину. Она почти наяву слышит воспитанный, рассудительный голос Лю:

— Чем так отличается предложение сделать ее фрейлиной императрицы от моего предложения возвысить ее до положения принцессы? Разве оба они не возвеличивают нашу семью? И разве у сестры есть другая обязанность или другая роль в жизни?

Трудно даже в воображении придумать достаточно сокрушительный ответ на такое.

Тай мог бы это сделать, он такой же умный, хотя ум у него другой. Но ее второй брат сейчас невозможно далеко — на западе, среди призраков. Она совершенно уверена, что Лю принял во внимание и его отсутствие тоже, когда строил свои планы. И грустная, милая императрица, сосланная из дворца, погруженная в бесконечные молитвы и слабеющие воспоминания, не могла ничего сделать, чтобы защитить свою придворную даму, когда ее вызвали в Зал Великолепия.

Ли-Мэй, которую сейчас уносят на север, сама теперь за пределами всех границ. Разница в том, что Тай — если он жив — скоро поедет домой. А она — никогда.

С этим трудно жить. Ей необходим ее гнев.

«Замуж за далекий горизонт» начинается снова, на этот раз ее исполняет фрейлина, хуже всех умеющая играть на пипе. По-видимому, они играют по очереди. Ли-Мэй позволяет себе выругаться, совершенно не по-царски. Она уже ненавидит эту песню. Так пусть это чувство поможет разжечь и поддерживать в ней необходимую ей ярость.

Она выглядывает из своего паланкина (ей не разрешат скакать верхом, разумеется). Один из богю в тот момент проезжает мимо, двигаясь к голове каравана. Он сидит на лошади так, как не умеет никто из катайцев. Все они так сидят, осознала она. Кочевники живут на своих конях. Он смотрит на нее, когда проезжает мимо. Их взгляды встречаются на мгновение перед тем, как Ли-Мэй отпускает занавеску.

У нее уходит на это несколько секунд, но она решает, что на лице всадника отражалась не победа, не торжество и даже не мужская похоть, а гордость.

Она не понимает, о чем ей это говорит.

Через какое-то время она снова выглядывает. Всадника нет, он ускакал вперед. Местность в дымке. Вечерний ветер полон пыли, как обычно. Он несет ее уже несколько дней. Пыль жжет глаза. Солнце висит низко, расплывается над бесконечной травой. Они видели огромные стада газелей за последние несколько дней. Слышали волков по ночам, с тех пор как Стена осталась позади. Катайцы ужасно боятся волков — это часть того страха, который вызывают у них эти чужие северные луга. Она думает, что те, кто живет в гарнизонах за Стеной, должны смертельно их ненавидеть.

Прищурившись на оранжевый закат, Ли-Мэй ловит себя на том, что думает, как можно было бы убить ее брата Лю до того, как все это случилось. Отправить его в ночь.

Эти картинки ненадолго приносят удовлетворение.

На Тая она сердита тоже, решает Ли-Мэй. Ей не обязательно быть справедливой ни к кому на таком ветру. Нечего было оставлять семью на два года, когда похоронили их отца и мужа. Он был нужен, хотя бы только в качестве противовеса Лю. Брат обязан был это понимать, предвидеть это.

Она выпускает из руки занавеску, откидывается на подушки, думая о них двоих, соскальзывает в воспоминания.

Это не всегда хорошо. Это означает вспомнить о доме снова, но сможет ли она удержаться от этого? Это способ, если нет другого, не думать о том, что ее ждет, когда путешествие из светлого мира закончится где-то в этой пустоте.

Вторая мать, единственная наложница их отца, была бездетной. Для нее — трагедия, причина ночных слез и бессонницы, но четырем детям Шэня это стало благом, как ни трудно признать это правдой. Потому что она отдала им всю свою большую любовь, и у двух женщин генерала не было причин для конфликта из-за соперничества детей.

Ли-Мэй было тогда шесть лет, значит, Лю исполнилось девятнадцать, и он готовился в первому этапу экзаменов в их префектуре. Тай был на два года младше него, он изучал боевые искусства и уже стал выше старшего брата. Чао, младенец той осенью, топал по двору, радостно падая в кучи листьев. Она это помнит.

Закончился сезон военных походов, и отец вернулся домой (еще и поэтому она знала, что наступила осень, — поэтому и из-за листьев павловнии). Ли-Мэй, которая все лето прилежно изучала танцы с учителем, нанятым матерями, предстояло выступать перед семьей в одно ясное, ветреное утро праздничного дня, когда все дома.

Она помнит ветер. И по сей день она считает, что именно ветер стал причиной ее неудачи. Если бы ее жизнь теперь не оказалась разбитой и загубленной, сейчас ее могло бы позабавить, что она до сих пор держится за это объяснение своего падения.

Она тогда упала — под взглядами матерей, отца, старших братьев, приглашенного для аккомпанемента барабанщика. Упала один-единственный раз, после, по крайней мере, десятка прошедших идеально репетиций в предшествующие дни с учителем и матерью. Закружилась слишком сильно посередине первого танца, потеряла равновесие, попыталась восстановить его, качнулась в другую сторону и позорно рухнула в листья на краю внутреннего дворика, словно она не старше младенца, играющего в них.

Никто не рассмеялся. Это она помнит.

Лю мог бы сделать это в определенном настроении, но не сделал. Ли-Мэй села, вся в листьях, потрясенная, бледная, и сразу увидела добрую озабоченность отца, а потом насмешку над своей коротконогой маленькой дочкой, которую ему почти удалось скрыть.

И именно это заставило ее вскочить на ноги и убежать со двора, безудержно рыдая. Она хотела показать ему — показать им всем — как она выросла, что она уже не маленький ребенок. А показала нечто прямо противоположное. Кипевшее в ней унижение невозможно было вынести.

Лю нашел ее первым, в саду, под ее любимым персиковым деревом, в дальнем конце ряда, у каменной стены. Она лежала на земле, уткнувшись лицом в руки, ее танцевальный костюм был безнадежно испорчен. К тому моменту она уже выплакала все слезы, но не захотела поднять голову, когда услышала его шаги.

Ли-Мэй ждала Вторую Мать или свою собственную мать (что менее вероятно). Услышав свое имя, произнесенное резким голосом старшего брата, она испугалась. Оглядываясь в прошлое, она давно уже поняла, что Лю, наверное, велел двум женщинам оставить этот разговор ему. К тому времени они уже подчинялись его указаниям.

— Сядь! — приказал брат, и она услышала, как он закряхтел, присев на корточки рядом с ней. Он уже был полным, и такая поза давалась ему не без усилий.

Нечего было и думать о том, чтобы ослушаться прямого приказа первого брата. В иных семьях за подобное могли выпороть или лишить еды.

Ли-Мэй села, повернулась к нему, не забыв почтительно склонить голову, сложив ладони, хотя и не встала на ноги.

Лю простил ей это. Вероятно, ее испачканное грязью лицо со следами слез заставило его проявить снисхождение. Никогда ничего нельзя было знать наверняка с Лю, даже тогда.

Он произнес:

— Вот какой урок ты из этого должна вынести, — голос его звучал сдержанно, размеренно, не таким тоном разговаривают с ребенком. Потом она это вспомнила. Он говорил тихо, но заставил слушать себя. — Мы учимся, чтобы избежать ошибок, и не показываемся другим, пока не убедимся, что выучились достаточно. Это первое. Ты понимаешь?

Ли-Мэй кивнула, широко открытыми глазами глядя в круглое лицо брата. В тот год у него начали расти усы и борода.

— Тем не менее, — продолжал он, — поскольку мы не боги и не из императорской семьи, мы не можем быть уверены в том, что у нас нет недостатков. Это не дано обычным людям. Особенно женщинам. Поэтому запомни вторую вещь: если мы допускаем промах на публике, если мы падаем в листья, или запинаемся во время речи, или слишком много или слишком мало кланяемся… мы продолжаем делать то, что начали, словно ничего не случилось. Понимаешь?

Она снова кивнула, качнув макушкой.

Лю продолжал:

— Если мы останавливаемся, извиняемся, показываем свое отчаяние, убегаем со двора или из комнаты, мы заставляем зрителей обратить внимание на нашу ошибку и понять, что мы стыдимся ее. Если мы продолжаем, мы относимся к ней, как к неудаче, которая случается со многими мужчинами и женщинами, и показываем, что она нас не победила.

Что она не имеет никакого значения. И еще, сестра, ты должна всегда помнить, что ты представляешь нашу семью, а не только себя, что бы ты ни делала. Ты понимаешь?

И в третий раз Ли-Мэй кивнула.

— Скажи это! — скомандовал ее брат.

— Я понимаю, — произнесла она так четко, как смогла. Шестилетняя девочка, грязь и переспевшие фрукты на лице, руках и одежде. Представляющая свою семью, что бы ни делала.

Брат несколько мгновений пристально смотрел на нее. Потом поднялся, с кряхтением, и пошел прочь из сада вдоль длинного ряда деревьев. Сейчас она вспоминает, что он носил черную одежду. Это необычно для девятнадцатилетнего подростка и почти граничило с самонадеянностью (учтите, красного пояса он не носил), но Шэнь Лю всегда собирался сдать экзамены всех трех уровней и стать мандарином во дворце в Синане. Всегда.

Тай пришел в сад немного позже.

Несомненно, он ждал, пока Лю придет и уйдет, как и следует второму брату. Картинки того дня пронзительно четкие, ранящие: она также уверена, вспоминая тот день, что Тай почти точно знал, что сказал ей Лю.

Ли-Мэй все еще сидела прямо, поэтому заметила приближающегося брата. Он улыбнулся, когда подошел ближе, и она знала, что он улыбнется ей. Но она не ожидала, что он принесет с собой тазик с водой и полотенце. Брат догадался, что она лежала на грязной земле.

Он сел рядом с ней, скрестив ноги, не боясь испачкать свою одежду и туфли, и поставил тазик между ними, живописно перекинув полотенце через руку, как слуга. Ли-Мэй думала, что он скорчит смешную рожицу, попробует рассмешить ее, и твердо решила не смеяться (она почти всегда смеялась), но он этого не сделал, просто ждал. Через несколько секунд Ли-Мэй окунула ладони в воду и вымыла лицо, ладони и руки целиком. Только со специально сшитым костюмом для танца она ничего не могла поделать.

Тай подал ей полотенце, и она вытерлась. Он взял у нее полотенце и отложил в сторону, выплеснул воду из тазика и поставил его рядом с собой.

— Лучше, — произнес он, глядя на нее.

— Спасибо, — ответила она.

Она помнит короткое, но легкое молчание. С Таем было легко. Она преклонялась перед обоими старшими братьями, вспоминала Ли-Мэй, но Тая она любила.

— Я упала, — пожаловалась она.

Он не улыбнулся.

— Знаю. Наверное, ты чувствовала себя ужасно. Ты так ждала этого выступления.

Она кивнула, не доверяя своему голосу.

— Все было очень хорошо, Ли-Мэй, пока не поднялся ветер. Я забеспокоился, когда почувствовал его.

Она посмотрела на него.

— Возможно… в следующий раз, может, даже сегодня вечером… ты могла бы станцевать в доме? Я думаю, именно поэтому танцовщицы не любят выступать под открытым небом. Любой ветерок развевает их одежду, и… они могут упасть.

— Я не знала… они предпочитают танцевать внутри?

— Я точно это знаю, — кивнул брат. — Ты очень храбрая, если танцевала во дворе осенним утром.

Она позволила себе на короткое мгновение поверить в собственную храбрость. Потом решительно покачала головой:

— Нет, я просто танцевала там, где решили мама и барабанщик. Я не храбрая.

Он улыбнулся:

— Ли-Мэй, уже одно то, что ты это говоришь, подтверждает твою честность и храбрость. Это должно быть так, это и будет так, когда тебе исполнится двадцать шесть, а не шесть лет. Я горжусь тобой. И отец гордился. Я видел это, когда он смотрел. Ты станцуешь снова для нас, в доме? Сегодня вечером?

У нее задрожали губы:

— Он… отец почти смеялся.

Тай задумался.

— Знаешь правду о людях? Когда кто-нибудь падает, если этот человек не сильно ушибся, то это смешно, сестренка. Не знаю почему. А ты знаешь?

Она покачала головой. Она не знала, почему это смешно, но вспомнила, как хихикала, когда Чао спотыкался и падал в листья.

— А отец не смеялся, — прибавил Тай. — Он сначала боялся за тебя, а потом боялся, что заденет твою гордость, если улыбнется, поэтому он не улыбался.

— Я видел. Он сдерживал улыбку. Он прикрыл рот рукой.

— Хорошо, что ты это видела. Да. Потому что он очень гордился. Он сказал, что надеется, ты попробуешь еще раз.

У нее перестали дрожать губы.

— От так сказал? Это правда, Тай?

И Тай кивнул:

— Правда.

Она до сих пор не знает, по сей день, было ли это правдой, но они ушли из сада вместе, и Тай нес тазик и полотенце. А вечером она танцевала для них снова (костюм для танца быстро почистили), среди продуманно расставленных фонарей в самой большой комнате для приемов, и она не упала. Отец все время улыбался, глядя на нее, и погладил ее по щеке, когда она после подошла к нему. А потом он встал и официально поклонился, и совсем не смеялся, и дал ей несколько медных монет, как платят настоящим танцовщицам, а потом конфету из своего кармана, потому что ей было шесть лет…

Если бы Ли-Мэй искала в памяти ответ, — или хотела объяснить кому-нибудь, кто захочет спросить и может ожидать ответа, — чем так отличаются друг от друга ее старшие братья, то эти два давних разговора в осеннем саду могли стать убедительным ответом.

Лю говорил ей — в тот день, и бесконечное число раз потом, лично и в письмах из Синаня, — что она во всех своих поступках представляет их семью. Она считала это истиной, и для себя, и для любого другого человека, будь то мужчина или женщина. Такими были обычаи в Катае. Ты — ничто в империи, если за тобой не стоит семья.

Но сейчас она уже за пределами империи. Кочевники с их стадами долгогривых коней и огромными волкодавами, с их примитивными юртами и резко звучащим языком… не знают ее семью. Ее отца. Им на них наплевать. Они даже не знают — эта мысль далась ей с трудом, — что она из рода Шэнь. Ее сделали членом императорской династии, и богю считают ее таковой. Поэтому у них такой гордый вид, когда они бросают на нее взгляды, проезжая мимо.

Эта честь в данный момент ускользает от нее. Она — олицетворение хитрого обмана и холодного честолюбия брата. И никто у нее дома на берегу маленькой речки больше никогда ее не увидит…

Интересно, думает она, сдерживая чувства, доберется ли ее письмо до матери и Второй матери, если она отправит такое письмо, или десять писем, с всадниками богю в торговый город у излучины реки весной?

Тай назвал ее храброй; он тогда много раз повторял, какая она умная, как быстро растет, как все это поможет ей в жизни. Она уже не уверена в этом. Брат не стал бы лгать, но, возможно, он ошибался.

Храбрость, может быть, выражается только в том, что она не рыдает по ночам и не слушает упорно одну и ту же бесконечную жалобную песнь по дороге. А еще Ли-Мэй не имеет ни малейшего представления, что может принести ум второй или пятой жене наследника кагана.

Она даже не знает, какой по счету женой она станет.

Она ничего не знает о мужчине, женой которого ей предстоит стать, — с которым она будет делить ложе, если он еще захочет этого. На своих носилках Ли-Мэй тяжело вздыхает.

Она может убить себя. Так поступали в прошлом некоторые женщины, выданные замуж подобным образом. Разумеется, это считалось позором, но Ли-Мэй подозревает, что ей на то наплевать. Возможно, она решит плакать и горевать на всем пути на север и после их приезда. Или она может стать достойной светлой, высокой памяти об отце и того образа самой себя, который Тай всю жизнь держал перед ней, словно бронзовое зеркало. Той самой Шэнь Ли-Мэй, которую престарелая императрица любила и которой доверяла в своей собственной ссылке. После того как явилась Драгоценная Наложница, околдовала мир музыкой, умом и красотой и изменила его.

Женщина смогла изменить мир.

И Ли-Мэй — не первая женщина, которую отослали из жизни и из дома под предлогом замужества, развода, чьей-то смерти, рождения, неспособности родить ребенка… тем или иным жестоким способом.

Она слышит, как выкрикивают приказы. Она уже узнает некоторые слова, она их запомнила. Караван наконец останавливается на ночлег. Приближение лета в степях означает очень долгие дни.

Уже установился привычный порядок: две принцессы остаются в своих носилках, пока ставят их юрты. Они выходят, когда их позовут, и идут прямо в юрты, куда им приносят еду. Потом служанки готовят их ко сну, и они ложатся спать. Они встают так рано, что, несмотря на приближающееся лето, иногда на траве лежит иней. Или поднимается туман.

Носилки ставят на землю, и сидящая в них Ли-Мэй корчит рожицу. Это немного по-детски, хотя ей бы не понравилось, если бы ей это сказали. Она сует босые ноги в туфли, сама отодвигает занавеску — на этот раз до конца — и выходит наружу, на вечерний свет и пыльный ветер широкой степи.

Вокруг нее трава, мир зеленый, как изумруд. Ее сердце быстро бьется. Она надеется, что этого никто не заметит.

Один из носильщиков ее паланкина вскрикивает в изумлении. Какой-то всадник оборачивается на этот крик, видит, что она стоит возле носилок, и галопом скачет по высокой траве: тот самый, что смотрел на нее недавно. Он спрыгивает с коня еще до того, как тот остановился, плавно приземляется, сначала быстро бежит, потом замедляет бег. Он делал это тысячи раз, думает Ли-Мэй.

Он подходит к ней, на его лице гнев и нетерпение. Богю начинает яростно говорить, жестами указывая на носилки. Хотя она не понимает ни слова, смысл совершенно ясен — воин требует вернуться в них.

Ли-Мэй не шевелится. Он повторяет снова те же слова, уже громче, с тем же резким жестом рукой в сторону носилок. Теперь уже и другие обернулись и смотрят на них. Еще два всадника быстро приближаются от головы колонны с мрачными лицами. Разумнее всего было бы вернуться в паланкин, думает Ли-Мэй.

И изо всех сил бьет стоящего перед ней мужчину по лицу.

Он удара у нее горит ладонь. Она не помнит, когда в последний раз ударила человека. Собственно говоря, она вообще не помнит такого случая.

Ли-Мэй произносит, четко выговаривая слова, — он не поймет, но это неважно:

— Я — дочь катайского генерала и член императорской семьи Небесного императора Тайцзу, Повелителя пяти добродетелей. И я — невеста наследника кагана. Каким бы ни был твой ранг или ранг любого из вас, сейчас вы будете слушать меня. Мне надоело сидеть на носилках и в юрте весь день и всю ночь. Приведите того, кто понимает цивилизованный язык, и я повторю это еще раз!

Возможно, он ее убьет.

Возможно, она стоит на пороге ночи, у перехода в иной мир. Его позор должен быть огромен, ведь его ударила женщина.

Но она видит в его глазах нерешительность, и ее охватывает чувство облегчения. Она не умрет на этом вечернем ветру. Богю возлагают слишком большие надежды на ее приезд на север и на этот брак.

Несколько мгновений назад он казался таким гордым, когда проезжал мимо и смотрел на нее. Повинуясь только своему инстинкту, Ли-Мэй делает шаг назад, сдвигает ступни и кланяется, официальным жестом сцепив руки внутри широких рукавов платья.

Выпрямившись, она улыбается, коротко и снисходительно, как особа царской крови, снижающая напряжение трудного момента.

Надо сбить их с толку, думает она. Пусть они чувствуют себя неуверенно с ней. Демонстрируй гнев и независимость, затем будь учтивой и даже милостивой. Она видит, что занавески носилок другой принцессы (настоящей принцессы) слегка приподняты. Хорошо. Пусть она смотрит. По крайней мере, это идиотское пение прекратилось.

Ли-Мэй слышит птиц; они пролетают над головой, много птиц. Неподалеку есть озеро. Вот почему они выбрали это место для привала на ночь.

Она указывает на воду:

— Что это за озеро? Как оно называется на вашем языке?

Она смотрит на человека, стоящего перед ней. Другие двое к тому времени уже подъехали к ним, оставаясь на конях — они явно не знают, как себя вести. Ли-Мэй продолжает:

— Если мне предстоит жить среди богю, я должна знать такие вещи. Приведите ко мне того, кто может ответить!

Удивительно, но стоящий перед ней человек прочищает горло и отвечает:

— Мы называем его озером Сурка. Их тут много. Сурки, их норы на холмах, на другом берегу.

Он говорит по-катайски. Ли-Мэй приподнимает брови и одаривает его улыбкой, опять недолгой:

— Почему ты не сказал мне, что говоришь на нашем языке?

Богю отводит взгляд в сторону, пытается презрительно пожать плечами, но ему это не удается.

— Ты его выучил во время торгов у излучины реки?

Он бросает на нее быстрый взгляд, пораженный, хотя догадаться было нетрудно.

— Да, — отвечает он.

— В таком случае, — уже холодно говорит она, — если тебе есть что мне сказать, в том числе если у тебя есть просьбы, на которые я могу согласиться, а могу и не согласиться, с этой поры ты будешь говорить со мной на том языке, который я знаю. Ты меня понимаешь?

И, к ее ликованию, после кроткой паузы он кивает.

— Скажи им, — бросает она и поворачивается к ним спиной, чтобы смотреть на восток, на озеро и на птиц. Ветер треплет ее волосы, стараясь вытащить пряди из-под длинных шпилек.

Об этом есть стихотворение, в котором ветер — это нетерпеливый любовник.

Она снова слышит, как богю откашлялся и начинает говорить на своем языке с всадниками, которые собрались вокруг.

Ли-Мэй ждет, пока он закончит, потом поворачивается и к ним, и теперь она кое-что сообщает ему, им всем:

— Отныне я буду стараться выучить ваш язык. У меня будут вопросы. Ты должен показать мне всадников, которые знают катайский язык. Ты понимаешь?

Он снова кивает. Но, что важнее, один из сидящих верхом поднимает руку, словно просит позволения говорить (так и должно быть!), и говорит:

— Я тоже говорю на вашем языке, принцесса. Лучше, чем он, — богю усмехается, обнажая кривые зубы. Здесь видна конкуренция. Он старше по положению.

И Ли-Мэй с удовольствием отмечает, что тот, кто стоит перед ней, сердито смотрит на нового претендента. На этот раз она улыбается тому, кто сидит на коне:

— Я тебя слышала, но я сама буду решать, кто из вас говорит лучше. Я дам вам всем знать, после того как у меня будет время рассудить.

Она думает, что им нужно заплатить, удержать этих людей в равновесии. Любая женщина из Да-Мина кое-что знает о том, как это сделать. Всю жизнь Ли-Мэй славилась тем, что задает вопросы, и теперь, здесь, она может узнать кое-какие ответы.

Ей нужно узнать как можно больше о мужчине, за которого она выходит замуж, и о жизни женщин в степи. Если существование станет мрачным кошмаром, она сама его прекратит. Но если дни и ночи можно хоть как-то прожить здесь, за пределами Стены и известного мира, она решила попытаться. Она пытается уже сейчас.

Ли-Мэй смотрит на стоящего перед ней мужчину.

— Твое имя? — Она продолжает говорить повелительным тоном и держаться надменно.

— Сибир, — отвечает он. Потом прибавляет: — Принцесса. — И склоняет голову.

— Пойдем со мной, — приказывает она, и тем самым делает ему подарок, чтобы другие видели и завидовали, — пока они поставят юрты. Расскажи мне, где мы находимся, как далеко нам еще ехать. Научи меня названиям вещей.

Не дожидаясь его, она идет к воде, прочь от этой сгрудившейся толпы всадников, от носилок и разобранных юрт. От косых лучей солнца впереди нее лежит длинная тень. Держись величественно, напоминает она себе, высоко поднимая голову. Небо, думает она, огромное, в горизонт (тот горизонт, за который ее выдали замуж) поразительно далеко… Сибир энергично шагает вслед за ней, быстрым шагом.

Ей нравится, что он не идет рядом с ней, а держится на полшага сзади. Это хорошо. Еще хорошо то, что ее сердце уже не бьется так быстро. Правая рука все еще горит после той пощечины, которую она ему дала. Ей не верится, что она это сделала.

Почва неровная: в ней кроличьи норы и норы других животных. Сурков. Трава у озера удивительно высокая, она почти достает Ли-Мэй до талии. Кузнечики прыгают, когда она идет сквозь нее. Ей понадобятся туфли получше, понимает она. Она не знает, какую одежду ей упаковали с собой во дворце. Она намеренно игнорировала все это в то время, охваченная гневом. Сегодня она прикажет одной из своих женщин открыть сундуки и ящики, которые они везут на север, и посмотреть.

— Я собираюсь делать это каждое утро перед отправлением и каждый вечер, когда мы разбиваем лагерь, — говорит она, оглядываясь. — И еще в полдень, когда мы останавливаемся поесть, если ты не предупредишь меня об опасности. Я хочу, чтобы ты мне прислуживал. Ты понимаешь?

«Ты понимаешь?» Она говорит, как брат Лю. Да, в этом есть ирония.

Человек по имени Сибир не отвечает, это неожиданно. Она встревоженно оглядывается на него. Она вовсе не чувствует той уверенности, с которой говорит. Как она может быть уверена? Он остановился, и она тоже.

Он смотрит не на нее.

Произносит что-то на своем языке. Проклятие, молитву, заклинание? У них за спиной, в колонне всадников, все тоже замолчали. Никто не шевелится. Эта неподвижность неестественна. Они все смотрят в одном направлении — в сторону озера, но дальше него, выше, на холмы, где должны находиться норы сурков.

Ли-Мэй поворачивается и смотрит туда.

Еще одно дуновение ветра. Ли-Мэй поднимает обе руки и складывает их на груди, будто защищаясь, а потом снова, со всей силой, ощущает, как она одинока, как далеко от дома.

— Ох, отец! — шепчет она, удивляя себя. — Зачем ты покинул меня в этом испытании?

Из всех живых созданий катайцы больше всего боятся волков. Они всегда их боялись — крестьяне, занимающиеся выращиванием риса и другого зерна, орошением и терпеливой обработкой земли.

На вершине холма, за озером, на открытом месте, стоит дюжина волков, неподвижных на фоне неба, освещенных поздним солнцем. И они смотрят вниз на них, на нее.

Сибир наконец начинает говорить напряженным, низким голосом:

— Принцесса, возвращаемся обратно. Быстро! Это неестественно. Они позволяют себя видеть! Волки так никогда не делают. И…

Его голос прерывается, словно он потерял дар речи, на любом языке.

Ли-Мэй все еще смотрит на восток. Она видит то, что видят все они.

На вершине холма, среди волков, появился человек.

Звери расступаются перед ним. Они действительно это делают.

И Шэнь Ли-Мэй с внезапной, ужасающей уверенностью понимает, что путешествие ее жизни вот-вот снова изменится. Ни один человек не может понять, как пути могут разветвляться, и как разветвляются, и отчего это происходит. Потому что так устроен мир.

Глава 10

В тот самый вечер, во дворце Да-Мин, у северной стены Синаня, с обширным Оленьим парком внутри, который виден сквозь открытые балконные двери, одна женщина играет на струнном инструменте в палате приемов на верхнем уровне, развлекая музыкой императора и компанию избранных придворных. Наследник императора, Шиньцзу, тоже здесь. Принц держит в руке чашку с вином, которое ему постоянно подливают.

Император Тайцзу, Светлейший повелитель пяти добродетелей, правящий с благословения небес, не отрывает глаз от играющей женщины. То же самое можно сказать обо всех людях в комнате. (Один мандарин, сидящий рядом с императором, необычайно крупный мужчина, также наблюдает краем глаза, безуспешно пытаясь проникнуть в его сердце.)

Вэнь Цзянь, Драгоценная Наложница, привыкла быть объектом всеобщего внимания. Так уж повелось, такая она сама. Это всегда так, играет ли она на музыкальном инструменте, как сейчас, или просто входит в комнату, или едет на коне через город, или по паркам дворца среди воды или деревьев. Все признают, что так и должно быть. Ее уже причислили к самым легендарным красавицам Катая.

Ей двадцать один год.

При виде нее у человека захватывает дух и меняется ритм биения сердца. При первой встрече с ней и каждый раз после: словно память стирается, а затем возрождается. При виде Вэнь Цзянь человек думает о невозможной спелости, затем о фарфоре или слоновой кости, а затем пытается примирить эти образы. И терпит неудачу.

В этот вечер в руках Вэнь Цзянь инструмент западного происхождения, вариант пипы, на котором играют пальцами, а не медиатором. До этого она пела, но сейчас умолкла; только звуки струн волнами перетекают через комнату, где стоят колонны из нефрита и алебастра; некоторые из последних так искусно обточены, что вставленные внутрь фонари излучают свет.

Слепой мужчина с флейтой сидит на плетеной циновке рядом с женщиной. В выбранную ею секунду она берет последнюю ноту, флейтист узнает этот сигнал и начнет играть. Вэнь Цзянь встает — все видят, что она босая, — проходит по розовому мраморному полу и останавливается перед троном, который раньше принесли в эту комнату.

Сын Неба улыбается под прикрытием своей узкой, седой бородки. Он одет в белое, с желтым — цвет императора — поясом. Он носит мягкую серую шляпу, приколотую шпильками к прическе, черные шелковые туфли, расшитые золотом, и по три кольца на каждой руке. Одно кольцо сделано из зеленого нефрита в виде дракона. Только император имеет право носить такое. Сорок лет назад, или немного больше, он убил свою тетку и двух братьев, а еще шестьдесят тысяч человек погибло в следующие недели и месяцы, когда он предъявил свои права на Трон Феникса и захватил его после кончины своего отца.

Император уже не молод. Теперь, после многих десятков лет усердной заботы, его легко утомляют государственные дела и правление. Он строит себе гробницу к северо-западу от Синаня, рядом с гробницами отца и деда, только гораздо больших размеров, — но хочет жить вечно.

Вместе с ней. Вместе с Цзянь, с ее музыкой и юностью, с ее красотой. С этим невероятным открытием, сокровищем, что дороже нефрита, которое досталось ему недавно, в седовласой старости.

Сейчас она движется перед ними по высокой комнате, начиная танец под тихую игру слепца. Среди присутствующих проносится вздох, они все вместе вдыхают воздух, как смертные, которым вдалеке открылось девятое небо — намек на то, какой может быть жизнь среди богов.

Император молчит, глядя на нее. Цзянь смотрит ему в глаза. Она почти всегда смотрит в его глаза, когда он в комнате. Музыка флейты, это тихое дыхание предвкушения, когда начинается ее танец, а потом один голос кричит, вызывая шок, подобно нападению:

— О, как хорошо! Теперь ты для нас станцуешь! Хорошо!

Он радостно смеется. У него странно высокий голос для ошеломляюще массивного тела. Мужчина такой большой, что его ягодицы и бедра вываливаются за пределы циновки, постеленной для него рядом с троном. Ему позволили сидеть, откинувшись на подушки, признавая такую необходимость и оказывая ему честь. Никто другой не имеет права сидеть, кроме императора и слепого музыканта, даже наследник. Шиньцзу стоит рядом с отцом, пьет вино и осторожно молчит.

Осторожность — разумная предосторожность для принца в Катае.

Тот очень большой человек, напрочь лишенный осторожности, родился варваром на северо-западе. В молодости его арестовали за кражу овец, но позволили вступить в катайскую армию, чтобы избежать казни.

Сейчас он достиг такого могущества, что это внушает ужас большинству из находящихся в этой комнате. Он — военный губернатор трех округов, занимающих огромную территорию на северо-западе. Командующий очень большой армии.

Такого никогда раньше не случалось — один губернатор всех трех округов. Такого не допускали.

Толстые ноги этого человека вытянуты прямо вперед перед ним — он никак не смог бы их скрестить. Глаза-щелки почти спрятаны среди складок его гладко выбритого лица. Его волосы под черной шляпой редеют; их осталось слишком мало, чтобы сделать узел. Когда он прибывает с Синань или когда покидает имперский город, возвращаясь в северные округа, двенадцать человек несут его паланкин. Прошли те дни, когда его могла нести лошадь — в битву или куда-нибудь еще.

Его зовут Ань Ли, но уже давно все знают его как Рошаня.

Его ненавидят многие. Но есть и те, кто его обожает, так же сильно и страстно.

Среди тех, кто любит генерала, — император, а Вэнь Цзянь, Драгоценная Наложница, даже усыновила его, сделала своим сыном, — хотя он в два раза старше нее, устроив детскую игру, шутливую церемонию, которую некоторые сочли отвратительной.

В начале этой весны женщины из ее свиты, тридцать или сорок, хихикая среди облаков благовоний и смеси ароматов духов, сняли с Рошаня одежду, пока он лежал на полу в женских покоях, а потом присыпали его пудрой, спеленали и закутали, словно новорожденного, в широкие простыни. Цзянь вошла, смеясь и хлопая в ладоши от восторга, и напоила его молоком, делая вид — некоторые говорили, что из обнаженной груди, — что это ее собственное молоко.

Император, говорили шепотом, пришел в тот день на женскую половину, где толстяк, который некогда был — и во многих смыслах до сих пор им оставался — самым грозным генералом империи, вопил и плакал, как новорожденный младенец, лежа на спине, и тер кулаками маленькие глазки, а холеные, надушенные женщины дворца Да-Мин хохотали до колик, глядя, как Цзянь и Рошань весело играют в центре мира.

Все в Синане знали эту историю. Об этих двоих ходили и другие легенды, которые рассказывали шепотом: произносить их вслух в неподходящей компании было невыразимо опасно. По правде говоря, это было опасно в любой компании.

Высказываться так, как это делает Рошань сегодня вечером, когда Вэнь Цзянь начинает танцевать, является грубым нарушением протокола. Для тех, кто разбирается в таких вещах, это также является ужасно агрессивной демонстрацией самоуверенности.

Генерал неотесанный и необразованный — и сам гордо провозглашает себя таковым, — он родился в одном племени в приграничных дюнах пустыни, среди людей, которые научились выживать, выращивая овец и коней, а потом грабя купцов на Шелковом пути.

Его отец служил в катайской армии на границе, один из многих варваров, заполнивших кавалерию по мере роста имперской армии. Отец поднялся до среднего ранга, прокладывая дорогу для сына, который не всегда был таким тучным.

Ань Ли, в свою очередь, был солдатом, офицером, а затем и старшим офицером. Его солдаты оставили горы вражеских черепов на полях сражений для волков и грифов, завоевывая территории для Катая. После этих завоеваний Рошаня сделали генералом, а затем, очень скоро, — военным губернатором северо-запада, оказав почести большие, чем другим губернаторам.

Поэтому он считает, что ему позволено вести себя так, как не посмел бы ни один человек, даже наследник. Возможно — особенно наследник. Он забавляет Тайцзу. По мнению некоторых из присутствующих в этой комнате, он намеренно ведет себя так, грубо вмешивается, чтобы показать остальным, что ему это можно. Что это можно ему одному.

Среди тех, кто считает так, — новый первый министр Вэнь Чжоу, любимый двоюродный брат Драгоценной Наложницы, занявший этот пост благодаря ее протекции.

Его предшественник, тощий, недремлющий министр, который умер осенью, — к облегчению многих, к горю и ужасу других — был единственным из живых людей, которых заметно боялся Рошань.

Цинь Хай, который упорно продвигал по службе толстого варвара и держал его в узде, ушел к предкам, и дворец Да-Мин стал другим, а это значит — другой стала империя.

Евнухи и мандарины, принцы и военачальники, аристократы, последователи как Священного Пути, так и Учителя Чо, — все они наблюдают за первым министром и самым сильным из военных губернаторов. И никто не совершает быстрых движений и не привлекает к себе внимания. Не всегда полезно быть замеченным.

Из тех, кто следит за первыми медленными, чувственными движениями Цзянь, — ее кремовая с золотом шелковая юбка метет пол, потом начинает подниматься и плыть по воздуху по мере того, как движения становятся все быстрее и размашистее — самый подозрительный взгляд на Рошаня разделяет главный советник первого министра.

Этот человек стоит за спиной Чжоу в черной одежде (красный пояс, золотой ключ, висящий у пояса) мандарина наивысшей, девятой степени.

Его зовут Шэнь Лю, и его сестра — его единственная сестра — к настоящему моменту уже находится далеко на севере, за Длинной стеной, и очень хорошо служит его целям.

Как образованный и культурный человек, он ценит подобные танцы, поэзию, хорошее вино и еду, живопись и каллиграфию, драгоценные камни и шитый золотом шелк «ляо», даже архитектуру и изысканную планировку городских садов. Он ценит все это даже больше, чем первый министр.

В его натуре есть и чувственная сторона, хотя и тщательно скрываемая. Но глядя на эту женщину, Лю с трудом пытается сопротивляться своему воображению. Он сам себя пугает. Одно то, что он не может сдержаться и представляет себя в комнате с ней наедине, как она стоит с поднятыми изящными руками, — широкие рукава соскользнули к плечам и открыли длинные, гладкие руки — и вынимает шпильки из черных, как ночь, волос, вызывает у него дрожь. Словно какой-нибудь враг может заглянуть в тайные уголки его мыслей и ввергнуть в пучину опасности.

Невозмутимый, внешне сдержанный Лю стоит позади первого министра Вэня, рядом с главным дворцовым евнухом, и смотрит на танец женщины. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что он скучает.

Шэнь Лю не скучает. Он прячет желание и боится Рошаня. Он не может понять, каковы амбиции именно этого человека. Лю терпеть не может не знать что-то наверняка, он всегда был таким.

Первый министр тоже боится, и они полагают, что у него есть на то причины. Они обсудили несколько вероятных действий, в том числе возможность спровоцировать Рошаня на какой-нибудь безрассудный поступок, а потом арестовать его за государственную измену. Но этот человек управляет тремя армиями, его любит император, а Цзянь, которая играет в этом большую роль, занимает двойственную позицию.

Один из сыновей Рошаня находится здесь, во дворце. Он придворный, но еще и заложник в каком-то смысле, если до этого дойдет. Лично Лю считает, что Рошань не позволит этому факту помешать ему сделать то, что он решил. Двое из советников генерала были задержаны в городе три недели назад по наущению первого министра: их обвинили в консультации с астрологами после наступления темноты, что является серьезным преступлением. Разумеется, оба отрицали свою вину. И все же они остаются под стражей. Рошаню, кажется, это совершенно безразлично.

Обсуждения будут продолжаться.

Раздается шелест. Худой алхимик, священнослужитель Пути, появляется рядом с троном, держа нефритовую с золотом чашу на круглом золотом подносе. Император, не отрывая глаз от танцовщицы, которая не сводит глаз с него, выпивает эликсир, предписанный ему на этот час. Она выпьет свой позже.

Ему, может быть, никогда не понадобится гробница. Может быть, он будет жить вечно, есть золотистые персики в павильонах из сандалового дерева, окруженных ухоженными лаковыми деревьями и бамбуковыми рощами, садами хризантем рядом с прудами, в которых плавают лилии и цветы лотоса дрейфуют среди фонариков и светлячков, как воспоминания о смертности людей.

* * *

Тай посмотрел через возвышение на поэта, а потом перевел взгляд на лампу и тень от нее на стене. Глаза его были открыты, но не видели ничего, кроме смутных очертаний.

Сыма Цянь закончил свой рассказ о том, что он знал. Он сказал, что это постепенно становится известным людям со связями при дворе или среди чиновников.

Это была история, о которой легко могли узнать ждущие экзамена студенты. Стало быть, она могла дойти до ушей друзей Тая: двух принцесс отправили в качестве жен в племя богю в обмен на срочно понадобившихся племенных коней для разведения и для кавалерии, так как все большее количество кочевников приходит служить за деньги в армию Катая. Одна из принцесс — настоящая дочь императорской семьи, другая, в результате старого, хитрого трюка…

«Это касается твоей сестры», сказал поэт.

Многое стало понятным в этой залитой мягким светом приемной в доме куртизанок, поздно ночью, в провинциальном городе вдали от центра власти. Откуда старший брат Тая, доверенное лицо и главный советник первого министра Вэнь Чжоу сделал шаг, который люди посчитали бы блестящим, эффектным подарком для всей их семьи, а не только для него самого.

Тай, глядя на тень, внезапно увидел маленькую девочку, сидящую у него на плечах и тянущую руку, чтобы сорвать абрикос…

Нет. Он отогнал прочь этот образ. Он не мог позволить себе такую дешевую сентиментальность. Подобные мысли свойственны слабым поэтам, импровизирующим на пиршестве у сельского префекта, или студентам, с трудом пытающимся сложить заданные стихи на экзамене.

Вместо этого он вызовет в памяти картинки тех дней, когда генерал Шэнь Гао уже вернулся домой из походов: образ своенравной девочки, подслушивающей у дверей, — она позволяла увидеть или услышать себя, чтобы они могли прогнать ее, если захотят, — когда Тай по утрам беседовал с отцом о мире.

Или, позднее, когда генерал ушел в отставку и поселился в своем поместье, ловил рыбу в реке и печалился, когда сам Тай возвращался домой: с далекого севера, с горы Каменный Барабан, или на каникулы по праздникам с учебы в Синане.

Ли-Мэй была уже не той серьезной, круглолицей малышкой. Она побывала вдали от дома, три года служила императрице при дворе, готовилась к замужеству перед смертью отца.

Еще одна картинка: северное озеро, дом в огне, пылающие костры. Запах горящей плоти, люди, которые делали ужасные вещи с другими людьми — с мертвыми и с еще живыми.

Воспоминания, от которых ему хотелось бы избавиться.

Тай поймал себя на том, что сжимает кулаки. Заставил себя прекратить. Он терпеть не мог быть понятным и прозрачным, это делает человека уязвимым. Собственно говоря, именно старший брат Лю научил его этому.

Он увидел, что Сыма Цянь смотрит на него, на его руки, и на его лице читается сочувствие.

— Мне хочется кого-нибудь убить, — признался Тай.

Пауза, чтобы это обдумать.

— Мне знакомо это желание. Иногда это эффективно. Но не всегда.

— Мой брат… ее брат сделал это, — произнес Тай.

Женщины ушли, они остались одни на возвышении.

Поэт кивнул:

— Это очевидно. Он ждет, что ты его за это похвалишь?

Тай уставился на него:

— Нет.

— Правда? Возможно, он этого ждал. Учитывая то, что это дает вашей семье.

— Нет, — повторил Тай и отвел глаза. — Он устроил это через первого министра. Должен был.

Сыма Цянь кивнул:

— Конечно, — он налил себе еще вина, показал на чашку Тая.

Тот покачал головой и произнес… слова сами вырвались у него:

— Я также узнал, что первый министр Вэнь взял к себе женщину, которую я… мою любимую куртизанку из Северного квартала.

Его собеседник улыбнулся:

— Все переплелось, как ткань правильного стиха. Это еще один человек, которого ты хочешь убить?

Тай вспыхнул, понимая, каким банальным это должно казаться такому искушенному человеку, как поэт. Теперь дуэль за куртизанку. Студент и высокий правительственный чиновник! До смертельного исхода! Такую несерьезную сказку разыгрывали на базарной площади в кукольном театре на потеху глазеющих крестьян.

Он слишком сердился и понимал это.

Тай протянул руку и все-таки налил себе еще вина. Снова оглядел комнату. Всего человек десять еще не спали. Было уже очень поздно. Он ехал верхом с рассвета этого дня.

Его сестра уехала. Янь лежит мертвый у озера. Его отец умер. Его брат… его брат…

— Есть много людей в Синане и в других местах, — мрачно произнес Сыма Цянь, — которые желали бы не видеть первого министра… среди живых. Он должен принимать меры предосторожности. Имперский город сейчас убийственно опасен, Шэнь Тай.

— Тогда я хорошо в него впишусь, правда?

Поэт не улыбнулся:

— Не думаю. Я думаю, что ты встревожишь людей и сместишь равновесие. Кто-то не хочет твоего приезда. Это очевидно.

Очевидно…

Трудно, несмотря ни на что, представить себе брата, выбирающего убийцу. Это причиняло боль, как удар. Это было трещиной, пропастью в привычном мире.

Тай медленно покачал головой.

— Возможно, это сделал не твой брат, — сказал поэт, словно читая его мысли. Женщина-воин Каньлиня, Вэй Сун, несколько дней тому назад, ночью, тоже их прочла. Таю это не понравилось.

— Конечно, это сделал он! — резко ответил он. За его словами скрывалось нечто темное. — Лю должен был предвидеть мою реакцию на то, как он поступил с Ли-Мэй.

— Он мог ожидать, что ты убьешь его за это?

Тай подавил в себе мрачный бой барабанов. Поэт удерживал его взгляд своими широко расставленными глазами.

В конце концов Тай пожал плечами:

— Нет, не мог.

Сыма Цянь улыбнулся:

— Я так и думал. Между прочим, на крыльце какой-то человек ходит взад и вперед и смотрит на нас. Маленького роста. В черном. Может быть, это еще один воин Каньлиня, посланный за тобой…

Тай даже не взглянул.

— Нет. Это мой воин. Да, из Каньлиня. Я нанял телохранителя в крепости у Железных Ворот. Этого воина послал из Синаня один человек, чтобы остановить убийцу.

— Ты ему доверяешь?

Тай вспомнил Вэй Сун сегодня ночью в переулке, когда за ним пришли люди губернатора. Он ей действительно доверяет, понял он.

Раньше то, что кто-то так явно охраняет его, вызвало бы у него раздражение: потеря самостоятельности, предположение, что он не в состоянии позаботиться о себе сам. Теперь, после того, что он узнал, — другое дело. Ему надо будет обдумать и это тоже.

Но только не сегодня. Он слишком устал и не мог перестать думать о Ли-Мэй. А потом — о Лю. Первый сын, старший брат. Они много лет жили в одной комнате…

Тай отбросил и эту мысль. Снова сентиментальность. Они уже не дети.

— Это женщина, — уточнил он. — Из воинов Каньлиня. Она видела, как солдаты губернатора ушли с арестованными, и решила, что кому-то нужно остаться на страже. С ней бывает трудно.

— С ними всеми бывает трудно. Женщины, воины Каньлиня. А уж в одном лице… — поэт рассмеялся. Потом спросил, как почти ожидал Тай: — Кто тот человек в Синане, который послал ее?

Он ведь уже решил доверять и этому человеку, не так ли?

— Та куртизанка, о которой я упомянул. Наложница Вэнь Чжоу.

На этот раз поэт заморгал и сказал через несколько секунд:

— Она пошла на такой риск? Ради мужчины, который отсутствовал два года? Шэнь Тай, ты… — Он не закончил эту мысль. — Но если твоей смерти хочет первый министр, даже риск потерять твоих коней для империи, возможно, не заставит его передумать.

Тай покачал головой:

— Если убить меня сейчас, после того как пришло сообщение о конях, Чжоу или мой брат рискуют, что кто-нибудь — вы, Сюй Бихай, даже комендант у Железных Ворот — свяжут это с ними. Потеря такого большого количества сардийских коней придала бы значение моей смерти. Враги Вэнь Чжоу могут использовать это и свалить его.

Поэт задумался.

— Тогда о чем речь? Ты ничего не мог бы сделать для сестры у Куала Нора, правда? Ты был слишком далеко, было уже слишком поздно, но убийцу все равно послали. Для того чтобы устранить нового врага раньше, чем он вернется? — Он поколебался. — Или, может быть, соперника?

Это было похоже на правду.

Ее волосы при свете лампы…

«А если один человек заберет меня отсюда, когда ты уедешь?»

— Это возможно, — согласился Тай.

— Ты поедешь дальше в Синань?

Тай улыбнулся, в первый раз после того, как вернулся сверху. И сказал невесело:

— Я ведь должен это сделать? Я отправил сообщение. Меня будут ждать с нетерпением!

На этот раз ответной улыбки не последовало:

— Или будут ждать на дороге, это тоже возможно. Шэнь Тай, ты примешь в попутчики недостойного друга?

Тай сглотнул. Этого он не ожидал.

— Зачем? С вашей стороны было бы глупо и опасно подвергать себя…

— Ты помог мне вспомнить поэму, — ответил тот, кого называли Изгнанным Бессмертным.

— Нет смысла…

— И ты два года хоронил мертвых у Куала Нора.

Снова молчание. В этом человеке много пауз, подумал Тай. Пространства между словами, не менее важного, чем сами слова.

В другом конце комнаты кто-то начал тихо перебирать струны пипы, и звуки поплыли сквозь свет ламп и тени, как листья по освещенному луной потоку.

— Синань изменился. Тебе понадобится человек, знающий тот город, которым он стал с тех пор, как ты уехал. Знающий лучше, чем некоторые воины Каньлиня, вышагивающие взад и вперед, — Сыма Цянь ухмыльнулся, а потом рассмеялся, забавляясь какой-то мыслью, которой не захотел поделиться.

Рука поэта, заметил Тай, потянулась к мечу и прикоснулась к нему.

«Друг» — вот слово, которое он произнес.

* * *

Путешествие не кончается тогда, когда кончается.

Эта избитая мысль приходит ей в голову в холоде ночи, пока она ждет одна в своей юрте. Ли-Мэй не спит и не ложится под овечьи шкуры, которые ей приготовили на ночь — в степи под звездами может стать еще холоднее. Когда опущен клапан, внутри юрты темно, как в гробнице. Она не видит даже собственных рук. Ли-Мэй сидит на тюфяке, полностью одетая, сжимая в руке маленький кинжал.

Она дрожит, и ей это не нравится, хотя никого здесь нет и никто не видит ее слабости.

Учение о священном Пути использует фразу о путешествии и месте назначения, чтобы проповедовать, в том числе, что путешествие человека по времени и мирам не заканчивается смертью.

Она не знает, — да и откуда ей знать? — но вера богю включает ту же мысль. Душа возвращается к Небесному Отцу, а тело уходит в землю и продолжает существовать в иной форме, потом в иной, и еще в иной, пока не сломается колесо.

Ли-Мэй поняла сегодня еще кое-что. Точнее, кое-что узнала. И это случилось в тот момент, когда она увидела волков на склоне и человека с ними и наблюдала, как возник хаос. Кочевников за ее спиной охватила паника — этих жестких, свирепых мужчин степей, само существо которых требует не показывать страха никому, и самим себе — тоже.

Что-то должно произойти. Путешествие, одно путешествие, закончится. Возможно, прямо здесь.

Поэтому Ли-Мэй не спит. Она одета и ждет. С кинжалом.

Поэтому когда раздается вой первого волка, она не удивляется. Но все равно не может удержаться от того, чтобы судорожно не вздрогнуть, услышав этот тоскливый, дикий вой, и не может заставить руки не дрожать еще сильнее. Можно быть храброй и бояться. Она, например, боится, что порежется кинжалом, поэтому откладывает его в сторону.

Вожак волков начинает сам, потом подхватывают другие, наполняя простор ночи своими голосами. Но собаки кочевников — крупные волкодавы — молчат, как молчали с тех пор, когда увидели первого волка на закате.

Вот почему, прежде всего, она так уверена, что происходит нечто странное. Собаки должны были взбеситься при виде волков и раньше, и услышав их сейчас.

Ни звука. Они не издают ни звука.

Ли-Мэй слышит движение снаружи: всадники вскакивают на коней. Им спокойнее верхом, она это уже поняла. Но не слышно выкриков, приказов, воинственных кличей и лая собак. Это неестественно.

Снова волки, еще ближе. Худшие звуки на свете — так кто-то назвал их вой в давнишней поэме. Катайцы боятся волков больше, чем тигров. В легендах и в жизни. Сейчас они спускаются с холмов. Она закрывает глаза в темноте.

Ли-Мэй хочется лечь на свое маленькое ложе, натянуть на голову овечьи шкуры и пожелать, чтобы все это исчезло. Чтобы этого не было.

В городке недалеко от их поместья жил сказочник, который обычно рассказывал на базарной площади легенду о девушке, которая умела делать такое. Она помнит, как в первый раз протянула ему медную монетку, а потом поняла, что сказочник слеп…

Ей так хочется оказаться там, дома, в своей собственной спальне, или раскачиваться на садовых качелях, стоять на лестнице в саду, срывая первые летние фрукты, смотреть вверх, чтобы найти Ткачиху на знакомом вечернем небе…

Ли-Мэй чувствует на лице слезы.

Нетерпеливо, с жестом, который узнал бы, по крайней мере, один из ее братьев, она плотно сжимает губы и вытирает щеки тыльной стороной ладоней обеих рук. Возможно, ей захотелось бы это отрицать, но показывать свое отчаяние Ли-Мэй по-своему так же неприятно, как кочевникам, сидящим снаружи на лошадях.

Она заставляет себя встать и убеждается, что твердо стоит на ногах. На ней сапоги для верховой езды. Она заставила двух служанок найти их в ее вещах, когда вернулась с прогулки на закате. Она колеблется, потом снова берет кинжал и прячет его во внутренний карман туники.

Возможно, он ей понадобится, чтобы покончить с жизнью.

Она вздыхает, откидывает тяжелый клапан юрты и выходит наружу. Нужно бояться, чтобы это сошло за храбрость. Отец научил ее этому, давным-давно.

Дует ветер. Холодно. Она видит жесткий блеск звезд, полосу Небесной Реки, дугой перекинутой через небосвод, — вечный символ одного, отделенного от другого: Ткачихи от ее смертного возлюбленного, живого от мертвого. Символ изгнания из дома…

Перед ее юртой стоит мужчина. Она думала о нем раньше: о том, кем он может быть, но оказывается, она ошибалась. Трудно определить его возраст, особенно в ночи, но она видит, что он одет так же, как любой другой всадник богю.

Никаких колокольчиков, зеркал, бубна.

Он не шаман. Ли-Мэй думала, что это именно так и поэтому ее всадники настолько испуганы. Она знала об этих людях, потому что ей рассказывал брат, много лет назад. Хотя, по правде говоря, Тай рассказывал их отцу, а Ли-Мэй стояла неподалеку и слушала, как беседовали генерал и второй сын.

Разве это имело значение? Теперь? Отец и брат могли бы прогнать ее прочь от реки или закрыть дверь, если бы захотели. Она не слишком-то старалась прятаться.

Человек перед ее юртой — это тот, кто стоял на склоне холма у озера. Ли-Мэй ждала, что он придет. Фактически она знает еще больше: она знает, что именно из-за нее он здесь и что он — причина молчания собак, хотя волки пришли вместе с ним в лагерь. С полдюжины волков. Она решает не смотреть на них.

Всадники богю застыли почти в официальной неподвижности. Они сидят верхом на своих конях через равные промежутки друг от друга вокруг юрты, но никто не двигается. Никто вообще никак не реагирует на вторгшегося к ним человека и на его волков. Это действительно его волки, чьими еще они могут быть? Ли-Мэй не видит стрел, вложенных в луки, и обнаженных клинков. Эти люди здесь для того, чтобы сопровождать катайских принцесс к их кагану, защищать их ценой собственной жизни. Этого не происходит.

Звезды, убывающая луна, костры, горящие между юртами, треск искр — и никакого другого движения. Словно они все превратились в залитые лунным светом статуи, человек и его волки, всадники и их кони и собаки. Как в какой-то легенде о царе драконов и волшебниках давних времен или о женщинах-лисицах, колдующих в бамбуковых рощах в ущельях Большой реки.

Вид у богю такой, думает Ли-Мэй, будто они не могут пошевелиться.

Возможно, это правда. Настоящая правда, а не рассказанная легенда. Возможно, их заставило застыть на месте нечто большее, чем страх и благоговение.

Это не так, решает она, оглядываясь вокруг в темноте, освещенной кострами. Один человек дергает поводья. Другой нервно проводит рукой по лошадиной гриве. Собака встает, потом снова быстро садится.

Народные сказания и легенды — вот от чего мы уходим, когда взрослый мир предъявляет права на нашу жизнь, думает Ли-Мэй.

В короткое, неуверенное мгновение у нее мелькает мысль подойти к человеку с волками и дать ему пощечину. Ли-Мэй этого не делает: ситуация не та, что раньше. Она плохо понимает. Нет. Она совсем ничего не понимает. И, пока не поймет, не может действовать, не может поставить свою печать (даже самую слабую) на события. Она может лишь следовать туда, куда поведет ночь, стараться подавить ужас и быть готовой умереть.

Кинжал в кармане ее платья.

Человек не говорил раньше и не говорит сейчас. Вместо этого, глядя прямо на нее, он поднимает руку и показывает, скованным жестом, на восток — в сторону озера и холмов за ним, сейчас невидимых в темноте. Она решает, что примет это за приглашение, а не за приказ.

Не то чтобы это что-то меняло.

Волки — их шесть — немедленно встают и начинают трусить в том направлении. Один проходит близко от нее. Она на него не смотрит, а человек не смотрит на них. Он продолжает смотреть на Ли-Мэй и ждет.

Всадники богю не двигаются. Они не собираются ее спасать.

Ли-Мэй делает неуверенный шаг, проверяя свою устойчивость. Когда она его делает, то слышит вздох всадников на конях: этот звук похож на ветер в летней роще. Она с опозданием понимает, что все ждали ее. Вот что значила эта неподвижность.

Это делает все понятным, если есть хоть что-то понятное в этой огромной ночи на чужой земле.

Все-таки он пришел за ней…

Глава 11

Он устал. День был очень длинным, и его тело говорило ему об этом. Разумеется, Тай окреп и стал физически сильным за два года рытья могил у Куала Нора, но есть и другие факторы, вызывающие усталость в конце дня.

Было бы также нечестно отрицать, что определенную часть этого утомления можно отнести за счет недавнего свидания на верхнем этаже Белого Феникса.

Он до сих пор чувствовал аромат той женщины, хотя даже не знал ее имени. Последнее не было необычным. И какое бы имя он ни узнал, оно не было бы настоящим. Тай не знал настоящего имени даже Весенней Капели.

Это вдруг стало еще одним огорчением, добавившимся к остальным.

Выходя на улицу вместе с самым прославленным поэтом империи, своим новым спутником, — чтобы осознать эту реальность нужно некоторое время, — Тай увидел, что его ждут. Он решил, что ему было бы приятнее, если бы его недавно нанятая телохранительница не выглядела такой самодовольно насмешливой. Заметив выражение ее лица, он пожалел, что не совсем трезв.

Вэй Сун подошла к ним. Поклонилась.

— Ваша служанка надеется, что вы чувствуете себя лучше, мой господин.

Она произнесла это с безукоризненной учтивостью — и с явной иронией.

Тай решил пока проигнорировать это. Полезная тактика, когда тебе в голову не приходит хороший ответ. Он оглядел ночную площадь. Увидел паланкин губернатора позади нее. Другие солдаты сменили тех, кто арестовал предполагаемых убийц. Осторожность — еще одно новое качество — заставила его заколебаться.

— Ты видела, как прибыли эти люди? — спросил он, показывая рукой в их сторону.

Сун кивнула:

— Я говорила с командиром. Можете ехать с ними без опасений.

Ее тон был правильным, но выражение лица — едва ли. Лучше бы она не говорила того, что сказала тогда, у Железных Ворот, насчет женщин, ждущих его в Чэньяо.

Тай заметил восторг на лице взъерошенного поэта, стоящего рядом с ним. Сыма Цянь оценивающе рассматривал телохранительницу Тая при свете фонарей над крыльцом.

— Это Вэй Сун, моя каньлиньская телохранительница, — коротко представил он. — Я говорил в доме о ней.

— Говорил, — согласился поэт с улыбкой.

Сун улыбнулась ему в ответ и поклонилась:

— Большая честь для меня, уважаемый господин, — ей не нужно было представлять Сыма Цяня.

Тай переводил взгляд с одного на другую.

— Пройдемся пешком, — сказал он резко. — Пусть солдаты следуют за нами. Сун, есть вести от губернатора? Насчет тех людей, которых они взяли?

— Отчет пришлют нам, как только им будет что сказать.

«Нам». Он хотел это прокомментировать, но решил, что слишком устал для конфронтации и недостаточно трезв. Ему не хотелось спорить. Он думал о сестре. И о брате.

— Мы уезжаем, как только взойдет солнце, — сообщил он. — Теперь поедем быстрее. Сообщи, пожалуйста, солдатам из Железных Ворот.

— Когда взойдет солнце? — запротестовал Сыма Цянь.

Тай посмотрел на него. Поэт криво усмехнулся:

— Я справлюсь, — пообещал он. — Пришлешь ее разбудить меня?

Вэй Сун рассмеялась. По-настоящему рассмеялась, сверкнув белыми зубами.

— С радостью это сделаю, мой господин.

Тай и на это тоже не смог придумать ответа и зашагал вперед. Сыма Цянь догнал его. Он не выказывал никаких признаков усталости или действия выпитого вина. Это нечестно. Сун шла позади них. Тай услышал, как один из людей губернатора резко отдал команду, остальные подхватили пустые носилки и поспешили следом.

Ему кое-что пришло в голову.

Не сбавляя шага и не оглядываясь, он спросил:

— Сун, как эти двое вошли внутрь?

— Мне пришла в голову та же мысль, мой господин, — ответила она. — Я сторожила за домом. Там есть вход. Я считала, что солдаты губернатора Сю сумеют остановить любого, кто придет к парадной двери. Я говорила с ними об этом промахе. И они знают, что я расскажу об этом их командиру.

Ее трудно подловить, подумал Тай. Как и должно быть. В конце концов, она — воин Каньлиня.

— Они не будут тебе за это благодарны, — заметил поэт, на ходу оглядываясь на Сун.

— Уверена, что это так, — ответила она. Потом, помолчав, тихо сказала: — Я опять видела женщину-лису, господин Шэнь. Возле переулка, когда вы сражались с солдатами.

— Лису-оборотня? В городе? — поэт снова взглянул на нее. Его тон изменился.

— Да, — ответила она на оба вопроса сразу.

— Нет, — одновременно резко бросил Тай. — Она видела лису.

Другие двое промолчали. Слышался только звук их шагов и далекие звуки с других улиц. Город, подумал Тай. Он снова в городе, ночью. У воды Куала Нора кричат призраки, но никто не слышит их голосов.

— А! Ну, да. Лису. Интересно… — задумчиво произнес Изгнанный Бессмертный, — найдется ли приличное вино в этой гостинице? Надеюсь, она недалеко…

Когда они пришли в гостиницу, от губернатора еще не было сообщений. И не было свободной комнаты для поэта. Сун поговорила со служителем в приемном павильоне, и Цяню отдали ее комнату.

Она опять будет спать у порога Тая. Служащие гостиницы были смущены этой неловкостью и готовы приготовить ей временное ложе на крытом портике. Впрочем, не было ничего необычного в том, что телохранители спят у дверей.

С этим Тай ничего не мог поделать. Поэт пригласил Сун разделить комнату с ним. Она отказалась, хотя более добродушно, чем ожидал Тай.

Он пристально посмотрел на нее, когда служитель поспешил прочь, чтобы дать указания.

— Это из-за тех двух мужчин? — спросил он.

Она поколебалась.

— Да, конечно. И вашему другу нужна комната. Так и следовало…

— Это из-за лисы, да?

Он не мог бы объяснить, почему это так его злит. Гнев быстро охватывал его. Отчасти из-за этого он поехал на гору Каменный Барабан. И уехал по той же причине. Отчасти.

Сун с вызовом встретила его взгляд. Они все еще стояли в павильоне-приемной, рядом никого не было.

— Да, — сказала она. — И из-за нее тоже.

Он вспомнил, что каньлиньским воинам лгать запрещено.

Что можно ответить на такое? С ее стороны это неожиданно, учитывая то, насколько она сдержанна в других случаях. Вера в народные легенды, в древние сказки, но она, конечно в этом не одинока.

Поэт прошел через первый внутренний двор в ближайший павильон, где все еще играла музыка. Когда Тай посмотрел в ту сторону, Цянь снова вышел, ухмыляясь, с флягой вина и двумя чашками. Он снова поднялся по ступеням.

— Вино Лососевой реки, поверить невозможно! Я просто счастлив!

Тай поднял ладонь:

— Вы хотите моей смерти. Больше никакого вина сегодня.

Улыбка поэта стала шире. Он процитировал:

— «На самом дне последней чаши, на исходе ночи, таится радость».

Тай покачал головой:

— Возможно, но скоро рассветет.

Сыма Цянь рассмеялся:

— Я тоже об этом подумал. Так зачем вообще ложиться спать?

Он повернулся к Вэй Сун:

— Оставь комнату себе, маленькая воительница. Я буду у музыкантов. Уверен, что кто-нибудь предложит мне подушку, если она понадобится.

Сун снова улыбнулась ему:

— Комната ваша, господин. Может быть, та подушка — или тот кто-нибудь — окажутся вам не по вкусу. У меня есть место на эту ночь.

Поэт бросил взгляд на Тая. Кивнул. Он совсем не выглядел пьяным.

— Я распоряжусь, чтобы любое послание от губернатора принесли мне, — у Сун хватило вежливости поклониться Таю. — Если вы не возражаете.

Возможно, он не должен был чувствовать себя таким обессиленным, но чувствовал себя именно так. Слишком много всего сразу. «Это касается твоей сестры». Он кивнул:

— Да, спасибо. Ты меня разбудишь, если сочтешь нужным.

— Конечно.

Двое слуг прошли мимо со свернутой циновкой; они двигались быстро, но ухитрились поклониться в их сторону, когда шли мимо. Они вышли во двор и прошли под фонарями к строению слева. Цянь шел за ними, но потом снова повернул направо, к звукам пипы и флейт, и к всплескам смеха, несмотря на позднее время. В его походке Тай уловил нетерпение.

Тай и Сун последовали за циновкой в другую сторону. Ее положили на крытой веранде первого строения, возле закрытой двери его комнаты. Слуги опять поклонились и поспешно ушли, оставив их наедине.

Вдоль веранды через равные промежутки горели факелы. До Тая и Сун доносилась тихая музыка с дальнего конца дворика. Тай посмотрел на звезды. Он вспомнил последний раз, когда Сун провела ночь у его комнаты. Интересно, есть ли на двери засов, подумал он.

Потом вспомнил, что хотел навестить Динлала перед тем, как лечь спать. Он мог бы попросить об этом Сун, и она бы это сделала, но ему это показалось неправильным. Она не спала так же долго, как и он. Вряд ли это необходимо: один из солдат из крепости у Железных Ворот, тот первый, которого увидел Тай, подъезжая к крепости на стене, почти никогда не отходил от коня. Весьма вероятно, он и спит в конюшне.

Тай не знал, где остальные солдаты… вероятнее всего, у них общая комната. Они давно уже должны спать.

Звезды, тьма и серп луны,

Но надежда есть, что солнце

Снова мир преобразит

И вернет обратно горы.

В каком-то смысле, Сыме Цяну пришла в голову правильная мысль. Таю уже доводилось проводить всю ночь за выпивкой, много раз. С Весенней Капелью, с Янем и другими студентами и их женщинами. Но сегодня у него не хватит сил.

— Ты разбудишь людей? — спросил он у Вэй Сун.

— Я разбужу вас всех перед рассветом.

— Просто постучи в мою дверь, — сказал он. Ему удалось улыбнуться.

Она не ответила, просто несколько мгновений смотрела на него, колеблясь. Когда женщина стояла так близко, он понимал, какая она маленькая.

— Пойду, скажу конюхам, чтобы накормили и напоили коней до восхода солнца. Еще нам будет нужна лошадь для господина Сыма. И я загляну к Динлалу.

Она коротко поклонилась и быстро спустилась с трех ступенек во двор. Тай смотрел, как она пересекает его.

Она тоже не выглядит усталой, подумал он. Вошел в комнату, закрыл дверь. Потом остановился у самого входа, и застыл.

Через несколько секунд он снова открыл дверь.

— Подожди здесь, — сказал он пустой веранде. — Придешь, если я позову. — Он оставил дверь приоткрытой и снова повернулся лицом к комнате.

Ее выдал запах духов.

Это, и еще янтарный свет в комнате: горело три лампы, что было расточительностью в столь поздний час. Слуги гостиницы этого бы не сделали.

В комнате был еще один вход, с крытой веранды на противоположной стороне — уединенное место, откуда можно любоваться цветами или луной. Двери из реек были раздвинуты, комната стояла открытой в ночь. Сады гостиницы спускались вниз до самой реки. Тай видел в открытый проем звезду, очень яркую, мигающую.

Она сменила платье. Теперь она была в красном с золотыми нитями, а не в зеленом, как раньше. Он пожалел, что оно красное.

— Добрый вечер, — тихо поздоровался Тай с дочерью Сюй Бихая.

Это была старшая дочь, та, которая ему понравилась: зачесанные на одну сторону волосы, умный взгляд, осознание того, какое впечатление она производит, когда наклоняется, наливая вино. Ее украшения остались прежними — кольца на большинстве пальцев.

Дочь губернатора сидела на краю кровати под пологом, одна в комнате. На ногах золотые открытые сандалии. Ногти выкрашены красным, как заметил Тай. Она улыбнулась, встала, подошла к нему — само совершенство.

Все равно, это было нечестно, во всех смыслах.

— Моя каньлиньская телохранительница… она за дверью, — солгал он.

— Тогда не следует ли нам закрыть дверь? — спросила она. Голос ее звучал тихо, насмешливо. — Хотите, я это сделаю? Она опасна?

— Нет. Нет! Ваш отец… был бы очень недоволен, если бы его дочь осталась в закрытой комнате с мужчиной.

— Мой отец послал меня сюда, — тихо ответила она.

Тай сглотнул.

Это возможно. Как упорно, как отчаянно командующий двух военных округов хотел уберечь Тая — и его коней — от своих соперников? От Рошаня, например. На что он готов был пойти для достижения своей цели?

Впрочем, Тай получил ответ в начале ночи, не так ли? «Я скорее убью тебя», сказал Сюй Бихай за вином с шафраном.

Было ли это — послушная дочь, посланная привязать его к себе, — альтернативой убийству? Это сохранило бы коней для империи. И для Второго и Третьего военных округов. Если Тая убьют, кони будут потеряны. А губернатора Сюй, если узнают, что он стал виновником его смерти, вероятно, отправят в ссылку или прикажут покончить собой, несмотря на всю его власть и заслуги.

Но мужчину может соблазнить элегантная дочь со светскими манерами хорошо воспитанной женщины в Катае Девятой династии. Или его можно скомпрометировать, может быть, заставить поступить как честного человека, после ночи, в которой нет ничего честного, только мастерство. Такая возможность была.

А дочерей — как и сестер — можно использовать в качестве орудий.

Тай осознал, что больше не чувствует усталости.

Дочь губернатора, высокая, стройная, медленно подошла к нему. Ее духи пахли восхитительно, дорогие, тревожные, а красное платье имело такой же глубокий вырез, как и зеленое раньше, вечером. Амулет в виде зеленого дракона по-прежнему висел между ее грудей на золотой цепочке.

Задев его шелком, она скользнула мимо, чтобы закрыть полуоткрытую дверь.

— Оставьте ее! Пожалуйста! — попросил Тай.

Она снова улыбнулась. Повернулась к нему, стоя очень близко. Большие глаза, снизу вверх искали его взгляда. Нарисованные брови в форме крыльев мотылька, безупречная кожа, щеки, подкрашенные румянами. Девушка мягко сказала:

— Она может позавидовать или возбудиться, ваша телохранительница, если мы оставим дверь приоткрытой. Вы бы хотели этого? Это прибавит вам удовольствия, господин мой? Представлять себе, как она смотрит на нас из темноты?

Если она делает это по приказу отца, с некоторым отчаянием подумал Тай, то она очень послушная дочь.

— Я… я уже посетил Дом удовольствий Белый Феникс сегодня ночью, — заикаясь, произнес он.

Это слова были не самыми взвешенными и учтивыми. Ногти на ее пальцах тоже были красными, с золотистыми удлиняющими накладками. Такая мода, как он помнил, была два года назад в Синане. Эта мода добралась так далеко на запад. Это… это интересно, подумал Тай.

В действительности, это не интересно. Мысли у него путались.

Ее дыхание было сладким, с ароматом гвоздики.

— Я знаю, где вы побывали, Тай. Говорят, они хорошо обучены, тамошние девушки. Стоят денег любого мужчины. — Она опустила глаза, словно в смущении. — Но это не то же самое, и вы это знаете, господин мой, что быть с высокородной женщиной, которую вы не купили. С женщиной, которая многим рискует, когда приходит к вам и ждет, чтобы вы научили ее тому, что знаете.

Она подняла правую руку, и один из золоченых ноготков погладил тыльную сторону его ладони, а потом небрежно, медленно двинулся вверх по внутренней стороне предплечья. Тай задрожал. Он подумал, что эту женщину нечему учить — ни ему, ни любому другому.

Он закрыл глаза. Глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и сказал:

— Я знаю, что это глупо, но вы… не может ли в вас быть дайцзи?

— Я задержалась дольше, чем следовало!

Третий голос — с маленького крыльца, ведущего в сад и к реке.

Тай и дочь губернатора обернулись, мгновенно.

Вэй Сун стояла в раме раздвигающихся дверей. Один ее меч был обнажен и направлен на девушку.

— Я могу быть довольно опасной, — услышал он хладнокровный голос своей каньлиньской телохранительницы. Она не улыбалась.

Вторая женщина подняла выщипанные брови, потом отвернулась от Сун, нарочито медленно, как от человека, не имеющего никакого значения.

— Меня зовут Сюй Лян, — обратилась она к Таю. — Вам это известно. Мой отец познакомил нас сегодня вечером. Я польщена, что вы считаете меня достаточно красивой, чтобы быть призраком дайцзи, но это ошибка. Если ваша служанка причинит мне вред, это будет еще одной ошибкой.

Она произнесла это с полным самообладанием. Действительно есть нечто особенное в благородном происхождении, подумал Тай. Во-первых, можно называть каньлиньских воительниц служанками.

«Это ошибка». Он взглянул в сторону веранды. Сун прикусила нижнюю губу; кажется, она этого не заметила. Тай попытался вспомнить, видел ли он ее когда-нибудь такой неуверенной раньше. В любое другое время это могло бы его позабавить. Она не опустила свой клинок, но ее уверенность и напор, как он видел, исчезли.

Он все еще пытался определить правильную мишень для поднимающегося в нем гнева. Разве в жизни мужчины не может быть никакого уединения, когда он путешествует с телохранителем? Или, кстати, когда некий военачальник, встреченный по дороге, решает связать его обязательствами с помощью дочери? И любой может запросто забрести в его комнату, когда пожелает, как пожелает, днем и ночью, под предлогом его защиты от духов-оборотней?

Вышеназванная дочь пробормотала, все еще не желая смотреть на Сун:

— Разве ты не видела моих телохранителей в саду, женщина? Они привезли меня сюда в лодке, к водным воротам гостиницы. Я удивлена и слегка недовольна тем, что никто из них тебя еще не прикончил.

— Им было бы трудно это сделать, моя госпожа. Они лежат без чувств возле деревьев.

— Ты на них напала?

Она повернулась и гневно уставилась на Сун, напряженно прижав руки к бокам. Ее гнев явно непритворный, решил Тай.

— Я их такими нашла, — ответила Сун после недолгого колебания.

Госпожа Сюй Лян открыла рот.

— Они не умерли, — прибавила Вэй Сун. — Я не видела никаких ран, как и чашек или бутылок с ядом, и все они дышат. Если в вас не вселилась лиса-оборотень, дочь губернатора, и не использовала в своих целях, то, возможно, это потому, что дайцзи что-то спугнуло.

Тай представления не имел, как это понимать. Лисы-оборотни в облике женщин были сюжетом эротических сказаний, родившихся еще во времена первых династий. Их красота была невероятно соблазнительна, их физическое желание — непомерно. Они могли уничтожить мужчин, но таким способом, при помощи страсти, меняющей мир, что эти легенды вызывали страх и смутное желание. Более того, не каждый мужчина, ставший ночным объектом яростной страсти дайцзи, бывал уничтожен. В некоторых памятных легендах рассказывалось об обратном.

Вэй Сун еще не опустила свой клинок. Тай задал первый из десятка вопросов, проносящихся в его голове:

— Как ты поняла, что надо вернуться?

Она пожала плечами:

— Вы не почувствовали этот запах сквозь дверь? — Холодный взгляд в сторону дочери губернатора. — А я была совершенно уверена, что вы не вызывали еще одну куртизанку. Вы ведь сказали, что устали. Помните, мой господин?

Он знал этот тон.

Сюй Лян сложила руки на груди перед низким вырезом. Она вдруг стала казаться более юной. Тай принял решение. Это не девушка, захваченная лисой-оборотнем, которая решила воспользоваться ее телом — и его, — на оставшуюся часть ночи. Он даже не верил в женщин-лис.

А это означало, если у тебя осталось достаточно соображения, чтобы все обдумать, что старшая дочь губернатора удивительно соблазнительна и уравновешенна, а это опасно. Он обдумает эту проблему позже.

Но, возможно, он ее не станет обдумывать.

Тай сосредоточил внимание на телохранительнице в черном. Кстати, она была не намного старше дочери Сюя.

— Итак, ты пошла…

Сун нетерпеливо перебила его и быстро стала рассказывать:

— Я обошла дом со стороны сада. Увидела в траве двух телохранителей, — он взглянула на Лян. — Я их не трогала.

Дочь губернатора в первый раз смутилась.

— Что тогда? Как они были…

На крыльце за спиной Вэй Сун послышались шаги.

— Придется признать, что это, наверное, была дайцзи, — произнес Сыма Цянь.

Поэт поднялся по ступенькам и вошел в комнату.

— Я только что осмотрел этих двоих.

Тай моргнул, потом негодующе тряхнул головой.

— Может, разбудим солдат и пригласим их сюда? — осторожно предложил он. — О, и может быть, люди губернатора, стоящие перед домом, захотят присоединиться к нам?

— Почему бы и нет? — ухмыльнулся Цянь.

— Нет! — резко возразила Сюй Лян. — Только не стражники отца!

— Почему? Вы сказали, что его солдаты привезли вас сюда. Это не останется в тайне, — сухо сказала Сун. Эти две женщины, понял Тай, решили не испытывать друг к другу симпатии.

— Ты снова ошибаешься. То, что я здесь, — это тайна. Разумеется, тайна! Те двое в саду — люди, которым я могу доверять, — объяснила Лян. — Они были моими телохранителями всю мою жизнь. Если их убили…

— Они не мертвые, — сказал поэт. Он огляделся вокруг, вероятно, в надежде увидеть вино, решил Тай. — Если бы я был в состоянии строить догадки, а я, признаюсь, люблю это делать, я бы сказал, что господин Шэнь был мишенью дайцзи и что наша умная воительница права. — Он улыбнулся Сун, а потом дочери губернатора. — Ваш приезд, милостивая госпожа, был точно назначен на нужное для лисы-оборотня время, — или она им управляла. — Он помолчал, давая всем осознать эту мысль. — Но нечто здесь, возможно, внутри нашего друга, отогнало духа — от него самого и от вас. Если я прав, у вас есть причина быть благодарной.

— А что такое это «нечто»? — спросила Сюй Лян. Ее нарисованные брови снова приподнялись. Они были изумительно изящные.

— Это… это всего лишь догадка! — резко бросил Тай.

— Да, я так сказал, — спокойно согласился Сыма Цянь. — Но еще я спросил, не видел ли ты призраков в Белом Фениксе сегодня ночью, когда мы разговаривали в первый раз.

— Вы хотите сказать, что видели их?

— Нет. У меня ограниченный доступ в мир духов, друг мой. Но достаточный, чтобы почувствовать нечто в тебе.

— Вы имеете в виду нечто из Куала Нора? Призраков?

На этот раз вопрос задала Вэй Сун. Она наморщила лоб и снова прикусила нижнюю губу.

— Возможно, — согласился Изгнанный Бессмертный. — Откуда мне знать? — Он смотрел на Тая в ожидании.

Другое озеро, далеко на севере. Хижина у озера. Мертвая шаманка в саду, зеркала и бубен. Костры, а потом человек или то, что раньше было человеком…

Тай покачал головой. Он не собирался об этом говорить.

Когда на тебя давят — задай вопрос.

— Что может мое пребывание у Куала Нора значить для дайцзи?

Поэт пожал плечами, принимая эту перемену темы.

— Ты мог притянуть к себе одну из них, когда проезжал мимо. Она могла почувствовать твое присутствие, осознать присутствие тех, кто тебя защищает, за твоей спиной.

— Духи прислуживают господину Шэню?

В голосе Сюй Лян не было страха. Можно было сказать при желании, что она находит эту ситуацию интригующей, захватывающей. Она снова опустила скрещенные на груди руки и смотрела на Тая. Еще один оценивающий взгляд, напоминающий те, которые она посылала ему от двери в приемной своего отца.

Он действительно слишком долго жил вдали от женщин…

— Духи есть возле каждого из нас, — сказала с крыльца Сун, с преувеличенным нажимом. — Видим мы их или нет. Так гласит учение Священного Пути.

— А «Диалоги» Учителя Чо утверждают, что это не так, — тихо произнесла женщина в красном платье. — Только наши предки находятся рядом с нами, и только в том случае, если их неправильно проводили в следующий мир, когда они умерли. Поэтому так важны обряды.

Сыма Цянь весело переводил взгляд с одной женщины на другую, а потом захлопал в ладоши:

— Вы обе великолепны выше всяких слов! Это чудесная ночь! Мы должны найти вино! — воскликнул он. — Давайте продолжим этот разговор через дорогу? Там играет музыка…

— Я не собираюсь входить в павильон куртизанок! — тут же возмутилась дочь Сюй Бихая со впечатляюще праведным гневом.

То, что она стоит — надушенная, в драгоценностях, — в спальне мужчины и уже готова была закрыть дверь (чтобы никто не позавидовал тому, что, очевидно, должно было произойти), кажется ей совершенно не имеющим значения, подумал Тай с восхищением.

— Конечно! Конечно нет, — пробормотал поэт. — Простите меня, благородная госпожа. Мы приведем сюда музыканта с пипой. И, возможно, всего одну девушку с вином и чашками?

— Я считаю, это не нужно, — возразил Тай. — Думаю, Вэй Сун сейчас проводит госпожу Сюй Лян назад, в дом ее отца. Лодка ждет вас?

— Разумеется, ждет. Но мои телохранители…

Тай прочистил горло:

— Кажется, если Сыма Цянь и моя телохранительница правы, они встретились с существом из мира духов. У меня нет лучшего объяснения. Нам сказали, что они живы.

— Я вернусь и сама за ними присмотрю? — предложила Сун. — И скажу им, когда они очнутся, что их госпожа уже дома и с ней все в порядке.

— Они тебе не поверят, если меня здесь не будет, — возразила Сюй Лян.

— Я — воин Каньлиня, — просто ответила Сун. — Мы не лжем, и они должны это знать. Хотя не слишком опытные могут и не знать.

Поэта, подумал Тай, по-видимому, очень забавляет все происходящее. А Лян, осознал он, снова смотрит на меня, игнорируя другую женщину. Тай почти ничего не имел против. На мгновение его посетило искушение согласиться с Цянем, потребовать музыки и вина.

Но это быстро прошло. Его сестра сейчас далеко на севере, за Стеной. А сегодня ночью, здесь, в Чэньяо, какие-то люди…

— Я уже говорила раньше, — тихо произнесла Сюй Лян, скромно опустив глаза, — что меня прислал мой отец. Вы не спросили зачем.

Действительно. Ну, у него на это были веские причины.

— Приношу свои извинения, — он поклонился. — Позволено ли будет вашему слуге задать этот вопрос сейчас?

Она кивнула:

— Да. Мой отец хотел сообщить вам лично, что те два человека, когда их заставили объяснить их сегодняшние проступки, назвали всего одно имя, возможно, имеющее значение. А потом, как это ни грустно, они умерли, не выдержав трудностей беседы.

Она многозначительно посмотрела на поэта, а потом на Сун, стоящую на крыльце. Тай понял.

— Она — мой телохранитель, — сказал он. — А второй — мой спутник.

Лян кивнула:

— Эти наемные убийцы были бандитами из лесов к югу отсюда. Человек, имя которого они назвали, живет в Чэньяо. Его, в свою очередь, пригласили для беседы, и он любезно назвал еще одно имя — из Синаня, — а потом, как ни прискорбно, тоже скончался.

Тай внимательно слушал.

— Понятно. И это второе имя?

Она говорила резко, уверенно:

— Было названо имя Синь Луня — гражданского чиновника при дворе, как мы поняли. Мой достопочтенный отец выражает глубочайшее сожаление, что не смог быть более полезным, но смеет надеяться, что это может пригодиться господину Шэню.

Синь Лунь. Снова. Янь назвал это имя перед смертью. Его убили, когда он его произнес.

Лунь. Товарищ по выпивке, брат-студент, общительный и умный. По-видимому, уже не студент. Если он во дворце, то уже сдал экзамены, пока Тай отсутствовал. Азартный игрок в карты и в кости, исполнитель баллад по ночам, любитель, между прочим, вина Лососевой реки. Теперь он носит одежды мандарина.

Благодаря Яню это не стало откровением, сокрушительным известием о предательстве. Больше подтверждением, эхом. Тай ожидал услышать другое имя, возможно, два имени, стоящие за этими убийцами… и очень боялся услышать одно из них, произнесенное вслух.

Он надеялся, что ничего из этого не отразилось на его лице, и поклонился дочери губернатора.

— Благодарю вашего отца. И вас, милостивая госпожа, за то, что принесли эти вести в столь поздний час. Теперь я понимаю, почему губернатор Сюй Бихай не доверил их никому другому.

— Разумеется, не доверил, — тихо сказала она.

Она посмотрела прямо на него, произнося эти слова, потом изогнула губы в легкой улыбке, словно телохранительницы и поэта не было в комнате. Словно они с Таем продолжали беседу, прерванную ранее, и так неприятно, другой девушкой с клинком.

Эта другая девушка проводила ее из раздвижных дверей через сад. Сыма Цянь спустился вместе с ними к реке. Стоя на веранде, Тай смотрел, как эти трое идут к деревьям и реке за ними. Он потерял их из виду в темноте, потом увидел, как один человек через короткое время вернулся и опять направился в сторону музыки — с поднятой головой, убыстряя шаги, когда услышал ее.

Тай некоторое время ждал в тишине, прислушиваясь к темноте. Он уловил аромат цветов и цитрусовых. Цвели пионы. Легкий ветерок с севера дул в сторону реки. Всходили звезды, которые завершают ночь в это время года.

— Дайцзи? — позвал он с безрассудной смелостью.

Он не мог бы объяснить почему, но ему казалось, что из сада можно получить ответ на какие-то вопросы, являющиеся частью этой истории.

Ничего не шевелилось в темноте, кроме светлячков. О них сложена старая песня: «Ночные странники сияют в темноте». Тай вспомнил сказку о бедном школяре, который не мог заплатить за масло для фонарей, поэтому каждый вечер собирал светляков в мешок и учился при их свете. В Синане, будучи студентами, они подшучивали над этой историей. Чоу Янь, Синь Лунь, Шэнь Тай и другие…

Сегодня есть и другие ночные странники. Интересно, где сейчас его сестра? Где она, в этом слишком большом мире? У него больно сжалось сердце. Его отец умер. Иначе этого не случилось бы.

Смерть, даже спокойная, имеет свои последствия.

Три человека умерли в Чэньяо сегодня ночью во время допроса, за то, что пытались его убить.

Никакого движения в саду, никто не пришел в ответ на его зов, на эту глупую выходку. Тай не верил, что его преследовала лиса-оборотень, хотя интересно, что Вэй Сун, невидимому, их боится. Раньше он не замечал, чтобы она так кусала нижнюю губу. У него были мысли насчет того, как те два телохранителя оказались без чувств.

Ветер в листьях. Далекая музыка. Яркая, низкая звезда, которую он видел раньше, все еще висела на прежнем месте. Казалось, что очень много времени прошло с тех пор, как он вошел в эту комнату, но это было не так.

Тай не стал больше звать. Он повернулся и опять вошел в дом. Помылся, воспользовавшись тазом с водой и полотенцем. Разделся, погасил три фонаря, горящие в комнате, задвинул раздвижные двери и запер их на засов. Немного воздуха проникало внутрь сквозь щели, и это было хорошо. Он закрыл основную дверь, все еще стоящую полуоткрытой.

Лег в постель.

Чуть позже, уплывая в сон, как будто к берегу другой страны, он внезапно сел в почти полной темноте комнаты и громко выругался. Он почти ждал, что услышит с веранды голос Сун и та спросит его, что случилось, но она еще не успела бы вернуться из дома губернатора.

Они не могут уехать с восходом солнца. Он только что понял это.

Это невозможно. Только не в империи Девятой династии.

Ему придется нанести визит префекту завтра утром. Придется. Они должны вместе завтракать. Эта встреча назначена. Если он не появится, если просто уедет, то покроет вечным позором себя и память об отце.

Ни поэт, ни телохранительница не скажут и слова против. Даже не подумают. Такова правда их мира, хорошо это или плохо. Такая же часть этой определяемой ритуалами, негибкой, формализованной жизни, как поэзия, шелк, скульптуры из нефрита, дворцовые интриги, студенты и куртизанки, «божественные кони», музыка пипы и оставшиеся лежать непогребенными на поле боя десятки тысяч солдат…

Глава 12

Они идут на восток в темноте, по берегу маленького озера, потом поднимаются по склонам холмов, обрамляющих его с дальней стороны. Никто их не преследует. Ветер дует с севера.

Ли-Мэй оглядывается. Горят костры. Они кажутся хрупкими, ненадежными в обширном пространстве, простирающемся во всех направлениях. Освещенные светом костров люди — там несколько женщин, но не она, ее там уже нет — окружены всей той ночью и всем миром.

На ветру холодно. Быстро бегущие облака, потом звезды. Сапоги для верховой езды из оленьей кожи лучше усыпанных камнями туфелек, но они непригодны для непрерывной ходьбы. Волки бегут по обеим сторонам от нее. Ли-Мэй до сих пор старается на них не смотреть.

Этот человек не сказал ни слова с тех пор, как они ушли из лагеря.

Она его еще не разглядела хорошенько. Ей нужно больше света. Он шагает широко, но как-то неуклюже, скованно. Ли-Мэй гадает, не потому ли это, что он привык ездить верхом, как и большинство богю. Он шагает впереди, не давая себе труда посмотреть, успевает ли она за ним, не попыталась ли сбежать. Ему нет необходимости это делать. У него есть волки.

Она не имеет понятия, куда они идут и почему он так поступает. Почему он пришел за ней, а не за настоящей принцессой. Возможно, это ошибка с его стороны, которую позволили совершить их телохранители, чтобы защитить невесту кагана.

Верность, думает Ли-Мэй, требует, чтобы она продолжала этот обман и дала принцессе возможность уехать как можно дальше. Она не думает, что незнакомец намеревается ее убить. Он мог бы уже это сделать, если бы пришел за этим. И это не выглядит так, будто кто-то увидел возможность обогатиться, похитив катайскую принцессу. Так она думала раньше, когда ждала в юрте, сжимая кинжал в темноте. Похищения нередко случаются у них дома. Конечно, не в городах, а в диких местах, среди ущелий Большой реки. Но она не думает, что этот человек хочет денег.

Может быть… может быть, он хочет ее тело? Трудно прогнать эту мысль. Привлекательность катайской женщины, волнующая тайна чужеземки… Это может быть таким похищением. Но, опять-таки, Ли-Мэй так не считает: он почти не смотрел на нее.

Нет, это другое: из-за волков и молчания собак, когда он пришел за ней. Здесь происходит что-то другое. Ли-Мэй всю жизнь гордилась тем (и за это ее хвалил отец, хоть и с оттенком сожаления), что была более любопытной и более вдумчивой, чем большинство женщин. И чем большинство мужчин, однажды прибавил отец. Она запомнила тот момент: где они были, как он посмотрел на нее, когда говорил это.

Она хорошо умеет схватывать новые ситуации и перемены, нюансы отношений между мужчинами и женщинами, скрытые и неуловимые. Она даже научилась чувствовать придворную жизнь и маневрирование ради власти, когда служила императрице. До того как их отправили в ссылку, и это потеряло всякое значение.

Ее отец не был таким. У нее эта черта, весьма вероятно, из того же источника, что и у старшего брата. Хотя она не хочет думать о Лю, не хочет признавать их родство и вообще хоть что-то общее между ними.

Она желает ему смерти.

И еще ей хочется… нет, ей просто необходимо отдохнуть, прямо сейчас. И согреться. Ли-Мэй окоченела от ветра, поскольку они поднялись выше, огибая самые крутые холмы, но все равно двигаясь вверх. Она одета не для ночной прогулки по степи и не взяла с собой ничего, кроме маленького кинжала.

Ли-Мэй принимает решение и мысленно пожимает плечами. Есть много способов умереть. Как гласят философские учения, столько же, сколько и жить. Она никогда не думала, что ее разорвут волки или что ей разрежут грудь во время ритуала жертвоприношения богю на равнине, но…

— Стой! — говорит она, негромко, но очень четко.

В безбрежной тишине ночи это слишком похоже на приказ. Хотя в ее голосе слышится, главным образом, страх.

Чужак не обращает на нее внимания. Ли-Мэй обдумывает это еще несколько шагов, а потом останавливается. Она никогда не позволяла себя игнорировать, с самого детства.

Они находятся на вершине гряды. Озеро лежит слева от них и ниже, луна освещает его для нее. Художник-пейзажист увидел бы здесь красоту. Но не она, и не сейчас.

Ближайший волк тоже останавливается.

Он подходит к ней. Смотрит прямо на Ли-Мэй, глаза его горят, как в сказках. Это оказалось правдой, думает она. Его челюсти приоткрываются, обнажая зубы. Он делает к ней еще два бесшумных шага. Он слишком близко. Это волк. Она одна.

Ли-Мэй не плачет. От ветра у нее слезятся глаза, но это совсем другое дело. Она не станет плакать, если ее не приведут к более глубокой пропасти, чем эта.

Она снова идет вперед, проходит мимо зверя и на мгновение все-таки закрывает глаза. Волк мог бы разорвать ее плоть одним поворотом головы. Человек идет медленнее, как она видит, чтобы дать ей и зверю догнать их. Он по-прежнему не оглядывается. Однако, кажется, он знает, что произошло.

А вот Ли-Мэй ничего не знает, и это можно назвать невыносимым.

Она глубоко вздыхает и снова останавливается. Волк рядом с ней делает то же самое. Она не станет смотреть на него. Она кричит:

— Если ты намерен меня убить, сделай это сейчас!

Никакого ответа. Но на этот раз он останавливается. Он действительно останавливается. Значит ли это, что он ее понимает? Она говорит:

— Я очень замерзла, и я понятия не имею, куда ты намерен идти и как далеко. Я не пойду дальше по своей воле, если ты не скажешь мне, в чем дело. Меня похитили ради денег?

Он оборачивается.

Хоть этого я добилась, думает Ли-Мэй.

Долгое мгновение они стоят вот так в ночи, на расстоянии десяти шагов друг от друга. Она по-прежнему не может разглядеть его лица, света луны недостаточно. Какое это имеет значение, спрашивает она себя. Для богю он крупный мужчина, с длинными руками. Голый по пояс, даже на таком ветру, ветер развевает вокруг лица его распущенные волосы. Он не посочувствует заявлению, что я замерзла, думает Ли-Мэй. Он смотрит на нее. Она не видит его глаз.

— Шандай, — произносит он. Она шокирована. Уже тем, что он говорит. — Ты идти за мной. Укрытие. Конь, — он произносит все это по-катайски. С трудом, но на ее языке.

Он уже опять отвернулся, словно эта горстка слов — все, что он умеет сказать или хочет сказать. Человек, не привыкший говорить, старается объясниться. Ну, это понятно, думает она, бросая взгляд на волков.

— Шандай? — повторяет Ли-Мэй. — Мы туда идем? — она не смотрела на карты до того, как они отправились в это путешествие. И сейчас жалеет об этом.

Он снова останавливается. Поворачивается, медленно. Она видит его застывшую позу. Он нетерпеливо трясет головой.

— Шандай! — снова повторяет он, с большей настойчивостью. — Почему это. Почему ты. Идем! Богю будут преследовать. Шаман.

Ли-Мэй знает, что такое шаман. Она думала, он сам шаман.

Он снова шагает дальше, и она делает то же самое, обдумывая сказанное, стараясь разгадать загадку. Теперь, когда ей надо что-то обдумать, она уже не так ощущает холод и даже усталость. Итак, этот человек не хочет, чтобы его поймал шаман. Это кажется разумным и понятным. У ее телохранителей не было шамана, и поэтому они боялись незнакомца. А шаман… не испугается?

Через какое-то время, прямо впереди, она видит, как первый серый свет утра смягчает небо, потом появляется бледная полоса, и розовая. Утро. Ли-Мэй оглядывается вокруг. Туман поднимается. Во все стороны необозримое пространство травы, между ними и каждой стороной горизонта.

«Замуж за далекий горизонт».

Возможно, и нет. Возможно, это другая сказка?

Перед самым восходом солнца прямо перед ними, когда заблистали высокая трава и весь мир под небесами, она поняла то слово, которое он произнес.

* * *

Имперская дорога, идущая по совершенно прямой линии на протяжении восемнадцати ли и проходящая точно через центр Синаня, от ворот дворца Да-Мин до южных стен, имела в ширину четыреста девяносто шагов.

В империи и во всем мире не было такой широкой и великолепной магистрали. Она была предназначена для того, чтобы внушать благоговение и запугивать, провозглашать величие и власть, достойные прославленных императоров, правящих здесь с благословения богов, а также служила эффективной преградой на пути пожаров.

И еще ее было трудно пересечь любому человеку после комендантского часа, не будучи замеченным одним из стражников Золотой Птицы, стоящих на каждом перекрестке.

Нужно было бежать долго, и нет ни намека на укрытие.

По тридцать стражников стояли на всех главных пересечениях этой дороги (с четырнадцатью большими дорогами с востока на запад) и по пять стражников — на менее значительных. Вам грозили тридцать ударов палкой средней толщины, если вас заметили на большой дороге после того, как бой барабанов отдал команду запереть девяносто один квартал города. Ночным стражам давалось право убивать тех, кто не повиновался приказу остановиться.

Порядок в столице был первоочередной заботой двора. Принимая во внимание два миллиона жителей в городе и еще свежую память о голоде и беспорядках, это было только разумно. Разумеется, внутри кварталов — каждый в окружении собственных земляных стен — можно было находиться на улицах и после наступления темноты, иначе таверны, дома удовольствий и местные харчевни, разносчики и тележки с едой, торговцы дровами и ламповым и пищевым маслом лишились бы своего дохода. Лучше всего торговля шла после закрытия двух огромных городских базаров. Невозможно закрыть город на ночь, но можно его контролировать. И защищать.

Массивные внешние стены в четыре раза превышали рост человека. Сто стражников Золотой Птицы днем и ночью стояли на башнях над каждыми крупными воротами, и по двадцать стражей — над менее крупными. Было трое очень больших ворот в стенах на востоке, на юге и на западе, и полдюжины на севере; четыре из них открывались во внутренние дворы дворца, и к этим воротам примыкали административные учреждения и обширный Олений парк императора.

Четыре канала текли в город, их отвели от реки, чтобы обеспечить воду для питья и стирки, орошать городские сады аристократов и создавать озера в больших садах. Один канал был предназначен для сплава бревен, потребных для бесконечного строительства и ремонта, и для плоских барж с углем и дровами. В том месте, где каждый канал проходил сквозь стены, располагались еще сто стражников.

Того, кого ловили в канале после наступления темноты, наказывали шестидесятью ударами. Если его ловили днем и он не выполнял определенное задание (например, разбирать нагромождение бревен), его наказывали тридцатью ударами. Допускали также, что мужчины могут свалиться в воду на рассвете, пьяные после долгой ночи загула, без преступных намерений. Император Тайцзу, Повелитель пяти добродетелей, был милостивым правителем и заботился о своих подданных.

Менее тридцати ударов палкой редко приводили к смерти и не оставляли людей калеками.

Конечно, немногие из этих правил и ограничений касались аристократов, придворных императора или одетых в черное мандаринов гражданских учреждений из двора Пурпурного мирта, прозванных воронами, с их ключами и печатями. Для них открывали и закрывали ворота кварталов по приказу, если они передвигались в темное время суток верхом или на носилках.

Северный квартал, где расположены лучшие дома удовольствий, привык к поздним посетителям из Да-Мина и дворцов администрации. Трудолюбивые чиновники из управления цензуры или финансового управления, наконец-то освободившиеся от своих директив и каллиграфии, или элегантно одетые аристократы, живущие в городских особняках (или в самом дворце), прилично напившись, не видели причин отказываться от продолжения вечера с музыкой и девушками в шелках.

Иногда это могла быть женщина, передвигающаяся по одной из широких улиц квартала в неприметном паланкине с опущенными занавесками, с идущим рядом переодетым офицером из ее дома, чтобы разбираться со стражниками Золотой Птицы и защищать ее от убийц.

Справедливо будет сказать, что после наступления темноты на главной улице Синаня появляться было рискованно, если ты не офицер стражи и не придворный.

Первый министр Вэнь Чжоу обычно с удовольствием ехал ночью на своем любимом сером коне по самой середине императорской дороги. Это позволяло ему чувствовать, что Синань принадлежит ему, и демонстрировать непринужденность обладающего большой властью, красивого, богато одетого аристократа, едущего на юг от дворца в свой городской особняк, под луной или звездами. Его сопровождали стражники, разумеется, но если они держались позади или по бокам, он мог воображать, что он один в имперском городе.

Далекие обочины дороги были усажены можжевельником и софорой,[6] их приказал посадить еще отец нынешнего императора, чтобы замаскировать дренажные канавы. Клумбы пионов, королей цветов, между освещенными лампами постами стражников наполняли ароматом весенние ночи. Красива и величественна была императорская дорога под звездами!

Но в эту ночь первый министр Вэнь не получал удовольствия от ночной поездки.

В тот вечер, после танца своей двоюродной сестры в верхней палате дворца Да-Мин, его охватила такая тревога (он не хотел называть это страхом), что он почувствовал срочную потребность удалиться из дворца. Дабы ни один из возмутительно проницательных придворных или гражданских чиновников не заметил на его лице беспокойства, что было бы недопустимо. Только не на лице первого министра (у которого в подчинении семь министерств), да еще на первом году пребывания в этой должности.

Он мог бы попросить Шэнь Лю поехать домой вместе с ним, и Лю бы это сделал, но сегодня он не хотел видеть рядом с собой даже своего главного советника. Он не хотел смотреть на это гладкое, ничего не выражающее лицо в тот момент, когда собственное лицо первого министра выдавало всю глубину его неуверенности.

Он доверял Лю: этот человек был всем обязан Вэнь Чжоу, и к этому моменту его собственная судьба была уже тесно связана с судьбой первого министра. Но не всегда в этом дело. Иногда не хочется, чтобы твое доверенное лицо слишком хорошо тебя понимало, а Лю обычно казался способным на это, почти ничего не открывая о себе самом.

Конечно, у первого министра имелись и другие советники — в его распоряжении была обширная армия бюрократов. Он провел собственное расследование, много узнал о Лю — и о его семье, — в том числе кое-что неожиданное, а кое-что сложное.

Проницательность Лю делала его чрезвычайно полезным, потому что он умел очень ясно понимать всех во дворце, но это также означало, что бывали моменты, когда ты с удовольствием договаривался об утренней встрече с этим человеком, а ночь проводил с другими.

Чжоу нужно было решить, хочет ли он быть сегодня ночью с одной только Весенней Капелью или в компании с кем-то из других своих женщин. Он был зол и смущен, это могло повлиять на его нужды. Он напомнил себе, в который раз, не называть наложницу — даже в мыслях — именем, которое она носила в Северном квартале.

Он огляделся. Уже недалеко ворота его квартала.

Его дом в Синане, выделенный ему императором, находился в пятьдесят пятом квартале, на востоке имперского города, на полпути к центру. Там находилось много самых роскошных владений этого города.

В том числе, как объявил в эту ночь император, самый новый особняк военного губернатора Седьмого, Восьмого и Девятого округов, Ань Ли, известного под именем Рошань. Человека, которого Вэнь Чжоу ненавидел и боялся и которому желал смерти — всей его расплывшейся туше, — и чтобы потом его сожрали безглазые ползучие твари, не имеющие названия.

Его пальцы крепче сжали поводья, и нервный конь тут же среагировал, беспокойно подавшись в сторону. Чжоу легко справился с ним. Он был превосходным наездником и игроком в поло, любил быструю езду и объезжать самых норовистых коней. Он получал от них больше удовольствия, чем, скажем, от выставок каллиграфии и пейзажей или поэтических импровизаций во дворце. Танцы, он готов был согласиться, вполне приятны, если танцовщица хоть примерно так же искусна — и так ошеломительно желанна, — как его кузина.

Его двоюродная сестра, которая изменила империю. Цзянь, которой он обязан всем, чем сейчас стал, и всем, что имел. Но она капризно отказалась открыто поддержать его в борьбе против очевидных амбиций чудовищно толстого генерала. Она даже усыновила Рошаня несколько месяцев назад! Какую женскую игру может она вести?

Тучный варвар, должно быть, на тридцать лет старше нее. Даже его одиозные сыновья старше нее! Это усыновление было легкомысленным поступком, должен был признать Чжоу, имеющим целью развлечь двор и императора.

Первый министр был в числе тех, кто не считал это развлечением. С того момента, как умер Цинь Хай и Чжоу быстро сманеврировал, ушел со своей должности начальника Министерства финансов и наказаний и стал его преемником, он понимал, что Ань Ли представляет для него самую большую опасность — среди многих прочих. После смерти Цинь Хая Рошань стал похож на зверя из джунглей, выпущенного из клетки. И почему, почему император и его прекрасная наложница не замечают очевидного за всей этой клоунадой, разыгранной для них Рошанем?

Чжоу заставил себя успокоиться, хотя бы ради коня. Он смотрел вверх, на звезды, на убывающую луну, на бегущие облака. Его приветствовали следующие стражники, когда он приблизился к их посту. Он едва кивнул им — широкоплечий, внушительный мужчина с прямой спиной.

Эти ночные поездки из дворца, возможно, со временем станут неблагоразумными. Это соображение стоило взвесить. Собственно говоря… Он жестом приказал охране подъехать ближе, а одного из всадников отправил вперед. Они уже почти подъехали к его воротам, кто-нибудь должен дать сигнал, чтобы их впустили.

Даже в присутствии императора Рошань, казалось, не испытывал страха или смущения и понятия не имел о сдержанности — сама его масса это предполагала. Раньше он, однако, смертельно боялся Цинь Хая. Его прошибал пот, стоило только первому министру Циню заговорит с ним, даже если они просто находились в одной комнате. Чжоу это наблюдал. Не один раз.

Этот страх никого не удивлял; Цинь Хая боялись все.

В чем бы люди ни обвиняли Чжоу с тех пор, как он вступил в эту должность, — в том, как он выбирал тех, кого надо отправить в ссылку или на казнь, на формальных основаниях, произвольно или по личным причинам, — никто не предполагал всерьез, что он хочет изменить политику правительства. Только не после всего, что Цинь Хай сделал в течение большей части правления императора.

Именно Шэнь Лю, его столь мудрый советник, указал первому министру на это, вскоре после того как Чжоу назначили преемником того, кого за глаза называли Пауком. С некоторыми людьми просто необходимо разобраться, сказал тогда Лю, если вы хотите правильно выполнять свои обязанности на посту и взять нужный тон в качестве первого министра.

Если вы новичок и относительно молоды — а Вэнь Чжоу был и тем, и другим, — некоторые при дворе, в мире и за границами будут ждать от вас слабости и проверять на прочность. Любое подобное ошибочное представление следует быстро развеять.

Почти всегда полезно, сказал Лю, прибегнуть к эффективному террору.

Могут возразить, прибавил он, что это необходимо во времена испытаний. Пусть Катай неописуемо богат, но это может сделать его еще более уязвимым для разрушительных амбиций, и еще более необходимо, чтобы верные люди смотрели, прищурив глаза и с подозрением в сердце. И были холодными и бдительными, пока другие играют в поло, пишут поэмы, танцуют под заграничную музыку, едят золотые персики, доставленные из дальних уголков мира, строят озера в личных садах или отделывают дорогим сандаловым деревом панели павильонов.

Поло был любимым спортом Вэнь Чжоу. Сандаловое дерево, считал он, совершенно уместно для демонстрации своего богатства. Им были отделаны стены его собственной спальни. А в искусственном озере позади его особняка был построен островок, украшенный нефритовыми камешками и слоновой костью. Когда к нему приходили на вечеринку гости, куртизанки, нанятые в лучших домах, играли на музыкальных инструментах на этом островке, одетые персонажами из сказок. Один раз на них были перья зимородка — большая редкость и большая ценность, чем нефрит.

Но новый первый министр понял главную мысль Лю: дворцу Да-Мин, гражданским службам и армии необходима твердая рука. Может быть, в первую очередь армии. В начале своего правления Цинь Хай, опасаясь аристократов, постепенно отдал много постов военных губернаторов генералам из варваров. Это обеспечило ему большую безопасность (на что мог надеяться необразованный чужестранец, обязанный ему всем, и что он мог сделать?), но были и последствия. Особенно теперь, когда небесный император (пусть живет он тысячу лет!) старел, становился рассеянным и почти не обращал внимания на положение дел в империи. С каждым месяцем, с каждым днем — все меньше.

И с каждой ночью.

Все знали, что Рошань прислал императору эликсир алхимиков вскоре после того, как Тайцзу призвал во дворец свою очень юную Драгоценную Наложницу и поселил ее там. Незадолго до того сиятельную императрицу мягко убедили поселиться в новой резиденции в Храме Пути за пределами Синаня.

Вэнь Чжоу жалел, очень жалел, что сам не догадался послать этот эликсир.

Он был не в настроении развлекаться или развлекать других. Сегодня — нет. Городской дворец, который сегодня вечером отдали в подарок (еще один подарок!) этой ядовитой варварской жабе, принадлежал самому Цинь Хаю. В нем никто не жил все девять месяцев после его смерти.

Что это значит, если он, несравненно великолепный и печально известный (ходили слухи о камерах допросов и стенах, не пропускающих крики), теперь отдан военному губернатору трех округов с их закаленными, обученными армиями на северо-востоке? Человеку, который почти наверняка никогда им не воспользуется? Неужели император, пустоголовая двоюродная сестра Чжоу и вообще никто не понимают, о чем это говорит?

Или, что еще страшнее, они это понимают?..

Конечно, стражники у ворот узнали его. На верху стены послышался крик, подали сигнал. Люди начали поспешно снимать засовы с ворот при приближении первого министра и его свиты, которые начали пересекать императорскую дорогу. Возможно, это не лучшая охрана ворот, но некоторое удовлетворение эта расторопность ему принесла. А еще — страх, с которым они среагировали на его присутствие.

Наверное, ему следовало уже привыкнуть к этому, но почему привычка к чему-либо должна уменьшать удовольствие? Может хоть один из философов ответить ему на этот вопрос? Ему до сих пор нравится вино с шафраном и он наслаждается женщинами, правда?

Проезжая ворота, он небрежно спросил, обращаясь в темноту, не снизойдя до взгляда на кого бы то ни было, кто еще проехал здесь после начала комендантского часа. Он всегда задавал им этот вопрос.

Кто-то ему ответил. Два имени. Ни одно из них, по разным причинам, не доставило Чжоу того удовольствия, о котором он только что думал. Он поехал дальше, слыша за спиной отданные приказы, скрип затворяемых ворот и стук тяжелых засовов.

Даже здесь, внутри квартала, главная улица, идущая с востока на запад между воротами с каждого конца, имела в ширину шестьдесят пять шагов. Длинные участки стены по обе стороны, фонари через равные промежутки, тенистые деревья, посаженные владельцами домов. На северной стороне улицы стены прерывались массивными дверями домов, или скорее дворцов. Справа были только редкие двери для слуг: выходы из задних садов чьих-то владений. Все парадные двери, разумеется, выходили на юг.

Он увидел второго из тех людей, которые миновали ворота раньше. Он ждал в паланкине с откинутыми занавесками, чтобы его могли увидеть и узнать при свете фонарей, висящих у дверей собственного дома Чжоу.

Чжоу не собирался встречаться с этим человеком сегодня ночью. Он вообще не хотел его видеть, и его главный советник должен был это знать. А это означало: если Лю здесь, что-то случилось. Нечто еще более важное, чем неприятное известие о подарке, сделанном Рошаню, полученное ими сегодня вечером.

Сам Рошань был вторым человеком, въехавшим в квартал после наступления темноты. Несомненно, приехал для того, чтобы хвастливо роскошествовать в своем самом новом, богатом приобретении: городском дворце, который был большим по размерам и более значительным символом, чем любой другой дворец Синаня.

Возможно, подумал Чжоу, он сам мог бы поехать туда, предложить выпить, чтобы отпраздновать, и отравить вино.

Рошань пил очень мало. У него была сахарная болезнь. Чжоу жалел, что она его еще не прикончила. Он вдруг подумал о том, кто личный лекарь варвара. Это мысль…

Бывший особняк Цинь Хая находился совсем близко, если ехать верхом, — на две улицы дальше и на одну улицу севернее. Усадьба было гигантской, даже по меркам аристократического квартала: оно тянулось вдоль всей северной стены этого квартала и южной границы — пятьдесят третьего. Ходили слухи, что под стеной проходит туннель в пятьдесят третий квартал.

Слуг в доме продолжал оплачивать двор, хотя никто там не жил, и Чжоу это знал. Павильоны и комнаты, обстановка, внутренние дворики, сады, пиршественные залы, женская половина — все содержалось в безукоризненном порядке в ожидании того, кому будет оказана честь — высокая честь! — по прихоти императора стать владельцем дома покойного первого министра.

Ну, теперь это известно. Чжоу спрыгнул с коня, бросил поводья одному из слуг, который поспешил к нему, кланяясь. Ворота были открыты на ширину, позволявшую пропустить экипаж и коней. Первый двор был ярко, приветливо освещен. Его дом — совершенно великолепен. Просто он не…

Увидев, что первый министр спешился, Лю вышел из своего паланкина. На дороге осталась грязь после дождя прошлой ночью. Его советник осторожно выбирал, куда ступить, брезгливый человек. Чжоу это казалось смешным. Первый министр, в сапогах, привычный к поло и охоте, совершенно не обращая внимания на грязь и пыль, зашагал к нему.

— Он проехал ворота прямо перед тобой, — произнес он. Называть имя не было необходимости.

Шэнь Лю кивнул:

— Знаю. Я спрашивал.

— Я подумал, не поехать ли и поприветствовать его в новом доме. Принести отравленного вина…

На лице Лю появилось выражение боли, словно его мучил желудок, что служило редким проявлением чувств. Его советник старательно сдерживал себя, чтобы не оглянуться и не проверить, кто из стражников или слуг мог их услышать. Чжоу было наплевать. Пускай толстый варвар знает, что думает первый министр Катая о нем и о его слишком очевидных замыслах.

Как будто Рошань и так уже не знает этого!

— Что ты здесь делаешь? — спросил Чжоу. — Я велел тебе прийти утром.

— Я получил известия, — тихо сказал Лю. — То есть мне сообщили о полученных во дворце известиях.

— И мне необходимо знать о них сегодня ночью?

Лю пожал плечами. «Очевидно», означал этот жест.

Он вызывал раздражение, но был почти незаменим, и это пугало. Вэнь Чжоу повернулся и зашагал через распахнутые ворота во внутренний двор, шлепая по лужам. Он вошел в первую приемную, а потом в свою личную комнату рядом с ней. Слуги засуетись. Прошло какое-то время, во время которого сапоги сменились шлепанцами, придворные одежды — шелковым вечерним домашним халатом, вино с кипарисовыми листьями подогрели на жаровне. Лю ждал в соседней комнате.

Из павильона по другую сторону еще одного внутреннего дворика доносилась музыка — из более интимной приемной, смежной со спальней. Весенняя Капель играла для него на своей пипе, она ждала его возвращения, как обычно. Он знал, что она надела украшения, изящно заколола волосы, накрасила лицо. И ждет его. Принадлежит ему.

Теперь ее зовут Линь Чан, она сменила имя по его приказу, когда он привез ее сюда. Оно гораздо больше соответствует ее статусу наложницы первого министра Катая. Он еще не отвык называть ее именем Девятого квартала, но это не имеет значения.

Она принадлежит ему, она подождет. Это ее роль. Хотя, если посмотреть с другой стороны, это ему придется ждать, пока Лю не поделится с ним тем, что у него на уме.

Первый министр решил, что его настроение не улучшится. Он вернулся обратно в приемную, и ему подали вино. Он сделал глоток. Швырнул чашку на пол. Она подскочила и откатилась к стене.

Слуга, корчась и кланяясь почти в пол, в отчаянии умоляя о прощении, бросился к жаровне и прибавил углей в огонь. На ковре остались пятна.

Первый министр раньше уже очень ясно объяснил, какой температуры вино он предпочитает ночью (не такой, какой утром или в середине дня). Слуги обязаны были знать такие вещи или мириться с последствиями. Эти последствия, по крайней мере в одном случае, привели к тому, что человек остался калекой и был уволен. Теперь он просил милостыню на улице позади особняка. Кто-то сообщил об этом Чжоу.

Музыка пипы продолжала звучать по другую сторону от внутреннего дворика. Двери были раздвинуты, ставни на окнах распахнуты в теплую ночь. Окна из шелковой бумаги почти не заглушали звуки. Министр подумал, не приказать ли замолчать инструменту, но музыка была прекрасной — и обещала настроение, совсем не похожее на нынешнее, когда он закончит дела с Лю.

Повинуясь приглашающему жесту Чжоу, Шэнь Лю сел на одной стороне возвышения. Чжоу сел напротив, скрестив ноги. Ветерок, музыка, поздняя ночь. Двое мужчин ждали. Слуга отвесил три полных поклона, не поднимая глаз от пола, снова принес вино и протянул его двумя руками. Вэнь Чжоу попробовал его.

Он не кивнул, в этом не было необходимости. Достаточно того, что он оставил в руке чашку. Слуга налил вина Лю и попятился, все время кланяясь, к выходу их комнаты. Он ожидал, что его побьют потом. Вино было слишком прохладным. Чжоу посмотрел на своего советника и кивком разрешил ему говорить.

— Что, по-вашему, происходит, — спросил Лю, и его круглое лицо было безмятежным, как всегда, — когда мы отпускаем шутки насчет его убийства?

Чжоу не ожидал такого начала.

— Не мы, — холодно ответил Вэнь Чжоу, — а я. Если только ты не отпускаешь шуточки, когда меня нет.

Лю покачал головой.

— Я так и думал. Происходит то, — продолжал первый министр, настроение которого портилось все больше, — что я развлекаюсь.

— Конечно, господин мой, — ответил Лю.

Больше он ничего не сказал. Он снова напомнил ему о своем мнении: иногда развлекаться непозволительно.

Чжоу был с этим не согласен. Если ему хотелось женщину или коня, то они принадлежали ему, пока не наскучат. Если он хотел, чтобы человек умер, он мог приказать его убить. Иначе зачем быть тем, кем был он? Это сопутствует власти, определяет ее.

— Зачем ты здесь? — проворчал он. Взмахнул рукой, слуга подскочил с вином. Лю отказался от второй чашки. Первый министр давно уже хотел увидеть своего советника пьяным, но пока такого не случалось.

Пипа на другой стороне двора замолчала.

Ей, должно быть, сказали, что ее господин занят со своим главным советником. Капель — Линь Чан — безукоризненно воспитана и умна. Она не хочет его отвлекать, он это знал.

Его советник подождал, пока слуга опять отойдет к дальней стенке. Потом сказал:

— Сегодня вечером военный курьер привез известие с запада. Из крепости у Железных Ворот.

— Да, это действительно на западе, — заметил первый министр, слегка забавляясь.

Лю не улыбнулся.

— Вы знаете, что мой… мой брат был у Куала Нора? Вы спрашивали о моей семье в прошлом году, и я вам сказал…

Вэнь действительно помнил, что спрашивал. Это было до того, как он поступил на эту должность. Он очень хорошо запомнил эту информацию. И человека. Ему не нравился господин Шэнь Тай. Он совсем его не знал, но это не имело значения.

Первый министр кивнул, теперь осторожнее. Настроение его изменилось, и он не хотел, чтобы это было заметно.

— Закапывал кости, — равнодушно произнес он. И быстро махнул рукой. — Глупость, при всем уважении к вашему покойному отцу. И что с того?

— Он покинул озеро и возвращается в Синань. Его приняли в армию Второго военного округа, чтобы сократить период траура и позволить ему вернуться.

Двое мужчин в этой комнате сделали то же самое вскоре после смерти Шэнь Гао, чтобы позволить Лю вернуться во дворец — помогать честолюбивому двоюродному брату женщины, к которой император благоволил больше всех.

Первый министр несколько секунд это обдумывал. Все еще осторожно, он сказал:

— Интересно, почему? Нам об этом написали из крепости?

Лю кивнул:

— Он останавливался там на одну ночь по дороге. Он послал письмо в Да-Мин, вместе с официальным докладом коменданта крепости.

«На одну ночь» означало, что Шэнь Тай не задерживался во время путешествия. Вэнь Чжоу притворно зевнул.

— А почему передвижения твоего брата — как бы этот предмет ни был интересен для тебя лично — могут интересовать меня или иметь значение для императора? — Он подумал, что сказал это достаточно хорошо.

Лю выглядел смущенным. Исключительно редкий случай! Он поерзал на сиденье. Так мог выглядеть всадник после слишком долгого пребывания в седле. Это интересно. Первый министр не отрывал от него взгляда.

— Ну? — поторопил он.

Лю вздохнул:

— Он… мой брат сначала сообщает, что у Куала Нора был убит наемный убийца, посланный туда, чтобы убить его.

— Понятно, — ответил Чжоу ровным тоном. — Это первое. Для нас это мало значит, насколько я понимаю. Что еще?

Его советник прочистил горло:

— По-видимому… по-видимому, принцесса Белый Нефрит в Ригиале… Чэн-Вань, наша, наша собственная принцесса…

— Я знаю, кто она, Лю.

Лю еще раз откашлялся. Лю был взволнован. Это, само по себе, внушало тревогу.

— Она сделала ему подарок. В награду за то, что он делал на озере. С мертвыми.

— Как это приятно для твоего брата, — пробормотал Вэнь Чжоу. — Но я не понимаю…

— Двести пятьдесят сардийских коней.

Вот так. Удар молота.

Чжоу почувствовал, что у него пересохло во рту. Он с трудом сглотнул.

— Он… твой младший брат едет от границы с табуном из двухсот пятидесяти «божественных коней»?

Это невозможно, подумал он.

Возможно, в каком-то смысле.

— Нет, — ответил Лю. — Он устроил так, чтобы они пока остались у тагуров. Он должен вернуться за ними лично, только он может их забрать после того, как будет решено, что с ними делать. Он пишет, что едет в Синань, чтобы информировать небесного императора. И других.

И других.

Теперь Вэнь понял, почему ему необходимо было знать об том.

Он также понял еще кое-что, внезапно. И даже пожал плечами, чтобы это не отразилось на его лице. Неприятный младший брат Лю рассказал солдатам в крепости у Железных Ворот и написал в письме о подосланном к нему наемном убийце. Теперь он стал важной фигурой, с этими конями. Почти наверняка будет расследование, которого раньше могло бы не быть.

А это означает…

Это означает, что надо разобраться кое с кем в Синане. Сегодня ночью, фактически до того, как весть о путешествии Шэнь Тая и его подарке — она, вероятно, уже сейчас несется по дворцу и по двору Пурпурного мирта — слишком широко разлетится и дойдет до ушей одного человека.

Жаль. Тот человек, о котором он сейчас думал, был ему полезен. Но он также знал слишком много, учитывая неожиданные новости, чтобы первый министр мог быть спокоен.

Все еще возможно, по некоторым причинам, что этот крайне раздражающий его Шэнь Тай не доберется до Синаня, но эти новости все изменили.

— Что это значит — он должен вернуться за конями лично? Ты читал эти письма?

— Читал. — Первый министр не спросил, как Лю этого добился. — Если он не вернется за ними лично, подарок отправят обратно. Это дар принцессы именно ему. Было… есть третье письмо, от тагурского офицера, где это ясно сказано.

Первый министр Катая начал произносить про себя самые грязные ругательства, какие только мог вообразить, и с огромной яростью. Он почувствовал, как по его боку скользит капля пота.

Это хуже, чем он думал раньше. Потому что теперь, если Шэнь Тай погибнет по дороге, — если он уже погиб, — его смерть будет стоить империи этих коней.

Двести пятьдесят коней — абсурдное, ошеломляющее число. Этот человек возвращается как герой, он будет немедленно принят во дворце. Хуже этого и быть не могло.

И кое-кого надо убить. Быстро.

Молчание тянулось. Смолкла музыка пипы на другой стороне двора. Лю сидел неподвижно, ждал его слов. Явно сам потрясенный. Можно было бы подумать, что это хорошо для него, для его семьи, но только если не знать этих братьев — и еще кое-чего, что было сделано.

Подумав об этом, Чжоу произнес это вслух.

— Твоя сестра за Длинной стеной, Лю. Он ничего не сможет с этим поделать.

Лю не захотел посмотреть ему в глаза. Это случалось редко и сказало Вэню, что он попал в больное место — или в одно из них — в душе своего советника.

— Ты — старший сын, не так ли? — резко прибавил он. — Глава семьи. Ты имел право это сделать, и я это одобрил и предложил при дворе. Вам была оказана честь. Всем вам.

Это также делало Лю еще больше обязанным ему.

Его советник кивнул, хоть и несколько менее решительно, чем обычно.

— Что еще мне нужно знать? — спросил первый министр. Отношения в семье Шэнь не были самой большой его проблемой. Ему нужно было поскорее отпустить советника. Сегодня ночью он должен вызвать другого человека. — Кто об этом узнает?

Лю поднял взгляд.

— Кто узнает? Все. Сегодня ночью или к середине утра. Это была военная почта, две копии: одна — в большой секретариат, другая — в Военное министерство. А в Да-Мине тайн не существует.

Это он понимал. «В Да-Мине тайн не существует».

Шэнь Тая должен будет принять Сын Неба.

Этому никак нельзя помешать. И в зависимости от того, чего хочет Шэнь Тай, он сразу же может стать непредсказуемым фактором в игре, уже и так настолько сложной, что не выразить словами.

Хотя, возможно, его убьют или уже убили по дороге от Железных Ворот. Но теперь последствия будут другими, принимая во внимание этих коней. Двор проведет расследование, несомненно. А первый министр Вэнь слишком много знает о той возможной гибели по дороге.

Это было такое маленькое, частное предприятие, когда он его затеял. Порыв, почти ничего более, небрежное использование собственной власти. Но теперь, если окажется, что империя лишилась двухсот пятидесяти сардийских коней из-за чьего-то безрассудства, преследования исключительно личных интересов…

А это может произойти, если кое-кто заговорит.

Есть человек, который просто должен умереть до того, как оценит грозящую ему опасность и постарается защитить себя. Например, поговорит с кем-нибудь во дворце. Сегодня ночью. Может быть, даже прямо сейчас.

Или — первый министр почувствовал, что побледнел при этой мысли — посетит одного военного губернатора и выскажет ему свои опасения, а потом попросит совета и защиты.

Слишком пугающий сценарий, чтобы его рассматривать.

Он отослал советника домой. Слишком резко, вероятно, учитывая проницательность этого человека, но у него не было времени действовать более тонко, и он не собирался посвящать Лю в эту историю. Ему придется положиться на то, что Лю растерян и встревожен. Из-за того, что он сделал с сестрой, конечно, и возвращения брата.

Все это из-за одного человека, с горечью думал Чжоу. Того, кто возвращается по императорской дороге из-за границы. Возможно, у него достаточно сил — и желания — погубить их обоих.

Когда Чжоу остался один, не считая притаившегося слугу, который не имел значения, он начал ругаться вслух. Та, кого он проклинал — не называя имени, не такой он глупец, — была семнадцатой дочерью небесного императора, светлой и прекрасной принцессой Белый Нефрит, Чэн-Вань.

Эта капризная и безответственная женщина из далекого Ригиала на окруженном горами плато так много изменила. Это свойственно женщине.

Он услышал, как снова заиграла пипа.

Ей, наверное, сказали об уходе Лю. Она предположила, что Чжоу уже освободился и заботы дня покидают его. Но это не так. Он не может пойти к ней. Он пока не может расслабиться, успокоиться и избавиться своего страха и гнева. Ему надо кое-что уладить немедленно, а это означает, что надо довериться другому человеку. И надеяться, что еще не слишком поздно.

Он знал, какой человек ему нужен, и отдал приказ привести его. Что касается доверия, то он может всегда приказать убить и его тоже, потом. От подобных дел расходятся круги во все стороны, подумал первый министр, словно по застывшей воде пруда от одного брошенного камня.

Вот. Подумайте, какой образ! Он все-таки поэт, будь он проклят.

Чжоу поднял свою чашку, слуга бросился наливать ему вино. Он старался гнать от себя картинку, как некто уже сейчас едет или его несут на носилках из двора Пурпурного мирта по ночному городу. Как он прибывает к дверям нового особняка Рошаня. Как его впускают. Как он рассказывает ему…

Доложили о приходе того стражника, которого он вызвал. Чжоу приказал ему войти. Крупный человек. Шрам на правой щеке. Его звали Фэн. Он поклонился, стоя в дверях.

Вэнь Чжоу отпустил слугу, потом сказал то, что нужно было сказать. Он объяснял точно, спокойным голосом. Фэн выслушал указания и поклонился. На его лице ничего не отражалось.

Так и должно было быть. Просто невозможно руководить и управлять такой обширной империей, с такими трудностями внутри и снаружи, будучи мягкосердечным человеком, которого могут счесть достойным сана священника.

И любой здравомыслящий человек, оценив это время, согласился бы, что это еще более справедливо, если император уже не молод. Уже не тот энергичный, блестящий вождь, каким был тогда, когда сам захватил трон (убив братьев, этого не следует забывать) и начал свое славное правление.

Если покойный первый министр Цинь Хай, десятки лет находившийся рядом с императором, и научил чему-то двор, так это тому, что иногда темные, сомнительные деяния правительства должен взять на себя первый министр. Иначе зачем, по слухам, существовали эти звуконепроницаемые подземные помещения или тайные туннели внутри и за пределами городского дворца, который с нынешней ночи принадлежит самому опасному человеку в Катае?

И если окруженный врагами, перегруженный работой первый министр, непосредственно отвечающий за целых девять министерств, жертвующий своими собственными любимыми развлечениями на утомительной службе своему императору, использует свою власть в пустячном деле, касающемся выбранной им женщины и раздражающего его мужчины, которого она раньше слишком хорошо знала… Ну неужели нет никаких преимуществ в награду за то, что он выполняет столько разных задач? За бессонные часы, например, которые предстоят ему сегодня ночью в ожидании возвращения того человека, которого он послал с заданием?

На своих девяти небесах, решил Вэнь Чжоу, боги поймут его…

Она так и не приняла то имя, которое он выбрал для нее, когда выкупил из павильона Лунного света в доме удовольствий и привез сюда.

Имя Линь Чан ничего для нее не значит, оно не имеет никакого веса. Как сначала и имя «Весенняя Капель», но она, по крайней мере, привыкла к своему имени куртизанки, и ей даже предлагали другие варианты на выбор, спрашивали, нравится ли ей оно.

Чжоу этого не сделал. Конечно, он и не обязан был это делать, но женщины в павильоне Лунного света тоже были не обязаны это делать, когда она туда приехала. Он даже не сказал ей, откуда это ее новое имя, что оно для него значит, если вообще что-то значит. Уж конечно, это не сардийское имя. Оно не говорило о ее происхождении. Он хотел имя, более достойное, чем имя девушки для удовольствий из Северного квартала, вот и все.

Женщине необходимо принимать некоторые истины этого мира.

Вэнь Чжоу обладает огромной властью. Он не жесток со своими слугами и со своими женщинами. Разумеется, по меркам Синаня. Да и по меркам Сардии тоже.

Он молод, с ним довольно приятно общаться в большинстве его настроений. А его требования к женщинам, хотя ему и нравится считать их развратными (это часто свойственно мужчинам), едва ли можно назвать таковыми с точки зрения девушки из квартала удовольствий.

Нет, если она его сейчас ненавидит — а она его ненавидит, — то по другой причине. Ей с очень большим трудом удается подавить свой гнев.

Ему не следовало приказывать убить своего соперника.

Тай даже не был соперником, в любом смысле, который бы имел значение. Он уехал на долгие годы траура, оставив ее там, где она была. Да и какой мужчина — какой студент, еще даже не сдавший экзамены, — мог бросить вызов первому министру империи, родственнику Драгоценной Наложницы?!

При желании можно найти утешение в понимании того, как слабы мужчины, даже самые могущественные. Как легко может их формировать, или управлять ими, женщина и вызываемые ею желания. Разве сам сиятельный император не служит ярчайшим примером этого?

Можно понять, насколько мужчине, даже такому высокопоставленному, как Вэнь Чжоу, должно быть неприятно вспоминать те вечера в павильоне Лунного Света, когда он неожиданно являлся туда и находил ее в обществе другого мужчины, слишком явно доставлявшем ей удовольствие.

Но можно также про себя подвести черту, прямую как струна, относительно того, какие действия допустимы в ответ на это. И убийство находилось далеко за такой чертой.

Нетрудно было занять для себя место, когда она приехала сюда, в усадьбу. Она сумела внушить двум слугам обожание к себе. Если бы она этого не сумела, то едва ли ее стоило желать, правда? Она начала работать над задачей сбора сведений, как только приехала, без особой цели. Просто… так все делали.

Она ясно дала понять (пускай думают, что догадались сами, это срабатывает со всеми мужчинами, высокопоставленными и простолюдинами), что ее желание знать о настроении, разговорах, приходах и уходах их хозяина продиктовано стремлением угодить ему, знать его потребности в любой момент.

Она вела себя — и до сих пор ведет — безукоризненно: в самой усадьбе и когда выезжает из нее на носилках, под охраной, за покупками на один из базаров или сопровождает Чжоу на пиры и на игру в поло.

Ни у кого здесь нет повода ненавидеть ее, разве что у других наложниц, а она вела себя с ними осторожно. Она по-прежнему называет себя Весенней Капелью в разговорах с другими, чтобы не показаться заносчивой.

Ее настоящее имя, данное ей дома, принадлежит только ей, и давно никто не произносил его вслух. Она отложила его в сторону, когда пересекла границу у Нефритовых Ворот, много лет назад. Возможно, нет никого во всем Катае, кто знает его. Тревожная мысль.

Жена Чжоу не играет большой роли. Она — женщина исключительно воспитанная — выбранная именно за это — и в еще большей степени набожная, а это означает, что они с мужем ведут совершенно разную жизнь. Одна из наложниц высказала мнение, что она была бы менее добродетельной, если бы была более красивой. Неблагородная мысль, хоть и не обязательно ошибочная.

Жена первого министра часто уезжает в то или иное святилище. Ее щедрость к святым людям хорошо известна. Муж это поощряет. Она также часто посещает астрологов, но ведет себя осторожно. Школа Безграничной ночи занимает неопределенное место при дворе императора Тайцзу.

Сегодня вечером Капель узнала, что советник Шэнь приехал к их дому раньше, чем Чжоу вернулся, и что он почему-то нервничает. Обычно Шэнь Лю пустили бы подождать в доме, но он отказался от приглашения и остался на улице под фонарями, ожидая Чжоу. Его нервозность — как сообщил Хвань, ее главный источник сведений, — была необычной.

Шэнь Лю не знает о ее связи с его братом. Капель в этом почти уверена. Она не так уверена в некоторых других вещах, связанных с ним. Ей придется подождать возвращения и отчета одной женщины-воина Каньлиня, и тогда она будет знать — если можно будет сделать определенный вывод. Шэнь Лю — человек осторожный.

Вряд ли удастся выяснить, принимал ли он участие в планировании убийства своего брата.

Капель ждала в павильоне номер два, элегантно одетая. Она не надушилась, как обычно, так ей легче ходить по темным внутренним дворикам, задерживаться на верандах. Ведь духи могут выдать.

Только когда она знает, что Чжоу собирается прийти к ней, она пользуется духами. Это стало тем жестом, по которому ее здесь знали, ее подписью, следом кисти каллиграфа. Еще один способ, которым новая наложница выражает почтение своему хозяину.

Эти уловки не сложно осуществлять женщине, умеющей думать, и с мужчинами, которые не понимают, что она это умеет.

Она слышала, как двое мужчин вошли в помещение на другой стороне маленького внутреннего дворика. Начала играть на пипе, чтобы дать Чжоу понять, что она здесь. Прекратила игру, когда услышала — слишком далеко, чтобы разобрать слова, — что они начали разговаривать. Она знала, они примут это за учтивость с ее стороны.

Она пересекает мокрый дворик, босиком, чтобы не погубить туфли, взяв с собой пипу. Это ее оправдание: если ее увидят, она стоит на крыльце, спрятавшись, чтобы поиграть своему господину и его советнику, если ее попросят. Здесь музыка — это ее владения.

Раздвижные двери открыты в весеннюю ночь, а окна из шелковой бумаги почти не заглушают звуки. Она слышит, очень ясно, то, что они говорят.

Сердце ее начинает быстро биться. Волнение и страх, но она с этим примирилась и приняла собственное решение некоторое время назад. Предательство — так можно это назвать по справедливости. И так это назовут, если то, что она делает, выйдет из темноты на свет дня.

Но Вэнь послал обученного убийцу, фальшивую женщину-воина Каньлиня, и договорился двумя другими, в приступе чрезмерной жажды убийства, и Капель сочла бы предательством со своей стороны, если бы ничего не сделала.

По-видимому, Тай не был в доме отца, даже в период траура. Вэнь Чжоу, очевидно, знал, где он. Капель — не знала. Это могло свести с ума. Она здесь слишком изолирована от всего: от города, от империи, от мира за этими каменными стенами, где все окутано облаком неведения.

Она сделала все, что смогла. Хвань, уже влюбленный в нее к тому моменту, договорился, чтобы воин из Каньлиня, на этот раз настоящий, прибыл к ней из их святилища у Ма-вая. Эта женщина — она и просила женщину — перелезла через стену в задней части поместья и ночью встретилась с ней в саду.

Капель сказала Хваню, что это связано с угрозой, от которой ей нужно тайно защитить себя, и это было правдой. Она заплатила этой женщине и послала ее к семье Тая. Это было единственное место, с которого можно начать. Наверняка там знают, где он и почему уехал.

Сегодня ночью, подслушивая на крыльце, Капель наконец узнает, куда уехал Тай. Это удивительно.

Вернувшись обратно в павильон номер два, пока служанка моет ей ноги, снова играя на инструменте для мужчины, который теперь ждет возвращения еще одного человека сегодня ночью, Капель пытается решить, хочет ли она, чтобы этому стражнику — его зовут Фэн — удалось убить Синь Луня.

Она помнила Луня: быстрого, непочтительного собеседника в павильоне Лунного света. Хороший голос для пения, громкий, высокий смех, щедро тратил деньги. Все это не имеет значения. Ее волнует только то, будет ли лучше, если Тай сможет найти этого человека живым, когда вернется? Если только он сам уцелеет.

Она пытается успокоить свое сердце. Здесь нет места для страсти или для мечты, хотя мечты трудно контролировать. Среди прочего, правда и то, что она не может теперь принадлежать ему.

Ему не следовало уезжать без нее. Она сказала ему, что может произойти дальше. Истина этого мира: мужчины плохо умеют слушать.

Но… что он сделал у Куала Нора? Что он сделал?

А теперь двести пятьдесят коней с ее собственной родины. Это нельзя выразить словами, это выше всякой музыки, и это может так много изменить — хоть и не для нее.

Уже очень поздно, когда Чжоу приходит к ней. Она точно знала, что он придет, но не знала, в каком настроении. Хвань и ее служанка уже спали, когда Фэн вернулся в поместье.

Чжоу выглядит почти веселым, когда идет к ней через двор. Ей кажется, она понимает, что это значит.

Он берет ее с нетерпением. Сначала сзади, у стены, потом медленнее, лицом к лицу на широкой кровати, а она прикасается к нему так, как он любит. Он не будит остальных женщин, чтобы поиграть с ними или наблюдать за ними.

Когда он закончил, она омывает его тело, пока он пьет вино, приготовленное ее служанкой. Она старается не расплескать его вино.

Она усиленно думает, скрывая это, как всегда.

Синь Лунь мертв. Чжоу должен был защитить себя, покончить с риском разоблачения. Ей придется это учесть, думает она, пока ее руки скользят по телу мужчины — легонько, потом сильно, потом снова легонько.

Она ошибается в некоторых своих догадках и выводах. Есть пределы тому, что женщина в ее положении может знать, какой бы умной и преданной она ни была. Слишком много ограничений для того, кто ограничен рамками женской половины усадьбы или паланкином с занавесками и полагается на сведения влюбленных слуг.

Такие пределы существовали всегда. Так устроен мир, и не все мужчины глупы, хотя иногда кажется, что все.

Сегодня ночью она гадает — лаская его и слегка улыбаясь, словно сама получает удовольствие (ему это нравится) — прикажет ли он теперь убить стражника.

Скорее всего, он сначала отошлет Фэна, думает она. На юг, туда, где его семья и основа его власти. Его повысят в должности, чтобы замаскировать намерения, представят это, как награду, а потом — случайная смерть в далекой префектуре.

Или он может решить, что такой человек, как Фэн, нужен ему в Синане, если события будут разворачиваться так, как сейчас представляется.

Возможно и то, и другое, думает Капель и одновременно поет для Вэня. Это песнь о луне, отражающейся в Большой реке, об осенних листьях, падающих в воду, плывущих мимо серебристых рыбацких лодок на якоре и уносящихся к морю. Ранние стихи Сыма Цяня, Изгнанного Бессмертного, положенные на музыку. Эту песню, как все знают, поют только поздно ночью: она дарит покой и несет воспоминания…

Глава 13

Тай знал, что можно спать и видеть сон, но почему-то сознавать, что ты спишь, запутался во сне и не можешь проснуться.

После бурно проведенной им ночи: напряжение в Белом Фениксе, до этого — схватка, и тревожные новости, которые ему сообщили, — он оказался один в спальне в Чэньяо. Ему снилось, что он лежит на спине, на скомканных простынях, а верхом на нем сидит женщина, лица которой он не видит.

Во сне он слышал ее все более учащенное дыхание, чувствовал свое собственное возбуждение. Он чувствовал свои ладони на ее движущихся бедрах, когда она поднималась и опускалась над ним, но как ни старался во тьме сновидения (более густой, чем в мире бодрствования), он не мог ее увидеть, не знал, кто эта женщина, которая пробуждала в нем такое лихорадочное желание.

Он подумал о лисе-оборотне, конечно, он подумал о ней даже во сне. Возможно, именно потому, что это был сон.

Он опять попытался произнести это слово: дайцзи. Но слова, даже это одно слово, не приходили к нему, так же как и способность ясно видеть. Только движение, прикосновение, ее аромат (не духи), ее прерывистое дыхание — теперь уже вздохи — и свое собственное.

Ему хотелось поднять руку и потрогать ее лицо, как делает слепой, найти ее волосы, но во сне его руки не могли оторваться от ее бедер, от гладкой кожи, от напряженных мускулов.

Он чувствовал себя, словно в шелковичном коконе, в этом замкнутом, неопределенном пространстве неоконченного сна. Он боялся его, был возбужден и ужасно взволнован им, хотел, чтобы это никогда не кончалось, хотел, чтобы она никогда не покидала его.

Спустя некоторое время он услышал другой звук и проснулся.

Он был один в комнате, в постели. Конечно, один.

Слабый свет пробивался сквозь щели двери в сад. Простыни скомканы в беспорядке. Наверное, он сбросил их в беспокойном сне. Он устал, плохо ориентировался, не совсем понимал, что его разбудило.

Потом опять услышал тот же звук, который разбудил его: звон металла о металл, донесшийся с крыльца за дверью.

Что-то тяжело упало, ударившись о наружную стену.

Тай спрыгнул с постели, натянул штаны, не став их завязывать, искать рубаху и сапоги, подвязывать волосы. Зато он схватил свои мечи и рванулся к двери, отметив, что не запер их на засов ночью, хотя помнил, что собирался это сделать.

На пороге лежал мужчина. Он был мертв. Рана от меча, в правом боку.

Тай услышал шум схватки слева, в саду. Он перешагнул через мертвое тело, побежал на звук мечей по веранде — босой, с развевающимися волосами. Сон исчез, брезжил первый свет утра. Он добежал до конца веранды, перепрыгнул через перила, не замедляя бега.

Вэй Сун во внутреннем дворе кружилась, как обычно делают каньлиньские воины, сражаясь с пятью мужчинами.

Сначала их было шестеро, по крайней мере считая того, который лежал позади Тая. Она сражалась, подобно смерчу, в убийственной тишине. Тай тихо и яростно выругался: она могла бы и позвать на помощь! Он догадывался, почему она этого не сделала. Ему это не понравилось.

Устремившись к ним, он крикнул, в основном чтобы выплеснуть накопившуюся ярость. Его крик не был адресован никому конкретно, но всем и всему сразу. Всем этим людям, которые действовали на него и для него, и даже через него, — с того момента, как Бицан шри Неспо у озера Куала Нор вручил ему свернутый в трубочку пергамент, который дарил ему слишком много коней.

Это зашло слишком далеко: эта пассивность, эти уступки, согласие с замыслами других людей — благожелательных или наоборот. Он не такой человек и не позволит себе быть таким под девятью небесами. Возможно, он сможет заявить об этом, держа в руках два меча.

Один из стоящих перед Сун людей полуобернулся на внезапный крик Тая. Это движение оборвало линию его жизни: удар, нанесенный Сун слева, попал в его незащищенный бок. Клинок вышел обратно так же аккуратно, как и вошел, и унес с собой жизнь.

Сун упала на землю и перекатилась по цветочной клумбе, давя пионы. Они снова распрямились, когда она вскочила на ноги. Взмах меча ближайшего к ней противника, который должен был обезглавить ее, просвистел в воздухе.

Тай к тому времени уже был среди них.

Суть тренировок Каньлиня, как он их видел (другие, может быть, отличаются), заключалась в постоянном, терпеливом, формальном повторении боевых движений. Без мечей, с одним мечом, с двумя мечами, снова и снова, в идеале — каждый день жизни. Эти движения становятся настолько автоматичными, что исчезает необходимость думать, понимать, планировать во время схватки. Тело знает, что ему нужно делать и как делать.

Поэтому, безо всяких колебаний, не думая о том, как давно он этим не занимался, Тай воткнул правый меч в землю, оставил колеблющийся клинок в земле и прыгнул вперед, с поворотом, словно ныряя. Это движение, — правильно выполненное, — позволяет левому мечу проскользнуть под своим собственным летящим телом и нанести параллельный земле удар, точно серпом, противнику, стоящему к вам лицом или поворачивающему к вам.

Клинок вонзился в ближайшего мужчину, вошел глубоко над самым коленом, и кровь брызнула, подобно первобытному жертвоприношению, к восходящему солнцу.

Тай приземлился (опасный момент, с мечом в одной руке) и, стоя на коленях, прикончил падающего раненого прямым ударом в грудь.

Осталось трое. Все трое повернулись к нему.

— Уходите! — крикнула Вэй Сун.

Как бы не так, подумал Тай, охваченный гневом.

Каждый выбирает противника с одной стороны, когда трое стоят в ряд против двоих — если они допускают эту ошибку.

Он переложил свой единственный клинок в правую руку. Выбрал стоящего дальше других от Сун: обычно так и делали. Парировал косой удар бандита и снова перелетел по воздуху налево — еще одно движение, которого, как ему казалось, он не помнит. При этом тоже нужно быть осторожным и не пораниться собственным мечом — Тай подумал об этом еще в воздухе, — но когда он закончил это движение, перед приземлением, он нанес удар бандиту и почувствовал, как меч попал в цель.

Мужчина вскрикнул и упал. Тай тоже упал, в цветы, вскочил (почти плавно), прикончил и этого тоже, на земле. Быстро огляделся, пригибаясь в ожидании нападения, потом отступил.

Прямой опасности не было: стоявший посередине человек тоже лежал на земле. Сун воспользовалась предоставленной ими возможностью и нанесла рубящий удар обеими мечами, когда этот человек повернулся к Таю. Можно было бы назвать удар элегантным, хотя крови было много.

Неудивительно, что последний бандит повернулся и пустился бежать.

К несчастью для него, путь ему преградил взъерошенный, раздраженный поэт. Его не подвязанные седые волосы падали на одну сторону.

Всему миру Сыма Цянь должен был казаться одной из гротескных охранных статуй у ворот дома или у входа в гробницу, поставленных отпугивать демонов.

— Ты отвлек меня от первой чаши вина, — мрачно произнес он. — Бросай оружие. Тогда у тебя появится хотя бы малейший шанс остаться в живых. Иначе у тебя не будет вообще никаких шансов.

Бандит заколебался, затем, очевидно, решил, что «малейший шанс» не реален. Он выкрикнул что-то, похожее на имя, и бросился очертя голову на поэта, размахивая мечом. Тай затаил дыхание.

Ему не следовало беспокоиться, ведь он слышал рассказы. Сыма Цянь долгие годы сам был разбойником в диких ущельях, а его меч — единственный, который он носил, — стяжал славу.

Цянь уклонился от яростной атаки, пригнулся, уходя в сторону, и выставил вперед ногу. Бегущий человек споткнулся и упал. Бандит еще не успел опомниться и лежал, растянувшись на крыльце, когда господин Сыма уже приставил кинжал к его горлу.

Солнце появилось над павильоном с восточной стороны.

Слуга вышел во двор с той же стороны, держа в руках таз с водой. Он остановился. Широко открыл рот.

— Позови людей губернатора! — крикнула Сун. — Они перед домом! — Она взглянула на Тая. — И от них столько же пользы, как и в Белом Фениксе. — Она подошла и подала ему второй меч. Свою пару мечей она уже вложила в ножны.

— Эти пришли через калитку у воды?

Сун кивнула.

Поэт заломил левую руку бандита за спину. Тай видел, что она треснет, если нажать чуть посильнее. Кинжал оставался у его горла.

— Зачем ты здесь? — тихо спросил Сыма Цянь. — Ты знаешь, что следователи губернатора будет безжалостны. Отвечай, и я сделаю все, что смогу.

— Кто ты такой, чтобы делать мне предложения в Чэньяо? — прохрипел бандит, уткнувшись лицом в землю.

— Тебе придется поверить, что я могу их делать. Они скоро будут здесь. Ты слышал, как она послала за ними. Говори!

— Ты убьешь меня, если я скажу? До того, как они…

Тай поморщился, на мгновение закрыл глаза.

— Клянусь, — хладнокровно ответил поэт. — Зачем ты здесь?

— Это моего брата они пытали вчера ночью. После того, как два человека назвали его имя.

— Твой брат нанял людей для убийства Шэнь Тая?

— Ему сообщили, что человек с таким именем может приехать с запада. Нужно его ждать. Хорошо заплатят, если он приедет в Чэньяо и не уедет отсюда.

— Твоей брат получил такие инструкции?

— Да. Письмом. Я его не видел. Он мне только рассказал.

— Кто написал это письмо?

— Я не знаю.

— Тогда почему ты здесь? Это было его задание?

Лежащий на земле человек издал какой-то звук.

— Почему? Его принесли обратно к жене вчера ночью. Бросили тело на улице. Его слуга вызвал меня. Он лежал голый в грязи. Его кастрировали, а орган засунули в рот. Ему вырезали глаза и отрубили руки. Это был мой брат. Ты слышишь? Я пришел сюда, чтобы убить того, кто стал причиной этого.

Тай почувствовал, как его качнуло на том месте, где он стоял, в нарастающем свете дня.

— Тех, кто стал причиной этого, здесь нет, — сказал Сыма Цянь мрачно. Будто он ждал этих слов, подумал Тай. — Ты должен это знать. Они работают на губернатора Сюя, который только стремился прекратить насилие и убийства в своем городе, как обязан поступать на службе у Сына Неба, которому мы все в Катае служим. Нелегко… нелегко починить сломанный мир.

Последние слова были из стихотворения, не его собственного.

Они услышали звон металла. Солдаты, полдюжины, вбежали во внутренний двор. Один из них выкрикнул приказ.

Сыма Цянь прошептал что-то, чего Тай не расслышал. Кинжал поэта пришел в движение. Бандит, лежащий лицом вниз на земле среди цветов, умер мгновенно, раньше, чем стражники успели забрать его распростертое тело и сделать с ним то же, что с его братом в эту ночь.

— Как ты посмел убить его! — в ярости прохрипел начальник стражников.

Тай видел, что поэт собирается ответить. Он выступил вперед, быстро подняв руку. Цянь из учтивости замолчал, но остался напряженным, подобно змее, которая еще может ужалить.

— Как вы посмели пропустить убийц во двор гостиницы? — Резко спросил Тай. — В сад, который были поставлены охранять! Я хочу, чтобы вы назвали свои имена моей телохранительнице, немедленно. Я буду ждать, чтобы губернатор Сюй сообщил мне, как он собирается возместить эту оплошность.

Тай подумал, что солдат стал очень похож на рыбу, вытащенную из воды, которая внезапно лишилась возможности дышать.

Сюй Бихай, как уже стало ясно, был человеком, не признающим полумер. Он сочтет это второе упущение своих стражников пятном на своей чести. Этих солдат, весьма вероятно, казнят, подумал Тай. Он был не уверен в данный момент, что его это огорчит.

Он вздохнул.

— Простите, что вам испортили утро, — обратился он к Цяню.

Поэт пошевелил плечами и шеей, словно снимая напряжение.

— Это едва ли твоя вина. И я уже не спал.

— Нет?

— Ну, может, слегка дремал. Но я уже пил первую чашу. Ты теперь составишь мне компанию?

Тай покачал головой.

— Вы должны меня извинить. Мне придется переодеться для завтрака у префекта. Вчера вечером я забыл об этом.

— А! — произнес поэт. — Мы бы вер равно не выехали на рассвете, даже без этой задержки.

— Не выехали бы.

Тай повернулся к Сун. Она выглядела бледной. И у нее были на то причины.

— С тобой все в порядке?

— Они меня едва задели. — Это было неправдой, он это видел, на ее левом боку сквозь разрезанную тунику проступала полоса крови. Выражение ее лица изменилось.

— Глупо было так прыгать человеку, который два года не сражался! Безумием было даже выходить из дома. О чем вы думали?

Тай уставился на нее, маленькую и решительную, раненую, глядящую на него с яростью. Возмутительный вопрос.

— О чем я думал? Кто дерется с шестью бандитами и не зовет на помощь?

Она отвела взгляд, потом пожала плечами.

— Вы знаете ответ каньлиньских воинов на этот вопрос, мой господин. Ваша служанка просит прощения, если вы считаете, что я совершила ошибку. — Она поклонилась.

Он хотел было снова резко ответить, потом остановился. Всмотрелся внимательнее.

— Твоя рука тоже задета.

Она равнодушно взглянула на нее.

— Я перекатилась по камням. Я узнаю имена этих солдат и отошлю их губернатору. Что-нибудь ему передать? — Она сделала многозначительную паузу. — Или кому-нибудь еще?

Тай проигнорировал ее вопрос.

— Что произошло с теми двумя мужчинами в саду вчера ночью?

— Они ожили. Я с ними говорила. Они отправились по реке домой.

— Ты не спала?

Она кивнула. Поколебалась.

— Поэтому я увидела тех, других, когда они вошли в сад.

Он это обдумал.

— Сун, откуда они узнали, где моя комната?

— Думаю, мы выясним, что кто-то из здешних слуг им сказал, — под давлением. Или нет. Мы можем это оставить для следствия губернатора Сюя, если вы не хотите поступить иначе.

— Да, — согласился Тай. — Мы уезжаем, как только я вернусь от префекта.

— Как только мы вернемся, — поправила она. Она посмотрела ему в глаза. Ее рот был крепко сжат, глаза полны упрямой решимости.

Он в ответ посмотрел на нее. Она только что сражалась с шестью убийцами, молча, чтобы не позволить ему выйти и, может быть, погибнуть в этой схватке.

Ему надо будет спросить у нее, хоть и не сейчас, действительно ли она считала, что окажет ему услугу, оставив его лежать в постели и подвергнуться нападению — невооруженному и беззащитному — в том случае, если они убьют ее, ведь она дралась с ними одна.

— Ваша служанка будет сопровождать вас и подождет, — тихо произнесла Сун. — Если вас это устраивает, мой господин.

Она опустила глаза, образец маленькой, аккуратной, смертельно опасной женщины в черной каньлиньской одежде, воплощение почтения и долга.

— Да, — вздохнул он. — Устраивает.

Какой смысл отвечать по-другому?

* * *

— «Шандай» — это мой брат! — Голос Ли-Мэй звучит громче, чем ей хотелось. Они одни все-таки, вокруг них только волки на огромном пространстве, и солнце только что взошло. Но сердце ее стремительно бьется. — Ты это пытаешься сказать? Его имя? Шэнь Тай?

Он оборачивается и смотрит на нее. Вокруг свет, бледный и ласковый, согревающий землю. Туман поднимается, рассеивается. Она впервые может ясно рассмотреть его, и теперь понимает, кто этот человек.

Тай рассказал им, что произошло. Ну, он рассказал отцу, а Ли-Мэй пряталась среди ив возле реки.

Этот человек со скованной, широкой походкой и погасшими глазами — наверняка тот самый, на которого была направлена магия шамана так много лет назад. Который чуть не умер. Или наполовину умер. Или его превратили в какое-то… существо, подвешенное между живыми и мертвыми.

Тай не сумел тогда объяснить отцу точнее, поэтому Ли-Мэй не поняла. Не могла понять, даже глядя на него сейчас. Но личность совпадала, и вспомнилось даже имя — Мешаг, сын Хурока, — словно сложились детали деревянной головоломки, игрушки, которую ее мать и Вторая мать иногда привозили домой для нее по базарным дням, давным-давно.

Мне следует прийти в ужас, думает Ли-Мэй. Он может быть чудовищным призраком, хищником, как его волки — злобным, готовым сожрать.

Но он не такой, и поэтому она не боится. Он не тронул ее. Даже волки ее не тронули. Он… он меня спасает, приходит ей в голову. И он спасает именно ее — не настоящую принцессу, дочь императора, потому что…

— Ты меня уводишь из-за того, что сделал Тай?

Он смотрит на нее в упор, принимая ее взгляд в нарастающем свете. Долгое мгновение спустя, во время которого его распущенные волосы развеваются на ветру, заслоняя лицо, он резко кивает — подбородок вниз и снова вверх.

— Да, — отвечает он. — Шань… Шэньдай.

Ли-Мэй внезапно чувствует, что начинает дрожать и готова расплакаться. Ей это очень не нравится, но одно дело, быть совершенно уверенной в своей догадке, а другое — стоять здесь с призрачной фигурой и волками и слышать, что это правда.

— Откуда ты узнал, что я у них? Откуда знал, что нужно прийти?

Она всегда умела придумывать вопросы. Но ее голос прозвучал совсем тихо. Она боится этого ответа. Вероятно, по той же причине, по которой всадники богю боялись этого человека вчера ночью.

Магия, будь то предсказания судьбы Школы Безграничной ночи в Синане, эликсиры и заклинания алхимиков или более мрачные и кровавые здешние обряды с зеркалами и бубнами, это… нелегкая область. А история, рассказанная ее братом так много лет назад, остается самой ужасной из всех, что ей доводилось слышать в жизни.

Возможно, этот человек это чувствует? Или, может быть, по совершенно другой причине он лишь встряхивает тяжелой головой и не отвечает. А потом снимает висящую у бедра кожаную флягу и протягивает ей, вытянув руку прямо вперед.

Ли-Мэй не повторяет вопрос, просто берет воду, пьет. После этого наливает немного на ладонь и умывается, хотя в этом нет смысла. Она боится, что он рассердится за такую трату воды, но он ничего не говорит.

Его глаза внушают тревогу. Если она будет думать о том, как они стали такими черными и безжизненными, она будет бояться. Он не мертв, говорит она себе. Повторяет это про себя, словно для большей убедительности. И понимает, что ей, может быть, нужно будет все время напоминать себе об этом.

Он произносит неуклюже, но на ее языке:

— Пещера не далеко. Ты отдыхать. Я находить лошадей.

Она оглядывается вокруг. Во все стороны раскинулись степные просторы. Озеро уже скрылось из виду, осталось позади. Туман растаял.

— Пещера? — переспрашивает она. — Здесь?

На мгновение ей кажется, что ему смешно. Его рот дергается, одна его сторона. В глазах — ничего. Они поглощают свет, и свет умирает.

Ли-Мэй возвращает флягу. Он закрывает ее, вешает на плечо, поворачивается и идет дальше. Она идет за ним.

«Шандай».

Этот мир, решает Ли-Мэй, такое странное место, что его не могут объяснить учения любых мудрецов. Остается удивляться, почему боги на своих девяти небесах создали его таким.

Они довольно быстро приходят к пещере. Ли-Мэй не замечает обрыва впереди. Стоя на краю, она видит лишь неглубокую долину, а в ней — еще одно маленькое озеро. По берегам растут полевые цветы. На дальнем берегу склон более крутой.

Они спускаются и идут к озеру. Утро уже в разгаре, воздух потеплел. У озера Мешаг наполняет флягу. Ли-Мэй хорошенько умывает лицо, распускает и снова закалывает волосы. Он наблюдает за ней, с бесстрастным лицом. Он не мертвый, напоминает она себе.

Вожак волков ведет их к пещере на восточном конце. Вход в нее полностью скрывает высокая трава. Ли-Мэй никогда бы не заметила ее. И никто бы не заметил, не зная, что она здесь.

Этот человек и эти животные здесь не в первый раз, понимает Ли-Мэй. Богю указывает рукой, и она заползает, на локтях и коленях, подавляя страх, в волчье логово.

Туннель узкий. Дальше отсек, где явно рождались детеныши: вокруг запах волков и мелкие косточки. Она их чувствует под ладонями и коленями. В темноте ее начинает охватывать паника, но затем пещера расширяется. Ли-Мэй оказывается в помещении с грубыми каменными стенами и потолком, который не может даже различить. Она поднимается на ноги. По-прежнему темно, но не совсем. Свет просачивается откуда-то сверху, через отверстия, выходящие на поверхности скалы где-то высоко, поэтому ей кое-что видно.

Странность этого мира.

Мешаг появляется из туннеля. Волки не последовали за ними. Сторожат снаружи? Она не знает. Да и откуда ей знать? Она находится в волчьем логове, в степях богю, за границами мира. Ее жизнь… ее жизнь привела ее сюда. Странность…

Он подает ей мешочек и флягу:

— Здесь еда. Не уходить. Ждать. Мой брат придет за нами, очень скоро.

«Мой брат». Его брат — наследник кагана. Тот мужчина, за которого ей полагалось выйти замуж. Она — катайская принцесса, невеста по договору.

Ли-Мэй смотрит на стоящего рядом человека. Его речь, думает она, стала более понятной. Способны ли мертвые учиться?

Он не мертвый, напоминает она себе.

— Куда ты пойдешь? — спрашивает она, стараясь не выдать страха в голосе. Одна, пещера в дикой степи, волки…

На его лице нетерпение. Это почти облегчение — видеть такое обычное выражение лица, если не смотреть в глаза.

— Лошади. Я уже говорил.

Он действительно говорил. Она кивает и пытается снова собрать факты, с которыми можно работать. Она бы не могла сказать, почему это ей важно, но это важно.

— Твой брат. Ты выступаешь против него? Ради меня? Ради… ради Шэнь Тая? Моего брата?

Здесь достаточно светло, и она видит, что его глаза остаются темными. В них ничего нельзя прочесть. Это наводит ее на мысль о том, как много из того, что она знала — или думала, что знает — о людях, сказали их глаза.

— Да, — наконец произносит он.

Но он молчал так долго, что она приходит к выводу: этот ответ — не совсем правда. Возможно, она ошибается. Возможно, он просто пытался решить, говорить ли ей? Она все равно чувствует…

— Что он с тобой может сделать? Твой брат?

Он снова пристально смотрит на нее. Снова колеблется.

— Он хочет меня уничтожить. Но раньше не мог найти. Теперь он будет думать, что сможет.

«Уничтожить». Не убить. Но это, возможно, всего лишь язык, слова… Она усиленно думает.

— Он думает, что сможет найти тебя, следуя за мной?

Он кивает. Это его единственное движение подбородком, вниз и вверх.

— За всеми нами. Волки. Я позволил себя увидеть.

— Вот как? Ты этого не делал? Раньше?

— Не так близко от него. Или от его шаманов. Не трудно. Степь широка.

Можно даже вообразить, что видишь улыбку. Почти…

Ли-Мэй опускает голову, думает. Снова поднимает взгляд и говорит:

— Я тебе благодарна. Ты… очень рискуешь. Ради меня.

Она кланяется. Дважды, правый кулак в левой ладони.

Она еще так ему не кланялась, но это правильный жест. Пусть ее называют принцессой, но она не принцесса, и все равно это не имеет значения.

Мешаг (мне нужно начать называть его по имени, думает она) лишь смотрит на нее. Она видит, что его не смутил ее поклон. Он — наследник кагана, думает она. А я так далеко от дома…

Он тихо говорит:

— Я тоже хочу его уничтожить.

Ли-Мэй моргает. Он смотрит на нее — мертвые глаза, голая грудь и волосы до талии, — такой чужой, в этой пещере, куда просачивается сверху слабый свет.

— Он сделал это со мной. Мой брат.

И все начинает проясняться, один кусочек головоломки за другим ложится на свое место.

Мешаг еще не вернулся. По ее расчетам полдень давно миновал, хотя трудно определить время внутри пещеры. Теперь вниз проникает больше света — солнце стоит высоко. Ли-Мэй поела и даже ненадолго забылась беспокойным сном, лежа на земле и гальке и положив под голову неудобный мешочек. Она явно не принцесса, если может так спать.

Разбуженная каким-то шумом, который, наверное, ей почудился, она распустила и снова подвязала волосы, потратила немного воды, чтобы снова вымыть руки.

Она не должна выходить наружу. Можно не обратить внимания на приказ — она за свою жизнь не обращала внимания на множество указаний, — но она не склонна этого делать. Побег ей тоже не приходит в голову.

Во-первых, она понятия не имеет, куда идти. Во-вторых, тот человек, которому ее отправили в жены, ищет ее. Она в этом не сомневается и не хочет, чтобы ее нашли. Не хочет прожить всю жизнь в этой степи. Возможно, у нее не останется другого выхода (кроме смерти), но в данный момент, по крайней мере, один выход брезжит в темноте, словно светлячок в ночной долине. Или в пещере.

Она не имеет представления, что собирается сделать Мешаг, но он помогает ей, и это начало, правда? Это может привести ее к гибели, или он может решить потребовать себе ее тело в качестве трофея в войне с братом и взять ее прямо здесь, на земле и камнях. Но что она может с этим поделать, в любом варианте?

Она бы предпочла (это слово кажется абсурдным) быть по-прежнему с императрицей, служить ей — даже в ссылке, не в Да-Мине. Или, еще лучше, очутиться дома прямо сейчас, в начале лета. Она слишком хорошо это себе представляет. Но такие мысли и воспоминания сейчас ей не помогут.

Ли-Мэй сидит, обхватив согнутые колени. Она позволяет себе слезы (никто ведь не видит), а потом прекращает плакать и оглядывается вокруг, наверное, в сотый раз: низкий, узкий туннель, ведущий наружу, кривые стены пещеры, поднимающиеся к свету, мягко льющемуся из отверстий с одной стороны. Камни и галька, разбросанные кости. Конечно, волкам нужно есть и кормить детенышей. Она содрогается. Есть еще один туннель, больший, чем тот, что ведет к входу. Он уходит в глубину. Она увидела его, когда вошла сюда.

Ли-Мэй не может сказать, почему она решает исследовать этот туннель. Беспокойство, желание делать хоть что-нибудь, принять решение, пусть даже незначительное. Терпение не входит в число достоинств Шэнь Ли-Мэй. Мать часто говорила с ней об этом.

Она обнаруживает, что можно стоять во втором туннеле, если слегка согнуться. Воздух кажется ей хорошим, когда она идет по нему. Впрочем, Ли-Мэй не знает, как понять, если он вдруг станет плохим. Она касается шершавых стен с обеих сторон и напрягает зрение, потому что свет начинает слабеть.

Собственно говоря, идет она недолго. Еще одна пещера для родов, думает она, хотя не понимает, почему к ней пришла эта мысль, уже два раза.

Ли-Мэй выпрямляется во второй пещере, не такой большой, не такой высокой. Здесь холоднее. Она слышит слабый звук падающих капель.

Еще кое-что по-другому: здесь не пахнет волками. Она не понимает почему. Разве они не сделали бы свое логово более глубоким, чтобы уйти как можно дальше от внешнего мира? Чтобы защитить щенков? Что их не пустило? И значит ли это, что ей тоже не следует здесь находиться? Она не знает. Ответы слишком далеки от той жизни, которую она прожила.

Затем, когда глаза Ли-Мэй привыкают к более слабому свету, она видит то, что находится в этой пещере.

Обе ладони взлетают к ее рту, словно для того, чтобы запереть внутри звук. Словно вздох или вскрик был бы святотатством. Ее следующая мысль: возможно, она все-таки понимает, почему животные не пришли сюда. Потому что это должно быть — наверняка должно быть — местом сосредоточия силы.

На стене перед собой Ли-Мэй видит, не слишком четко в полумраке, но достаточно ясно, коней.

Неисчислимое количество коней, хаотично перемешанных, нагроможденных друг на друга на всем пространстве, уходящем в темноту. Целые кони, половинки, у некоторых только головы, шеи и гривы. Мчащаяся, беспорядочная, рассыпающаяся масса. Это табун — все головы повернуты в одну сторону, они бегут в одном направлении, вглубь пещеры. Кажется, что они с топотом мчатся по изогнутым стенам. И Ли-Мэй понимает, как только видит их, как только они возникают из темноты на стене, что эти нарисованные, бегущие фигуры невообразимо древние.

Ли-Мэй поворачивается вокруг своей оси в центре потока. На противоположной стене — другое стадо, несущееся галопом в том же направлении. Фигуры коней накладываются друг на друга с дикой, расточительной интенсивностью, такие живые, такие яркие, даже при этом очень тусклом свете, что она мысленно слышит звуки. Дробь копыт по твердой земле. Кони степей богю. Но до того, как племена богю пришли сюда, думает она. На этих стенах нет людей, и кони не укрощенные — свободные, текущие, подобно реке в половодье, к восточному концу пещеры и вглубь нее. Туда, где, как она сейчас видит, находится третий туннель.

Внутри нее возникает какое-то чувство, примитивное и непререкаемое. Оно запрещает ей идти туда. Это не для Шэнь Ли-Мэй. Она здесь чужая, и знает это.

Высоко над щелью входа изображение, намного крупнее всех нарисованных коней: ржаво-коричневый, почти красный жеребец с крутой грудью и с ясно показанным половым органом. А на его теле, по всему телу — и только на нем одном — Ли-Мэй видит отпечатки человеческих ладоней, сделанные более светлой краской, словно заклеймившие этого коня или покрывшие его татуировками.

Она не понимает смысла этого, и даже не надеется когда-нибудь понять, сколько бы ни жила. Зато чувствует здесь ужасающе древнюю силу и ощущает в себе жажду прикоснуться к ней или овладеть ею. Она уверена, что те, кто оставил отпечатки своих ладоней на стене, на нарисованном теле этого царя-коня (сделали ли они это века назад или пришли недавно по этим туннелям), воздавали почести этому табуну, поклонялись ему.

И, возможно, тем, кто нарисовал здесь этих коней, прокладывая путь дальше, в глубину.

Ли-Мэй не последует за ними туда. Она не такой человек, и она слишком далеко от дома. Девушка мысленно видит преграду там, где начинается этот третий туннель. Это не то отверстие, куда она может войти. Ее прежней жизнью не руководила магия, она не была пропитана или сплетена с магией. Ей не нравился мир, даже при дворе, в котором присутствовали алхимики, поглаживающие узкие бороды, и астрологи, бормочущие над своими схемами.

И все же она смотрит на этих коней и, не в состоянии остановиться, все поворачивается и поворачивается вокруг своей оси. Чувствуя, что у нее начинает кружиться голова, подавленная, поглощенная этим великолепием, этим богатством. На этих стенах так много силы — подавляющей, внушающей такое благоговение, что впору разрыдаться.

У Ли-Мэй возникает ощущение, что время растягивается, уходит все дальше назад. Так далеко, что невозможно осознать. По крайней мере, не может она — Шэнь Ли-Мэй, единственная дочь катайского генерала Шэнь Гао. Внезапно она думает о том, что сказал бы ее отец, если бы оказался с ней в этом потаенном месте. Трудная мысль, потому что, если бы он был жив, ее бы здесь не было.

И в этот момент девушка слышит звук, который заставляет ее прекратить вращение и застыть на месте, обратившись в слух. Капли воды? Не то. Она почти уверена, что слышала… стук копыт коня. Ее охватывает страх.

Потом другой звук: кто-то входит из первой пещеры во внутреннюю. Это не пугает ее, напротив, ободряет. Мешаг ушел достать коней. Он знает, где она. Тот звук, который она слышала — слабо, — донесся снаружи. Настоящий конь, а не сверхъестественное ржание жеребца-призрака на этих стенах.

Ли-Мэй видит, как Мешаг входит. Выпрямляется. Она уже готова заговорить, когда он поднимает руку, прижимая три пальца к губам. Страх возвращается. Почему молчание? Кто там, снаружи?

Он жестом зовет ее за собой, поворачивается, чтобы провести по короткому туннелю в более широкую и светлую первую пещеру. Она бросает последний взгляд на коней вокруг нее, на коня-царя с человеческими ладонями на нем, а потом уходит оттуда.

В большей пещере, где отверстия наверху пропускают свет, Мешаг снова оборачивается и снова прижимает пальцы к губам, призывая к молчанию. Теперь он одет в кожаный жилет поверх длинной, темной туники. Интересно, какую одежду он нашел для нее?

Ли-Мэй открывает рот, чтобы шепотом спросить его (конечно, шепотом можно?), но резкий жест приказывает молчать. Глаза Мешага сердито сверкают в тусклом свете, льющемся сверху.

Ли-Мэй отмечает это и ничего не говорит, лишь медленно втягивает воздух.

Он снова делает ей знак следовать за ним и поворачивается, чтобы вывести их обратно на дневной свет.

Она подходит к нему сзади вплотную. И у входа в туннель, который выведет их наружу, в тот момент, когда он низко пригибается, чтобы войти в него, Ли-Мэй наносит ему удар в шею сбоку. Кинжалом, который все время держала в рукаве.

Она вонзает кинжал, потом дергает его на себя изо всех сил, понимая, что у нее будет только один этот шанс. Не зная, как надо убивать человека. Потом выдергивает его и снова наносит удар, и в третий раз, уже рыдая.

Мешаг издает всего один стон — странный грудной звук. И падает со звоном прямо у входа в туннель.

Все еще плача (а она не из тех женщин, которые плачут), Ли-Мэй снова наносит удар кинжалом, на этот раз в спину. Металл ударяет по металлу, оружие гнется и выворачивается в ее руке. Ли-Мэй в отчаянии, в ужасе, но богю лежит там, куда упал, и теперь она видит, как много вокруг крови.

Она отползает в сторону, сжимая испачканный клинок. Пятится к стене пещеры, не отрывая от мужчины глаз. Ли-Мэй понимает, что, если он встанет или хотя бы пошевелится, она закричит и не сможет остановиться.

Ничего. Никакого движения. Только ее собственное быстрое и прерывистое дыхание громко отдается в ушах. Свет в этой пещере такой же, как и прежде. Этот свет спас ее, дал подсказку. Если она не ошиблась, конечно.

Она кладет рядом с собой кинжал. Ее руки все еще трясутся, она не может остановить эти судороги. Она убила человека. Она совершенно уверена, что убила человека.

Это не Мешаг. Не он! Она произносит последние слова вслух, сама шокированная звуком и хрипотой своего голоса. Это не может быть он, не должен быть он!

Ей нужно знать наверняка. Но это можно сделать, только если посмотреть. Это значит — вернуться туда, где лежит тело, лицом вниз, перед туннелем. Для этого нужна смелость. Ее у нее больше, чем она думает.

Держа себя в руках, она действительно ползет назад, сжимая кинжал. На полу пещеры камешки, они царапают ее колени. У нее болит запястье, с того момента, когда нож вывернулся. Почему он вывернулся? Ей кажется, она знает, почему. Но чтобы быть уверенной, Ли-Мэй нужно прикоснуться к убитому ею человеку.

Она и это тоже делает: оттаскивает труп за ноги от входа в туннель. Там, где он сейчас лежит, больше света. С усилием, застонав, она переворачивает тело на спину. В ее воображении мелькает ужасная картинка: мертвец, встающий в это самое мгновение. Встающий, чтобы…

Он мертв. Он не встанет. И он не Мешаг.

Этот человек старше, с худым лицом и с редкими, седыми волосами. Он совсем не похож на Мешага, сына Хурока. Теперь. Хотя и был похож раньше. Он выглядел точно как Мешаг, во всем, кроме одного. И это говорит ей о том, кто этот человек. Кем он был, поправляет себя Ли-Мэй. Он мертв. Я его убила.

Своим покрасневшим, согнутым клинком она вспарывает его жилет, от груди до живота. Разрывает тунику обеими руками. И видит металлические зеркала, которыми обвязано его тело — блестящие в льющемся сверху бледном свете…

* * *

Поистине, человеческая природа такова, что мы ищем — и даже требуем — порядка и системы в нашей жизни, в потоке и постоянном движении истории и нашего собственного времени.

Философы отмечали это и размышляли над этим. Советники принцев, императоров, царей иногда предлагали использовать, эксплуатировать, формировать это желание, эту потребность. Придумать способ направить повествование, события, историю времени, войны, династии, чтобы люди понимали их так, как пожелает правитель.

Без системы, без этого ощущения порядка, чувство неуверенности, потерянности в мире без цели и направления может погубить даже самого сильного человека.

Учитывая это, любой философ или советник должен был счесть многозначительным, что второй сын и единственная дочь генерала Шэнь Гао, в свое время получившего почетную должность Командующего левым флангом на Усмиренном западе, в одно и то же утро убили человека на очень большом расстоянии друг от друга.

Сын уже делал это прежде. Дочь — нет, и никогда не ожидала этого от себя.

Что касается значения, которое следует придать такому совпадению, системы, заложенной в этой истории…

Кто может пересчитать под девятью небесами драгоценные жемчужины наблюдений, которые можно извлечь из подобных моментов? Кто осмелится сказать, что он точно знает, какую именно жемчужину нужно поднести к тому свету, который нам дан в нашем путешествии, и объявить ее настоящей?..

* * *

В конце концов, Ли-Мэй вспоминает о том стуке копыт, который она тогда услышала: она боится, что это животное ее выдаст, наведет на пещеру, если оно все еще где-то рядом.

Впрочем, этого может и не произойти. Волки, возможно, прогнали его прочь. Или убили. Ли-Мэй чувствует себя странно пассивной после того ужасного приступа деятельности: убитый ею человек лежит неподалеку, его кровь густеет на камне. Словно она исчерпала свой запас сил, способность играть дальше свою роль, помочь себе. Она может лишь ждать и смотреть, что будет дальше. Это неожиданно очень спокойное состояние.

Просто сидишь, прислонившись к стене и вытянув ноги, среди камней и костей животных, и запаха волков, и редкого хлопанья крыльев летучих мышей или птичьего крика над головой, и ждешь, кто — или что — придет за тобой. Тебе ничего не нужно делать, да и делать больше нечего. Нет смысла выходить наружу — тебя могут увидеть. Да и куда ты пойдешь отсюда или даже поедешь верхом, — одна? У тебя нет нужной одежды, нет еды, и где-то там волки…

Поэтому Шэнь Ли-Мэй до странности спокойна, когда слышит, как кто-то входит в пещеру по туннелю. Она поднимает глаза, но не встает и не пытается спрятаться. Зато держит в руке свой погнутый нож.

Мешаг входит, выпрямляется и оглядывается вокруг. Ли-Мэй видит, как он осознает, что произошло. Она пристально всматривается в него, хотя совершенно уверена, что это не новый обман.

Он опускается на колени рядом с лежащим человеком. Ли-Мэй видит, что Мешаг старается не задеть кровь на полу пещеры. Потом встает и идет к ней. Она смотрит ему в глаза.

— Это был шаман? — спрашивает Ли-Мэй, хотя уже знает ответ.

Мешаг коротко кивает.

— Он сделал себя почти точно похожим на тебя. Но не сказал ни слова. Он вел меня наружу, когда я… — Она не договаривает.

— Что было не мной?

Она встает, перед тем как ответить. Отряхивает штаны и тунику от каменной пыли. Видит, что еще они испачканы кровью. Ее так легко не стряхнуть.

— Его глаза, — отвечает Шэнь Ли-Мэй. — Его… твои не могли бы так блестеть. — Она гадает, не ранит ли его такой ответ. То, что он подразумевает.

Но Мешаг, похоже, улыбается. Она почти уверена, что видит улыбку, но потом это выражение исчезает. Он говорит:

— Я знаю. Я видел свои глаза в воде. В… лужах? Правильное слово?

— Да, в лужах. Они у тебя такие с тех пор, как с тобой случилось… это?

Глупый вопрос, но он лишь снова кивает:

— Да, с тех пор. Мои глаза мертвые.

— Нет, не мертвые! — с неожиданной силой возражает она. Он кажется удивленным. Ли-Мэй сама удивляется. — Твои глаза черные, но они не… ты не мертвый!

На этот раз улыбки нет.

— Нет. Но слишком близко к чему-то другому, — отвечает он. — До того, как Шан… как Шэньдай пришел. В тот день.

В тот день…

— И именно твой брат?..

— Да.

— Ты это точно знаешь?

— Я это знаю.

— А этот? — она показывает на тело. — Его послал он?

Неожиданно Мешаг качает головой. А она уже думала, что начала понимать.

— Нет. Слишком быстро. Я думаю, он увидел меня, когда я пошел искать коня. Или раньше, когда мы сюда пришли.

— Он увидел возможность меня захватить?

— Для себя или ради награды, может быть. Он меня узнал. Знал, кто я. Ему могло подсказать наблюдение за волками. Потом он потратил время на то, чтобы сотворить заклинание превращения.

Ли-Мэй усиленно соображает.

— Он мог просто войти и схватить меня, когда ты ушел? Нет?

Мешаг обдумывает это.

— Да. Наверное, он хотел отвести тебя к ним. Может, боялся, что ты убьешь себя, поэтому он изменился.

Она прочищает горло. У нее болит рука.

— Теперь нужно уходить, — говорит он.

— А с ним что?

Мешаг кажется удивленным. Показывает на разбросанные вокруг кости:

— Оставим волкам. Так мы всегда делаем… — Он молчит и кажется несколько смущенным. Потом говорит: — Было хорошо убить этого человека. Было очень… отвага? Такое слово?

Ли-Мэй вздыхает:

— Отважно. Наверное, это нужное слово.

Он снова колеблется. Делает скованный жест рукой:

— Ты видела, что в следующей пещере?

— Коней? Видела. Дальше не ходила. Я не чувствовала себя… отважной.

— Нет, — он качает головой. — Это правильно. Не надо ходить. Только для священников. Для тех, кто ходит к духам. Очень старые. Но ты видела последнего коня? Наверху?

— Видела.

Он смотрит на нее и, кажется, принимает решение:

— Пойдем. Мы сделаем одну вещь, потом уйдем.

Ли-Мэй исчерпала свой запас сил, поэтому не сопротивляется и позволяет ему отвести себя обратно в полутьму пещеры с конями. С этими животными на стене, давным-давно нарисованными одно поверх другого. И она смотрит, как он входит в последнюю пещеру, в ту, куда она не захотела войти. Очень старую.

Он выходит оттуда с плоской глиняной чашей, наливает в нее воды из второй фляги, которая у него с собой, и помешивает деревянной палочкой. Его движения скованны, как обычно. В них нет грации, в этих движениях. Удивительно, но она уверена, что эта грация когда-то была…

Он знаком подзывает ее к себе. Ли-Мэй подходит. Мешаг берет ее правую руку — он прикасается к ней в первый раз, — и опускает ее ладонь в чашу. Там какая-то краска, белая или почти белая.

В этот момент она понимает, что происходит.

Он ведет ее, держа за запястье, и кладет ее ладонь на бок царя-коня над туннелем, ведущим в третью пещеру. И там появляется свежий отпечаток среди всех остальных, а это означает, что ее существование, ее присутствие, ее жизнь, то, что она была здесь, теперь отмечено, зарегистрировано. И возможно (она этого никогда не узнает), это действительно сыграет роль в том, что произойдет дальше.

Так трудно увидеть схему жизни или даже быть уверенным, что она есть…

Они уходят из этой пещеры, потом из другой, снова выходят на солнечный свет. Ли-Мэй моргает от яркого дневного света.

Мешаг нашел только одного коня, но конь мертвого шамана еще привязан рядом. Волки ему не угрожают, но он весь в пене от страха. Поэтому у них все-таки есть два коня, а также еда и одежда, которую Мешаг достал неизвестно где.

Он помогает ей сесть на более низкорослую лошадь, а потом сам садится на коня шамана и успокаивает его, и они едут по тропе из долины, потом на восток. Солнце над головой, волки бегут рядом.

Ли-Мэй не имеет ни малейшего представления, куда он ее везет. Но она жива и не едет покорно навстречу судьбе, предначертанной ей вопреки ее воле и желанию. И пока, на этот момент под небесами, этого достаточно…

Глава 14

Уцзянь Нин, кавалерист Второго округа, первым увидел господина Шэнь Тая и его коня, когда они возникли, как призраки, из серого рассвета к западу от крепости у Железных Ворот.

Теперь, много дней спустя, он смутно сознавал, что эти двое могут изменить его жизнь — или уже изменили.

Для крестьянских работников и для рядовых солдат ненормально переживать такие перемены в течение жизни. Ты работал на поле, выносил голод или наводнения, женился, рожал детей, дети умирали (и жены тоже). События вдалеке от тебя шли своим чередом, смутно осознаваемые. Возможно, ты слышал о них за чашкой рисового вина в таверне, если бывал в тавернах.

Или ты поступал в армию, и тебя куда-нибудь отправляли, в наше время — обычно далеко от дома. Ты копал траншеи и отхожие места, строил и перестраивал стены и здания гарнизона, ездил в патруль для защиты от бандитов или диких зверей, подхватывал лихорадку, выживал или умирал, маршировал, в увольнении действительно посещал таверны и бордели торговых городков. Иногда сражался, выживал или погибал в бою, получал ранения, иногда — лишался глаза или руки и жалел, что не погиб. Далекие события среди больших людей, возможно, чаще достигали твоих ушей в виде армейских слухов, но они мало что для тебя значили, если речь не шла о крупной военной кампании или о мятеже.

Перемены не были частью жизни, в рамках понимания и опыта Уцзянь Нина. С этой истиной в данный момент… происходили перемены.

Во-первых, он находился потрясающе близко от Синаня, от возможности впервые в жизни увидеть столицу. Всего на расстоянии пары дней пути, как ему сказали.

По мере того как они ехали на восток от Чэньяо, местность вокруг менялась. Поля пшеницы и овса, редкие тутовые рощи (шелковичные фермы размещались позади них, подальше от шумной дороги) сменялись одной деревней за другой, потом — более крупными городами, стоящими так близко, что теперь можно было сказать, что они переходят друг в друга. И — люди, все больше людей. Колокольный звон храмов не в призрачной тишине, а едва различимый в шуме громких людских голосов. Мелкие фермы — сладкий картофель, конские бобы — втиснуты между деревнями, зажаты ими.

По имперской дороге тек в обе стороны бесконечный поток базарных повозок или фургонов дровосеков, создавая заторы и замедляя движение. Ему сказали, что это самая дальняя окраина Синаня. Они подъезжают все ближе.

Нин раньше никогда не думал об этом и не желал этого. Столица была так же далеко за пределами его досягаемости, как море. Если честно, она приводила его в ужас: так много людей. Уже так много… Солдат старался не показывать этого, и так как никто из их компании не смотрел на него, а он мало разговаривал, ему казалось, что он сохранил свою тайну. Иногда Нин ловил себя на том, что нервно насвистывает.

Пока они путешествовали, он гадал, как относятся другие солдаты к приезду в столицу. Теперь их было тридцать всадников, а не только те пять, которые выехали из крепости у Железных Ворот для сопровождения господина Шэня. Губернатор Сюй настоял, чтобы Шэнь Тай, как почетный офицер армии Второго округа, везущий чрезвычайно важное сообщение (и едущий верхом), имел сопровождение — и охрану.

Солдаты из крепости у Железных Ворот сердились и насмехались (Нин не понимал этого юмора, но знал, что вообще плохо его понимает), потому что считали, что именно небрежность стражников губернатора чуть не привела к гибели господина Шэня в Чэньяо.

Один из приятелей Нина из их крепости, не отличавшийся недостатком собственных мнений и отсутствием голоса, чтобы их высказывать после хорошей выпивки, сказал, что, по его мнению, никого из тех солдат, которые стояли на страже возле их гостиницы в ту ночь, уже нет в живых.

Пусть губернатор Сюй уже не так молод, сказал он, но он не проявляет никакой склонности удалиться на покой к фруктовым садам и прудам с форелью. Он богат, аристократичен, известен тем, что у него есть соперники среди других военных губернаторов. Особенно — один крупный соперник, произнес он с понимающим видом, словно все за столом должны понять, кого он имеет в виду. Хотя Нин не понял, его это не волновало.

Если бы Шэнь Тая убили (или его коня, подумал Уцзянь Нин с искренним ужасом), это, очевидно, очень плохо отразилось бы на губернаторе. Нин многого не понимал и не слишком размышлял об этом, но с того момента, как они покинули Чэньяо, он старался держаться как можно ближе к господину Шэню и Динлалу. Он уважал Шэнь Тая; он любил коня. Как можно не любить этого коня, думал Уцзянь Нин?

Женщина-телохранительница, которая их всех немного пугала (и служила темой грубых шуточек по вечерам), кажется, решила, что Нин в порядке. Пару раз сделав насмешливое лицо, она примирилась с тем, что он держится поблизости от них во время пути или когда они останавливались на ночлег.

(Нин не понимал ее взглядов. Он не знал, что можно найти в этом смешного, но научился мириться с тем, что то, что вызывает у других улыбку, может его озадачивать.)

Теперь на закате они останавливались в больших гостиницах при имперских почтовых станциях. У них были документы, подписанные губернатором. Это означало хорошую еду и смену лошадей.

Динлала всегда доверяли Нину в конце дневного перегона. Он старался не показывать своей гордости, но она, вероятно, была заметна. Он разговаривал с конем по ночам, просыпался и уходил из помещения, где спал с другими солдатами, приносил в стойло яблоки. Иногда даже ночевал там.

Господин Шэнь почти не смотрел на него по дороге, как и ни на кого из них. Он иногда разговаривал с телохранительницей, чаще — с поэтом, который присоединился к ним (еще одна загадка). Его волновало, быстро ли они едут. Никто из солдат не знал почему, даже тот, кто вел себя так, будто все знает.

Если Вэй Сун и поэт знали причину, они никому не говорили. Поэта звали господин Сыма. Другие сказали, что он знаменит. Бессмертный, объявил один из них. Нин ничего не знал об этом, но не думал, что кто-то может быть бессмертным. Разве что император.

Он знал только, что Шэнь Тай очень торопится попасть в Синань.

Вот Нин не торопился, совсем, но его желания и стремления были подобны желаниям шелковичного червя, который плетет паутину в приглушенном свете и в тишине, и живет только для этого…

На пятый день после отъезда из Чэньяо, перед самым арочным мостом через реку, который Тай всегда любил, они подъехали к дороге, ответвляющейся на юг и бегущей вдоль реки.

Конечно, он знал, что этот момент приближается, и все же старательно не смотрел в сторону этой дороги, когда они достигли перекрестка, и даже пустил коня быстрее с притворным равнодушием, когда они ехали по мосту над сверкающей водой. Он видел в потоке лепестки цветов сливы.

Это было трудно. Он знал эту южную дорогу, как отражение собственного лица в бронзовом зеркале, — каждый ее поворот, каждый подъем и спуск. Знал городки и деревни у дороги, поля, тутовые рощи и шелковичные фермы. Единственный винный магазин с действительно хорошим вином, и места, где можно найти женщину и постель между имперской дорогой, по которой они ехали, и домом, где он вырос. Где сейчас его матери и младший брат, и могила отца.

Но нет его. Нет Лю. Нет Ли-Мэй.

Они трое были в широком мире, они затерялись в нем. В пыли и шуме, нефрите и золоте. После двух лет у озера Тай не понимал, как он к этому относится; он двигался на восток так быстро, что у него не было времени подумать о таких вещах. Он решил, что это составляющая пыли и шума: никогда нет времени.

Ли-Мэй должно быть еще хуже. Тай помнил пыльные бури севера. Реальные бури — колючие, слепящие, опасные, а не рожденные воображением поэта. Его охватывал такой гнев, когда он думал о ней…

Когда они ехали мимо поворота на юг, его просто потянуло в ту сторону, и это было почти физическое ощущение. Прошло уже больше двух лет с тех пор, как он был там, видел ворота в каменной стене, отполированные временем статуи рядом с ними (чтобы отпугивать демонов), всегда подметенную дорожку, пруды с золотыми рыбками, крыльцо, сад, реку…

Памятник на могиле отца уже должны были поставить, подумал он. Отведенное для этого время прошло. Мать должна была все сделать правильно, она всегда все делала правильно. Но Тай не видел этого могильного камня, не поклонился ему, не знал, что на нем написано, какой стих выбрали, какие памятные слова, какого каллиграфа выбрали, чтобы сделать эту надпись.

Он был у Куала Нора. А теперь ехал в другое место, минуя дорогу, которая привела бы его к дому. Ночью там было бы тихо, подумал он, после двух лет, проведенных с голосами мертвых.

Тай знал, что такая спешка почти бессмысленна. Она превратилась в некий показной жест, демонстрацию любви к сестре, ради которой он так гнал всадников и коней к Синаню, совершенно напрасно.

Она уже уехала, когда Сыма Цянь покинул столицу, так сказал поэт. Решение было приято до того, как бедный Янь выехал в поместье семьи Тая, думая, что найдет его там, чтобы сообщить ему, как с ней поступили. Если бы он был дома, он мог бы успеть, а теперь уже поздно. Так почему он так рвется вперед, почему все они просыпаются до восхода солнца и скачут до наступления ночи? Дни теперь длиннее, приближается летний праздник.

Никто не жаловался, ни словом, ни взглядом. Солдаты и не стали бы жаловаться (никогда!), но не возражала и Вэй Сун, которая прежде не раз демонстрировала готовность давать ему советы относительно правильного поведения. И Сыма Цянь, который был старше и должен был страдать больше от их спешки, казалось, совсем не страдает. Поэт никогда не говорил с Таем об их спешке, о ее глупости, об отсутствии соразмерности.

Возможно, наблюдая людей всю жизнь, он понял с самого начала то, что Тай осознал лишь постепенно: он мчится по дороге на своем великолепном коне вовсе не ради отчаянной попытки спасти сестру.

Он едет к брату.

Открытие этой истины, признание ее, не принесло ему того спокойствия, которое должно приносить устранение неопределенности. Во-первых, в нем было слишком много гнева. Казалось, гнев находит новый канал с каждым ли, который они проехали, с каждой ночной стражей, когда лежишь без сна, несмотря на усталость после дневной скачки.

Тай не говорил об этом с поэтом, и уж конечно не говорил с Вэй Сун, хотя у него было ощущение, что оба они знают кое-что о том, что его тревожит. Ему не нравилось, что его так хорошо понимают, даже этот новый, ослепительный друг, и, конечно, не эта женщина — воин Каньлиня, которая здесь лишь для того, чтобы его охранять, и только потому, что он принял это неожиданное решение у Железных Ворот. Он мог бы ее теперь уволить. У него тридцать солдат.

Но он ее не уволил. Вместо этого он вспомнил, как она дралась на восходе солнца в саду, в Чэньяо.

День шел к концу. Тай чувствовал это ногами и спиной. Мягкий летний день, легкий ветерок, солнце позади них. На императорской дороге было оживленное движение. Нечего и пытаться ощутить красоту вечера перед наступлением сумерек: слишком много народа, слишком шумно…

Они миновали поворот к его дому три дня назад, и это означало, что до Синаня осталось два дня. Возможно, они будут там уже завтра, прямо перед комендантским часом. Тай очень хорошо знал этот участок дороги, поскольку часто ездил по ней много лет.

Даже в такой толпе они двигались быстро, занимая середину трех полос, отведенных солдатам и императорским всадникам. Пара курьеров, проскакавших галопом, крикнули, чтобы они дали дорогу, и они посторонились, столкнув несколько повозок и крестьян с поклажей с дороги в дренажную канаву. Курьеры везли полные седельные сумки, явно набитые чем-то большим, чем свитки с посланиями.

— Личи[7] для Вэнь Цзянь! — крикнул один из них через плечо в ответ на вопрос поэта.

Сыма Цянь рассмеялся, потом стал серьезным.

Тай хотел было помочь крестьянам вытащить повозки и товары, но он слишком спешил. Они помогут друг другу, решил он и, оглянувшись, увидел, что был прав. Такой была жизнь сельских жителей: наверное, они бы испугались и смутились, если бы солдаты остановились, чтобы им помочь.

Тай посмотрел на поэта. Конь Цяня скакал рядом с его конем. Динлал мог бы легко обогнать всех остальных, но это было бы глупо. Хотя через день-другой это может быть не так уж глупо. Тай уже думал об этом, о том, чтобы ускакать вперед, тихо явиться в Синань до того, как в сумерках закроют ворота. Ему надо повидать кое-кого, а с наступлением темноты это, возможно, сделать легче.

Лицо его спутника было мрачным, когда они смотрели, как курьеры исчезают в туче пыли впереди, вместе с лакомством для Драгоценной Наложницы. Личи… Военной почтой, загоняя ради этого коней…

— Это неправильно. Это не… — начал Сыма Цянь. И замолчал.

— Несоразмерно? — опрометчиво закончил Тай.

Цянь огляделся, чтобы убедиться, что рядом никого нет. И кивнул:

— Одно из определений для этого. Я боюсь хаоса — на небе, и здесь, на земле.

За эти слова могут побить палками и отправить в ссылку. Даже убить. Тай вздрогнул, пожалев, что заговорил. Поэт это увидел и улыбнулся:

— Приношу извинения. Давай займемся тем, что обсудим стихи Чань Ду! Это всегда доставляет мне удовольствие. Интересно, в Синане ли он?.. Я считаю, он лучший из живущих поэтов.

Тай прочистил горло и продолжил тему:

— Я считаю, что еду рядом с лучшим из живущих поэтов.

Сыма Цянь снова рассмеялся и пренебрежительно отмахнулся:

— Мы очень разные люди, Чань Ду и я. Хотя он любит выпить вина, рад это отметить. — Короткая пауза. — Он писал о Куала Норе, когда был моложе. После кампании твоего отца. Ты их знаешь, эти стихи?

Тай кивнул:

— Конечно, — он действительно учил эти стихи.

Глаза Цяня горели, как у тигра.

— Из-за них ты поехал туда? К озеру?

Тай обдумал вопрос.

— Нет. Печаль моего отца послала меня туда. Одно стихотворение… может быть, поставило мне задачу.

Поэт это обдумал, потом стал читать:

Все это правда, господин: на берегах Куала Нора

Белеют кости много лет.

И их никто не собирает. И новых призраков ряды

Полны и горечи и злобы.

А старых призраков стенанья застыли под дождем

в ущелье.

И ими полон воздух гор.

— Ты думал, это поэтический образ? Эти призраки?

Тай кивнул:

— Полагаю, все так думают. Если не бывали там.

Короткое молчание, а потом поэт спросил:

— Сын Шэнь Гао, что тебе необходимо сделать, когда мы приедем? Чем я могу тебе помочь?

Тай проехал еще немного. Потом ответил, очень просто:

— Я не знаю. И очень хочу услышать совет: что я должен делать?

Но Сыма Цянь только повторил в ответ:

— Я не знаю.

Они поехали дальше; теперь свет стал насыщенным — близился конец дня, ветер дул им в спину. Тай чувствовал, как он шевелит его волосы. Он протянул руку и погладил гриву коня. Я уже люблю этого коня, подумал он. Иногда это происходит мгновенно…

Поэт произнес:

— Ты мне говорил, что хочешь кого-то убить.

Тай вспомнил. Поздняя ночь в доме удовольствий Белый Феникс.

— Я и правда так сказал. И до сих пор сержусь, но пытаюсь не поступить опрометчиво. Что бы вы сделали на моем месте?

На этот раз он получил ответ быстро:

— Для начала постарайся остаться в живых. Ты представляешь опасность для многих людей. И они знают, что ты приедешь.

Конечно, они знают. Он отправил свои сообщения, и комендант крепости у Железных Ворот, и губернатор Сюй должны были послать письма с гонцами, которые скачут и днем, и ночью.

Но Тай уловил смысл высказанного или хотя бы часть тонкого намека умного человека: действительно, было бы неразумно въехать одному в стены города и сделать то, что он хотел сделать, если бы он решил, что хочет сделать это.

Он почувствовал, что едущий рядом Цянь натянул поводья, придерживая коня. Сдерживая Динлала, Тай посмотрел вперед, в сторону обочины, на поросшее травой пространство за канавой. И понял, что его замысел незаметно пробраться в город с темнотой был более чем глупым.

Он остановил коня. Поднял руку, чтобы остальные сделали то же. Вэй Сун подъехала к ним, а за ней — тот солдат с редкими зубами, имя которого он никак не мог запомнить. Тот, который всегда ухаживал за Динлалом.

— Кто это? — тихо спросила Сун.

— Разве это не очевидно? — задал встречный вопрос поэт.

— Для меня — нет, — резко ответила она.

— Посмотри на карету, — предложил Цянь. В его голосе прозвучало раздражение. Солнце из-за их спин освещало дорогу, траву и карету, которую он разглядывал. — На ней перья зимородка.

— Но это не император! — воскликнула Сун. — Перестаньте говорить загадками. Мне нужно знать, чтобы решить, что…

— Посмотри на солдат! — перебил ее Сыма Цянь. — На их форму.

Молчание.

— О! — произнесла Сун. А потом повторила еще раз.

Поэт смотрел на Тая.

— Ты к этому готов? — Настоящий вопрос, большие глаза смотрят мрачно. — Может быть, у тебя уже не осталось времени, чтобы решить, чего ты хочешь. Его нельзя игнорировать, друг мой.

Таю удалось слабо улыбнуться:

— Я об этом и не мечтаю.

Он послал Динлала вперед, к плотной группе из сорока или пятидесяти солдат, окружавшей громадную, пышно разукрашенную карету. Такую большую, что Тай удивился, как они провели ее по маленькому мостику через придорожную канаву. Может быть, подумал он, один из мостиков, дальше к востоку, больше остальных? У перекрестка дорог?

Это не имело значения. Иногда мозг выбирает такие странные вещи, как эта, и размышляет над ними.

Он услышал топот копыт. Оглянулся. Все-таки он не один: взъерошенный поэт, маленькая, свирепая женщина-воин Каньлиня.

Тай натянул повод, посмотрел через канаву на карету. Ее украшали перья зимородка, как и сказал поэт. Согласно строгому кодексу относительно подобных вещей, они являлись исключительным знаком дома императора, но некоторые люди, достаточно близкие к трону и пользующиеся высоким расположением, могли их использовать, чтобы продемонстрировать это расположение.

Тай напомнил себе, что обитатели дворца — и многие члены различных группировок — могут захотеть не прикончить его, а, если удастся, привлечь на свою сторону.

Он послал Динлала через дорогу на траву у канавы.

Дверца кареты была открыта изнутри. Голос, привыкший командовать, но неожиданно веселый, резко произнес с легким иностранным акцентом:

— Господин Шэнь Тай? Мы поговорим в карете. Иди сюда!

Тай сделал еще один вдох. Выдохнул. Поклонился.

— Почту за честь поговорить с вами, прославленный господин. Давайте побеседуем на почтовой станции к востоку от нас? Ваш слуга должен позаботиться о своих солдатах и друзьях. Они скакали весь день.

— Нет! — ответил человек в карете.

Резко, категорично. Тай по-прежнему не видел говорящего, ведь он сидел верхом на Динлале, у дороги. Голос прибавил:

— Я не хочу быть замеченным и узнанным.

Тай прочистил горло.

— Мой господин, — сказал он, — на этой дороге не может быть ни одного имеющего хоть какое-то значение человека, который бы не понял, кто находится в этой карете. Я встречусь с вами в гостинице на почтовой станции. Может быть, мы поужинаем вместе. Это было бы для меня большой честью.

В окошке кареты показалось лицо. Огромное, круглое, как луна, под черной шляпой.

— Нет, — повторил Ань Ли, обычно называемый Рошань, губернатор трех округов, приемный сын Драгоценной Наложницы. — Полезай ко мне, или я прикажу убить твоих солдат, обезглавить твоего друга, а тебя все равно внести сюда.

Удивительно (учитывая, какой оживленной была только что дорога), но вокруг них каким-то образом образовалось пустое пространство, в обоих направлениях, на восток и на запад. Тай посмотрел вперед, потом через плечо, увидел, что другие путешественники останавливаются. Неожиданно стало тихо.

Это важно, сказал он себе. Важно то, что я сейчас сделаю…

Поэтому он произнес, очень четко выговаривая слова:

— Сыма Цянь! Для меня большое горе, как, несомненно, и для всей империи, что наша дружба может стать причиной конца вашей славной жизни, но я надеюсь, вы поймете, почему это так.

— Конечно, я понимаю, — отозвался поэт. — Что толку в дружбе, если она появляется только тогда, когда чаши щедро наполнены вином?

Тай кивнул и повернулся к женщине-воину:

— Вэй Сун, будь добра, вернись и сообщи солдатам губернатора Сюя, чтобы приготовились к атаке кавалеристов… — он бросил взгляд на всадников у кареты. — Это ваша Восьмая или Девятая армия, почтенный губернатор?

Ответа из кареты не последовало.

Этот человек, должно быть, усиленно думает. Тай только что сказал одну вещь, возможно две вещи, которые он должен учесть. Тай с удовольствием отметил, что его голос звучал ровно, словно он сталкивается с подобным каждый день.

— Полагаю, Девятая, — заговорил поэт.

— Повинуюсь, мой господин, — в ту же секунду ответила Сун.

Тай услышал, как она скачет галопом назад к их всадникам. Он не повернулся посмотреть ей вслед. Он смотрел на карету, на круглое, молчаливое, луноподобное лицо, едва различимое внутри.

— Мой господин, — тихо сказал Тай, — я являюсь офицером, пусть только почетным, Второго военного округа. Командующим кавалеристами, которых отдал под мое начало сам губернатор Сюй. Правила должны определять мои действия в большей степени, чем желания. Я везу важные сведения для двора. Полагаю, вам это известно. Думаю, именно поэтому вы оказали мне честь своим присутствием здесь. Положение не позволяет мне поступить в соответствии с моими желаниями и принять почетное приглашение на тайную беседу с вами. Она будет иметь слишком большое значение, когда столько глаз наблюдает за каретой, украшенной перьями зимородка. Уверен, что вы со мной согласитесь.

Собственно говоря, он был уверен в обратном, но если у него имелась хоть какая-то надежда сохранить свободу собственных передвижений и решений, то ему, безусловно, надо…

Ань Ли из кареты холодно спросил:

— Рядом с тобой действительно тот пьяный поэт? Тот, которого называют Бессмертным?

Тай наклонил голову.

— Да, Изгнанный Бессмертный. Он оказал мне честь быть моим спутником и советчиком.

Сыма Цянь, сидя рядом с Таем на своем коне, слегка поклонился. Тай видел, что он изумленно улыбается. «Тот пьяный поэт».

Мгновение спустя из кареты полился поток ругательств, поражающих своей грубостью даже того, кто когда-то был солдатом.

В воцарившемся потом молчании улыбка поэта стала еще шире:

— Это официальные распоряжения, мой господин? Признаю, мне, в моем возрасте, было бы трудно их выполнить.

Рошань уставился на них обоих. Глаза генерала почти утонули в складках лица. Трудно было разглядеть их, чтобы прочесть его мысли. Из-за этого, понял Тай, он выглядел еще более устрашающим.

Рассказывали, что когда-то, сражаясь на северо-востоке, он одержал победу над армией племени шуоки за пределами Стены, когда подавлял их восстание на границе. Он приказал своим солдатам и союзникам из племени богю отрубить каждому из пленников ступню, а потом уехал со своей армией, уводя с собой лошадей противника, и оставил шуоки умирать в траве или как-нибудь выживать, искалеченными.

Были и другие истории.

Сейчас, своим странным, высоким голосом с акцентом, Рошань сказал:

— Не умничай, поэт. Я не терплю, когда умничают.

— Приношу свои извинения, — ответил Сыма Цянь, и у Тая возникло ощущение, что он говорит серьезно.

— Твое присутствие здесь лимитирует мои действия.

— А вот за это, — хладнокровно произнес поэт, — я извиняться отказываюсь, мой господин. Особенно если ваши действия будут такими, как вы сказали.

Рошань откинулся на спинку сиденья. Они перестали его видеть. Тай бросил взгляд направо. Солнце садилось, ему пришлось прищуриться. Вэй Сун расставляла их людей в оборонительный порядок. Они пока не обнажили оружие. Движение на дороге остановилось. Рассказ об этой встрече теперь полетит впереди них, понял Тай. Он достигнет Синаня раньше него самого.

На то, почему он так поступал, была своя причина. Но был и риск умереть здесь, и другие могли умереть из-за него. Если бы с ними не было прославленного поэта…

Изнутри кареты он услышал:

— Сын Шэнь Гао, прими мои соболезнования в связи со смертью твоего уважаемого отца. Я о нем знал, разумеется. Я отклонился от своего пути на два дня, чтобы поговорить с тобой, и не стану возвращаться в ту гостиницу у почтовой станции. На то у меня есть свои причины. Тебе о них знать не нужно. Но если ты сядешь ко мне в карету, если ты… окажешь мне такую честь… я начну с рассказа о том, что случилось с человеком, которого ты будешь искать, и покажу тебе письмо.

Тай отметил перемену в его тоне. Он осторожно спросил:

— И кто этот человек?

— Его имя Синь Лунь.

Тай почувствовал, как глухо забилось его сердце.

— Лунь? — переспросил он.

— Да. Он организовал отправку к тебе наемных убийц.

Тай с трудом сглотнул. У него пересохло во рту.

— Откуда вам это известно?

— Он мне сам рассказал.

— Когда он… что с ним случилось?

Возможно, было ошибкой спрашивать об этом. Он будет в долгу перед этим человеком, если тот ответит.

Этот человек ответил:

— Его убили несколько ночей назад.

— О! — произнес Тай.

— В ту самую ночь, когда пришло сообщение, что ты едешь в Синань, и известие о подарке принцессы Белый Нефрит. О конях. Твой собственный конь великолепен, между прочим. Полагаю, ты его не продашь?

— В ту самую ночь? — переспросил Тай, проявив некоторую тупость.

Широкое, нелепое лицо снова появилось в окне кареты, подобно луне из-за облаков.

— Так я сказал. Он послал мне срочную просьбу о предоставлении убежища, объяснив почему. Я согласился. Его убили по дороге из дворца Да-Мин к моему дому, — показался толстый палец, прицелился в Тая. — Господин Шэнь, ты знаешь, что не я — источник твоих неприятностей. Это первый министр. Твоя жизнь зависит от того, поймешь ли ты это. Именно Вэнь Чжоу пытается тебя убить. Тебе нужны друзья.

Тай был потрясен. Лунь мертв. Его собутыльник, соученик, человек, которого он сам собирался убить, чтобы отомстить за Яня. Избавиться от обязательств перед еще одним призраком.

Может, теперь у него на одно обязательство меньше? Хорошо ли это? Освобождает ли его это?

Ему казалось, что нет. Было письмо. Оно могло объяснить ему другую вещь, которую он должен был узнать — и боялся узнать.

— Входи, — произнес Рошань. В его голосе чувствовалось нетерпение. Но не гнев. Он опять распахнул дверцу.

Тай глубоко вздохнул. Иногда приходится просто идти туда, куда дует ветер. Он спешился. Отдал поводья Динлала поэту, который ничего не сказал. Потом спрыгнул в канаву и принял руку офицера Девятого округа, чтобы выбраться на другую сторону.

Он вошел в карету и сам закрыл дверцу.

Реальное положение дел на главных имперских дорогах определило то, что в большинстве гостиниц при почтовых станциях конюшни были больше, чем помещения для путешественников.

Гражданские и военные курьеры, самые регулярные постояльцы придорожных гостиниц, постоянно загоняли и меняли лошадей, часто не задерживаясь на ночлег. Поесть, и опять в седло. Главной задачей было мчаться сквозь ночь посередине дороги, а не искать пуховую постель, не говоря уже о вине и девочке. Время имело большое значение в широко раскинувшейся империи.

На дорогах можно было встретить купцов и армейских офицеров, аристократов, направляющихся в загородные поместья или едущих из них, которые не так спешили, и гражданских чиновников, едущих к месту назначения в различные префектуры, или возвращающихся оттуда, или совершающих инспекционные поездки. Для них, разумеется, требовались комнаты и соответствующая еда.

Гостиницы вблизи Синаня были другими. Вино в них, как правило, подавали отличное, такими же были девушки и музыка. Высокопоставленные мандарины, совершающие короткие поездки из столицы, не нуждались в смене лошадей для своих карет, но требовали комнаты и еду высокого качества. Например, если хотели подгадать время возвращения в столицу до начала комендантского часа.

Гостиница «Тутовая роща» недалеко от Синаня славилась как одно из самых изысканных заведений для ночлега на главной дороге, идущей с востока на запад.

Шелковичные деревья вокруг гостиницы давно исчезли, как и шелковичные фермы, связанные с ними. Название гостиницы напоминало более тихие дни много сотен лет назад, до того как Синань разросся и стал таким, как теперь. В главном дворе висела табличка, сделанная во времена Пятой династии: стихотворение, превозносившее безмятежный покой гостиницы и окружающей ее местности.

В этом была некоторая ирония. К тому времени, когда Тай и его спутники въехали во двор гостиницы, намного позже наступления темноты, здесь было так же шумно и многолюдно, как раньше на дороге. Двух всадников послали вперед договориться об их ночлеге, иначе найти комнаты было бы проблематично.

Когда они подъезжали, во дворе гостиницы уже горели факелы. Хотя ночь была звездная и видна была Небесная Река, серебро луны. Все они потерялись в дымном, грохочущем хаосе главного двора.

Всадники Тая сгрудились вокруг них. Настороженные, агрессивные. Он понял, что это Сун им приказала. Вопрос о рангах в их отряде был решен: женщина-воин имела право говорить от его имени. Солдаты могли ее за это ненавидеть, но так всегда бывает с женщинами. Во всяком случае, Сун, казалось, не склонна была заботиться о том, чтобы понравиться солдатам.

Тай был слишком погружен в свои мысли, пока они ехали, чтобы испытывать неудобство от их охраны. Фактически, с некоторой грустью, он понял, что уже не возражает. Он испугался в той карете у дороги и до сих пор был встревожен.

Два посланных вперед всадника отрапортовали Сун и своему командиру. Их отряд получил три комнаты, по семь-восемь человек в каждой. Одну комнату отвели Таю и Сыма Цяну. Остальные солдаты будут спать на конюшне. Тай узнал, что сегодня ночью будут расставлены патрульные, хотя он не слишком прислушивался к приказам, отдаваемым от его имени. Наверное, ему следует обращать на них больше внимания. Но он обнаружил, что ему это делать трудно.

Он не возражал против того, чтобы разделить комнату с поэтом. Во-первых, Цянь в других гостиницах, где они ночевали в одной комнате, так и не добрался до нее из павильона удовольствий. Этот человек завоевал свою легендарную репутацию самыми разными способами. Тай никогда бы не смог пить столько часов и так много, как удавалось поэту, — а ведь Сыма Цянь, должно быть, на двадцать лет старше.

Они спешились среди звона оружия и доспехов, под топот и храп усталых, голодных коней. Слуги сновали по двору во всех направлениях. Тай подумал, что было бы нетрудно убить его здесь. Один подкупленный слуга, один наемный убийца с кинжалом или на крыше с луком. Он посмотрел вверх. Дым от факелов. Он очень устал.

Тай заставил себя прекратить думать об этом. Помнить одну главную истину, лежащую в основе всего этого: убить его сейчас, когда известие о сардийских конях уже дошло до Синаня, для любого стало бы безрассудным, а возможно — и самоубийственным поступком.

Даже для огромного и обладающего столь же огромной властью военного губернатора трех округов. Даже для первого министра Катая.

Он огляделся, стараясь вернуть себя в настоящее, не дать мыслям унестись слишком далеко вперед или слишком отстать. Сун была рядом с ним. И несколько мгновений тому назад, до того как Тай спешился, рядом был тот солдат с редкими зубами из крепости у Железных Ворот.

Он покачал головой, внезапно его охватило раздражение.

— Как зовут того человека, который всегда уводит Динлала? — Он видел, что тот ведет коня к конюшне. — Мне уже следовало бы это знать.

Сун слегка склонила голову к плечу, словно в удивлении.

— Солдата с границы? А зачем? Но его зовут Уцзянь. Уцзянь Нин. — Ее зубы сверкнули. — Вы опять забудете.

— Не забуду! — возразил Тай и тихо выругался. Он сразу же принял меры, чтобы закрепить это имя в памяти. Ассоциация: кузнеца в деревне рядом с их поместьем тоже звали Нин.

Он посмотрел на женщину в мигающем свете. Факелы горели у них над головой, над крыльцом. Другие огни двигались по двору. После наступления темноты вылетели насекомые. Тай прихлопнул одно у себя на руке.

— Мы меньше чем в дне пути от твоего святилища, — тихо сказал он. — Хочешь уехать домой?

Он понял, что застал ее врасплох. Не совсем понятно, почему этот вопрос напрашивался сам собой.

— Вы хотите уволить свою служанку, мой господин?

Он прочистил горло.

— Не думаю. У меня нет причины сомневаться в твоей компетентности.

— Польщена вашим доверием, — официальным тоном произнесла она.

Цянь подошел к ним с той стороны — вполне предсказуемо, — откуда доносилась музыка, с правой стороны этого первого двора.

— Я договорился о столике, — весело сообщил он, — и попросил подогреть их лучшего шафранового вина, так как у нас был длинный и тяжелый день. — Он улыбнулся Сун. — Полагаю, ты одобришь эти траты?

— Я только везу деньги, — тихо ответила она. — И не слежу за расходами господина Шэня. Только за расходами солдат.

— Проследи, чтобы им подали вина, — сказал Тай.

Поэт сделал приглашающий жест рукой, и Тай двинулся с ним через толпу. Сун держалась рядом, лицо ее оставалось настороженным. Тая утомляла эта необходимость все время быть настороже. Он никогда не хотел такой жизни.

Много ли людей могло вести ту жизнь, какую им хотелось?

Возможно, он может, подумал Тай, глядя на поэта, нетерпеливо устремившегося вперед, в комнату, откуда до них доносились звуки пипы и куда не проникал шум со двора. Он или мой брат…

— Имя твоего брата, — сказал тогда Рошань без всякой преамбулы, когда Тай закрыл дверцу кареты и сел напротив него, — не названо в этом письме. Мне его читали несколько раз. Сам я, — прибавил он, — читать не умею.

Это было всем известно. За это его презирали аристократы и сдавшие экзамены мандарины. Это считалось главной причиной того, почему бесконечно хитрый Цинь Хай, прежний первый министр, которого все боялись, теперь ушедший к праотцам, позволял Рошаню и другим генералам из варваров сосредоточить в своих руках такую большую власть на границах. Неграмотные не представляли для него никакой угрозы в центре его паутины в Да-Мине, зато ее могли представлять аристократы с армией.

Во всяком случае, таким было мнение студентов, сдающих экзамены или готовящихся к ним. Конечно, их общее мнение должно было быть правдой, не так ли?

Сев в карету, Тай сразу же почувствовал себя не в своей тарелке. Он был уверен, что в этом и заключался смысл замечания Рошаня.

— Почему вы решили, что я считаю это возможным? Что моего брата можно обвинить в чем-то, имеющем отношение ко мне?

Он тянул время, пытаясь сориентироваться. Губернатор откинулся на пышные подушки, разглядывая его. На таком близком расстоянии Ань Ли казался еще более устрашающе громадным. Такой размер выглядел мифическим. Впрочем, он и был легендарной фигурой.

Еще не поднявшись до ранга генерала, он возглавил три похода кавалерии Седьмого округа, когда после пяти дней и ночей тяжелой скачки ворвался в битву с повстанцами с Корейнского полуострова и решил ее исход в свою пользу. Корейнцы с дальнего востока, преисполнившись амбиций под предводительством своего императора, в ту весну захотели подвергнуть испытанию решимость императора Катая построить крепости для гарнизонов за пределами Стены.

Они получили ответ, заплатив за него высокую цену, но только благодаря Рошаню. Это было двадцать лет назад. Отец Тая рассказывал ему об этом походе.

Лю он тоже рассказывал, вспомнил Тай.

Ань Ли снова поерзал на своих подушках.

— Твой брат — главный советник первого министра. Шэнь Лю сделал свой выбор пути. В том письме — ты можешь его прочесть — говорится, что у первого министра Вэня есть свои причины желать, чтобы тебя больше не было среди нас и в мыслях дорогой ему женщины. Или чтобы ты не смог сорвать планы твоего брата относительно вашей сестры. В конце концов, он во многом зависит от Шэнь Лю. Именно первый министр официально предложил возвысить вашу сестру до статуса члена императорской семьи. Ты это знал?

Тай покачал головой. Не знал, но это звучало правдоподобно.

Губернатор вздохнул, помахал рукой. Пальцы у него оказались неожиданно длинными. Он душился сладкими, цветочными духами, их запах наполнял карету. Он сказал:

— Весенняя Капель? Так зовут это очаровательное создание? Мне до конца дней не понять, как женщины могут так губительно влиять на мужчин. — Он помолчал, потом задумчиво прибавил: — Даже самые высокопоставленные из нас не застрахованы от этого безумия.

Он говорит только то, что задумал, сказал себе Тай. А это последнее замечание было государственной изменой, так как слова «самые высокопоставленные из нас» могли относиться только к императору.

Тай сказал, возможно допуская ошибку:

— Я и сам мог бы рискнуть пойти по такому пути ради женщины.

— Неужели? Я думал, что ты другой. Эта Линь Чан — так ее теперь зовут? — она очень привлекательна? Признаюсь, мне становится любопытно.

— Я не знаю этого имени. Мы называли ее Капель. Но я говорю не о ней, мой господин. Вы упомянули двух женщин.

Глаза Рошаня были узкими щелками. Тай даже усомнился, хорошо ли этот человек видит. Губернатор ждал. Он снова поерзал на сиденье.

— Если вы сумеете вернуть мою сестру из земель богю до того, как она там выйдет замуж, я заберу, а потом отдам всех сардийских коней армиям Седьмого, Восьмого и Девятого округов.

Он только что сам не знал, что скажет это.

Ань Ли непроизвольно дернул рукой. Тай понял, что поразил собеседника. Генерал сказал только:

— Ты более откровенен, чем твой брат, правда?

— У нас мало общего, — согласился Тай.

— Сестра? — пробормотал генерал.

— И выдающийся отец, как вы имели любезность упомянуть. Но мы по-разному видим способы прославить имя семьи. Я сделал официальное предложение, губернатор Ан.

— Ты правда готов это сделать? Готов отдать их мне? Всех — за девушку?

— За мою сестру.

Снаружи Тай опять слышал звуки: движение по дороге возобновилось, скрипели колеса повозок, раздавался смех, крики. Жизнь двигалась весенним днем. Он не отрывал взгляда от сидящего напротив человека.

Наконец Рошань покачал головой:

— Я бы это сделал. Ради двухсот пятидесяти сардийских коней? Конечно, сделал бы. Я даже сейчас думаю, сидя здесь, как это сделать. Но это невозможно. Полагаю, ты это понимаешь. Я мог бы даже обвинить тебя в том, что ты играешь со мной.

— Это было бы неправдой, — тихо ответил Тай.

Сидящий напротив человек еще раз сменил позу, со стоном вытянул массивную ногу в сторону и сказал:

— Пять коней были бы щедрым подарком. Принцесса Чэнь потрясла твою жизнь, не так ли?

Тай ничего не ответил.

— Потрясла, — продолжал губернатор. — Как буря трясет дерево или даже вырывает его с корнем. Тебе придется выбирать, что теперь делать. Тебя могут убить, чтобы не дать выбрать. Я мог бы сделать это здесь.

— Только если бы это не дошло до Да-Мина и до первого министра, чей поступок стоил империи потери этих коней.

Ань Ли смотрел на него в упор своими глазами-щелочками.

— Вы все слишком жаждете их получить, — сказал Тай.

— Чтобы они не достались врагу, Шэнь Тай.

Тай отметил это слово. И сказал:

— Я только что предложил их вам.

— Я тебя слышал. Но я не могу этого сделать, так как это невыполнимо. Твоя сестра потеряна, сын Шэнь Гао. Она уже на севере, за Стеной. Она у богю.

Он внезапно ухмыльнулся. Злобной улыбкой. Ничего общего с добродушным, забавным придворным, с тем, кто позволял женщинам спеленать себя, как младенца.

— Возможно, пока мы тут разговариваем, она уже понесла от сына кагана. По крайней мене, она узнает о его склонностях. Я слышал рассказы. Интересно, знал ли о них твой брат перед тем, как предложил ее в жены наследнику кагана?

Сладкий запах духов внезапно стал почти тошнотворным.

— Зачем намеренно быть варваром? — спросил Тай, не успев сдержаться.

Он боролся с гневом. Снова напомнил себе, что этот человек произнес свои слова с определенной целью, как и вообще все, что он говорит.

Казалось, Рошаня это позабавило.

— Зачем? Шэнь Тай, ты не единственный человек, склонный к прямоте. Потому что я и есть варвар! Я всю жизнь был солдатом, а племя моего отца воевало с богю.

— Позвольте посмотреть то письмо, — попросил Тай. Напрямую.

Ему без слов вручили письмо. Он быстро прочел. Это была копия — каллиграфия слишком правильная. О Лю там не упоминалось, как и сказал Рошань. Но…

Тай сказал:

— Он ясно выражается, Синь Лунь. Говорит, он думает, его убьют в эту ночь. Умоляет вас защитить его. Почему вы не послали людей, чтобы доставить его к вам?

Выражение лица собеседника снова заставило его почувствовать себя не в своей тарелке. Почувствовать себя ребенком.

Ань Ли пожал плечами, повернул шею в одну сторону, потом в другую, вытягивая ее.

— Наверное, я мог бы это сделать. Он действительно просил защиты, правда? Возможно, ты прав.

— Возможно? — Тай старался понять, это слышалось в его голосе.

Генерал выказал нетерпение:

— Шэнь Тай, в любом сражении важно знать свои собственные силы и слабости и понимать силы и слабости противника. Твой отец должен был научить тебя этому.

— Какое это имеет отношение к…

— Вэнь Чжоу должен был узнать о твоих конях и о том, что ты жив, как только во дворце получили это сообщение. Как только кто-то узнал об этом той ночью. Поэтому Синь Лунь знал, что ему грозит опасность. Первый министр не мог оставить его в живых, учитывая то, что он знал, и то, что он сделал. Чжоу — глупец, но опасный.

— Так почему вы не послали солдат за Лунем?

Генерал покачал массивной головой, словно сожалея о невежестве мира:

— Где все это происходило, Шэнь Тай? Где мы все находились?

— В Синане. Но я не…

— Подумай! У меня здесь нет армии. Это не позволено ни мне, ни любому другому. Я на вражеской территории, без своих войск. Если я укрываю Луня в столице, я объявляю войну первому министру в ту же ночь. Но у него есть необходимое ему оружие, а у меня его нет!

— Вы… вы — фаворит императора, Драгоценной Наложницы.

— Нет. Мы оба пользуемся его благосклонностью. Это политика. Но наш славный император теперь часто непредсказуем и слишком рассеян, а Цзянь молода, и она — женщина, а значит — непредсказуема. На них нельзя положиться, сын Шэнь Гао. Я не мог привести Луня в свой дом и быть хоть наполовину уверен, что покину Синань живым.

Тай опустил глаза на письмо в своей руке. Прочел его снова, в основном чтобы выиграть время. Он начинал понимать.

— Поэтому… вы позволили Луню думать, что защитите его. Вы предложил ему укрытие. Это заставило его пуститься в путь через город.

— Хорошо, — одобрил Ань Ли. — Ты не глупец. Ты так же опасен, как твой брат?

Тай моргнул:

— Я могу быть опасным для него.

Генерал улыбнулся и снова сменил позу.

— Хороший ответ. Он меня забавляет. Но давай дальше, сообрази. Что я сделал в ту ночь?

Тай медленно произнес:

— Вы действительно послали людей, да? Но не для того, чтобы охранять Синь Луня. Только наблюдать.

— Опять хорошо. А почему?

Тай сглотнул:

— Чтобы видеть, когда его убьют.

Ань Ли улыбнулся и поправил:

— Когда и кто.

— Так убийцу видели?

— Конечно, видели. Причем его видели стражники Золотой Птицы. Мои люди об этом позаботились. Стражников убедили пока ничего не предпринимать, но они записали то, что увидели в ту ночь.

Тай посмотрел на него — маленькие глазки, багровое лицо.

— Один из слуг Вэнь Чжоу убил Луня?

— Конечно.

Так просто.

— Но если Лунь мертв…

— Почтенный Синь Лунь так же полезен для меня мертвый, как и живой. Особенно если городские стражники знают, кто это сделал. Мне нужно было письмо, вместе с убийством автора письма на глазах у известного свидетеля. Первый министр щедро предоставил мне все это. Пребывание Синь Луня в моем доме могло привести к моему аресту. Синань был для меня плохим местом, чтобы начать битву.

Тай позволил сказанному проникнуть в глубину сознания, подобно камню в пруд.

— Вы начинаете битву?

Молчание. Он не был уверен, что хочет услышать ответ. Снова звуки снаружи. Обычное движение взад и вперед по дороге. Раздраженный возглас, ругательство, снова смех. День двигался к обычному завершению, к закату и звездам.

— Скажи мне, — спросил сидящий напротив человек, — ты действительно два года хоронил мертвых солдат у Куала Нора?

— Да, — ответил Тай.

— Там были призраки?

— Да.

— Тогда это был отважный поступок. Как солдат, я его уважаю. Я мог бы убить тебя здесь, если бы решил, что твои кони как-то могут определить ход событий.

— Вы так не думаете?

— Они могли бы. Я решил действовать, как будто это не так, и пощадить тебя, — он еще раз сменил позу.

— Вы можете потерять…

— Ранг, титул, все подаренные земли. Возможно, жизнь. И поэтому, Шэнь Тай, какой это подсказывает тебе ответ на тот вопрос, который ты задал?

«Вы начинаете битву?» был его вопрос.

Тай прочистил горло и выдавил полуулыбку:

— Это подсказывает, что мне следует быть благодарным за ваше решение, что кони могут не иметь такого большого значения, как некоторые могут подумать.

Мгновение тишины, потом карета затряслась от хохота Рошаня. Хохотал он долго. А когда наконец губернатор отсмеялся, кашляя, он сказал:

— Ты не понимаешь, нет? Ты слишком долго отсутствовал. Меня подталкивают к выбору — быть уничтоженным или сопротивляться. Вэнь Чжоу бросает кости. Такова его натура. Но я не могу и не хочу задержаться в Синане и посмотреть, что сделает император. Выберет ли Цзянь своего двоюродного брата или… своего приемного сына?

Тай никогда еще не видел такой невеселой улыбки. Он содрогнулся. Губернатор это заметил, разумеется. Эти узкие глазки в складках плоти… Рошань сказал:

— Оставь себе эту копию, она может тебе пригодиться. А может быть, и мне тоже, если ты предпочтешь не забыть, в конце, кто ее тебе дал. — Он еще раз переложил вытянутую ногу.

«В конце». Во всем, что он говорил, был много слоев смысла.

И в его движениях тоже, вдруг понял Тай, испытав огромное потрясение. Они не имели отношения к его тревоге. Этого человека мучила боль. Стоило ее заметить, как все становилось очевидным.

Тай отвел глаза, инстинктивно пытаясь скрыть то, что он только что понял. Он не был уверен, как догадался об этом, но был уверен, что он прав. И что Ань Ли будет недоволен, что это заметили.

— Я… меня это не касается, — заметил он, усиленно думая. Теперь он гадал насчет духов, насчет этого слишком сладкого запаха. Скрывается ли за ним что-то другое?

— Боюсь, это не так. Это всех коснется, если произойдет. И тебя тоже, если ты не вернешься к Куала Нору, к мертвецам. А может быть, даже там. Я тебе уже сказал, принцесса из Ригиала взяла твою жизнь в свои руки. — Он широко развел собственные руки в стороны. — Я на твоем месте был бы очень осторожен с этими конями. Ты можешь оказаться между скалой и тигром, как говорят у нас на северо-востоке. — Он опустил одну руку на колени, махнул другой в сторону дверцы. — Ты можешь идти, сын Шэнь Гао. Теперь я поеду своей дорогой. Обеспечь себе охрану в Синане.

— Вы не вернетесь?

Генерал покачал головой:

— Приехать ко двору этой весной было ошибкой. Мой старший сын меня предупреждал, пытался остановить. Я отослал его назад. На север, четыре дня назад. На наши земли. — Эта холодная улыбка. — Он умеет читать, мой сын. Даже пишет стихи. Я этого не понимаю.

Еще один кусочек головоломки готовился встать на место, словно в тех детских игрушках, которые так любила его сестра. Тай попытался вспомнить, что ему известно о сыновьях генерала.

— Но вы приехали сюда сами, чтобы…

— Встретиться с тобой и решить, не отдашь ли ты своих коней Вэнь Чжоу. Я убедился, что не отдашь.

Тай почувствовал, как на него снисходит спокойствие.

— А если бы вы убедились в обратном?

— Тогда здесь произошла бы схватка. Небольшая, первый бой. Твои кавалеристы были бы убиты, поэт, вероятно, тоже. Но ты наверняка первым. У меня не было бы выбора.

— Почему?

Безрассудный вопрос, но он так и не получил на него ответа. На словах. Только еще одну невеселую улыбку.

Именно в тот момент, когда Тай смотрел на выражение лица Ань Ли, его охватило такое чувство, какого он прежде не знал.

Раньше, чем его остановил инстинкт осторожности, он сказал:

— Губернатор Ань, достопочтенный генерал. Вам не нужно обеспечивать наследство своему сыну. Вам еще предстоит создать собственное наследство. Мы — те, кто следует за великими отцами, должны прокладывать собственные пути и делать собственный выбор. Вы все эти годы защищали нашу империю. Наверняка вы можете позволить себе теперь отдохнуть? Снять с себя… тяжелое бремя?

Слишком близко к цели, слишком много сказано. Взгляд, который Тай получил в ответ, был таким мрачным и пугающим, каких он прежде никогда не видел. Он подумал о волках, о зубах и когтях, вцепившихся в его плоть. Вслед за прежним внутренним ощущением это чувство было острым, как шип. Он почти почувствовал настоящую боль. Ань Ли больше не говорил. И Тай больше ничего не сказал.

Дверцу кареты открыл перед ним губернатор, нагнувшись для этого вперед. Жест учтивости от человека такого ранга. Тай поклонился, сидя на месте. Потом вышел и спустился в свет позднего дня и в мир, который выглядел удивительно обыкновенным.

Он с раздражением увидел, что Вэй Сун наблюдает за ними с дальнего конца комнаты, от двери во двор. Они с поэтом сидели в дальней нише и слишком быстро глотали хорошее вино. Играла тихая музыка.

На столе стояла еда, но Тай не чувствовал голода. Зато чувствовал необходимость напиться, и все еще не был пьян. Он не хотел бороться с теми мыслями, которые его мучили. «Слишком глубока река», как когда-то написал его друг.

По правде говоря, не слишком удачная строчка, хотя и застряла в голове.

Неважно, как глубока река, важно то, как быстро течет в ней вода, как она холодна, водятся ли в ней опасные твари, есть ли в ней пороги и водопады…

Тай осушил еще одну чашку шафранного вина. Оглядел комнату, увидел, что телохранительница наблюдает за ним издали.

Ему не понравился ее плотно сжатый слишком широкий рот и этот напряженный, настороженный взгляд. В нем была смесь озабоченности и неодобрения.

Да, я пью, захотелось сказать ему. Есть причины, почему мне этого делать не следует?

Она никогда не бросала подобных взглядов на Сыма Цяня, хотя тот каждую ночь и большую часть дней проводил именно за этим занятием.

Пока Тай смотрел через полную народа комнату, ему пришла в голову мысль, что он никогда не видел Сун ни в какой одежде, кроме черной туники и узких штанов или накидки каньлиньских воинов. И никогда не увидит. Ее волосы были распущены в то первое утро на рассвете, в крепости у Железных Ворот. Он тогда принял ее за очередного убийцу. Но она не убийца. Ее послала Капель. Капель теперь спит не дальше, чем на расстоянии дня езды от него. В доме Вэнь Чжоу. Возможно, в его постели. Или, быть может, она в его постели, но не спит.

Она пыталась сказать ему, что это может произойти…

Тай снова почувствовал раздражение из-за слишком очевидно оценивающего взгляда, которым продолжала смотреть на него его телохранительница. Его телохранительница. Вот почему она никогда не смотрела так на поэта. Цянь ее не нанимал. Он просто… получал удовольствие от ее присутствия.

В компании с поэтом было легко. Он мог говорить, если ты в настроении поговорить, или сидеть молча, по твоему желанию. Тай тряхнул головой. Он поймал себя на том, что невольно возвращается в мыслях к концу своей встречи в карете Рошаня.

Вот почему он пил.

Пипа умолкла, и мелодию подхватила флейта. Сидящий напротив поэт, насколько Тай мог судить, впервые отставал от него на несколько чашек вина. В его глазах не было осуждения. И насмешки тоже. Можно сказать, что это само по себе являлось своего рода осуждением.

Таю не хотелось этого говорить, и думать, и вообще ломать себе голову над чем-либо сегодня ночью. Он неопределенно взмахнул рукой, рядом с ним возникла стройная фигурка в бледно-голубом шелке и налила ему вина. Он смутно чувствовал ее духи, видел вырез ее платья. Мода Синаня этого сезона, наверное. Они уже почти приехали туда. Он отсутствовал два года. Они почти приехали…

— Обычно женщина лучше вина помогает прогнать мысли. И почти всегда полезнее для головы, — Цянь по-доброму улыбался.

Тай уставился на спутника.

Поэт тихо прибавил:

— «В глубине леса я слышу лишь птиц». Тебе не нужно ничего говорить, но я слушаю.

Тай пожал плечами:

— Я здесь. Мы живы. Имени моего брата не было в письме. Я бы сказал, что это была хорошая встреча. Уважительная. Многое прояснила…

— Ты бы так сказал?

Именно этот спокойный, глубокий взгляд, а не сами слова погасили в нем охоту иронизировать.

«В глубине леса…» Его ответ был недостойным — и этого человека, и того, что только случилось, и того, что переживал сейчас Тай. Пипа зазвучала снова, присоединившись к флейте. Музыканты играли очень хорошо.

— Прости, — сказал он, опустив голову. Потом снова поднял глаза. — Ты мне сказал сегодня утром, что у тебя такое ощущение, будто что-то приближается. Ты назвал это хаосом.

— Я так сказал.

— Думаю, ты прав. Думаю, это почти наверняка так.

— И ты хочешь что-то предпринять? Это тебя беспокоит? Шэнь Тай, нам нужно помнить, кто мы такие. Пределы наших возможностей.

И, в конце концов, Тай сказал то, что думал (или о чем старался не думать):

— Я мог убить его. В карете. Он немолод. Его мучит сильная боль, все время. А у меня был кинжал. Понимаешь? Я был там, и я слышал, как он говорит, и думал: вот что я должен сделать! Ради империи. Ради всех нас. — Он отвел глаза. — У меня никогда в жизни не возникало такого чувства.

— Ну, ты говорил о том, что готов убить кого-то, когда мы ехали…

Говорил. И имел в виду Синь Луня…

— Это другое. Тогда речь шла о смерти Яня. О мести… А сейчас я чувствовал, что обязан убить Рошаня и погибнуть сам. Обязан… всем остальным. От меня это требовалось. Пока еще не поздно.

Он видел, что в конце концов заставил собеседника встревожиться.

— Каковы его намерения?

— Он покинул Синань и отправился обратно на северо-восток. Его сын уже уехал. Рошань боялся оставаться в городе. Говорил, что Вэнь Чжоу его вынуждает. У него письмо Синь Луня. Из него ясно, что первый министр пытался меня убить.

— В это кто-то поверит?

— Думаю, да. У Рошаня есть люди, в том числе стражники Золотой Птицы, которые видели, что убийство Луня организовал Чжоу. Потому что тот слишком много знал.

Он никогда не видел поэта таким.

— Он уехал на северо-восток. С какой целью?

Тай просто смотрел на него.

— Тебя бы убили сразу же, — наконец произнес Цянь. — Ты это понимаешь, конечно?

— Конечно, понимаю. Иногда приходится мириться с этим, правда? Это и есть храбрость, так? У солдата? Думаю, сегодня я был трусом.

Тай снова осушил свою чашку.

Поэт покачал головой:

— Нет. Закончить жизнь, даже две жизни, таким образом? И жизнь других людей на дороге. Ты не был готов притвориться богом.

— Возможно. Или я не был готов примириться с собственной смертью. Предложить свою жизнь. Возможно, дело в этом.

Поэт уставился на него. Потом произнес:

Полная луна упала с неба.

Журавли летят сквозь облака.

Волки воют. Не найти покоя,

Потому что я бессилен склеить

Вдребезги разбитый мир.

Сыма Цянь прибавил:

— Я люблю человека, который это написал, я тебе уже говорил. Но Чань Ду возлагает такое тяжелое бремя. Долг, учитывая все задачи, может говорить о высокомерии. Он внушает мысль о том, что мы можем знать, что нужно делать, и делать правильно. Однако мы не можем знать будущего, друг мой. Если вообразить, что мы можем, это потребует от нас так много. А мир сломан не больше, чем всегда…

Тай посмотрел на него, потом перевел взгляд в другой конец комнаты.

Вэй Сун исчезла. Он не понял куда. А музыка все продолжала играть. Она была очень красивой…

Часть третья

Глава 15

Тай очнулся от еще одного сна, который ускользнул от него, как ускользнул когда-то лосось из его детских рук в холодной реке. Пришло осознание утра.

На этот раз это был не сон о женщине-лисе. Ни желания, ни ощущения удовлетворенного желания. Вместо этого возникло ощущение тоски, потери, словно что-то или кто-то уходит, уже ушел, как и сам сон. Жизненный путь? Человек? Порядок мира? Все вместе?

«Я бессилен склеить вдребезги разбитый мир».

Ему пришло в голову, еще в полусне, что те слова, которыми Чань Ду выразил свою знаменитую печаль, предполагают существование других миров, наряду с нашим. Других, которые, возможно, нужно склеить или исправить. Это не одно и то же, подумал Тай, хотя одно значение переходит в другое, как это обычно бывает в поэзии.

Потом и эта мысль улетела прочь, когда раздался стук в дверь, и Тай понял, что уже слышал его, во сне, и что именно стук разбудил его, прогнав сон по реке лунной ночи.

Он бросил взгляд на соседнюю постель. Она была пуста, на нее никто не ложился, — как обычно, хотя поэт был трезв, когда Тай покинул его после их разговора вчера ночью.

Вэй Сун и двое солдат находились во дворе, когда он пересекал его, чтобы лечь спать. Они проводили его до двери комнаты. Было ясно, что они собираются остаться снаружи. Теперь уже трое охранников. Рошань предупредил его, чтобы он был осторожен. Тай не сказал об этом Сун, но она все равно отдала распоряжения. Он ничего не сказал, и даже не пожелал ей спокойной ночи.

Еще раз раздался стук в дверь. Не повелительный и не требовательный. Но его звала не телохранительница, это он понял по учтивости стука.

Снаружи раздался голос, тщательно отмеренный по высоте тона и изысканно воспитанный:

— Достопочтенный Шэнь Тай, прошу обратить внимание на присутствие скромного слуги и его просьбу.

Тай сел на постели.

— Вы не высказали никакой просьбы, и я не знаю, на чье присутствие я должен обратить внимание.

— Дважды со стыдом кланяюсь. Простите меня, благородный господин. Мое имя слишком незначительно и недостойно упоминания. Но мне доверен пост помощника управляющего хозяйством Блистающей и Высокой Спутницы. Благородного господина просят выйти во двор.

— Она здесь?

Управляющий ответил, с легким оттенком суровости в голосе:

— Нет-нет, она находится в Ма-вае. Нас послали препроводить вас туда, со всей учтивостью.

Тай начал поспешно одеваться.

Это было начало. Можно сказать, что это началось еще у Куала Нора, когда Бицан шри Неспо привез ему письмо. Или в Чэньяо, когда губернатор Второго и Третьего военных округов пытался завладеть им и его конями, и даже послал к нему ночью свою дочь. Шелковый намек на то, что может произойти дальше.

Можно сказать, что четкого начала чего-либо никогда в жизни не бывает. Разве только в тот момент, когда ты делаешь первый свой вдох в этом мире.

Или можно сказать, что это начинается сейчас.

Потому что Блистающая и Высокая Спутница также носит титул Драгоценной Наложницы, и зовут ее Вэнь Цзянь. Двор не стал ждать, пока он доберется до Синаня. Он сам пришел за ним.

Тай плеснул на лицо воды из таза. Поспешно подвязал волосы, потом сделал это заново, но получилось не намного лучше. Потер пальцем зубы. Воспользовался ночным горшком. Прицепил мечи, надел сапоги и подошел к двери. За мгновение до того, как открыть ее, ему в голову пришла одна мысль.

— Вэй Сун, прошу тебя, отзовись.

Молчание. Тай перевел дыхание. Ему действительно не хотелось входить в конфронтацию, но…

— Управляющий, где моя каньлиньская телохранительница?

Управляющий, стоящий за дверью, прочистил горло. Тем не менее голос его звучал так же ровно, как и прежде:

— Блистающая и Возвышения Спутница не всегда благосклонно относится в каньлиньским воинам, мой господин.

— Не все к ним так относятся. Но какое это имеет отношение к данным обстоятельствам?

— Ваша телохранительница упорно пыталась помешать нам постучать в вашу дверь.

— Это входило в ее обязанности, так как я спал. Еще раз спрашиваю: где она?

Колебание.

— Она здесь, конечно.

— Тогда почему она мне не отвечает?

— Я… я не знаю, мой господин.

Зато Тай знал.

— Управляющий, до тех пор пока Вэй Сун не отпустят те, кто ее держит, и пока она не поговорит со мной, я не открою эту дверь. Не сомневаюсь, что вы можете ее выломать, но вы говорили об уважении и учтивости. Жду от вас и того, и другого.

Не самый приятный способ начать день. Он услышал быстрые, тихие переговоры снаружи. Он ждал.

— Господин Шэнь, — наконец услышал он ее голос. — Мне стыдно. Я не смогла помешать им нарушить ваш покой. — Они, должно быть, держали ее. А она отказывалась говорить, пока ее не освободят.

Тай открыл дверь и окинул взглядом сцену перед ним. Управляющий согнулся в поклоне. В утреннем свете стояла дюжина солдат. Двое были ранены; один из них лежал на земле, ему оказывали помощь, второй стоял, но держался рукой за кровоточащий бок. Оба, как он с облегчением увидел, кажется, не сильно пострадали. Сун стояла среди них. У нее отобрали мечи. Они лежали рядом с ней. Голова ее была опущена.

Очевидно, она дралась за него с императорскими солдатами. Тай увидел двух других его ночных охранников. Они стояли на коленях в стороне, целые и невредимые.

Солдаты Тая, намного превосходящие численностью вновь прибывших, столпились на середине двора. Но разница в численности не имела значения. Этот управляющий возглавлял гвардейцев императора Тайцу, да правит он счастливо тысячу лет на Троне Феникса. Это были отборные солдаты дворца Да-Мин. С ним не сражаются, им ни в чем не отказывают, если ты не хочешь, чтобы твою голову надели на копье и выставили у городских ворот.

Тай увидел среди своих солдат поэта. Цянь сегодня утром не выглядел любопытным и насмешливым. Он казался обеспокоенным и настороженным, хоть и взъерошенным, как всегда: волосы растрепаны, пояс перекошен.

Во дворе позади них собралась толпа. Люди сбежались рано утром, чтобы посмотреть, что происходит и почему здесь придворная стража. Кого они пришли схватить, или вызвать, или кому оказать почет.

Второй сын генерала Шэнь Гао, бывшего Командующего левым флангом на Усмиренном западе, осторожно произнес:

— Управляющий, вы оказываете мне слишком большую честь.

Управляющий отработанным движением распрямился после поклона. Он был старше Тая, у него было мало волос, только бахрома по бокам головы. Он отращивал тонкие усики, вероятно следуя моде. Меча он не носил. Черное платье гражданского чиновника, красный пояс его ранга, у пояса ключ, символизирующий его должность.

В ответ на слова Тая управляющий снова поклонился, на этот раз — приложив кулак в ладони. Они обставили это очень официально, подумал Тай. Это действовало ему на нервы.

Внезапно он мысленно увидел картину, яркую, словно написанную искусным мастером, картину гор, окружающих Куала Нор весной и вздымающихся все выше и выше. Людей нет, одни птицы, горные козы и овцы на склонах, и еще озеро внизу.

Он тряхнул головой. Посмотрел налево и увидел ожидающий его паланкин. Тай заморгал. Паланкин был ослепительным. Он сверкал на солнце. По сравнению с ним вчерашняя карета Рошаня была похожа на базарную повозку крестьянина.

Золото украшало четыре его столба. Ручки для носильщиков были украшены слоновой костью и ониксом, и Тай был совершенно уверен, даже издалека, что они из сандалового дерева. Занавески из тяжелого, вышитого шелка, с символом феникса, были желтого цвета, который позволено использовать только императорскому дому. Перья зимородка были повсюду — переливающиеся, сверкающие. Их было слишком много; такое изобилие било по чувствам, если ты знал, как они редки, из какой дали привезены и сколько должны стоить.

Тай увидел украшения из нефрита на стыках креплений кабинки к шестам, внизу и вверху. Белый нефрит, бледно-зеленый и темно-зеленый. Ручки достаточно длинные для восьми носильщиков (не четырех или шести), и восемь человек стояли рядом с бесстрастными лицами, чтобы отнести его в Ма-вай.

Тай уже пытался, безуспешно, как оказалось, сохранить самообладание, некую дистанцию, вчера, когда Ань Ли подозвал его у дороги. Он попытался сделать это еще раз.

— Вэй Сун, возьми свое оружие и распорядись оседлать Динлала, — он взглянул на управляющего. — Я предпочитаю ехать верхом. Однако буду рад вашему сопровождению.

Управляющий сохранял абсолютное самообладание, его лицо выражало официальное сожаление.

— Боюсь, вашей телохранительнице нельзя вернуть оружие. Она обнажила его против стражников императора. И должна, конечно, быть наказана.

Тай покачал головой:

— Это неприемлемо. Она выполняла приказ не тревожить меня ночью. Уже были покушения на мою жизнь. Полагаю, ваша хозяйка это знает. Если я погибну, империя понесет большую потерю. И я не имею в виду свою собственную недостойную жизнь.

Очень слабый намек на смущение на гладком лице этого человека, которое он быстро подавил.

— Даже в этом случае, мой господин, она все же…

— Она сделала именно то, что ей было приказано в интересах Катая и ее нынешнего хозяина. Мне любопытно, господин помощник управляющего: ваши солдаты объяснили свои намерения? Они предложили ей постучать в дверь и обратиться ко мне?

Молчание. Он повернулся к Сун.

— Вэй Сун, докладывай: они это сделали?

Теперь она высоко подняла голову.

— К сожалению, все было не так, мой господин. Они поднялись на крыльцо, не обращая внимания на просьбы остановиться. Проигнорировали просьбы объяснить свое поведение. Вот этот, управляющий, двинулся прямо к вашей двери.

— Но ты, конечно, видела императорскую ливрею?

— Мой господин, ливрея может оказаться маскировкой. Это известный прием. Людей убивали с помощью этой уловки. А паланкин появился позднее, после моей схватки с солдатами. Мне стыдно, и я сожалею, что огорчила вас. Разумеется, я приму любое положенное мне наказание.

— Никакого наказания! — категорично заявил Тай. — Управляющий, я сам отвечу перед вашей хозяйкой за мою служанку, но не поеду с вами по доброй воле, если ей будет причинен какой-либо вред или если ей не позволят охранять меня.

— Ранены солдаты, — повторил управляющий.

— Она тоже, — возразил Тай.

Это было правдой. Он видел порванную тунику и кровь на плече Сун. Ее, наверное, больше огорчает поражение в схватке (с дюжиной самых хорошо обученных солдат Да-Мина), чем что-то другое. Он произнес нарочито холодно:

— Если найдется кто-нибудь, кто сможет подтвердить ее доклад, смею сказать: вина лежит не на моей телохранительнице, и не ее следует наказать. Так я и скажу в Ма-вае. — Он повысил голос. — Сыма Цянь, будь добр, помоги.

Иногда полезно назвать в разговоре имя знаменитого человека и посмотреть, что будет дальше. В другое время и в другом месте он мог бы позабавиться.

Управляющий резко обернулся, споткнувшись, словно подхваченный порывом ветра. Он увидел поэта, который услужливо шагнул вперед, чтобы его заметили. Управляющий быстро отвесил два поклона, но его самообладание явно пошатнулось.

Цянь приветливо улыбнулся:

— Не думаю, к моему великому огорчению, что госпожа Вэнь Цзянь этой весной меня любит. Я был бы польщен и благодарен за возможность выразить ей свое уважение, если бы мне представился такой случай.

Он намекал на это, вспомнил Тай, во время их первой беседы. Причина, по которой он покинул Синань.

— Господин Сыма, — пролепетал управляющий. — Вот неожиданность! В компании с господином Шэнь Гао, то есть Шэнь Таем…

— Поэты появляются в странных местах. Я был здесь сегодня утром и видел, как ваши солдаты отказались объяснить свои действия у двери господина Шэня. Полагаю, телохранительница обязана была реагировать на такой отказ в соответствии с кодексом Каньлиня. Хань Чан, поэт Седьмой династии, написал стихи по этому поводу, которые восхваляют их преданность. Эта была любимая поэма прославленного отца нашего великого императора, ныне ушедшего к богам и к своим предкам. Возможно, он в этот самый момент слушает, как Хань читает их на одном из девяти небес. — Цянь благочестиво воздел руку к небу. — Мы же, среди пыли и шума мира, лишь можем надеяться, что это действительно так.

Таю захотелось расхохотаться, так растеряно выглядел управляющий. Вместо этого он постарался сохранить серьезное лицо и произнес так важно, как только смог:

— Управляющий, меня сопровождают прославленный господин Сыма, каньлиньская телохранительница и отряд солдат, отданных под мое личное командование губернатором Сюй Бихаем. Я поеду с ними. Я польщен приглашением вашей хозяйки явиться к ней и выеду в Ма-вай немедленно. Вы окажете мне честь отправиться вместе со мной?

Он произнес это громко, поскольку хотел, чтобы его услышали люди.

С этого момента, подумал он, многое будет напоказ — положения и позы. Он достаточно хорошо знал двор.

Управляющий Вэнь Цзянь, разумеется, знал его лучше. Но сейчас у этого человека был крайне смущенный вид. Он снова прочистил горло, переступил с ноги на ногу. Повисло неловкое молчание. Казалось, он ждет, но Тай не понимал, чего именно.

— Поедем верхом вместе, — повторил он. — Произошло мелкое недоразумение, ничего страшного. Я с радостью скажу вашей хозяйке, что вы проявили должное усердие.

— Господин Шэнь, ваш недостойный слуга умоляет о прощении. Никто не предполагал, что вы можете отказаться от паланкина. Известно, что вы привязаны к своему коню, и мы хотели убедиться, что он благополучно отправится вместе с нами. Наши солдаты сегодня утром уже забрали его из здешней конюшни. Они должны встретить нас в Ма-вае. Разумеется, никакого вреда не будет…

— Вы взяли моего коня?

Тай почувствовал сильный стук крови в висках. Он заметил, что Вэй Сун подняла свое оружие и стояла совсем рядом с ним во дворе. Императорские стражники не сделали попытки ей помешать. Сыма шагнул вперед и встал рядом с ней. Лицо поэта теперь стало холодным, широко раскрытые глаза смотрели настороженно.

Тай обратился к Сун:

— Динлала охраняли?

— Как обычно, мой господин, — ответила она.

Управляющий опять прочистил горло. Совершенно очевидно, утренняя встреча разворачивалась совсем не так, как он ожидал.

— Двое их трех солдат, охранявших коня, как я понимаю, быстро отошли в сторону, как им и следовало, учитывая, кто мы такие.

— А третий? — спросил Тай.

— Третий, к моему великому сожалению, предпочел обнажить меч против офицеров дворцовой стражи дворца.

— Защищая моего сардийского коня, подарок принцессы Чэн-Вань! Как ему и было приказано. Управляющий, где он?

— Мне сообщили, что он, к сожалению, скончался от полученных ран, мой господин. Могу ли я принести мои сожаления? И надеюсь, что кончина безымянного солдата не…

Тай выбросил вперед обе руки с растопыренными пальцами ладонями вперед, требуя замолчать. Это был жест силы, вызова. Жест начальника, прерывающего подчиненного — прилюдно. Еще не закончив его, он попытался разобраться, действительно ли он выше рангом, чем этот человек. Тай был военным офицером среднего уровня, причем — чисто символически, но одновременно — сыном прославленного генерала и, что важно, младшим братом главного советника первого министра. Но этот управляющий в черном платье с красным поясом мандарина восьмой степени, занимающий высокое положение в хозяйстве Возлюбленной Спутницы, был рангом выше него по всем возможным…

Нет. Это не так! И именно поэтому этот человек снова поклонился, а не возмутился жестом Тая. Управляющий знал.

Тай теперь был намного выше всех других званий, рангов и расстановок сил, он стал братом особы из императорской семьи. Ли-Мэй. Принцессы Ли-Мэй, которую возвысили до положения члена семьи императора перед тем, как отправить на север для замужества.

В Катае времен Девятой династии императора Тайцзу такое родство имело большое значение. Именно поэтому Лю сделал то, что он сделал, принеся сестру в жертву своему честолюбию.

И именно поэтому Тай мог стоять здесь, вытянув руки вперед, чтобы заставить замолчать другого человека, и видеть, как мандарин из дворца Да-Мин стоит перед ним сконфуженный.

Тай произнес сквозь стиснутые зубы, борясь с гневом (ярость могла его погубить, ему необходимо было думать):

— Он не безымянный. Его звали Уцзянь Нин. Солдат армии Второго округа, из крепости у Железных Ворот, посланный комендантом охранять меня и моего коня. Он служил императору, подчиняясь приказам своих командиров, в том числе — и моим.

Он пытался, пока произносил эти слова, вспомнить этого человека, его лицо, слова. Но Уцзянь Нин не сказал ничего, что мог вспомнить Тай. Он просто был рядом, всегда недалеко от Динлала. В памяти Тая всплыло озабоченное выражение его лица с редкими зубами, редеющие волосы, открывающие высокий лоб. Сгорбленные плечи, а может, и нет… Тай испытывал облегчение, что вспомнил его имя. Смог назвать его собравшимся во дворе и — богам.

— Управляющий, я жду официальной реакции на убийство солдата и кражу моего коня.

«Кража» — сильное слово. Он был слишком зол и увидел, как Цянь взглянул на него, поджав губы, словно призывал к осторожности.

Затем — небольшое движение в переполненном дворике — он увидел еще что-то. Каким бы незаметным ни было это движение, казалось, все мужчины и женщины (девушки из музыкального павильона к тому моменту тоже вышли во двор) на этом открытом пространстве в утреннем свете увидели одно и то же и среагировали одновременно, словно в классе какого-то учителя танцев.

Из-за шелковых занавесок паланкина появилась рука. Два пальца вытянулись в сторону управляющего и медленно согнулись.

Пальцы были унизаны кольцами, как видел Тай, а ногти — накрашены красным. Затем он очутился на коленях, пригнув голову к земле. Как и все люди во дворе, за исключением стражников и управляющего.

Тай позволил себе осторожно поднять взгляд и взглянуть, с сильно бьющимся сердцем и с сумбуром в голове. Управляющий три раза поклонился и медленно зашагал к занавешенному паланкину, словно к месту собственной казни.

Тай наблюдал, как этот человек выслушал то, что ему сказали из паланкина. Отступил в сторону, снова поклонился, оставаясь бесстрастным. Рука снова появилась из-за желтого шелка и во второй раз поманила двумя пальцами, тем же жестом, но на этот раз — Тая.

Все изменилось. Все-таки она оказалась здесь сама.

Тай поднялся. Отвесил такой же тройной поклон, как раньше управляющий. Тихо сказал Сун и Цяню:

— Оставайтесь со мной, если сможете. Это будет не быстро. Сделаю все возможное, чтобы обеспечить вашу безопасность и безопасность солдат.

— Нам ничего не грозит, — ответил Сыма Цянь, по-прежнему стоя на коленях. — Мы прибудем в Ма-вай, так или иначе.

— Господин Шэнь, — услышал он голос телохранительницы. Она смотрела на него со странным выражением лица. — Будьте осторожны. Она опаснее, чем женщина-лиса.

Он это понимал.

Тай спустился по ступеням с крыльца, пересек пыльный двор через толпу коленопреклоненных людей и оказался рядом с паланкином с задернутыми занавесками.

Он громко сказал, глядя на управляющего и командира императорской стражи рядом с ним:

— Отдаю моих спутников под вашу защиту. Если мой конь пропадет или пострадает, я возложу вину на вас обоих, — офицер кивнул, стоя прямо, как древко знамени. Управляющий был бледен.

Тай посмотрел на задернутые занавески. У него пересохло во рту. Офицер показал рукой на мечи и сапоги Тая. Тай снял их. Управляющий отдернул занавеску, ровно настолько, чтобы Тай вошел. Занавески паланкина опустились с шелестом. Его окружил аромат и мягкий, просачивающийся сквозь шелк свет, который, казалось, льется не из того мира, который он только что покинул.

Конечно, так и было. Здесь, внутри, был уже другой мир.

Он смотрел на нее. На Вэнь Цзянь.

Тай в своей жизни успел повидать несколько красивых женщин, иных — совсем недавно. Подосланная женщина-воин из Каньлиня, которая приехала на озеро, чтобы убить его, отличалась ледяной красотой, холодная, как Куала Нор. Дочери Сюй Бихая были изысканно красивыми, а старшая — даже более того. Весенняя Капель была золотистой и прекрасной, она славилась этим. Лучшие куртизанки в лучших домах Северного квартала были красивыми, как цветы: студенты писали для них поэмы, слушали их пение, смотрели на их танцы, следовали за ними наверх по нефритовым ступеням.

Но никто из этих женщин, ни одна из них, не могла сравниться с этой в блеске ее красоты. А она сейчас даже не танцевала. Она просто сидела напротив, откинувшись на подушки, и оценивающе смотрела на Тая огромными глазами под искусно подбритыми бровями.

Он уже видел ее издалека, в парке Длинного озера, на праздничной церемонии, сидящую с императором и придворными на высоком балконе Да-Мина, вдали от обычных людей, над ними, ближе к небу.

Здесь она не была вдали от него. Она сидела сокрушительно близко, и они были одни. И, кажется, одна маленькая, босая ножка с высоким подъемом прикасалась к наружной стороне его бедра. Совсем легонько, словно нечаянно, сама того не подозревая.

Тай с трудом сглотнул. Цзянь улыбалась и не торопясь рассматривала его, совершенно непринужденно.

Весь двор на имперской почтовой станции, полный людей, видел, как он сел в ее паланкин. Мужчину могли убить за то, что он остался наедине с возлюбленной императора. Если только этот мужчина не евнух, или — внезапная мысль — его могли сделать евнухом вместо того, чтобы перерезать ему глотку. Тай пытался найти место, куда безопасно было бы устремить свой взгляд. Свет мягко сочился сквозь шелк.

Она сказала:

— Я рада. Ты достаточно красив. Лучше, когда на мужчину приятно смотреть, ты согласен?

Он ничего не ответил. Да и что можно ответить на такое? Тай опустил голову. Ее ножка шевельнулась у его бедра, словно нечаянно. Она согнула пальцы ног. Он это почувствовал. В нем вспыхнуло желание. Он изо всех сил старался его подавить. Опустив голову, чтобы избежать взгляда этих глаз, он увидел, что ногти на ее ногах выкрашены темно-красным, почти пурпурным цветом. Для взгляда не находилось безопасного места. И с каждым вдохом он чувствовал аромат ее духов.

Тай заставил себя поднять взгляд. У нее был широкий рот с полными губами, лицо имело форму сердца, кожа безупречная, а вырез ее тонкого летнего голубого шелкового платья был глубоким. Он увидел подвеску из слоновой кости в виде тигра между пышными выпуклостями ее грудей.

Ей двадцать один год, она родом из известной семьи на юге. Приехала в Синань в шестнадцать, чтобы выйти замуж за принца из семьи императора. За его восемнадцатого сына. Потом светлейший император Тайцзу, отец ее мужа, однажды вечером увидел, как она танцует во дворце под аккомпанемент флейты (эта история широко известна), и к тому моменту, когда закончились музыка и танец, течение ее жизни и жизни империи изменилось навсегда.

Благочестивые люди заявляли (шепотом), что дальнейшее было профанацией брака и семьи. Восемнадцатый сын согласился принять в подарок особняк побольше, другую жену и изысканных наложниц. Время при дворе текло в приятных занятиях. Во дворце и в Ма-вае звучала музыка, и женщина танцевала для императора. Поэты начали писать о четырех великих красавицах.

Императрице предложили следовать своей очевидной склонности к общению с богами и удалиться в монастырь за пределами Синаня и дворца, чтобы проводить жизнь в молитвах. Сестра Тая отправилась вместе с ней.

Он воспользовался этим быстро промелькнувшим образом Ли-Мэй — смелой и умной, — чтобы вырваться из состояния, которое он ощущал действительно как опьянение. Он подумал, что никакое вино на свете не может сравниться с присутствием этой женщины. Ему пришла в голову мысль, что из этого можно сделать поэму.

Вероятно, кто-нибудь ее уже написал.

Паланкин подняли и понесли. Тай сказал:

— Моя госпожа, вы оказали вашему слуге слишком большую честь.

Она рассмеялась:

— Конечно. Вас не убьют за то, что вы здесь, если вы об этом думаете. Я сказала императору вчера ночью, что собираюсь поехать за вами сама. Хотите личи? Могу его для вас очистить, господин Шэнь Тай. Мы могли бы даже вместе его съесть. Вам известен самый приятный способ вместе съесть плод личи?

Она наклонилась вперед, словно собираясь показать ему прямо сейчас. Он ничего не сказал. У него не было слов, он не представлял, что можно сказать.

Она опять посмеялась над ним, выгнув брови дугой. Еще несколько мгновений смотрела на него. Кивнула, словно какая-то ее мысль получила подтверждение:

— Вы напомнили мне вашего брата, когда выбросили вперед руки, стоя против моего управляющего. Сила, скрытая за учтивостью.

Тай взглянул на нее.

— Мы не очень похожи, моя госпожа. Вы считаете, что он демонстрирует силу?

— Лю? Конечно. Но осторожно, — ответила Вэнь Цзянь. И улыбнулась. — Вы сказали, что чувствуете, какая большая честь вам оказана. Но вы еще и сердиты. Почему вы сердитесь на меня, мой господин? — Ей не нужно было так его называть. Ножка опять шевельнулась, ошибиться было невозможно.

Она использует свою красоту и желание, которое пробуждает у мужчин, в качестве средства, оружия, сказал он себе. Ее длинную шею подчеркивали золотые серьги до самых плеч с жемчужинами, тяжесть золота делала ее более хрупкой на вид. Ее волосы были уложены в пучок, но с одной стороны свободно падали. Знаменитая прическа — изобретенный ею самой стиль «водопад», его теперь копируют во всей империи. Шпильки усыпаны драгоценными камнями, всевозможными, Тай даже не знал названий всех этих камней.

Она как будто нечаянно положила ладонь на его щиколотку. У него дух захватило. Она опять улыбнулась. Он осознал, что она проверяет его реакции.

— Почему вы так сердитесь? — еще раз спросила она, и голос ее вдруг прозвучал, как голос ребенка, огорченного несправедливым наказанием.

Он осторожно ответил:

— Один из моих солдат был убит сегодня утром, высокочтимая госпожа. Думаю, вы слышали. Солдат императора. Моя каньлиньская телохранительница ранена и два ваших человека — тоже. А мой сардийский конь…

— Я знаю. Это было неучтиво. Насилие в моем присутствии, это непозволительно. — Она сняла ладонь с его ноги. — Я приказала своему помощнику управляющего убить себя, когда мы приедем в Ма-вай.

Тай заморгал. Ему показалось, что он ослышался.

— Вы… он…

— Сегодняшнее утро, — произнесла Возлюбленная Спутница, — прошло не так, как я хотела. Это меня огорчило. — Уголки ее рта опустились.

В этой женщине можно утонуть, подумал Тай, и тебя не найдут. По слухам, император стремится получить бессмертие с помощью алхимиков и Школы Безграничной ночи, где изучают звезды и созвездия на небе, пытаясь познать тайны мира. Таю вдруг стало понятнее это желание.

— Ваш брат, — заметила она, — не похож на вас внешне.

— Не похож, — согласился Тай.

Она намеренно это сделала, понял он: сменила тему, проверила, поспевает ли он за ней.

— Он дает советы моему двоюродному брату, — сказала она.

— Я это знаю, высокочтимая госпожа.

— Он мне не нравится.

Тай промолчал.

— А вам?

— Он мой брат.

— У него оценивающий взгляд, и он никогда не улыбается, — сказала Вэнь Цзянь. — А вы мне понравитесь? Вы смеетесь?

Он вдохнул воздуха и ответил более серьезно, чем собирался:

— Реже, с тех пор как умер отец. С тех пор как уехал к Куала Нору. Но — да, ваш слуга раньше смеялся, высокочтимая госпожа.

— В Северном квартале? Мне об этом говорили. Кажется, вам с моим двоюродным братом нравилась одна и та же тамошняя женщина.

Опасная почва, подумал Тай. И она делает это намеренно.

— Да, — ответил он.

— Теперь она у него.

— Да.

— Вы знаете, сколько он заплатил за нее?

— Нет, высокочтимая госпожа. — Откуда ему это знать?

— Очень большую сумму. Больше, чем было необходимо. Он хотел заявить о себе.

— Понятно…

— Я ее после этого видела. Она… очень хорошенькая.

Он помолчал, обдумывая это. Потом сказал:

— В Катае и во всем мире нет вина, которое пьянило бы так, как госпожа Вэнь Цзянь.

Улыбка, которую он этим заслужил, была подарком. Тай почти поверил, что она польщена. Что эта девушка среагировала на искусный комплимент.

Почти…

Она сказала:

— Вы так и не ответили на вопрос о вашем брате, не так ли? Умный человек. Вы можете выжить при дворе. Они ведь уже пытались вас убить?

«Они». Такое опасное слово.

Он кивнул, не доверяя своему голосу.

— Дважды?

Он опять кивнул. Во дворце должны были узнать об этом несколько ночей назад. Сюй Бихай написал, что комендант крепости у Железных Ворот послал сообщение. Она должна знать то, что известно в Да-Мине.

— Дважды, насколько мне известно, — подтвердил он.

— Это Рошань?

Пугающая прямота. Эта девочка-женщина не могла соблазниться красивой фразой. Но Тай чувствовал ее страх, пока она ждала ответа. Он подумал, что есть причина, по которой Цзянь приехала поговорить с ним наедине. Возможно, это и есть причина.

— Нет, — ответил Тай. — Я уверен, что это не он.

— Он вчера убедил вас в этом?

Тай был уверен, что доклад о вчерашней встрече в карете у дороги будет отправлен во дворец, но быстрота, с которой он был получен, заставила его понять кое-что, пусть и с опозданием: ей пришлось ехать полночи из Ма-вая, чтобы оказаться здесь сейчас! Он быстро прикинул расстояние. Она должна была выехать почти сразу же. Как только пришло известие о его встрече с Ань Ли.

Тай не знал, как это понимать. Он никогда не жил при дворе, и даже вблизи от него. Он возвращался в Синань после двух лет одиночества за Железными Воротами.

— Он меня действительно убедил, высокочтимая госпожа.

— И вы верите, что он сказал вам правду?

— Верю.

Она вздохнула. Тай не понял, что значит этот вздох. Может, облегчение?

Он пока не сказал ей о том, что уверен: Рошань сказал правду, потому что ему уже было известно, кто пытался убить его на западе, и что Весенняя Капель рискнула жизнью, чтобы он об этом узнал.

Ему надо будет повидать ее.

Цзянь сказала:

— Потому что Ань Ли способен приказать убить человека, не задумываясь.

— У меня нет причин сомневаться в этом, высокочтимая госпожа. — Он тщательно выбирал слова.

Она слегка улыбнулась, заметив его осторожность:

— Но он все равно заставил вас ему поверить.

Тай снова кивнул:

— Да, госпожа.

Он не знал, хочет ли Цзянь, чтобы он сказал больше. Ему пришла в голову мысль, что нужно учесть: этот допрос ведет, здесь и таким образом, женщина — танцовщица, возлюбленная императора, мечта о вечности его преклонных лет.

Тай подумал о том, что отчасти именно поэтому Девятая династия столь же неустойчива, сколь ослепительна. Поэтому Сыма Цянь сказал вчера: «Я чувствую приближение хаоса».

Это несравненное создание, сидящее напротив, прекрасное, как легенда, было двоюродной сестрой первого министра и сторонницей (приемной матерью!) его соперника. А еще к ней питал доверие и страсть император, который захотел жить вечно. Ради нее…

Равновесие Катая — известного мира, — возможно, покоится на подушках напротив него. Колоссальное бремя для таких хрупких плеч, подумал Тай.

Он сидел там, в паланкине, мерно движущемся по дороге, вдыхал запах духов в замкнутом, интимном пространстве, далеком от десяти тысяч шумов мира, и ждал следующего вопроса. Того, который может ввергнуть его — всех их — в тот хаос, которого боялся Цянь.

«Это не Рошань? Кто же тогда?» — спросит его она.

Но она не спросила. Либо она уже знала, либо боялась узнать или услышать произнесенное вслух имя. Оказаться в мире, требующем реакции. Ее рука покинула его щиколотку, где до этого снова лежала. Она выбрала личи из стоящей рядом с ней чаши и искусно очистила его.

Протянула ему.

— Прошу вас, — произнесла Вэнь Цзянь.

Тай взял спелый, скользкий плод из ее пальцев. Его вкус напоминал юг, и лето, и навевал воспоминания о потерянной сладости.

Именно это он чувствовал, понял Тай. Что-то ускользающее прочь, почти исчезнувшее. Вчерашняя встреча у дороги, а теперь эта. Они оба приехали, чтобы встретиться с ним в дороге. Совершенно разные встречи, но, по сути, одинаковые. Власть хотела знать, что он намеревается делать. Ей было необходимо это знать, потому что власти всегда это необходимо — знание. Именно так власть сохраняла себя, или, по крайней мере, пыталась.

Тай выехал из горной чаши, с поля боя, которое никогда так и не покинул его отец, с твердым намерением добраться до Синаня, чтобы сделать… чтобы сделать что именно?

Он так и не решил — он двигался слишком быстро.

Убить человека, как он сказал вчера поэту, в ответ на смерть Яня. Но Синь Лунь уже мертв. Не по вине Тая, это не его достижение, не его заслуга перед призраком Яня у озера. И потом Лунь был всего лишь орудием.

Что еще? Ради чего он мчался сюда, прямо по имперской дороге, мимо поворота на юг, который мог привести его домой? Как-нибудь решить вопрос о конях, об этом подарке, посягающем на его жизнь?

Посягающем на жизнь… Эта мысль странным эхом отдавалась в его мозгу. В прежней жизни Тая враги, да еще представляющие смертельную опасность, не играли никакой роли. Но первый министр захотел видеть его мертвым. Вероятнее всего, из прихоти. Потому что это было в его власти. Вэнь Чжоу, родственник этой женщины, получивший должность благодаря ей…

Он посмотрел на Цзянь, сидящую напротив. Она очистила для себя личи и, под его взглядом, деликатно поднесла его к передним зубам и надкусила. Тай тряхнул головой. Потом улыбнулся. Он улыбнулся невольно — она так откровенно играла на желании, которое вызывала!

— О, хорошо! — воскликнула Цзянь. Облизнула пальцы, блестящие от сока плода. — Путешествие будет скучным, если вы все время будете серьезным.

Туда и обратно, подумал Тай. Трудные вопросы, надкушенный спелый плод, язычок медленно облизывает ее губы, ступня или пальцы руки касаются его, вызывая желание. Потом опять начнутся вопросы.

В тот момент он принял решение. Оно казалось достаточно очевидным и имело то преимущество, что было простым. Нужно было только окончательно понять кое-что: он никогда не будет достаточно проницательным, чтобы сравниться с теми, кто его ждет. Он не успел узнать достаточно или осознать взаимоотношения на том уровне, который позволил бы ему танцевать вместе с этими мужчинами и женщинами под их музыку. Он бы даже не услышал те ноты, которые слышат они. Не смог бы узнать то, что знают они, вести игру словами, сказанными и не сказанными при дворе и высшими чиновниками или даже некоторыми губернаторами во дворце Да-Мин и вокруг него и императора.

Сегодня он окажется среди них. И он не смог бы выучить этот ритм, у него не хватит времени. Поэтому нечего и пытаться. Он пойдет другим путем, словно святой странник на Священном пути, выбирающий дорогу на перекрестке. Отшельник, смеющийся в горах. Пойдет за своей правдой…

Тай вздохнул и сказал:

— Вчера я предложил коней губернатору Ань Ли.

Она уставилась на него, села прямо. Осторожно положила неочищенный плод личи, который только что взяла из чаши.

— Всех?

Он кивнул.

— Но я поставил условие, и он отказался.

— Ань Ли отказался от двухсот пятидесяти сардийских коней?

— Я сказал, что они принадлежат ему, если он вернет мою сестру из племени богю. Он ответил, что не может этого сделать. Кони ваши, высокочтимая госпожа, если вы сможете это сделать.

— Все?

Он снова кивнул. Цзянь явно была потрясена. Рошань тоже был потрясен.

— Я не… Она ваша любовница, ваша сестра?

Тай не мог позволить себе оскорбиться. Это двор. Такие мысли могут прийти в голову. Он покачал головой:

— Ничего подобного. Это ради моего отца, хотя и по другим причинам тоже. Он бы никогда не позволил брату это сделать. В период нашего траура это было проявлением неуважения.

Она смотрела на него, словно ослепленная. А женщина в этом паланкине была не простой наложницей или танцовщицей, как бы изысканно она ни выглядела. Это был человек, определяющий жизнь в Да-Мине, формирующий и уравновешивающий ее сейчас, в опасные времена.

Тай начал понимать, насколько они опасные, со вчерашнего дня: он тогда подумал о кинжале, который у него с собой, и о возможности убить человека в той карете у дороги.

— Вы ведь не считаете, что неправильно было отдать вашу сестру замуж и отправить ее на север?

Ему нужно быть осторожным.

— Сын Неба не может поступить неправильно.

— Нет, не может, — она произнесла это с нажимом.

— Это личная просьба, моя госпожа, только и всего.

— Вы не понимаете, — сказала она, уже владея своим голосом, — как много вы можете ожидать при дворе в качестве последнего героя Куала Нора и брата новой принцессы? Вы думали о том, что император не может проявить меньшую щедрость, чем Лев Тагура, иначе он будет опозорен? Он должен сделать вам подарки, которые были бы дороже коней Санграмы.

Тай не думал об этом. Совсем. В том числе — до этого утра — не думал о родстве с Ли-Мэй и как много ее возвышение значит для него лично. Он так и сказал.

Цзянь нетерпеливо покачала головой. Ее серьги зазвенели:

— Сын Шэнь Гао, вы сердиты на брата за то, что он сделал. Вы — соперник моего двоюродного брата в отношениях с женщиной. Очень хорошо. Вы считаете, что их ранг и почести выточены из нефрита и достались им навсегда? Не думаете, что они могут немного бояться вашего приезда?

Настала очередь Тая проявить беспокойство.

— Я недостаточно знаю, чтобы судить о таких делах. У меня мало опыта и нет советчика. Разве что Сыма Цянь…

Женщина скорчила гримаску:

— Не самый надежный советчик, господин Шэнь. Он никогда не занимал никакой должности, и он должен написать мне более любезную поэму, чем в прошлый раз.

— Может быть, позже, сегодня? — предложил Тай. — Если ему будет позволено…

— Сегодня у меня другие намерения. Некоторых людей вызвали в Ма-вай. Это слишком важно, чтобы откладывать на потом.

— Что именно?

— Вы, сын Шэнь Гао! Вы слишком важны. Почему я здесь, как вы считаете?

— Из-за… из-за коней?

Медленная улыбка, мед, чтобы подсластить напиток. Рука, сверкающая кольцами, прикоснулась к его ноге без обуви, которую он осторожно прижимал к боковине паланкина.

— Разрешаю вам считать, что только из-за них. Но подумайте над тем, что я сказала. Буду разочарована, если вы окажетесь не умным. Или вам не хватит решительности…

Пальцы пошевелились. Он сказал, с некоторым отчаянием:

— Высокочтимая госпожа, вы не хотите этих коней?

— Десять из них, — быстро ответила она. — Если вы захотите сделать мне подарок в награду за компанию на этой дороге и очищенные для вас личи. Я хочу обучить их танцам. Мне говорили, что это возможно. Но что мне делать с большим количеством? Вести их на войну?

— Тогда… тогда наверняка император? Я отдам сардийцев непосредственно Сыну Неба.

— Вам действительно хочется от них избавиться, да? Нет. Подумайте, Шэнь Тай. Наш прославленный император не может быть в долгу перед своим подданным. Долг повелевает ему проявить наивысшую щедрость. Ему придется возвратить вам больше, чем вы ему подарите, или покрыть себя позором в глазах всего света. Вы владеете большим количеством таких коней, чем Катай в любой момент истории. Сын Неба должен наградить вас, как только вы приедете. А если вы еще и подарите ему коней…

Тай вдруг пожалел, что не повернул на юг. Сейчас бы он ехал домой по знакомой дороге. Ведь не все люди должны слышать десять тысяч шумов, видеть клубы пыли, участвовать в дворцовой борьбе, в управлении миром?

Он закрыл глаза. Не самое мудрое решение. Ее ступня немедленно шевельнулась, словно она этого ждала. Пальцы ноги согнулись у него на бедре. Если они продвинутся еще чуть дальше… Тай быстро открыл глаза.

— Вы когда-нибудь занимались любовью в паланкине? — простодушно спросила Вэнь Цзянь. Ее огромные глаза под идеальными, нарисованными бровями смотрели прямо в его глаза. — Это можно устроить. — Она пошевелила ножкой.

У Тая непроизвольно вырвался какой-то звук.

Прямота. Он уже решил придерживаться этого.

— Моя госпожа, — сказал он, — вы заставляете сильно биться мое сердце. У меня во рту пересохло от желания. Я понимаю, что вы играете со мной, как кошка, а я всего лишь хочу выразить почтение вам и императору.

Снова улыбка:

— Вы понимаете, что я… играю, правда?

Он кивнул, слишком поспешно.

— И это моя единственная цель, вы так решили?

Он уставился на нее, не способный говорить.

— Бедняга! Вам поможет личи? От сухости…

Тай рассмеялся, не сумев сдержаться. Выражение ее лица было воплощением озорства. Секунду назад она деловито объясняла ему дела империи и мира, а теперь наслаждается своей красотой и властью, которую та дает ей.

Цзянь взяла и очистила еще один плод, не дожидаясь его ответа. Протянула ему. Их пальцы соприкоснулись. Она сказала тихо:

— Я вам уже говорила, что император, да живет он вечно и в радости, знает, что я здесь. Знает, что вы со мной. Он спросит у меня в Ма-вае, проявляли ли вы уважение, и я скажу ему, что проявляли, потому что это правда. Теперь вам легче?

Тай много кивал головой и встряхивал ею за время их встречи. И опять кивнул.

Она продолжала:

— Я приказала, чтобы семье вашего солдата выплатили компенсацию. Мой помощник управляющего получил распоряжение это сделать до того, как он займется своими делами и покончит с собой.

Он уже забыл об этом. Тай откашлялся.

— Могу ли я просить, милостивая госпожа, оставить жизнь управляющему? Уцзянь Нин, мой солдат, и моя телохранительница… оба проявили агрессивность, защищая меня и моего коня.

Она снова выгнула брови:

— Просить вы можете. Но я не согласна. Этим утром все сделали неправильно. Это плохо отразится на мне и на троне. — Она выбрала следующий фрукт. — Очень скоро мы доберемся до того места, где нас ожидает карета, ваш конь и ваши спутники. Вы поедете в Ма-вай, сопровождая меня. Мне нравится паланкин, но не для долгих путешествий. А вам он понравился?

Тай опять кивнул. Потом спросил:

— Высокочтимая госпожа… Мне кажется, мне понравилось бы находиться в любом месте, где находитесь вы.

Неторопливая улыбка, казалось, выражает искреннее удовольствие (хоть он и не мог быть в этом до конца уверен).

— У вас достаточно льстивый язык, Шэнь Тай. Как я уже говорила, возможно, вы выживите во дворце.

— Вы мне поможете? — спросил Тай.

Он не знал, что собирается это сказать.

Выражение ее лица изменилось. Она посмотрела на него.

— Не знаю, — ответила Вэнь Цзянь.

Вскоре они остановились в том месте, где — когда раздвинули желтые занавески — он увидел действительно поджидающую их карету. На ней тоже были великолепные перья зимородка.

Рядом с ней на дороге (уже не на имперской, она свернули с нее на северо-восток) Тай увидел Цяна, Сун и своих солдат на конях, и беспокойного, великолепного Динлала.

Он дал своему коню личи, чтобы попросить прощения, и сел в седло.

Теперь отряд двигался не быстро, они ведь сопровождали карету. Дул западный ветер. Солнце поднималось все выше, пели птицы. Впереди они видели зеленые холмы. К ним они и направлялись. То были поросшие лесом склоны, где раскинулись самые роскошные загородные поместья аристократии Синаня. Округ под названием Пять Гробниц, недалеко от места, где находятся захоронения предыдущего императора и его предков, и гораздо большая гробница, которую император Тайцу (да живет он еще тысячу лет) строил для себя.

Когда они достигли подножия первых холмов, то миновали большую гостиницу при почтовой станции на этой дороге с северо-востока на юго-запад. Потом подъехали к маленькому озеру, окруженному деревьями, — месту, славящемуся горячими источниками и целебными водами. На западной стороне озера стояли шелковичная ферма и каньлиньское святилище, а на другом берегу лежал Ма-вай.

Глава 16

Ли-Мэй потеряла представление о том, как долго они уже едут. Пять дней? Ландшафт оставался безжалостно неизменным. С приближением лета травы стали очень высокими, в них мало тропинок и дорог. Время теряет четкость. Ей это не нравится. Она всю жизнь прожила, предвидя возможные варианты, зная, что происходит, куда она идет. И влияла на то, куда она идет, в той степени, в какой только могла.

В этом она очень похожа на своего старшего брата, но ей трудно в этом признаться.

Она умеет ездить верхом. Ее учили этому в детстве, потому что ее отец считал это важным, даже для девочки. Но проводить столько времени верхом, день за днем, ей тяжело, а Мешаг не склонен часто отдыхать.

В конце каждого дня у нее все болит, а на следующее утро она чувствует себя измученной после беспокойного сна под звездами, на холодной земле. Она надеется, что эти неприятные ощущения пройдут.

Ли-Мэй ничего не говорит об этом, но понимает, что он знает. У нее такое ощущение, что из-за нее они едут медленнее, чем ему хотелось бы. Она сама пытается сократить время привалов, первой поднимается, но Мешаг в таких случаях просто не обращает на нее внимания. Он пускается в путь только тогда, когда готов сам или, скорее всего, когда считает, что готова она.

Но он сказал тогда, в пещере (другой мир, где она убила человека), что его брат будет их преследовать, с шаманами, и ей ясно: кем бы ни стал Мешаг, сын Хурока, какую бы темную связь он не имел с волками, с глушью, с духами, он не хочет, чтобы шаманы их поймали. Несомненно, ради ее блага, но, возможно, и ради своего собственного.

Он ведь сторонится своего народа, правда? Все эти годы держался вдалеке от своего брата, с тех пор как ее брат спас ему жизнь (возможно, спас ему жизнь). Но ради нее — ради Шэнь Ли-Мэй, женщины из Катая, — он снова приблизился к народу богю, выкрал ее, и теперь за ними гонятся. Так он ей сказал. У Ли-Мэй нет способа узнать правду, и это внушает ей тревогу, даже гнев. Она спросила его некоторое время назад, почему их до сих пор не поймали, ведь они едут не очень быстро.

— Им надо нас найти, — ответил он. — Надо отвезти на север другую принцессу. Они не знают, в какую сторону мы едем. Ему придется ждать шамана.

Для него это длинный ответ.

Ли-Мэй почти не представляла себе, где они находятся. Они все время ехали на восток. Это земли шуоки, но если она правильно помнит, с приходом тепла они переселяются на север. Где-то в том направлении есть крепости с катайскими гарнизонами, северные сторожевые заставы. Длинная стена к северу от них, конечно. Она не знает, как далеко, но стена поднимается и опускается вместе с ландшафтом, подобно змею, который ползет к морю. Впереди их не ждет ничего, кроме степей, если шуоки действительно на севере. Богю не пасут свои стада так далеко на востоке, и они даже не приближаются к Корейнскому полуострову.

Мешаг ведет ее в пустоту…

Прошло уже два дня с тех пор, как они видели признаки человеческой жизни — утренний дым у далекого озера. Мешаг тогда решил не ехать в ту сторону за водой, хотя они к тому моменту уже ограничивали ее расход. К вечеру он нашел маленькое озерцо. Они заночевали там, и волки стояли на страже.

Значит, у нее все-таки есть некое ощущение времени, говорит себе Ли-Мэй. Озерцо две ночи назад, небольшой подъем местности вчера ночью. Они ни разу не ночевали в укрытии после пещеры с конями на стенах. Не разводили костров по ночам. Он не прикасался к ней, кроме тех моментов, когда помогал ей сесть на коня. Она уже думала об этом. Много думала.

Она ожидала, что к этому времени он овладеет ею, готовилась к этому с того времени, когда ждала в юрте. В темноте. Женщина наедине с мужчиной на просторах пустынных земель — это обычно приводит к определенным событиям.

Однако Мешаг слишком отличается от всех, это очевидно, и вызывает тревогу. Она уже не знает, что думать.

Ли-Мэй никогда не занималась любовью с мужчиной, только играла с другими девушками при дворе, хихикая или шепотом обсуждая это, без всяких последствий. Некоторые другие шли дальше — друг с другом, с придворными (или одним из принцев) в Да-Мине, — но только не Шэнь Ли-Мэй. Императрица, даже когда они еще жили во дворце, была набожной и требовательной: ее женщины должны были соблюдать правила хорошего воспитания, которые в этом вопросе были очевидными.

Однажды назначенный императором наследник, принц Шиньцзу (особый случай, конечно), подошел и остановился позади Ли-Мэй по время музыкального представления в Зале Света дворца Да-Мин.

Когда заиграли музыканты и танцовщицы начали танец, она почувствовала на своей шее ароматное дыхание, потом ладонь провела по нижней части ее спины, по шелку, скользнула вниз, потом опять вверх, снова вниз. Шиньцзу считали совершенно безответственным, обаятельным, и редко видели трезвым. Ходили бесконечные слухи и том, как долго он останется наследником, и даже почему именно его выбрал Тайцзу из стольких сыновей.

Она помнит тот день очень ясно, помнит, как стояла, глядя вперед, на танцовщиц, совершенно неподвижно, осторожно дыша, охваченная одновременно яростью, возбуждением и беспомощностью, пока он трогал ее сзади, незаметно для всех.

Больше он ничего не сделал. Даже не разговаривал с Ли-Мэй — ни после, ни потом, ни в другое время, перед тем как она уехала в ссылку из дворца вместе с императрицей.

Когда музыка закончилась, принц что-то прошептал (она даже не расслышала и не поняла слов) и прошел дальше. Она видела, как он разговаривал с другой придворной дамой, потом смеялся, держа в руке чашку с вином. Та женщина тоже смеялась. Ли-Мэй вспомнила, что испытала при виде этого двойственные чувства.

Она никогда не считала себя такой красавицей, чтобы вызвать у мужчины непреодолимое желание или довести до безрассудного поступка. Она даже не была одной из тех женщин, которые обычно привлекали к себе мимолетное внимание в осенний вечер в Зале Света.

Если бы ее отец был жив, она бы уже, несомненно, была замужем и знала бы гораздо больше об этом аспекте мира. Мужчины и женщины. Она была готова учиться. Если бы Шэнь Гао еще был жив, его дочь теперь не оказалась бы наедине с варваром на коне и с волками — среди лугов на севере…

Мешаг спит недалеко от нее. Волки заняли посты, как часовые, окружив их широким кольцом. Звезды с каждой ночью все ярче, так как луна убывает. Ли-Мэй видит, как загорается Ткачиха каждый вечер, затем, когда ночь темнеет, над головой появляется Небесная Река, а затем — погибший смертный возлюбленный поднимется на востоке, на дальнем берегу Реки.

Волки всегда смущают ее, она до сих пор старается не смотреть на них. Но они не причинят ей вреда, теперь она это понимает. Из-за Мешага. Каждый день он уезжает до восхода солнца, когда туман поднимается над травой, и заставляет ее ехать в одиночку, держа направление на солнце, как только оно встает, и туман рассеивается. А волки направляют и охраняют ее.

Она все равно их ненавидит. Невозможно изменить за несколько дней мысли и чувства всей жизни, не так ли?

Каждый раз Мешаг догоняет их до полудня, с едой. Он охотится, в часы охотника перед рассветом. Даже привозит дрова, хворост на растопку — на своей спине. Притаптывает траву, готовит место, разводит маленький, осторожный дневной костер.

Они едят кроликов или, в последнее время, сурков, — сегодня — освежеванных и зажаренных, надетых на оструганную палку. Он дает ей какой-то фрукт, который нужно очистить. Она не знает его названия. Он горький, но она его съедает. Пьет воду. Умывает лицо и руки, всегда, скорее символично. Она — катаянка и дочь своего отца.

Ли-Мэй встает и потягивается. Делает это раньше, чем Мешаг. Они едут дальше, и солнце стоит над головой. Облака, ясное небо. Дни теплые, вечера прохладные, ночи холодные. Равнина тянется во всех направлениях, не похожая на все, что она знала. Трава такая высокая, что почти скрывает их, даже на конях, когда они едут. И полностью скрывает волков, так что Ли-Мэй почти может забыть об их присутствии.

Она почти может представить себе, что они будут ехать так вечно — в тишине, по высокой траве, вместе с волками…

Но ничто не бывает вечным, с тех пор как мир изменился после войны в небесах.

Позже в тот же день солнце стоит у них за спиной, Ли-Мэй устала, хотя старается это скрыть, и рада, что Мешаг едет впереди и редко оборачивается. Он предоставил старшему волку следить, чтобы Ли-Мэй не отставала. Она читает про себя стихи — не на какую-то определенную тему, бессвязно. Только для того, чтобы отвлечься и ехать вперед до тех пор, пока он не прикажет остановиться.

Потом он действительно останавливается, слишком резко. Ли-Мэй не смотрела на него и чуть не налетела своим конем на его коня. Она быстро натягивает поводья и объезжает его, становится рядом.

Он смотрит на небо. Впереди несколько облаков — одни на севере, розовые и желтые в лучах низкого, длинного солнца. Никаких признаков дождя или бури. Легкий ветерок. Ничего похожего на непогоду.

Ли-Мэй видит лебедя. Именно на него смотрит Мешаг. Его лицо застыло. Это же просто птица, хочется сказать ей. Но она уже достаточно долго прожила среди чужаков, чтобы понять, что он бы не смотрел в небо так и не выглядел бы так, если бы это была просто пролетающая птица.

Она видит, как Мешаг берет с седла короткий, толстый лук, которым вооружены богю.

У него не было лука, когда он пришел за ней. Он достал его, когда украл коня. Ли-Мэй отъезжает в сторону, чтобы дать ему место. Лебедь летит на юг, по направлению к ним.

Сейчас весна. Даже ей известно, что лебедь не должен лететь на юг весной. Он один. Возможно, заблудился во время скитаний по высоким небесным дорогам? Впрочем, она так не думает. Особенно когда смотрит на мужчину рядом, который уже наложил стрелу и поднял лук. Очень далеко для выстрела, успевает подумать она, а потом слышит, как он спускает тетиву. «Красная песнь стрел войны, красное солнце». Есть так много стихов о пении стрел и о войне в Катае, написанных тысячу лет назад, во времена рождения империи.

Мешаг не выглядит неловким или скованным, вдруг приходит ей в голову, когда он берет лук, вкладывает стрелу, пускает ее в полет.

Лебедь падает с неба. Такой белый на фоне цветных облаков и синевы неба. И исчезает в траве.

Ли-Мэй видит, как два волка бегут за ним, стремительно, жадно. Тишина.

— Зачем? — наконец задает она вопрос.

Он смотрит назад, на запад. Убирает лук на место.

— Он меня нашел, — отвечает он. — Не повезло…

Она колеблется.

— Твой брат?

Мешаг кивает. Ветер шевелит его волосы.

— Этот… лебедь искал нас?

Он снова кивает, на этот раз рассеянно. Ясно, что он думает. Разрабатывает план.

— Теперь, когда шаман позовет, он не получит ответа, — говорит он. — Но они знают, в каком направлении отправили каждую птицу, и поймут, что я ее убил.

Ли-Мэй снова чувствует страх. Именно странность всего происходящего пугает ее больше всего. Он убил птицу в небе, как убивал кроликов и сурков в утреннем тумане, а это означает…

— Разве его не могли убить ради еды? Кто-то другой?

Он смотрит на нее. Черные глаза…

— Богю никогда не убивают лебедей.

— Вот как?

Он продолжает пристально смотреть на нее, дольше, чем когда-либо раньше. Его глаза вбирают свет и поглощают его.

— Мой брат обидел бы тебя, — говорит он.

Этого она не ожидала.

— Обидел бы меня?

— Он… такой.

Она на мгновение задумывается.

— В Катае тоже есть такие мужчины.

Кажется, он обдумывает это. И говорит:

— Когда я был… Я был не такой, как он.

«Когда я был». Когда он был человеком? Ей не хочется двигаться в том направлении — там темно.

Чтобы заполнить молчание, она произносит, не слишком нуждаясь в ответе:

— Зачем ему меня обижать? Катайскую принцессу, которая принесет ему славу?

Он неловко дергает плечом:

— Слишком много вопросов. Ты всегда задаешь вопросы. Женщина так не должна поступать.

Она отводит глаза. Потом снова смотрит на него.

— Значит, мне нужно еще раз поблагодарить тебя и радоваться, что я не еду к нему, правда? Они теперь нас поймают? Куда мы едем? Что ты решил делать?

Это своего рода проверка — быстрые, мгновенно заданные вопросы. Так уж она устроена.

Она видит выражение его лица и решает назвать это улыбкой.

Есть способы побороть страх, неизвестность, чувство потерянности в чужом мире…

Они едут до тех пор, пока темнота почти полностью не окутывает землю. Едят холодное мясо в седле, доедают остатки фруктов. Луна закатывается. Ли-Мэй чувствует себя очень плохо, но продолжает молчать об этом.

Теперь их будут преследовать. Он пытается спасти ее. Это не весенняя прогулка в Оленьем парке с целью посмотреть, как животные едят и пьют в сумерках.

Он снова приводит ее к воде. Она не знает, как ему это удается, так далеко от земель богю. Это волки, решает она.

Он говорит ей, что они смогут отдыхать очень недолго и что ей надо уснуть прямо сейчас. Теперь они будут ехать в темноте, каждую ночь. Но потом, пристально посмотрев на нее в сгустившихся сумерках, — его лицо трудно разглядеть — он приказывает ей лечь лицом вниз на низкую траву у пруда.

Ли-Мэй подчиняется. Сейчас это начинается, думает она, и сердце ее невольно начинает стремительно биться. (Как можно контролировать биение сердца?)

Но она снова ошибется. Да, он подходит к ней, но не охваченный желанием или страстью. Он опускается рядом с ней на колени и начинает разминать ей мышцы спины. Его пальцы одновременно причиняют боль и снимают ее. Когда она напрягается, морщась, он легонько шлепает ее, как мог бы шлепнуть беспокойную лошадь. Ли-Мэй пытается решить, оскорблена ли она. Потом заставляет себя расслабиться под его руками. Сейчас не время и не место проявлять гордость: скоро ей предстоит снова ехать верхом. Да и что здесь может значить слово «оскорблена»?

Его движения остаются скованными, но очень сильными. Она один раз вскрикивает, потом извиняется. Он молчит.

Ли-Мэй внезапно спрашивает себя — может быть, это озарение? — не вызвана ли эта физическая сдержанность, это безразличие к ней, как к женщине, тем, что случилось с ним много лет назад? Возможно, его сделали неспособным ощущать желание или неспособным его осуществить?

Она так мало знает об этом, но, конечно, это возможно. И это объяснило бы…

Потом, в какой-то момент, когда его руки замедляют движение, потом еще раз, и задерживаются у ее бедер, она слышит, что его дыхание изменилось. Она уже ничего не видит к этому времени — просто лежит лицом вниз в траве и только ощущает его присутствие, его прикосновения.

И хотя Шэнь Ли-Мэй, единственная дочь почтенного семейства, никогда не делила ложе с мужчиной и ничего не знает даже о самых первых подходах к физической любви, она понимает — с инстинктивной уверенностью, — что не безразлична этому мужчине как женщина, наедине с ним, в темноте. А это значит, что если он сдерживает себя, то не потому, что не способен чувствовать…

И в это мгновение она понимает еще одну составляющую всего происходящего. Сейчас и с тех пор, как он пришел за ней между костров на привале, там, на западе.

Ли-Мэй закрывает глаза. Медленно вдыхает воздух.

Правда в том, что с его стороны это жест, рожденный широтой души, к чему она не была готова. Они же варвары! Все, кто живет за границами Катая, — варвары. Ты не ждешь от них… милости. Не можешь ждать, правда?

Она слушает его дыхание, ощущает его прикосновения сквозь одежду. Они одни в целом мире. Ткачиха, тоже одна, сияет на западе. Ли-Мэй осознает, что сердце ее успокоилось, хотя она чувствует в себе что-то новое.

Она думает, что теперь понимает больше. Это успокаивает ее, как успокаивало всегда. Это совсем другое дело. И «Шандай» было первым словом, которое он ей сказал. Это имя.

Она тихо произносит:

— Спасибо. Думаю, теперь я усну. Ты меня разбудишь, когда пора будет ехать?

Она поворачивается на бок, потом поднимается на колени. Он встает. Ли-Мэй смотрит на его силуэт на фоне звезд. Ей не видно его глаз. Волки невидимы, но она знает, что они недалеко.

По-прежнему стоя на коленях, она кланяется ему, положив ладони на землю. И говорит:

— Я благодарю тебя за многое, сын Хурока. От себя, недостойной, от имени моего отца и от имени моего брата Шэнь Тая, которому ты оказываешь честь тем, что охраняешь меня.

Больше она ничего не говорит. Некоторые вещи нельзя объяснить, даже в темноте.

Ночной ветерок. Мешаг ничего не отвечает, но она видит, как он один раз кивает. Потом отходит в сторону, не слишком далеко, но на достаточное расстояние, ближе к коням. Ли-Мэй ложится снова, закрывает глаза. Она чувствует ветер, слышит звуки, которые издают животные в траве и вода в пруду. И с удивлением чувствует, что плачет, — впервые с тех пор, как они были в пещере. В конце концов она засыпает.

* * *

С тех пор как Весенняя Капель покинула Сардию много лет назад, она не называла себя тем именем, которое дала ей мать, даже в мыслях.

Она приехала в Катай с маленькой труппой музыкантов и танцовщиц, которую послали императору Тайцу, Сыну Неба, в качестве дани. Сардийцы были осторожными людьми, они ежегодно отправляли дары в Катай, и в Тагур, и даже в государства, возникающие к западу от них. Если ваша маленькая родина лежит в плодородной долине среди гор, это необходимо. Иногда (не всегда!) этого достаточно.

Ее не продали в рабство и не похитили, но у нее был небольшой выбор в этом вопросе. Однажды утром проснешься, и руководитель труппы объявит тебе, что ты навсегда покидаешь дом. Ей было пятнадцать лет, ее уже выделяли за красивую внешность, за искусство пения и игры на пипе. Она исполняла все двадцать восемь мелодий, модных в Катае. Возможно, поэтому ее и выбрали.

Она провела с этой труппой два года в Синане. Все двенадцать ее членов привыкали к тому, что у великого и славного императора двадцать тысяч музыкантов. Они все жили в обширном квартале к востоку от дворца, он сам по себе был похож на город, более крупный, чем любой из городов Сардии.

За два года их вызывали играть три раза: дважды — на свадьбе мелких придворных, один раз — на пиру по случаю приезда послов с юга. Сам Сын Неба ни разу не появился там.

Можно было быть зеленоглазой и светловолосой, хорошенькой и гибкой, искусной в музыке, и все равно видеть, как текут годы и твоя жизнь уходит. Тебя может никто не увидеть и не услышать среди артистов дворца Да-Мин.

Возможно, ты невидимка для двора, но не для тех, кто следит за особым сортом женщин. Капель заметили, очевидно, на той, второй свадьбе. Ей к тому времени было семнадцать лет. Пора начинать чего-то добиваться, думала она. Хотя бы жизни.

Она приняла приглашение уйти в квартал развлечений и пройти обучение в одном из тамошних лучших домов — обучение многим вещам и на лучших условиях, чем для многих девушек (об этом она уже знала к тому времени, поскольку интересовалась такими вещами). Зеленые глаза и русые волосы все-таки сыграли свою роль. Покинуть квартал музыкантов можно было, подкупив евнухов, которые контролировали артистов Да-Мин. Такие случаи происходили часто.

Она должна была стать куртизанкой и не питала иллюзий по поводу того, что это значит. Ее научили быть хозяйкой стола — высший ранг среди женщин квартала удовольствий. Это их нанимали для выступления на пиршествах у аристократов или высших мандаринов. И также для выполнения других обязанностей — более интимных — после окончания пиршества.

А когда вечером или днем в павильоне Лунного Света не было богатых придворных, всегда находились студенты, которые готовилась к экзаменам — или не готовились (когда они развлекались в Северном квартале), а только надеялись получить ранг после сдачи экзаменов.

Весенняя Капель любила студентов больше, чем придворных, а это было не самым умным для девушки. Но их энтузиазм, их мечты задевали в ней какие-то струны, которых не трогали расточительность и высокомерие аристократов из Да-Мина; над ними она иногда смеялась.

Хотя гости из дворца дарили более богатые подарки.

Это была жизнь. По крайней мере, пока женщина оставалась молодой. Эта жизнь была лучше — хотя никто не мог знать этого наверняка, — чем та, которую она вела дома. Синань под управлением императора Тайцзу был центром мира. Только она иногда спрашивала себя, всегда ли центр мира — самое лучшее место для жизни?

Она помнила тот момент, много лет назад, когда они проехали крепость у Нефритовых Ворот и оказались в Катае. Когда она решила оставить в прошлом свое имя.

Девушка, рожденная с эти именем, исчезла, решила она тогда. Она почти наверняка никогда не вернется назад — домой, в семью, к виду на горы к северу от дома, гряда за грядой уходящие в небо. Девушка, уехавшая на восток, должна оставить свое имя вместе с воспоминаниями.

В пятнадцать лет это казалось способом идти вперед. Способом выжить.

Но если данное ей при рождении имя уже давно исчезло, это не означает, что она должна принять в душе то имя, которое выбрал для нее Вэнь Чжоу, будто он выбирал ткани или лошадей для игры в поло.

Она откликается в усадьбе на имя Линь Чан, потому что обязана, и делает это с улыбкой, с непринужденной грацией, но дальше она не пойдет. Это лишь поверхность озера.

Господин не может узнать, что она думает или чувствует. К этому моменту она овладела талантом обманывать любых мужчин. У нее было время научиться. Это мастерство женщина может освоить, как и любое другое: как музыку, беседу, занятие любовью, имитацию желания и бурной страсти.

Ей следует быть более благодарной, напоминает она себе много раз в день или лежа ночью — одна или рядом с ним. Благодаря Чжоу, ее участь подобна знамени, водруженному на вершине той судьбы, о которой мечтает каждая куртизанка в Северном квартале.

Ее господин обладает властью второго человека в империи, а это значит, и в мире. Она живет в огромной усадьбе, слуги готовы удовлетворить любой ее каприз по первому требованию. Носит самые тонкие шелка и украшения, оттеняющие ее глаза и сверкающие при свете ламп в ушах, в золотистых волосах. Развлекает его гостей музыкой и остроумными разговорами, смотрит, как он играет в поло в Оленьем парке, спит с ним на одной подушке много ночей. Она знает его настроения и даже некоторые его страхи.

Разумеется, он может в любой момент отказаться от нее. Вышвырнуть вон без средств к существованию или с таковыми — это тоже все время случается с наложницами, когда они стареют. Когда искусного использования массикота,[8] палочек индиго для мушек, душистого базилика, выщипанных и накрашенных бровей, пудры и духов и изысканно украшенных волос уже не достаточно для поддержания нужной красоты.

Ее задача — сделать так, чтобы у него не было причин отослать ее от себя. Теперь или когда наступит день и зеркало мужских глаз расскажет печальную сказку.

С этой точки зрения она вела себя крайне неосторожно. Тайно нанимала воинов Каньлиня. Подслушивала на крыльце. В последние несколько дней была рассеянной и встревоженной и теперь боится, что другие это заметят. Ведь кроме его глаз в поместье есть и другие. Конечно, его жена славится тем, что не обращает внимания на женщин — взгляд ее обращен к небесам и тайнам алхимии. Но другие наложницы не дружат с Капелью, а у каждой из имеющих какое-то значение наложниц есть преданные ей слуги.

Такой дом, как этот, может стать полем битвы. Есть поэты, которые это видели, пережили и написали об этом.

События теперь развиваются быстрее. Поздним утром прибыл курьер из Ма-вая. Вскоре после этого Вэнь Чжоу и его жена уехали из усадьбы в карете. Во время поспешной подготовки к отъезду Чжоу, красный и сердитый, так и сыпал проклятиями.

Очевидно, двоюродная сестра потребовала его присутствия во второй половине дня и вечером. В отсутствие таких важных событий, как война или кризис, такое приглашение не мог не принять даже первый министр. В конце концов, именно ей он обязан своей должностью.

Можно было найти оправдание (и она знает, что Чжоу хотел бы это сделать), что они переживают момент кризиса, но растущие трения с Рошанем — не то оправдание, которое он может использовать в качестве предлога для отказа Цзянь. Только после того, как он будет готов открыть это, поставить в известность императора, а Капель знает, что он не готов. Пока не готов.

Слишком много опасностей, с ними необходимо разобраться.

Он уже связался со своим главным советником. Лю поедет в Ма-вай следом, в собственной карете. Чжоу всегда желает видеть его рядом, когда есть вероятность встречи с императором, а в Ма-вае эта вероятность велика.

Первый министр все больше зависит от Лю. Это знают все в его доме.

Чего Капель пока не знает, хотя изо всех сил пыталась выяснить, — посвящен ли Лю в определенные приказы (или даже является их исполнителем?), отданные в отношении того человека, который сейчас (по-видимому) возвращается с далекого запада, уцелев после всех покушений на его жизнь.

Возможно, он уцелел благодаря ей.

Это, конечно, было самым большим безрассудством с ее стороны. Чжоу убил бы ее, и она это знает. По крайней мере, один человек в Синане уже умер из-за этого дела за последние несколько дней. После того как пришло известие о приезде Тая. Его имя Синь Лунь, и его убили, чтобы сохранить тайну. Если Тай предпочтет рассказать о нем, то первый министр будет разоблачен. Она с этим примирилась. Ее преданность тому человеку, который привез ее сюда, уничтожило это покушение на убийство. Женщина, как и мужчина, имеет право на свое собственное понимание правильного поведения в этом мире.

Нет, сейчас она больше всего боится самой себя.

Курьер из Чэньяо привез сообщение. Это было несколько дней назад. Двигаясь с обычной скоростью, всадник из этого города может добраться сюда завтра или даже сегодня ночью. А Тай, если верить рассказам, скачет на сардийском жеребце. На «божественном коне» с ее родины.

Капель слишком хладнокровна и слишком хорошо владеет собой (всегда была такой), чтобы придавать значение этому факту. И она — не поэтесса, как многие куртизанки. Она поет песни, написанные другими. Но все-таки… сардийские кони?

И он жив, и уже почти здесь. После двух лет отсутствия…

Утро проходит: полуденная трапеза, отдых в ее комнатах, прогулка в саду у бамбуковой рощи. Время ползет убийственно медленно.

Когда она сидит на каменной скамье у искусственного озера, укрытая от солнца листвой сандалового дерева, ей приходит в голову: если Чжоу вызвали в Ма-вай на вторую половину дня, а потом на пир вечером, то сегодня ночью он не вернется домой.

Именно в это время приезжает второй курьер. Управляющий поместьем идет в сад в поисках госпожи Линь. Капели кажется, что управляющий не любит ее, но он никого не любит, так что это неважно.

Кажется, пришло еще одно послание из Ма-вая, на этот раз ей. Такого раньше не случалось. Она гадает, не вызывают ли ее поиграть для них… но нет, уже слишком поздно. И едва ли в Ма-вае испытывают недостаток в музыкантах.

Курьера провожают через ряд публичных комнат и внутренний дворик в сад. Разумеется, только после того, как управляющий предупредил ее о его приходе, чтобы она могла должным образом усесться и приготовиться на одной из скамеек. Она делает вид, что готова.

Курьер кланяется. В конце концов, она новая любимая наложница первого министра Вэня. Такая женщина может обладать властью. Он вручает ей свиток. Она ломает печать и разворачивает его.

Это послание тоже от Вэнь Цзянь, Драгоценной Наложницы. Оно очень короткое. «Не ложитесь рано сегодня ночью, если вы не слишком утомлены. Не во всякое окошко над мраморной лестницей нужно смотреть сквозь слезы».

Вторая строчка взята из знаменитой поэмы о женщине, надолго оставленной в одиночестве. Цзянь изменила несколько слов. Можно представить себе, как она улыбалась, когда писала или диктовала это. А впрочем, это не совсем правда: трудно представить себе эту женщину. Она слишком искусно ускользает и поэтому пугает.

Зато можно почувствовать, как твое сердце начинает слишком сильно биться, когда ты читаешь эти слова на свитке, отпускаешь курьера с серьезным лицом, приказываешь предложить ему еду и питье перед тем, как он отправится обратно в Ма-вай.

Во-первых, откуда Вэнь Цзянь известно о ее существовании? Во-вторых, почему она расположена помогать Капели в чем бы то ни было? А ведь она делает именно это. Если это не ловушка или не проверка, конечно.

Капель чувствует себя как ребенок под грузом сложностей.

Управляющий ведет курьера мимо деревьев-пагод. Ее служанка остается, чтобы быть наготове, если ее позовут. Капель сидит одна и смотрит через воду на остров, который Вэнь приказал насыпать посреди озера, выкопанного также по его приказу. Легкий ветерок шелестит листьями над головой, касается ее кожи и волос.

Совсем маленькой девочкой она любила янтарь, абрикосы и музыку. Коней — немного позже, но только смотреть на них. Они ее пугали. Ее глаза привлекали внимание, еще в раннем детстве. Когда она родилась, мать назвала ее Заирой. Нежным именем, оставленным в прошлом, много лет назад…

Глава 17

— Я хочу, чтобы меня развлекали, — заявила Вэнь Цзянь. — Брат, сочини для меня поэму.

Ее двоюродный брат, первый министр, улыбнулся. Он был таким же, каким запомнил его Тай по Девятому кварталу, и когда видел его издали в парке Длинного озера: крупный мужчина, красивый и сознающий это. Он был одет в синий шелк с вышитыми серебром драконами. На левой руке — кольцо с лазуритом.

В окна с открытыми ставнями залетал ветерок, шевеля узкие флажки снаружи. Вечер только начинался. Они находились в Ма-вае, где императоры веками снимали усталость в горячих источниках и где так же долго дворы различных императоров играли в свои знаменитые развратные игры. Совсем недалеко отсюда, с северной стороны, возвышались гробницы Девятой династии.

Поэты писали о таком соединении символов, хотя это было рискованно и следовало проявлять осторожность.

Тай в данный момент не чувствовал желания проявлять осторожность, что было неразумным, и он понимал это. Он был напряженным, как натянутая тетива лука. И Вэнь Чжоу, и брат Тая тоже были здесь.

Они не знали, что он в этой комнате.

Цзянь ради забавы (а возможно, и нет) устроила так, что Тай пришел раньше ее гостей и уселся на скамью из слоновой кости за одним из двух расписанных домашних экранов (летящие журавли, широкая река, вздымающиеся горы, крохотная фигурка рыбака в лодке).

Он не хотел этого делать. Чувствовал себя слишком пассивным, уступчивым. Но, с другой стороны, он не понимал, чего хочет здесь добиться. Он приехал. Это двор. Ему нужно принять решение, выбрать, на чьей он стороне, или отвергнуть выбор. Полезно также было бы остаться в живых, саркастически подумал он. Один из присутствующих здесь уже пытался его убить.

По крайней мере, один из них.

Пока что Тай согласился с тем, что хочет от него Возлюбленная спутница. Он может начать с этого, по крайней мере. Когда они прибыли, служанки Цзянь выкупали его, вымыли ему волосы (серьезно, пристойно, без намека на фривольность, о которой ходили слухи). Потом, в комнате с видом на озеро, они приготовили для него одежды из шелка ляо, более тонкого, чем ему доводилось носить за всю жизнь. В одном стихотворении говорилось, что, по сравнению с обычным шелком, он подобен сверкающему водопаду рядом с мутным ручьем, высохшим в летнюю жару.

Тай вспомнил этот образ, когда одевался. Его платье переливалось, сверкало всеми оттенками зеленого — цвета бамбуковой рощи в меняющемся свете. Его туфли, пояс и мягкая шляпа были черными, с бледно-желтыми драконами. Шляпную булавку украшал изумруд.

Две женщины проводили его — молча, руки в широких рукавах, глаза опущены, — по коридорам из мрамора и нефрита, потом — через внутренний двор, и снова по коридорам в палату, где Вэнь Цзянь, очевидно, собиралась принимать определенных гостей.

Тай не видел ее после их приезда. Она сказала ему в паланкине, что у нее есть план на сегодняшний вечер, но он понятия не имел, что это может быть за план и какова его собственная роль в нем.

Каждую ночь у Куала Нора, глядя, как заходят и поднимаются в небо звезды или луна, он в каждую секунду знал свою задачу. Знал, зачем приехал туда. Здесь он был всего лишь одним из многих танцоров и вдобавок не умел танцевать этот танец.

Тай хотел бы, чтобы Цянь был с ним. Вэй Сун он на этот вечер отпустил, и она уехала с отчетом в свой каньлиньский монастырь, расположенный дальше по берегу. У него мелькнула мысль, что теперь, когда он уже приехал, ее обязанности, ее службу можно считать законченной. И почувствовал себя до странности беззащитным, когда она поклонилась и уехала.

Поэт находился где-то в Ма-вае. Он уже гостил здесь раньше. У них не было возможности поговорить до того, как их увели в разные стороны. Цянь почти наверняка дегустирует какое-нибудь знаменитое вино. Интересно, подумал Тай, вели ли себя женщины так же благопристойно с Изгнанным Бессмертным, как с ним?

Две его провожатые довели его до этого зала приемов, показали экраны (автором рисунков на них был Ван Шао) и низкую скамью за одним из них. Любезно предложили ему присесть. Тай мог отказаться, но не знал, что это ему даст. На данный момент самым разумным казалось посмотреть, что затеяла Цзянь. Во что она играет — если это игра.

Он обнаружил, что ему довольно хорошо все видно сквозь маленькие отверстия в экране. С разрисованной стороны он их не заметил. Тай был совершенно уверен, что эти смотровые отверстия и возможность видеть комнату, оставаясь невидимым самому, не случайны. Подняв взгляд, он с удивлением заметил, что потолок сделан из чеканного золота. На нем были выбиты цветы лотоса и журавли. Стены из сандалового дерева, полы из мрамора…

Цзянь улыбнулась его экрану, когда вошла вместе со своим управляющим — не с тем, с которым приехала сегодня утром. (Тот, утренний, вероятно, уже мертв.) Тай подумал, что на дороге, наедине с ним, она улыбалась не так.

Перед тем как выйти из паланкина, чтобы сесть на Динлала и проехать остаток пути верхом, он спросил у нее, поможет ли она ему при дворе.

«Я не знаю», ответила она.

Сейчас Цзянь мне не помогает, решил он. Возможно, он ошибался, но чувствовал, что это правда. А еще чувствовал себя трусом, сидя здесь. Ему хотелось открыто бросить вызов Вэнь Чжоу и брату. В его воображении промелькнула картинка, как он дерется с ними на мечах. Лю совсем не умел обращаться с мечом, но Чжоу, вероятно, не уступал Таю или даже превосходил его. Это была бесполезная мысль: проносить сюда оружие запрещалось. Его заставили отдать мечи сразу же, как только они приехали.

Сквозь экран Цзянь выглядела совсем другой: более спокойной, более безмятежной, полной той торжественности, которая не существовала (не могла существовать), когда она возлегала в надушенном паланкине и чистила личи, прижималась босой ножкой к его бедру.

Она тоже была одета в зеленое: шелк с императорскими фениксами, вышитыми тем же бледно-желтым, как и его драконы. Интересно, означает ли это что-нибудь? Прическа такая же, как раньше: зачесанные на одну сторону волосы. Стиль, которому все подражают. Это производило впечатление на мужчину, который смотрел на нее.

За спиной Тая находилась маленькая, незаметная дверь. Он прямо сейчас мог встать и уйти — если дверь не заперта. Интересно, заперта ли она, подумал Тай. И еще подумал о том, есть ли дверь за другим разрисованным экраном, стоящим под углом к его экрану, у той же стены. Эти два экрана обрамляли пространство для Вэнь Цзянь и ее друзей в Ма-вае, весной.

Он бросил размышлять о таких вещах, когда Цзянь уселась на возвышении в центре зала, приняла из рук управляющего чашку и подала знак впустить гостей.

Высокие двери распахнулись. Вошло несколько человек, только мужчины. Цзянь осталась единственной женщиной в зале. Даже слуги, наливающие вино в нефритовые чашки, были мужчинами. Музыканты отсутствовали.

Среди вошедших оказался Сыма Цянь. Сюрприз. Поэт был должным образом одет и вымыт, в темной шляпе, волосы аккуратно заколоты. Выражение лица настороженное и насмешливое, как и всегда. Тай это отметил, но долго не задержал взгляд на друге. Его внимание привлекли другие. Не первый министр, хотя Вэнь Чжоу тоже вошел вместе со всеми.

Скрытый экраном, молчаливый, испытывающий страх и старающийся с ним бороться, Тай смотрел на своего старшего брата. В первый раз за два года.

Лю еще сильнее поправился, что сказалось на его лице, но больше никак не изменился. Ниже ростом, чем Тай, мягче. В богатом, мрачном, черном шелке мандарина с темно-красным поясом высшего ранга и символическим ключом у пояса, он скромно вошел, официально поклонился и занял место позади Вэнь Чжоу, немного сбоку.

Тай в упор смотрел на него, не в силах оторвать глаз. Страх и ярость.

Он узнал еще одного человека из тех, кто вошел: наследника императора. Еще один сюрприз, если Цзянь наметила на сегодня что-то серьезное. Принц Шиньцзу был печально известен любовью к чувственной роскоши, но его редко видели в городе и никогда — в Северном квартале. Он не ходил к женщинам. Женщин доставляли к нему.

Еще более крупный мужчина, чем первый министр. Короткая бородка, более широкая, чем модно у мандаринов. Как увидел Тай, наследник уже держал в руке чашку вина. Окидывая взглядом зал с того места, где он остановился, у открытого окна, принц улыбнулся Цзянь, которая поклонилась и весело улыбнулась в ответ. Подождала, пока гостям нальют вина, потом произнесла свои первые слова, обращенные к двоюродному брату.

Тай из-за экрана увидел, как Чжоу улыбнулся своей уверенной, ленивой улыбкой.

— Мы держим специальных людей для сочинения стихов, сестра. А ты просишь стихов у единственного из присутствующих, чьи старания тебя наверняка не порадуют.

— Но он ведь постарается? Путь лишь для того, чтобы порадовать меня? — Тай слышал в ее голосе лукавую улыбку.

— Я тебя слишком сильно люблю для этого, — ответил Чжоу. Кто-то рассмеялся, оценив шутку. Тай не видел, кто именно. Вэнь Чжоу прибавил: — И среди нас, кажется, присутствует поэт — по той или иной причине. Пусть он тебя развлекает, сестра. Разве он здесь не для этого?

Справедливый вопрос: поэт некоторое время назад покинул город, попав, как обычно, в немилость, и она была связана с Цзянь и со стихотворением. Изгнанный Бессмертный, и на небесах, и на земле. Такие ходили слухи.

Цзянь лишь улыбнулась. Тай начинал понимать, что у нее больше дюжины разных улыбок. Эта была ближе к улыбке кошки, играющей с мышью, он ощутил это еще в паланкине. Ему пришло в голову, что ее цель сегодня — не развлечение. Интересно, понял ли это Чжоу?

Тай вдруг содрогнулся и сам не понял почему. В тех сказках, которые рассказывала когда-то нянька, так мог задрожать тот, кто прошел по тому месту, где когда-нибудь будет его могила. Если ты никогда так не дрожал, говорила она, значит, тебе суждено умереть в воде или остаться не погребенным.

Его брат слышал те же сказки из того же источника. Знал те же фрукты из сада, те же качели на дереве в саду отца, речку, где можно было плавать и ловить рыбу, листья павловнии на дорожке, опавшие все сразу осенью. Тех же учителей, закаты, птиц, возвращающихся в конце зимы, те же пронизанные молниями летние грозы в детстве, в комнате, где они вместе слушали гром…

— Я опасаюсь предлагать господину Сыме прочесть стихи после тех, последних, которые он нам читал в Да-Мине, — сказала Драгоценная Наложница. — В них говорилось о древнем императоре и его возлюбленной. — Она смотрела на поэта и не улыбалась.

— Я огорчен до глубины души, и эта печаль останется со мной до конца дней, если что-то из написанного вашим слугой не доставляет удовольствия вам или Сыну Неба, — серьезно ответил Сыма Цянь.

— Ну, — произнес первый министр с ухмылкой, — могу вам сказать, что многие из них не доставили удовольствия мне.

Опять кто-то рассмеялся. Возможно, тот же человек. Цянь посмотрел на Вэня и снова поклонился.

— Жизнь учит нас мириться с некоторыми огорчениями, — тихо произнес он.

На этот раз рассмеялась Цзянь. И захлопала в ладоши.

— Братец, братец, — воскликнула она, — никогда не играй в слова с поэтом! Разве ты этого не знаешь?

Вэнь Чжоу покраснел. Тай боролся с желанием улыбнуться.

— Я склонен считать, что именно опальному поэту, не имеющему официального ранга, следует быть осторожным, — холодно ответил первый министр.

Тай инстинктивно взглянул на брата. Он в детстве часто смотрел на Лю, пытался понять, о чем тот думает. Лицо Лю оставалось бесстрастным, но взгляд его внимательных глаз переместился с женщины на поэта, потом быстро — на человека, который неожиданно прервал последовавшее молчание.

— Есть много способов измерять ранг, учил нас Учитель Чо, — тихо произнес принц Шиньцзу. — Кстати, по вопросу об осторожности: у меня есть вопрос к первому министру. Хотя я боюсь помешать удовольствиям нашей дорогой Цзянь.

— Вам, единственному из всех, нет необходимости этого бояться, — приветливо ответила Вэнь Цзянь.

Тай не знал, как это понимать. И как понимать поведение принца, который прислонился к стене у окна и держал в руке чашку так небрежно, что вино за малым не выплескивалось из нее. Голос Шиньцзу звучал более резко, чем ожидал Тай. В сущности, он никогда не слышал, как говорит наследник. До него только доходили слухи.

— Разумеется, я к вашим услугам, уважаемый господин, — Вэнь Чжоу поклонился.

Ему пришлось это сделать. Тай подумал, что это не доставляет министру удовольствия. Сам он уже устал, сидя в своем укрытии и пытаясь уследить за линиями связи и напряжения в зале, прочесть хотя бы лежащий на поверхности смысл, не говоря уже о глубинном.

— Благодарю, — ответил принц.

Он выпил вина. Жестом подозвал слугу, подождал, пока тот наполнит чашку. Все в зале ждали. Когда слуга отошел, Шиньцзу снова непринужденно прислонился к стене. Посмотрел на Вэнь Чжоу.

— Что вы делали с Ань Ли? — спросил он.

Тай за экраном обнаружил, что дышит осторожно.

— Мой господин, вы предлагаете обсуждать государственную политику? Здесь? — Чжоу выразительно посмотрел сначала на поэта, а потом на двух-трех других человек в зале.

— Да, — хладнокровно согласился Шиньцзу. — Среди прочих вещей, я бы хотел знать, какова государственная позиция в этом вопросе.

Снова наступило молчание. Имеет ли наследник императора право требовать этого от первого министра? Тай понятия не имел.

— Сестра, — начал Чжоу, поворачиваясь к женщине в зале. — Несомненно, приятное собрание в весенний вечер не…

— По правде говоря, — перебила его Цзянь, довольно мягко, — признаюсь, мне бы тоже хотелось это знать. Насчет Ань Ли. В конце концов, — она одарила всех присутствующих изысканной улыбкой, — он — мой приемный сын! Мать всегда волнуется, знаете ли. Постоянно.

На этот раз тишина была почти болезненной. Чжоу оглянулся через плечо на Лю. Брат Тая сделал маленький шажок вперед (очень маленький). Поклонился Цзянь, потом принцу.

— Мой господин принц, благородная госпожа. Насколько нам известно, губернатор Ань покинул столицу. — Это было правдой, и Тай знал об этом, но это не давало ответа ни на один из вопросов.

— Покинул, — быстро произнес Шиньцзу. — Три дня назад, вечером.

— А его старший сын уехал еще раньше, — прибавила Цзянь. Теперь она не улыбалась. — Ань Рон отправился на северо-восток. С маленьким отрядом, на хороших конях.

— Тем не менее Рошань поехал на запад, — сказал Лю. Тай понял, что его брат уводит их от того вопроса, который хочет задать принц, каким бы он ни был.

Безуспешно.

— Нам это известно, — сказал Шиньцзу. — Он встретился с вашим братом на дороге в Чэньяо.

Тай перестал дышать.

— С моим братом? — переспросил Лю.

Он казался потрясенным, и это не было притворством. Лю умел искусно скрывать свои чувства, но не симулировать их.

— С Шэнь Таем! — одновременно с ним воскликнул первый министр. — Зачем он это сделал?

— Я бы предположил, что речь шла о сардийских конях, — небрежно заметил Шиньцзу. — Но обсудить хотел не это.

— Но это следует обсудить! — резко заявил первый министр. — Рошань явно…

— Он явно интересуется их местонахождением. Поскольку, среди прочих должностей, занимает должность Начальника императорских конюшен. Он обязан интересоваться этим, не так ли? — Принц оторвал спину от стены. — Нет, мой вопрос к вам, первый министр, и к вашему советнику, конечно, поскольку он, по-видимому, хорошо информирован, иной. Прошу вас, скажите мне, почему вы участвовали в действиях, имеющих целью выдворить Рошаня из города, или еще хуже?

Тай с трудом сглотнул и заставил себя снова дышать, по-прежнему осторожно.

— Сын Неба пригласил его сюда, братец, мы все это знаем. — Цзянь покачала головой. — Я даже сама за него просила. Он, знаешь ли, развлекает меня всякий раз, когда бывает при дворе.

Только в тот момент Тай понял, что они с принцем работают вместе и все это отнюдь не спонтанно.

— Выдворить его из города? — переспросил Вэнь Чжоу. — Каким образом я мог это сделать?

Принц отпил вина.

— Распуская слухи в Да-Мине и среди мандаринов насчет его намерений. И делая это тогда, когда он находился в Синане, вдали от своих солдат, и чувствовал себя незащищенным.

Теперь в зале не осталось никакого ощущения праздности.

Тай увидел, как два или три человека начали пятиться, словно пытались выйти из сражения. Широко расставленные глаза Сыма Цяня перебегали с одного говорящего на другого, жадно впитывая все происходящее, как свет.

— Господин мой принц, — мягко произнес брат Тая, — иногда слухи могут оказаться правдой.

Шиньцзу посмотрел на него.

— Могут. Но решать проблемы, имея дело с таким могущественным человеком, как Ань Ли, можно разными способами. И в их число не входит дать ему почувствовать, что его прижали спиной к каменной стене или что ему грозит гибель от рук первого министра.

— Гибель? Только не от моих рук, — возразил Вэнь Чжоу, вернув себе самообладание. — Я всего лишь слуга империи. Только наш славный император, да живет он вечно, решает все!

— В таком случае, — произнес принц голосом нежным, как шелк, — не разумнее ли было поставить славного императора, а может быть и других, в известность о ваших намерениях? Это настолько рискованная игра, министр Вэнь, что и описать невозможно.

— Вряд ли это игра, мой господин! — возразил Вэнь Чжоу.

— Позвольте с вами не согласиться, — ответил принц.

Тай подумал, что в нем не осталось ничего, даже отдаленно похожего на праздность или опьянение. Что же это за момент? Что здесь происходит?

Он увидел, как принц поставил свою чашку с вином на лакированный столик, и прибавил:

— Приходится с сожалением сказать: возникает ощущение, что речь идет о двух людях и о власти. Не об империи. Не об императоре, да правит он еще тысячу лет.

— Я в отчаянии, что слышу это от вас, — пробормотал Чжоу.

— Уверен в этом, — согласился принц. — Мой отец тоже был в отчаянии… — он сказал это тихо.

— Вы… вы говорили об этом с императором? — Чжоу снова покраснел.

— Вчера утром. В Саду деревьев-пагод.

— Позвольте мне спросить, господин принц, — это вмешался брат Тая. — Мы в недоумении. Прошу вас, просветите нас. Вы говорите, есть способы решить проблемы с Рошанем. Это позволяет предположить, что вы согласны с такой необходимостью, если ваш слуга может позволить себе так выразиться. Первый министр и мы все, недостойные, кто трудится с малым успехом, чтобы помочь ему в его тяжелых обязанностях, будут благодарны за руководство. Как правильно противостоять той опасности, которую генерал Ань представляет для Катая и этой династии?

Сейчас здесь и речи нет о развлечении, подумал Тай.

Принц, наследник Тайцзу, заговорил так же тихо, как Лю:

— Дать ему власть и оказать почести. Вызвать его сюда, чтобы одарить еще большими почестями и большей властью — именно это делали Драгоценная Наложница и мой высокочтимый отец. Устраивать для него одно пиршество за другим в Да-Мине или здесь, в Ма-вае, — а потом смотреть, как он умрет от сахарной болезни. Он все равно уже умирает.

Вэнь Чжоу открыл рот, но Шиньцзу поднял ладонь:

— А после того, как великий и славный Ань Ли, ко всеобщему горю, уйдет к своим предкам, устроить ему самые пышные похороны, которых удостаивался военный лидер из варваров за всю долгую историю Катая.

Он помолчал. Присутствующие в зале не шевелились.

— А затем вызвать его старшего сына во дворец, обеспечив те формы и виды роскоши, какие ему больше нравятся. Сделать этого сына старшим офицером Дворцовой армии, или командиром Сотни Всадников, или и тем, и другим! И то же самое сделать для младших сыновей. Держать их всех здесь. Всю жизнь. Дать им всех женщин в Синане, каких они могут пожелать. Всех коней, на которых они захотят ездить. Дарить особняки, нефрит и загородные дома, бесконечное количество вин и изысканных одежд, каких они никогда не носили, — а в это время новые губернаторы возьмут на себя командование армиями и округами на северо-востоке, — Шиньцзу посмотрел на Чжоу. — Вот что надо было делать, первый министр Вэнь, если бы вы думали об империи, а не о частной войне между двумя людьми, которые ненавидят и боятся друг друга. А ведь частная война, Вэнь Чжоу, может стать чем-то гораздо большим.

Молчание. Никто не торопился нарушить его.

— Всех женщин? — спросила Цзянь, приложив руку к груди. — О, боги!

Принц Шиньцзу громко рассмеялся. Тай почувствовал, что снова забывает дышать, и задышал как можно бесшумнее.

— Не так все просто, господин принц! — с силой произнес Вэнь Чжоу. — Ведь тот человек, о котором идет речь, как бы он ни был болен, остается неописуемо честолюбивым.

— При дворе все непросто, — заметила Цзянь раньше, чем заговорил принц. — Тебе поручено руководить империей, братец. Ань Ли — один из тех, кто обязан расширять и защищать ее. Если вы тратите дни и ночи, кружась друг вокруг друга, подобно боевым петухам с металлическими когтями, что будет с Катаем? А нам остается просто смотреть и заключать пари?

В своем укрытии Тай невольно задал сам себе молчаливый вопрос: а где место императора во всем этом? Разве не его задача решать такие вопросы для своего народа, под небесами? Потом ему в голову пришла одна мысль, и он снова затаил дыхание.

— Боевые петухи? — повторил Вэнь Чжоу, высоко подняв голову.

Шиньцзу кивнул:

— Хорошее сравнение. Тот, кто победит на ринге, будет самым главным. Любой ценой. Министр Вэнь, то бремя, которое возложено на вас, дает большие привилегии. Так было с Цинь Хаем до вас. Он был — и мы все это знаем — могущественным, опасным человеком. Рошань захотел испытать вас в ваш первый год. Кого это может удивить? Военачальников, подвергающих испытанию силу и волю дворца Да-Мин? И как, по-вашему, вы среагировали, первый министр моего отца?

Голос Вэнь Чжоу звучал твердо:

— Я неоднократно предостерегал высокочтимого императора. Я предупреждал Министерство цензуры, казначейство и министров, включая тех, кто отвечает за армию. Я предостерегал мою прекрасную кузину. Если бы вы проявляли хоть малейший интерес к этим делам до сегодняшнего дня, господин принц, я бы и вас предостерег! Вы несправедливы, мой господин. Я со всеми вами говорил о Рошане.

— Но он, — возразила Цзянь, мягко улыбаясь, — также предупреждал нас о тебе. И в какое положение это ставит Сына Неба, братец?

— Он… Ань Ли говорил с вами обо мне?

— Ты считаешь его глупцом, братец?

— Конечно нет. Если бы он был глупцом, он бы не представлял опасности.

— Это не всегда так, — возразил принц. — Глупость может быть опасной.

С каждым мгновением, с каждым словом Тай вынужден был менять свое мнение о том, что он знал о Шиньцзу.

— Братец, — сказала Цзянь, — до недавнего времени казалось, что каждый из вас опасен для другого, но не для империи. Но если Катаю грозит опасность из-за того, что два человека ненавидят друг друга… — она не закончила свою мысль.

— Вы арестовали двух его советников этой весной. За консультацию у астрологов. — Принц не нахмурился, не сдвинул брови, говоря это.

Брат Тая быстро вмешался:

— Расследование установило, что это правда, господин принц.

— Установило ли также расследование, что это так уж важно? — столь же быстро ответил принц. — Или это была просто провокация? Скажите мне, советник первого министра.

Чжоу поднял руку, почти незаметным жестом, чтобы не дать Лю ответить. Затем поклонился принцу, Цзянь и с достоинством произнес:

— Возможно, я ошибся. Ни один слуга императора не должен считать себя непогрешимым. Я желаю лишь служить Катаю и трону, насколько хватит моих способностей. Я готов выслушать любые советы.

— Хорошо, — сказала Цзянь.

— Действительно, хорошо, — согласился Шиньцзу. — И конечно, больше ничего не нужно говорить об этом в прекрасный вечер в Ма-вае. Но прежде, чем мы начнем развлекаться, скажите мне, первый министр, где я могу найти одного из ваших стражников? Его зовут Фэн, как мне сказали.

— Что? — спросил Чжоу. — Уважаемый… принц спрашивает о слуге из моего дома?

— Да, — дружелюбно подтвердил принц. Он снова взял свою чашку и протянул слуге, чтобы тот наполнил ее. — Я послал своих людей в вашу усадьбу, чтобы привести его в Да-Мин, но, по-видимому, он покинул Синань. Где может быть этот парень?

Тай снова инстинктивно посмотрел на брата. Лицо Лю было озадаченным. О чем бы ни шла речь, он этого не знал.

Вэнь Чжоу снова спросил:

— Мой стражник? Вы хотите поговорить с одним из моих стражников?

— Я так и сказал, — тихо ответил принц. — Я также сказал, что он, очевидно, исчез.

— Вовсе нет, — возразил первый министр. — Я отослал его к моей семье. Моим родителям в эти неспокойные времена грозит большая опасность, и я подумал, что им следует иметь опытного телохранителя, чтобы управлять домашними слугами.

— Неспокойные времена, — повторил принц. — Значит, он сейчас там?

— Все еще в пути. Он выехал всего несколько дней назад.

— Собственно говоря, он здесь, в Ма-вае, — возразила Цзянь.

Голос ее был мягким. Все присутствующие повернулись к ней.

— Возможно, я должна была информировать вас обоих, брат, господин принц. Я приказала проследить за этим человеком и вернуть его обратно. После того как были получены определенные сведения.

— Ты знала, что он уехал? — лицо принца выражало восхищение.

— Следовало ожидать, что он уедет.

— Ты остановила моего человека в дороге? — голос Чжоу звучал странно.

— Высокочтимая госпожа, прошу вас. Каких… сведений? — Это спросил Лю.

Тай не знал, смешит ли его замешательство брата или вызывает жалость. Лю терпеть не мог, — еще больше, чем Тай, — когда не понимал, что происходит. Где угодно, когда угодно.

— Мы получили предупреждение, — сказала Цзянь, по-прежнему мягко, — что этот человек, возможно, совершил перед отъездом убийство. Дорогой братец, все это, конечно, новость для тебя.

Конечно, это не так. Тай напомнил себе: он участвует в танце, а музыка ему незнакома.

— Конечно, это новость! — воскликнул первый министр. — Убийство? Кто предположил такую вещь?

— Стражники Золотой Птицы представили отчет о том, что, по их словам, произошло несколько ночей назад. Им сообщили, что может иметь место акт насилия, и несколько стражников оказались в нужном месте, когда это случилось. Они не произвели арест, пожелав сначала получить указания дворца. Ты поймешь, почему они так поступили: убийцей был твой стражник.

— Я потрясен! Кто сообщил им об этом ужасном происшествии?

Тай отметил, что первый министр не спросил, кого убили.

При данных обстоятельствах самообладание Чжоу было поразительным. Аристократическое воспитание действительно сказывается, подумал Тай. Семьи Вэнь на юге не принадлежали к самым состоятельным семьям этой династии, но они имели очень древнее происхождение. Разумеется, именно поэтому Цзянь стала женой одного из малозначительных принцев до того, как поднялась еще выше.

— Кто нам сообщил? Собственно говоря, это сделал Рошань, — ответил принц Шиньцзу.

— Какого же человека он, предположительно, убил? — задал вопрос Лю.

— Мелкого гражданского чиновника, — ответил принц. — Мне сказали, что прежде тот частенько выпивал в компании вашего собственного брата. Его звали Синь. Синь Лунь, так мне сказали.

— И… вы говорите, что Ань Ли сообщил стражникам Золотой Птицы, что это может произойти?.. — Лю с трудом подбирал слова.

— Ну, — произнесла Цзянь с сожалением в голосе, — этот человек, господин Синь, по-видимому, опасался, что ему грозит опасность после того, как определенные новости пришли в Да-Мин с запада. Он написал Рошаню и попросил защиты.

Тай наблюдал за первым министром. В этот момент Чжоу производил большое впечатление: он ничем не выдавал своего волнения, которое должно было быть очень большим.

— И губернатор Ань… — произнес Лю.

— …Предупредил стражников Золотой Птицы, как и следовало. Увы, они прибыли слишком поздно и не смогли предотвратить убийство. Все сложилось неудачно, — сказала Цзянь.

— Крайне неудачно, — пробормотал первый министр.

— Могу себе представить, как тебя огорчает, братец, что ты отправил такого склонного к насилию человека охранять твоих дорогих родителей. Моих дядю и тетю, да хранят их духи! — воскликнула Цзянь. — Конечно, мы узнаем больше, когда этого Фэна допросят.

— Этого… еще не произошло? — голос Вэнь Чжоу был слегка напряженным. Тай вдруг почувствовал, что получает удовольствие от происходящего.

Впрочем, долго это не продлилось.

— Мы ждали господина Шэнь Тая, — небрежно произнесла Цзянь. — Чтобы узнать, что он может прибавить к этой истории. Я уже разговаривала с ним, сама.

— С… вы говорили с моим братом? — спросил Лю.

— Говорила, поскольку все это, по-видимому, связано с ним. — Цзянь посмотрела на двоюродного брата, и она не улыбалась. — Мне нравится господин Шэнь Тай. Я решила, что ему следует дать возможность послушать прежде, чем говорить самому.

Именно Лю догадался.

Он посмотрел на два экрана, переводя взгляд с одного на другой. Его лицо оставалось непроницаемым. Почти. Если хорошо его знаешь, можно было кое-что заметить. Цзянь бросила взгляд, словно случайно, туда, где прятался Тай.

Тай подумал, что более ясного сигнала присоединиться к танцу он не получит.

Он встал, расправил одежду. Затем обошел экран, задев богатое сандаловое дерево стены, и вышел под взгляды присутствующих. Он полагал, что Драгоценную Наложницу может порадовать такая степень изумления. Его она не радовала.

Он понятия не имел, каких поступков от него ждут. Поклонился наследнику, Цзянь. Но не первому министру и не старшему брату. Конечно, полагалось поклониться им обоим. Ему удалось послать быструю улыбку Сыма Цяню. Поэт ухмылялся, явно в восторге от этого театра.

Тай прочистил горло. Все высокопоставленные придворные, заполнявшие комнату, смотрели на него.

— Благодарю вас, высокочтимая госпожа, — произнес он. — Признаюсь, мне было неприятно прятаться, но ваш слуга уступает превосходству вашей мудрости.

Она рассмеялась:

— О, боги! Вы говорите так, будто я древняя старуха! Превосходство мудрости? Я просто хотела увидеть их лица, когда вы выйдете оттуда.

Что было неправдой, и он это знал. Все они знали это. Но именно так Цзянь танцевала свой танец при дворе, понимал Тай. И так заставляла танцевать других. Это скрывалось под шелком и духами. Не обязательно было долго общаться с ней, чтобы это понять.

Теперь, когда он оказался среди них, то, что он и она одеты в похожие цвета, бросалось в глаза. Тай гадал, намеренно ли это сделано. Конечно, намеренно.

Ты раньше уже принял решение, напомнил он себе. Если не можешь соткать из хитрых намерений известный рисунок, придется поступать иначе. Другого выхода нет, правда? Или ты марионетка, или щепка в разливе реки, или хоть как-то управляешь тем, что происходит.

И он мог сделать это здесь только одним способом.

Он повернулся к Вэнь Чжоу.

— Как вы узнали, что я у Куала Нора?

Ему следовало говорить учтивыми фразами, предварительно поклониться и почтительно поздороваться. И, в любом случае, совсем не следовало задавать этот вопрос.

Чжоу мрачно посмотрел на него и ничего не ответил.

— Второй брат! — произнес Лю, чуточку громче, чем следовало. — Добро пожаловать снова к нам! Ты оказал большую честь нашей семье, — Лю поклонился, и не простым минимальным учтивым поклоном.

Здесь нет иного пути вперед, кроме прямого, подумал Тай.

— А ты опозорил память о нашем отце, старший брат. Ты никогда не думал о том, как бы он отнесся к тому, что Ли-Мэй отправили на север, к варварам?

— Ну, конечно! — воскликнул принц Шиньцзу. — Я и забыл, что наша самая новая принцесса из этой семьи! Как интересно!

Сомнительно, что принц об этом забыл…

Лю не ответил брату. Впрочем, это могло подождать. Тай снова повернулся к Чжоу.

— Вы не ответили, первый министр. — Здесь он мог говорить только прямо. Или смириться с ролью щепки на стремнине.

— Я не знаю, — холодно произнес Вэнь Чжоу, — никакого протокола, ни одной династии, которые обязывал бы первого министра отвечать на заданный таким образом вопрос. Возможно, за него положено наказание палками.

Тай увидел, что Цянь глазами делает ему знак соблюдать осторожность. И отказался последовать совету. Он находится здесь. Ли-Мэй далеко. Янь лежит мертвый у холодного озера. Его отец также мертв и лежит под камнем, которого Тай даже никогда не видел.

Он сказал:

— Понимаю. Рошань высказал предположение, что вы можете уклониться от ответа на этот вопрос.

Чжоу замигал:

— Вы с ним говорили?

Теперь настала очередь Тая проигнорировать вопрос:

— Наказание палками, вы сказали? И сколько палок? Люди умирают под палкой, первый министр. Это могло бы стоить империи двухсот пятидесяти сардийских коней.

Если я начал это делать, подумал Тай, я это сделаю. И испытывал восторг от представившейся возможности выйти из укрытия, стоять перед этим человеком и говорить это.

— Как вы считаете, можно ли изменить протокол, когда речь идет об убийстве? Я спрашиваю еще раз: как вы узнали, что я у Куала Нора?

— Убийство? Кажется, вы вполне здоровы. Может быть, вы и сами — призрак, Шэнь Тай?

Момент настал, подумал Тай. Поэт бросил попытки привлечь его внимание. Принц снова оторвался от стены. Только Цзянь выглядела собранной, сидя (только она сидела в зале!) на своем помосте среди всех собравшихся.

Тай произнес:

— Нет, первый министр. Я еще не умер. Но студент Чоу Янь погиб от рук убийцы, посланной ко мне. Получены признания. Той фальшивой каньлиньской телохранительницы, которая убила моего друга. Двух других убийц, которые сознались в своих намерениях губернатору Сюю в Чэньяо. — Он сделал паузу, чтобы это имя услышали. — Этих двоих также видел мой друг Сымя Цянь, и дочь самого губернатора принесла сообщение с именем, названным убийцами. Так что есть другие люди, которые могут это подтвердить. А потом, первый министр, Рошань подарил мне копию письма, посланного ему Синь Лунем. В котором говорится, что он, Синь, боится быть убитым, потому что слишком много знает.

— Копия письма? От Рошаня? Он даже не умеет читать! — Чжоу удалось рассмеяться. — После всего того, что мы услышали сегодня — пока некоторые прятались за экраном — о его планах? Вы не думаете, что это фальшивка, имеющая целью навредить мне? Единственному человеку, который открыто оказал ему сопротивление? Несомненно, вы не настолько…

— Это не фальшивка, — возразил Тай. — Луня убили в ту ночь. Точно так, как он и опасался. И стражники Золотой Птицы видели, кто это сделал.

Он повернулся к брату, словно игнорируя Чжоу. Будто ему больше нечего сказать первому министру. Он смотрел на Лю. Сердце его сильно билось.

— Кто-то пытался убить тебя у Куала Нора? — спросил Лю. Он произнес это спокойно. Собирая информацию, — так это звучало, по крайней мере.

— И в Чэньяо.

— Понятно. Ну… Я знал, где ты находился.

— Ты знал.

Странно было опять разговаривать с братом, смотреть на него, пытаясь прочесть его мысли. Тай напомнил себе, что Лю достаточно ловок, чтобы обмануть его.

— Я пытался убедить тебя не ездить туда, помнишь?

— Пытался, — согласился Тай. — И ты рассказал первому министру, где я?

Он ждал возможности задать этот вопрос с тех пор, как покинул горы и озеро.

Лю кивнул:

— Думаю, да, в беседе. — Вот так просто, без колебаний. Другие тоже могут говорить прямо, или делать вид. — Впрочем, мне надо свериться со своими записями. Я все записываю.

— Все? — спросил Тай.

— Да, — ответил его брат.

Вероятно, это правда.

Лицо Лю, которое он тренировал с детства, ничего не выдавало, а в комнате было слишком много народа, чтобы сказать то, что Таю хотелось повторить ему. На этот раз — лицом к лицу, крепко схватив Лю за шиворот: что брат опозорил память их отца тем, что он сделал с Ли-Мэй.

Сейчас не время и не место. Будет ли когда-нибудь время и место, подумал Тай. И еще он понял, что по причинам, выходящим далеко за рамки его собственной истории, эта встреча ничего не поможет решить относительно покушений на его жизнь. Существовали гораздо более важные проблемы.

Его мысль получила отражение, ее предвидели. Здесь присутствовала танцовщица.

— Наверное, нам следует подождать, пока стражник моего двоюродного брата ответит на некоторые вопросы? — сказала Цзянь. — Возможно, мы можем поговорить о других вещах? Я не нахожу это столь забавным, как мне сперва казалось.

Приказ отступить, если он правильно понял.

Тай взглянул на нее. От нее веяло ледяной надменностью. Он перевел дыхание.

— Простите меня, уважаемая госпожа. Мой любимый друг был убит где-то за границами страны. Он умер, пытаясь сообщить мне о сестре. Горе заставило меня вести себя непростительным образом. Ваш слуга умоляет о снисхождении.

— Вы его уже получили! — быстро ответила она. — Вы должны понимать, что получите его — от любого в Да-Мине — за ту честь, которую вы нам оказали.

— И за коней! — весело прибавил Шиньцзу. Он поднял чашку в сторону Тая. — Какие бы вопросы или заботы ни мучили каждого из нас, сейчас наша обязанность — развлекать нашу хозяйку. Иначе мы не можем называть себя цивилизованными людьми.

Рядом с Таем возник слуга с вином. Он взял чашку. Выпил. Это было изысканное перченое вино. Разумеется.

— Я просила стихов, — жалобно произнесла Цзянь. — Полжизни назад! Мой двоюродный брат отказался, наш странствующий поэт отказался. Разве здесь нет мужчины, который может порадовать женщину?

Сыма Цянь шагнул вперед.

— Милостивая и высокочтимая госпожа, — тихо произнес он, — краса нашего светлого века. Может ли ваш слуга внести предложение?

— Конечно, — ответила Цзянь. — Этим вы даже можете заслужить прощение, если оно хорошее.

— Я живу лишь этой надеждой. Пускай кто-нибудь предложит два связанных между собой сюжета, и каждый из двух наших братьев, сыновей Шэнь Гао, прочтет вам свои стихи на эту тему.

Тай вздрогнул. Цзянь в восторге зааплодировала:

— Как это умно с вашей стороны! Конечно, именно это мы и сделаем! А кто может предложить лучшие сюжеты, чем наш Изгнанный Бессмертный? Я настаиваю на этом! Вы выбираете, сыновья генерала Шэня импровизируют для нас. Я снова счастлива! У всех есть вино?

Тай знал, что в год, когда брат сдавал императорские экзамены, Лю был в числе трех лучших. Он готовился к ним всю жизнь. Его стихи были безупречными, точными, совершенными. Они всегда были такими.

Тай провел два года у Куала Нора, пытаясь сделать из себя поэта в одинокой хижине по ночам, но, по его собственной оценке, мало преуспел в этом.

Он сказал себе, что это просто прием, вечернее развлечение в Ма-вае, где любят играть, а не соревнование, которое имеет какое-то значение. Ему хотелось отругать поэта. Что Цянь с ним делает?

Он увидел, как Лю поклонился Цзянь, серьезно, без улыбки. «Он никогда не улыбается», — сказала она раньше, в паланкине. Тай тоже поклонился и выдавил из себя кривую улыбку. Возможно, она кажется испуганной, подумал он.

Сыма Цянь произнес:

— Синань, и луна сегодня ночью. Любой стихотворный размер, по вашему выбору.

Принц рассмеялся:

— Мастер Сыма, стоит ли удивляться? Вы всегда выбираете луну?

Цянь широко улыбнулся, очень добродушно:

— Достаточно часто, мой господин. В свое время я следовал за ней. Надеюсь и умереть при лунном свете.

— А мы надеемся, что это случится не раньше, чем через много лет, — милостиво заметил принц.

Тай удивлялся, среди прочего, как могли все ошибаться насчет этого человека. Он все-таки знал ответ, или, по крайней мере, часть ответа: на протяжении этих лет для наследника императора было смертельно опасно проявлять признаки честолюбия. В этих признаках могли легко заметить компетентность, ум, проницательность. Безопаснее было много пить и наслаждаться обществом женщин.

И это вызывало другой вопрос: что делает Шиньцзу сейчас?

— Вы знаете… ну, нет, откуда вам знать, ведь я никогда никому не говорил… но я иногда мечтал о второй луне, о которой можно писать. Разве она не была бы подарком?

— Мне бы понравился такой подарок, — тихо сказала Возлюбленная спутница. Тай вспомнил, что она очень юная (иногда об этом нужно было вспоминать). Она моложе его сестры.

Цзянь повернулась и посмотрела на него, потом на Лю.

— Первый сын должен, конечно, быть первым, какие бы другие протоколы мы ни нарушали.

Вэнь Чжоу отступил назад, когда началась эта новая игра. Однако при этих словах он слабо улыбнулся. Таю казалось, что все его чувства неестественно обострились и он слышит и видит больше, чем когда-либо. Неужели такова жизнь при дворе? И так танцуют этот танец?

Лю осторожно сунул ладони в свои широкие черные рукава. Тай знал, он делал так всю свою жизнь, готовясь к таким моментам, как этот. Синань, и луна сегодня ночью, напомнил он себе. В таких состязаниях темой обычно служили два образа.

Лю заговорил, ни на кого не глядя, мерно расставляя ударения:

Никто не знает покоя в бессонном Синане.

Ни под полной луной, ни под месяцем нынешней ночи,

Где весна обращает лик бледный к грядущему лету.

Это место для славы, если ты ее заслужил,

Для даров драгоценных, для жажды большого богатства.

Этот город не знает покоя ни ночью, ни утром,

Когда открывают под бой барабанов большие ворота

И белое солнце восходит, туман разгоняя.

Здесь Сын Неба

Народ свой нефритовым ликом своим освещает,

И поэтому мир здесь прекрасней, чем мир может быть.

В груди Тая возникла какая-то боль, порожденная воспоминаниями и переплетенная с воспоминаниями. Это был его брат, они находились в самом центре императорского двора, в центре империи, и Лю сумел сделать это, без всяких усилий. «Прекрасней, чем мир может быть».

Но что еще он сделал? Или — что мог сделать, с такой же легкостью?

Казалось, все присутствующие смотрят на Тая. Никакой реакции на изысканное произведение Лю: так тоже полагалось. Когда два человека или больше участвовали в стихотворном конкурсе, полагалось ждать, пока не выступит последний участник. Они устраивали такие состязания в Северном квартале, часто — очень пьяными, часто — очень поздней ночью.

Тай сделал глоток вина. Он был невозможно трезвым. Подумал о Яне, о своей сестре. Взглянул на Лю.

— «Если ты ее заслужил», — пробормотал он. — Мне это нравится.

Брат сжал губы. Тай не ожидал от него реакции. И еще он не ожидал, что придется сочинять стихи в такой обстановке. Это двор, а не дом удовольствий и компания друзей-студентов. Он сделал еще глоток. Я могу принести в этот зал только одну вещь, осознал Тай, которой нет у этих элегантных танцоров.

Он посмотрел на Цяня. Лицо поэта выражало внимание. Так и должно быть, когда дело касается поэзии, подумал Тай. Это его жизнь, его воздух и вода.

Тай придумал первую фразу, а затем, — совершенно неожиданно, — окончание стиха, по контрасту со стихом брата, и начал говорить — медленно, выбирая свой путь, словно шел по залитому луной лесу. И когда пришли слова, пришли и образы, с которыми он до этого жил:

К югу от нас под луною сияет Синань.

Фонари скоро ярко зажгутся в весенней ночи.

Льются музыка, смех и густое, хмельное вино.

На запад взгляни — далеко, где дорог больше нет,

Там, у озера, кости белеют на острых камнях берегов

Под холодным сияньем далеких сверкающих звезд.

Оттуда на тысячи ли расползлась пустота

На восток и на запад, лишь горы ее стерегут.

Птицы медленно кружат, когда опускается ночь,

И горюющих призраков стоны слышны в темноте.

Как нам правильно жить?

Равновесие как обрести?

Сначала он посмотрел на Лю — в молчании, которое воцарилось, когда он закончил, и тишина влетела в зал, подобно ветру с улицы. Он так часто в детстве смотрел на брата, ожидая одобрения. Лю отвернулся, задумчиво, а потом — наверное, это было трудно, подумал Тай, — снова повернулся к младшему брату.

— Ярко соткано, — произнес он. Старое выражение. Поэзия и шелк.

— Это нечто большее, — тихо сказал Сыма Цянь.

Послышался смех.

— Да. Много времени не прошло, не так ли? — едко заметил Вэнь Чжоу. — Всего несколько минут назад Шэнь Тай вышел из укрытия и уже спешит напомнить нам о своем столь героическом пребывании на западе.

Тай бросил на него взгляд через комнату. И в тот момент понял две вещи. Что он умеет это делать: умеет танцевать, по крайней мере, некоторые здешние танцы, если захочет, — и что в этом зале находится человек, испытывающий еще больший гнев, чем он сам.

Он пристально смотрел на статную фигуру первого министра. Этот человек забрал Капель. Убил Яня.

Тай не спешил. Он понимал, что они его подождут. Потом сказал:

— Там было больше ста тысяч непогребенных солдат. Половина из них — наши воины. Я не думал, что нужно напоминать вам об этом, первый министр Катая.

Он увидел, как вздрогнул его брат, и это означало, что он понял, как глубоко проник удар Тая, — и не смог этого скрыть.

— Вы мне испортите удовольствие, если будете ссориться, — капризно протянула Цзянь. Тай взглянул на нее, на преувеличенно опущенные уголки этого красивого, накрашенного ротика. Она опять играет с ними, подумал он, но с определенной целью.

Он поклонился:

— Снова приношу свои извинения, уважаемая госпожа. Если мне предстоит проводить время при этом дворе, мне следует проявлять сдержанность, даже когда ее не проявляют другие.

Он увидел, как она подавила улыбку.

— Мы не собираемся позволить вам нас покинуть, Шэнь Тай. Я думаю, император пожелает принять вас официально, и очень скоро. Где вы остановились в Синане?

Он об этом не успел подумать. Это может показаться смешным.

— У меня здесь больше нет места жительства, милостивая госпожа. Я сниму где-нибудь комнаты и…

Она казалась искренне изумленной:

— Снимите комнаты?

Принц Шиньцзу выступил вперед.

— Драгоценная Наложница права, как всегда. Со стороны двора было бы шокирующим упущением, если бы вам позволили это сделать. Прошу вас принять один из моих домов в Синане, пока. До тех пор, пока мой отец и его советники не найдут время, чтобы рассмотреть должные способы воздать вам почести.

— Мне… мне не нужно воздавать почести, господин принц. Я сделал у Куала Нора то, что сделал только…

— …Только из уважения к вашему отцу. Я понимаю. Но ведь миру не возбраняется воздавать вам за это почести, не так ли? — Принц улыбнулся. Опустошил свою чашку. — И потом есть еще эти кони. Один из моих людей зайдет к вам сегодня вечером, чтобы договориться.

Действительно, есть еще эти кони, подумал Тай. Он снова спросил себя, — уже в который раз, — имела ли принцесса Чэн-Вань в Ригиале на далеком плато хоть малейшее понятие о том, что она с ним делает, когда приказала прислать ему этот подарок.

Другая женщина, которая, кажется, сейчас входила в его жизнь и определяла ее, та, которая точно знала, что она делает, объявила об окончании своего собрания.

Гости поклонились ей и начали покидать зал. Шиньцзу остался в помещении. Тай посмотрел на экран, за которым прятался. С этой стороны не было видно отверстий.

Он взглянул на второй экран.

Он вышел последним. Управляющий закрыл дверь. Утонченно изящные сопровождающие Тая стояли там, скромно пряча руки в рукава. Он увидел стоящих поодаль вместе Чжоу и Лю. Интересно, подумал он, не задержится ли брат, чтобы поговорить со мной? Он не знал, готов ли он к этому.

Сыма Цянь тоже его ждал.

— Можете уделить мне несколько минут? — спросил Тай.

— Сочту за честь, — серьезно ответил поэт, без намека на иронию.

Они двинулись по первому длинному коридору вместе с двумя женщинами. Лучи солнца проникали с запада сквозь раскрашенные окна из шелковой бумаги, образуя через равные промежутки пятна мягкого вечернего света. Они шли сквозь них. Свет и тень, снова свет и тень…

Глава 18

Покрасневшее солнце висит низко, в воздухе темная дымка. Сегодня похолодало, поднялся ветер. Ли-Мэй надела поверх туники рубашку богю, а сверху — еще и телогрейку из верблюжьей шерсти. Она понятия не имеет, где их достал для нее Мешаг в этой пустоте. Сама она не видела никаких признаков человеческого жилья, даже не чувствовала запаха дыма, принесенного ветром.

В роскошном дворце у горячих источников Ма-вая, к юго-западу от степных пастбищ и Стены, за широкой, опасной рекой, ее старшие братья читают стихи перед придворными Катая в зале из сандалового дерева и золота. Их слушатели пьют вино, приправленное перцем, и нежный ветерок делает мягким весенний воздух.

Ли-Мэй все время оглядывается через плечо. Она продолжает нервно оглядываться с тех самых пор, как взошло солнце и стало достаточно светло. Они выехали под звездами, тонкий месяц закатился, волки стали невидимыми. Ночные звуки. Какой-то мелкий зверек умер в темноте — она слышала короткий писк.

А вот Мешаг не оглядывается. Он позволил лишь два раза ненадолго остановиться за весь длинный день. Во время первого отдыха он сказал ей, что их не догонят ни сегодня, ни завтра.

— Им пришлось подождать, узнать, куда мы двигаемся. Теперь они знают, но бушует пыльная буря. Это задержит их на пару дней.

— А нас?

Он покачал головой:

— Буря? Она от нас далеко. Только ветер.

Только ветер. И бесконечная трава. И небо, которое гораздо выше, чем она когда-либо видела. Трудно поверить, что твоя жизнь что-то значит под этим небом. Неужели здесь небеса дальше от людей?

Приходится ли молитвам и душам проделать более долгий путь?

Мешаг подает сигнал на второй привал ближе к заходу солнца. Она предвидела это. Закат — это второе время дня, когда он охотится. Ли-Мэй спешивается. Он коротко кивает, как обычно, скованно, и скачет прочь, на этот раз — на восток, вдоль того пути, которым они ехали сюда.

Ли-Мэй не представляет себе, как он определяет направление. Если она вчера его правильно поняла, то его народ редко ездит по этим землям. Здешние племена шуоки — их враги, и они тоже бунтуют против власти Катая. Она мало знает о шуоки. Помнит только рассказ о том, как генерал Ань Ли подавил их восстание: героический поход, что-то в этом роде.

Они никого не видели. У нее ощущение, что было бы нехорошо, если бы их увидели, если бы их нашли здесь. Тем не менее степи широки, так обширны, что даже не верится. Возможно, это нас спасает, думает она.

На этот раз в том месте, где он остановился на вечерний привал, нет воды. А ведь Ли-Мэй так надеялась на пруд! Ей очень хочется опять стать чистой. Это входит в ее понимание самой себя. Это грязное создание с сальными волосами на лошади богю и в одежде богю (рубашка ей велика и пахнет животным жиром) — не тот человек, которым считает себя Шэнь Ли-Мэй.

Она все яснее сознает, что не должна так думать — с каждым прошедшим днем, с каждым ли, который они проехали. Того человека, которым она была прежде, изменили, уничтожили, приняв решение назвать ее принцессой и отправить на север.

Ли-Мэй думает, что, если бы она действительно была решительной, она бы заявила, что та девушка, которая выросла у ручья недалеко от реки Вай, как и та, которая служила императрице при дворе и в ссылке, умерла.

Она бы оставила ее в прошлом, вместе с воспоминаниями, как призрак.

Это трудно сделать. Труднее, чем она ожидала. Возможно, это не должно ее удивлять. Кто может так легко отказаться от привычек и образов своей жизни, от способа мышления, от понимания мира?

Но дело не только в этом, решает Ли-Мэй, вытягивая ноющую спину. Она живет — и скачет — в хрупком, но очевидном состоянии надежды, и это все меняет.

Мешаг, сын Хурока, — неописуемо странный, иногда — почти не человек, но он ей помогает, из-за Тая. А его мертвые глаза не отменяют и не уничтожают его стойкости и опыта. Он убил лебедя одной стрелой. И у него есть волки…

Он возвращается к ней перед тем, как совсем стемнело.

Ли-Мэй сидит в высокой траве, глядя на запад. Ветер стих. Изогнутый месяц закатился. Она видит звезду Ткачихи. Есть песня о том, как луна проплывает мимо нее, потом плывет под миром в ночи и снова выплывает наверх и приносит послание от ее возлюбленного с дальней стороны неба.

Мешаг привез воду во флягах и седельную сумку, полную красных и желтых ягод. Больше ничего. Она берет воду, использует часть на то, чтобы вымыть лицо и руки. Ей хочется спросить о кроликах, о каком-нибудь другом мясе. Но она молчит.

Он садится на корточки рядом с ней, кладет между ними кожаный мешок. Берет пригоршню ягод. И говорит, словно она задала вопрос вслух:

— Ты могла бы съесть сурка сырым?

Ли-Мэй смотрит на него.

— Нет… пока нет. А что?

— Нельзя огонь. Шуоки. Еще лебеди, возможно, ночью.

Они их ищут.

Мешаг сказал, что она задает слишком много вопросов. Она не готова позволить этой части ее умереть или потеряться. Она берет ягоды. Желтые ягоды горькие. Она говорит:

— Можно… можно мне спросить, куда мы едем?

У него чуть дрогнули губы:

— Ты же уже спросила.

Ей хочется рассмеяться, но это слишком трудно. Она проводит рукой он своим растрепанным, стянутым сзади волосам. Ее отец так делал, когда пытался думать. Как и оба ее брата. Она не может вспомнить (и это грустно), делает ли так же младший брат.

— Я боюсь, — говорит Ли-Мэй. — Мне это не нравится.

— Иногда бояться следует. Имеет значение то, что мы делаем.

Она не ожидала, что всадник богю тоже так думает. Говорит:

— Мне лучше, когда я знаю, что ждет впереди.

— Кто может это знать?

Ли-Мэй морщится. Ей приходит в голову, что они ведут настоящую беседу.

— Я имею в виду лишь наши намерения. Куда мы едем?

Его уже стало трудно рассмотреть. Быстро темнеет. Она слышит старшего волка в траве, недалеко от них. Смотрит на небо. Высматривает лебедя.

Мешаг говорит:

— Недалеко отсюда есть катайский гарнизон. Сейчас спим, ночью поедем. Увидим его утром.

Она забыла о гарнизоне. Солдаты, стоящие на границах — здесь, на севере, на юго-западе или на западе вдоль Шелкового пути за Нефритовыми Воротами — катайцы редко думают о них. К тому же многие из них — наемные варвары, как ей известно, приехавшие из родных земель, чтобы служить императору на дальних рубежах.

Но не об этом она сейчас думает.

Рука снова поднимается к волосам. Она говорит:

— Но я не могу ехать к ним! Когда они узнают, кто я, они отвезут меня назад, к твоему брату. Ты должен понимать. — Она слышит, как повышается ее голос, пытается справиться с собой. — Император будет обесчещен, если они этого не сделают. Меня… меня послали в качестве невесты. Комендант гарнизона придет в ужас, если я появлюсь! Он… он задержит меня и отправит гонца за указаниями, и ему прикажут отвезти меня обратно! Это не…

Она замолкает, потому что он поднял руку в темноте. Когда она замолкает, ночь вокруг них становится очень тихой, слышен лишь шорох ветра в траве.

Мешаг качает головой:

— Все катайские женщины так много говорят и не слушают?

Ли-Мэй, прикусив губу, решительно молчит.

Он тихо произносит:

— Я сказал, что мы увидим гарнизон. А не поедем туда. Я знаю, что они отвезут тебя на запад. Я знаю, что они должны это сделать. Мы видим стены, поворачиваем на юг. Катайская крепость — наша защита от шуоки, они к ней не приближаются.

— Вот как! — говорит Ли-Мэй.

— Я тебя везти… — Он замолкает, трясет головой. — Трудный язык. Я отвезу тебя к Длинной стене. Если поедем быстро, это всего три дня.

Но Стена, думает она… Солдаты на Стене сделают точно то же самое, к какой бы сторожевой башне они ни подъехали. Она хранит молчание, ждет.

Он говорит:

— Тамошние солдаты тоже отправить тебя обратно. Я знаю. Мы едем сквозь Долгую стену в Катай.

— Но как? — Она не может сдержаться и видит, как он дергает одним плечом.

— Не трудно для двух человек. Ты потом видеть. Нет. Ты увидишь.

Она героически молчит. Затем слышит странный звук и понимает, что он смеется.

Он говорит:

— Ты так стараешься больше не спрашивать.

— Стараюсь! — отвечает Ли-Мэй. — Ты не должен смеяться надо мной.

Он становится серьезным. Потом говорит:

— Я проведу тебя через стену, сестра Шэндая. Недалеко от нее есть плоская гора. Гора Барабан, вы ее называете! Мы ехать… мы поедем туда.

Она широко раскрывает глаза.

— Гора Каменный Барабан, — шепчет Ли-Мэй.

Он везет ее к каньлиньским воинам…

* * *

Две женщины поклонились у высоких дверей в комнату Тая. Одна из них открыла дверь. Тай впустил Сыма Цяна первым. Женщины ждали в коридоре. Теперь они не опускали глаза. Было ясно, что они бы вошли, если бы он их пригласил. И также ясно, что ни он, ни поэт не получат отказа, что бы им ни вздумалось пожелать. Цянь улыбнулся женщине, которая была поменьше ростом и покрасивее. Тай откашлялся:

— Благодарю вас обеих. Сейчас я должен поговорить с другом. Как можно вас вызвать, если вы понадобитесь?

Они казались озадаченными. А Сыма Цянь объяснил:

— Они будут здесь, Шэнь Тай. Они в твоем распоряжении, пока ты не покинешь Ма-вай.

— О! — произнес Тай. Ему удалось улыбнуться. Обе женщины улыбнулись в ответ. Он осторожно прикрыл дверь. Два больших окна оказались распахнуты, шторы подняты. Было еще светло. Он не думал, что здесь они могут действительно уединиться, но не верил, что кто-нибудь захочет за ним шпионить. На маленьком, лакированном столике подогревалось вино на жаровне. Он увидел, что чашки, стоящие рядом, из золота. Тай был поражен. Цянь подошел к столику, налил две чашки. Подал одну Таю. Поднял свою, салютуя, и опустошил ее, потом налил себе еще.

— Что только что произошло? — спросил Тай.

Свою чашку с вином он поставил на столик. Тай боялся больше пить. Его еще не отпустило напряжение того собрания, которое они только что покинули. Он знал, что такое бывает и во время войны. Сегодня разыгралась битва. Его посадили в засаду, он участвовал в поединке. Не обязательно со своим настоящим врагом. Враг… Опять это слово…

Цянь поднял брови:

— Что произошло? Ты создал очень красивые стихи, и твой брат тоже. Я запишу для себя оба.

— Нет, я имею в виду…

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Я могу судить о стихах. Но не могу ответить на другой вопрос.

Цянь подошел к окну. Выглянул наружу. С того места, где стоял Тай, он видел роскошный сад. Впрочем, сад и должен быть роскошным. Это же Ма-вай. Немного дальше к северу находились гробницы Девятой династии.

— Я думаю, за другим экраном сидел император.

— Что? — Цянь быстро обернулся. — Почему? Откуда ты…

— Я не знаю наверняка. Я так думаю. Два разрисованных экрана, и то, что госпожа Цзянь и принц делали вместе… чувствовалось, что это предназначено для зрителя, и этот зритель — не я.

— Может, и ты.

— Я так не думаю. Никогда не слышал, чтобы принц Шиньцзу вел себя так… говорил так…

Они оба подыскивали слова.

— Так властно?

— Да. Я тоже, — почти неохотно согласился Сыма Цянь.

— Он бросал вызов Чжоу. И он не мог делать это, не зная — наверняка! — что его отец об этом узнает. Поэтому мне кажется…

— Что он делал это для императора?

— Да.

Последнее слово Цяня повисло в воздухе, со всеми очевидными последствиями и всеми теми последствиями, которых они не могли видеть. Слабый ветерок за окном доносил аромат цветов.

— Ты нас видел? Оттуда, где сидел?

Тай кивнул:

— Она это все устроила. Так что же там произошло? Мне нужна помощь.

Поэт вздохнул. Снова наполнил свою чашку. Показал Таю на его чашку, и тот нехотя выпил. Цянь пересек комнату и долил ему вина. Потом сказал:

— Я провел жизнь в движении по городам и горам, рекам и дорогам. Ты это знаешь. Никогда не занимал никакого места при дворе. Никогда не сдавал экзамены. Шэнь Тай, я не тот человек, который может объяснить тебе, что происходит.

— Но ты слушаешь. Ты наблюдаешь. Что ты услышал в том зале?

Глаза Цяня ярко блестели. Вечерний свет лился в окна. Комната была большой, изящной… приветливой. Место, где можно расслабиться, найти покой. Вот для чего всегда существовал Ма-вай.

Поэт сказал:

— Я полагаю, первому министру сделали предупреждение. Не думаю, что это будет стоить ему его должности.

— Даже если он замышлял убийство?

Сыма Цянь покачал головой:

— Да. Даже если бы ему удалось тебя убить. Скажут: какой смысл иметь столько власти, если не можешь использовать ее, чтобы избавиться от человека, который тебе не нравится?

Тай смотрел на него и молчал. Цянь продолжал:

— Они бы с радостью позволили ему тебя убить — до появления коней. Это не имело бы никаких последствий. Сделал ли он это из-за женщины или чтобы ты не стал угрозой его советнику, твоему брату. Никто и глазом бы не моргнул, если бы ты погиб у Куала Нора или в дороге. Кони изменили ситуацию. Но сегодня, я думаю, речь шла о Рошане. Твое присутствие было предостережением для Чжоу. Он рискует, вот что они ему говорили. — поэт налил еще одну чашку. И опять улыбнулся. — Мне очень понравилось: «холодные звезды на белые кости глядят».

— Спасибо, — ответил Тай.

Среди тысяч писателей Катая Девятой династии было два выдающихся поэта. Этот человек — один из них. Можно уйти к предкам счастливым, унося с собой похвалу написанным тобой строчкам от Сыма Цяня.

— И все же, я только что получил от тебя совет, — заметил Тай.

— Отнесись к нему с осторожностью, — посоветовал поэт. — Я не претендую на мудрость.

— «Претендуют на что-то те, которые этого не имеют», — процитировал Тай; поэт должен знать эту строчку.

Цянь колебался.

— Шэнь Тай, я не склонен к скромности. Я всего лишь честен. Я все время возвращаюсь к этому нефриту и золоту, они меня притягивают. Сандаловое дерево и слоновая кость, шепот и аромат женщин. Но только для того, чтобы нанести визит, попробовать на вкус. Это не мой дом. Меня тянет сюда, а когда я приезжаю, меня тянет уехать. Человек должен считать двор своим домом, чтобы понимать его.

Тай открыл рот, чтобы ответить, но понял: он не знает, что хотел сказать. А Цянь продолжал:

— В Да-Мине или здесь, в Ма-вае, больше красоты, чем в любом другом месте, где люди построили дворцы и разбили сады. Возможно, сейчас здесь больше красоты, что когда-либо раньше. Кто станет отрицать чудо и великолепие этих мест? Или противиться желанию увидеть их?

— Или бояться, что это может закончиться? — спросил Тай.

— Это один из страхов, да. Иногда я радуюсь, что уже не молод, — Цянь поставил свою чашку. — Меня ждут, друг. Две женщины обещали мне поиграть на флейте и угостить вином с шафраном, когда зайдет солнце.

Тай улыбнулся:

— Ни один мужчина не должен мешать другому в этом случае.

— Воистину. Ты идешь?

Тай покачал головой:

— Мне нужно подумать. Полагаю, сегодня ночью будет пир? Я понятия не имею, как себя вести.

— Из-за Вэнь Чжоу?

— Да. Нет. Из-за моего брата.

Поэт посмотрел на него:

— Ему не следовало делать того, что он сделал.

Тай пожал плечами:

— Он — глава нашей семьи. Он скажет, что Ли-Мэй обеспечила нам уважение и положение в обществе.

— В этом он прав, — глаза поэта снова блеснули в отраженном свете. — И все же, я бы понял, если бы ты убил его за это. Но я не слишком разбираюсь в таких вещах.

— Я тоже не уверен, что разбираюсь, — ответил Тай.

Цянь улыбнулся, но у него был мрачный вид. Невольно вспоминалось, что в свое время он был воином.

— Возможно. Но тебе нужно стать умным, Тай. На короткое время или надолго. Ты теперь важная персона.

— «Мир может подносить дары или отраву в драгоценной чаше», — процитировал Тай.

Выражение лица поэта изменилось.

— Этого я не знаю. Кто написал?

— Мой брат, — тихо ответил Тай.

— А, понимаю…

Тай думал о летних грозах, на которые они смотрели из окна общей спальни.

Он шел к двери, чтобы открыть ее перед поэтом, когда раздался стук. И стук шел не из коридора.

Друзья замерли на месте. Несколько секунд спустя стук повторился. Тай повернулся и посмотрел на стену за красивой кроватью.

У него на глазах панель в виде двери распахнулась в темноту, а потом — вторая панель. Двойные двери, скрытые в стене. Никто не появился. С того места, где стоял Тай, он не видел, что там, за дверью. Коридор? Соседняя комната?

Мужчины переглянулись.

— Сейчас мне не нужно здесь находиться, — тихо произнес Цянь. Выражение лица поэта было серьезным. В самое ухо Тая он прошептал: — Будь умным, друг. Не торопись действовать. Эта игра не на один день и одну ночь.

Он сам открыл дверь в коридор. Сопровождающие Тая женщины все еще были там, одна стояла у окна, вторая — на противоположной стороне. Теперь, в преддверии захода солнца, коридор по всей длине освещали фонари.

Они улыбнулись двум мужчинам. Цянь вышел. Тай закрыл за собой дверь и повернулся лицом к комнате.

Быстро, почти бегом, вошли шесть солдат.

Они заняли позиции у двух окон и у двери, попарно, с бесстрастными лицами пройдя мимо Тая, игнорируя его. У них были мечи, шлемы и кожаные доспехи. Те четверо, что встали у окон, выглянули, внимательно посмотрели вокруг, но не закрыли окон. Вливающийся в окна свет был прекрасен в это время дня.

Один из солдат опустился на колени и заглянул под кровать. Потом встал и кивнул в сторону скрытого прохода.

В комнату вошла Вэнь Цзянь.

Она тоже не взглянула на Тая. С серьезным лицом прошла к противоположному окну, потом повернулась к двойной двери. Она по-прежнему была одета в зеленый шелк, расшитый бледно-желтыми драконами.

Сердце Тая сильно билось. Теперь он боялся.

Через двери в стене вошли еще шесть солдат, неся на шестах дворцовое кресло, закрытое занавесками. Занавески скрывали фигуру человека на кресле. Но было понятно, кто это.

Кресло поставили посредине комнаты.

Тай опустился на колени, коснулся лбом пола, вытянув руки перед собой. Он не поднимал глаз и даже закрыл глаза на мгновение, стараясь не дрожать. И замер, распростершись.

Именно так следовало поступать, когда августейший император Катая, правящий по повелению небес, входит в комнату. В любую комнату, не говоря уже о твоей собственной спальне, тайно явившись к тебе по проходу в стенах.

— Тебе позволено встать, сын Шэнь Гао, — это произнесла Цзянь.

Тай поднялся на ноги. Он поклонился, три раза, в сторону кресла за занавесками. А потом дважды — женщине у окна. Она наклонила голову, но не улыбнулась. Солдаты, которые несли кресло, встали вдоль стен, высоко подняв головы и глядя прямо перед собой.

Занавески, скрывающие кресло, были красные, расшитые желтыми солнцами. Их было девять с одной стороны, как видел Тай, и должно быть девять с другой стороны, в соответствии с легендой. Слишком много блеска для смертных людей — таким был смысл этих солнц.

Он видел императора Тайцзу три раза в жизни, издалека.

Император тогда стоял на высоком балконе дворца Да-Мин, над бурлящей толпой на площади перед дворцом во время трехдневного праздника. Свита и император были так далеко и высоко, что один из студентов заметил, что они легко могли бы оказаться людьми, нанятыми для позирования в императорских одеждах под знаменами, пока настоящий двор охотится или отдыхает в Оленьем парке за дворцом.

— Августейший пастырь нашего народа желает, чтобы вы ответили на один вопрос, — тихо произнесла Цзянь.

Тай снова поклонился занавескам. Он обливался потом.

— Ваш слуга не заслужил такого почета, — выдавил он.

Из-за красных занавесок раздался голос, и в нем было больше силы, чем ожидал Тай.

— Ты действительно слышал голоса мертвых у Куала Нора?

Тай снова упал на колени, коснувшись лбом пола.

— Тебе позволено встать, — повторила Цзянь.

Тай встал. Он не представлял себе, что делать с руками. Сцепил их спереди у талии, потом уронил вдоль туловища. Ладони у него стали влажными.

— Ваш слуга слышал их, милостивый августейший повелитель.

— Они разговаривали с тобой? — В голосе слышался живой интерес. Его невозможно было не услышать.

Тай усилием удержался, чтобы снова не упасть на колени. Он до сих пор дрожал, стараясь справиться с этим. Он ответил:

— Милостивый повелитель, они не разговаривали. Ваш слуга лишь слышал их крики в ночи, с того момента, когда заходило солнце, и до момента, когда оно снова восходило.

— Крики. Гневные или горестные, сын Шэнь Гао?

Тай смотрел в пол.

— И те, и другие, августейший повелитель. Когда… когда… когда чьи-то кости обретали покой в земле, этот призрак прекращал кричать.

Воцарилось молчание. Тай краем глаза взглянул на Цзянь. Она стояла у окна, вечернее солнце сияло на ее волосах.

— Мы очень довольны, — произнес император Катая. — Ты прославил нас и своего отца. Это отмечено.

Тай опять опустился на колени.

— Великий повелитель, ваш слуга недостоин таких слов.

Из-за занавесок раздался смешок:

— Ты хочешь сказать, что я ошибся в том, что сказал?

Тай прижался лбом к полу, потеряв дар речи. Он услышал смех Цзянь:

— Мой дорогой возлюбленный, это жестоко. Ты пугаешь этого человека до смерти.

«Мой дорогой возлюбленный».

Император Тайцзу, невидимый, но тоже со смехом, ответил:

— Человека, который два года прожил среди мертвецов? Надеюсь, это не так.

Тай не двигался и молчал.

— Вам позволено встать, — снова сказала Вэнь Цзянь, и на этот раз в ее голосе прозвучало отчаяние.

Тай встал.

Он услышал шорох занавесок — но с другой стороны, противоположной от него. Прошла минута, затем снова шорох.

Император сказал:

— Мы официально примем тебя, когда это будет подготовлено. Мы желали выразить свое одобрение, в частном порядке. Нам всегда нужны храбрые люди во дворце Да-Мин. Хорошо, что ты здесь.

— Ваш слуга благодарит вас, великий повелитель, — пробормотал Тай. Теперь он покрылся потом.

Император более тихим голосом сказал:

— Честь делится на три части, сын Шэнь Гао. Одна часть — сдержанность. Вторая часть — благонамеренность. Третья часть — почитание предков. Мы тебя покинем.

Тай пренебрег тем, что эта женщина сказала ему, уже три раза: он снова упал на колени и прижался лбом к полу. Он слышал шаги солдат, скрип поднимаемого кресла, затем досок пола, когда его вынесли обратно через потайную дверь.

Он думал о тех последних словах, безуспешно пытаясь вспомнить, слышал ли он их или изучал когда-нибудь. Затем — неуместно, совершенно неуместно — ему в голову пришла мысль: тот невидимый человек, который их произнес, отнял молодую жену у своего младшего сына и сделал своей наложницей; он ищет запретное бессмертие с помощью тайных алхимиков, а также строит для себя гробницу, рядом с которой кажутся ничтожными гробницы его отца и прочих предков.

Собственные мысли могут приводить в ужас…

Он услышал шаги других солдат, снова, почти бегом, пересекающих комнату. Через мгновение он поднял глаза.

Цзянь стояла у двойных дверей, одна, и улыбалась ему.

— Все прошло достаточно хорошо, — сказала она. — Признаюсь, со своей стороны, я считаю, что сдержанность слишком превозносят. Вы не согласны, Шэнь Тай?

Это было уже слишком. Слишком много разных сторон, куда тянут человека в один день. Тай просто смотрел на нее. Он понятия не имел, что сказать.

Очевидно, Цзянь прочла это на его лице и рассмеялась, вполне безобидно.

— Вы слишком утомлены моим сегодняшним приемом, — заметила она.

Тай покраснел.

— Я вас оскорбил, прекрасная госпожа?

Она покачала головой:

— Это не так. На кровати лежат подарки от Трона Феникса. Они от императора, не от меня. Мой подарок — это ваша свобода этой ночью. Маленькая каньлиньская телохранительница, так рьяно вам служащая, ждет у этой комнаты вместе с девятью другими воинами. Вам понадобятся телохранители, когда вы поедете в Синань этой ночью.

— Я еду в Синань?

— И вам лучше выехать быстро. Темнота застанет вас в пути.

— Я… что я должен…

— Мой двоюродный брат, — сказала Цзянь с улыбкой, которая могла заставить мужчину потерять контроль над своими руками и ногами, — сегодняшнюю ночь проведет здесь, вместе со мной, а завтрашнее утро — с другими людьми, обсуждая проблему Рошаня.

— Понимаю, — сказал Тай, хоть и не понял.

— Ей сообщили, что вы приедете, — сказала Вэнь Цзянь.

Тай сглотнул и обнаружил, что не может ничего сказать.

— Это мой подарок. Ваша телохранительница знает, где стоит на конюшне ваш конь. И у вас теперь есть управляющий для городского дома, который вам только что подарил император. Вам же понадобится управляющий.

— Управляющий? — тупо повторил Тай.

— Он был моим сегодня утром. Я пересмотрела свое решение. Он обязан вам жизнью. Надеюсь, он будет хорошо вам служить.

Улыбка стала шире. Нет женщины на земле, подумал Тай, которая была бы похожа на нее.

Но была и другая женщина — в Синане, с золотыми волосами. Которая рискнула жизнью ради него, которая предупреждала его, и не раз, о том, что может случиться, если он уедет.

Она также сказала ему, вспомнил Тай, что ему понадобится гораздо больше проницательности, чтобы получить хоть малейшую надежду уцелеть при дворе.

— Когда вам назначат аудиенцию, вам сообщат, — сказала Вэнь Цзянь. — После аудиенции, конечно, вам нужно будет вернуться на запад, чтобы забрать своих коней.

— Конечно, милостивая госпожа, — согласился Тай.

— Вы мне обещали десять из них, — напомнила ему она.

— Обещал, — подтвердил он. — Для танцев?

— Для танцев, — согласилась она. — Еще один подарок. — Она повернулась и положила что-то на кровать, а потом вышла через дверь в стене. Кто-то ее закрыл. Комната стала такой же, как была. За окном все еще было светло.

На кровати лежал тяжелый ключ. Рядом — кольцо с таким крупным изумрудом, какого Тай не видел никогда в жизни.

Он увидел, что там лежит еще один предмет.

Личи, еще не очищенный.

Он взял плод, взял ключ — он должен быть от дома в Синане. Положил их в карман своего платья. Потом взял кольцо и надел его на безымянный палец левой руки. Несколько мгновений смотрел на него, думая об отце и о матери. Затем снял кольцо и тоже положил в карман.

С напряжением втянул в себя воздух, выдохнул его. Снял шляпу, без видимой причины. Подошел к двери и открыл ее.

— Рад тебя видеть, — приветствовал он Вэй Сун. Она стояла там, прямая, маленькая, неулыбчивая и свирепая, как степной волк.

Она поморщилась и ничего не сказала. Однако все-таки склонила голову. За ее спиной, как и было обещано, стояли другие каньлиньские воины, одетые в черное.

Рядом с Сун, на коленях, стоял тот управляющий, которого он видел сегодня утром у гостиницы. Тот человек, которому Цзянь приказала убить себя, когда они доберутся до Ма-вая. «Я пересмотрела свое решение».

— Встаньте, пожалуйста, — попросил Тай. Управляющий встал. К своему смущению, Тай увидел на его щеках слезы. Он сделал вид, что не замечает их, и достал ключ.

— Полагаю, вам сообщили, какие ворота и какого дома в Синане он откроет?

— Да, милостивый господин, — ответил управляющий. — Он находится в самом лучшем квартале, пятьдесят седьмом. Красивая усадьба. Недалеко от усадьбы самого первого министра! — Он произнес это с гордостью.

Тай заморгал. Он почти услышал смех Цзянь.

— Я хочу, чтобы вы взяли коня или карету, что для вас легче, и подготовили для меня дом сегодня вечером. Там будут слуги?

— Конечно! Этот дом принадлежал императору, да живет он тысячу лет. Они будут вас ждать, мой господин. И они почтут за честь служить вам, и сделают это с благодарностью, как… как и я.

Тай нахмурился.

— Хорошо, — сказал он. — Увидимся в Синане.

Управляющий взял протянутый ему ключ, поклонился, повернулся и поспешно зашагал по коридору. Человек, который снова обрел ясную, сияющую цель в жизни, которую уже считал законченной.

— Его зовут Е Ляо, — сообщила ему Сун. — Вы не пожелали узнать его имя.

Он посмотрел на нее. Аккуратная, спокойная фигурка в черном. Она убивала ради Тая, ее еще раз ранили сегодня утром.

— Е Ляо. Спасибо. Ты бы предпочла видеть его мертвым?

Сун этого не ожидала. Покачала головой:

— Нет. — Она колебалась. — Это другой мир, — заметила она. Тай понял, что она не так спокойна, как кажется.

Он кивнул:

— Да. Он другой.

Она подняла на него глаза. Он увидел ее улыбку, широкий рот.

— А вы сотрете бедра до крови, мой господин, если попытаетесь скакать в Синань на сардийской коне в одежде из шелка ляо. У вас есть одежда для верховой езды?

Он посмотрел в сторону окна, потом в сторону стены. Обе женщины все еще были там, вид у них был испуганный и гордый.

— У меня есть одежда для верховой езды? — спросил он.

Они бросились (грациозно) мимо него в комнату. Он услышал, как они открыли сундук, услышал шуршание, смешки.

Тай вошел в комнату через минуту. Что ж, у него была одежда для верховой езды, и подобранная точно по размеру, а его собственные сапоги оказались начищены. Он переоделся, мельком отметив, что ни одна из женщин не отвела глаз.

Он взял с собой кольцо и, по непонятной причине, личи. Снова вышел к Сун и другим выделенным ему каньлиньским воинам. Они отвели его к конюшне, к Динлалу и лошадям для всех них, и они выехали из Ма-вая в конце дня, по направлению к городу, где было пыльно и шумно, где жило два миллиона душ, где огни уже зажгутся к тому времени, когда они приедут, и будут сиять всю ночь.

«Никто не знает покоя в бессонном Синане» — так только что сказал его брат Лю в своем стихотворении.

И Капели сообщили, что он приедет.

Глава 19

У задней стены ограды вокруг усадьбы стоит беседка из розового дерева. Она установлена среди фруктовых деревьев и клумб, вдали от искусственного озера и острова? устроенного на его середине, от поросшей травой лужайки для приема гостей и бамбуковой рощи с проложенными тропинками, и от открытого пространства, где стражники Вэнь Чжоу тренируются в бою на мечах и стрельбе из лука.

Эта беседка — любимое место Капели. У нее на это много причин. Розовое дерево названо так не за свой цвет, а за запах, который она любит. Само дерево темное, с линиями, которые бегут сквозь него, словно стараются добраться до поверхности и вырваться наружу. Это можно видеть, вообразить, при дневном свете. Розовое дерево привозят в Синань из лесов на дальнем юге. Его везут по суше, потом по рекам и по Великому каналу, и стоит это так дорого, что и подумать страшно.

Иногда здесь поют соловьи. Отсюда далеко до комнат и павильонов поместья. (На улице за стеной ночью тихо, квартал очень богатый и потому спокойный). Чаще всего их слышно летом; сегодня еще слишком рано ожидать соловья.

Она побрела в этом направлении в сумерках, с пипой в руках, на ходу перебирая струны. Капель уже заметила, что когда держит в руках инструмент, люди не смотрят на нее так пристально, как будто она становится частью декораций, а не женщиной, которую нужно замечать. Или за которой нужно следить.

Сейчас темно. Она велела Хваню, слуге, который немного слишком любит ее, зажечь один из фонарей в беседке, а потом отпустила его. Ей не хочется, чтобы думали, будто она прячется: смотрите, словно говорит она, вот горит свет. Хотя нужно пройти в самую глубину сада и посмотреть сквозь деревья, чтобы увидеть его. Еще раньше, в начале вечера, она послала Хваня с еще одним поручением за пределы поместья. Одним словом, сделала все, что могла, и теперь она здесь.

Капель берет несколько нот из старой песни о луне — посланнице разлученных влюбленных. Потом решает, что не такую музыку надо слушать сегодня ночью.

Она здесь одна. В этом она уверена. Служанок она отпустила на ночь. Одна останется в ее комнатах ждать возвращения госпожи, но Капель и прежде задерживалась допоздна в саду с пипой. Невинная причуда, оказавшаяся теперь полезной.

Вэнь Чжоу не шпионит за своими женщинами. У него нет таких мыслей. Ему и в голову не приходит, как считает Капель, что они могут не быть преданными и покорными. Где и каким образом они могли бы найти лучшую жизнь? Нет, его страхи, подобно тени, лежат вне этих стен.

Они с женой отсутствовали весь день. Их вызвали в Ма-вай, без предупреждения. Ему не понравилась такая внезапность. С другой стороны, никто не смеет противиться, когда его требует к себе Цзянь. Капель видит светлячков среди деревьев и некоторое время наблюдает за ними. Мошки трепещут крылышками вокруг фонаря.

В усадьбе все стихло с тех пор, как утром уехал хозяин, или, по крайней мере, со времени появления второго послания из Ма-вая. Того, что адресовано ей. «Не во всякое окошко над мраморной лестницей нужно смотреть сквозь слезы»…

Здесь нет мраморной лестницы. Ни настоящей, ни символического образа, созданного поэтом. Она сидит на скамье со своим инструментом в беседке из розового дерева, под крышей, но открытой для ночи со всех сторон.

Аромат дерева, аромат воздуха. Уже почти лето. Никакого мрамора, никаких слез, решает Капель, хотя она знает, что может заплакать. Она не собирается этого делать. Она слишком усиленно думает.

В основном о Вэнь Цзянь.

* * *

«Никто не знает ту гору, где я живу».

Тай увидел иронию, хоть и чересчур замысловатую, в том, что когда близость Синаня дала о себе знать — появилось широкое, размытое световое пятно на южном горизонте, — ему пришла на ум фраза из стихотворения, посвященного одиночеству.

У Яня нашлось бы замечание по этому поводу, подумал он. И у Синь Луня, между прочим, тоже. Один был добрым и веселым, другой — суровым и остроумным. Оба они мертвы. А его воспоминаниям о них больше двух лет.

Как и его воспоминаниям (ярким, как изумруд, который он не надел на палец, но взял с собой) о той женщине, к которой он ехал сквозь ночь.

Тай не совсем понимал, почему не надел кольцо. Я еще не готов, решил он, к тому, чтобы люди смотрели на меня так, как смотрят на человека, выставляющего напоказ такое богатство. И не хочу, чтобы Капель видела меня таким, хотя и не мог бы объяснить почему. Вряд ли она не привыкла к богатству в доме первого министра…

Даже в павильоне Лунного света она вращалась в мире невероятно состоятельных мужчин. Кажется, это ее никогда не волновало. Она была так же рада развлекать студентов, петь для них, дразнить их, слушать их ночные философствования, стихи, и планы перестройки мира (или заставляла их в это поверить).

Именно так, разумеется, поступает искушенная придворная дама: заставляет каждого мужчину считать, что именно его она бы выбрала, если бы была вольна следовать своим сокровенным желаниям.

Но Тай знал, что думать так о ней — значило отрицать более глубокую правду о золотоволосой женщине за стенами (за многочисленными стенами). Стены Синаня уже маячили на близком расстоянии от моста, по которому стучали копыта их коней. На мосту горели яркие фонари, и его охраняли солдаты.

Два года назад Капель сказала ему — предупредила его, — что элегантный аристократ с юга, Вэнь Чжоу, двоюродный брат возлюбленной императора, возможно, задумал забрать ее из Северного округа.

Они оба много раз видели, как такое случается. В большинстве случаев куртизанки мечтали о такой судьбе. Эта дверь открывалась в лучшую жизнь.

Тай, увлеченный учебой и друзьями, пытался тогда решить для себя, как правильно прожить жизнь, ясно сознавал, что она, скорее всего, права. Но что может поделать студент, готовящийся сдавать экзамены, второй сын генерала в отставке, если состоятельный и имеющий связи аристократ пожелает приобрести женщину из Северного округа в свою собственность?

А потом умер отец.

Он думал о Капели, о ее зеленых глазах и соломенных волосах, и о ее голосе поздней ночью, когда они подъехали к стенам города. Тай поднял взгляд на огромную многоэтажную башню над воротами. Там сейчас горели огни, затмевающие звезды. Ворота были заперты, разумеется. Уже стемнело.

Кажется, это не имело значения: Цзянь послала вперед гонцов.

Командир его каньлиньских телохранителей (не Вэй Сун, теперь над ней был старший по рангу) передал свиток в маленькое окошко с заслонкой, и через минуту стражники Золотой Птицы, дежурившие у этого прохода в северной стене, с криками распахнули перед ними ворота.

Затем, когда он со своими каньлиньскими воинами проезжал ворота, городские стражники — те, что на земле, и те, что на башне и ближних стенах, — дважды поклонились Таю.

Он совсем не был к этому готов. Бросил взгляд на Сун, которая скакала недалеко от него в течение нескольких часов их поездки. Она не ответила на его взгляд, глядя прямо перед собой, настороженная и бдительная, с капюшоном на голове. Ее ранили этим утром, но по ней этого не было заметно.

Ворота за ними закрылись. Тай повернулся в седле и смотрел, рассеянно поглаживая Динлала, удивляясь, почему он не выбился из сил. Они почти весь день провели в дороге, не считая интерлюдии в Ма-вае, которая, вероятно, изменила его жизнь.

Снова в Синане. В сердце мира…

Он до сих пор не понял, почему Цзянь это делает. Вернее всего было предположить, что это лишь малая часть того бесконечного процесса балансирования, из которого состояла ее жизнь во дворце: Вэнь Чжоу и Рошань, честолюбивые мандарины, наследник, другие губернаторы, евнухи, другие принцы и их матери. А теперь еще один человек, приехавший с запада. Брат влиятельного советника и новоявленной принцессы. Человек, владеющий абсурдным количеством сардийских коней.

Для женщины в положении Цзянь было бы только разумно заявить свои права на такого человека. И поэтому, когда во время рутинной проверки обнаружилось, что у него была связь с певицей из Северного квартала, с девушкой, которая могла даже быть причиной того, что двоюродный брат Цзянь хотел его убить…

При подобных обстоятельствах можно было предпринять определенные действия, запустить события. Особенно — если ты умная женщина, имеющая дело с дьявольски сложным императорским двором и со стареющим императором, уставшим от протокола, конфликтов, финансов и варваров, зато помешанным на тебе и на вечной жизни. Одновременно строящем самую роскошную гробницу на свете на тот случай, если эта вторая мечта не сбудется, потому что боги этого не пожелают.

Ворота для Тая были открыты: не только символически, как в стихотворении, но и настоящие ворота, массивные и пугающие, освещенные светом факелов и фонарей.

Он никогда еще этого не делал: не въезжал в город после наступления темноты.

Если ты приближался к Синаню к конце дня, то находил гостиницу или фермерский дом с сараем (если ты студент, экономящий деньги) и прислушивался к долгой церемонии боя барабанов и запирания ворот снаружи. Потом ты въезжал в него утром, окруженный двухмиллионной базарной толпой, в хаосе следующего дня.

А теперь — нет. Теперь ворота только что широко распахнулись, четыре стражника Золотой Птицы даже поехали вместе с ними, чтобы избавить от необходимости предъявлять свой свиток на всем пути внутри города.

Улицы были пугающе тихими. Тай знал, что на улицах и в переулках некоторых кварталов должна кипеть бурная, жестокая жизнь даже в такое время. Но только не на главной дороге. Они повернули на восток сразу же за воротами и поехали мимо обширного дворцового комплекса, пока не свернули на юг по центральному проспекту. По самой широкой улице в мире, идущей от Да-Мина к южным воротам, прямой, как добродетельная мечта.

В ту последнюю ночь Капель прижала пальцы к его губам, чтобы он перестал умничать, вспомнил Тай. Когда-то он был человеком, который гордился своим умом. Он вспомнил ее аромат, ее ладонь на своем лице. Вспомнил, как поцеловал эту ладонь…

Тай огляделся по сторонам. Он раньше этого тоже никогда не делал: не ехал верхом прямо по центральному проспекту после наступления темноты. Ему не понравилось ехать посредине широкой улицы. Казалось, что он предъявляет какие-то права, требует чего-то. Это не так. Ему хотелось бы потребовать чашку вина в павильоне Лунного Света, если бы Капель все еще была там…

— Пожалуйста, поедем ближе к обочине, — тихо сказал он Сун. — Здесь мы слишком похожи на процессию.

Она быстро взглянула на него. Они находились недалеко от очередного сторожевого поста, где горели фонари. Тай увидел в ее глазах озабоченность, потом они выехали из освещенного пространства, и он перестал видеть ее лицо. Сун дернула поводья своего коня, поехала вперед и заговорила с человеком, который возглавлял их отряд. Они начали понемногу сдвигаться к юго-востоку через широкое, открытое пространство, потом поехали по дороге ближе к краю.

На улицах было совсем немного людей, и ни одной такой большой группы, как у них. Те, кто находился на противоположной стороне, западнее, так далеко, что почти неразличимы. Через определенные промежутки на всем протяжении по центру дороги стояли посты стражников, на крупных перекрестках — большие. Тай заметил паланкин, который несли на север. Носильщики остановились, когда проезжал их отряд. Рука отодвинула занавеску, чтобы посмотреть, кто они. Мелькнуло женское лицо.

Они ехали дальше — десять каньлиньских воинов, четыре стражника Золотой Птицы и второй сын генерала Шэнь Гао, — по главному проспекту Синаня, под звездами.

Но все путешествия заканчиваются, так или иначе. Они подъехали к воротам пятьдесят седьмого квартала.

* * *

Он родился на юге, за Большой рекой, в краях, где знали тигров и слышали пронзительные крики гиббонов. Многие поколения его предков, больше, чем они могли сосчитать, трудились на ферме. Он сам — его звали Пэй Цинь — был самым младшим из семи детей, маленьким и умным.

Когда ему было шесть лет, отец отвез его к помощнику управляющего одного из поместий семьи Вэнь. Существовало три ветви этого семейства, и им принадлежала большая часть окружающих земель (а также рис и соль). Они всегда нуждались в способных слугах, которых можно обучить. Управляющий взял Циня, чтобы обучить и воспитать. Это случилось тридцать семь лет назад.

Он стал скромным, пользующимся доверием слугой дома. Когда старший сын семьи решил уехать в Синань и жить при дворе, меньше четырех лет назад, (наблюдая за поразительным взлетом своей юной кузины), Цинь был одним из слуг, которых он взял с собой на север, чтобы помогать отбирать и обучать тех, кого они возьмут на службу в столице.

Цинь занимался этим умело и незаметно. Он был тихим ребенком и не изменился с годами. Он так и не женился. Был одним из трех слуг, которым доверяли выкладывать одежду для хозяина, готовить комнаты, подогревать вино или чай. Если бы его спросили, в любой момент, он бы сказал, что ведет привилегированную жизнь, так как знал, в каких условиях живут его братья и сестры среди риса и соли.

Однажды вечером — плохим вечером, так уж распорядились небеса, — его отвлекло присутствие в имении десятка девушек из квартала удовольствий, за которыми не присматривали должным образом. Их наряжали в костюмы для представления, которое Чжоу устраивал на озере. (Озеро тогда было новым.)

Услышав их несдержанный смех, забеспокоившись, присматривает ли кто-нибудь за ними, Цинь слишком сильно подогрел вечернее вино для хозяина.

Очевидно, вино обожгло Вэнь Чжоу язык.

Тридцать пять лет, прожитых в этой семье, ничего не значили, думал потом Цинь. Десятки лет службы значили еще меньше.

Его наказали палками. Само по себе это не было чем-то необычным. Жизнь слуги включала в себя подобные вещи, и старшему слуге могли поручить наказать младшего. Цинь это даже проделывал. Мир был недобрым местом. Тот, кто видел изуродованного тигром брата, не мог этого не знать. А короткий период жизни в Синане мог заставить понять, что здесь тоже обитают тигры, пусть они и не полосатые и не бродят по лесам и полям в темноте.

Дело в том, что Вэнь Чжоу назначил Циню шестьдесят ударов толстой палкой. Должно быть, он очень сильно обжег язык, с горечью произнес один из слуг, потом. Или что-то другое сильно расстроило хозяина в ту ночь. Это не имело значения. Главное, что шестьдесят палочных ударов могут убить человека.

Это случилось два с половиной года назад, как раз перед Зимним праздником еды. Цинь не умер, но был близок к этому.

Управляющий имением (неплохой человек для этой должности) вызвал двух лекарей, которые ухаживали за ним поочередно, днем и ночью, в маленькой комнатке, куда его принесли после публичной казни на Третьем дворе. (Важно было, чтобы все слуги увидели, к каким последствиям может привести небрежность.)

Цинь выжил, но уже не мог ходить как следует. Он не мог поднять правую руку. Одну сторону его туловища скрючило, как ствол у некоторых деревьев над порогами Большой реки, которые растут, низко пригибаясь к наклонной почве, чтобы защититься от ветра и высасывать влагу из тощей почвы.

Его уволили, конечно. Усадьба аристократа не место для слуги-калеки. Другие слуги взялись ухаживать за ним. Этого он не ожидал, да обычно такого и не случалось. Обычно человека, изувеченного так, как Цинь, отвозили на один из базаров, и там он старался выжить, прося подаяние.

Было бы полезно, если бы он умел петь, или рассказывать сказки, или даже работать писарем… но у него не было голоса, он был маленьким, застенчивым человеком, а та рука, которой он писал (его научил писать управляющий отца Вэнь Чжоу), после избиения осталась скрюченной и бессильной.

Лучше бы ему было умереть, долго думал Цинь. Такие мысли посещали его на улице позади усадьбы Вэня, где устроили его другие слуги после того, как его уволили. Это не была оживленная магистраль, плохое место для нищего, но они сказали, что позаботятся о нем, и действительно, заботились.

Летом Цинь ковылял на своем костыле на теневую сторону улицы, а потом обратно, когда солнце смещалось, или съеживался в углублении стены, прячась от дождя или зимнего ветра. Нищенство приносило мало, но из имения ему приносили еду и рисовую водку — каждое утро и часто по вечерам. Если его одежда снашивалась, то однажды человек, который носил еду, приносил и новую одежду. Зимой ему выдавали накидку с капюшоном, и у него даже были сапоги. Он наловчился отбиваться костылем от собак и крыс, покушающихся на его провизию.

Прошлой осенью его жизнь даже изменилась к лучшему, хотя Пэй Цинь уже не верил, что это возможно.

Однажды холодным, ясным утром четверо слуг проделали большой путь вокруг усадьбы от выходящих на юг главных ворот к тому месту у стены на улице, где обитал Цинь. Они принесли доски, гвозди и инструменты и принялись строить для него незаметное укрытие в тесном пространстве между дубом и каменной стеной, которого не будет видно с улицы, и поэтому оно никого не будет раздражать.

На заданный вопрос они ответили, что новая наложница, Линь Чан, услышала историю Цина от одной из других женщин Чжоу — очевидно, рассказанную ей в качестве предостережения. Она навела справки и узнала, где его найти, и распорядилась, чтобы ему соорудили укрытие, а порции его еды стали более существенными после этого. Кажется, она взяла на себя ответственность за него, освободив слуг от необходимости кормить его из своих собственных порций.

Он никогда не видел ее. Ему говорили, что она красива, и пять раз (Цинь хорошо их запомнил) он слышал, как она играла на пипе в дальнем конце сада. Он понял, что это она, еще до того, как ему подтвердили, что именно госпожа Линь, которая играет и поет лучше всех женщин, любит приходить одна в беседку.

Цинь решил, что она играет для него.

К тому моменту он уже готов был убить или умереть ради нее. Хвань, тот слуга, который чаще всех приносил ему еду или одежду, явно питал к ней те же чувства. Именно Хвань рассказал ему, что ее выкупили из Северного квартала и что там ее звали Весенней Капелью. Он также сказал Циню, сколько хозяин заплатил за нее (это было предметом гордости). Цинь считал такую сумму невообразимо огромной и одновременно — недостаточной.

Хвань — он дал понять, что говорит от имени госпожи, — попросил Циня показать каньлиньскому воину, как перебраться через стену, используя его собственный дуб-укрытие, и объяснить дорогу оттуда к беседке (она стояла на некотором расстоянии, к западу от основных строений имения).

Избитому телу и сильно бьющемуся сердцу Циня доставило огромное удовольствие то, что ему доверили оказать ей такую услугу. Он сказал об этом Хваню и умолял его передать это госпоже Линь и поклониться ей трижды от имени Циня.

Каньлиньский воин прибыл в ту ночь (он оказался женщиной, чего Цинь не ожидал, но это ничего не меняло). Она искала Циня в темноте, без факела. Ей бы было очень трудно его заметить, если бы он не поджидал ее. Калека окликнул ее, показал ей путь через стену и рассказал, где стоит беседка. Это была холодная ночь, как он помнил. Женщина взобралась наверх с такой легкостью, которой Цинь никогда не обладал, даже когда у него были здоровые ноги и прямая спина. Но каньлиньских воинов и выбирали за их мастерство в подобных вещах, и они получали хорошую тренировку.

Циня когда-то выбрали за его ум, но однажды ночью он перегрел вино.

Можешь назвать мир несправедливым или жить, как сумеешь. Он был благодарен слугам, влюблен в женщину, которую никогда не увидит, и он собирался прожить так долго, чтобы отпраздновать смерть Вэнь Чжоу.

Он наблюдал, как женщина-воин исчезла за стеной, и увидел, как через некоторое время она перелезла обратно. Она дала ему монету — серебряную, и это было щедро. Он берег ее на какое-нибудь баловство. Сейчас на юге, где он родился, поспели личи. Возможно, их уже доставляют к императорскому двору, а скоро они появятся и на базарах Синаня. Цинь собирался попросить кого-нибудь купить для него корзинку, чтобы он мог вспомнить детство.

Однажды, прошлым летом, он даже сходил на ближайший восточный базар, просто чтобы еще раз его увидеть. Это был безрассудный, неправильный поступок: у него ушла большая часть дня, чтобы добраться туда, он хромал и страдал от боли, а дети насмехались над ним. Несколько раз он падал, на него наступали, и тогда он по-настоящему рисковал в конце дня не добраться обратно в свой квартал до боя барабанов.

За это стражники у ворот избивали людей.

На этот раз он попросит кого-нибудь купить ему личи. Было несколько слуг, которым он доверял, и он бы поделился с ними своим подарком. В конце концов, они спасли ему жизнь. Ведь каждая жизнь имеет ценность, даже такая, как его, верно?

Утром этого дня Хвань снова пришел, совершив долгую прогулку вокруг имения, чтобы сообщить ему: сегодня еще один человек придет ночью на улицу Циня. Ему тоже надо будет показать дерево, и как на него залезть, и где найти беседку.

— Это для нее? — только и спросил Цинь.

— Конечно, — ответил Хвань.

— Поклонись ей, пожалуйста, три раза. Скажи, что ее самый смиренный в мире под небесами слуга все сделает.

В ту ночь действительно пришел какой-то мужчина. Пешком, в сопровождении пяти каньлиньских воинов. Одним из них, увидел Цинь, была та женщина, которая приходила раньше. Он понял это, потому что ему не пришлось их окликать — она подошла прямо к его дереву. Поскольку эта женщина побывала здесь раньше, они не нуждались в указаниях. Мужчина посмотрел на Циня в темноте (они не принесли факелов). Он увидел маленький навес, построенный для него, и дал Циню две монеты. Еще до того, как перелез через стену. Трое телохранителей пошли вместе с ним, двое остались на улице, на страже.

Цинь хотел сказать им, что он и сам бы постоял на страже, но он не был глупцом. Это каньлиньские воины, у них на спине висят мечи. Они одеты в черное, как обычно, и сливаются с темнотой. Через какое-то время он уже не видел, где они стоят, но понимал, что они здесь.

Ее пипа лежит на широких, гладких перилах, доходящих ей до пояса. Она стоит у одного из столбов беседки из розового дерева, прислонившись к нему. Прохладно, но на ней лишь короткий жакет с золотой нитью, зеленый, как листва, прикрывающий лиф золотистого цвета, и зеленая юбка до щиколоток с вертикальными полосками, тоже золотистыми. Все из обычного шелка. Если бы она надела более тонкий шелк в отсутствие хозяина, это непременно заметили бы.

По той же причине она не надушилась.

Она стоит, потому что услышала, как кто-то приближается — с восточной стороны сада, куда можно перебраться по ветвям дуба.

Единственный фонарь сияет янтарным светом. Беседка должна казаться хижиной в темном лесу, думает она. Убежищем, спасением для заблудившегося путника. Но это не так. Здесь нет спасения.

Шаги, две ступеньки вверх, и вот он здесь.

Он сразу же становится на колени, опустив голову. Она даже не успевает рассмотреть его лицо, как следует осознать его присутствие. Она не совсем представляет себе, чего ожидать. Никаких мраморных ступеней, напоминает она себе. Никаких слез у подоконника…

Он поднимает голову. Лицо, которое она помнит. Она не видит больших перемен, но здесь недостаточно света, чтобы хорошо рассмотреть, а два года не обязательно сильно меняют человека.

Она тихо произносит:

— Я этого не заслуживаю, мой господин.

Он отвечает:

— Я не заслуживаю того, что ты для меня сделала, Капель.

Голос она тоже помнит, слишком хорошо. Почему и каким образом один голос, один человек может вызвать отзвук в душе, словно в настроенном инструменте? Почему именно этот человек, а не другой, и не третий? У нее не хватит мудрости, чтобы ответить на это. Она не уверена, что у кого-нибудь вообще хватит для этого мудрости.

— Господин Шэнь, — официально обращается к нему Капель. — Прошу вас, встаньте. Вы оказали вашей служанке честь своим приходом.

Он встает. Когда он смотрит на нее, на его лице под фонарем она видит то напряженное выражение, которое помнит. Она отгоняет воспоминания. Ей необходимо это сделать. Она говорит:

— Вы один, мой господин?

Он качает головой:

— Со мной трое каньлиньских воинов, они сторожат. Еще двое остались на улице. Мне теперь уже не разрешают оставаться одному, Капель.

Ей кажется, она это понимает. Она спрашивает:

— Та, которую я послала…

— Да, Вэй Сун здесь. Она очень умелый воин.

Капель позволяет себе улыбнуться и видит, что он это отметил.

— Я так и думала. Но она… как ты уцелел?

Он колеблется. Он все же изменился, решает Капель. Взвешивает свои слова.

— Ты знаешь, где я был?

Она кивает. Она рада, что за спиной у нее есть столб для опоры.

— Я не знала. Раньше. Мне пришлось поручить ей найти твой дом и начать оттуда. Я даже не знала, где находится дом твоего отца.

— Мне очень жаль, — просто отвечает он.

Она не обращает на это внимания.

— Я знаю, что Вэнь Чжоу поручил Луню нанять другую женщину, чтобы убить тебя.

— Ее отправили вместе с Янем.

— Да. С ним все в порядке?

— Он мертв, Капель. Она убила его. Меня спасли только… только призраки. И тагуры, которые пришли на помощь, когда увидели всадников.

Призраки. Она не готова спрашивать об этом, знать это. Янь мертв. Тяжело узнать об этом. Милый человек.

— Мне жаль, — говорит она.

Он молчит, глядя на нее. Она привыкла к взглядам мужчин, но это другое. Он другой.

В конце концов, он говорит:

— Я думаю, Янь был обречен с того момента, когда она стала его телохранительницей.

Она жалеет, что здесь нет вина. Ей следовало принести с собой вина.

— Значит, я совсем ничего не сделала? — спрашивает она.

Он качает головой:

— Была вторая попытка. В Чэньяо. Вэй Сун сражалась одна с несколькими мужчинами возле моей комнаты.

— Значит, она очень квалифицированный воин, — Капель не совсем понимает, почему так сказала.

Тай лишь снова кивает:

— Как я и говорил… — Он снова колеблется. Капель приходит к выводу, что это не от неловкости — он просто выбирает, что сказать. Большая разница по сравнению с тем, что было раньше.

— Капель, тебя убьют, если узнают об этом. — Это утверждение, а не вопрос.

— Это маловероятно, — отвечает она. Он не отошел в сторону от пятна света под фонарем, и она не отошла от деревянного столба. Она видит позади него светлячков. Слышит кузнечиков в саду. Никаких признаков присутствия каньлиньских воинов, о которых он говорил, или кого-либо другого. Тишина.

— Я должен был уехать, — наконец произносит он.

Теперь станет трудно, думает она.

— Я знаю, — отвечает она. — Твой отец умер.

— Когда… когда он взял тебя сюда?

Она улыбается ему. Ее улыбка всегда была инструментом, которым она умела пользоваться.

— Вскоре после своего назначения.

— Как ты и пыталась мне сказать.

— Как я тебе и сказала, Тай.

Она не намеревалась произнести это так быстро. И назвать его по имени. На этот раз она видит его улыбку. Он подходит к ней ближе. Ей хочется закрыть глаза, но она этого не делает.

— Ты не надушилась? — спрашивает он. — Я два года вспоминал твои духи.

— Неужели, мой господин? — отвечает она так, как могла бы спросить в павильоне Лунного Света.

Он смотрит на нее сверху вниз. Свет касается ее лица, блестит на светлых волосах. Она выбрала эту позу не нарочно, просто к этой колонне можно прислониться, она может служить опорой. И позволить быть на ногах, когда он придет.

Он говорит:

— Я понимаю. Ты теперь душишься только для него, а его нет.

Она сохраняет непринужденный тон:

— Не знаю, как отнестись к тому, что ты стал таким проницательным.

Он лишь слегка улыбается и ничего не отвечает.

— Еще без духов я могу передвигаться более незаметно, — говорит она. Но ее смущает, что он так быстро понял.

— Это имеет значение? — теперь он спрашивает о другом, понимает она. Снова поднимает плечи, потом опускает.

— Он был с тобой жестоким? — спрашивает Тай. Она слышит напряжение в его голосе. Она хорошо понимает мужчин, а этого — очень хорошо.

— Нет. Никогда.

Молчание. Он стоит очень близко.

— Можно мне поцеловать тебя? — спрашивает он.

Вот оно! Она заставляет себя посмотреть ему в глаза.

— Нет. Никогда, — отвечает она.

И видит печаль. Не гнев, не подавленную страсть. Печаль. Возможно, именно поэтому и именно так голос или душа другого человека может отзываться в тебе, думает она.

— Никогда? — спрашивает он.

Он не подходит ближе, хотя она осознает: некоторые мужчины сделали бы это. Капель знает много таких мужчин.

Никаких мраморных ступеней, говорит она себе.

— Ты спрашиваешь о моих взглядах на вечность и о жизненном выборе? — весело отвечает она. — Мы снова вернулись к обсуждению Священного Пути?

Он ждет. Тот человек, которого она помнит, стремился бы превзойти ее полушутливое замечание собственной насмешкой. Или продолжить серьезную тему, несмотря на ее колкость.

Чтобы потянуть время, она замечает:

— Ты изменился за два года.

— Где я был, — отвечает он.

Только это. Он не прикоснулся к ней.

Она поднимает руку к его щеке, хотя не собиралась этого делать. Она точно знает, что она собиралась делать сегодня ночью среди светлячков. Не это.

Он берет ее руку в свою и целует ее ладонь. Делает вдох, словно пытается вернуть ее в себя после такого долгого отсутствия.

Она закрывает глаза.

Она не изменилась, подумал Тай и осознал, что с его стороны было ребячеством вообразить, будто она предстанет перед ним, как какая-то хрупкая принцесса, похищенная и тоскующая в плену.

То, что произошло с Капелью, наконец-то понял он, не было судьбой его сестры. Это была трудная правда. Может быть, в его воображении они слились воедино во время его путешествия на восток?

Чем жизнь певицы в Павильоне Лунного Света была лучше этой? Служить любому мужчине, у которого есть деньги и желание? Можно ли сравнить это с жизнью в усадьбе, с одним могущественным мужчиной, которого она умеет — явно умеет — соблазнить и довести до экстаза? Что же до того времени, когда она постареет, то ясно, как лунный свет на снегу, что ее возможность обеспечить себе благополучную жизнь здесь гораздо больше. К такой судьбе стремились все девушки из Северного квартала.

Его охватило чувство вины и сожаления.

Потом она прикоснулась к его щеке, а потом закрыла глаза.

Он нагнулся и поцеловал ее в губы. Нежно, стараясь признать то, что случилось, его реальность, и то, что он отсутствовал два года. Ее губы были мягкими. Рот слегка приоткрылся. Он тоже закрыл глаза. Потом заставил себя отстраниться. И сказал:

— Капель, ни одна женщина никогда не проникала в мою душу так, как ты.

Ее глаза открылись. Беседку освещал всего один фонарь, поэтому трудно было увидеть, какие у нее зеленые глаза, но он знал, он помнил. Его поразила ужасная мысль — увидит ли он еще когда-нибудь эти глаза?

Потому что именно к этому подводит эта ночь, осознал он.

Она сказала:

— Я очень сожалею об этом, мой господин. И это меня радует. Дозволено ли мне одновременно чувствовать и то, и другое?

— Конечно, — ответил он.

Она без всяких усилий соскользнула в ту смесь официального и интимного, которая была характерна для нее в Павильоне Лунного Света. Он пытался подражать ей. Но не сумел.

— Почему ты пришла сегодня ночью? — спросил он.

Она тряхнула головой, внезапно потеряв терпение. Это он тоже помнил.

— Неверный вопрос, Тай! Ты хочешь, чтобы я стыдилась своего ответа?

Он посмотрел на нее.

— Прости меня…

Теперь она рассердилась, он это видел.

— Я пришла потому, что Возлюбленная Спутница прислала мне записку, в которой советовала не ложиться сегодня спать, и она процитировала стихотворение о мраморных ступенях.

— Понимаю, — он думал об этом. — Она сказала мне, что тебя предупредили о моем приходе. Она задержала Вэнь Чжоу в Ма-вае. Дала мне охрану и пропуск в город после наступления темноты.

— Так мы оба делаем то, что нужно ей? — за горечью он услышал насмешку. — Как это услужливо с нашей стороны…

Он улыбнулся:

— Капель, я бы сказал, что ощущение твоих губ, их вкус — это именно то, что мне нужно.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвела глаза в темноту, а потом решительно произнесла:

— Я не могу быть твой любовницей, Тай. Для этого нет ни одного приличного пути. И я послала к тебе каньлиньскую телохранительницу не для этого.

— Я знаю, — ответил он.

Печаль в темной тишине. Ошеломляющая правда этой женщины, гордой и соблазнительной, более проницательной, чем он. Ей необходимо быть более проницательной в той жизни, которую она ведет, подумал он.

— Я мог бы обвинить Чжоу в попытке убить меня, — сказал Тай. — Это почти было сказано сегодня в Ма-вае, но не мной. Он действительно приказал убить Яня и Луня. Это могло бы изменить твою…

— Ты бы обвинил первого министра Катая, правящего этой империей, в убийстве студентов или мелких гражданских служащих? И чего бы ты этим добился, Тай? Кого бы это взволновало? Как бы ты это доказал?

— Другие бы доказали. У Вэнь Цзянь тот человек, который убил Луня.

— Что? Фэн?

Он увидел, что ее это испугало.

— Он направлялся на юг, в семью Вэнь Чжоу. Она нам всем сказала, что этот человек у нее. В комнате присутствовали важные люди, в том числе принц Шиньцзу. — Он не упомянул императора. О таких вещах не говорят. — Я думаю… мы думаем… что она хотела предостеречь своего кузена. У него неприятности, Капель, в основном из-за Рошаня.

Она подошла к скамье, села, задумчиво глядя на него. Мошки мелькали вокруг единственного фонаря. Воздух был холодным. Тай помнил эту ее особенность, как внезапно мог включаться ее мозг.

— Мы — это кто? — спросила она. Не тот вопрос, которого он ждал.

— Я нашел друга по пути сюда. Сымя Цянь ехал вместе со мной от Чэньяо.

Она изумленно уставилась на него. Потом склонила голову, словно в знак покорности.

— Изгнанный Бессмертный? О, боги! Как может простая девушка, певица из Девятого квартала, надеяться сохранить интерес к себе мужчины со столь блестящими связями?

Тай тихо рассмеялся:

— Во-первых, она совсем не простая. Во-вторых, она давно уже не в Девятом квартале. А ее собственные связи еще влиятельнее моих, — он усмехнулся. — Чем еще я могу быть тебе полезен?

На этот раз она ответила ему улыбкой:

— Если я скажу: «Ты мог бы еще раз меня поцеловать», это будет неправильно, не так ли?

Он сделал один шаг, разделявший их, и сделал это. Ее губы потянулись к его губам. На этот раз отстранилась Капель. И отвела глаза:

— Это было неправильно, — сказала она. — Прости меня.

Он сел на скамью рядом с ней. Понял, что она намеренно оставила для него место.

— Капель, твоя жизнь изменилась. Мои мечты были глупостью.

— Мечты большинства из нас глупы, — ответила она, все еще глядя в сторону. — Беда случается, когда мы выпускаем глупость из нашей мечты.

— Капель, послушай меня! Если я прав, если Цзянь предостерегает своего кузена, и это имеет отношение ко мне, это опасно для тебя?

Она подумала.

— Не думаю. Есть один слуга, который мог бы меня погубить, но он этого не сделает. Если бы тебя увидели здесь, меня бы убили. — Она произнесла это без всяких эмоций. — Но Вэнь Чжоу сейчас волнует Рошань, а не ты. Ань Ли покинул город несколько дней назад, и его старший сын тоже.

— Знаю, — ответил Тай. — Я говорил с ним у дороги по пути сюда.

Он увидел, что это опять ее потрясло. Он был достаточно молод, чтобы на мгновение почувствовать прилив гордости, и достаточно стар, чтобы понять, что это дешевая гордость.

Капель сказала:

— Тай, что все это значит? Ты попал в быструю реку.

— Да, — согласился он. — Из-за коней. Только поэтому.

— И из-за призраков, — возразила она. — Из-за того, что ты сделал.

— Кони появились из-за того, что я сделал. Это одно и то же…

Она помолчала, обдумывая это, затем сказала:

— Сардийские кони.

— Второе из этой страны, что изменило мою жизнь.

Она улыбнулась:

— Я не изменяла твоей жизни.

— Ты могла бы, — ответил он. — Капель, мы не можем знать, что принесут нам ближайшие дни. Сыма Цянь считает, что происходит нечто серьезное.

Он видел, что она размышляет над этим.

— У меня теперь есть дом в городе, в этом квартале. Если тебе понадобится прислать мне весточку, кто-нибудь может это сделать?

Она повернулась и посмотрела на него.

— Если мне понадобится? Или если я захочу?

Настала его очередь улыбнуться. С каждым произнесенным ими словом возвращались частицы прежних отношений, словно шаги еще одного танца. Это внушало тревогу.

— Ты всегда лучше меня все понимала. Ты поймешь, грозит ли тебе опасность, и нужно ли сообщить мне о чем-то.

Она взяла его за руку. Посмотрела на переплетение их пальцев.

— Думаю, я уже не намного лучше тебя все понимаю, Тай. Если когда-то понимала.

— Ты понимала. И понимаешь. И ты рисковала жизнью. Что я могу сделать? Скажи мне, пожалуйста.

Он гадал, сколько мужчин говорили этой женщине «Я тебя люблю», поздно ночью. Думал о том, что говорил ей Чжоу.

Голова Капели осталась опущенной, словно ее завораживали их сплетенные пальцы на ее коленях. Она не надушилась. Он сразу же понял почему, но у нее был свой запах — запах ее близости после такой долгой разлуки, — и он вызывал желание, раздувая его пламя.

Она сказала:

— Я попрошу кое-кого узнать, где находится твой дом. Если мне нужно будет послать тебе весточку, я пошлю. Тому человеку у стены можно доверить послание. Оно попадет ко мне. Здешнего слугу, к которому можно обратиться, зовут Хвань. Больше ни к кому. — Она замолчала, все еще сжимая его руку. Когда она снова заговорила, у нее изменился голос: — Я думаю, Тай, тебе нужно уходить, иначе я забуду свою гордость. Это труднее, чем я думала.

Он вздохнул:

— И для меня. Мне очень жаль. Но… Капель, я и рад тоже. Дозволено ли мне одновременно чувствовать и то, и другое?

За это она сильно сжала его руку. Это было больно, потому что ее кольцо вонзилось в его кожу. Тай понял, что она знала об этом и хотела сделать ему больно за то, что он так точно повторил ее недавно сказанную фразу.

— Как остроумно! Вы, студенты, все одинаковые!

Она отпустила его руку. Сжала свои ладони на коленях. Ее глаза были по-прежнему опущены, с притворной покорностью. Но Тай знал, что она совсем не покорна. И понял, что ему не хочется уходить.

Среди деревьев послышался шорох, потом за пределами круга света прозвучал голос:

— Уважаемая госпожа, господин Шэнь. Какой-то человек идет мимо озера. Мы можем его убить, но это было бы неразумно.

Это произнес командир каньлиньских воинов.

— Где Вэй Сун? — быстро спросил Тай.

— В глубине сада, ждет распоряжений.

— Скажите, этот человек несет вино? — спросила Капель.

— Да, уважаемая госпожа.

Она встала.

— Это Хвань. Не трогайте его. Тай, я говорю серьезно… Тебе надо идти.

Он поколебался, потом сделал движение, которое не могла видеть ни она, ни командир воинов. Встал, посмотрел на нее при свете фонаря.

Она сложила перед собой ладони, официально поклонилась.

— Мой господин, вы были очень любезны, что посетили вашу служанку.

— Я увижу тебя снова? — ему трудно было говорить.

— Мне бы этого хотелось, но трудно знать извивы путей. Как вы и сказали, мой господин. Сегодня мы встретились… не так, как мне бы хотелось.

Она до сих пор хорошо знала, что сказать, чтобы у него сильно забилось сердце.

— Мне тоже, — ответил Тай.

— Мне приятно это слышать, — произнесла Весенняя Капель, скромно опустив глаза.

— Пора, господин! — позвал каньлиньский воин.

Тай повернулся и пошел от нее прочь.

Капель смотрит, как он спускается по ступенькам и уходит в темноту. Она даже не видела этого каньлиньского воина, только слышала его голос в ночи. Она смотрит на свою пипу, лежащую на перилах, видит мотыльков, все еще трепещущих крылышками. Потом замечает то, что он оставил на скамейке, где они сидели. Берет это в руку. Разглядывает при свете лампы. И у нее начинают дрожать пальцы.

Она громко произносит ругательство, голосом, который шокировал бы многих мужчин, когда-то ценивших ее спокойное изящество в Павильоне Лунного Света. И поднимает взгляд. Телохранитель сказал…

Она зовет:

— Вэй Сун! Вы еще там?

Проходит мгновение, ничего не слышно. Женщина не появляется из темноты. Потом слышится голос:

— Здесь, госпожа. Чем вам может быть полезна ваша служанка?

— Идите сюда.

Из ночного сада возникает женщина-воин. Та, с которой она встречалась здесь в начале года, наняла и послала на запад. Она кланяется и предупреждает:

— Слуга будет здесь очень скоро.

— Я знаю. Он уже видел вас раньше.

— Я помню.

Капель смотрит на нее. Маленькая женщина, в капюшоне. Капель протягивает ей кольцо, которое оставил Тай.

— Возьмите это. Отдайте его обратно господину Шэню. Скажите ему, что я никогда не смогла бы его ни продать, ни носить, ни даже разрезать его и продать, не подвергаясь риску. На ободке кольца есть надпись! Оно от императора, не так ли?

— Я никогда его не видела, — отвечает другая женщина. — Он его не надевал, когда мы ехали. — Ее голос звучит странно, но Капели некогда разбираться в этом. — Думаю, император мог быть там…

— Действительно. Это кольцо дает основания предположить, что был или прислал кого-нибудь. Скажите Таю, что оно должно принадлежать ему, что его должны видеть с этим кольцом. Он должен его носить. Оно защитит его. Ему нужно знать такие вещи. Он не может делать такие подарки. Возьмите его.

Кольцо потрясающе красиво, даже при таком освещении, оно бы гармонировало с ее глазами. Она полагает — в сущности, она уверена, — что Тай подумал об этом. Не поэтому он его ей подарил, но отчасти это было причиной.

Телохранительница колеблется, потом опять кланяется и берет кольцо.

— Простите, что подвела вас, — говорит она. — Я не добралась до Куала Нора, и я…

— Господин Шэнь мне рассказал, — перебивает ее Капель. — Он еще сказал, что вы дрались за него. И он жив. Вы никого не подвели. Должна ли я заплатить вам еще, чтобы вы продолжала его охранять?

Каньлиньская телохранительница, которая еще меньше ростом, чем запомнила Капель, выпрямляется.

— Нет, — отвечает она. — Не должны.

— Почему? — спрашивает Капель.

— Нас наняла госпожа Вэнь Цзянь. Десять человек. Его охраняют.

— Она это сделала? Понимаю. Тогда он ушел из моих рук, — говорит Капель. И не совсем понимает, почему говорит именно так. Она вглядывается в Вэй Сун, но свет слабый, а у женщины на голове капюшон.

Кажется, женщина хочет что-то сказать. Но не говорит. Она спускается по ступенькам и идет на восток через сад, туда же, куда ушли другие.

Капель остается одна. Надолго, и она это знает. Она берет свою пипу, настраивает ее. И в этот момент слышит, как ее окликает Хвань, чтобы дать ей знать — как и требуют приличия, — о своем приближении.

Он входит в беседку с круглым подносом, на котором стоит маленькая жаровня с подогретым вином и чашка.

— Зачем ты пришел? — холодно спрашивает она.

Слуга останавливается, потрясенный ее тоном. Кланяется, осторожно держа поднос.

— Моя госпожа. Уже стало холодно. Я подумал, что вы можете захотеть…

— Я оставила распоряжения, не так ли, Хвань?

Она понимает, почему он здесь. В этом вопросе следует установить равновесие, как и во всем остальном. Ей необходима его преданность, но ему нельзя позволить усомниться или возомнить о себе. Следует подвести черту, которую нельзя переступать.

— Моя госпожа, — смиренно произносит он. — Простите меня. Ваш слуга только подумал, что вы можете…

— Что я могу захотеть вина. Очень хорошо. Оставь его и уходи. Тебя не накажут, но ты помнишь, что господин приказал, чтобы слуг наказывали палками, если они не выполняют указаний. Он сказал, что наша задача следить за этим.

Она знает, что Хвань ожидал не такого ответа. Но это ничего, думает она. Он снова кланяется, поднос слегка дрожит.

— Поставь его и иди, — повторяет Капель и позволяет себе смягчить тон. — Это была добрая мысль, Хвань. Скажи моей женщине, что я скоро приду. Мне нужен будет огонь, ночь холодная.

— Конечно, госпожа, — отвечает он и пятится. — Желаете, чтобы вас проводили через сад?

— Нет. Я только что дала тебе указания, Хвань.

— Да… да, госпожа.

Она улыбается, убежденная, что он видит ее улыбку. Она стоит на свету.

— Об этом никто не узнает. Ты — верный слуга, и я ценю тебя за это.

— Моя госпожа, — опять повторяет он и покидает ее, дважды поклонившись.

Как вести себя с мужчинами из любых слоев общества и любого ранга, знать их желания и тревоги… — разве не это должна уметь делать девушка из Северного квартала, особенно из одного из лучших домов?

Ей действительно хочется выпить вина, которое он принес. Капель снимает крышку с теплой бутылки и наливает вина в чашку. Обученные девушки умеют разливать вино, это один из привитых им навыков.

Кажется, она все-таки плачет.

Она делает глоток пряного вина и ставит чашку. Берет пипу и начинает играть. Для себя, но она знает, что один человек будет ее слушать, а она в долгу перед ним.

Кольцо с изумрудом, думает она. От императора. Возможно, с его собственной руки. В этом есть своя утонченность. Мир — это исключительно странное место, думает она. А затем вспоминает, неизвестно почему, о своем потерянном доме на западе…

Цинь увидел, как мужчина и его телохранители перелезли через стену. Изнутри труднее подняться на стену и выбраться на улицу: человека необходимо подсадить на стену, а идущий последним должен быть исключительно искусным скалолазом. Последней была женщина. Цинь увидел, что она легко справилась с задачей.

Этот человек казался рассеянным, он даже не знал, в каком направлении идти. Каньлиньские телохранители увели его, ушли и те двое, которые ждали здесь, на улице. Этот мужчина — явно какой-то аристократ, хотя он и не был одет, как аристократ, — задержался на несколько секунд, чтобы дать Циню еще две серебряные монеты. Теперь их было четыре, и это больше денег, чем кто-либо давал ему здесь.

Он увидел, что последняя каньлиньская телохранительница догнала мужчину и отвела его в сторону. Увидел, как они разговаривают, увидел, как она передала ему что-то маленькое. Они пошли дальше, в глубину квартала, и пропали из виду в конце улицы.

Цинь ухитрился встать на ноги и отвесить то, что у него называлось поклоном, когда ему давали деньги, но он не был уверен, что тот мужчина это заметил. Он снова сел, глядя на четыре монеты. Серебро! Налетел ветер, подняв пыль. Цинь думал о личи, и когда они появятся на базаре. Потом перестал об этом думать, потому что из сада полилась музыка. Звуки пипы слабо доносились до него, потому что играющая находилась далеко от того места, где несчастный калека сидел у стены в своей маленькой хижине, которую она приказала построить для него.

И все же она играла для него! Цинь знал, что для него. Музыка, более драгоценная, чем любые монеты, которые могли ему дать. В дрожании струн он слышал печаль, сладкую и медленную, и думал о том, как прекрасная женщина из своей защищенной, легкой жизни в роскоши и могуществе в весеннюю ночь жалела его за то, что с ним сделали.

Цинь слушал, целиком отдавшись любви. Он представлял себе, что даже звезды замерли и слушают над туманом и огнями Синаня. В конце концов музыка смолкла и ночная улица стала тихой. Где-то вдали залаяла собака…

Глава 20

Как Мешаг ей и обещал, они видят катайскую крепость до восхода солнца. Даже ночью и издалека она выглядит внушительно.

Это еще один тревожный момент для Ли-Мэй, среди многих: смотреть под звездами на то, что построили здесь ее собственные соплеменники, на это тяжелое, вызывающее строение среди травы. Нечто прочное, с высокими стенами. Утверждение постоянства в мире, где присутствие человечества — временное явление, где оно легонько лежит на поверхности земли. И все носит с собой, куда бы ни двигалось.

В чем его значение: в желании провозгласить это постоянство? Не лучше ли и не мудрее ли — новая для нее мысль — быть народом, который понимает, что постоянства не существует?

Кажется, думает она, глядя на крепость, построенную ее народом, будто какой-то гигантский небесный чиновник взял свою печать для документов, — печать знаменующая, что документ им прочитан, — но уронил ее в траву, да там и оставил.

Есть что-то настолько необычное, настолько инородное в обнесенной стенами крепости среди травы, что ускользает нечто важное.

Мешаг это замечает. Он бормочет что-то рядом с ней, самому себе, на своем языке, а потом произносит более четко:

— Она пустая.

Ли-Мэй бросает на него быстрый взгляд.

— Откуда ты знаешь?

— Нет факелов. Никого нет на стенах. Пастбища, там должны ночью дежурить сторожа, охранять лошадей. Что-то случилось. — Он пристально смотрит вперед. Они стоят на возвышении, крепость лежит в неглубокой долине.

Мешаг издает какой-то звук, обращаясь к своему коню.

— Поехали, — говорит он девушке. — Я должен посмотреть. — Со страхом, ненавидя этот страх, Ли-Мэй следует за ним вниз.

Крепость еще больше, чем ей казалось, и значит — дальше. Небо уже начинает сереть, когда они наконец подъезжают к ней. Ли-Мэй смотрит налево и направо, и теперь она видит их волков.

Вблизи она замечает странность крепости — то, что Мешаг сразу же понял. Здесь нет ни души. Ни на стенах, ни над воротами, в квадратных угловых башнях. Это пустое строение. Безжизненное. Она вздрагивает.

Мешаг спешивается. Идет к огороженному пастбищу перед ними. Подходит к воротам, створка которых висит, открытая, не запертая на щеколду. Она скрипит на ветру, периодически ударяясь о столб. Пронзительный звук. Ли-Мэй видит, как он опускается на колени, потом проходит немного на юг и снова опускается на колени. Встает и смотрит в том направлении.

Мешаг поворачивается и идет к главным воротам крепости. Они довольно далеко, и Ли-Мэй теряет его из виду на фоне высоких стен, в темноте за пастбищем. Она сидит на своей лошади, рядом с волками, и чувствует, как страх пронизывает ее, подобно ветру.

Через долгое время она видит, что Мешаг возвращается своей размашистой, скованной походкой. Снова садится на коня. Выражение его лица всегда нелегко прочесть, но ей кажется, что сейчас она видит на нем озабоченность. Впервые.

— Когда они ушли? — спрашивает Ли-Мэй. Она понимает, что именно это он пытался узнать.

— Всего два дня назад, — отвечает ее спутник. — К Стене. Я не знаю почему. Теперь нам нужно ехать быстро.

Они едут быстро. Галопом скачут вверх, из долины, вдоль южной гряды. Вот-вот взойдет солнце. И в этот момент их атакуют.

В степи это время называют «часом разбойника», хотя Ли-Мэй не может знать об этом. Нападения под покровом темноты становятся беспорядочными, хаотичными, случайными. Дневной свет лишает нападение неожиданности. Рассвет и сумерки — лучшее время для любой охоты.

Ли-Мэй способна лишь по частям составить картину событий, и то лишь после. Нападение запомнилось ей, как отдельные картинки, образы, оборвавшиеся крики, ржание коней.

Она оказалась лежащей на земле, даже не успев понять, что на них нападают. Должно быть, Мешаг вытолкнул ее из седла. Она смотрит вверх из высокой травы, прижимая ладонь ко рту. Три, нет, уже четыре разбойника падают, не успев даже приблизиться.

Движения Мешага такие же плавные, как тогда, когда он застрелил лебедя. Теперь он стреляет в людей, и все происходит так же. Прицелиться, спустить тетиву, наложить другую стрелу, выстрелить. Он не дает коню остановиться, поворачивает его в разные стороны. Она видит, что у всадников тоже есть луки, вот почему он столкнул ее на землю. Их не меньше дюжины, или, по крайней мере, столько было сначала. Падает еще один, прямо у нее на глазах. Другие приближаются, с криками, но с их конями происходит нечто странное: они поднимаются на дыбы и кружатся, не слушаются поводьев.

Ли-Мэй лежит в траве. Нападающие видят только коня, а ее — нет. Она не знает, кто они такие. Шуоки? Или преследователи богю, догнавшие их? Идет бой, у нее есть время подумать. Это был мир ее отца, всю его жизнь. Мужчины погибают в бою. И женщины, если окажутся не в том месте.

Конь все же выдает ее местонахождение. Два всадника мчатся к ней, хлеща своих лошадей, чтобы справиться с ними. Ли-Мэй чувствует, как дрожит земля. Они уже близко. Она сейчас закричит. Это не богю. У них короткие волосы, подбритые с двух сторон и длинные посередине, лица разрисованы желтой краской. Они так близко, что она это видит и понимает, что эти раскрашенные лица могут стать последним, что она видит под девятью небесами.

Затем из травы поднимаются волки.

Они встают с поросшей травой земли, которой они правили до того, как пришли люди со своими семьями и стадами, легко ступая по ней или пытаясь — безуспешно? — поставить деревянные строения, чтобы они стояли, как печать, на этой земле.

И когда волки появляются из своих укрытий, она видит, насколько их количество больше, чем она думала во время всего их путешествия. Она видела только самых близких к ней — вожака и нескольких других. Их скрывала высокая трава, но теперь уже не скрывает.

Они бросаются на коней шуоки, отчего те впадают в панику, испускают дикое ржание и резко останавливаются на полном скаку. Кони мечутся, лягаются, но это ничего не дает, так как уже осталось меньше десяти всадников, а волков в два раза больше. К тому же есть еще человек (если он человек), который непрерывно осыпает их смертоносными стрелами, снова и снова. И это его волки.

Ли-Мэй видит, как раскрашенный желтой краской шуоки падает совсем рядом с ней. Она слышит какой-то треск, когда он ударяется о землю. Человек вопит от боли, охваченный смертельным страхом. На него бросаются четыре волка. Она отводит глаза, зарывается лицом в землю. Слышит, что человек перестал кричать, но не смотрит, как это случилось. Слышит сопение, рычание. Потом другой звук, которого она никогда не забудет: хруст разрываемой на части плоти.

Ничто так не пугает ее, как волки…

Ее бы убили или захватили в плен, если бы их здесь не было…

Мир невозможно понять. Самонадеянность, иллюзия даже пытаться это сделать…

Она лежит и дрожит всем телом, не в силах подавить эту дрожь. А потом, так же внезапно, как раздались первые крики и появились эти ужасные всадники, снова наступает тишина. Утренний свет. Предрассветный ветер. Ли-Мэй слышит пение птиц, это поразительно!

Она заставляет себя сесть, но тут же жалеет об этом.

Рядом с ней, слишком близко, пожирают мертвого шуоки. Он — это кровь и мясо. Волки огрызаются и ворчат, отрывают от тела куски и скалятся друг на друга.

Ли-Мэй боится, что ее сейчас стошнит. Стоит ей подумать об этом, как она понимается на колени и ее выворачивает наизнанку в приступе рвоты.

Падает тень. Она быстро поднимает голову.

Мешаг протягивает ей флягу с водой. Ли-Мэй садится. Берет флягу, откупоривает ее. Набирает в рот воды и сплевывает, повторяет это еще раз, позабыв о чувстве собственного достоинства, об изяществе, обо всех подобных понятиях из другого мира. Она снова прикладывается к фляге и на этот раз глотает воду. Потом наливает ее в ладонь и обмывает лицо. Повторяет это еще раз, почти с вызовом. Не все потеряно, твердит она себе. Если ты этого не допускаешь…

— Поехали, — говорит ей Мешаг. — Мы возьмем четырех коней. Можем их менять, ехать быстрее.

— Будут… будут еще такие налеты?

— Шуоки? Возможно. Солдаты ушли. Шуоки пришли узнать почему.

— А мы знаем почему?

Он качает головой и повторяет:

— Поехали.

Протягивает руку, и она отдает ему закрытую флягу. Мешаг берет ее и вешает на плечо, но потом опять протягивает руку, и Ли-Мэй понимает, что он хочет помочь ей подняться.

Он выбирает еще двух коней для каждого из них. Лошади шуоки разбежались, но они хорошо обучены и не ушли далеко. Ли Мэй ждет возле своего коня и наблюдает за спутником. Сначала он собирает свои стрелы, потом подходит к одному коню шуоки, осматривает его и отходит к другому. Она совершенно не понимает, как он делает свой выбор.

Вокруг нее волки поедают мертвых, и это отвратительно.

Она помнит, как в другой жизни Тай рассказывал отцу (она пряталась за деревьями и слушала), как богю выкладывают своих покойников в траву, вдали от стоянок племени, чтобы их съели под открытым небом, а души таким образом вернулись обратно.

Небо ярко-голубое, ветер сегодня стал теплее.

Он оставил ей флягу. Она снова пьет. Но очень немного, чтобы убрать дурной привкус во рту. И смотрит, как Мешаг возвращается. К его коню привязаны остальные лошади, одна за другой. Незаметно, чтобы он что-то сказал, но волки вскакивают и уносятся прочь, пропадая в высокой траве.

Ли-Мэй берет повод и вскакивает на коня (не очень изящно). Она научилась садиться на коня без его помощи. Когда теряешь возможность быть гордой почти во всем, ты обретаешь гордость где-то в другом месте, не так ли? Она спрашивает:

— Не привязать ли двух коней к моему, чтобы было легче?

— Легче не будет. Мы должны ехать.

— Подожди. Пожалуйста!

Он ждет. Солнце заливает землю утренним светом. У него темные глаза, в них ничего не отражается.

— Прости меня, — говорит она. — Я тебе говорила, что когда я не понимаю, мне становится страшно. Мне лучше, когда я знаю.

Он ничего не отвечает.

— Ты можешь… ты управляешь волками? Они следуют за тобой?

Он смотрит вдаль, на север, туда, откуда они приехали. Ничего не отвечает так долго, что Ли-Мэй думает: он решил не отвечать, но Мешаг и не трогается с места.

Она слышит пение птиц. Смотрит в небо, почти непроизвольно, в поисках лебедя.

И в это время он произносит:

— Не все. Одна стая. Вот эта.

Вожак снова рядом с ними; он всегда недалеко от Ли-Мэй. Она смотрит на него. Борется с новым ужасом и старым страхом. Потом поворачивается к Мешагу, к его черным глазам. Глаза волка намного ярче. Мужчина ждет. Она произносит только одно слово:

— Спасибо.

Он дергает повод, и она скачет вслед за ним на юг, оставив мертвых позади, под птицами и под небом.

Под звездами, в ту же ночь. Они скакали весь день, с двумя короткими остановками. Никаких костров для приготовления пищи, только ягоды, но на этот раз они остановились у пруда. Ли-Мэй снимает одежду и купается в темноте: ей необходимо смыть воспоминание о том, как разрывают плоть, какой при этом слышен звук.

Снова одевшись, она спрашивает у Мешага:

— Что ты сказал раньше? О волках? Это из-за того, что они с тобой сделали?

Ночью легче задавать вопросы.

Он присел на корточки в траве, напоив коней. Она видит, как он отводит глаза. Говорит:

— Прости меня. Ты не обязан…

— Шаман на севере превращал меня в существо с душой волка. Послушное ему. Его приказам. Тяжелая магия, плохая. Не… не законченная. Волк — его тотемное животное. Он вызвал волка. Твой брат убил его, когда он это делал. Я был… я застрял между.

— Между?

В пруду живут лягушки. Ли-Мэй слышит, как они квакают в темноте. Мешаг отвечает:

— Человеком и волком. Этим телом и другим.

Другим. Она смотрит туда, помимо своего желания. Предводитель волков лежит в траве, серая тень. Она видела, как он рвал плоть на восходе солнца и кровь капала с его клыков.

В ответ зверь смотрит на нее, в упор. Она едва различает его, но глаза волка, в отличие от глаз Мешага, сверкают. Пугающее чувство охватывает Ли-Мэй, и еще понимание того, что было бы неправильно с ее стороны и дальше настаивать, расспрашивать спутника.

Она опускает голову. У нее мокрые волосы, она чувствует, как вода стекает по спине, но ночь теплая. Она говорит:

— Мне очень жаль. Возможно, было бы лучше, если бы Тай не…

— Нет! — с силой отвечает Мешаг. Ли-Мэй быстро поднимает взгляд, пораженная. Он встает, силуэт на фоне горизонта и звезд. — Лучше так, чем то, чем я бы стал. Я… у меня есть выбор. Если бы тот шаман меня привязал к себе, я принадлежал бы только ему, а потом умер. Шандай дал мне это.

Она смотрит на него снизу вверх. Он продолжает:

— Я сделал выбор — и пришел за тобой. Я сделал это ради Шан… Шэндая.

— А после? После этого? — Она только что решила больше не задавать вопросов.

Он пожимает одним плечом:

— Теперь едем?

У него это звучит как вопрос.

— Спасибо, — отвечает Ли-Мэй. Встает, подходит к коням и садится на своего, самостоятельно.

Они меняют коней на каждой остановке. Перед самым восходом солнца он сбивает второго лебедя, но третий, летевший следом, поворачивает на запад, на большой высоте.

У кого-то тотемом был волк, думает она. У кого-то — лебедь…

Можно уснуть верхом на лошади, но только не тогда, когда она скачет галопом. Ли-Мэй проваливается в мучительный, тревожный сон каждый раз, когда Мешаг разрешает сделать остановку. Она понимает, почему он так спешит после того, как убил второго лебедя, но ее тело и мозг предъявляют свои требования.

Теперь она лежит на спине в более низкой траве. Сознание то возвращается, то отступает. Ей снилось, что она качается на качелях — на качелях в саду их дома, — взлетает все выше и выше среди весенних цветов, взад-вперед. Она не знает, кто раскачивает качели, и не смотрит туда, но ей не страшно.

Толкает ее Мешаг, трясет за плечо.

Ли-Мэй открывает глаза. Бледный свет. Утро. Он дает ей флягу с водой, показывает на седельную сумку рядом с ней. Опять ягоды. Если и дальше не будет ничего, кроме них, думает Ли-Мэй, сырой сурок может показаться привлекательным. Затем она вспоминает волков и шуоки, и эта мысль ускользает.

Она пьет, плещет воду на лицо и руки. Берет горсть ягод, потом еще одну. Она научилась отличать неспелые ягоды, выбирает их. Она — катайская принцесса, не так ли?

Ли-Мэй слишком устала, чтобы оценить собственную иронию.

Потом поднимается. У нее болят ноги и спина. Мешаг уже сидит на коне и осматривает светлеющее небо. Она делает то же. Ничего не видно. Еще один свежий день, высокие облака. Она идет к коню, которого он для нее отвязал. Сгибает застывшие ноги и забирается в седло. Ей кажется, что это получается у нее уже лучше.

Ли-Мэй смотрит на Мешага.

— Теперь все изменится, — говорит он.

— Что ты имеешь в виду?

— Землю. Увидишь. Мы покидаем степь. Ваша Стена недалеко.

Как она ни устала, от этих слов сердце ее бьется чаще. От таких простых слов. Стена означает Катай, возвращение из ссылки. Если они смогут перебраться на другую сторону, разумеется. Он говорил, что смогут.

«Мы покидаем степь».

Ли-Мэй смотрит назад, повернувшись в седле. Насколько хватает глаз, под вставшим солнцем и высоким небом раскинулась трава: желто-зеленая, темно-зеленая, высокая, колышущаяся под ветром. Раскачиваясь, она звучит, и этот звук был частью существования Шэнь Ли-Мэй с тех пор, как ее забрали богю. Даже внутри носилок она его слышала, непрерывно. Шепот степи…

Глядя на север, вбирая в себя эту картину, представляя себе, как далеко тянется степь, она думает: если когда-то было утро мира, то оно выглядело именно так. И эта мысль не характерна для ее народа.

Они трогаются на юг. Ли-Мэй смотрит налево, потом направо и видит рядом вожака волков. Другие где-то недалеко. Она это знает. Но этот волк всегда рядом.

К полудню земля начинает подниматься, трава становится ниже и темнее, появляются участки зеленого и серебристо-зеленого кустарника, а потом кое-где — голые камни. Когда Ли-Мэй видит рощу тополей, то испытывает почти шок. Она понимает, что больше не чувствует усталости.

Они переходят вброд мелкую речку. На другом берегу Мешаг останавливается, чтобы напоить коней и наполнить фляги. Ли-Мэй тоже покидает седло, чтобы размять ноющие ноги. Она все время смотрит на небо. Сегодня более ветрено, облака плывут на восток. Иногда они заслоняют солнце, и тень скользит по земле, а потом уходит.

Она говорит:

— Ты знаешь, как далеко они от нас отстали?

Он закупоривает фляги. Берет веревку, на которой ведет за собой четырех сменных лошадей, и взнуздывает новую для себя и для девушки. Потом вскакивает в седло, и Ли-Мэй делает то же.

— На большую часть дня, — говорит он. — Думаю, мы их достаточно опередили.

Она боится спросить у него, откуда ему это известно. Но ей кажется, что она знает ответ: с ними здесь не все волки.

— Спасибо, — благодарит она.

Они снова скачут вперед, на юг, под высоким небом и чередующимися светом и тенью на меняющейся земле. Еще одна остановка, в середине дня. Мешаг опять меняет коней.

В конце дня появляется лебедь, но на этот раз он летит слишком высоко, чтобы достать его стрелой. Вскоре после этого, преодолев долгий, упорный подъем, они переваливает через гребень. Перед ними спуск. За ним, убегая на запад и на восток, сколько хватает глаз, освещенная косыми лучами позднего солнца, тянется Стена.

Он привел ее домой.

* * *

Тадзэк Кажад никогда не делал различия между кочевниками степей, какую бы ненависть они ни испытывали друг к другу. Сейчас он смотрел на земли шуоки, потому что его внезапно перебросили на двести ли к востоку от тех ворот в Стене, где он всегда служил.

Как шуоки, так и богю были для него прирученными, умеющими вытирать носы пастухами овец. В их юртах правили женщины, и днем, и ночью. Вот почему, как шутил его товарищ Кизлик, многие степняки ночуют со своими овцами.

Пускай они хвастают своими конями с густыми гривами, своими боевыми степными волками, с которыми охотятся на газелей, но какое значение имеет все это для Кизлика? Он был из народа пустыни, где люди убивают за чашку воды, а иногда даже пьют кровь жертвы. Где приходится заставлять верблюда лечь на землю, чтобы укрыться за ним, полностью закутав лицо, и попытаться выжить в песчаную бурю.

Пустыни убивают; эти степи питают жизнь. Нетрудно догадаться, какая земля рождает более закаленных, более достойных людей, не так ли?

Тадзэк стал бы отрицать, если бы кто-нибудь назвал его обозленным. И все же, если говорить о том, кто чего достоин, можно привести в пример самого себя. Потому что командование всего пятьюдесятью солдатами Шестой армии Катая явно не говорит о должном уважении к нему. Дуи — это ничто. К этому времени он уже должен был командовать двумя сотнями, и даже большим числом солдат.

Правда, катайцы и их империя кормили и одевали его с пятнадцати лет, а также поставляли женщин и вино (хотя чаще — кумыс) солдатам, несущим службу вдоль Стены. Кроме того, он не погиб в песках пустыни, как его отец и два брата.

Служить императору Катая — это образ жизни, и не худший. Но конечно, любой человек, достойный так называться, хочет возвыситься, переместиться ближе к центру. Какой человек может подойти так близко, посмотреть и сказать: «Хватит того, что я имею. Больше мне не нужно»?

Во всяком случае, Тадзэк был не таким человеком.

Прибавьте сюда тот факт — это отражено в его послужном списке, — что он три раза, без жалоб, соглашался на двойную смену по шесть месяцев в сторожевых крепостях степи. И следует признать, что командиры в Шестом округе либо что-то имеют против него лично, либо они слишком некомпетентны и не видят человека, заслужившего повышение по службе.

Не то чтобы он озлобился.

Отчасти проблема в том, что рыхлые любители овец из степей в последнее время чересчур притихли. Богю стали подданными императора, продавали ему коней на весенних ярмарках у излучины реки, просили вмешательства Катая в свои распри, но их стычки были слишком незначительными, чтобы опытные солдаты могли принять в них участие и получить повышение.

Шуоки были более вздорными, и крепости на их землях — Ближний форт и Дальний форт, как называли их солдаты, — принимали участие в некоторых битвах. Кочевники здесь даже пытались прорваться в слабых местах Стены и устроить набеги. Это было ошибкой, и они за нее поплатились. Но в этих двух сторожевых крепостях и на Стене за ними служили солдаты Седьмой армии Рошаня, поэтому слава (и упоминание в списках отличившихся) после этих боев прошла мимо Тадзэка Кажада и его сослуживцев из Шестой армии.

Воины Шестой армии наблюдали за торговлей лошадьми, выслушивали слезные жалобы по поводу набегов на овец от одного тошнотворно пахнущего племени на другое и пропускали длинноволосых всадников богю с мехами и янтарем на базары Синаня или Еньлина.

Все это было предсказуемо, безопасно и невыносимо скучно.

До того, когда, четыре дня назад, командир дуй Тадзэк Кажад получил срочный приказ взять свои пятьдесят человек, повести их на восток и занять позицию на сторожевом посту и на башнях к югу от Ближнего форта.

Другие офицеры и солдаты отправились вместе с ними, но некоторые остановились раньше, а некоторые двинулись дальше на восток, уменьшая численность их собственных сторожевых постов. По дороге многих из них догнали другие приказы, что вызвало замешательство. Не было никакой очевидной необходимости двигаться быстро.

Потом стало известно, что солдат Седьмой армии, стоящих вдоль стены, отозвали. Всех. Они ушли. Ворота и сторожевые башни между воротами остались незащищенными. Это было почти немыслимо.

Никто не сказал им почему. Ни один старший офицер (по крайней мере, в Шестой армии) не дал бы себе труда что-то объяснить младшему по рангу офицеру, у которого в подчинении всего пятьдесят солдат.

И также никто не объяснил, почему всего два дня назад гарнизоны солдат Седьмой и Восьмой армии, стоявшие в Ближнем и Дальнем фортах, выступили пешим и конным строем обратно, на юг. Обе армии вместе, тысячи и тысячи людей, прошли через ту секцию Стены, которую теперь охранял Тадзэк. Они исчезли за завесой пыли, которая потом оседала все утро, оставив после себя призрачную, пустую тишину.

Когда проходили эти гарнизоны, солдаты спрашивали у них, что происходит. Те не знали. Они никогда не знали.

И хотя военные почти всегда жили в состоянии неведения и люди привыкали к этому, бывали такие моменты, когда внезапные и меняющиеся приказы могли сбить с толку даже самых суровых и стойких младших командиров. Даже командира, в жилах которого течет кровь западной пустыни.

Именно так подействовало зрелище приближения Седьмого и Восьмого гарнизона, прохода их мимо и исчезновения на юге на Тадзэка Кажада.

Он ощущал себя беззащитным, глядя на север. Он командовал важными, незнакомыми воротами, у него было очень мало людей, и сейчас он находился над землями шуоки. Пусть мужчина хочет получить возможность сразиться с варварами и завоевать себе репутацию, но если кочевники нападут прямо сейчас, в любом количестве, он и его люди окажутся в очень трудном положении. А так как обе крепости опустели, существовала большая вероятность, что шуоки действительно появятся, хотя бы для того, чтобы посмотреть, что здесь происходит. Тадзэку даже не хотелось думать о том, что они могут сделать с этими двумя крепостями. Не его проблема, пока кто-нибудь не сделал ее его проблемой.

Он стоял на закате в деревянной караулке и смотрел на восток и на запад, вдоль то поднимающейся, то опускающейся Длинной стены Катая, исчезающей из виду в обоих направлениях. Для ее строительства в этом месте, над степью, использовали утрамбованную землю, зажатую в деревянные рамы и смешанную с известью и гравием, которые доставляли на север на повозках. Ему говорили, что там, где Стена взбиралась на горы по скалам, использовали камни.

Это было ошеломляющее достижение, о котором трудно даже думать. Говорили, что стена тянется на шесть тысяч ли. Говорили, что четыреста тысяч человек умерло во время ее строительства и перестройки в течение столетий. Тадзэк верил в последнее утверждение.

Он ненавидел Стену. Он прожил двенадцать лет своей жизни, охраняя ее.

Один из его людей что-то сказал, указывая рукой на север. Тадзэк посмотрел в направлении пальца этого человека.

К воротам приближались два торговца. Они еще были далеко, за ними тянулась цепочка коней. Здесь, в землях шуоки, это было необычно. Это богю ездили туда-сюда, это они весной приезжали на встречу у излучины Золотой реки, куда приводили тысячи лошадей. Их покупали и уводили на юг для бесконечных нужд Катая.

Шуоки торговали менее регулярно. Часто товаром были украденные ими кони, в основном — у тех же богю. Тадзэк не удивился бы, если сейчас был именно такой случай. Когда эти двое приблизились, он увидел четырех коней в дополнение к тем двум, на которых они скакали. Теоретически он мог арестовать этих будущих продавцов, передать их на суд племени (который никогда не был приятным) и оставить коней в качестве платы за причиненные катайским солдатам неудобства.

В реальности они чаще всего пропускали таких торговцев в страну. Стандартная политика армии сейчас: кони имели слишком большое значение, необходимо, чтобы кочевники продолжали их приводить. А они перестанут, если их будут арестовывать. Обычная практика для командира стражи у ворот — принять скромную компенсацию за то, что он посмотрит в другую сторону, пока украденные товары провозят в Катай.

Тадзэк ждал, пока воры-шуоки подъедут ближе. Он хотел задать им несколько вопросов. Сведения нужны были ему больше, чем конь или горсть монет, которые он могли ему предложить. Он видел, что лошади под шуоки устали, даже те, которых они вели на веревке. Их гнали без отдыха, и это могло служить подтверждением того, что они украдены. Усталые кони стоят дешевле.

Тадзэк с каменным лицом смотрел вниз, на приближающихся всадников. Ему все это не нравилось.

Двое мужчин подъехали к его воротам и остановились внизу.

Они были не из племени шуоки. Первая неожиданность.

— Просим позволения проехать с конями на продажу, — произнес тот, кто был больше. Богю, это видно по его волосам. Он говорил на катайском языке, как варвар. Впрочем, он и был варваром. Тот, что поменьше, носил на голове капюшон. Иногда они это делали в присутствии катайских солдат, из страха.

Ну ведь они и должны бояться, не так ли?

Это отец и сын, решил Тадзэк. Вместе воруют. Удивительно встретить богю так далеко к востоку, особенно если их всего двое. Хотя это и не его проблема. У него другие проблемы…

— Что вы видели на севере, вороватые богю? — с вызовом спросил он.

— Что вы имеете в виду? — Никакой реакции на оскорбление, отметил Тадзэк.

— Гарнизон!

— Крепость пуста, — согласился большой мужчина. Он был голый по пояс, и глаза держал опущенными. Это тоже было нормально — так положено. В конце концов, эти варвары разговаривали с офицером Шестой армии Катая.

— Следы коней и людей ведут в эту сторону. Они не приходили сюда? — вновь подал голос богю.

Это не его дело, правда?

— А что другой форт?

— Не были так далеко. Но много солдат идет сюда. Больше, чем один форт. Может, два дня?

Он по-прежнему не поднимал глаз, но это было правильно. Кочевники умеют читать следы на своей траве.

— Там что-то произошло?

— Произошло?

— Вы видели кого-нибудь из шуоки?

— Нет, — ответил большой мужчина.

— Мне нужен ответ получше! — вскинулся Тадзэк.

— Нет, уважаемый господин, — сказал мужчина, что в другое время было бы смешно.

— Кто-нибудь из этих пожирателей дерьма направляется в эту сторону? Ты их видел?

— Шуоки нет. За нами скачут богю.

— Почему?

— Мы… нас изгнали из племени, уважаемый господин.

И это дает ответ на вопрос, почему эти двое забрались так далеко на восток. Интересно, что их преследуют, но недостаточно интересно. У племен свои законы. Если они остаются к северу от Стены и не причиняют беспокойства гарнизонам, то это не имеет отношения к Катаю. Или к Тадзэку Кажаду из Шестой армии. Однако все усложнится, если появятся богю и увидят, как он впустил этих двоих за Стену. Но у них кони. Кони имеют значение…

Тадзэк посмотрел на север. Никого.

Он кивнул стоящему рядом солдату:

— Открой им ворота.

Потом посмотрел вниз, на двух всадников.

— Куда вы их ведете?

— Этих лошадей заказали каньлиньские воины, — ответил большой мужчина.

Сюрприз.

— Вы намерены доставить их к самой горе Каменный Барабан?

— Они их заказали. Три небольших лошади. Некоторые каньлиньские воины — женщины.

Да пошлют боги песчаную бурю и ослепят глупцов! Как будто Тадзэк не знает, что некоторые из людей в черном — женщины? И что эти женщины могут убить тебя так же легко, как мужчины.

— В таком случае у нас проблема, мой друг без рубахи. Каменный Барабан в шести днях пути, верно? Я не собираюсь разрешать конокрадам-богю ехать одним так далеко вглубь Катая.

— Всего четыре дня пути, командир дуй. Вы проявляете должную осторожность, но все в порядке. Мы здесь, чтобы их сопровождать.

Голос раздался позади него. Он говорил на безупречном катайском языке.

Тадзэк быстро обернулся — и увидел трех каньлиньских воинов верхом на конях, у самых ворот внутри.

Это уже случалось с ним раньше: они умели оказаться рядом с вами, среди вас, прежде чем вы успевали заметить их приближение. Двое мужчин, одна женщина, увидел он в вечернем свете. У них были надвинуты на голову капюшоны, на спине висели мечи, у седел — луки.

Тадзэк посмотрел вниз. Если раньше у него было просто скверное настроение, то сейчас оно испортилось куда сильнее.

— Как вы узнали, что они приехали? — спросил он.

Первый воин улыбнулся. Кажется, его это позабавило.

— У нас была договоренность, — ответил он. — Нетрудно наблюдать за всадниками из разных мест вдоль Стены.

Ну, мать-твою-так, хотелось сказать Тадзэку.

— Вы что-нибудь узнали о солдатах гарнизона? Тех, которые проехали здесь?

— Седьмая и Восьмая армии, — быстро ответил каньлиньский воин. — Они двигаются на юг. У вас достаточно людей, чтобы охранять этот участок Стены?

— Разумеется! — резко ответил Тадзэк. Как будто он собирается в чем-то признаваться этим людям в черном.

— Хорошо, — невозмутимо сказал воин. — Будьте добры, пропустите наших коней. И прошу вас, примите для вас и ваших солдат немного рисовой водки, которую мы привезли в качестве скромного дара тем, кто защищает нас здесь. Возможно, она лучше, чем ваша.

Лучше? Другой она и быть не может, потому что проклятые солдаты Седьмой армии, которые стояли здесь раньше, уходя на юг, забрали с собой всю выпивку и большую часть запасов еды! Конечно, Тадзэк послал доклад насчет припасов, как только они прибыли сюда. Он ждет провизию с запада, уже завтра, если повезет. С другой стороны, солнце садится и впереди их ждет сухая ночь.

Он кивнул трем всадникам в черной одежде, потом солдату рядом. Тот отрывисто отдал команду. Засовы ворот отодвинули. Тяжелые створки распахнулись внутрь, медленно. Отец и сын богю подождали, затем въехали вместе со своими конями. Три коня, увидел Тадзэк, и впрямь были меньше остальных.

Тадзэк по-прежнему не знал, как каньлиньские воины переправили послание, заказ на трех лошадей, через Стену этим изгнанникам-богю. Это было непонятно. Он пытался решить, имеет ли это значение.

И решил, что не имеет. Не его проблема.

Он посмотрел вниз и увидел, что трое каньлиньских воинов спешились и передают фляги с вьючной лошади в жаждущие руки его собственных солдат.

— Не открывайте их, пока я не спущусь! — крикнул он.

Ему надо пересчитать и оценить подарок, прикинуть, как это сделать. Но рисовая водка означала, что сегодня произошло хоть что-то хорошее. Единственное хорошее событие за сегодняшний день.

Тадзэк как раз поворачивался, чтобы спуститься по лестнице, когда заметил краем глаза, что в ворота прошмыгнула какая-то серая тень.

— Что это там такое?! — рявкнул он.

— По-моему, волк, — ответил предводитель каньлиньских воинов, поднимая голову.

— Он только что проник сквозь мою стену! — крикнул Тадзэк.

Воин пожал плечами:

— Они бегают туда и обратно. Мы его подстрелим, если увидим. За них назначена премия этой весной?

Иногда ее и впрямь назначали. Это зависело от того, сколько их. Но Тадзэк только что прибыл сюда. У него не хватало людей, еды, воды и вина, и он понятия не имел, что случилось с Седьмой и Девятой армиями.

— Нет, — кисло ответил он. Возможно, премия и назначена, откуда ему знать? Но ему хотелось сказать кому-нибудь «нет». — И все равно, застрелите его.

Воин кивнул и отвернулся. Все пятеро двинулись прочь, запасные кони шли на веревке вслед за большим богю с голой грудью.

Тадзэк некоторое время смотрел им вслед, с тревогой. Что-то его продолжало беспокоить, какая-то мысль на границе сознания. Потом он вспомнил о водке и быстро сбежал по лестнице. Он так и не поймал эту случайную мысль.

Когда на следующее утро показалась группа всадников богю, он приказал своим людям стрелять, как только варвары подойдут на расстояние полета стрелы. У него было слишком мало людей, и командир дуй не хотел, чтобы кочевники оказались слишком близко и заметили это.

Очевидно, они гнались за теми похитителями коней. Ну, он уже принял решение пропустить тех двоих. Командир катайской армии не показывает своей неуверенности или сомнения варварам, как и собственным людям. Так повышения не получишь, а твои солдаты потеряют доверие к тебе. Им позволено тебя ненавидеть, но они никогда не должны сомневаться в твоей компетентности.

Тадзэк смотрел, как богю отъехали за пределы досягаемости для стрел и остановились там, споря друг с другом. Он увидел, что у них собаки-волкодавы. Командир не знал, о чем они спорят, да ему было и наплевать. Он просто наблюдал за ними — со спокойным удовлетворением человека, хорошо выполнившего порученную ему работу, — пока богю не развернулись и не ускакали прочь.

Появилось два лебедя, они летели к Стене. Тадзэк разрешил своим людям развлечься стрельбой по ним. Одного они сбили.

Второй описал круг, поднялся выше и улетел назад, в степь.

* * *

Они снова в Катае. Каньлиньские воины, молчаливые, учтивые, с наступлением темноты доставляют их в гостиницу. Ли-Мэй видит горящие факелы и фонари, слышит музыку. Слуги с поклонами отводят ее в комнату со стенами и кроватью, она купается в нагретой жаровнями купальне, в горячей воде, и ей помогают служанки. И она плачет, пока они моют ей голову.

У нее дрожат руки. Девушки сочувственно цокают языком при виде ее ногтей и пальцев, а одна из них долго работает щеткой и пилочкой, стараясь сделать все, что в ее силах. В это время Ли-Мэй тоже плачет.

Она по-доброму поддразнивают ее, стараясь заставить улыбнуться. Говорят, что не смогут накрасить ей брови и щеки, если она будет продолжать плакать. Ли-Мэй трясет головой, и они оставляют ее лицо не накрашенным на эту первую ночь. Когда девушки уходят, она слышит ветер за стенами, и сознание того что он сегодня ночью так и останется за стенами, а она в это время будет спать под крышей, греет ее, подобно обещанию или теплому вину.

Ли-Мэй спускается вниз, не накрашенная, но в чистой одежде и сандалиях, и сидит вместе с каньлиньскими воинами в павильоне для трапез. Они разговаривают вежливо и учтиво. Один обращается к ней по имени.

Они знают, кто она!

На какое-то мгновение Ли-Мэй охватывает ужас, но потом она понимает, что если бы воины в черном намеревались ее разоблачить, открыть ее истинную личность, они бы сделали это у Стены.

— Вы отвезете меня на гору Каменный Барабан? — спрашивает она.

Их предводитель, старший по возрасту, кивает.

— Все обоих, — отвечает он. И добавляет: — Моя госпожа.

— Откуда вы знаете, кто я?

Почти незаметное колебание.

— Нам сказали, — говорит он.

— Вы знаете, кто со мной? Кто он такой?

Кивок.

— Его тоже хотят видеть на Горе.

Ли-Мэй осознает, что перед ней стоит чашка. Она делает глоток, осторожно. Она уже давно не пила рисового вина.

— Почему? — спрашивает она.

Каньлиньские воины переглядываются. Женщина очень красивая, думает Ли-Мэй. У нее в волосах серебряные шпильки, вечерние.

Старший воин отвечает:

— Вам расскажут, когда вы приедете. Ответят на ваши вопросы. Но вам известно, что когда-то ваш брат был среди нас.

Значит, это Тай, думает Ли-Мэй. Это снова Тай, даже так далеко. Один брат отправил ее в ссылку, другой возвращает ее домой.

— Он нам сказал, когда покинул гору Каменный Барабан, что некоторые из вас… некоторые не…

— Некоторые были недовольны, это так, — подтверждает предводитель воинов. И улыбается.

— Не каждый приехавший на Гору становится воином каньлиня, — говорит женщина. Она пьет свое вино, наполняет три чашки и жестом предлагает Ли-Мэй, но та качает головой.

— Где Мешаг? — спрашивает она.

Он снаружи, разумеется. Деревянные стены, деревянная крыша, комната, полная людей. Катайцев. Она понимает, что богю останется ночевать под открытым небом, хотя земля ему уже не знакома. Ей приходит в голову одна мысль.

— Вы не должны убивать волка, — говорит она.

— Мы это знаем, — отвечает предводитель воинов. — Именно из-за волков с ним хотят поговорить на Горе.

Она смотрит на него, у нее зреет мысль.

— Это волк принес вам сообщение о нашем приезде, да? Вы не высматривали нас со Стены?

Это кажется невероятным, даже тогда, когда она это произносит. Но он кивает, а потом отмечает:

— Вы очень похожи на брата.

Ли-Мэй снова начинает плакать.

— Вы его знали?

— Я учил Шэнь Тая некоторое время. И я горевал, когда он нас покинул. Вот почему я попросил позволения быть одним из тех, кого послали за его сестрой.

Шэн Ли-Мэй не из тех женщин, которые плачут. Они ждут, терпеливо, даже с юмором. Она вытирает глаза рукавом и говорит, глядя на старшего:

— Что случилось? Армии покинули гарнизоны, Стену. Почему?

Они опять переглядываются. Старший говорит:

— Думаю, будет лучше, если вам расскажут об этом на Горе.

— Есть о чем рассказать?

Он кивает.

Ли-Мэй больше не задает вопросов. Просто ужинает с ними, и там есть певица (не очень искусная, но они в таких дальних краях), а потом уходит в свою комнату и спит на кровати. И ей снятся волки.

Еще три ночи в дороге. Мешаг остается с ними. Она не была уверена, что он согласится. Богю держится особняком, каждую ночь спит на улице. Она ни разу не видит волка, хотя заметила, как он пробежал в ворота у Стены.

На второй день она впервые видит гору Каменный Барабан, поднимающуюся над плато в великолепном одиночестве. Ее зеленые склоны подобны нефриту в лучах солнца. Это одна из пяти Священных гор.

Вечером четвертого дня они подъезжают к ней. Каньлиньские воины едут впереди, медленно поднимаясь по извилистой тропе на поросшем лесом склоне, пока наконец они не подъезжают к плоской вершине, которая дала горе ее название. Там стоит святилище, и там Шэнь Ли-Мэй ждет учтивый прием, благодаря ее брату. И в тот вечер ей рассказывают, как и было обещано, о том, что произошло — у Стены и в других местах, — и что это означает для империи и для времени, в котором они родились…

* * *

По крайней мере, три историка более поздней династии, работая в Зале Летописей (после того, как его заново отстроили), высказали мнение, что десятки миллионов людей могли бы избежать голода, войны, переселения и гибели, если бы кто-нибудь остановил украшенную перьями зимородка карету генерала Ань Ли, когда она мчалась на северо-восток той весной, возвращаясь на его территорию. И к его армиям.

Солдаты на командных постах, которые миновала та карета, не имели оснований ее задерживать, с этим историки согласились. Они не осуждали командиров и солдат, которые смотрели на проезжающую карету, тяжело катившуюся по дорогам Катая в те теплые дни и ночи.

Они всего лишь придерживаются правды, писали историки.

А вот другие историки, того же периода и более поздних, с ними не соглашались. Эти авторы высказывали предположение, что «правда», когда исследуешь события и летописи прошлого, всегда неопределенная, ненадежная. Никто не мог бы сказать точно, как потекла бы река времени, вздуваясь или опадая, принося повадки или мягко увлажняя поля, если бы какое-то одно событие, или даже многие, развивались иначе.

Такова природа бытия под небесами, писали несогласные ученые, что мы не можем точно знать подобные вещи. Мы не можем прожить жизнь дважды или наблюдать, как разворачиваются мгновения прошлого, подобно шелковому вееру придворной дамы. Река течет, танцоры заканчивают свой танец. Если музыка начинает играть снова, они начинают новый танец, а не повторяют старый.

Отметив это, приведя противоречивые встречные аргументы, как можно осторожнее (а в одном случае — даже как можно лиричнее), эти историки, все без исключения, по-видимому, пришли к единому мнению и остановились на разумном числе. Сорок миллионов, решили они. Именно столько людей погибло в результате Восстания Ань Ли.

Глава 21

Ань Цао, второй сын генерала Ань Ли, уже три года жил во дворце Да-Мин, наслаждаясь многочисленными удовольствиями загородной жизни и почетом, положенным сыну выдающегося отца.

Он имел официальный ранг тысячника дворцовой стражи Летающий Дракон, но, как и большинство других офицеров этой довольно символической армии, проводил свои дни, охотясь в Оленьем парке или в более удаленных угодьях, играя в поло или отправляясь на прогулки верхом в поисках развлечений вместе с сыновьями аристократов, мандаринов и старших офицеров армии. Ночи его были посвящены удовольствиям в разных домах Северного квартала или в компании гибких, ухоженных женщин, которых приглашали в особняки города или во дворец, чтобы ублажать могущественных и богатых мужей своей музыкой и своим телом.

В тот самый день, когда в Да-Мин пришла новость о том, что его отец Рошань поднял восстание на северо-востоке и провозгласил себя императором Катая и основателем Десятой династии, Ань Цао был обезглавлен в садах дворца.

Покрытый гравировкой меч, который это сделал, держал в руках сам Вэнь Чжоу, первый министр. Крупный мужчина, умеющий обращаться с клинком, хотя и несколько импульсивный.

Этот поступок старшие мандарины считали ошибкой, еще в то время. Сын был полезен живым, как заложник или как гарант доброй воли в переговорах о мире. Мертвый он стал бесполезным, а возможно, даже хуже, если его отец окажется мстительным.

Конечно, Вэнь Чжоу был также объявлен причиной предательского восстания Ань Ли: необходимо освободить империю от безрассудного, некомпетентного правления продажного первого министра, присутствие которого во власти доказывало, что престарелый император потерял представление о своем пути — и мандат на правление от богов.

Так было заявлено в письме, доставленном в Да-Мин курьером из каньлиньских воинов. Эти воины играли важную роль во времена конфликта: их можно было нанять и им доверяли обе стороны.

Учитывая объявленную причину восстания, то, что Вэнь Чжоу собственноручно убил сына Ань Ли, многие восприняли, ломая руки и качая головой, с большой тревогой. Однако некоторые отметили, что суждения и реакцию гражданских служб в те первые дни восстания нельзя было назвать спокойными и сдержанными — как и здравыми.

По правде говоря, во дворце и за его пределами воцарилась паника.

Как и следовало ожидать, попытка скрыть известие о восстании оказалась безуспешной. Синань — не тот город, где можно скрыть какую-то новость. А когда она разнеслась по столице, то разлетелась повсюду.

Кто-то сказал, что в северной части неба за неделю до этого видели красный огненный шар. И что об этом сообщили астрологам из Школы Безграничной ночи.

Правда это или нет, но на севере находилась армия, крупная армия. И она, по-видимому, двигалась к очевидной первой цели восставших — ко второму по величине городу империи. Еньлинь находился к востоку от Синаня, ближе к Большому каналу, за перевалом Тэн. Наступление Рошаня грозило страшной бедой почти миллиону преданных подданных императора за стенами этого города.

Вероятно, они сдадут город.

По-видимому, многие города к северу от Золотой реки уже так и сделали. Доходили сведения, что Рошань с учтивостью относится к чиновникам префектур и что многие из них переходят на его сторону. Трудно судить о степени правдивости этих донесений: расстояния были большими, связь стала ненадежной.

Но вот что было непреложной истиной: армии, которые могли оказать сопротивление Рошаню, находились на юге, на западе и на северо-западе и не могли попасть к Еньлину вовремя, чтобы оборонять его. Лучшее, что они могли сделать, — и этот план сразу же приняли военные, — защищать перевал Тэн.

Принимая эти решения, первый министр Вэнь Чжоу проявил решительность и уверенность, это признали все. Среди военного руководства и мандаринов, охваченных в разной степени ужасом и неуверенностью, он постоянно высказывал мнение, что Ань Ли скоро остановится, что возмущение за спиной мятежника остановит его продвижение. Катай, заявил он, никогда не примет и не поддержит неграмотного варвара в качестве императора. Как только до народа это дойдет, события пойдут своим чередом.

Шестую армию сняли с ее постов у излучины реки и вдоль Стены и отправили на восток, чтобы перекрыть линии снабжения Рошаня, ввести в игру северо-восток и заставить некоторых мятежных солдат отступить в этом направлении. Вторая, Третья и Пятая армии получили приказ как можно скорее захватить и удерживать перевал Тэн. Пять тысяч воинов дворцовой стражи Летающего Дракона немедленно послали туда из Синаня. Едва ли это были выдающиеся солдаты, но так как перевал был узким и этим славился, его могло некоторое время удерживать даже небольшое количество солдат, если они обладали хоть каким-то мужеством и имели достойных командиров. Такое не раз случалось в истории Катая.

В Еньлинь послали распоряжение держаться изо всех сил. Важно было задержать мятежников.

Первую и Четвертую армию оставили на своих местах, вдоль северо-западной и западной границ. Если бы Катай потерял контроль над крепостями вдоль Шелкового пути и над проходящими там коридорами, это грозило катастрофой, и уводить армии от границы с тагурами в любые времена сочли бы неразумным. Вот с юга должны были подойти три другие армии, но курьерам пришлось преодолеть долгий путь для того, чтобы их вызвать, а армиям еще надо было туда добраться.

Вэнь Чжоу предсказывал короткую кампанию. Другие не были в этом уверены. Рошань командовал Седьмой, Восьмой и Девятой армиями и объединил их. Его солдаты были самыми закаленными бойцами в Катае, и так как генерала Ань Ли не переводили из округа в округ — когда-то это было правилом для военных губернаторов, — они были безоговорочно ему преданы. Если бы они перешли Золотую реку и осадили Еньлинь, они бы сделали свой окончательный выбор.

Рошань также много лет был управляющим Императорских Конюшен и обеспечил собственной кавалерии лучших коней, которых покупали у богю каждый год у излучины реки. Глядя назад, дать ему такую возможность было не самым мудрым решением.

Кроме всего этого (будто этого недостаточно, чтобы гражданские чиновники запаниковали), усмирение северо-востока всегда было для династии весьма деликатной задачей. Этот регион был родиной могущественных семейств, многие поколения заключавших между собой браки, и они утверждали (правдиво или нет), что их корни уходят в прошлое до самой Первой династии. На северо-востоке многие считали Девятую династию плохо воспитанными узурпаторами. Меры Синаня по реформе налогообложения и владению землей в пользу фермеров плохо встретили на северо-востоке. Тамошние аристократы называли себя «Пять семейств», и нельзя было быть уверенными в том, как они среагируют на мятеж.

Очень возможно, что они могут увидеть в толстом неграмотном генерале с плохим состоянием здоровья возможность добиться своих собственных целей, потому что он наверняка не проживет долго и им будет легко манипулировать. Когда наступили перемены, умные люди легко могли предвидеть, куда все идет.

По случайности и Цинь Хай, тот первый министр, который провел эти ненавистные реформы, и нынешний, Вэнь Чжоу, были родом из южных семейств, а следовательно — соперники.

Это могло иметь значение.

Важным мог оказаться еще один момент, как указал некий человек в Да-Мине (это сказал наследник императора). Учитывая размеры империи, огромные расстояния, которые придется преодолевать в процессе коммуникаций, и всегдашнее огромное значение кавалерии, двести пятьдесят сардийских коней внезапно приобрели еще большее значение, чем раньше.

Второго сына генерала Шэнь Гао вызвали во дворец.

* * *

Послание от двора пришло в конце двухнедельного промежутка времени, полного напряженного ожидания. Еще до того, как новость о восстании облетела Синань.

Тай слышал рассказы о том, насколько медленно вращаются колеса Да-Мина в таких вопросах, как предоставление аудиенции и принятие решений на многочисленных уровнях гражданских ведомств. В Синане было сто сорок тысяч мандаринов девяти степеней. Быстрота не входила в число их достоинств.

Он прежде никогда не был настолько важной персоной, чтобы испытать эту истину на себе. Никогда не был человеком, который мог ожидать вызова ко двору, с надеждой или со страхом.

Теперь положение изменилось. Тай носил кольцо императора. Он не хотел его надевать, не хотел даже оставлять его себе, считая более важным, чтобы его получила Капель. Тайная возможность для нее иметь какие-то средства в случае…

В случае чего? Неужели он совсем перестал ориентироваться в этом мире, если думал, что она не сможет найти драгоценностей, чтобы продать их в случае нужды? В такой усадьбе? Наложница первого министра? Начать с того, с грустью думал он, что иначе ей бы не удалось нанять каньлиньского воина.

Тай спросил об этом Вэй Сун. Как и следовало ожидать, она посмотрела на него с упреком. Словно каньлиньская телохранительница могла ответить на подобный вопрос.

Это не она заставила его надеть это кольцо, хотя именно она вернула его Таю на улице в ту ночь, когда они перелезли через стену две недели назад. С тех пор он не видел Капели. Вообще почти не видел людей. А вызов во дворец все не приходил.

Его каньлиньские телохранители сказали, что ему нельзя ходить в Северный квартал. Слишком опасно на улицах и в переулках после наступления темноты, говорили они. Он очень хорошо знал эти переулки.

— Никто теперь на меня не нападет! — резко возразил Тай. — Кони — моя защита, помните?

— Только от известного убийцы, — хладнокровно ответил лидер телохранителей. Его звали Люй Чэнь. — Но не в том случае, если неизвестно, кто на вас напал, и если нападающие скроются.

— Как вы собираетесь не позволить мне пойти? — с вызовом спросил Тай.

В тот вечер Сун присутствовала при разговоре, стоя за спиной командира — с опущенной головой, аккуратно заколотыми волосами, пряча ладони в рукава своего платья. Тай внезапно вспомнил, как в первый раз увидел ее идущей через внутренний двор в крепости у Железных Ворот: только что проснувшуюся, с распущенными волосами. Это было не так давно, подумал он. Он достаточно хорошо знал ее, чтобы понять эту позу. К тому же Сун не слишком хорошо скрывала свои чувства, для каньлиньского воина. Она сердилась, и Тай видел это.

— Мы не можем вас остановить, господин Шэнь, — тихо произнес Люй Чэнь. — Но Драгоценная Наложница и Наследник императора поручили нам охранять вас, и Синань — место ненадежное. Вы понимаете, что если с вами что-то случится, мы все заплатим своими жизнями.

Тут Сун подняла взгляд. Тай увидел в ее глазах ярость.

— Это… это несправедливо, — только и сказал он.

Люй Чэнь заморгал, словно смысл этого замечания был не очевиден.

В итоге Тай не пошел в Северный квартал и даже не пытался встретиться с братом. Хотя несколько раз в день ему приходила в голову мысль, что можно бы просто пойти к Лю домой и выяснить с ним отношения.

Это звучало фальшиво. Выяснить что? Сказать брату, что он опозорил имя отца, поступив так с их сестрой? Он уже сказал это в Ма-вае. Лю мог просто еще раз учтиво не согласиться с ним. И горькая правда в том, что большинство мужчин — и женщин — из высших придворных согласились бы с Шэнь Лю, доверенным советником первого министра, а не с его неопытным младшим братом.

Как можно считать неправильным возвышение сестры до положения члена семьи императора? Как это может не принести славу роду Шэнь? Не граничит ли с оскорблением Трону Феникса даже намек на другие чувства, кроме восторга?

Эта обида, это понимание природы зла являлось уникальной особенностью их семьи: их отца, того, как он видел этот мир. И, по правде сказать, только того генерала Шэня, каким он стал в конце жизни. После Куала Нора…

С другой стороны, Тай мог обвинить брата в попытке его убить. Эта беседа была еще более предсказуемой. И, в любом случае, он вовсе не был в этом уверен. Если бы он был уверен, ему следовало бы самому убить Лю. А Шэнь Тай не был готов это сделать.

Однажды поздно ночью, трудясь над стихами, он посмотрел в окно на звезды и сияющую, почти полную луну и понял, что, наверное, никогда не будет готов это сделать. Хоть кто-то может назвать это слабостью.

Встреч с Вэнь Чжоу он избегал. Это было легко: на базаре или во время прогулки за стенами города не встретишь первого министра.

Сыма Цянь часто навещал его, они вместе пили вино, беседовали с не совсем трезвым добродушием. Поэт призывал к терпению или к беззаботному безразличию в период ожидания, в зависимости от своего собственного настроения.

Тай выделил ему комнаты в своем новом особняке, обеспечил чернила и хорошую бумагу, подогретое вино с пряностями и вообще все, что ему еще могло понадобиться. Цянь приходил и уходил. Некоторые ночи проводил с Таем, некоторые — где-то еще.

Ему-то не запрещалось посещать Северный квартал…

Тай катался на Динлале в парке Длинного озера. Обширное зеленое пространство на юго-западе города было открыто для всех, и его очень любили. Он ездил по дорожкам вокруг озера, под цветущими сливами. Здесь его поджидали воспоминания, словно засада. Встречи с друзьями три года назад, даже меньше. Капель и другие девушки, которым позволяли покидать павильон Лунного Света на три дня каждый месяц и во время праздников. Тай даже ясно видел Синь Луня того времени, когда они все были студентами и вместе мечтали о том, что могло произойти. Лунь, игривый и умный, по общему мнению, имел больше всех шансов сдать экзамены на «отлично», добиться высокого ранга и видного положения при дворе Пурпурного мирта.

Общее мнение оказалось не особенно надежным, поймал себя на мысли Тай, пока ехал верхом.

Во время этих прогулок Вэй Сун была с ним, вместе с четырьмя другими каньлиньскими воинами. Все они были готовы к бою и насторожены еще до того, как пришло известие о восстании Рошаня и началась паника.

Люди поворачивали головы и смотрели на них, когда они проезжали мимо. Кто этот неулыбчивый человек на великолепном сардийском коне под охраной людей в черном?

Действительно, кто?

Он никогда не бывал внутри дворца. Никогда не подходил близко, только стоял в толпе во время праздников, чтобы получить высокое благословение от императора. Синь Лунь каждый раз отпускал одну и ту же шуточку: откуда они знают, что там, наверху, так далеко от них, именно Славный император Тайцзу, в белых с золотом одеждах?

Триста тысяч тел могла вместить площадь во время праздников, они превращали в давящий, опасный пресс обширное пространство перед внутренней стеной Да-Мина. И люди действительно погибали: их топтали ногами, они задыхались, иногда получали удар ножом в ссоре, а потом их держала в вертикальном положении плотная масса людей, хотя они уже были мертвы, а убийца протискивался через толпу прочь. Ловкие воришки могли уйти на покой с той добычей, которую стащили в такие дни. Лунь это тоже говорил, часто.

В то утро, когда Тай подъехал вместе с телохранителями ко дворцу, не наблюдалось никакой толпы. Зато было много стражников Золотой Птицы — они подгоняли повозки, чтобы те быстро проезжали через площадь и по улицам. Никому не позволяли задерживаться и смотреть на дворец. Только не во время мятежа. Стражникам поручили поддерживать порядок и дорожное движение, понял Тай. По крайней мере, нужно имитировать такие вещи, создавать иллюзию спокойствия. Внешние приметы всегда важны.

Его собственный внешний вид был официальным. Его управляющий был непреклонен. Этот человек проявлял качества настоящего тирана. На Тае был голубой шелк ляо, два слоя двух оттенков, широкий черный пояс, черные туфли и мягкая фетровая шляпа, тоже черная. Держащие ее шпильки, осторожно вставленные самим управляющим, были золотые, украшенные слонами из слоновой кости. Тай понятия не имел, откуда у него взялись собственные золотые шпильки со слонами.

И он носил на пальце кольцо императора.

Изумруд заметили, как он видел, все присутствующие в той палате, куда его наконец провели. Он проехал с охраной через пять огромных внутренних дворов, а потом, спешившись и оставив Динлала со своими телохранителями (которых дальше не пустили), поднялся по необычайно широкой лестнице из пятидесяти ступеней и прошел через две больших палаты в эту, потолок которой поддерживали массивные колонны из розово-желтого мрамора.

Двенадцать человек сидели, скрестив ноги, на мягких возвышениях. Позади них стояли советники, а слуги замерли в дальних углах зала.

Возглавлял это собрание Вэнь Чжоу.

Тай намеренно старался встретиться с ним взглядом и поэтому следил за взглядом первого министра, приближаясь к нему. Это приближение заняло много времени, потому что палата была смехотворно огромных размеров. Ему пришлось даже пройти по изогнутой арке мраморного мостика над прудом. В перила мостика были вделаны жемчужины.

Так как он наблюдал, отказываясь отвести глаза, Тай заметил момент, когда выражение лица первого министра изменилось с холодного на смущенное. Это произошло в тот миг, когда взгляд Вэнь Чжоу остановился на кольце, с изумрудом.

Сыма Цянь предсказывал, что это произойдет.

Это очень просто, сказал он вчера ночью, попивая первую в этом сезоне водку с ароматом личи. Тай еще не был принят официально. Недавно прибывшие ко двору не встречаются с императором без точного соблюдения протокола и приоритетов. Никто не знал о поездке императора за стены города в Ма-вай две недели назад. Однако это кольцо было отличительным знаком — все знали, что оно принадлежит Тайцзу. А назавтра только что приехавший человек, который даже не то что не сдал, а даже не пытался сдать экзамены, который не имел значительного военного звания и не мог претендовать на благосклонность по праву рождения, уже ходил по Да-Мину с кольцом императора на пальце.

Поэт выразил сожаление, что не может быть там и видеть это.

Тай перевел взгляд с первого министра на стоящего за ним брата. Впервые в жизни он увидел тревогу на лице Лю, который смотрел на него, и это выбило его из колеи.

Тай остановился вместе с сопровождающими его дворцовыми слугами рядом с сиденьем на возвышении напротив первого министра, очевидно оставленным для него. Несколько раз поклонился, каждый раз слегка поворачиваясь, чтобы охватить всех присутствующих.

Он увидел наследника Шиньцзу, сидящего сбоку в середине ряда. Принц держал в руке чашку с вином — единственный в этой палате. Наследник улыбнулся Таю. Если он и заметил кольцо, если и удивился, то не подал виду.

У Тая промелькнула мысль, будет ли здесь Цзянь, но это была нелепая мысль. Женщины делали то, что делали, за кулисами таких собраний, а не в составе совета, задачей которого было управлять империей во время вооруженного восстания.

Он знал, не являясь совсем уж несведущим, что император не будет присутствовать. Раньше мог бы. Но теперь — нет. Славный император Катая в свое время получит доклад — или не один доклад. Хотя…

Тай огляделся, стараясь сделать это небрежно. За спиной Чжоу, между ним и дверью в глубине палаты, стояли высокие ширмы. Если бы кто-нибудь захотел слушать и наблюдать, оставаясь незамеченным, это было бы нетрудно. Слуги могли видеть его или ее, но слуги не имели значения…

— Садитесь, второй сын Шэнь Гао, — голос Чжоу звучал почти небрежно. — Мы обсуждали передвижения Шестой армии. Это вас не касается. Наследник императора попросил разрешить вам присутствовать здесь по какому-то мелкому делу.

Тай кивнул и снова поклонился принцу. Подобрал полы одежды и сел напротив первого министра. В этом было нечто почти слишком понятное. Шиньцзу сидел между ними, справа от Тая.

— Мы не видели причины — и как всегда — не удовлетворить желание светлейшего принца вас вызвать, — продолжал Вэнь Чжоу.

«Мы», отметил Тай. Он не совсем понимал, что это значит. И снова склонил голову:

— Я готов оказать любую посильную помощь такому благородному собранию.

— Ну, — беспечно произнес Чжоу, — думаю, я имею представление, о чем думал его превосходительство. По правде говоря, этим делом уже занялись.

— Правда? И как же это, первый министр?

Это спросил Шиньцзу. И хотя он по-прежнему держал свою чашку, лениво и равнодушно отведя руку в сторону, его голос звучал отнюдь не лениво. Инстинктивно Тай снова бросил взгляд на брата: у Лю было явно несчастное лицо.

Тай вдруг тоже ощутил тревогу и опять перевел взгляд на первого министра. Чжоу сказал, небрежно махнув рукой:

— Разумеется, это те кони с запада, господин принц. Что еще могло придать значение этому человеку? Поэтому вчера я отправил двадцать человек, приказав забрать их у тагуров. Думаю, ваша милость, вы довольны? — он улыбнулся.

Тай встал.

Почти наверняка это варварский поступок в таком собрании, подумал он. Возможно, даже оскорбление. Существовали точные правила насчет того, как человек должен разговаривать с властью в Да-Мине, особенно если у него нет должного положения. Но ему было все равно.

Поразительно то, каким спокойным он вдруг стал. Именно когда тебе не все равно, подумал он, ты чувствуешь себя в опасности. И он произнес, не кланяясь:

— Вы спросили своего советника, моего брата, перед тем как это сделать? Неужели Лю действительно позволил вам поступить так глупо?

Собрание молчало, шокированное. Вэнь Чжоу окаменел.

— Берегитесь, господин Шэнь! Вы находитесь здесь только…

Принц поставил чашку с вином на столик.

— Он здесь по моему приглашению, первый министр. Как вы сами отметили. Что вы собирались сказать, господин Шэнь, нося на пальце кольцо моего глубокоуважаемого отца, знак оказанного вам великого почета?

Значит, он заметил…

Тай не смог сдержаться и снова взглянул на ширмы за спиной Чжоу. Невозможно определить, есть ли кто-то за ними или нет.

Перед тем как ответить, он опять поклонился.

— Я лишь задал вопрос, светлейший принц. Может быть, моему брату будет позволено ответить, если первый министр снова будет возражать?

— Мои советники не говорят за меня! — резко бросил Вэнь Чжоу.

Шиньцзу коротко кивнул:

— Разумная политика. Это может подорвать доверие к первому министру еще больше. Так скажите нам, это сделано после консультации с вашими советниками?

«Еще больше». Эти слова невозможно пропустить мимо ушей.

— Едва ли на этом совете следует обсуждать процедуры принятия решений в ведомстве первого министра. Решения принимаются самыми разными способами. Любой, имеющий опыт руководства, это знает.

Ответная стрела, выпущенная в беспутного принца.

— Возможно, — согласился Шиньцзу. — Но должен вам сказать, я бы незамедлительно отправил в отставку любого советника, который рекомендовал бы мне послать туда этих людей.

— А! Принц теперь желает обсудить штат сотрудников министерства?

— Это было бы слишком скучно со всех точек зрения, — Шиньцзу слегка улыбнулся.

Вэнь Чжоу не улыбнулся в ответ:

— Господин мой принц, этот человек еще не был принят императором. Его включили в список на аудиенцию. Пока он не предстанет перед Троном Феникса, он не может покинуть город. Кони очень важны, как вы сами сказали. Поэтому я послал за ними. Что в этом неправильного, по вашему мнению, мой господин?

Это казалось безупречно разумным доводом. Но не было им. Тай открыл рот, но принц его опередил:

— Я хочу вам сообщить, что тех людей остановили на имперской дороге вчера ночью. На первой же почтовой станции.

На этот раз Чжоу встал.

Протоколу задали здесь ужасную трепку, подумал Тай. Его сердце сильно билось.

— Никто бы не посмел это сделать! — рявкнул Вэнь Чжоу.

— Многие сочли бы это необходимым, но осмелился только один человек. Вы почти правы, первый министр. Ваших всадников остановили солдаты Второго военного округа, которые случайно оказались в Ма-вае после того, как они сопровождали господина Шэнь Тая с запада.

— Как это возможно? Как мы можем защититься от Рошаня, если мы…

— Если игнорируем совершенно ясную информацию об условиях, на которых эти кони будут переданы нам! Господин Шэнь обязательно должен сам забрать у тагуров коней. Они принадлежат ему!

Чжоу покачал головой. Он весь дрожал от ярости.

— Сардийские кони — это подарок Катаю от любимой дочери светлейшего императора. Тагуры не решились бы поставить себя в неловкое положение, отказываясь отдать этот подарок из-за незначительного условия передачи…

— Пожалуйста! — перебил его Тай. Чжоу умолк. Все смотрели на него. — Господин первый министр, позвольте говорить вашему советнику. От своего имени, не от вашего. Брат, это ты заставил его так поступить?

Лю прочистил горло под взглядами всех присутствующих. Он был искусным оратором, мастерски использующим повышение тона и громкость звука в зависимости от обстоятельств. Работал над этим всю жизнь, начав еще до того, как у него начала расти борода.

Сейчас Шэнь Лю явно испытывал неловкость. Он перевел взгляд с Вэнь Чжоу на принца и сказал:

— Светлейший принц, безусловно, прав, когда высказал предположение, что нам больше, чем когда-либо, нужны эти кони, учитывая необходимость поддерживать связь на больших расстояниях…

— И поэтому я пригласил вашего брата присоединиться к нам, — закончил Шиньцзу. — Кони — это дар в знак уважения одному человеку. Если двадцать солдат просто приедут к границе и потребуют их, мы нанесем оскорбление тагурам, игнорируя их условия. Мы опозорим себя таким поступком!

— Кто остановил моих людей? — спросил Вэнь Чжоу, не обращая внимания на слова принца. Его голос звучал очень резко. Загнанный в угол волк, подумал Тай, — или считающий, что его могут загнать в угол.

К этому моменту Тай уже понял. Чжоу тоже должен был понять.

— Так распорядилась ваша двоюродная сестра, — тихо ответил Шиньцзу. — Госпожа Вэнь Цзянь сказала мне, что я могу так ответить, если меня спросят.

Это должна была сделать она, подумал Тай. А это означало так много, то, что она сделала: она очень пристально следила за своим двоюродным братом. Империя столкнулась с открытым мятежом. И два человека, к которым она благоволила и равновесие между которыми старалась сохранить, стояли в центре событий. В этот момент один из них находился в этой комнате, другой — в походе со своими армиями.

Принц помолчал, потом прибавил, еще тише:

— Я также должен передать вам, что она поговорила с тем вашим человеком. Тем самым, которого задержали несколько недель назад по дороге на юг.

С тем, кто убил Синь Луня.

— Об этой беседе я бы с удовольствием послушал, — сказал Чжоу с вызывающим восхищение спокойствием. — Но первый вопрос гораздо важнее!

— Господин первый министр! — произнес Тай, на этот раз официально обращаясь к нему. — Светлейший принц, конечно, прав. Мы рискуем потерять двести пятьдесят сардийских коней. Вам были переданы условия этого необычайно щедрого подарка, далеко превосходящего мои заслуги. Я сам писал о них, как и тагуры, и комендант крепости у Железных Ворот.

— Как вульгарно и самонадеянно считать себя настолько важной персоной, второй сын Шэнь Гао! И прошу заметить: необычайно щедрые подарки делает император Катая, а не платящие дань второстепенные народы, которые выпрашивают у нас дочерей императора как знак божественной милости.

Тай знал, что должен делать дальше. Это было не в его характере, и он все больше понимал это, с каждой секундой. Он не хотел бы здесь находиться — ни сейчас, никогда. Но он мог немного поучаствовать в этом танце.

Он поднял руку с кольцом.

— Я слишком хорошо знаю, каким необычайно щедрым к своему самому скромному слуге может быть наш возлюбленный император, да живет он и правит тысячу лет.

Ненадолго воцарилось молчание.

— Да будет на то воля неба, — произнес сын и наследник императора. Чжоу промолчал.

Тай повернулся к Шиньцзу:

— Господин принц, вы желаете, чтобы я взял людей и отправился на запад за конями? Я жду распоряжений двора. Их держат по ту сторону от границы у Хсеня.

— Мы знаем об этом.

— Я готов выехать немедленно.

Принц покачал головой. Чжоу все еще не сел, заметил Тай. Он стоял лицом к первому министру в гулком пространстве огромной палаты, отделенный от него шеренгой членов совета. Если бы Чжоу каким-то образом получил этих коней, подумал Тай, ничто не помешало бы ему организовать убийство некоего второго сына. Ничто на свете…

Принц сказал:

— Собственно говоря, первый министр прав в одном: вы не можете покинуть Синань, пока ждете аудиенции. Ваше имя внесено в список.

Тай пристально посмотрел на него.

— Я бы больше хотел послужить императору, по мере сил, чем появиться при дворе.

Шиньцзу улыбнулся. Он легко включал свое обаяние. Возможно, подумал Тай, еще и поэтому он оставался в живых все это время. Поэтому, и благодаря репутации человека, равнодушного к делам империи. Только эта репутация с каждой секундой таяла.

Принц снова покачал головой:

— События должны идти так, как назначено под девятью небесами, господин Шэнь. Дворец и империю охватит хаос, если им помешать. Как говорил нам Учитель Чо, когда внешняя граница нестабильна, центр должен быть прочным. Мой отец примет вас. Вам воздадут почести, которые, — потому что так должно быть — превзойдут почести Санграмы в Ригиале. Так делают дела в этом мире. А затем, если будет угодно Трону Феникса, вас, возможно, попросят отправиться за вашими конями.

— Мой господин, время может иметь большое значение…

— Именно поэтому я послал за ними! — вмешался Вэнь Чжоу.

— Неужели? — спросил принц Шиньцзу. Принц посмотрел на Тая. — Время всегда имеет большое значение. Но порядок, правильное поведение, правильное мышление всегда имели еще большее значение. Так у нас принято.

Тай опустил голову. Теперь его смущало то, что он стоит у всех на виду.

— Я понимаю, мой господин. Но если это так, то почему я здесь? Вы сказали, что просили позвать меня…

В глазах Шиньцзу промелькнула насмешка. Это сын человека, внезапно подумал Тай, прославившегося своим умом и умением властвовать. Если император постарел и лишился сил (такие мысли нельзя произносить вслух), то этого не отнять у его наследника.

— Я попросил, чтобы вы пришли сюда, как только мы узнали о посланных за конями всадниках. Этих людей не пропустили бы на границе. Мы все это знаем или должны были знать. Ваше присутствие потребуется там, а потом империя попросит у вас коней, если, конечно, вы будете так добры, что предоставите их нам. Поэтому я пригласил вас сюда, где присутствует первый министр. Нам понадобится его большая власть.

Тай замигал и посмотрел на Чжоу.

Только теперь Шиньцзу повернулся в ту сторону.

— Первый министр, я бы сам приложил свои усилия и использовал свои ограниченные средства, чтобы обеспечить охрану этого человека ради Катая и моего отца, но время сейчас опасное, а мои ресурсы скудны. Я прошу вас, в присутствии этого совета, охранять его для нас и поручиться в том своей должностью и жизнью. Только человек, обладающий вашей мудростью и властью, может обеспечить его безопасность в эти беспокойные времена. Всем нам известно, что Рошань знает об этих конях.

Выражение лица Чжоу было весьма интересным. Там было признание своего поражения, в этом невозможно ошибиться, но за ним, как показалось Таю, он увидел промелькнувшую аристократическую насмешку, иронию: признание хорошо сыгранной игры, как будто это был матч в поло и противник только что забил элегантный гол.

Разумеется, он согласился.

— Он никак не мог отказаться, — улыбнулся Сыма Цянь за чашкой вина Лососевой реки в тот вечер.

Луна, уже не полная, стояла над головой. Они сидели на изогнутой каменной скамье под фонарями в саду у дома Тая. Этот сад, разумеется, не мог сравниться по размерам и затейливости с садом Вэнь Чжоу, но в нем был маленький пруд, бамбуковая роща, извилистые дорожки и фруктовые деревья. Их окружал аромат цветов.

— Принц, — сказал Тай. — Он изменился.

Цянь подумал над этим:

— Сейчас Шиньцзу позволяет людям увидеть то, каким он был всегда.

— А он это скрывал?

Цянь кивнул.

— Почему именно сейчас?

— Вероятно, уже пора.

Тай, в свою очередь, подумал.

— Ему грозит из-за этого опасность?

— Шиньцзу?

— Да.

Поэт выпил свою чашку. Слуга снова наполнил ее, потом отошел.

— Наверное. Но не больше, чем любому из нас. Четверть миллиона солдат идут на Еньлинь.

Он взглянул на Тая, потом отвел глаза и тихо прочитал:

Дым битвы ветер резкий уносит.

Журавли и дикие гуси летят.

Потом лунный диск поплывет по воде.

Цветущие сливы в реке отражались,

Пока не опали цветы.

Он сам написал это во время последней войны с тагурами. Войны отца Тая.

Тай некоторое время молчал, потом сказал:

— Кажется, первый министр думает, что все быстро закончится. Что северо-восток не признает амбиций Рошаня и восстанет у него в тылу, а Шестая армия перекроет линии снабжения.

Огромные глаза Сыма Цяня, так похожие на тигриные, смотрели в глаза Тая.

— Мы должны надеяться, — пробормотал он, — что первый министр прав…

В ту ночь Таю приснилось, что он вернулся на север. Стоит возле того дома в степи и смотрит, как людей сжигают и поедают рядом с ярко-синим, как драгоценный камень, озером. Теперь этот сон снился ему не часто, но воспоминания и не покидали его совсем.

Плыл дым, сквозь него наплывали ухмыляющиеся лица. Приближался голый по пояс богю, размахивающий перед его лицом отрубленными человеческими руками, предлагая их, словно подарок. Потом дым уносило прочь. Кровь капала из рук и из срезанных с бедер кусков мяса. Огонь с ревом поглощал дом. Тай испытывал ужас и оглушающее горе. У него было ощущение, что он громко плачет и во сне, и в Синане, и слышал, словно сквозь дымку и туман в полусне, чей-то голос, утешающий его. Он старался увидеть. Искал светлые волосы. Чья-то рука погладила его лоб, так ему показалось. Кто-то был у его кровати под балдахином, в непроницаемой ночной тьме. Он чувствовал, как пытается проснуться, потом сдался и снова соскользнул в сон — более легкий сон, без ужасных картин из воспоминаний.

Утром, проснувшись на восходе солнца, он ничего не сказал о своей ночи, и никто ничего не сказал ему.

Девять дней спустя второй сын генерала Шэнь Гао был вызван во дворец Да-Мин и принят в Зале Великолепия императором Тайцзу в присутствии самых высокопоставленных придворных, в том числе — Драгоценной Наложницы.

Тай, для такого случая наряженный управляющим в белые одежды, приблизился к Трону Феникса, три раза упав на колени, как его учили. Он остановился на предписанном расстоянии от особы императора, опустив глаза, — также в соответствии с предписаниями.

Затем он получил в дар от восхищенной и благодарной империи поместье в горах Минчжэнь, в районе угодий для развлечений и охоты аристократов к северу от Синаня. И еще одно поместье вместе со значительным участком земли на юге, возле Большой реки. Раньше оно принадлежало министру, осужденному за воровство из государственной казны. Преступного министра казнили, его имущество конфисковали. Теперь оно перешло к храбрецу, который жил среди призраков Куала Нора, предавая их земле.

Еще ему подарили сокрушительно большую сумму денег, церемониальные артефакты, нефрит, кораллы, жемчуга, слоновую кость и драгоценные камни, и два церемониальных меча, некогда принадлежавших императору Пятой династии.

Не произнеся ни слова (говорить было запрещено), Тай поднялся, повинуясь незаметному жесту высокого евнуха, и снова поклонился, девять раз, медленно пятясь прочь от трона.

Выйдя наружу с головокружением, Тай жадно дышал на залитом солнцем дворе и ожидал, что теперь ему передадут приказ немедленно отправиться за конями. Но все вышло иначе. Помешали события.

В тот же день пришло известие, что Еньлинь, второй по величине город империи, находящийся к востоку от них, с противоположной стороны от перевала Тэн, сдался Рошаню. Мятежный генерал объявил его столицей Десятой династии. Его солдаты, по сообщениям, не тронули рядовых жителей, но перебили всех гражданских чиновников, которым не удалось убежать, когда мятежники появились у стен города.

Новые призраки, подумал Тай. И их будет еще больше…

Глава 22

Ли-Мэй никогда раньше не думала о таких вещах, но она никогда раньше и не была в горах. Даже на горы к востоку от их дома не поднималась ни разу. Женщинам туда ходить не принято. Она помнит, как мечтала увидеть море, но это были другие мысли…

В первые дни пребывания здесь, когда нет никаких задач, нет нужды подниматься затемно и куда-то ехать, мечтая о несказанной роскоши распоряжаться собственным временем, она гуляет по широкой плоской вершине горы и зеленым террасам под ней. Ее никто не сопровождает. Здесь в этом нет необходимости. Каменный Барабан, одна из Пяти Священных Гор, отличается от всех, благодаря своему местоположению: она возвышается над почти совершенно ровной местностью во всех направлениях. Вершина выглядит так, словно какой-то бог взял меч и срезал ее, создав плоскую верхушку. Ли-Мэй далеко видно, в какую бы сторону она ни смотрела. Иногда она воображает, что видит даже Стену, но понимает, что это иллюзия.

Ее ничем не ограничивают, она бродит повсюду. Ли-Мэй одета в серую одежду каньлиньского ученика, хоть и не принадлежит к ним. Она наблюдает за их боевыми тренировками, или за стрельбой из лука, или за отработкой движений, больше похожих на танец, чем на бой. Смотрит, как мужчины и женщины взбегают вверх по стенам, перелетают через открытое пространство и устремляются вниз по другой стене, а потом повторяют все сначала.

Она слышит колокола, призывающие на молитву, и тоже идет туда, среди серых и черных фигур на зеленой горе.

Ей очень нравится звон колоколов на этой возвышенности. Она стоит в глубине храма, смотрит на обряды при горящих свечах, слушает песнопения, звучащие то громче, то тише, и ощущает такой покой, какого давно не испытывала.

То же самое чувство охватывает ее в сумерках, когда она находит тихое место на одной из террас и смотрит, как темнеет небо и зажигаются звезды.

Ее мучит чувство вины. Погружаться в покой в такой момент, несомненно, эгоистично, даже стыдно. Теперь они уже знают, почему опустела Длинная стена и гарнизоны за ней. Они знают, куда ушли армии Рошаня и куда они направляются.

Несмотря на это — или, возможно, честнее сказать — из-за этого, — к вечеру третьего дня на горе Каменный Барабан Ли-Мэй решила, что хочет остаться здесь на всю жизнь. Чтобы пройти обучение и стать одним из каньлиньских воинов или просто служить им.

На следующий день, рано утром, ее вызвали к триумвирату старейшин, правящих святилищем, и она узнала, что ей не позволят это сделать. Фактически она должна уехать почти немедленно.

Члены триумвирата не похожи на людей, склонных менять свое решение, думает она, стоя перед ними. Их лица суровы. Двое очень высоких мужчин, у третьего всего одна рука. Они одеты в самые строгие черные каньлиньские одежды, какие она только видела, и сидят на подушках, на возвышении, в павильоне, открытом свету и ветру. Восходит солнце.

У Ли-Мэй есть вопросы.

Она опускается на колени. Не уверена, правильно ли это, но чувствует, что поступает должным образом. И говорит, переводя взгляд с одного на другого:

— Неужели я настолько не гожусь для того, чтобы стать каньлиньским воином?

Неожиданно старейшина в центре, тот, у которого одна рука, громко смеется — высоким, веселым смехом. Оказывается, он не такой уж неприступный, думает Ли-Мэй. И другие тоже — они улыбаются.

— Не годитесь? Совершенно! — отвечает хохочущий мужчина, качаясь от смеха. — Точно так же, как и ваш брат!

Она изумленно смотрит на него.

— Вы знали моего брата?

— Я учил его! Мы старались. Он старался, — старейшина успокаивается, вытирает глаза рукавом и задумчиво смотрит на нее. — Его душа не предназначена для того, чтобы расти в рамках большой группы, делить с другими веру. И ваша тоже, дочь Шэнь Гао. — Он говорит добрым голосом. — Это не следует считать неудачей.

— Но я именно так это чувствую, — возражает она.

— Однако это не так. У вашего брата было слишком сильное чувство того, кто он такой, внутри. И у вас тоже. Это природа, а не недостаток.

— Я не хочу уезжать, — она боится, что говорит по-детски.

— Вы любите Гору потому, что спаслись от гибели, а здесь спокойно. Конечно, вам хочется задержаться здесь.

— Мне нельзя остаться? Даже в качестве служанки?

Один из высоких старейшин шевельнулся. Его это по-прежнему забавляет, видит Ли-Мэй. Он тихо отвечает:

— Вы — принцесса Катая, моя госпожа. Обстоятельства в мире изменились, и почти наверняка вы не вернетесь на север. Но вы, конечно, не можете быть служанкой. Слишком много людей знает, кто вы такая. Это опозорит и дворец Да-Мин, и нас.

— Я не просила делать меня принцессой.

На этот раз смеются все трое, хоть и необидно.

— Кто выбирает свою судьбу? — Это произносит третий, самый высокий. — Кто просит быть рожденным в свое время?

— А кто принимает мир только таким, каким он к нему приходит? — слишком быстро отвечает она.

Старейшины молчат.

— Я не знаю этого изречения, — наконец говорит тот, что в центре. — Оно принадлежит последователю учителя Чо?

Не пытаясь скрыть оттенок гордости, она отвечает:

— Нет. Оно принадлежит генералу Шэнь Гао. Мой отец говорил это всем своим детям. — Шэнь Ли-Мэй помнит, как он говорил это ей, своей дочери, не один раз. Она не случайно это услышала.

Трое мужчин переглядываются. Самый высокий склоняет голову:

— Эта мысль бросает вызов и возлагает бремя на тех, кто руководствуется ею. Но, простите меня, она делает еще более ясным то, что путь каньлиньского воина не для вас. У нас разные склонности и характеры, но наш путь — искать осуществления и гармонии в этой общей сущности. Вам это известно.

Ли-Мэй хочется сражаться, но ей трудно.

— Мой брат не смог этого сделать?

— Как не смог найти гармонию в рядах армии, — отвечает тот, что справа. — По-видимому, вашему отцу удалось воспитать в своих детях независимость.

— Разве каньлиньские воины не могут быть независимыми?

— Конечно, могут! — это снова произнес невысокий старейшина, в центре. — Но только до определенных пределов и только после того, как они признают себя объединенными нашими одеждами и теми обязанностями, которые они накладывают.

Она чувствует себя юной и глупой. Возможно, они ожидали, что она знает такие вещи.

— Тогда почему вы мне помогаете?

Они кажутся удивленными. Тот, что в центре, — по-видимому, он лидер, — машет рукой.

— Ради вашего брата, конечно.

— Потому что он был здесь?

Трое улыбаются. Высокий слева говорит:

— Не поэтому. Нет. Конечно, не поэтому. Это из-за Куала Нора, моя госпожа.

И поэтому она задает вопрос, ведь она так и не узнала, что именно сделал Тай после того, как покинул дом и уехал на запад во время траура.

Они ей рассказывают, на далекой горе. Сообщают о конях и о покушениях на жизнь Тая. И что одно из них совершила женщина, замаскированная под каньлиньского воина. Собственно говоря, она училась здесь, пока не покинула монастырь, сохранив черные одежды и обманывая ими людей. Они глубоко сожалеют об этом, говорит самый высокий. Это их бремя.

Ли-Мэй нужно многое осознать.

У нее возникает ощущение, что тот мир, который она покинула, когда отбыла из Синаня на носилках и отправилась на север, к богю, возвращается к ней обратно в стремительном потоке слов и мыслей.

— Почему кто-то хочет его убить? — приходит первый вопрос.

Они качают головами и не отвечают. Предпочитают не отвечать.

— С ним все в порядке? — спрашивает она тогда.

— Он в Синане, как нам сказали. И его охраняют. Воины Каньлиня, как и должно быть. Кони теперь приобретут еще большее значение, а они принадлежат лично ему. Это хорошая гарантия, — говорит самый высокий. Ли-Мэй видит, что они уже не улыбаются.

Хорошая гарантия. Она качает головой.

Все это так странно. Достаточно, чтобы изменить твое понимание всего. Но, кажется, ее второй брат совершил нечто поразительное. И даже находясь так далеко от нее, он был с ней, защитил ее, в конце концов. Здесь, на горе Каменный Барабан, и до того, в степях, благодаря…

— А что с Мешагом? — вдруг спрашивает она. — С тем, кто привез меня? Ему разрешат остаться? Вы можете для него что-нибудь сделать? Вы понимаете, что с ним случилось?

На этот раз отвечает тот, что слева:

— Наше учение и наше понимание не простираются так далеко на север.

Она смотрит на него. Они были к ней исключительно добры. И все же ей не нравится, когда ей лгут. Они правы, конечно, у нее не каньлиньский характер. Это же старейшины, мудрые и почитаемые…

— Простите меня, — говорит она, — но это неправда, так ведь? Кто-то понял посланника-волка. Разве не поэтому три ваших человека отправились на встречу с нами у Стены?

У нее было несколько дней, чтобы об этом подумать.

— Катайцы не любят волков, — ответил тот, что сидел в центре. Тот, кто был здешним учителем Тая. Но это не ответ.

— Он связан с вожаком волков, правда? — говорит она. — Именно это с ним случилось? Его жизнь закончится, когда умрет волк? — Об этом она тоже успела подумать.

— Возможно, — отвечает старейшина справа. — Но с нашей стороны, и со стороны любого человека, было бы самонадеянностью считать, что мы это понимаем.

«Любого человека». Он имеет в виду ее. И снова она понимает, что старейшина прав. Как можно понять то, что произошло у того далекого северного озера?

— Вы не позволите ему остаться, — она произносит это не как вопрос.

— У него нет желания остаться, — поправляет ее тот, что посередине.

Ли-Мэй не видел Мешага — и волка — с того вечера, как они сюда приехали. Конечно, думает она, он бы с ней попрощался перед тем, как уехать. Хотя для такого убеждения у нее нет веских оснований.

Она говорит себе, что нельзя придавать этому большого значения. Мир пришел к тебе, и ты пыталась сделать его таким, каким тебе хотелось. Если ты разбилась о скалы, как море на расписном экране, который она видела во дворце, то — вместе со своей гордостью.

Но никому не позволено выбирать время своего рождения. Ее отец был прав, и старейшины правы. В этих учениях нет противоречия…

Она встает и кланяется.

— Куда вы отправите меня, господа?

У меньшего старейшины доброе лицо, решает она. Эту доброту скрывают шрамы, его лысая голова, суровость черных каньлиньских одежд. Тем не менее у него доброе лицо, и голос тоже.

Он объясняет, говоря от имени всех троих, что с ней произойдет. Ли-Мэй слушает, и на мгновение в ней вспыхивает страх, подобно первому язычку огня в костре, но она гасит его.

В конце концов, она — катайская принцесса и дочь своего отца. И теперь она ясно понимает, что желание провести жизнь на горе было погоней за ложной простотой, хоть ей не хотелось в этом признаваться.

Выйдя из павильона старейшин, Ли-Мэй идет искать Мешага и его волка.

Она не надеется найти их, если он сам этого не захочет, но все-таки уверена, что богю не уедет, не поговорив с ней.

Пока она спускается по извилистой тропе в конце дня, вдали от других людей, среди сосен, окруженная их ароматом, она вспоминает пещеру, где оставила отпечаток своей руки на теле царь-коня на стене — перед входом в последнюю пещеру, куда она побоялась войти.

А он, Мешаг, туда вошел…

Ли-Мэй смотрит, как садится солнце.

Поздно ночью, когда она лежит на узкой кровати, которую ей выделили в простой комнате, где нет ничего, кроме очага, одного маленького столика для умывального таза и комода для вещей, он приходит к ней.

Стук в дверь, раз, потом еще раз. Очень тихий, можно было подумать, что ей показалось.

— Подожди, — отвечает Ли-Мэй. Она не спала.

Она встает и накидывает свое серое платье, а потом идет к двери и открывает ее. Лунный свет в холодной, ясной ночи. Ли-Мэй босая. Тем не менее она выходит туда, где стоит он, недалеко от порога.

Ли-Мэй не удивляется, увидев невдалеке серого волка с его желто-золотистыми глазами. На вершине Горы стоит пронзительная тишина. Ни шороха. Колокола не звучат в темноте. Луна затмевает все звезды, кроме самых ярких. Дует ветер.

— Благодарю тебя, — говорит она.

Лунный свет освещает сына Хурока, но она не видит его глаз, как всегда ночью. На нем те же штаны и сапоги, что и во время их путешествия.

Волк садится. Он насторожен, но спокоен, как ей кажется. Однако Шэнь Ли-Мэй не понимает волков. Очень может быть, она ошибается.

— Ты искала меня, раньше? — спрашивает он.

Его катайский язык стал лучше, думает она. Результат нескольких дней разговоров с каньлиньскими воинами. Открытое пространство и здешние строения серебрятся в лунном свете, словно пейзаж из другого мира.

— Я боялась, что ты уехал.

— Боялась? Но ты теперь в безопасности.

Она раньше думала о том, что он может это сказать. Ей приятно, что она бывает права, пусть даже в мелочах. Это способ не потеряться.

— Произошло восстание. Сомневаюсь, что кто-то в империи может сейчас быть в безопасности.

— Тебя не отправят обратно. Они мне это сказали.

— Они — не отправят. Но могут другие. Я не знаю…

Ли-Мэй слышит ветер. Волк встает, отходит чуть в сторону, опять садится.

Мешаг, стоя неподвижно, говорит:

— Я так не думаю. Слишком многое теперь изменится: катайцы, и богю, и другие. Но если… если они это сделают, я узнаю. И я опять приду за тобой.

И услышав это, Ли-Мэй начинает плакать.

Она видит, как волк опять встает, хотя она не издает ни звука, только слезы текут по лицу. Мешаг по-прежнему не двигается. И потому, что она терпеть не может плакать — так она говорит себе позже, — поэтому она делает шаг вперед, поднимает руки, берет его голову в ладони и целует его. В первый раз в жизни она делает такое, не во сне.

Кажется, что это сон, здесь, на Горе, в серебристом свете. Она не закрывает глаза, пока может, и поэтому видит, как закрываются его темные газа, и только тогда она тоже закрывает глаза, зная, что он все-таки не совсем ушел из этого мира и от мужских желаний.

Губы Мешага неожиданно нежные, но его руки не обнимают ее, а когда она отступает, чувствуя головокружение и слегка пошатнувшись, со стремительно бьющимся сердцем, он серьезно произносит:

— Я не затем отнял тебя у моего брата, чтобы взять себе.

— Я знаю! — отвечает она слишком громко. — Конечно, я это знаю.

Легкое движение его губ, в котором она научилась узнавать улыбку:

— Ты так в этом уверена?

Она чувствует, что краснеет. И понимает, что ей нечего сказать.

Он тихо шепчет:

— Я потеряю то, что могу получить, если возьму тебя сейчас.

— Я понимаю…

Тишина, ветер. Она вдруг обнаруживает, что волк исчез. Через некоторое время он мягко говорит:

— В другой жизни… — и не договаривает свою мысль. В этом нет необходимости.

— Я понимаю, — повторяет она. Потом спрашивает: — Ты сейчас уедешь?

— Да.

Она этого ожидала и ощущает на щеках слезы. Ей удается улыбнуться.

— У меня есть вопросы, — говорит она.

И слышит его смех.

— Всегда!

Другой звук, справа от нее. Волк вернулся и зарычал, хоть и тихо. Мешаг что-то говорит ему на своем языке. Снова смотрит на нее. Этот скованный кивок, в последний раз. Он поднимает руку — движение, совсем не похожее на жест грациозного любовника — и касается ее щеки.

Потом уходит, бежит следом за убегающим волком.

Она знает, что где-то его ждет конь. Возможно, два или три коня, потому что богю редко отправляются в дальнее путешествие всего с одним конем.

Ли-Мэй думает, что можно пойти туда, где она сможет видеть склоны горы и равнину под ними на севере; она могла бы смотреть, как они уходят. Но сейчас холодно, темно и нет смысла смотреть им вслед.

Она стоит в лунном свете, одна на горе. Вытирает щеки рукавом платья. Этот мир, думает она, невозможно измерить…

На третье утро она тоже уезжает, в сопровождении большого отряда каньлиньских воинов, на юг. На Ли-Мэй черная одежда с капюшоном, словно она — одна из них.

Они едут к перевалу Тэн.

Старейшины, после размышлений и совещаний, решили, что именно там будут нужны каньлиньские воины. Кажется, такое уже случалось на этом перевале, много лет назад, и до этого, и раньше…

* * *

Во время военных действий бывают периоды лихорадочной деятельности и насилия, которые насыщают кровью вздыбленную землю, и бывают периоды, когда все замедляется или даже совсем останавливается.

Мятежные армии взяли Еньлинь с пугающей легкостью и умеренной жестокостью. Кавалерия Ань Ли, имеющая хороших коней, налетела с севера, переправилась вброд через Золотую реку и появилась у стен Еньлина раньше, чем туда смогли прибыть армии противника для защиты второго города империи.

Во дворце Да-Мин это предвидели. Старшие мандарины императора из Двора Пурпурного мирта уже примирились с тем, что это произойдет.

Как ни прискорбно, на востоке ожидались жертвы. Да и как их могло не быть? Это же вооруженное восстание, и все знали, каким безжалостным мог быть Ань Ли.

Перевал Тэн, защищающий сам Синань, охраняли войска. Сначала они состояли не из самых лучших солдат. Вероятно, Рошань мог бы прорваться, если бы двинулся туда прямо из Еньлина, но перевал, как всем известно, был очень узким, его легко было оборонять. А попытка обойти его с юга, через горы, или два раза переправиться через реку на севере таила в себе большую опасность (особенно для всадников). Попытки проделать эти маневры в прошлые века уже погубили несколько армий. Перевал Тэн был центральной клеткой на шахматной доске Катая.

Другими словами, война могла также представлять собой танец, причем часто движения и музыку хорошо знали обе стороны.

Авангард мятежников, теперь называющих себя Десятой династией Катая, закрепился в Еньлине. Они убили всех, кого решили убить, захватили контроль над портами Большого канала и стали ждать, когда их пешие солдаты завоюют север и соединятся с ними.

Однако завоевание севера оказалось трудным делом, тем более что императорские войска Шестой армии прибыли туда для атаки на линии снабжения. Восставшие были вынуждены оставаться на северо-востоке, чтобы не позволить отобрать захваченные города или не позволить им распахнуть ворота войскам императора.

Рошань и его генералы питали надежду, что Пять Семейств, уже давно недовольные некоторыми мерами, принятыми в отношении налогообложения и прав на землю, присоединятся к восстанию или, по крайней мере, не будут противостоять им. Но хотя среди северных аристократов и возникли споры, этого не произошло.

Вместо того, почти с самого начала, к северу от реки, в предполагаемом центре земель только что провозглашенной Десятой династии, возникли мятежи.

Можно не любить семью нынешнего императора, считать ее самонадеянной, не слишком знатной и чересчур склонной сосредоточить в своих руках всю власть в Синане… но по сравнению с варваром и его вульгарными сыновьями и генералами? Ну, тут нет никакого выбора, не так ли? И обитатели северо-востока, которые много лет жили при губернаторе Рошане, не склонны были верить в то, что, когда он придет к власти, им будет легко манипулировать.

В дополнение к этому гордые главы Пяти Семейств знали свою историю и географию не хуже других.

Рошань, возможно, упустил свой шанс, — соглашались они, обмениваясь элегантно написанными посланиями на шелковой бумаге или встречаясь в том или ином поместье за летними фруктами и вином. Он совершил ошибку: ждал в Еньлине, пока его коронуют, затем попал в ловушку двора и недостаточно быстро продвигался, развивая преимущество первой армии на поле. Понятно, что он мог попытаться набросить на себя мантию законности. Мантию нового императора, героя страдающего народа Катая, решившего уничтожить продажного первого министра и сменить престарелого, беспомощного, запутавшегося в любовных силках Тайцзу. Такую легенду хотел распространить Рошань. Но задача удержать свою армию в поле, вдали от казарм и семей, в то время, когда наступает жаркое лето и приходит время сбора осеннего урожая, — который так и не был собран, — становилась все более трудной.

Перевал Тэн защитили, Синаню ничто не угрожало, и войска императора могли медленно стекаться со всех сторон, сплачивать свои ряды и в конце концов сжать мятежников с севера и с юга, как человек сжимает в своих пальцах виноградину.

Таково было почти единодушное мнение историков о том, что должно было произойти.

* * *

Несмотря на все свои возражения, что он никогда не занимал никакой должности при дворе, никогда не стремился ее занять и не стал бы делать вид, что понимает придворные маневры, именно Сыма Цянь все время предвидел события, которые начали изменять мир.

Не Цянь написал «Песнь вечной печали». Ее написал молодой поэт много лет спустя. Но Изгнанный Бессмертный, за вином из личи в городском саду Тая, в летний вечер, описал ему что, по его мнению, должно случиться. К тому времени Вторая армия под командованием самого Сюй Бихая уже находилась на перевале Тэн, преграждая путь мятежникам.

Имели место столкновения, хотя серьезными сражениями назвать их было нельзя. И армия мятежников, и армия империи перемещались по всему Катаю. «Саранча на погибших полях» — так написал поэт во время другой войны, давным-давно.

Сообщалось о второй огненной звезде, падающей на востоке.

Это дурное предзнаменование, сказал Цянь в ту ночь, среди светлячков.

— Великие события часто начинаются под влиянием страха. А в Да-Мине полно испуганных людей. Могут быть сделаны ошибки…

Тай помнил, как он огляделся кругом, даже в своем собственном саду, чтобы посмотреть, кто может их подслушивать. Они были одни, не считая двух каньлиньских воинов, на каком-то расстоянии от них. Теперь они всегда были рядом с ним. Он запретил себе расстраиваться из-за этого.

Цянь, далеко не трезвый, распространялся о том, чего он ждет в не столь отдаленном будущем. Даже процитировал два стихотворения и отрывок из Учителя Чо. Тай слушал и смотрел на него под двумя горящими фонарями и сказал, когда поэт закончил:

— Мой брат этого не допустит. Этого не случится.

Он помнил, что Цянь тогда расхохотался: эта безудержная веселость у него была готова прорваться всегда. Способность находить радость в этом мире.

— Не допустит? — повторил поэт, закончив смеяться. — А ты подумал о том, что влияние твоего брата уже не такое сильное, каким, возможно, было прежде?

— Нет? — спросил Тай. Он поставил чашку с вином. — Почему?

— Потому что ты вернулся в Синань! Лю напоминает первому министру о тебе. Подумай об этом!

— А я о чем думаю?

— Те двадцать всадников, которых он отправил за твоими конями. Ты считаешь, что твой брат это одобрил?

Тай знал ответ на этот вопрос. Он видел лицо Лю в тот день.

— Нет, — согласился он. — Он понимал, что это дикая глупость.

— «Дикая глупость». Хорошо сказано! Но Вэнь Чжоу все-таки это сделал, не так ли? Думаешь, Шэнь Лю сообщили, что происходит?

— Сомневаюсь.

— Вот видишь! Мудрость — в чашке с вином! Налей мне еще своего славного вина, друг. — Цянь подождал, пока его чашка наполнилась, потом мягко прибавил: — Мы проложим свой путь среди обломков, которые оставляет за собой безумие. А кое-что из разбитого будет очень красивым…

Это Тай тоже запомнил.

* * *

Она всегда умела понять, что ему не по себе. Ее этому учили, и это было заложено в ней от природы. Способность улавливать настроение имеет большое значение в Северном квартале. Это было одним из важных умений певицы.

Когда речь идет о Вэнь Чжоу — в отличие от некоторых других мужчин, — если он не выказывает желания заняться любовью, это еще ни о чем не говорит. Он может рассеянно овладеть ею на кровати или у стены, когда он встревожен и его мысли заняты совсем другим. Или может медлить, расслабившись, позволить ей поиграть для него, в такой вечер, когда его мысли и настроение полны покоя.

Когда имеешь дело с Чжоу, угадать его настроение можно по тому, как он отвечает, если она с ним заговаривает. Или не отвечает. Иногда по ночам Капель почти чувствует вихрь его мыслей и знает, что хотя он вместе с ней или даже внутри нее, он почти отсутствует, и даже боится (хотя он бы разгневался, если бы у нее хватило глупости сказать ему об этом).

Но это так. Уже несколько ночей, когда он поздно возвращается домой из дворца Да-Мин и приходит к ней, Капель ощущает его тревогу. А сегодня она еще сильнее.

Хоть женщина и не понимает, что происходит, она знает, что Шэнь Лю, его самый доверенный советник, не появляется в поместье вот уже несколько дней.

Должно быть, они встречаются во дворце, решает она.

Ей очень недостает одного аспекта жизни в Северном квартале: всевозможные новости стекались туда непрерывным, нескончаемым потоком, подобно реке. Нужно было обладать умением отделять правду (или то, что могло быть правдой) от того, что рождает праздность улиц и базаров, но в таком доме, как павильон Лунного Света, ты слышишь новости, чувствуешь свою связь с миром.

По иронии судьбы именно здесь, в доме самого важного, по мнению некоторых, человека в Катае, Капель оторвана от всех событий и от известий о них. От других женщин в этом отношении нет никакого толку, а слуги или невозмутимо нелюбопытны, или верят всему подряд.

Она знает, что мятежники взяли Еньлинь и что войска императора держат перевал Тэн. Сейчас лето, сезон сражений, но когда наступит очень, а потом зима, мятежников в поле ждут большие трудности. Войска императора тоже могут оказаться в беде, так как будут прерваны поставки по Большому каналу, но запад у них, а Рошань заперт на северо-востоке, в своей самопровозглашенной столице.

С другой стороны, Чжоу явно встревожен, поэтому должно быть что-то еще, чего она не знает. Капель откладывает в сторону свою пипу и говорит, слегка рискуя:

— Вы молчаливы, мой господин.

Он не отвечает.

Через минуту она снова берет инструмент и начинает играть. Они в ее спальне, уже очень поздно. Раздвижные двери открыты в лето.

Глядя в них, он тихо спрашивает, словно даже не слышал ее слов:

— Капель, я когда-нибудь был жестоким к тебе?

Она искренне поражена и скрывает это, как может.

— Мой господин, ваша служанка знает — все ваши слуги знают — как вы к нам добры!

На его лице странное выражение.

— Но я был жестоким? С тобой?

Капель изображает улыбку:

— Никогда, господин. Ни разу.

Первый министр Катая долго смотрит на нее в упор. Встает, допивает вино и ставит чашку.

— Спасибо, — произносит он и выходит.

Она слышит, как он отдает приказы. Ему нужен конь и охрана. Он возвращается во дворец. В такой час?

И… Капель. Он назвал ее тем именем, которое она носила в Северном квартале. Он никогда этого не делает. А благодарить ее? Все это очень тревожно.

На следующий день она отпускает своих слуг после полудня, заявив, что ей необходимо отдохнуть после утомительной ночи с хозяином, и принимается укладывать в неприметную полотняную сумку некоторые из своих самых ценных украшений.

Позднее она в одиночестве, по старательно созданному ею обыкновению, идет в дальний конец сада, недалеко от беседки из розового дерева, и там закапывает сумку у корней вишни.

К тому времени цветы на дереве, так недолго прекрасные, распустились и облетели…

* * *

Во дворце Да-Мин и в Ма-вае, когда она желает там находиться, одна женщина танцует для императора Катая…

Часть четвертая

Глава 23

В Катае и раньше случались восстания и гражданские войны. Еще с тех пор, как самые первые династии формировались, распадались и снова формировались.

Во время одного из этих печально известных конфликтов армия Шестой династии была разбита в результате предательства, из-за посланного генералам якобы из дворца поддельного приказа. С того времени были приняты меры для обеспечения командирам на поле боя уверенности в том, что приказы двора присланы именно оттуда.

Изготовили несколько императорских печатей, их обжигали в маленькой, строго охраняемой печи на территории того дворца, где жил в тот момент император. На этих печатях изображены драконы в разных видах. На обратной стороне печати стоят цифры, в определенной последовательности. В присутствии командующих войсками и мандаринов Двора Пурпурного мирта эти печати торжественно ломают на две половинки. Считалось почетным попасть в число тех, кому доверена эта процедура.

Перед тем как повести армию в поход, командующий получает определенное количество таких печатей — или, точнее, их половинок. Приказы, отправленные ему из двора, сопровождаются соответствующей половинкой печати. Доставляющих их курьеров уже несколько сотен лет набирали из каньлиньских воинов. Им доверяют все стороны любого конфликта, и в этом доверии заключается их неприкосновенность.

Командующий войском должен удостовериться, что привезенная ему половина печати совпадает по форме и по цифрам с той, которая находится у него. Если они совпадают, он обязан выполнять эти приказы, иначе смерть и позор (и лишение всего имущества) последуют так же неотвратимо, как неотвратимо волки следуют за овцами на летних лугах.

* * *

Один из двух человек, встретившихся летним утром на восточном конце перевала Тэн, приехал верхом, как и следует генералу в походе, по его собственному мнению. Однако ему потребовалась помощь, чтобы спешиться, и он опирался на трость, когда шел вперед, рывками переставляя негнущуюся ногу.

Второй человек приблизился к теням перевала со стороны открытой местности на востоке. Его принесли в громадном паланкине восемь крупных мужчин. Такое количество носильщиков было уступкой обстоятельствам; обычно носильщиков двенадцать.

Позади них можно было видеть еще двоих, несущих кресло западного образца, с мягкими подушками и обтянутое желтой тканью. Если присмотреться, оно выглядело как трон. По крайней мере, иные хотели, чтобы он казался таковым. На это указывал цвет.

Кресло поставили на ровное место, недалеко от начала перевала. Паланкин тоже поставили на землю. Раздвинули занавески. Сказочно громадный человек вышел из него с помощью носильщиков, подошел к креслу-трону и опустился на него.

Второй человек ждал, опираясь на свою трость. У него был боевой меч (не декоративный). Человек слегка улыбался во время всех этих действий и с интересом наблюдал за ними. Птицы парили над головой в восходящих потоках воздуха. Внизу ветра не было. Жаркий день, хотя в тени перевала Тэн прохладнее.

Каждого из двух мужчин сопровождали еще пять человек (кроме тех, кому по договоренности разрешили нести паланкин и трон и присматривать за конем генерала). Никто, кроме генерала, не был вооружен. Его меч был, по правде говоря, нарушением правил. Таким же символом, как и трон, и перья зимородка на паланкине.

Еще на перевале находились пятьдесят каньлиньских воинов, наблюдающих за переговорами, как это делали все каньлиньские воины во время подобных встреч уже сотни лет. Пятеро из них сидели, скрестив ноги, за столиками для письма, где лежали кисти, бумага и черная тушь. Они прибыли раньше всех остальных. Их обязанностью было точно записать, — а потом сверить записи друг с другом, — все, что будет сказано этим утром.

Один свиток должен быть отдан каждой из участвующих сторон после окончания встречи. Три сохранят и отправят в свой архив каньлиньские воины, как доказательство достигнутого здесь соглашения.

Впрочем, ни одна из сторон не питала больших надежд на то, что сегодня на перевале Тэн будет достигнуто какое-то соглашение.

Другие воины в черном расположились вдоль ущелья, и вот эти мужчины и женщины ощетинились оружием. Два десятка держали луки, стоя на некотором расстоянии вверх по склонам с обеих сторон от перевала. Они находились здесь для того, чтобы наблюдать — или обеспечить — мирное течение этой встречи и безопасность всех, явившихся на нее.

У всех каньлиньских воинов, даже у тех, кто приготовился писать, на голову были натянуты капюшоны. Их личности здесь не имели никакого значения. Они служили символами своего ордена и его истории. Не более, но, конечно, и не менее.

Генерал Сюй Бихай, командующий императорскими войсками Катая на перевале Тэн, ждал, пока второй мужчина усядется в большое кресло. Это заняло некоторое время. Тонкая улыбка Сюй Бихая не сходила с его лица, но никто бы не увидел в его глазах ничего, кроме ледяного холода.

Обычно, в большинстве случаев такого рода, один из людей, стоящих позади главных участников, начинал говорить первым. Он обращался к каньлиньским воинам и официально предлагал им начать записывать. Этого не произошло.

Вместо этого генерал Сюй сказал:

— У меня есть к вам личное предложение, Ань Ли. — Никакого титула, разумеется, никакого титула.

— С нетерпением жду его! — ответил тот.

Его голос казался неожиданно высоким, если ты слышал его в первый раз. Легкий акцент, даже спустя столько лет.

— Почему бы нам с вами не уладить этот конфликт простым боем, прямо здесь, как это делали в древности? — произнес Сюй Бихай.

Все, собравшиеся там, куда не проникал солнечный свет, казалось, замерли, а потом часто задышали. Рошань уставился на собеседника. Его прищуренные глаза широко раскрылись, а потом он весь затрясся — его огромный живот, плечи, складки лица и подбородок. Пронзительный смех, задыхающийся и неудержимый, эхом разнесся в узком ущелье. Взлетела испуганная птица и устремилась прочь.

Сюй Бихай, глаза которого оставались жесткими, позволил себе улыбнуться шире. Человек всегда доволен, когда на его шутку, хоть и очень колкую, реагируют с энтузиазмом.

Задыхаясь и трясясь, Рошань поднял дрожащую ладонь, словно умоляя о пощаде. В конце концов он взял себя в руки. Вытер маленькие, слезящиеся глазки рукавом одежды из шелка ляо. Откашлялся. Снова вытер лицо и сказал:

— Это была бы битва, достойная поэтов! Вы бы нанесли мне смертельный удар одной ногой, или я бы сел на вас сверху! И раздавил бы насмерть!

— Насмерть, — согласился собеседник. Казалось, его худоба, его аскетичная внешность создана каким-то насмешливым божеством, чтобы явить как можно более яркий контраст с Ань Ли. Его улыбка погасла.

— Я мог бы сразиться с вашим сыном?

Сын, могучий и поджарый, стоял рядом с креслом отца.

Сидящий в кресле мужчина уже не смеялся. Его глаза, почти утонувшие в складках лунообразного лица, стали такими же холодными, как у Сюй Бихая.

— Он бы вас убил, — ответил он. — И вы это знаете. Да-Мин этого не позволил бы и не приветствовал бы. Мы не дети, и сейчас не старые времена. Вы просили о встрече. Люди в черном записывают. Говорите то, что пришли сказать, а потом избавьте меня от своего присутствия.

Откровенно, весомо, резко. Все вместе, и намеренно.

Стоящего человека это позабавило, или он сделал вид, что позабавило.

— А, хорошо. Но это вам придется избавить меня от своего присутствия, не так ли? Поскольку это моя армия стоит на перевале. Почему вы не атакуете, Рошань? Или вам нравится стоять там, на жаркой равнине? Это благотворно влияет на ваши недуги?

— В моих руках Большой канал, — мрачно ответил Ань Ли.

— В ваших руках его северные порты. Но разве вы не слышали? Погода на юго-западе стоит прекрасная. У нас большие надежды на урожай. И еще одна новость: Двенадцатая армия движется сюда, пока мы с вами наслаждаемся этой утренней беседой. А у вас за спиной Пять Семейств проявляют беспокойство. Так, по крайней мере, нам сообщают.

Рошань улыбнулся:

— А! Пять Семейств… А вам сообщили о судьбе Цяо Чиня и его семьи… у меня за спиной, как вы выразились? Или эта новость еще не добралась до Да-Мина? Так узнайте ее первым! Его замок сожжен. Его жены и дочери достались моим солдатам. Внучки тоже, я полагаю. В конце концов, мужчинам нужны какие-то развлечения. Самого Цяо Чинь подвесили на крюке на столбе у развалин собственного дома — голого, кастрированного, и его клюют стервятники.

Когда становится так тихо, как сейчас, еще больше чувствуется отсутствие ветра. Всем наблюдателям было ясно, что Сюй Бихай этого не знал, и не менее ясно, что он поверил сказанному.

— Это было великое имя, — тихо произнес он. — Тем больше позора падает на вас.

Рошань пожал огромными плечами:

— Он предал Десятую династию. Семьям нужно понять, что элегантный обмен посланиями и размышления за вином по поводу того, куда повернуть, имеет свои последствия, когда вокруг них армия. Сомневаюсь, что теперь на северо-востоке так неспокойно, как вам кажется.

Сюй Бихай посмотрел на него в упор:

— Время и зима покажут, можно ли прокормить армию, которая держит их в повиновении. К тому же вы в западне, и понимаете это. Возможно, вы предпочли бы отойти к Еньлину? Лично я получаю удовольствие от осады. Когда наступит осень, без восточного урожая вам конец, Рошань.

Крики птиц. Ни малейшего дуновения ветра на перевале.

— Позвольте мне вам кое-что сказать, — произнес человек в кресле. — Вы мне не нравитесь. И никогда не нравились. Мне доставит удовольствие убить вас. Я начну с того, что отрублю вашу искалеченную ногу и покажу вам, а потом буду капать вашей собственной кровью вам в рот.

Эти слова были достаточно варварскими даже в таком месте, чтобы снова воцарилась тишина.

— Я трепещу, — наконец ответил Сюй Бихай. — И, пока я не начал лепетать, как перепуганный младенец, выслушайте слова императора Катая. Вас объявили проклятым людьми и богами. Вы потерли право на жизнь, а ваши сыновья…

— Он убил моего сына! — перебил его Ань Ли.

— Одного из них. Заложника вашего собственного поведения. Его казнили, когда вы совершили предательство. На что вы обиделись, скажите мне?!

Было что-то величественное в этом худом человеке с редкой бородкой, стоящем там с тяжелым посохом.

— Он не был заложником! Не надо лживых утверждений, которые записывают. Он был офицером армии Летающего Дракона и одним из придворных. Его убил глупец в приступе страха. Вы будете делать вид, что одобряете это?

— Я был в Чэньяо, — ответил Сюй Бихай.

Это было своего рода признанием.

— Это не ответ! Но я знаю ваш ответ. Как бы сильно вы меня ни ненавидели, губернатор Сюй, я готов поставить жизни оставшихся сыновей против жизни ваших дочерей, что вы не меньше меня презираете Вэнь Чжоу!

Ответа не последовало.

Рошань продолжал, и теперь его голос гремел, как удары молота:

— Вы боялись бросить ему вызов, все это время! Вы оставались на западе и позволили тщеславному игроку в поло, получившему высокую должность только потому, что его кузина лежит в постели императора, превратить Катай в свою вотчину, пока Тайцзу глотал эликсиры, чтобы укрепить свой мужской член, и пил другие снадобья, чтобы жить вечно! — Он гневно посмотрел на собеседника. — Соответствовало ли ваше поведение, губернатор Сюй, поведению человека, сознающего свой долг перед государством? Вы согласны с глупцом, делу которого вы здесь служите? Я хочу, чтобы Вэнь Чжоу, ослепленный, стоял на коленях у моих ног и умолял о смерти!

— Почему? Разве вы первый человек, который проиграл битву за власть?

— Он ничего не стоит!

— Тогда вы не первый, кто проиграл менее достойному! И вы готовы убить так много людей, разрушить империю — из-за этого?

— Почему нет? — спросил Ань Ли.

Эти простые слова повисли в воздухе.

— Потому что вы не можете винить в этом Чжоу. Это вы восстали против трона, и именно из-за этого умер ваш сын. Вам следовало понимать, что это может случиться. А сыновья во всем мире умирают каждый день.

— И дочери — тоже, — напомнил Рошань.

Сюй Бихай покачал головой. Уже мрачно, он произнес:

— Министры империи приходят и уходят, оставляя воспоминания или только след на песке. Трон Феникса больше человека, который на нем сидит, как и тех, кто ему служит, хорошо или плохо. У меня свой взгляд на первого министра. Я не склонен делиться им с грязным, проклятым мятежником.

— Если я стану победителем, я не буду ни тем, ни другим, — возразил Рошань.

— Вы и то, и другое — сейчас и до самой смерти. И эти слова прилипнут к вашему имени навсегда, где бы ни лежало ваше тело… — Сюй Бихай замолчал, потом произнес: — Выслушайте мое предложение.

— Я слушаю, — ответил Ань Ли.

— Вы и ваш старший сын потеряли право на жизнь. Вам будет милостиво позволено совершить самоубийство и быть похороненными, хотя и без надгробных памятников. У меня есть имена пятерых ваших командующих, которые также должны принять смерть. Всем остальным воинам вашей армии, здесь и на северо-востоке или в Еньлине предлагается прощение от имени августейшего императора Тайцзу, и это предложение сейчас будет записано каньлиньскими воинами, а я гарантирую его своим собственным именем и честью. — Голос его стал тихим. — Вы умираете и знаете это. Все, кто на вас смотрит, это знают. Ценой своей жизни, уже заканчивающейся, и шести других жизней вы можете спасти от гибели всех тех, кто следует за вами, и Катай.

Он закончил. Пять каньлиньских писарей окунали кисти в тушь и писали слова. Кроме этих звуков в ущелье стояла тишина.

— Зачем мне это делать? — спросил Рошань. Он казался искренне озадаченным. Почесал тыльную сторону одной руки и продолжал. — Он довел меня до этого. Вэнь Чжоу лишил меня выбора, настраивал против меня императора, уничтожал все, что я мог предложить своим сыновьям. Что должен делать человек, который гордится тем, что он оставит после себя, перед лицом этого?

— Дело только в этом? — спросил Сюй Бихай. — В наследстве?

— Для вас все иначе, — отмахнулся Рошань. — У вас только дочери. — Он поерзал в кресле. — Если это все, что вы можете сказать, то мы зря потратили это утро. Если только для вас не имеет значения, что я знаю о ваших дочерях, и я их найду, к их великому сожалению. Можете мне в этом поверить.

Худой человек казался невозмутимым.

— Благодарю вас, — сказал он. — Вы превращаете обязанность уничтожить вас в удовольствие, редкое и изысканное.

Это последнее слово — «изысканное» — поднялось в воздух и было записано, как ни странно оно прозвучало в таком месте, на светлой шелковой бумаге, взмахами пяти быстрых кистей. Действительно изысканными.

Трон с желтой спинкой вынесли из ущелья на перевале Тэн. Рошань ждал в паланкине под перьями зимородка с задернутыми занавесками, соблюдая — что было, наверное, удивительно — все формальности. Возможно после того, как он провозгласил себя императором, они значили для него больше, чем прежде.

В самом конце три каньлиньских воина в капюшонах подошли к паланкину. Двое сопровождали третьего, несущего свиток с записью всего, что было сказано. Он протянул свиток. Из-за занавесок появилась рука и взяла его.

А потом паланкин подняли и унесли в поток солнечного света…

* * *

Ли-Мэй глубоко встревожена и даже не может разобраться, в чем причина. Но одной из причин наверняка является яростное напряжение всего того, что произошло на перевале Тэн: произнесенные слова, скрытое в них насилие и обещание еще большего насилия в будущем. Можно ли в этом сомневаться?

Еще одна причина — гораздо менее значительная, постыдная, почти недостойная упоминания, — в том, что она до сих пор не может прийти в себя от того тяжелого, слишком сладкого запаха, который исходил от паланкина Ань Ли. Она почувствовала его, когда сопровождала того писаря, который отнес ему свиток. Она стояла рядом, когда он вручил его Ань Ли. Они жестом послали туда ее и еще одного воина.

Сладкий запах духов поверх более густого, гораздо более темного запаха гнили. После этого она чувствует себя больной, а воздух на перевале Тэн слишком неподвижный, слишком плотный, и у нее не получается дышать глубже. За ущельем должно быть очень жарко. Там, где под солнцем разбит лагерь мятежников.

Ли-Мэй потрясла мысль, которая пришла в голову, пока она шла к Рошаню, стояла рядом, смотрела, как ему вручают свиток.

Она совсем не умеет обращаться с мечом или с кинжалом, но, несомненно, у нее был шанс тем каньлиньским оружием, которое ей дали на сегодня, заколоть его и положить этому конец.

И также положить конец надежности, традициям и уважению к каньлиньским воинам.

Сотни лет каньлиньских воинов считали достойными доверия, и это доверие в одно мгновение будет уничтожено Шэнь Ли-Мэй, единственной дочерью генерала Шэнь Гао. После того как они радушно встретили ее на горе Каменный Барабан, дали ей кров и совет и даже указали способ вернуться домой сквозь гражданскую войну.

Об этом нечего и думать. Или, если невозможно прогнать эти мысли, нельзя позволить им стать чем-то большим.

В любом случае, Рошань умирает. Вот что это был за запах, который она ощутила. Человек с редкой бородкой, который смотрел на него сверху, (она знала, кто он такой, помнила, как отец говорил о нем), высказал это без обиняков. Словами, которые у нее на глазах были записаны быстрыми кистями писцов.

Его убийство, думает Ли-Мэй, не покончило бы ни с чем, это точно. Сыновья — тот, который стоит здесь, и еще двое других живых (как ей кажется) — и, наверное, те пять человек, чьи имена записаны на втором свитке, те, смерти которых требуют, будут продолжать войну, даже если Ань Ли умрет. Восстание не всегда может быть связано с волей и жизнью одного человека. Возможно, оно набрало собственную силу, достигнув определенной точки и миновав ее. Вы могли повернуть назад и поворачивали назад, а потом это уже невозможно.

Не это ли произошло здесь?

Ли-Мэй хотелось бы спросить кого-нибудь, но она не может. Она переодета каньлиньским воином, и никто не должен знать, кто она такая, а воин не задает подобных вопросов никому.

Ее заставили носить за спиной два меча во время путешествия на юг, чтобы она не выглядела неуклюжей и неумелой, когда придет время. Сначала они казались ей тяжелыми, эти мечи, а их ножны больно давили на позвоночник. Теперь она к ним почти привыкла.

Человек — женщина — способна приспособиться к большему, чем она считала возможным. Она только не понимает, когда это перестает быть достоинством и переходит в нечто иное, и ты слишком сильно меняешься, лишаешься определенности, срываешься с якоря, подобно пустой рыбацкой лодке, дрейфующей по реке, которая не может вернуться на положенное ей место.

Размышляя так и стыдясь, что думает о собственной жизни в такое время, Ли-Мэй видит трех всадников, скачущих к ним на перевал с западной стороны.

В руках у переднего знамя, императорский вымпел. Это курьеры, она часто видела их в те дни, когда жила с императрицей. Второй всадник — каньлиньский воин. Именно он спрыгивает со взмыленного коня еще до того, как жеребец остановился. Подходит к генералу Сюю, кланяется. Он весь мокрый на жаре. Черная одежда пропитана потом. Воин протягивает маленький предмет. Это печать, разломленная пополам. Ли-Мэй знает, что это означает, хотя никогда не видела такой печати. Курьер также протягивает генералу свиток.

Сюй Бихай берет оба предмета. Передает половинку печати одному из своих офицеров. Этот человек лезет в свою кожаную сумку и достает похожий предмет, кладет обратно, достает другой. Никто не говорит ни слова. Этот человек прикладывает вторую половину к той, которую привез курьер. Проверяет, совпали ли они, смотрит с обратной стороны, кивает.

Только после этого Сюй Бихай развязывает свиток и читает.

Ли-Мэй видит, как он стареет прямо на глазах. На мгновение опирается на свою трость. Потом выпрямляется.

— Когда вам это вручили? — спрашивает он у курьеров. Голос его стал тонким. Ли-Мэй внезапно пугается, услышав его.

Курьер кланяется перед тем, как ответить. Он явно очень устал.

— Три ночи назад, господин. Мы выехали среди ночи.

— И от кого вы это получили?

— От самого первого министра, господин генерал. Из рук в руки. Свиток и половина печати.

На лице Сюй Бихая проступает ярость, ее нельзя не заметить. Он делает вдох и выдох, медленно, и произносит, очень явственно:

— Он боится. Он решил, что чем дольше мы будем их сдерживать, тем больше вероятность, что кто-то решит покончить с этим, выдав его Ань Ли.

Никто на перевале Тэн не говорит ни слова. Ли-Мэй вспоминает слова другого человека, сказанные этим утром: «Я хочу, чтобы Вэнь Чжоу, ослепленный, стоял на коленях у моих ног и умолял о смерти».

Через минуту генерал Сюй произносит, на этот раз так тихо, будто обращается к замершему воздуху, а не к стоящим рядом с ним людям:

— Если бы я был другим человеком, и Рошань тоже, я бы даже мог это устроить…

Ли-Мэй, стоящую так близко, после этих слов отхватывает страх. Он уносит прочь, как ветер уносит опавшие листья, все мысли о собственной судьбе. Сейчас слишком много более важных вещей…

Вскоре после этого восемь каньлиньских воинов скачут на запад от перевала через расположение войск Второго и Третьего округов. Армии снимаются с места. Они получили приказ.

Восемь всадников, выехавших из ущелья, скачут быстро; справа от них широкая река, слева — горы. Особенности местности, которые превратили перевал Тэн в то, чем он является, и почему до сих пор играл такую важную роль для Катая.

Двое из всадников направляются в святилище Каньлинь у Ма-вая с тремя отчетами о событиях этого утра. Оттуда два свитка пошлют во дворец Да-Мин, вместе с новыми сообщениями. Их только что продиктовал генерал Сюй Бихай, они адресованы наследнику императора и Возлюбленной Спутнице, но не первому министру.

Трое всадников будут сопровождать последнего дальше, на запад и на юг, выполняя обещание, данное на горе Каменный Барабан. Эти четверо на полпути к Синаню свернут в сторону.

Этот последний всадник, который скачет, охваченный страхом и сомнением, — дочь генерала Шэнь Гао.

* * *

В Катае существует много летописей о войнах, начиная со времен Первой династии.

Разногласия по поводу стратегии и тактики встречаются в этих текстах повсюду, что неудивительно, и в экзаменационное задание для гражданских чиновников входит анализ двух-трех таких текстов. Они должны выразить предпочтение одному из них и обосновать свой выбор.

Победу или поражение в битве можно отнести на счет многих разных элементов. Некоторые авторы подчеркивали тот (почти очевидный) факт, что численное превосходство, при прочих равных условиях, могло определить исход боя. И что предусмотрительный генерал должен подождать такого превосходства и избегать боя в его отсутствии.

Другие отмечали, что прочие условия редко бывают равными.

Оружие, например, играло большую роль. Часто приводили в пример судьбу одной армии на северо-востоке некоторое время назад, во время вторжения на Корейнский полуостров. Еще до решающей битвы ее погубила внезапная гроза, промочившая насквозь тетивы луков, что не позволило стрелкам сыграть свою роль в сражении и привело к ужасному поражению.

Этот пример приводили еще в контексте подготовки. Армия, занявшая более высокую позицию или территорию, защищенную природным рельефом, получает значительное преимущество. И способный командир всегда стремится занять такую позицию.

Свою роль играли и линии снабжения, еда, одежда, лошади. Даже сапоги для армии в походе. Ее могли сыграть и соотношение между пехотой и кавалерией, и качество подготовки всадников. Опыт солдат в целом. Закаленные в боях ветераны стоили намного дороже, чем новобранцы.

Неожиданность, в виде внезапного нападения (ночью, в плохую погоду, раньше, чем ожидали) или в виде боя с применением новой тактики, тоже могла сыграть свою роль. Тому были примеры. Сдающие экзамены студенты должны были их знать.

Боевой дух и пыл считались важными, их связывали с лидерством.

Существовала очень старая легенда о командире, бросившем свою армию в битву, когда за ее спиной была река в половодье. Он отказался отойти дальше от края воды на более удобную почву и ждал врага там.

Его солдатам некуда было отступать.

Они и не отступили, одержав в тот день знаменитую победу над гораздо более многочисленным противником. Когда людям некуда бежать, гласил урок, они сражаются более отважно и часто побеждают.

Так же, как и солдаты, которые понимают, что поражение для них играет решающую роль и может означать смерть.

С другой стороны, армия, которая знает, что на этом поле сражения не решается ее судьба, что возможно бегство, вряд ли будет сражаться так же яростно.

Это последнее отличие (и на этот счет был впоследствии достигнут некоторый консенсус) лучше всего объясняло победу мятежников Ань Ли над войсками Второй и Третьей армий в сражении к востоку от перевала Тэн.

У императорской армии было преимущество в численности, и они действительно застали врасплох мятежников, которые и подумать не могли, что генерал Сюй Бихай выведет свои войска из неприступного ущелья на сжигаемое солнцем поле боя.

Вначале появление войск императора заставило мятежников оцепенеть от ужаса. Генерал Сюй усилил эту внезапность тем, что вывел большую часть солдат на позицию за перевалом ночью, поэтому мятежники проснулись и увидели перед собой противника, а потом вынуждены были отражать атаку.

Это изумление быстро превратилось в нечто иное. В то, что можно было назвать надеждой или даже радостью. Если бы не эта атака (не эта ошибка!), они почти наверняка были бы обречены на необходимость отступить и пережить неопределенность осени и зимы на слишком небольших завоеванных пространствах, где придется кормить и обеспечивать кровом большую армию в холодные месяцы, а также беспорядки на собственной базе. И все время знать о постоянном росте численности императорских войск и готовиться к возобновлению сражений весной.

Атака со стороны перевала, когда прошел первый шок, представилась Ань Ли и его войску тем, чем и была: подарком, неожиданно открывшейся возможностью.

И эти подарком они не преминули воспользоваться. В тот день было много жертв с обеих сторон. Больше — в рядах императорской армии. Когда число убитых и раненых достигло определенного количества (всегда есть такое количество для армии), солдаты Сюй Бихая сломались и бросились бежать.

Они помчались назад, на перевал Тэн, смяли арьергард, оставленный для того, чтобы удерживать его, пронеслись, преследуемые с жестокой свирепостью кавалерией мятежников, через перевал и на другую сторону, снова выскочив на солнечный свет.

В конце того дня больше половины воинов Второй и Третьей армий лежали мертвыми к востоку от перевала, или внутри него, или настигнутые во время бегства к западу от него.

Большая часть остальных рассеялась в отчаянной попытке удрать, предоставив другим взять на себя бремя сопротивляться этим мятежникам, служа двору, который отдает бессмысленные приказы, вынуждающие их покинуть безопасную позицию и вступить в ненужное сражение.

Генерал Сюй был одним из тех, кто спасся после разгрома на поле боя и ускакал вместе со своими телохранителями на запад, к Синаню, который теперь лежал открытый и незащищенный перед Рошанем.

Видели, как Сюй Бихай плакал в седле, но были то слезы ярости или горя, не мог сказать никто.

Зато всякий мог сказать: эта битва была катастрофой для Катая, приведшей к хаосу, который воцарился надолго. Наступивший после кошмар закончился (в конце концов, все кончается), но только после того, как изменил империю и весь мир.

В то время нелегко было сохранять красоту, как и музыку, и все, что связано с милосердием и спокойствием. Их нелегко сохранять и в лучшие времена, эти вещи. Горе более долговечно…

* * *

Весть о катастрофе пришла в Да-Мин глухой ночью три дня спустя.

Августейшего императора разбудили и сообщили о том, что случилось. Тайцзу, возлюбленного сына небес, нужно было спасти любой ценой. Синань и раньше переживал падения. Его могли отдать и снова отобрать. Но только не в том случае, если падет династия.

Времени на принятие решения было мало, а закаленные в боях солдаты армии Рошаня приближались, и Синань был беззащитен перед ней, а утром наверняка поднимется паника, когда эти вести разлетятся по городу. Поэтому маленький отряд из императора и его приближенных под охраной солдат Второй армии, которых оставили с ними, тайно выехал из северных ворот дворца в темноту Оленьего парка, а потом через другие ворота в стенах парка — на дорогу, ведущую в Ма-вай, под звездами и поднимающимся ветром.

Глава 24

Вэй Сун разбудила его глубокой ночью. Каньлиньские воины никогда не позволяли Таю запирать на засов дверь спальни в Синане. В нее можно было войти через раздвижные двери с веранд с двух сторон; их охраняли, но им нужно было иметь доступ в спальню при необходимости, так они ему сказали. Он хотел было пошутить насчет необходимости присутствия людей в его спальне, но передумал.

Тай спал глубоким сном, без сновидений. Ему потребовалось некоторое время, чтобы полностью проснуться от звуков ее голоса и прикосновения к плечу. Сун стояла у кровати со свечой в руке. Ее волосы были распущены. Она тоже спала, понял он.

— В чем дело?

— Вас вызывают. Во дворец. Охрана ждет.

— Прямо сейчас?

Она кивнула.

— Что случилось? — Он спал обнаженным под покрывалом.

— Мы думаем, неприятности на востоке.

Восток означал восстание. Там сейчас не должно было быть никаких неприятностей, пока две армии преграждают путь Рошаню на перевале Тэн.

— Кто послал за мной?

— Я не знаю.

Она подала ему принесенный свиток. Ей следовало сделать это с самого начала, подумал он. Эта женщина никогда и ничего не делает правильно…

Тай взял его. Сел.

— Ты знаешь, что здесь написано?

Она кивнула.

— Его привез каньлиньский воин. Поэтому мы разрешаем вам ехать.

«Разрешаем». Ему следовало ее поправить, но в этом не было смысла. Если с ним что-то случится, его телохранители умрут.

Он развязал свиток, прочел его при свете свечи. Ничего не прояснилось: это просто был приказ немедленно явиться, и при нем — пропуск через ворота кварталов до самого Да-Мина. Пропуск был подписан старшим мандарином, имя которого было Таю незнакомо.

— Приведи мне Динлала.

— Этим уже занимаются.

Он посмотрел на нее. Иногда, не слишком часто, вспоминаешь о том, какая она маленькая, и при этом такая суровая.

— Тогда иди, подвяжи волосы и дай мне одеться.

У нее был смущенный вид. Ему пришло в голову, что Сун, возможно, так же встревожена этим ночным вызовом, как и он сам. Идут боевые действия, время очень неспокойное. Она поставила свечу на столик с умывальным тазом и пошла к двери.

Повинуясь порыву, он прибавил:

— Господин Сыма здесь?

Он никогда не знал, вернулся ли поэт поздно или остался где-то еще на всю ночь.

Она обернулась в дверях и кивнула.

— Пожалуйста, разбуди его, Сун. Скажи, что я бы хотел, чтобы он поехал со мной. — «Пожалуйста» и ее имя были просьбой о прощении.

Во дворе в голову Тая пришла еще одна мысль. Он колебался. Возможно, он все преувеличивает, но неприятности на востоке и вызов под звездами значат много, не так ли?

Тай увидел, как поэт, взъерошенный, как всегда, но в состоянии готовности, быстрым шагом входит во двор. За спиной у Цяня висел меч. Тай испытал некоторое облегчение, увидев его.

Он подозвал к себе Люй Чэня, предводителя каньлиньских телохранителей, и договорился, чтобы тот отправил двух своих людей отнести письмо. Потребовал бумагу и написал это письмо. Быстро, при свете факела, на маленьком столике, который поспешно вынесли во двор. Потом послал двух телохранителей передать его Весенней Капели через калеку-нищего, который живет на улице позади усадьбы Вэнь Чжоу.

Эти два телохранителя уже были там раньше, в ту ночь, когда он встретился с ней в саду, они должны помнить, как найти того человека. Он проинструктировал их вести себя уважительно, попросить его о помощи, потом подождать ответа. Если они увидят госпожу Линь Чан (теперь ее звали так), они должны охранять ее жизнь так же тщательно, как им приказано охранять его, Шэнь Тая.

Он мог отдать такой приказ. Он мог посылать их куда захочет. Придумать лучший план не было времени. «Возможно, грозит опасность, — написал он торопливым, неизящным почерком. — Будь готова ко всему. Два каньлиньских воина на улице за садом ждут ответа».

Он не подписался, чтобы не подвести ее, но упоминание о воинах, вероятно, сделало эту предосторожность бесполезной, если бы письмо кто-то увидел. На более ясную мысль не хватило времени. У него вообще сейчас не было ясных мыслей.

Он выехал за ворота на Динлале, охваченный снова, — как всегда в те моменты, когда садился в седло, — ощущением восторга оттого, что скачет на таком коне, на своем гнедом сардийце.

Они поехали по ночной улице квартала, через сторожевые ворота, потом на север, по направлению к дворцу Да-Мин, вдоль освещенного звездами проспекта Синаня. Тай увидел Стражников Золотой Птицы на своих постах, в патруле. Потом горстку людей на дальней стороне широкой улицы, что только усилило ощущение ее пустоты. Единственным звуком был топот копыт их коней.

Тот каньлиньский воин, который доставил послание, ехал с ними. У городских ворот дворца Да-Мин ждал еще один. Ворота открылись по сигналу, потом закрылись за ними, когда они проехали. Тай услышал, как задвинули тяжелый засов.

Они продолжали ехать на север через обширный дворцовый комплекс с его сотнями зданий и внутренних двориков. Здесь ни одна дорожка не была прямой, чтобы сорвать коварные планы демонов (которые, как известно, могут двигаться только по прямым линиям) против любимого сына небес в стенах его дворца.

Императора, как узнал Тай, уже нет в Да-Мине. Он в пути, направляется на северо-запад.

Он обменялся взглядом с поэтом.

Они достигли северной стены дворцового комплекса, въехали через другие ворота в Олений парк и пересекли его. Продолжая двигаться на север, они бы в конце концов подъехали к каменной стене у реки, но вместо этого, повинуясь указаниям своих сопровождающих, повернули на запад, Сун ехала рядом ним, с аккуратно заколотыми волосами и мечами за спиной.

Они миновали бамбуковую рощу справа, открытое пространство, фруктовый сад, затем подъехали к западным воротам в стене парка и выехали из него. Теперь они поскакали быстро, по открытой местности.

Вскоре после этого они увидели кортеж императора впереди на дороге. Факелы под лунным светом.

Тая охватили страх и ощущение странности происходящего, когда они догнали кортеж. Он увидел принца Шиньцзу в конце маленькой процессии. Кортеж был потрясающе мал: две кареты и несколько придворных верхом. Их охраняли всего двадцать или тридцать кавалеристов Второй армии. Не больше.

Обычно император ездил в Ма-вай в сопровождении двух или трех десятков карет, вперед отправлялась армия слуг и пятьсот солдат, и еще пятьсот составляли охрану.

Принц оглянулся, услышав их приближение. Придержал коня, когда увидел каньлиньских воинов. Поздоровался с Таем, который поклонился ему в седле. Кратко, без всякого предупреждения или преамбулы, Шиньцзу рассказал им о катастрофе, которая произошла на востоке.

Или о первой катастрофе.

С падением перевала Тэн следовало ждать новых катастроф.

Тай почувствовал, что у него пересохло во рту. Он с трудом сглотнул. Неужели мир, их мир, пришел к этому? Император, как им сказали, едет в карете впереди — без перьев зимородка. Цзянь с ним, первый министр скачет во главе кортежа.

— Хорошо, что вы здесь, — сказал принц. Он сидел на красивом жеребце, хотя тот был почти на целую голову ниже, чем Динлал.

— Я не понимаю, — произнес Тай. — Что я могу сделать? — Он был растерян. Эта ночная поездка казалась сном, словно они ехали по какому-то звездному миру, а не по их собственному.

— Нам нужны ваши кони, Шэнь Тай. Больше, чем когда-либо. Для кавалерии и для курьеров. Наши силы будут разбросаны на большие расстояния. Эти расстояния нужно будет преодолевать быстро. Когда мы подъедем к почтовой станции впереди, я предложу ехать на север, в Шуцюань. Большая часть Пятой армии еще там, и теперь мы вызовем Первую армия с запада. Думаю, мы сможем задержать Рошаня в Синане, пока подойдут другие войска с юга. Мы… мы должны это сделать, правда?

Правда? Почему принц спрашивает у него? Он ждет обдуманного ответа? Возражений? Какого понимания он ждет от Тая?

Было ясно, что принц потрясен. Да и как могло быть иначе? Середина ночи, они бегут из столицы, из дворца, с двадцатью или тридцатью солдатами, и армия мятежников у них за спиной, приближается к Синаню, не встречая отпора. Неужели небеса прямо здесь отобрали право на власть у императора? Возможно, этой ночью меняется облик мира?..

— Я должен ехать в Шуцюань вместе с вами?

Он и сам запутался. Принц покачал головой.

— Вы поведете всадников на юго-запад, к границе. Вы должны забрать своих коней, Шэнь Тай, и потом привести их как можно быстрее туда, где мы будем находиться.

Тай перевел дыхание. Точные инструкции — это хорошо, они освобождают его он необходимости думать.

— Мой господин, там очень много сардийских коней.

— Я знаю, сколько их! — резко ответил принц. Ярко светил полумесяц, но трудно было разглядеть его глаза.

Раздался другой голос:

— Господа, позвольте сделать это каньлиньским воинам. Господин Шэнь, возьмите пятьдесят человек из нашего святилища, которое лежит впереди. — Это произнесла Вэй Сун рядом с ним (она всегда была рядом с ним в ту ночь, как он потом вспомнил). То, что она предложила, было разумно.

— У вас там достаточно людей? В святилище? Отпустят ли так много? — Тай быстро подсчитывал. — Если они умеют обращаться с конями, мы можем справиться с шестьюдесятью воинами, по пять коней на поводу у каждого всадника и десять — для нашей охраны.

— У нас достаточно людей, — ответила она. — И они умеют обращаться с конями.

Принц кивнул:

— Займитесь этим.

— Поэтому вы послали за мной, господин? — Тая до сих пор не покидало ощущение странности происходящего, он старался поверить в то, что произошло.

— Я не посылал за вами, — коротко ответил принц.

Таю потребовалось несколько мгновений. Они посмотрели вперед, на ближайшую карету.

Это не мог быть император. Возможно, когда-то, в своей горячей, блистательной юности, когда он только что взошел на трон или был готов потребовать его, но не сейчас. Уже нет.

Это Цзянь вызвала его, понял Тай. Сама разбуженная среди ночи, среди паники, готовясь к бегству от всего, что они знали, она подумала об этом.

Ему пришел в голову вопрос. Его следовало задать первым, подумал он.

— Мой господин, простите меня, но я не понимаю. Как произошла битва? Генерал Сюй удерживал перевал. Он бы никогда…

— Ему приказали покинуть его, — напрямик ответил Шиньцзу.

А потом, очень медленно, он посмотрел вперед. Туда, где ехал красивый, освещенный луной всадник во главе их маленькой процессии.

— Во имя всех девяти небес! — воскликнул Сыма Цянь. — Этого не может быть. Он бы этого не сделал!

— Но он это сделал, — ответил принц. И безрадостно улыбнулся. — Посмотрите, где мы находимся, поэт.

Казалось, он был готов сказать больше, но сдержался. Принц дернул поводья и двинулся рядом с каретой отца. Потом они увидели, что он обогнал ее и поскакал вместе с охраняющими их солдатами.

В тот момент летнего утра, когда встало солнце, они добрались до почтовой станции у озера рядом с Ма-вай.

Тая предупредили о том, что солдаты начинают шептаться между собой, когда ночь приближалась к концу.

Люй Чэнь, хитрый, опытный человек, какое-то время ехал среди кавалеристов, сопровождающих кортеж. Потом каньлиньский воин снова постепенно переместился к Таю, который вместе с Цянем и Сун двигался в хвосте кортежа.

Сначала Чэнь переговорил с Сунь, потом его быстрая лошадка из табунов богю поравнялась с Динлалом.

— Мой господин, — сказал он. — Я не знаю, откуда, но солдаты знают то, что им знать не следовало.

— Что вы имеете в виду?

— Кто-то говорил с ними о перевале Тэн. Пока мы едем, слухи распространяются. Вторая армия стояла на перевале, господин. Эти люди будут горевать и гневаться.

Подъехал Сыма Цянь. Сун сместила своего коня в сторону, чтобы освободить ему место. Дорога была широкой; они ехали в ночи, все четверо в ряд.

— Они знают, кто отдал Сюй Бихаю этот приказ? — спросил поэт.

— Я думаю, да, мой господин, — Люй Чэнь был неизменно учтив с поэтом.

— Вы считаете, это сделано намеренно? То, что они узнали об этом? — Голос Цяня был мрачен. Тай быстро взглянул на него.

— Не знаю, мой господин. Но думаю, разумнее соблюдать осторожность на почтовой станции. — Он бросил взгляд на Тая. — Мой господин, я узнал, что ваш уважаемый брат едет в другой карете. Я подумал, что вы захотите знать об этом.

Уважаемый брат Тая никогда не был хорошим наездником, к сожалению их отца. А теперь, несомненно, и подавно. Но Шэнь Лю был чрезвычайно умным, трудолюбивым, честолюбивым, точным, обладающим даром предвидения и дисциплинированным человеком.

Он бы никогда не позволил Вэнь Чжоу послать тот приказ на перевал Тэн.

Тай был уверен в этом. Так же хорошо, как и то, почему Лю мог отправить их сестру к варварам, он понимал, что Лю не отдал бы Сюй Бихаю приказ покинуть перевал и вступить в бой.

Теперь каньлиньские телохранители окружили его плотной группой. Очевидно, кто-то отдал такое распоряжение. Тай посмотрел вперед, на ближайшую к ним карету. В ней сидел император Катая и ехал в ночь. Бежал в ночь. Неужели мир действительно пришел к этому?

Тай знал, что это возможно, что так уже было раньше. Он ведь изучал тысячелетнюю историю, готовясь к экзаменам, не так ли? Знал наследие своего народа, темное и сверкающее. Знал о гражданских войнах, об убийствах во дворцах, о резне на полях сражений, о сожженных и разграбленных городах. Но не думал, что ему придется пережить все это.

Ему вдруг с опозданием пришло в голову, что почти всех обитателей двора и членов императорской семьи — детей, внуков, советников, наложниц — бросили сегодня ночью, предоставив им спасаться, как смогут, или встретиться с Рошанем, когда он придет.

И еще в Синане два миллиона жителей. Беззащитных…

У него сжалось сердце. «Будь очень осторожна», написал он Капели. Очень он ей этим помог! Что ей делать? Что вообще можно сделать? Получит ли она хотя бы его послание через того согбенного человека на улице? Он оставил там двух каньлиньских воинов для нее — по крайней мере, это он сделал.

У него опять пересохло во рту, заставив сплюнуть в пыль у дороги. Цянь протянул ему флягу с вином. Не говоря ни слова, Тай выпил. Самую малость. Несомненно, прежде всего ему необходимо сохранить ясную голову.

Он посмотрел вперед. Вэнь Чжоу все еще ехал во главе кортежа. Его, освещенного факелами, легко было разглядеть на великолепном черном коне, его выправке в седле можно было позавидовать. Прирожденный наездник, так о нем говорили.

Пока они ехали, становилось все светлее. Все звезды, кроме самых ярких, исчезли, потом пропали и они. Отдельные деревья справа обрели очертания, как и поля со спелым летним зерном по другую сторону от дороги. Факелы погасили и выбросили.

Конец ночи. Утро, мягкое и ясное. Тай оглянулся. Редкие облака на востоке, подсвеченные снизу: бледно-розовые, бледно-желтые. Он заметил, как между деревьями мелькнуло что-то синее, яркое, потом еще раз: озеро, впереди и справа.

Они подъехали к развилке дороги, которая вела вдоль берега к изысканной роскоши горячих источников Ма-вая. Там нефрит и золото, алебастр и слоновая кость, привезенные по Великому шелковому пути, фарфор, безупречный шелк, мраморные полы и колонны, стены из сандалового дерева, в комнатах — мастерски расписанные экраны и искусно приготовленные редкие блюда дальних стран. Музыка…

Не сегодня.

Они поехали дальше по дороге, мимо развилки, вдоль берега озера, где так часто ездил этот двор, и вскоре после этого они прибыли на почтовую станцию с ее внутренним двором и конюшнями.

Вперед послали всадников. Их ждали. Офицеры и служащие станции собрались во дворе, некоторые отвешивали тройные поклоны, другие уже распростерлись в пыли. Все явно пребывали в ужасе от того, что их император внезапно вот так оказался среди них.

Грохот колес карет, топот коней и громко отданные приказы. Затем странная, напряженная, почти полная тишина, когда они остановились. Пели птицы, Тай это запомнил. Было летнее утро.

Карета императора остановилась прямо перед дверями станции. Это была красивая почтовая гостиница у Ма-вая, так близко от Синаня и очень близко от горячих источников и загородных поместий аристократов. И от гробниц императорской семьи.

Дверцу кареты открыли, и он увидел выходящего из нее императора.

Августейший император Тайцзу был одет в простой белый шелк с черным поясом и со шляпой на голове. Вслед за ним, в ярко-синем дорожном платье, украшенном маленькими золотыми цветочками, вышла Цзянь.

Они вдвоем поднялись по трем ступенькам на крыльцо станции. Было очень тревожно видеть шагающего императора. Его всегда носили на носилках. Его ноги редко касались земли даже во дворце, и уж конечно, не должны были касаться ее здесь, в пыли гостиничного двора. Тай огляделся и увидел, что не его одного встревожило это зрелище. Вэй Сун кусала губы.

Слишком многое изменилось за одну ночь, и слишком быстро. Мир стал другим, подумал он. Не таким, каким был, когда они ложились спать…

На крыльце император обернулся — Тай не ожидал, что он это сделает, — и окинул мрачным взглядом собравшихся во дворе. Быстро поднял руку, потом повернулся и вошел в дом. Как видел Тай, он держался очень прямо и ни на кого не опирался. И он не был похож на спасающегося бегством человека, потерявшего милость небес.

Цзянь вошла следом. Первый министр и принц последовали за ними, передав своих коней слугам, и быстро поднялись по ступенькам. Они не смотрели друг на друга. Слуга открыл дверцу второй кареты. Тай увидел, как оттуда вышел его брат и тоже вошел в здание станции. Три других мандарина шли за ним.

Двери почтовой станции закрылись.

Во дворе наступила пауза, полная тревоги.

Никто не понимал, что делать дальше. Тай отдал поводья Динлала конюху, приказав напоить и накормить коня и обтереть его досуха. Потом неуверенно поднялся на крытое крыльцо и остановился сбоку. Цянь пошел вместе с ним, а потом подошли Сун и пять каньлиньских воинов и встали неподалеку. Сун держала лук, колчан со стрелами висел у ее бедра. И другие воины тоже держали луки.

На западной стороне двора Тай увидел группу солдат. Дуй в пятьдесят человек, таким он прежде командовал. По-видимому, они только что прибыли.

Знамена и цвета указывали на принадлежность солдат ко Второй армии. Смешанное подразделение: сорок лучников в сопровождении десяти всадников. Их присутствие в этом месте не было необычным: когда дорога с востока на запад бывала перегружена, войска обычно направляли сюда. Солдаты на марше использовали почтовые станции по всей империи, чтобы сменить коней, поесть, отдохнуть и получить новые приказы. Возможно, эти люди приехали с запада. Вероятно, их вызвали в столицу, или даже они направлялись на перевал Тэн, чтобы соединиться там со своими товарищами.

Уже нет, подумал Тай.

Видно было, что некоторые воины, которые сопровождали их кортеж, пересекли внутренний двор и разговаривают с прибывшими. Все они были солдатами Второй армии. И у них были новости, которыми они хотели поделиться.

— Это нехорошо, — тихо произнес Сыма Цянь.

Теперь обе группы солдат смешались и разбились на маленькие кучки, которые разговаривали все более напряженно. Тай поискал взглядом их командиров, думая, что они возьмут ситуацию под контроль. Но этого не произошло.

— Командир дуй только что обнажил меч, — тихо сказала Сун.

Тай тоже видел это. Он посмотрел на нее.

— Я послал двух наших воинов за шестидесятью всадниками из святилища, — сказал Люй Чэнь. — Они не смогут приехать сюда раньше конца дня. — Он произнес это, словно извиняясь.

— Конечно, не смогут, — согласился Тай.

— Они не успеют на помощь, — уточнил Чэнь. Он встал впереди Тая и поэта, с луком в руках. Они стояли ближе к краю крыльца, вдалеке от двери.

— Не мы являемся мишенью их гнева, — заметил Тай.

— Это не имеет значения, — прошептал Сыма Цянь. — Такое настроение находит мишени по ходу событий…

И при этих словах Тай вспомнил тот бревенчатый дом на севере, давным-давно, когда гнев превратился в пламя, и даже хуже. Он тряхнул головой, словно отгоняя воспоминания.

— Держитесь вместе. Никакой агрессии. Их больше семидесяти человек. Нельзя, чтобы началось насилие. Здесь император.

«Здесь император». Позже он вспомнит, что действительно произнес это. Сослался на присутствие императора, как на талисман, оберег, нечто волшебное. Наверное, раньше так и было, но слишком многое изменилось с тех пор, как взошло солнце того дня.

В утреннем свете пролетела стрела.

Она вонзилась прямо в одну из створок дверей почтовой станции и дрожала там. Тай вздрогнул, словно сам был поражен ею — настолько шокирующим было это зрелище и даже звук от удара наконечника о дерево.

Еще три стрелы, а потом, очень быстро, еще десять. Лучники Второй армии славились своим мастерством, и они стреляли только в двери, с небольшого расстояния. Проявляя солидарность, все воины дуй действовали вместе. Никто из них не оставит других пожинать последствия этих поступков. Тай снова поискал взглядом командира дуй, надеясь, что он сможет их остановить.

Тщетная надежда, совершенно напрасная! Командир, уже немолодой человек с седой короткой бородкой, с холодным гневом в глазах, широкими шагами подошел к ступенькам крыльца и крикнул:

— Где первый министр?! Мы требуем разговора с Вэнь Чжоу!

Требуем разговора. Требуем!

Понимая, что это может стать концом его собственной жизни, сознавая, на что способны люди в таком состоянии (они, должно быть, думают о своих товарищах на перевале Тэн), Тай шагнул вперед.

— Не надо! — Голос Сун был тихим и напряженным.

Но Шэнь Тай считал, что у него просто нет выбора.

— Командир дуй, — произнес он так хладнокровно, как только мог, — это неслыханно. Прошу вас, выслушайте меня. Меня зовут Шэнь Тай. Я сын генерала Шэнь Гао, это имя пользуется уважением у солдат. Возможно, оно известно и вам.

— Я знаю, кто вы такой, — ответил тот. Больше ничего. Но он все-таки слегка поклонился. — Я был в Чэньяо, когда губернатор дал вам сопровождение и звание во Второй армии.

— Значит, мы в одной армии, — сказал Тай.

— В таком случае, — заметил командир, — вам следует стоять с нами. Вы слышали, что произошло?

— Слышал, — ответил Тай. — Почему же еще мы здесь? Наш славный император в данный момент совещается со своими советниками и принцем. Мы должны быть готовы служить Катаю, когда они появятся с приказами для нас!

— Нет, — возразил стоящий внизу офицер. — Не так. Только после того, как Вэнь Чжоу выйдет к нам. Отойдите в сторону, сын Шэнь Гао, если не хотите спуститься вниз. Мы не станем ссориться с человеком, который ездил к Куала Нору, но вы не должны стоять у нас на пути.

Если бы этот офицер был моложе, позднее думал Тай, то, что произошло дальше, могло оказаться совсем другим. Но этот офицер, несмотря на свой низкий ранг, явно служил уже давно. У него были спутники, друзья на перевале Тэн, и он в этот самый момент, наверное, узнал о том, что там произошло.

Командир дуй махнул рукой в сторону двери.

Новые стрелы вонзились в нее, все вместе, с громким стуком. Внутри их удары должны казаться ударами молота, подумал Тай. Удары молота из изменившегося мира. Он думал о Цзянь больше, чем о любом из других людей в доме, даже об императоре. Не совсем понимая почему.

— Выйдите к нам, иначе мы придем за вами! — крикнул офицер. Первый министр Вэнь, командующий армиями Катая, ваши солдаты ждут! У нас есть вопросы, которые требуют ответа!

«Требуют». Это говорит командир пятидесяти солдат первому министру Катая. Тай удивился, как солнце поднимается в небо, как птицы поют свои обычные песни.

Дверь почтовой станции открылась.

Вэнь Чжоу, которого он ненавидел, вышел во двор.

Долгие годы после этого, когда то восстание стало еще одной частью прошлого — разрушительной частью, но закончившейся и уходящей все дальше, — историки, которым было поручено изучать документы (те, что уцелели после времени раскола) и написать историю тех дней, почти единодушно описывали в своих беспощадных творениях продажный характер (с самого раннего детства!) и коварное предательство проклятого Ань Ли, повсеместно известного под именем Рошань.

Практически без исключений, сотни лет Рошаня описывали во всех исторических трудах как человека невероятно толстого, покрытого гнойными язвами, погибающего от ненасытного аппетита и честолюбия.

В этих трудах господствовало общее мнение, что один лишь героический и мудрый первый министр Вэнь Чжоу разгадал темные планы этого злобного варвара — почти с самого начала — и сделал все возможное, чтобы их сорвать. В этих трудах были некоторые вариации, возникшие под влиянием определенных аспектов летописей, а также необходимости (до прихода более поздних династий) избежать какой-либо критики великого и славного императора Тайцзу.

В соответствии с этим самым распространенным объяснением событий в начале восстания Ань Ли были некомпетентность и трусость генералов и офицеров, которым поручили защищать перевал Тэн — и Синань за ним. Некоего генерала Сюй Бихая, ничем другим не примечательного, обычно с презрением описывали как физически слабого и трусливого человека.

Такое решение задачи найти объяснение всему случившемуся было очевидным, учитывая то, что официальные историки являются гражданскими служащими и служат при дворе любой династии и их легко уволить или еще хуже.

Было бы крайне неразумно даже намекать, не то что открыто говорить, об ошибке или провале божественного императора или назначенных им министров. Проще и безопаснее обратить свой взор и каллиграфию на солдат.

Конечно, красивый, аристократичный, сверхъестественно мудрый первый министр также был участником легендарной трагедии, которую признавали и простые люди, и художники Катая, — и это тоже, несомненно, сыграло роль в подходе официальных исторических работ.

Когда желание двора и легенды народа сливаются с представлениями великих художников, как благоразумный летописец прошлого может устоять?

Первый министр, не выказывая ни малейшего признака смущения, остановился на крыльце над тремя ступеньками, ведущими во двор.

Тай подумал, что теперь он презрительно смотрит сверху вниз на командира дуй и солдат. У Вэнь Чжоу не было другого выхода, ему пришлось выйти. Но здесь ему требовалась осторожность, и частью ее, несомненно, было ясно дать понять пропасть, что шире Большой реки в половодье, между ним и стоящими внизу.

Высокий и великолепный, Чжоу смотрел на залитый солнцем двор. Он был одет для верховой езды: никаких придворных шелков, только идеально скроенная одежда из полотна и кожи. В сапогах. Без шляпы. Он часто пренебрегал шляпой, как помнил Тай со времени парка Длинного озера, когда видел его издалека.

С гораздо большего расстояния, чем сейчас.

Чжоу вытянул руку и медленным, широким движением провел ею дугу через двор гостиницы, выставив один палец. И произнес повелительным тоном:

— Каждый стоящий здесь человек поплатится своей жизнью за то, что только что произошло. Офицеры должны быть казнены первыми.

— Нет! — пробормотал Сыма Цянь вполголоса. — Не так!

Вэнь Чжоу продолжал:

— Но наш бесконечно милостивый император, учитывая эти тяжелые времена, которые трудно понять обычному человеку, предпочел не обращать внимания на этот момент, словно речь идет о досадном поведении маленьких детей. Отложите оружие, постройтесь в ряды. Никого из вас не накажут. Ждите приказа, когда мы выйдем. Вы нужны для обороны Катая.

Поразительно, но он повернулся и собирался войти внутрь, не дожидаясь того, что они сделают, словно немыслимо было ожидать ничего, кроме немедленного повиновения.

— Нет, — только и произнес командир дуй.

Тай видел, что ему стоило больших усилий произнести это короткое слово. Этот человек обливался потом, хотя утро было не жаркое.

Вэнь Чжоу обернулся.

— Что ты сказал? — спросил он. Его голос и манера, подумал Тай, могут заморозить душу.

— По-моему, вы меня слышали, — ответил офицер. Двое других подошли и встали рядом с ним. Лучник и один из его десятников.

— Я слышал измену, — уточнил Вэнь Чжоу.

— Нет, — произнес один из лучников. — Это мы только что узнали об измене!

— Зачем армии приказали уйти с перевала Тэн?! — крикнул седобородый командир, и Тай услышал боль в его голосе.

— Что?! — рявкнул Чжоу. — Неужели небеса разверзнутся над нами?! И солнце упадет?! Простые солдаты уже задают вопросы Да-Мину?!!

— Им не надо было начинать сражение! — закричал командир дуй. — Это все знают!

— А вы бежите из Синаня, оставляя его Рошаню! — крикнул лучник, маленький, разъяренный человек. — Почему все это произошло?

— Говорят, вы напрямую отдали такой приказ! — сказал десятник.

Тай увидел, что Вэнь Чжоу впервые заколебался. У него опять пересохло во рту. Он не двигался. Не мог.

Чжоу выпрямился.

— Кто это сказал?

— Те, кто ехал вместе с вами, нам рассказали! — крикнул лучник. — Ваши собственные стражники слышали это по дороге!

Тай повернулся к Сыма Цяню. Поэт выглядел потрясенным. Интересно, как я сам выгляжу, подумал Тай. И снова услышал голос Вэнь Чжоу:

— Разговоры окончены. Солдаты! Арестуйте этих трех людей. Ваш командир освобожден от должности. Свяжите их и охраняйте до казни, когда мы выйдем. Катай падет, если будет продолжаться этот хаос! Солдаты Второй армии, делайте то, что вам приказано!

Никто из стоящих во дворе гостиницы не пошевелился.

Порыв ветра взметнул пыль. Снова пение птиц, как и всегда.

— Нет. Вы должны нам ответить, — произнес лучник. Его голос стал другим. Тай услышал вздох Сун у себя за спиной. Он увидел, как Вэнь Чжоу посмотрел вниз, во двор, с испепеляющим, вечным презрением, которое должен испытывать такой человек, как он, к тем, кто стоит внизу. Он повернулся, чтобы войти в гостиницу.

И поэтому стрела, убившая его, вонзилась ему в спину.

Сыма Цянь, Изгнанный Бессмертный, великий поэт эпохи, который был в тот день на почтовой станции у Ма-вая, не написал ни слова о том утре.

Тысяча других поэтов в течение столетий все-таки писали о тех событиях, начиная с гибели Вэнь Чжоу. У поэтов, как и историков, много причин для того, чтобы менять или приукрашивать то, что могло произойти. Часто они просто не знают правды.

Прежде чем первый министр упал, в него попало пять стрел.

Лучники Второй армии не могли допустить, чтобы их товарищ нес бремя этого поступка в одиночку.

Когда стихи, оплакивающие первого министра, полились полноводной рекой, некоторые стихотворцы уже описывали двадцать пять стрел (с черным, как ночь, оперением), торчавших из его спины, когда он лежал в собственной красной крови на крыльце: поэты добиваются пафоса и мощи, не замечая избыточности своих образов.

Тай шагнул вперед. Его меч остался в ножнах. Руки его дрожали.

— Нет, господин! — крикнула Сун. — Шэнь Тай, пожалуйста! Стойте!

И эхом повторил «Стойте!» командир дуй внизу. Он смотрел на Тая, щурясь, явно испуганный. А испуганные люди опасны.

Тай видел, что у этого человека тоже дрожат руки. Командир стоял теперь один, у всех на виду, на пыльном дворе гостиницы. Лучника рядом с ним уже не было, как и десятника. Они отошли назад, слились со своими товарищами. Впрочем, Тай был совершенно уверен, что смог бы узнать того лучника, который выстрелил первым.

Все лучники во дворе держали свое оружие натянутым. Бросив взгляд назад, Тай увидел, что так же готовы выстрелить Сун и другие каньлиньские воины. Они выдвинулись вперед и окружили его. Их убьют раньше него.

— Это должно прекратиться! — с отчаянием в голосе крикнул он. Проскользнул вперед мимо Сун и посмотрел вниз, на командира.

— Вы понимаете… конечно, вы понимаете, что это должно прекратиться.

— Вы знаете, что он сделал, — сказал командир. Голос его звучал хрипло от напряжения. — Он послал всех этих людей — армию! — на смерть. Отдал беззащитный Синань на разграбление. И все только потому, что боялся за себя, если офицеры на перевале решат, что это он стал причиной восстания.

— Мы не можем этого знать! — крикнул Тай. Он чувствовал огромную усталость, его подташнивало. И он боялся. Рядом с ним лежал мертвый человек, а в доме был император.

— Нашей армии ни к чему было уходить с перевала! Вот этот человек послал приказ среди ночи, с половиной печати. Он сам его отдал! Спросите тех, кто сопровождал вас сюда.

— Откуда вам это известно?! — закричал Тай. — Откуда они могут это знать?!

И тогда офицер во дворе гостиницы, немолодой человек, тихо ответил:

— Спросите принца, с которым вы приехали сюда.

Услышав это, Тай закрыл глаза. Внезапно ему показалось, что он сейчас упадет. Потому что все сходилось. Все было похоже на жуткую, горькую правду. Принц должен сейчас готовиться взять командование на себя, в самый разгар войны, а его отец такой слабый. И если именно первый министр сотворил этот внезапный кошмар…

Они видели, как Шиньцзу проехал вперед в темноте по дороге, как скакал рядом с солдатами Второй армии, разговаривал с ними.

Поступки человека иногда могут иметь неожиданные последствия; они могут потом вернуться и преследовать тебя, даже если ты — первый министр Катая. Возможно также, если ты — наследный принц Катая.

Тай открыл глаза и обнаружил, что не в состоянии заговорить. Зато он услышал, в то светлое, ясное утро, недалеко от Ма-вая и его синего озера, как громко заговорил другой человек из рядов солдат:

— Еще один человек должен умереть сейчас, иначе нас всех убьют!

Тай не понял. Сначала не понял. Его первой мыслью было: «Вас всех убьют в любом случае».

Но он не сказал этого вслух. Был слишком потрясен, чтобы говорить. Совсем рядом с ним лежал первый министр Катая Вэнь Чжоу. И кровь его медленно растекалась по деревянному крыльцу…

— О, прошу, нет! — еле слышно выдохнул Сыма Цянь. — Только не это!

Это Тай тоже запомнил. Именно поэт первым понял, что происходит.

Он быстро оглянулся и посмотрел на Цяня, потом резко опять повернулся и посмотрел во двор.

И с печалью, которая никогда не покидала его, которая осталась в его памяти навсегда, такая же мучительная, как ужасные образы богю у северного озера, Тай увидел, как хорошо обученные солдаты шагнули вперед, все вместе, и услышал, как тот же голос заговорил снова. И тот человек, лица которого Тай так и не рассмотрел среди семидесяти остальных, произнес, очень четко:

— Он стал первым министром только по одной причине. Все в Катае знают это! Нас убьют, чтобы отомстить, — по ее приказу. Она разрушила волю императора своей темной силой и навлекла все это на нас через своего двоюродного брата. Она должна выйти к нам, иначе это не закончится.

Танцовщица под музыку. Сияющая, как свет утра. Прекрасная, как зеленые листья после дождя, или зеленый нефрит, или звезда Ткачихи в небе после захода солнца.

Глава 25

— Этому не бывать! — воскликнул Тай.

Он вложил в эти слова столько силы, сколько смог, испытывая жгучее желание оттолкнуть от себя ту ситуацию, к которой привело их это утро.

Струйка пота потекла по его боку. Его охватил страх, сжал в своих тисках. Он сказал:

— Она старалась контролировать своего двоюродного брата. Вэнь Чжоу даже пытался убить меня у Куала Нора. Она собирала об этом сведения. Против него!

Ему было стыдно рассказывать об этом солдатам, но в такой момент, конечно, следовало забыть и о стыде, и о тайнах личной жизни.

Спрятанный среди других солдат лучник (он запомнил этот голос) крикнул:

— Эта семья уничтожила Катай, привела нас к войне! Пока она жива, они будут продолжать нас травить!

Это было умно, Тай и сам отчасти так думал. Минуту назад речь шла об их собственной безопасности, тех, кто убил Вэнь Чжоу, но теперь все выглядело по-другому.

— Вызовите ее! — приказал командир дуй.

Таю хотелось обрушить на него проклятия, но он сдержался. Сейчас не время давать волю гневу. Он сказал, как можно спокойнее:

— Я не допущу еще одной смерти. Командир, успокойте своих людей.

Тот покачал головой:

— Я так и сделаю. Но после того как мы очистимся от отравы семьи Вэнь. Наших товарищей заставили выйти из ущелья Тэн. Вы поставите жизнь этих двоих против такого огромного числа жизней? Вы, который сам был солдатом? Вы знаете, сколько людей там погибло. Разве Да-Мин не требует казни, когда обладающий властью руководитель совершает такую громадную ошибку?

— Она всего лишь женщина. Танцовщица, — теперь он тянул время, но его охватило отчаяние.

— Разве женщины никогда не правили в Катае?

Тай открыл рот и закрыл его, молча глядя на стоящего внизу человека.

Губы офицера дрогнули в улыбке.

— Я дважды сдавал экзамены, — сказал он. — Восемь лет проучился, пока не смирился с тем, что никогда их не сдам. Я кое-что знаю о жизни при дворе, мой господин.

Позднее Тай думал об этом тоже. Могла ли жизнь после этого утра быть другой, если бы другого командира с его пятьюдесятью солдатами направили по северной дороге в обход переполненного тракта на Синань?

На дороге всегда бывают развилки…

— Я этого не допущу, — повторил Тай так холодно, как только мог.

Командир смотрел на него снизу вверх. Он не выглядит торжествующим или мстительным, подумал Тай. Почти с сожалением этот человек произнес:

— Вас здесь… восемь? А у нас более семидесяти человек. Зачем вы хотите погубить своих каньлиньских телохранителей и себя самого? Разве у вас нет обязанностей в войне, которая настигла нас сейчас?

Тай покачал головой, снова охваченный гневом. Он боролся с ним. Этот человек говорит правду. Тай может погубить много людей, если скажет или сделает что-то неверно. Но все равно!

— У меня нет большей обязанности, чем прекратить это. Если вы захотите войти в почтовую станцию, вам придется убить меня и моих телохранителей и лишить Катай двухсот пятидесяти сардийских коней.

Он был готов разыграть и эту карту.

Ненадолго воцарилось молчание.

— Если придется, мы это сделаем, — сказал командир дуй. — Еще восемь смертей не изменят того, что должно произойти, как и смерть многих из нас, в том числе — моя. Я не имею значения и знаю достаточно, чтобы это понимать. А кони — это ваша обязанность, не наша. Отойдите, мой господин. Я прошу вас.

— Тай, — мягко произнес Сыма Цянь рядом с ним, — тебе их не остановить.

— Им меня тоже, — возразил Тай. — Бывают такие моменты, когда жизнь не стоит продолжать, если сделаешь шаг назад.

— Я с вами согласна, господин Шэнь.

Женский голос из открытой двери почтовой станции.

Она вышла на крыльцо. Тай повернулся и посмотрел на нее. Их взгляды встретились. Он опустился на колени рядом с лужей крови ее двоюродного брата, которая растекалась по крыльцу. И с дрожью увидел, что опустились на колени не только его каньлиньские воины и поэт, но и все солдаты во дворе гостиницы сделали то же самое.

Пролетело мгновение. Солдаты встали. И Тай увидел, что лучники продолжают держать в руках луки со стрелами на тетиве. Только тогда он смирился с тем, что это произойдет и он не сможет помешать.

Отчасти, когда увидел в ее глазах, что она так решила.

— Поэт, — сказала она, глядя на Цяня с насмешливой улыбкой, которую запомнил Тай, — я все же жалею, что вы с иронией отозвались обо мне в последнем стихотворении.

— Не больше меня самого, славная госпожа, — ответил Сыма Цянь, и Тай увидел, что поэт продолжает стоять на коленях и на лице его слезы. — Вы озарили светом наше время!

Ее улыбка стала шире. Она выглядела довольной и юной.

Тай встал и сказал:

— А император не выйдет? Он может прекратить это, моя госпожа.

Как ему показалось, она долго смотрела на него. Стоящие во дворе ждали, не двигаясь. Почтовая станция у Ма-вая казалась Таю центром империи, всего мира. Все остальное и все остальные застыли вокруг нее, не подозревая об этом.

— Это мой выбор, — ответила Цзянь. — Я сказала ему, что он не должен выходить. — Она заколебалась, продолжая смотреть Таю в глаза. — В любом случае он больше не император. Он отдал кольцо Шиньцзу. Это… правильный поступок. Предстоит трудная война, а мой возлюбленный уже немолод…

— Вы молоды! — возразил Тай. — Слишком рано, моя госпожа. Не отбирайте у нас это сияние.

— Его отбирают другие. Некоторые запомнят это сияние, — она сделала жест танцовщицы. — Шэнь Тай, я помню, как мы вместе лакомились личи на этой дороге. Благодарю вас за это. И за то, что… вы стоите здесь сейчас.

На ней было шелковое синее платье, расшитое маленькими золотыми пионами (король цветов). Ее шпильки украшала ляпис-лазурь, и два кольца на пальцах тоже были с ляпис-лазурью, как видел Тай. В это утро она не надела серег. Туфельки на ней были шелковые, золотистые, с жемчужинами. Он стоял достаточно близко и почувствовал, что даже глубокой ночью она не уехала из дворца Да-Мин, не надушившись своими обычными духами.

Как и не уехала, не подумав о сардийских конях у границы, и послала курьера через ночной город за единственным человеком, который мог забрать их оттуда для Катая.

— Вы должны отпустить меня, — мягко сказала Цзянь. — Вы все.

Он отпустил ее. И потом ему это снилось и стояло перед его мысленным взором до конца дней.

Он смотрел, как она повернулась, неторопливо, изящно, легко ступая, прошла мимо убитого двоюродного брата, который всех их к этому привел. Спустилась одна по ступенькам, — приподняв подол, чтобы не зацепиться, — во двор, уже залитый утренним солнцем, прошла вперед и остановилась перед солдатами, которые вызвали ее, чтобы убить. Пыльный гостиничный двор, полный воинственных людей, — не место для шелка…

Они опустились на колени. Они опять преклонили перед ней колени.

Она слишком молода, снова подумал Тай. В комнате, которую она покинула, старый император и новый император оставались невидимыми. Тай подумал о том, наблюдают ли они? Могут ли видеть происходящее?

С легким удивлением он увидел слезы на глазах Сун. Она сердито вытирала их. Ему казалось, что она никогда не доверяла Цзянь и не любила ее.

Вероятно, иногда любовь не играет роли для некоторых людей. Танцовщицы подобны летним звездам. Вы ведь не говорите, что любите звезду на небе?

Он двинулся к верхней ступеньке лестницы, не понимая, что делает; он жил внутри печали.

Голос Цзянь прозвучал ясно, как храмовый колокол в полях:

— У меня есть просьба, командир дуй.

Офицер все еще стоял на коленях. Он на мгновение поднял взгляд, потом опять опустил голову.

— Слушаю, моя госпожа.

— Я бы не хотела умереть, как мой двоюродный брат, чтобы стрелы изуродовали мое тело, а может быть, и лицо. Найдется ли среди вас человек, который будет так добр, что убьет меня, не испортив внешности? Может быть… кинжалом?

Она в первый раз запнулась после того, как вышла из гостиницы.

Командир снова поднял глаза, но не смотрел на нее.

— Моя госпожа, такого человека потом явно ждет смерть. Было бы неправильно с моей стороны назвать кого-то из моих солдат.

Цзянь, казалось, это обдумала.

— Да, — сказала она. — Я понимаю. Простите, что побеспокоила вас такой просьбой. Это было с моей стороны… ребячеством. Делайте то, что должны, командир.

«Ребячеством». Тай услышал позади себя шаги. Потом голос рядом.

— Я это сделаю, — произнес этот голос. — Меня все равно ждет смерть.

Голос звучал четко. Не такой красивый, как колокол храма, но твердый. Ни малейшей неуверенности.

Тай посмотрел на брата.

Лю смотрел на командира во дворе, его поза и выражение лица говорили о власти, они выдавали человека, не привыкшего повышать голос, уверенного, что его и так услышат. Он был одет в платье мандарина с поясом и с ключом своего ранга, на голове мягкая шляпа, как обычно. Человек, которому он служил, лежал в луже крови у его ног.

Разумеется, все так и есть. Сложите вместе смерть Вэнь Чжоу с отречением императора и с появлением у Катая нового императора. Подумайте о должности Лю как главного советника первого министра и…

И получите вот это, думал Тай. Вместе с остальными событиями, которые один за другим произошли здесь этим утром.

Командир дуй нервно кивнул. Впервые он казался ошеломленным тем, что они затеяли. Не настолько, чтобы остановиться (его солдаты уже не допустили бы этого), но грузом, резонансом событий.

Лю поднял руку привычным жестом.

— Тогда подождите минуту, командир, и я подойду к вам.

Цзянь обернулась и смотрела снизу на братьев.

— Моя госпожа, — поклонился ей Лю. Затем повернулся к Таю.

— Это должно произойти, — четко и тихо произнес он. — Я был человеком первого министра. За подобный провал нужно платить.

— Ты имеешь какое-то отношение к тому приказу? К перевалу Тэн?

Лю ответил презрительным взглядом. Тай знал этот взгляд.

— Ты считаешь меня таким глупцом?

— Он тебе не сказал?

— Он перестал спрашивать у меня советов по некоторым вопросам с того момента, как ты вернулся в Синань, второй брат, — слабая улыбка Лю была полна превосходства. — Можно сказать, что причиной всего этого было твое возвращение.

— Ты хочешь сказать, то, что я не погиб у Куала Нора?

— Или в Чэньяо, если я правильно понял.

Тай моргнул. Пристально посмотрел на брата. Гнев его исчез.

Улыбка Лю тоже погасла. Они смотрели друг на друга, сыновья Шэнь Гао.

— Ты ведь не думал всерьез, что я имел к этому отношение?

Ощущения Тая были такими странными. Облегчение волной захлестнуло его, потом нахлынула вторая волна, печали.

— Я сомневался, — ответил Тай. — Мы знали, что приказ отдал Вэнь Чжоу.

Лю покачал головой:

— Это было бессмысленно. Я знал, как ты далеко, если вообще еще жив. Ты ничего не мог бы сделать насчет Ли-Мэй, даже если бы оказался настолько глупым, чтобы захотеть. У меня не было причин желать твоей смерти.

— А у него? — Тай посмотрел на лежащего рядом с ними мертвеца.

— У него тоже. Вот почему, в том числе, он ничего мне не сказал об этом. Это было чистое высокомерие. Он сделал это из-за женщины и потому, что мог это сделать.

— А перевал Тэн?

— Он боялся Сюй Бихая. Боялся, что генерал решит, что в восстании виноват Чжоу, и вступит в сговор с мятежниками. Думаю, он боялся всех солдат. — Легкая улыбка. — Это делает утро забавным, правда?

— Я бы его таким не назвал, — возразил Тай.

Лю небрежно махнул рукой:

— Ты не способен чувствовать иронию… Теперь слушай внимательно, — он подождал, пока Тай кивнет, как учитель, требующий внимания ученика. — Кони спасут тебя. Пускай пройдет слух — через каньлиньских воинов, если тебе это удастся, — что я действительно пытался тебя убить. Они не станут лгать, поэтому ты должен заставить их поверить, что сам так думаешь.

— Зачем? Зачем мне нужно?..

Знакомый нетерпеливый взгляд.

— Потому что Шиньцзу умнее, чем мы подозревали, и если он думает, что ты ко мне привязан…

— Я действительно к тебе привязан, первый брат!

На лице Лю снова отразилось нетерпение.

— Подумай! В этой императорской семье братство может означать ненависть и убийство так же легко, как все остальное. Шиньцзу это знает. Тай, дорога к власти открыта для тебя, для нашей семьи. Он уже тебя ценит. Ему понадобятся советники, собственные люди. После того как ты приведешь коней, и независимо от этого.

Тай ничего не ответил. Но Лю и не ждал от него ответа.

— Еще земли, подаренные тебе у Большой реки. Очень хорошее владение, но в некоторое время там будет небезопасно. Я понятия не имею, куда пойдет Рошань, но он может двинуться на юг. После того как они возьмут Синань и закончат убивать там.

— Он позволит убивать в городе?

Лю едва заметно покачал головой, словно его огорчало, что кто-то не понимает таких простых вещей.

— Конечно, позволит. Вэнь Чжоу убил его сына, а солдаты мятежников — жестокие люди, и больше половины из них варвары. Почти все члены семьи императора все еще в городе. Они погибли, если он их найдет. Синань будет плохим местом, по крайней мере, весь остаток лета. Начнется паническое бегство. Уже сегодня. — Он говорил быстро и тихо, их никто не мог слышать. Солдаты ждали. Цзянь, подумал Тай, тоже ждет.

Кажется, и Лю осознал это.

— Я не могу задержаться и научить тебя, — сказал он. — Наше поместье, вероятно, будет безопасным местом для наших матерей, но приглядывай за ними, где бы ты ни находился. Держись поближе к Шиньцзу, пусть он будет доволен тобой. Если восстание продлится долго, а я сейчас считаю именно так, то в Ханду, недалеко от нашего поместья, есть один человек. Его зовут Пан, у него всего одна нога, ты его легко найдешь на базаре. Он покупал для меня и для нашей семьи зерно и хранил в потайном сарае, который я построил не так давно. Ему нужно платить три тысячи в месяц, в середине каждого месяца. Ты теперь богат, но будут перебои с продовольствием. Постарайся продолжать закупки. Теперь тебе предстоит заботиться о таких вещах. Ты понимаешь, второй брат?

Тай сглотнул.

— Понимаю, — ответил он. — Пан, в Ханду.

Лю посмотрел на него. Ни любви, ни страха, почти ничего нельзя было прочесть на его мягком, гладком лице.

— Мне очень жаль, брат, — сказал Тай. — Мне приятно узнать, что ты не посылал убийц.

Лю пожал плечами:

— Мог бы послать, если бы по какой-то причине счел это разумным.

— Я так не думаю, Лю.

Улыбка свысока, которую он так хорошо помнил:

— До сих пор думал.

— Знаю. Моя ошибка. Прошу прощения.

Брат отвел глаза, потом опять пожал плечами:

— Я тебя прощаю. То, что я сделал для нашей семьи, возвысив Ли-Мэй до принцессы, я бы сделал опять. Тай, это был мастерский ход.

Тай промолчал. Брат посмотрел на него, потом во двор.

— И Куала Нор тоже, — мягко прибавил Лю.

Таю вдруг стало трудно говорить.

— Я об этом так не думал.

— Я знаю, что не думал, — ответил Лю. — Если сможешь, похорони меня рядом с отцом в саду. — Еще одна слабая улыбка, он снова посмотрел на него. — Ты мастер успокаивать призраков, не так ли?

И с этими словами он спустился по ступенькам на залитый солнцем двор, на ходу доставая усыпанный драгоценностями придворный кинжал из рукава одежды.

Тай видел, как он подошел к Цзянь и поклонился ей. Рядом с ними оставался только командир дуй, а теперь и он отошел, попятился на десяток шагов, словно с опозданием захотел остаться в стороне.

Тай видел, как его брат что-то сказал Цзянь, очень тихо, так что никто не услышал. Но он увидел, как она улыбнулась, словно ее удивило услышанное и доставило ей удовольствие. Она что-то тихо ответила Лю, и он опять поклонился.

Он еще раз что-то сказал, и она мгновение постояла неподвижно, потом кивнула головой. Она выполнила вращение, как в танце, в последний раз. Таким поворотом заканчивают выступление, и после него зрители разражаются одобрительными возгласами и аплодисментами.

Она остановилась спиной к Лю, к почтовой станции. И стояла лицом на юг (ее семья когда-то приехала с юга), к кипарисам, окаймляющим дорогу и летние поля за ними, сверкая в утреннем свете, а брат Тая обхватил левой рукой ее талию, чтобы придать устойчивости им обоим, и точно вонзил кинжал ей между ребер, прямо в сердце, со спины.

Лю держал ее мягко, осторожно, пока она умирала. Он подержал ее еще немного, а потом положил на спину в грязь того двора, потому что у него не было другого выхода. Опустился рядом на колени, расправил на ней одежду. Одна из шпилек выпала из волос. Тай смотрел, как брат заколол ее на место. Затем Лю положил усыпанный камнями клинок, встал и отошел подальше от нее, по направлению к лучникам Второй армии. Остановился.

— Сделайте это! — сказал он. Сам отдал приказ. И стоял очень прямо, когда они выпустили в него дюжину стрел.

Тай не мог видеть, были ли глаза брата открыты или закрыты, когда он умер. Через какое-то время он осознал, что рядом стоит Сыма Цянь, ничего не говоря, но присутствуя.

Он посмотрел во двор. На Лю, лежащего лицом вниз, и на Цзянь, лежащую на спине, в расправленном вокруг нее синем платье. И ему показалось, что солнечный свет не соответствует этому моменту и тому, что будет теперь всегда, даже когда он уйдет в прошлое. Яркость этого утра, взлетающие и проносящиеся птицы, их пение…

Он сказал об этом поэту:

— Разве должны петь птицы?

— Нет, и да, — ответил Цянь. — Мы делаем то, что делаем, а мир продолжается. Где-то рождается ребенок, и родители вкушают радость, которую и представить себе не могли.

— Я понимаю, — сказал Тай. — Но здесь? Должно ли здесь быть столько света?

— Нет, — помолчав, ответил Сыма Цянь. — Здесь — нет.

— Господа? — Это была Сун. Тай повернулся к ней. Он никогда ее не видел такой, как сейчас. — Господа, мы просим вашего разрешения, — произнесла она. — Мы хотим убить двух из них позже. Командира и первого лучника, того, маленького. Только двоих. Но это должно быть сделано. — Она вытерла щеки.

— Я даю вам его, — ответил Цянь, окидывая взглядом двор.

— Я даю вам его, — повторил Тай.

Звездная метель ее волос,

Цветочный лепесток ее щеки,

Нефрит и золото ее уборов

Во время танца…

Другой поэт, более молодой, напишет это. Часть очень длинного стихотворения, которое останется в памяти из всех (заслуженно) забытых стихов, посвященных тому утру у Ма-вая.

Немного позже на крыльцо почтовой станции, укрытое от солнца, вышли два человека и остановились перед солдатами.

Старший из них, с дрожащими руками, держащийся совсем не так прямо, как раньше, официально представил молодого, своего сына, с кольцом Феникса на руке, и на этот раз публично объявил его императором Катая.

Солдаты, — все солдаты, — слуги почтовой гостиницы, каньлиньские воины на крыльце, Шэнь Тай, старший из оставшихся в живых сыновей Шэнь Гао, и поэт Сыма Цянь — все опустились на колени, уткнувшись лицом в пыль гостиничного двора или доски крыльца, и таким образом стали первыми, кто принес присягу августейшему императору Шиньцзу из Девятой династии Катая в первый год восстания Ань Ли. Как раз накануне того дня, когда пал Синань.

Приказы нового императора были точными, продуманными, соответствующими положению. Здесь лежали три мертвых человека. Каньлиньских воинов попросили заняться ими, с помощью других воинов из их святилища.

Цзянь должны были отвезти к гробницам императорской фамилии, находящимся неподалеку. Старшего сына генерала Шэнь Гао, после консультации с его братом, также поручили каньлиньским воинам, которых попросили сохранить его тело и доставить в поместье его семьи для погребения. Семью известят заранее.

Тело бывшего первого министра Вэнь Чжоу должно быть сожжено в каньлиньском святилище на погребальном костре, должным образом завернутым в саван и со всеми обрядами, но без придворных почестей. Пепел следует развеять, а не хранить. Отсутствие церемонии явно — и разумно — преследовало цель развеять страхи солдат, которые его убили.

Отец-император Тайцзу, который проснулся этой ночью правителем Катая, слабый, убитый горем и растерянный при свете ясного дня, должен быть доставлен в безопасное место на дальнем юго-западе за Большой рекой. В свое время, как надеялись, он восстановит свои силы и волю и будет с почетом доставлен обратно, к новому двору сына в Синане.

Сам император отправится на север. Он сделает своей базой Шуцюань в излучине Золотой реки. Этот город уже служил для подобной цели в прошлом. Синань нельзя удержать, но его можно отобрать потом.

У нового императора не просматривалось ни малейшего намека на сомнение, готовность пойти на уступки мятежникам или сдаться. Министр совершил ошибку. Этот человек (и его советник) умерли здесь сегодня утром, как и следовало.

Женщину, лежащую в пыли, можно было считать достойной сожаления, теперь и потом, но ни один человек, который оценивает события в здравом рассудке, не сможет отрицать, что ее семья стояла у корней этой катастрофы. Женщины Катая могли извлекать выгоды из поступков мужчин, которых они знали, но точно так же они не могли не пострадать после их падения.

Один небольшой инцидент, замеченный горсткой людей на том гостиничном дворе, произошел перед тем, как Тайцзу снова сел в карету, чтобы уехать из Ма-вая. Алхимик, худой проповедник Священного Пути, осторожно вышел из второй кареты, где, очевидно, сидел во время насильственных событий того утра. Он подошел к Тайцзу, неся с собой, по-видимому, утренний эликсир, предназначенный для обретения им бессмертия.

Император… бывший император отмахнулся от этого человека.

Вскоре после этого господин Шэнь Тай, теперь личность довольно значимая, был вызван к новому императору в помещение почтовой станции. Он опустился на колени и получил в подарок еще одно кольцо, с белым нефритом, — первый подарок, сделанный Шиньцзу в качестве императора Катая.

Шэнь Тай получил приказ ехать вместе с удалившимся от дел императором до почтовой станции на имперской дороге в Чэньяо. Оттуда, как только шестьдесят его каньлиньских воинов прибудут из святилища, ему следует быстро ехать к Хсеню, на границе с Тагуром, чтобы забрать своих коней и благополучно привести их обратно в Шуцюань. Император официально попросил отдать сардийцев в распоряжение империи. Шэнь Тай дал на это официальное согласие, выразив огромную радость, что может быть полезным Катаю.

Синаню предстояло стать одним из самых страшных мест на земле. Тай осознал это в какой-то момент ночного путешествия в Ма-вай, затем брат сказал ему то же самое, а уж его брат Лю блестяще разбирался в жизни императорского двора, армии и всего мира.

А если это правда, если кровавое насилие приближается с востока и уже сейчас под сапогами марширующей армии и под копытами ее коней вздымается пыль, то необходимо было вывезти из города одну женщину.

Особенно если учесть то, что эта женщина была наложницей человека, которого больше всех ненавидели в Синане, еще до восстания. Месть может породить такие ужасы, о которых нельзя говорить вслух. И страх — тоже.

Одна женщина, которая дарила им всем музыку (и нечто большее), умерла в это утро, в расцвете юности и красоты. Тай не был готов потерять еще одну из-за Вэнь Чжоу.

Он всегда понимал, что поступки могут привести к неожиданным последствиям. Поступки любого человека, каким бы ни был его ранг. Но иногда можно повлиять на события. Наследник императора сказал пару слов солдатам по пути из дворца. И они имели последствия.

Вэнь Чжоу, Вэнь Цзянь и Шэнь Лю умерли. В то же утро император уступил трон сыну. Тай преклонил колени перед светлейшим и августейшим императором Шиньцзу, правящим сейчас по велению Небес, и понял, что не знает, что из произошедшего предвидел этот человек и что — сделал намеренно.

Тай и не надеялся когда-нибудь это узнать.

Он выполнит свой долг. Теперь Катай стал империей, ведущей войну и осажденной изнутри. Но воины из каньлиньского святилища смогут прибыть в гостиницу на имперской дороге только к ночи, и это в лучшем случае. Поэтому у него еще осталось немного времени, хотя ему предстояло двигаться быстро и, наверное, снова ночью, в зависимости от того, что он найдет в Синане.

Подчиняясь приказу, он выехал со двора гостиницы вместе со своими каньлиньскими телохранителями, каретой Тайцзу и солдатами, сопровождавшими их кортеж из дворца ночью.

Другие пятьдесят человек из Второй армии поскачут на север с новым императором. Это было большой честью. Командир дуй выстроил их стройными, дисциплинированными рядами во дворе, ожидая команды тронуться в путь.

Тай наблюдал за Сун, которая на это смотрела. Он думал о том, что этим людям оказывают честь, но ничего не сказал. Иногда лучше не знать подробностей того, что может произойти. И ему сейчас надо было заняться собственным делом.

Немного отъехав от Ма-вая, он остановил Динлала и посреди дороги сообщил Сун, Цяню и Люй Чэню о своем намерении. Оно не подлежало обсуждению.

Они все отправились вместе с ним. Остальные его каньлиньские телохранители остались с Тайцзу и солдатами. Им предстояло дождаться в гостинице шестидесяти всадников из святилища.

Тай и три его спутника двинулись через поля, коротким путем на юг, к перекрестку имперского тракта. Они скакали все летнее утро и весь день, который должен был казаться им прекрасным. Высокие белые облака и ветерок с запада…

Тай думал о смерти позади них и на перевале Тэн, и чем дальше они ехали, тем больше приходило холодное осознание предстоящих смертей в приближающиеся дни.

Система дорог возле Синаня была очень хорошей. Всадникам редко приходилось пересекать поле или огибать остатки бамбуковых лесов. Они нашли сельскую дорогу, ведущую на восток, потом еще одну, отходящую от нее на юг, по направлению к тракту, и пересекающую одну деревню за другой, которые сливались в одно размытое пятно.

Люди выходили из домов или прерывали свою работу и смотрели, как они мчались мимо них галопом. Так быстро скачущие всадники были необычным явлением. Предмет для беседы в тихий день. Динлал был великолепен и бежал легко. Другие три всадника сменили коней на станции. Но все равно Тай мог бы обогнать их, если бы захотел. Он чуть не поступил так, но понимал, что они ему понадобятся, когда он попадет в город.

Однако он так и не попал в город. Даже близко.

Прежде чем что-то увидеть, они услышали шум, похожий на шум сильной бури или водопада. Он был похож на рев, когда они поднимались на холм по узкой дороге, ведущей к тракту. Потом они поднялись на вершину и увидели, что происходит внизу.

Город спасался бегством, в панике. С болью в сердце Тай увидел имперский тракт, забитый жителями Синаня, которые бурлящей массой устремились на запад. Эта масса выплескивалась в дренажные канавы и устремлялась в переполненные летние поля вдоль дороги.

Люди брели с пожитками на спинах, тащили повозки с детьми, стариками и вещами. Шум стоял оглушительный. Временами над ними взлетал крик или плач, когда человека сталкивали в канаву или он падал и был затоптан. Если упадешь, то, вероятно, погибнешь. Продвижение было мучительно медленным, видел Тай, а людская масса тянулась назад, на восток, насколько хватало глаз.

Он даже не видел городских ворот, они были слишком далеко. Но он мог их вообразить. Все ворота. Слух о катастрофе разнесся. Жители Синаня, по-видимому, не были склонны ждать, когда к ним придет Рошань.

— Они там погибнут от голода, — тихо сказал Сыма Цянь. — А ведь это только авангард сегодняшнего утра. Только начало.

— Некоторые останутся, — заметил Люй Чэнь. — Часть людей всегда остается, ради своих домов, своих семей. Они склонят головы и будут надеяться, что кровопролитие закончится.

— В конце концов, наверное, закончится, — согласился Тай. — Он хочет править, не так ли?

— В конце концов, — согласился Люй Чэнь. — Хотя это время может показаться вечностью.

— Она будет длиться вечно, эта война?

Тай взглянул на Сун, которая задала этот вопрос, глядя вниз, на ползущую вперед толпу на дороге. Она кусала нижнюю губу.

— Нет, — ответил он. — Но многое изменится.

— Все? — спросила она, глядя на него.

— Многое, — повторил он. — Не все.

— Тай, мы не сможем попасть в город. — Это произнес Цянь. — Мы должны надеяться, что она получила твое предупреждение и среагировала должным образом. Но невозможно плыть против этого потока.

Тай посмотрел на поэта. На душе у него было безрадостно. Потом он тряхнул головой:

— Нет, можем. Плыть — это хорошая идея. Мы попадем в город по каналам!

Действительно хорошая идея, но это не имело значения. Иногда такое случается.

Они провел остаток дня, срезая путь через поля и снова по небольшим дорогам прокладывая его на восток. Даже проселочные дороги и изрезанные глубокими колеями телег к концу дня заполнили толпы людей, бегущих на запад. Стало трудно вообще двигаться дальше. Люди проклинали их, четверых на их конях. Если бы не каньлиньские воины, то уважение и страх, которые они внушали, на них могли бы напасть. Тай боролся с гневом и паникой, понимая, что их время заканчивается.

Когда они наконец, подгоняя уставших коней, поднялись на возвышенность, с которой уже видны были стены Синаня, он услышал голос, который произнес проклятие, и понял, что это его собственный голос.

В вечернем свете перед ними раскинулся Синань, столица империи, слава мира. Город был похож на улей, от которого во все стороны разлетались пчелы. Они текли из всех ворот, по всем дорогам. А внутри стен они увидели поднимающиеся клубы дыма.

Рошань в нескольких днях пути, а Синань уже горит…

— Посмотрите на Да-Мин, — сказал Сыма Цянь.

Дворец был охвачен огнем.

— Они его грабят, — сказал Тай.

— Где же охрана?! — воскликнула Сун.

— Грабит, — устало ответил Тай.

Сыма пробормотал:

— Они знают, что император бежал. Что мог подумать город, кроме того, что он его бросил? Покинул их.

— Он уехал, чтобы перегруппировать силы! Собрать армии. Династия будет бороться! — Голос Сун звучал очень напряженно.

— Мы это знаем, — ответил поэт мягко. — Но чем это поможет тем, кто остался там, когда на них идет Ань Ли?

Тай смотрел на каналы, которые лениво текли в город под арками в стенах и в любой обычный день несли на себе дрова, бревна, мрамор и другой камень, а также тяжелые товары и продукты. Суровое наказание грозило тому, кого поймают в канале; было известно, что это слабое место в обороне города.

Он увидел, что сегодня тысячи людей предпочли рискнуть быть наказанными палками. Столько тел было в воде! Они толкались, дрались за место, несли вещи на голове и детей — на спине, или ничего не несли, кроме ужаса и желания убраться подальше.

Люди утонут, подумал он.

Люй Чэнь поднял руку, указывая. Тай увидел новый язык пламени во дворце Да-Мин.

Его спутники сидели на конях рядом с ним. Молча. Они уважали его горе, понимал Тай, позволяя ему сказать это самому. Отказаться от безнадежного похода этого дня. Они приехали вместе с ним и остались рядом.

Он сидел верхом на Динлале, глядя на этот кошмар, или лишь на начало кошмара. Садилось солнце, его косые лучи падали на Синань, отчего стены казались золотыми. Он думал о Капели, о зеленых глазах и светлых волосах, о ее уме, более проницательном, чем его собственный, даже в те дни, когда он был погружен в свою учебу, старался понять древние царские дворы, давно умерших мудрецов, поэтические размеры и ритмы.

Он думал о том, как она пела для него, о ее пальцах в его волосах, о них вдвоем в постели посреди освещенной лампой комнаты.

Так много стихов за многие сотни лет написано о придворных, молодых и уже немолодых, у окон наверху над мраморными или нефритовыми лестницами, в сумерках или при лунном свете, ожидающих возвращения возлюбленных. «Приходит ночь, и звезды, и освещает улицу фонарь на каменной стене. И плачет соловей в саду. Но не стучат коня копыта под окном моим, открытым настежь…»

— Мы не можем этого сделать, — сказал он. — Нам нужно возвращаться. Мне очень жаль…

Он жалел о многом, когда долгий летний день наконец погрузился в темноту, а они снова повернули на запад, оставив позади пожары.

Большая часть ночи ушла на то, чтобы добраться до гостиницы на Имперском тракте. Той самой, где он проснулся весенним утром и обнаружил, что Сун ранена и схвачена солдатами, а Вэнь Цзянь ждет, чтобы отвезти его в Ма-вай.

Так как они ехали верхом, даже на усталых конях и в стороне от главных дорог, в конце концов они обогнали измученный авангард беженцев из Синаня и спустились к тракту. Он лежал перед ними под лунным светом, безмятежный и прекрасный.

Каньлиньские воины из святилища, шестьдесят человек, уже ждали, как и было обещано, когда они добрались до гостиницы. Тайцзу спит, доложили они.

Тай велел увести Динлала, напоить его, накормить и обтереть досуха. Они все нуждались в отдыхе, он это понимал, но не мог уснуть. Он смертельно устал и пал духом.

Вэй Сун и Люй Чэнь ушли вместе с другими каньлиньскими воинами. Тай подумал о том, не попросить ли ее остаться с ним? Он видел, в каком отчаянии женщина-воин, но не чувствовал в себе сил утешить ее. Ей будет лучше с другими воинами, подумал он.

А может, и нет. Он не знал. Сегодня ночью он не слишком ясно мыслил. Ма-вай, то, что там произошло. И Синань в огне, а Весенняя Капель — в его стенах. Или, может быть, застряла среди десятков тысяч людей на какой-то из дорог… Он не знал этого.

Он прошел через вестибюль гостиницы. Увидел испуганных людей, стоящих там, не знающих, что сказать или что подумать. Он прошел через него насквозь во внутренний двор, в сад.

Цянь, вышедший немного позже, нашел его там. Тай сидел на скамье под тутовым деревом. Поэт принес вино и две чашки. Он сел и налил им, и Тай опустошил свою чашку, а потом протянул снова. Цянь наполнил чашку во второй раз, и Тай выпил ее тоже.

Присутствие поэта успокаивало, утешало. Почему-то ему казалось невозможным искать утешения в чем бы то ни было сегодня ночью. В дружбе, в свете звезд. В ночном ветерке…

Цянь сказал:

— Тебе надо отдохнуть.

— Я знаю.

— Ты уедешь утром?

— До восхода солнца. Мы должны опередить тех, кто бежит из города. — Тай посмотрел на поэта, на тень рядом с собой. Листья над головой закрывали лунный свет. — Ты едешь с нами?

Короткое молчание. Затем Цянь покачал головой:

— Возможно, это самонадеянность и заблуждение с моей стороны, но я считаю, что могу принести больше пользы рядом с императором. С отцом-императором.

— Тайцзу не сможет угнаться за нами.

— Конечно, не сможет. Но он будет горевать, а при нем только этот глупец-алхимик и солдаты. Ему предстоит долгий путь, а дороги трудны. Небесный путь теперь изогнулся, подобно луку. Возможно, старый поэт сумеет помочь.

— Ты не старый.

— Сегодня ночью я стар…

В саду воцарилась тишина, а потом Тай услышал, как Цянь опять заговорил, делая ему подарок:

Наши души вдвоем воспарили за девять небес,

Но теперь разлетятся, как звезды перед дождем.

За холмами и реками вижу, как гаснет дракон.

Ты к далекой границе должен свой путь совершить.

Но быть может, когда-нибудь ты возвратишься домой,

И последний мост над рекою Вай перейдешь.

Тай некоторое время молчал. Он был тронут и очень устал. Вино, слова, тишина…

— Я увижу тебя снова?

— Если позволит небо. Я буду надеяться. Мы выпьем доброго вина в другом саду, слушая музыку пипы.

Тай вздохнул:

— Я буду надеяться. Где… где ты будешь?

— Не знаю. А где будешь ты, Шэнь Тай?

— Не знаю…

Глава 26

Е Лао, бывший помощник управляющего Возлюбленной Спутницы Вэнь Цзянь, теперь был главным управляющим хозяйством высокочтимого и прославленного господина Шэнь Тая (сына знаменитого генерала). Это означало, конечно, что на его плечах лежал груз официальной ответственности за довольно значительных размеров усадьбу господина Шэня в Синане в крайне неспокойное время. Управляющие хозяйством, все без исключения, предпочитали стабильность.

Е Лао никогда не доводилось жить во время крупного восстания или появления разъяренных солдат в его городе или в известном ему дворце. О таких вещах слышишь легенды, но переживать их тебе не приходится, — если на то будет милость богов на девяти небесах.

Конечно, боги не всегда милостивы.

Хорошо справляясь со своей работой и гордясь этим, Лао отказывался позволить себе неподобающий страх или суету (и определенно не позволял слугам заметить у себя хотя бы намек на нечто подобное) до тех пор, пока армию Ань Ли не увидели у восточных ворот города. Это случилось через семь дней после бегства императора с горсткой придворных.

В тот момент, когда мятежные солдаты хлынули в Синань и до усадьбы господина Шэня дошли слухи об их шокирующем поведении, Е Лао ощутил легкое беспокойство. «В городе были шакалы, — процитировал кто-то, — в дикой природе — драконы».

Разумеется, Синань открыл ворота перед Рошанем: только глупцы станут закрывать городские ворота, когда нет солдат для их обороны. Но такая любезность никак не помешала разгулу насилия.

Как обычно, когда солдаты входят в цивилизованный город, ожидали пьянства, разрушений, грабежей, даже убийств, хоть в этом и не было необходимости.

Несомненно, разумно было спрятать женщин подальше и надеяться, что бедные девушки из кварталов удовольствий справятся со своей задачей и умиротворят пьяную армию.

Примерно полмиллиона жителей Синаня, если распространяемые отчеты были точными, предпочли бежать до прихода мятежников. Они потекли из города во все стороны, в спешке давя друг друга. Некоторые даже направились на восток, прямо навстречу приближающейся буре, — вероятно, в свои деревенские дома и к родным, надеясь обойти с севера и с юга наступающую армию и вернуться к своим крестьянским корням.

Большинство беглецов двигались на запад и на юг. Некоторые, по сообщениям, пробирались на север, когда прошел слух о том, что новый император Шиньцзу (это было трудно осознать — новый император!) собирает там войска Девятой династии.

По мнению Е Лао, большинство пустившихся в бегство людей совершали ошибку.

Если у них не было в деревне родни и места для жизни, настоящего дома, то за стенами Синаня им грозила голодная смерть. Действительно, когда так много людей снимается с места, трудно представить себе, как их всех можно приютить и накормить, даже если их ждут родственники.

Те, кто остался, полагали, что Ань Ли и его сыновья собираются устроиться во дворце Да-Мин и поэтому будут вести себя так, как подобает самопровозглашенной новой династии. Конечно, будут какие-то проявления нарушений дисциплины, но их, несомненно, возьмут под контроль, и жизнь в столице снова войдет в приемлемое русло.

Е Лао разделял такие взгляды, господствовавшие в Синане, поэтому он был глубоко потрясен, узнав о беспричинной резне во дворце, которая началась в первые же часы и не прекращалась.

На площади у стен Да-Мина состоялись публичные казни. Сообщалось, что у убитых членов семьи императора вырезали сердца и приносили их в жертву тени убитого сына Ань Ли. Говорили, что некоторых казнили, вырывая железными когтями макушку головы.

Груды трупов вырастали на площади, и было запрещено их хоронить. Разводили огромные костры и сжигали на них мужчин и женщин. Над городом стояли удушливый дым и отвратительное зловоние. Е Лао считал это варварством.

Всех мандаринов, каких смогли найти, даже только что окончивших учебу, самых мелких чиновников, убили во Дворе Пурпурного Мирта, если им не хватило предусмотрительности избавиться от своей одежды и поясов и спрятаться в городе или убежать.

Женщин дворца, по слухам, зверски изнасиловали. Многие из наложниц и танцовщиц Тайцзу отправляли в фургонах, как рабынь, в Еньлинь, к оставшимся там мятежным солдатам. Рошань знал, что надо делать, чтобы армия была довольна.

Сплошь и рядом взламывали ворота частных домов, почти без разбора, и в них врывались пьяные солдаты, сея смерть и разрушение. Не всех жен и дочерей — и юных мальчиков — в Синане удалось спрятать.

В те первые дни повсюду пылали пожары. Человек рисковал жизнью, выйдя на улицы в поисках еды. Трупы валялись среди мусора и диких зверей, дыма и желтой пыли и запаха гари.

Военные глашатаи ездили по городу и объявляли, что тот, кто сообщит славным вождям новой династии о местонахождении детей или внуков Тайцзу — бывшего императора, ныне объявленного трусом, потерявшим мандат небес, — получит награду и официальные заверения в неприкосновенности своего жилища.

Последовавшие события были ужасными, так как о тех местах, где прятались многочисленные отпрыски Тайцзу и их дети (часто очень маленькие), быстро донесли, а их маскировку разоблачили. Эти несчастные беспомощные принцы и принцессы, все без исключения, были приведены к кострам у стен дворца Да-Мин и обезглавлены.

Управляющий Е Лао не в состоянии был описать словами отвращение, вызванное подобным поведением. Этот человек, Ань Ли, провозгласил себя императором? Преемником девяти династий славного Катая? Люди, мрачно думал Лао, не лучше зверей. Они волки или тигры.

Он высоко держал голову и прислушивался, собирал все сведения, какие мог, и старался, чтобы хозяйство господина Шэня оставалось в полном порядке, насколько это возможно в столь сложных обстоятельствах. Некоторые слуги бежали в первые дни, но большинству бежать было попросту некуда, и они остались, охваченные страхом.

Во втором внутреннем дворике справа был свой колодец, что свидетельствовало о высоком статусе усадьбы. Е Лао приказал наполнить все ведра и кадки в поместье и держать их наготове, на случай пожара, который бушевал вокруг. Каждое утро полотнища ткани смачивали водой.

Доставать еду было трудно, не пока возможно. Через десять дней Рошань разрешил снова открыть базары для тех, у кого хватало смелости добраться до них, чтобы купить или продать. После этого некоторые фермеры начали с опаской приезжать в город с молоком и яйцами, овощами и птицей, просом и ячменем, пробираясь мимо трупов, плачущих, брошенных детей и тлеющих развалин.

Однажды утром в голову управляющего пришла одна мысль, или, точнее, воспоминание. Разве господин Шэнь не встречался с самим Рошанем, когда возвращался в Синань с запада? Если память его не подводит, это произошло за день до того, как сам Е Лао (и его бывшая хозяйка) встретили Шэнь Тая у гостиницы почтовой станции на имперской дороге.

Е Лао не знал никаких подробностей, и никто в имении не знал больше (он спрашивал), но, под влиянием порыва — инстинкт управляющего основывался на характере хозяина — написал короткое осторожное письмо и велел охваченному ужасом слуге (которым счел возможным пожертвовать) отнести его в Да-Мин, после того как Рошань приказал прекратить там казни. Он сам занял дворец и, возможно, осознал, что ему нужны люди, чтобы вести хозяйство.

(Опытный управляющий мог бы ему это подсказать с самого начала.)

Ходили слухи, что Трон Феникса разбит на куски, а украшавшие его драгоценные камни некоторые члены семьи императора забрали с собой перед бегством. Это было сделано, чтобы не дать варвару-узурпатору взгромоздить свое тучное тело на этот трон.

Е Лао это одобрил, про себя, разумеется.

Он так никогда и не узнал, было ли получено его письмо. Ответ не пришел. В нем он просто дал некоторые советы дворцу, всем тем, кто мог там находиться и служить августейшему и славному императору Десятой династии Ань Ли, которому принадлежала данная собственность. И все же в следующие дни и недели он отметил, позволив себе некоторое чувство удовлетворения, что солдаты не пришли к их воротам и никто не вломился к ним, чтобы сделать то, что они делали повсеместно.

Е Лао с тревогой узнал, что они сделали в доме покойного первого министра и в его городской усадьбе, совсем рядом с ними, в этом же квартале.

Как будто тамошние бедные мужчины и женщины играли какую-то роль в преступлениях, приписываемых Вэнь Чжоу! Первый министр погиб, стал призраком, которому отказали в погребении с почетом. Зачем кому-то понадобилось так жестоко и кроваво мстить домашним слугам, наложницам, управляющим?

Е Лао был разгневан — тревожное чувство для человека, который гордился самообладанием воспитанного управляющего.

Он продолжал управлять усадьбой, стараясь изо всех сил, до конца лета (которое в тот год выдалось жарким и сухим, что увеличивало опасность пожара). Шли дни, в город медленно возвращался порядок. Трупы убрали с улиц; в столицу вернулся приглушенный, неуверенный ритм: барабаны перед восходом солнца и по вечерам. Большая часть солдат мятежников отбыли на поля сражений на севере и на юге. Оказалось, что Шиньцзу собирал против них войска Девятой династии.

В Синане стало меньше убийств и грабежей, хотя они и не прекратились совсем. Часть их, насколько понимал Лао, к этому времени была чистым грабежом: преступники воспользовались хаосом в собственных целях. Время от времени находили еще одного скрывавшегося члена семьи Тайцзу и убивали.

Е Лао ждал любых указаний, хоть и не очень верил, что они поступят. Он даже понятия не имел, жив ли господин Шэнь. Он знал, что господин покинул город, — наблюдал за его отъездом глухой ночью. Он все-таки думал, возможно, слишком наивно, что они бы узнали о его смерти, даже в расколотой войной империи. Они же узнали о гибели других людей, в том числе — о смерти первого министра и госпожи Вэнь Цзянь. Эти вести пришли в самом начале, после бегства императора и задолго до прихода Рошаня. Е Лао эти известия заставили очень горевать, по многим причинам.

Со временем он узнал, что о смерти его прежней госпожи написаны поэмы. Сияние, покинувшее мир, звезда, вернувшаяся на небеса, и тому подобные слова.

Е Лао не понимал поэзию. С другой стороны, позже, в своей оказавшейся очень долгой жизни, он рассказывал о ней, согреваясь в зимние ночи огнем, загоравшимся в глазах людей, когда они понимали, что он служил Вэнь Цзянь, опускался перед ней на колени, целовал подол ее одежды, слушал ее обращенные к нему слова.

К тому времени она уже стала легендой.

В то лето, когда пришли мятежники, его задача, как он ее понимал, была простой: сохранить порядок в одном небольшом доме, в одном хозяйстве, в мире, который потерял всякое представление о порядке и цивилизованности.

Он не слишком много думал об этом, занятый своими повседневными обязанностями, но однажды утром, осенью, вдруг осознал, что мужчины и женщины здесь, в поместье господина Шэнь Тая, полностью доверяют ему, полагаются на него, делают все, что он приказывал, по причинам, не имеющим отношения к рангу или к почтению.

Он сохранял им жизнь…

* * *

Теперь по ночам Капель просыпается в страхе, встревоженная звуками, которые оказывались совершенно обычными, случается ли это в маленькой придорожной гостинице или в более крупной городской, как сейчас.

Ей не нравится, что она так боится. Не такого она о себе мнения. Но время очень опасное, и она знает, что чувствует себя так не она одна.

Она жива и вообще что-то чувствует — и хорошо сознает это — только благодаря записке, посланной ей среди ночи. И еще благодаря тому, что два человека оказались настолько ей преданными.

И благодаря каньлиньским воинам, конечно.

Вероятно, ее собственная решительность тоже сыграла роль, но когда она оглядывается назад, на ту ночь, ей не кажется, что она чувствовала себя решительной. Она была в панике и действовала по наитию, повинуясь лишь инстинкту. Страху.

Разные мелочи, перемены в ее настроении в ту ночь, не отосланное письмо, или потерявшееся, или доставленное только утром (к этому времени уже было бы невозможно выбраться из города). От самых незначительных мелочей зависело, жить или умереть. От таких мыслей всю ночь не уснешь.

Теперь они кое-что узнали, здесь, в Чэньяо, на западе, о том, что произошло в Синане после их отъезда. Те два каньлиньских воина, которые все еще были с ней, знали способы добывать информацию даже во время войны. В то время, когда письма не доходили, всех коней с почтовых станций забрали военные, а любые новости имеют огромную ценность.

В частности, они узнали, что происходило в городском поместье недавно умершего первого министра Вэнь Чжоу, когда армия мятежников вошла в столицу.

Поэтому стоит ли удивляться, что она просыпается в ужасе от любых звуках в темноте или даже вовсе не спит?

Именно то, что она едва спаслась, что она здесь и жива, лишает ее покоя. Это, и еще осознание того, сколько людей погибло и какой жестокой смертью. Она знает имена. Помнит лица. Невозможно не думать о том, что бы сделали с ней, с любимой наложницей. Рассказывали тошнотворные истории, превосходящие все слухи о варварах за границами Катая.

Она сама родом из-за границы. Сардия — это маленькое, осаждаемое со всех сторон королевство, вечно ведущее войны и мирящееся с вторжениями. Все равно Капель никогда не слышала таких ужасных историй, как те, которые доходили из Синаня.

Синань, который остался позади только благодаря тому, что Тай послал записку среди ночи. Его вызвали во дворец, как она поняла со слов каньлиньских воинов. Вэнь Чжоу тоже вызвали.

Вот почему она занервничала в ту ночь. Он был с ней, когда пришло послание. Сидя на кровати и наблюдая, как он читал его при свете поспешно зажженной лампы, Капель поняла, что это не обычный вызов в Да-Мин. Те вызовы не приносили в такое время, и Чжоу не был так сильно взволнован.

Он поспешно оделся и сразу же ушел со стражниками, ничего не сказав — ни слова — ни ей, никому. Это тоже вызывало тревогу. Он сжег это послание, иначе она бы подобрала его и прочла, как только осталась одна.

Через какое-то время — время в ту ночь смазалось — пришел Хвань с еще одним письмом, на этот раз адресованным ей самой.

Он мог легко подождать до утра. И тогда все было бы иначе. Или эту записку ей совсем не доставили бы.

Ее принес Цинь, нищий калека с улицы.

Она поняла, и это до сих пор вызывало ее уважение, что он не доверил его никому. Заплатил монетами пьяному торговцу (а он-то почему находился на улице, шел мимо, так поздно?) за то, чтобы тот отнес его — отнес на руках! — так далеко, вокруг всей усадьбы, к главным воротам. И стоял там, на больных ногах, колотя в ворота и крича, пока кто-то, заспанный и сердитый, не вышел к нему.

А потом он потребовал, громко, яростно, не отступая, чтобы к нему вызвали Хваня, и никого кроме Хваня.

Невероятно (еще один источник страха в ее воображении), но его не побили и не прогнали. Хвань, который не спал с тех пор, как ускакал его хозяин, вышел посмотреть, что там за шум.

Шум.

Он взял письмо, переданное из рук в руки, и отнес ей. Сразу же, не дожидаясь утра. Возможно, он понимал, что она не спит. Возможно, он тоже был испуган. Она никогда его не спрашивала, хотя он проделал с ней весь этот путь до Чэньяо.

И Цинь тоже.

Она не может объяснить, почему взяла их с собой, но это казалось правильным, это казалось… необходимым. Когда Капель прочла письмо Тая, она почувствовала, как ее охватывает некая внутренняя потребность действовать.

«Возможно, грозит опасность. Будь готова ко всему», написал он.

«Будь готова» — и она вспомнила, какое лицо было у Чжоу, когда он читал вызов во дворец, как сжег его, как ушел. Ни «доброй ночи», ни «до свидания»…

Можно говорить что угодно о первом министре, но он никогда не был трусом, а в ту ночь он выглядел испуганным. А Капель уже и до того боялась так сильно, что зарыла в саду свои драгоценности.

Этого было достаточно, вспоминает она теперь, в Чэньяо, в другую ночь, в конце лета. Всё это вместе, и то чувство (у ее матери оно тоже было), которое подсказывало ей, что необходимо предпринять что-то решительное.

Решительное. Она могла предпринять только одно. Так азартный игрок, бросающий кости поздно ночью в квартале удовольствий, ставит на кон все, что имеет.

Тогда она была не слишком добра к Хваню, используя его любовь к ней. Любовь, которую она подогревала в собственных целях. С другой стороны, она почти наверняка спасла ему жизнь.

Ее инструкции были точными и гораздо более уверенными, чем она себя чувствовала. Хвань получил приказ в одиночку выйти за ворота. Он должен был найти паланкин на улицах квартала — там всегда, даже поздно ночью, можно было встретить один или два паланкина с носильщиками, готовыми отнести человека на назначенную встречу или домой после нее.

Он должен был посадить нищего, Циня, в этот паланкин и показать носильщикам дорогу к задней стене поместья. Она помнит, как широко раскрыл глаза Хвань.

Он должен сделать это немедленно, холодно сказала она, или навсегда потеряет ее расположение. Если он это сделает, сказала она, глядя прямо на него при свете фонаря, одетая в ночной халат, его ждет очень большая милость.

Он отправился выполнять ее распоряжения.

Она встала и оделась самостоятельно, двигаясь быстро теперь, когда решение было уже принято, как будто скорость могла спасти ее от сомнений. Только боги знали, что их ждет, но если она ошиблась, то вряд ли переживет этот день.

Она достала еще немного драгоценных камней из комода в комнате. Не было смысла оставлять их. Прошла одна через обширный и тихий сад, мимо озера, и острова, и маленьких лодочек у причала, и бамбуковой рощи, и поросшей травой площадки, где Вэнь Чжоу играл с другими придворными. Тропинка вилась среди ночных цветов. Она вдыхала их запах.

Капель подошла к беседке, нашла дерево, под которым спрятала маленький мешочек. Она выкопала его (испачкав ладони), а потом сама взобралась на стену, воспользовавшись вязом в восточном конце сада.

Она научилась лазить по деревьям еще девочкой, в Сардии, и хорошо умела это делать. Лучше большинства мальчишек, считавших ободранную коленку или локоть почетной отметиной. У нее до сих пор остался шрам на левом колене. В Северном округе не возникала необходимость лазить по деревьям, как и здесь, в усадьбе, но тело запоминает некоторые вещи.

Два каньлиньских воина появились из тени, когда она спрыгнула на улицу. Капель ни секунды не сомневалась, что они будут там.

— Я уезжаю, — сказала она. — Из-за того письма, которое вы принесли. Вы останетесь со мной?

Они остались с ней.

Они сделали даже больше во время бегства на запад. Во-первых, именно каньлиньские воины вывели их из квартала ночью. Ни один страж ворот не остановил бы их. Это приносит неудачу, самое меньшее. Считалось, что если люди в черном куда-то едут ночью, у них есть на то причины, как и у тех, кого они сопровождают. Таков был порядок.

Благодаря этому они проехали через весь Синань к западным воротам и оказались там прямо перед тем, как на рассвете ворота открыли. Пока они ждали восхода солнца и боя барабанов, Капель послала Хваня нанять карету и две хороших лошади для каньлиньских воинов.

С наступлением утра они выехали из Синаня, двигаясь по западной дороге против потока телег, едущих в город с товарами для базаров. Они везли с собой еду, вино, лепешки из проса, сушеное мясо, персики. Хвань принес деньги. Она не спрашивала, где он их достал. Ее украшения не могли им помочь, пока они не приедут в базарный город. Нельзя купить вареные яйца или ячменные лепешки за янтарные сережки в золотой оправе.

Позднее она поняла, что они сумели уехать из города только потому, что действовали так быстро, покинули его и двинулись на запад до того, как распространился слух о катастрофе на перевале Тэн. А с ним — и известие о бегстве императора.

Позднее столица узнала об этих событиях, как и о произошедшем в Ма-вае. Паника охватила город, после чего все ворота и дороги оказались забитыми перепуганными, бегущими людьми.

Капель и ее спутники к тому времени уже покинули имперский тракт. Она решила, что слишком многие могли узнать ее в хорошо известной почтовой гостинице у дороги. По ней ездили придворные, а значит — те люди, которые посещали Павильон Лунного света.

Они свернули с нее, нашли другую дорогу, идущую с востока на запад, и ехали по ней весь день. На первую ночевку они остановились в маленькой гостинице возле шелковой фермы.

Капель никогда не узнала, — никто никогда не может знать таких вещей, — но если бы они остались на имперском тракте и остановились в почтовой гостинице в ту первую ночь, ее жизнь, как и жизни многих других людей, могла бы сложиться в будущем иначе.

Поэтому мы иногда чувствуем, что жизнь — хрупкая и непрочная. Что может подуть случайный ветер и все изменить. Они могли поехать в гостиницу на имперском тракте — уехать с этой дороги Капель решила под влиянием моментального порыва. Возможно, она не уснула бы в ту ночь, а могла встать и прогуляться по саду и увидеть двух мужчин, беседующих на скамье под шелковицей…

С каньлиньскими воинами они двигались быстро, держась проселочных дорог. Каждый день меняли коней, пока не стало трудно их достать. Однажды вечером старший из двух воинов затеял учтивую беседу. Его звали Сы Тань. Они хотели узнать, намеревается ли госпожа продолжать путь на запад, или планирует ехать на юг, или даже на север. Совершенно законный вопрос.

Но это означало, что она сама должна иметь представление о том, куда едет.

Она выбрала Чэньяо и сказала им об этом той ночью. Больше для того, чтобы назвать пункт назначения, чем по какой-то другой причине. Он был уже близко, достаточно большой город, чтобы раствориться в нем и продать часть украшений. Оттуда дороги расходились во всех направлениях: город привык к путешественникам, приезжающим в него, часто издалека.

В Чэньяо у всех была своя история, и им не требовалось ее рассказывать.

Когда они приехали, Хвань договорился о найме приличных размеров дома вместе со слугами. Он явно был мастером вести такие переговоры и торговаться, но Капель понимала — ему очень помогло то, что оба воина отправились вместе с ним и стояли рядом. Никто не решился бы чем-то оскорбить людей в черном, а того, кому служили два таких воина, не следовало обижать.

Начиная с того момента, когда они сняли дом в городе, Капель погрузилась в нехарактерное для нее состояние вялости и безволия. Она понимала это, и понимает этой ночью, неделю спустя, лежа без сна.

У нее нет ясного представления (и даже смутного) о том, что делать дальше. Вместе со всеми остальными — Чэньяо полон беглецов из Синаня и из других мест — они наблюдают, как через город движутся солдаты с запада и северо-запада, люди с суровыми лицами, верхом или пешие. Некоторые лица кажутся Капели очень юными.

Этим летом армии маршируют по всему Катаю.

Они ловят новости или хотя бы слухи о новостях. Цинь проводит утро на базаре, выпрашивая монетки, хотя в этом нет необходимости. Но он понимает, что люди охотно говорят с нищим калекой, и узнает почти так же много, как и каньлиньские воины по своим каналам.

Капель никогда не спрашивала, что это за каналы. Она слишком благодарна им за присутствие здесь и не хочет вмешиваться. По вечерам они собираются вместе и делятся тем, что узнали.

Они знают, что во дворце Да-Мин устроили настоящую бойню, как и во всем Синане. Сейчас в столице стало тише, но жизнь в городе странная, напряженная, ведь это оккупированный город. «Пригнулся, ожидая следующего удара», сказал кто-то.

Они знают, что император Тайцзу — говорят, теперь он отец-император, — отправился на юго-запад, за Золотую реку. Ими теперь правит Шиньцзу, хотя Синань и Еньлинь в руках мятежников, так что справедливо задать вопрос: можно ли считать, что кто-то правит Катаем?

На северо-западе, недалеко от Длинной стены, была битва. В зависимости от того, кто рассказывает об этом, победу одержали над мятежниками или победили сами мятежники.

Они узнали почти в самом начале путешествия, что Чжоу мертв, и Цзянь тоже.

Снова проснувшись ночью из-за того, что на улице подало голос какое-то животное, Капель думает о войне, о лицах мальчиков в рядах армии, о Катае, об этой стране, куда она приехала много лет назад со своей пипой, с русыми волосами и зелеными глазами, такой юной.

В летней тьме, со звездами в выходящем на юг окне, она принимает решение (или мирится с ним) в своем сердце. С ним снова приходит страх и печаль, но также — облегчение и успокоение, а именно их испытывают люди, приняв решение, не так ли?

Вместе с ним к ней возвращается ясность, ощущение того, что она может во всем разобраться, строить планы и делать выбор, а потом и следующий. Во-первых, никого из четырех мужчин, сопровождающих ее, нельзя обременять этим. Это ее решение, и должно касаться только ее одной, думает она.

Капель засыпает.

Утром, когда мужчины уходят, кто куда: на базар, за товарами для дома, в поисках новостей, она велит одному из слуг вызвать паланкин и отправляется в контору некоего торговца, одна.

Он почти наверняка надул ее, предложив низкую цену за нефритовое ожерелье и золотую брошку в виде дракона, но она думает, что не слишком нагло. Вероятно, его напугала ее манера поведения и небрежное упоминание о каньлиньских воинах, ожидающих ее дома.

Она делает еще одну остановку, заключает еще одну сделку и возвращается домой раньше остальных.

В этот вечер у себя в комнате она требует принести кисть, тушь и бумагу, и позже, при свете фонаря, пишет одно письмо, адресованное всем четверым.

Чэньяо, пишет она, — хороший город, в котором может пока пожить Хвань. У них с Цинем будут деньги (результат первой сделки этим утром), чтобы содержать этот дом, покупать еду, жить… если война не продлится вечно.

Она понимает, что каньлиньские воины не возьмут у нее денег. Их наняла и им заплатила Вэнь Цзянь. Еще одна странность для Капели заключается в том, что появлением этих двоих, — которые сыграли для нее такую большую роль этим летом и спасли ей жизнь, — она обязана не только Таю (которого она теперь покидает), но и Драгоценной Наложнице, которая умерла.

Она благодарит их поименно: Сы Таня и молодого Чжун Ма. Она просит их принять ее благодарность и передать ее их наставникам в святилище. А также, если они будут так добры, передать такую же благодарность и слова прощания господину Шэнь Таю, который послал их к ней, если им снова доведется его встретить.

Все это очень печально, и ей приходится писать эту часть медленно, с трудом. Но какой женщине когда-либо была обещана жизнь без печали? По крайней мере, она не сидит над мраморными ступенями в ожидании, пока жизнь уходит…

Он просил ее этого не делать, когда уехал домой после смерти отца. И, в конце концов, оказался у Куала Нора, среди призраков. А она оказалась у Вэнь Чжоу.

О, нет, думает Капель. В конце концов она оказалась здесь.

Она заканчивает письмо и откладывает кисть в сторону, потом дует на иероглифы, пока сохнет тушь. Оставляет его на письменном столике, встает, берет деньги, полученные сегодня, и кладет большую часть на столик.

С ними все будет в порядке, думает она. Если война не продлится слишком долго…

Она выглядывает из окна. Видит летние звезды. Пора! Она не переоделась в ночной халат, поскольку не собирается ложиться спать. Ей нужно уйти тихо, но нанятый ею паланкин уже должен ждать за дверью, а домашние привыкли к ее беспокойным ночам. Все должно пройти гладко.

Она берет ту часть денег, которую оставила себе, и маленькую сумочку с драгоценностями, которые ей понадобятся для путешествия. Долгого путешествия. Трудного. Она наняла двух телохранителей, заплатила им треть обусловленной суммы и договорилась о том, чтобы присоединиться к довольно большому каравану, который отправляется в путь с восходом солнца. Двое телохранителей — это ее вклад в общую безопасность. Так принято.

Всегда какие-нибудь караваны покидают Чэньяо. Во время беседы этим утром ей показалось, что предводители этого каравана знают, что делают, и это хорошо. Конечно, полная безопасность невозможна, особенно теперь и для женщины, но ее и нет на свете. Капель жалеет, что не взяла свою пипу, это ее огорчает.

Возможно, она найдет инструмент по дороге. Пора идти. Капель тихо подходит к двери и открывает ее в темный коридор. Она помнит, что ей нужно перешагнуть через третью ступеньку на лестнице вниз. Она скрипит. Сегодня утром проверяла.

Оказывается, это не имеет значения.

Все четверо стоят в коридоре: Хвань, Цинь, оба каньлиньских воина. Они в дорожной одежде.

— А, хорошо, — говорит Сы Тянь. — Мы только что решили вас будить. Паланкин уже стоит на улице. Нам надо идти, если мы хотим присоединиться к каравану до его отправления.

У нее открыт рот. Хвань держит в руке свечу, заслоняя ее ладонью. Она видит их лица. Удивительно, но все они улыбаются.

— Это невозможно, — говорит Капель. — В это путешествие я не могу позвать с собой ни одного из вас!

— Вы не спрашивали, — отвечает Цинь. Когда есть стена, к которой может прислониться, он в состоянии некоторое время постоять. — Мы сами решили.

— Это невозможно! — повторяет она. — Вы хотя бы знаете, куда я еду?

— Конечно, знаем, — говорит Сы Тянь. — Мы думали, вы решитесь на это раньше. Мы об этом говорили.

— Вы… вы говорили о том, что я могу решить? — ей хотелось бы рассердиться.

Хвань тихо отвечает:

— Мы говорили о том, что нам делать, госпожа, когда вы примете решение.

Младший каньлиньский воин, Чжун Ма, ничего не говорит. Он неотрывно смотрит на нее и все время улыбается.

— Но я еду в Сардию! — восклицает она.

— Вы едете домой, — поправляет Сы Тянь.

— Но это не ваш дом.

— Не наш, — соглашается он. — Но нам с Чжун Ма поручили заботиться о вас, и для нас было бы позором позволить вам ускользнуть.

— Ваши обязанности закончатся, когда я покину Катай! — возражает она. Однако у нее уже полились слезы, и из-за этого ей трудно спорить с ними.

— Это не так, — тихо отвечает Чжун Ма.

Тань улыбается:

— Вы можете поспорить насчет обязанностей каньлиньских воинов, когда мы будем в пути. Полагаю, у нас будет много времени.

— Это же пустыня Таркан! — с отчаянием произносит Капель. — Люди погибают там!

— Тем больше причин для нас остаться с вами, — отвечает Хвань. И прибавляет: — Мы купили для вас пипу на базаре сегодня утром. В дорогу!

Полгода или чуть больше заняло путешествие по Шелковому пути через пустыни, а потом — вверх по узким горным перевалам до Сардии. Они не погибли. Хотя Капель почти наверняка погибла бы без них. Оказалось, что Цинь может ездить на верблюде.

На них нападали дважды, но атаки отбили. Случались песчаные бури. Вторая стоила Сы Таню правого глаза, но с ними ехал лекарь (предводитель каравана оказался опытным), он прикладывал мазь и бинтовал глаз, и Тань выжил. После этого он носит на глазу повязку. Капель говорит, что теперь он похож на бандита древних времен.

Они с Чжун Ма к тому времени уже не носят черные одежды. Сняли после того, как выехали из третьего и последнего гарнизона в Коридоре Каньшу. В этой точке империя действительно осталась у них за спиной.

Примерно в то же время она приняла еще одно решение.

— Мое имя — Заира, — сказала она им.

У нее во рту появляется вкус весенних черешен, когда она произносит его. И все они с этой минуты называют ее так, и за глаза тоже, на удивление легко.

В конце очень долгого пути, опаленные солнцем и измученные, они минуют последние участки песков и скал и выезжают на зеленые пастбища, окруженные горами. Когда она в первый раз видит коней, «божественных коней» (они все еще немного ее пугают), то понимает, что она дома.

Прошло девять лет. Ее мать и отец живы. И все братья и сестры, кроме одного. Здесь мало блеска и нефрита, но меньше пыли и шума. Их нет совсем. Купцы едут в обе стороны, на восток и часто теперь на запад (там зарождаются новые государства). Со временем ей удается продать, одно за другим, свои украшения. Катайская работа высоко ценится к западу отсюда, узнает она. Небо голубое, и горный воздух совершенно не похож на тот, в котором она жила в Синане, где дует желтый ветер и живет два миллиона душ.

Поразительно, но в ее семье есть маленькие дети. Звучит музыка. Она приучает себя не бояться коней и в конце концов садится на одного из них верхом. Момент, который невозможно забыть. Есть печаль, есть воспоминания.

Цинь остается. Сначала его с радостью приняли в доме ее отца, потом — в ее доме. Хвань остается. Она достаточно богата, и ей нужен управляющий, чтобы вести хозяйство.

Чжун Ма уезжает домой. Он молод, гордится своим путешествием и тем, что он — каньлиньский воин. Она дает ему с собой письмо. Это письмо она пишет долго. Печаль, воспоминания…

Сы Тань остается. Она выходит за него замуж. У одного из их детей, зеленоглазой девочки, только с более темными волосами, чем у матери, большой талант к музыке. Она овладела всеми двадцатью восемью строями пипы еще до того, как ей исполнилось двенадцать лет.

Мир, иногда думает Заира, может преподносить удивительные дары…

Глава 27

Бицан шри Неспо не был счастлив в той маленькой крепости над Куала Нором, но пока он не мог бы с чистой совестью утверждать, что его «обходной маневр», как он сам его назвал, чтобы выбраться оттуда, улучшил его жизнь.

Его идею, как поступить с конями, подаренными катайцу, одобрили. Бицан получил повышение, и теперь подразумевалось, что он напрямую связан с дворцом в Ригиале, что явно было полезно. Теперь он находился в гораздо большей крепости.

С другой стороны, он не занимал ясного положения в здешней иерархии, а это вызывало неловкость и неприязнь к нему. Его ранг был выше, чем у дольше прослуживших офицеров, но он находился здесь только для того, чтобы ждать одного конкретного человека или послания от него, из-за границы.

Он также знал, каждое утро, на протяжении каждого дня, и каждый вечер долгого лета, что об этом думает его отец.

В основном, потому что его отец был комендантом крепости Досмад. Той самой, куда послали Бицана ждать возможного прибытия катайца, которому подарили абсурдно огромное количество сардийских коней.

Бицан не знал, кто был только что назначен комендантом этой крепости, когда сделал свое хитрое предложение насчет коней. Одно из (многих) неудачных следствий пребывания в такой отдаленной крепости.

Это был неприятный сюрприз.

Отец совершенно категорично не одобрял этот царский подарок. Он считал его причудой безумца. Но так как в Тагуре невозможно было произнести нечто подобное, комендант крепости Неспо изливал гнев на своего недостойного сына. Который теперь случайно оказался под его началом и который, очевидно, предложил поправки к этому подарку, увеличив вероятность его успеха.

Кони находились здесь же, в Досмаде, в больших загонах вне стен крепости. Их нужно было кормить и поить, регулярно выгуливать, следить за их здоровьем. Отправка коней с изъянами на восток плохо отразилась бы на Тагуре, как дали понять коменданту Неспо, а это, в свою очередь, могло иметь для него плохие последствия, в связи с приближающимся уходом на покой.

Небольшая армия людей явилась вместе с конями для выполнения этих обязанностей, что увеличило нагрузку коменданта крепости. Он поставил руководить ими своего сына. Новый ранг Бицана был выше этой должности, но сардийцы являлись единственной причиной повышения сына по службе, поэтому он мог позаботиться о том, чтобы следили за их копытами и кормежкой и чистили их от навоза и грязи, если они в них вывалялись. Он мог заниматься этим и сам, Неспо было все равно. Он даже предпочел бы это увидеть. Так он сказал Бицану.

Легко было винить сына за все это: именно Бицан предложил правителям держать здесь коней. По мнению Неспо шри Мгара, это была дурацкая идея, прибавленная к дурацкому подарку. Следовало сделать вот что, если уж пришлось это выполнять: вывалить все двести пятьдесят коней на голову катайца у Куала Нора, и пусть он сам делает, что может, чтобы доставить их туда, куда ему хочется. Если коней украдут, или они разбегутся, заболеют, или умрут по дороге, тем лучше для Тагура, по мнению Неспо.

Бывшему врагу, который может опять стать врагом в будущем, не отдают сардийских кавалерийских коней. Этого нельзя делать. И он не собирался никого слушать, особенно своего безнадежного сына, рассуждающего о договоре, подписанном после Каула Нора, или о уважении к желаниям красивой принцессы, которую им так любезно прислали не заслуживающие никакого доверия катайцы.

Фактически, заявил Неспо своему сыну однажды вечером в начале лета, вся эта история с принцессой и конями могла быть частью коварного заговора катайцев.

Бицан, который мыслил слишком современно и слишком склонен был спорить с отцом, даже если тот сказал, что солнце светит в полдень, когда небо голубое, ответил:

— После двадцати лет? Слишком долго для подготовки заговора. Думаю, ты их чересчур боишься.

За это Неспо вышвырнул его из своей комнаты.

Он часто выгонял Бицана, хотя на следующий вечер звал его обратно. Или вечером второго дня, если очень гневался, потому что… ну, потому что это его сын, не так ли? И потому что не все, что он сказал, было глупостью.

Возможно, старый армейский офицер Тагура когда-нибудь признает, что мир меняется. Ему это не обязательно должно нравиться, учтите.

И он не совсем понимал, что почувствовал, когда в конце лета прибыли курьеры из-за границы — два всадника под знаменем мира, — чтобы сообщить, что катаец из Куала Нора приехал за своими конями. Это означало, что его умный сын оказался прав.

Они встретились, каждый с полудюжиной сопровождающих, на открытом месте рядом с рощей вязов. Холмистая местность между крепостью Досмад и центральным городом префектуры Хсень была одним из относительно открытых участков между Катаем и Тагурским плато.

Шэнь Тай подъехал туда, где его уже ждали, в сопровождении эскорта из каньлиньских воинов. Бицана немного удивило то, как он был рад видеть этого человека.

Неспо хотел, чтобы его сын надел доспехи — он невероятно гордился тагурскими кольчугами, превосходящими все, что ковали в Катае, — но Бицан отказался. Был жаркий, влажный день, они не собирались на битву, и ему было бы неловко, если бы катаец решил, что он надел доспехи из хвастовства.

Шэнь Тай первым спрыгнул с Динлала. Бицану было приятно снова видеть своего коня, тем более было очевидно, что за ним хорошо ухаживали.

Катаец прошел вперед. Остановился и поклонился, прижав кулак к ладони. Бицан помнил его жест. Он спешился и сделал то же самое, не заботясь о том, что подумают его солдаты. Шэнь Тай первым это сделал, не так ли? А они вдвоем когда-то провели ночь в хижине среди мертвых.

Он спросил, на языке Катая:

— Тебе еще не надоели каньлиньские воины? — И усмехнулся.

Тай слегка улыбнулся:

— Та была подделкой, эти — нет. Рад снова тебя видеть.

— Я рад, что ты выжил.

— Спасибо.

Они отошли вдвоем чуть подальше от своих сопровождающих. День выдался душный, возможно, пойдет дождь, давно необходимый.

Шэнь Тай сказал:

— Динлал — великолепен, выше всяких похвал. Ты бы хотел получить его обратно?

Они могли так с тобой поступить, эти катайцы, — по крайней мере, некоторые из них. Бицан покачал головой:

— Это был подарок. Я польщен, что ты им доволен.

— Ты выбрал себе трех коней из табуна?

Разумеется, Бицан уже это сделал. И не стеснялся этого.

— Боюсь, я выбрал трех из самых лучших, — сказал он.

Шэнь Тай снова улыбнулся, хотя его охватило странное ощущение, что сделал он это с трудом. Бицан посмотрел на него пристально и удивился.

Собеседник заметил его взгляд. Он пошутил, слишком небрежно:

— А, и как тагур узнает хорошего коня?

Бицан позволил себе улыбнуться в ответ. Но теперь, когда он это заметил, было очевидно, что даже при мастерстве катайца скрывать свои мысли Шэнь Тай изменился с тех пор, как покинул озеро.

А почему бы ему не измениться?

— Ты выяснил, кто пытался тебя убить? — спросил Бицан. И увидел, как его собеседник замер, заколебался.

— Ты же был там, — слишком небрежно ответил Шэнь Тай. — Это сделала женщина, притворившаяся каньлиньским воином.

Это был отказ сказать правду. Бицан почувствовал, что покраснел от унижения, и отвернулся, чтобы это скрыть.

Тай пожалел о своих словах, как только произнес их. Он снова заколебался, ему было трудно. Перед ним был тагур, а в Катае бушевало восстание.

Он набрал воздуха. Он ведь уже решил доверять этому человеку, тогда, у озера.

— Прости меня, — сказал он. — Это был недостойный ответ. Но я не говорил об этом ни с кем.

— Не заставляй себя…

— Это Вэнь Чжоу, первый министр, послал убийцу. Были и другие, по дороге. Как ты и предполагал.

Он увидел, как тагур, широкоплечий, загорелый на летнем солнце, повернулся и посмотрел на него. Поблизости никого не было, и это было хорошо. Тай услышал вдалеке раскаты грома. Будет дождь.

— Первый министр Катая так тебя ненавидит?

— Он меня так ненавидел.

— А теперь уже нет?

— Он мертв.

И если это сообщит тагурам нечто такое, чего они еще не знали, да будет так. Они это все равно узнают, так пусть узнают от этого человека, от его… ну, его друга. Пусть он сообщит эту новость.

Бицан смотрел на него.

— Возможно, об этом знают в Ригиале, но я в этом не уверен.

— На северо-западе началось восстание, — сказал Тай. — Первый министр Вэнь Чжоу признал свою вину в том, что допустил это.

Этого пока достаточно, подумал он.

— И его убили?

Тай кивнул.

— И теперь ты в безопасности?

— Не больше, чем любой человек в эти трудные дни.

— Но тебя наградил император? Как ты того заслуживал?

— Наградил. Спасибо тебе, что сделал это возможным.

Это было правдой, конечно. Тай получил богатство, много земли и доступ к власти, если захочет. Хотя император, который дал ему все это, в этот самый момент ехал куда-то на юг, к Великой реке, и он уже не правил Катаем.

Нет необходимости говорить всю правду, когда армии в походе…

— А ты? — спросил Тай. — Ты уже не в своей крепости. Это хорошо?

— В основном. Я теперь в Досмаде. Это очевидно. Мой… мой отец тут комендант.

Тай взглянул на него.

— Ты знал, что он?..

— Разве я так похож на дурака? Его только что перевели сюда.

— Это нехорошо?

Бицан шри Неспо покачал головой так мрачно, что Тай рассмеялся.

— Прости меня, — сказал он. — Отцы и сыновья…

— Это ты виноват, — хитро ответил тагур. И вдруг им показалось, что они снова такие же, какими были той долгой ночью у озера.

— Я твой друг, — преувеличенно серьезно произнес Тай. — Одна из обязанностей друга — признавать свою вину безоговорочно.

Он шутил, но его собеседник не улыбнулся.

Через секунду Тай прибавил:

— Я знаю, что это изменило и твою жизнь тоже.

Тагур кивнул.

— Спасибо, — сказал он. И посмотрел на тучи над головой. — Я могу пригнать сардийцев сегодня к концу дня или завтра утром, если тебя это устроит.

— Завтра меня вполне устроит. Со мной будут шестьдесят каньлиньских воинов. Они с оружием… они всегда с оружием. Но приехали только для того, чтобы вести и охранять коней. Скажи, пожалуйста, своим людям, чтобы не тревожились.

— Как может катаец встревожить тагурского солдата?

Тай улыбнулся. Бицан улыбнулся в ответ.

— Но я их предупрежу. — Тагур снова заколебался. — Что ты собираешься делать с конями?

Учитывая обстоятельства, в которых они находились, это был справедливый вопрос. Тай пожал плечами:

— Единственное, что показалось разумным, в конце концов. Я предложил их императору.

Он не обязан называть имя императора, подумал Тай. Но внезапно он представил себе, как Бицан несколько недель спустя узнает правду и поймет, что Тай…

— Ты ведь знаешь, — резко спросил он, — что император Тайцзу отказался от Трона Феникса в пользу своего сына?

Они не могут этого знать. Еще рано.

Бицан открыл рот, показав недостающий зуб.

— Которого сына? — тихо спросил он.

— Третьего сына. Наследника. Шиньцзу из Девятой династии теперь император Катая, да правит он тысячу лет.

— В Ригиал отправили сообщение?

— Я не знаю. Вероятно. Если ты быстро пошлешь гонца, то можешь стать первым. Все это случилось недавно, я быстро добрался сюда.

Бицан снова уставился на него.

— Возможно, ты делаешь мне подарок.

— Даже если и так, то маленький.

— Не такой уж маленький, если я буду тем, кто сообщит новости, которые изменят мир.

— Возможно, — повторил Тай. — Если это так, я рад за тебя.

Бицан продолжал пристально смотреть на него.

— Тебя радует эта перемена?

На этот раз выстрел попал в цель.

— Такой человек, как я, или ты… кто мы такие, чтобы радоваться или горевать о том, что происходит во дворцах? — Таю вдруг захотелось выпить чашку вина.

— Но мы радуемся и горюем, — ответил Бицан шри Неспо. — Мы всегда думаем об этих переменах.

— Возможно, все уладится, — сказал Тай.

Бицан отвел взгляд.

— Значит, ты отведешь сардийцев к новому императору? И будешь ему служить вместе с ними?

И именно в этот момент — на лугу у границы с Тагуром, под низким небом, в южной стороне которого гремел гром, — уже открыв рот для ответа, Тай кое-что понял. От этого сердце его сильно забилось, так внезапно пришло это понимание, так сильно.

— Нет, — тихо произнес он, а потом повторил. — Нет. Не буду.

Бицан снова посмотрел на него, в ожидании.

— Я поеду домой, — сказал Тай.

Потом прибавил кое-что еще: мысль, которую носил в себе, сам не зная об этом, пока не услышал свой голос, произнесший ее.

Тагур слушал, глядя Таю в глаза. Через мгновение он кивнул и произнес, тоже тихо, нечто столь же неожиданное.

Они поклонились друг другу и расстались — до следующего утра, как договорились, когда «божественных коней» с запада, подарок принцессы Белый Нефрит, уведут через границу в Катай.

Оглядываясь назад, Тай назвал бы этот день одним из тех, которые изменили его жизнь. Днем, когда раздваиваются дороги и принимаются решения. Иногда у тебя действительно есть выбор, думал он.

Возвращаясь после встречи с Бицаном, он понял, еще раз, что принял решение еще до того, ему только нужно было признать его, произнести вслух, принести его в этот мир. Тай ощущал в себе спокойствие, пока они ехали. И осознал, что не чувствовал себя так с тех пор, как уехал от Куала Нора.

Но это осознание, — что ему хочется только одного: уехать домой, к двум своим матерям, к младшему брату и к могиле отца, рядом с которой теперь уже могила Лю, — не было единственным, возникшим после этого дня и ночи у границы.

В тот вечер налетела гроза.

Ее предсказали тяжелая неподвижность воздуха и молчание птиц. Когда она разразилась над ними, когда молнии прорезали южную сторону неба, а гром гремел, словно гнев богов, они уже, к счастью, находились под крышей торговой станции и гостиницы между Хсенем и границей.

В мирное время, — а прошло уже двадцать мирных лет, — Тагур и Катай вели торговлю, и это место было одним из тех, где проводили торги.

Пока дождь барабанил по крыше, пока грохотал и рычал гром, Тай пил ничем не выдающееся вино, чашку за чашкой, и изо всех сил отражал словесную атаку.

Вэй Сун задыхалась от ярости. Она даже позвала Люй Чэня, чтобы тот присоединился к атаке, и весьма опытный предводитель каньлиньских телохранителей Тая, оставаясь учтивым, не скрывал своего согласия с ней.

Сун вела себя с меньшим почтением. Она называла его глупцом. Он, по-видимому, совершил ошибку, рассказав этим двоим о своих намерениях: каньлиньские воины отведут коней императору, а Шэнь Тай поедет домой.

— Тай, вы не можете так поступить! Позднее — да. Конечно да. Но только после того, как вы сами доставите к нему сардийцев! Ему необходимо видеть вас!

Она только что назвала его по имени, чего никогда не делала. Еще одно указание на то, что она по-настоящему расстроена. Как будто ему нужны другие доказательства!

Тай подтолкнул к ней чашку с вином по деревянному столу. Сун не обратила на нее внимания. Ее глаза горели яростью. Она была очень разгневана.

— Я тронут тем, что каньлиньский воин принимает так близко к сердцу выбор своего нанимателя, — произнес он, стараясь говорить веселым тоном.

Она выругалась. Этого она тоже никогда не делала. Люй Чэнь казался потрясенным.

— Вы больше не мой наниматель! — резко возразила Сун. — Нас наняла Вэнь Цзянь, вы забыли?

Раздался новый раскат грома, но теперь уже к северу от них — гроза уходила дальше.

— Она умерла, — ответил Тай и понял, что немного пьян. — Они убили ее в Ма-вае…

Он смотрел на двух каньлиньских воинов через стол. Они сидели одни в обеденном зале гостиницы, на длинных скамьях у грубого стола. Они уже поели. Солнце, должно быть, уже садилось, но его не было видно. До этого шел сильный дождь, хотя, кажется, он уже стихал. Тай жалел тех каньлиньских воинов, которые отправились обратно в Хсень за остальными. Утром они заберут коней и отправятся с ними на север.

Шестьдесят каньлиньских воинов. Но не Тай.

Он поедет домой. «И последний мост над рекою Вай перейдет».

Он несколько секунд думал.

— Погодите! Если вам платит Цзянь, тогда… вам больше не платят. Вы даже не обязаны…

Голос его замер, потому что вид у Сун вдруг стал очень опасным. Люй Чэнь поднял руку, словно извиняясь. Тай кивнул Чэню, и тот сказал.

— Это не так, мой господин. Госпожа Вэнь Чжоу подарила святилищу такую сумму денег, которая может оплатить вам десять каньлиньских телохранителей на десять лет.

— Что? Это… это неразумно! — Он опять испытал потрясение.

— С каких пор, — ледяным тоном произнесла Сун, — женщины двора должны вести себя разумно? Разве расточительство так уж удивительно? Я думала, вы уже усвоили этот урок!

Она говорит без всякого уважения. Слишком расстроена, заключил Тай и решил простить ее.

— Выпей еще вина? — предложил он.

— Я не хочу вина! — резко ответила Сун. — Я хочу, чтобы вы вели себя разумно! Вы пока еще не придворный! Вы должны быть более осторожны!

— Я не хочу быть придворным. Вот в чем все дело!

— Я это знаю! — воскликнула она. — Но сначала отведите коней императору! Поклонитесь девять раз, выслушайте его благодарность. А потом откажитесь от должности, потому что вы чувствуете сыновнюю обязанность поехать домой, чтобы защищать семью, поскольку ваши отец и старший брат мертвы. Он отнесется к этому с уважением. Должен отнестись с уважением. Он может сделать вас префектом, или кем-нибудь еще, и отпустить.

— Он ничего не должен делать, — сказал Тай, что было правдой, и она это знала.

— Но он это сделает!

— Почему? Почему он это сделает?

И за ее яростью и явным страхом Тай увидел в ее глазах промелькнувший смех. Сун покачала головой:

— Потому что вы не очень-то пригодитесь ему на войне, Тай, после того как он получит ваших коней.

Сун снова назвала его по имени. Она сидела очень прямо, глядя на него. Люй Чэнь сделал вид, что заинтересовался пятнами от вина на деревянной крышке стола.

На мгновение он почувствовал гнев, потом сожаление, потом нечто другое. Тай поднял обе руки, сдаваясь, и расхохотался. В основном виновато было вино, хотя вино может привести тебя и к ярости. Еще один раскат грома, гаснущий вдали…

Сун не улыбнулась в ответ на его смех. Она сердито смотрела на него.

— Обдумайте это, — сказала она. — Господин Шэнь, прошу вас, обдумайте это, — по крайней мере, она снова обращалась к нему правильно. И продолжила: — Император знает, что ваш брат был с Вэнь Чжоу. Это навлекает на вас подозрение.

— Он знает, что Чжоу пытался меня убить.

— Это неважно. Дело не в Вэнь Чжоу, а в вашем брате и в его гибели. В том, что вы из-за этого чувствуете. И в смерти Цзянь. Он знает, что она оплатила ваших телохранителей. Нас.

Тай уставился на нее.

— Он запомнит, что вы ехали в том кортеже из Синаня, когда он говаривал с солдатами о перевале Тэн, и стал причиной того, что произошло в Ма-вае.

— Мы не знаем точно, сделал ли он это! — воскликнул Тай. И огляделся, чтобы убедиться, что они одни.

— Нет, мы знаем, — мягко возразил Люй Чэнь. — И еще мы знаем, что это почти наверняка был правильный поступок. Это было необходимо.

— Сыма Цянь тоже так думал! — сказала Сун. — Если бы он был здесь, он бы это подтвердил, и вы бы его послушались! Шиньцзу было необходимо, чтобы Чжоу умер, и он мог предвидеть, что случится после этого с Вэнь Цзянь, и даже реакцию отца на ее смерть. Империи нужен был молодой император, чтобы сражаться с Рошанем. Кто это станет отрицать?

— Я не хочу верить, что он намеренно сделал все это, — сказал Тай, сжимая свою чашку с вином.

Проблема, настоящая проблема была в том, что он все-таки считал это возможным. Он и сам думал так в тот ужасный день. И эти мысли с тех пор не покидали его.

Он посмотрел на двух своих телохранителей. Вздохнул и тихо сказал:

— Вы правы. Но это одна из причин, почему я не поеду на север. Я признаю, то, что вы говорите, может быть правдой. Я даже признаю, что так должны поступать люди при дворе, имеющие власть, если им предстоит руководить империей, особенно — в военное время. Но это… я не признаю этого в моей собственной жизни.

— Я это знаю, — согласилась Сун, уже более спокойно. — Но если вам предстоит отойти в сторону, то ради собственной безопасности и чтобы не попасть под подозрение, вам нужно сначала привести к нему коней, дать ему увидеть, как вы кланяетесь ему с тем кольцом на руке, которое он вам подарил. Император должен видеть, что вы не прячетесь от него. Выслушать вашу просьбу о разрешении удалиться. Решить, что он вам доверяет.

— Она права, мой господин, — поддержал ее Люй Чэнь.

— Господин Сыма согласился бы со мной, — повторила Сун.

Тай сердито взглянул на нее:

— Господин Сыма никогда в жизни не занимал никакой должности при…

— Я знаю, — перебила она, хотя и мягко. — Но все равно он бы со мной согласился. Шэнь Тай, отведите коней на север, а потом просите его отпустить вас домой — в качестве награды.

— А если он откажется?

Она прикусила губу. И вдруг опять показалась очень юной.

— Не знаю. Но знаю, что я права, — с вызовом ответила она.

Он попросил принести письменный столик, бумагу, тушь, кисти и лампы для комнаты.

Гроза прошла. Его окно выходило на юг, что было удачно; у него была лучшая комната, в конце длинного коридора наверху. Он открыл ставни. Воздух был сладкий и мягкий, жару погасил дождь. Тай слышал, как капает вода с выступающего свеса крыши. Солнце почти село, когда он начал писать.

Это было сложное письмо. Она начал с полного приветствия, безупречно официального, вспомнив все, что узнал об этом во время подготовки к экзаменам. Первое послание новому императору, объясняющее, почему он не вернется, как ему было приказано. Потому что его маленькая каньлиньская телохранительница была не единственным непокорным человеком в этой гостинице.

Он использовал все титулы императора, какие смог вспомнить. Он выбрал самую красивую каллиграфию. Это письмо могло решить его судьбу.

Поэтому он даже упомянул Ли-Мэй, поблагодарив семью императора, Девятую династию, за великую честь, оказанную единственной дочери его отца. Конечно, это выражение благодарности было также напоминанием о том, что семья Шэнь породнилась с династией и может, несомненно, считаться лояльной.

Он не упомянул о брате. Лю умер с честью, храбро, но разумнее не упоминать о том, что имело отношение к Вэнь Чжоу. С другой стороны, Тай все же намекнул, тоже косвенно, что его мать и любимая наложница отца живут одни с еще маленьким сыном в своем имении, и живут так уже давно. А также о том, что сам он еще не видел надгробия своего уважаемого отца и надписи на этом камне. Не имел возможности преклонить перед ним колени или принести положенную предкам жертву вином. Он находился у Куала Нора. В результате этого император получит сардийских коней, они уже прибыли, если Шиньцзу читает его письмо.

Всех, за исключением десяти «божественных коней» (он оставил себе десять из них, потому что должен наградить некоторых людей за их помощь или оказать им почести), Шэнь Тай покорно просит принять августейшего императора Шиньцзу, чтобы использовать их так, как Сын Неба и его советники сочтут нужным. Для самого недостойного слуги высокочтимого императора, Шэнь Тая, сына Шэнь Гао (в этом месте письма он перечислил все звания и титулы своего отца), будет предметом великой гордости, что он смог помочь Катаю таким образом.

Он написал о своей преданности Девятой династии и самому императору, так как он, который теперь занял Трон Феникса (и поднимется, подобно фениксу из пепла войны!), помог самому Таю, соизволив вступиться за него однажды в Ма-вае, и еще раз во дворце, и спасти от убийственных планов человека, чье опозоренное имя Тай не желает даже писать.

Он некоторое время думал над этой частью письма, пока ночь сгущалась за окнами, но, несомненно, было правильным ясно дать понять, что Вэнь Чжоу хотел убить Тая.

Он снова поколебался, прихлебывая вино, пока перечитывал написанное, потом упомянул кольца, которые августейший и славный император и отец-император, да хранят их боги на всех девяти небесах и даруют им покой, вручили недостойному, но преданному Шэнь Таю своими собственными руками.

Он смотрел на эту часть письма и раздумывал о ней: нельзя ли ее понять так, будто отец, а не сын должен сидеть на троне, когда услышал, как открылась дверь его комнаты.

Он не обернулся, оставшись на циновке у столика для письма, лицом к открытому окну. Дул ветерок, уже появились звезды, но три лампы слишком ярко освещали комнату, и света звезд почти не было видно.

— Если бы я хотела вас убить, вы уже были бы покойником, — сказала она.

Тай положил кисть.

— Это было первое, что ты мне сказала, в крепости у Железных Ворот.

— Я помню, — подтвердила Сун. — Как вы узнали, что это я?

Он нетерпеливо покачал головой, глядя в окно:

— Кто еще это мог быть?

— Кто? Возможно, убийца из Тагура, который попытался в последнюю минуту помешать коням пересечь границу?

— У меня каньлиньские телохранители, — возразил Тай. — Он бы и близко не подобрался к моей комнате. Я узнал твои шаги, Сун. Я уже их изучил.

— Вот как!

— Я думал, что на этот раз закрыл дверь на засов.

— Это правда. Но это старая гостиница. Дерево усохло, оставив слишком большой зазор между дверью и стеной. Можно приподнять засов мечом.

Он продолжал смотреть в окно.

— Но я должен был это услышать?

— Возможно, — ответила Сун, — хотя человек опытный может проделать подобное тихо. Вот почему вам нужны телохранители.

Он устал, но ему стало весело.

— Неужели? Зачем убийце на меня охотиться теперь? Я ведь никому не могу быть полезен во время войны…

Она секунду помолчала.

— Я была сердита. Я говорила не серьезно.

— Тем не менее это правда. После того как император получит коней.

— Я… я сама так не думаю. Я пыталась вас переубедить. Он услышал ее шаги, когда Сун вошла в комнату.

Через несколько мгновений она задула одну лампу. Та, что стояла ближе к нему, освещала его столик для письма. И поскольку она подошла близко, он уловил аромат духов. Она никогда не душилась.

Тай обернулся.

Она уже подошла ко второй лампе. Нагнулась и задула и ее тоже, оставив только ту, что у кровати. Повернулась к нему.

— Я по-прежнему пытаюсь вас убедить, — сказала Вэй Сун, и ее туника соскользнула с плеч на пол.

Тай быстро встал. На секунду отвел глаза, потом она снова притянула его взгляд. Гибкая фигурка. Через все ребра на одном боку тянулась длинная, неглубокая рана. Он знал, как Сун получила эту рану.

— Прошу простить мое смущение при свете ламп, — прошептала она.

— Смущение? — удалось выдавить Таю.

Единственная лампа рядом с ней освещала больше одну грудь и левую сторону ее лица. Женщина медленно подняла руки и начала вынимать шпильки из волос.

— Сун, что… это для того, чтобы убедить меня отправиться на север? Ты не должна…

— Нет, — ответил она, стоя с поднятыми руками и открывая свое тело его взгляду. — Это была неправда, насчет убеждения. Просто мне показалось это умным объяснением. Фраза из квартала удовольствий? Они там умные, я знаю. И красивые.

Она положила шпильку на столик у постели, потом вынула и положила еще одну, двигаясь медленно, освещенная светом.

— Это прощание, — сказала она. — Может быть, мы больше никогда не встретимся, раз вы не едете на север.

Тая завораживали ее движения. Она убивала ради него, он видел это в Чэньяо, в саду. Она стояла босая, в одних тонких каньлиньских штанах. Обнаженная по пояс.

Вынув последнюю шпильку, она тряхнула головой, распуская волосы.

— Прощание? — переспросил Тай. — Вас ведь наняли на десять лет! На это время вы мои! — Он пытался говорить с иронией.

— Только если будем живы, — ответила она, отведя взгляд. Но Тай успел заметить, как она прикусила губу. — Я готова быть вашей, — прибавила она.

— Что ты говоришь?

Она снова посмотрела на него и не ответила. Но ее широко расставленные глаза смотрели прямо в его глаза, не отрываясь, и он подумал в который раз: сколько же в ней отваги!

А затем, во второй раз за этот день, Тай осознал, что внутри него что-то уже произошло, вероятно некоторое время назад, и что он только сейчас, в краткое мгновение после удара грома, освещенное лампой, понял это. Он в изумлении покачал головой.

— Я могу сейчас уйти, — сказала она, — и уеду до наступления утра забирать коней.

— Нет. Я тоже должен присутствовать там, помнишь? — возразил Тай. Он набрал в грудь воздуха. — Я не хочу, чтобы ты ушла, Сун.

Она казалась такой юной, маленькой, и почти невыносимо беззащитной.

Он прибавил чуть охрипшим голосом:

— Я хочу, чтобы ты никогда не уходила.

Неожиданно она снова отвела взгляд. Тай увидел, как на этот раз вздохнула она. Медленно выдохнула. И сказала:

— Вы говорите это серьезно? Это не потому что я была… что я это сделала?

— Мне уже доводилось видеть женщин без одежды, Сун.

Она подняла голову.

— Знаю. И я худая, и у меня эта новая рана, после нее останется новый шрам. И еще один на ноге, и я знаю, что не проявляю должного уважения, и…

Она стояла совсем близко. Он шагнул вперед и нежно прижал ладонь к ее губам. Потом убрал руку и поцеловал ее, тоже нежно, в первый раз. Потом снова поцеловал, но уже по-другому.

Он смотрел на нее сверху вниз, при свете единственной зажженной лампы. Глядя ему в глаза, она сказала:

— Я не очень опытна в таких делах…

Прошло немного времени. Они лежали в постели, она положила левую ногу на его тело, а голову — на плечо. Волосы ее рассыпались. Лампу недавно погасили. Дождь прекратил капать с края крыши. Они видели лунный свет, слышали пение ночной птицы.

Тай сказал:

— Не слишком опытна?

И скорее почувствовал, чем увидел ее улыбку.

— Мне говорили, что мужчинам нравится слышать это от женщины. Это заставляет их чувствовать себя сильными.

— В самом деле?

— Так мне говорили. — Одна ее рука играла на его груди, спускаясь вниз, к животу, потом снова скользила вверх. — Ты был на горе Каменный Барабан, Тай. Ты должен помнить, что происходит там по ночам. Или никто из женщин…

— Думаю, я не стану отвечать на этот вопрос.

— Возможно, пока не станешь, — пробормотала она.

Луна выложила дорожку света на полу комнаты.

— Ты всегда приходишь ко мне в комнату, — сказал Тай.

— Ну, однажды я спасала тебя от женщины-лисы, помнишь?

— Она не была женщиной-лисой.

— Она была ловушкой. Потрясающе красивой.

— Потрясающе, — согласился он.

Сун фыркнула:

— Даже если она не была дайцзи, мы с Сыма Цянем решили, что ты не в том состоянии, чтобы устоять перед ней той ночью. А если бы ты переспал с дочерью губернатора, это поставило бы тебя в очень трудное положение.

— Понятно, — осторожно ответил Тай. — Вы с поэтом так решили?

— Да. Разумеется, они хотели поставить тебя в трудное положение. Сюй Бихай хотел получить коней.

— Ты не думаешь, что она могла просто влюбиться в меня?

— Наверное, это возможно, — ответила Сун. Ее тон говорил об обратном.

— Она была очень красива, — сказал Тай.

Сун ничего не ответила.

— И ты тоже, — прибавил он.

— Ах! Это наверняка заставит меня влюбиться! — она снова рассмеялась. — Я бы атаковала тебя, если бы ты вошел в мою комнату во время путешествия.

— Верю.

— Теперь я бы так не поступила, — с шутливым раскаянием в голосе сказала она.

Его очередь рассмеяться.

— Рад это слышать… — Через секунду он прибавил: — Сун, я хотел тебя еще в первую ночь у Железных Ворот, когда ты вошла.

— Я знаю, — ответила она. Он почувствовал, как она пожала плечами. Ему было знакомо это движение. — И не чувствовала себя польщенной. Ты провел два года в одиночестве. Любая женщина…

— Нет. Именно ты. Думаю, с того момента, как ты вышла во двор.

— У меня были распущены волосы, — сказала она. — Мужчины очень предсказуемы.

— Правда? Я тоже?

Молчание.

— Ты — не очень.

Они слушали пение птицы за окном.

— Я поеду на север, — сказал он.

Она решительно покачала головой:

— Нет. Ты уже принял решение, Тай, и начинать после этого путешествие — плохая примета. Дописывай свое письмо. Мы возьмем его с собой. Мы решили, что твоя сестра и то, что Вэнь Чжоу хотел тебя убить, должны обеспечить тебе безопасность. Вместе с конями.

— Вы так решили?

— Да, Люй Чэнь и я.

— А что, если я решу…

— Тай, ты уже решил. Это было благородное решение. Я просто боялась.

— А теперь я буду бояться за тебя. Идет война, ты едешь далеко…

Она тихо рассмеялась:

— Я — каньлиньский воин, еду вместе с шестьюдесятью другими воинами. Вот уж тут у тебя нет никаких разумных оснований для страха.

— Когда страх бывает разумным?

Ее рука замерла, легла на его грудь.

— А потом? — спросил он. — После того как вы доберетесь до императора?

Она заколебалась:

— Есть одна вещь, которую мне необходимо сделать.

Он лежал, вспоминая: «Мы хотим убить двоих из них, позднее. Это следует сделать».

Он сжал ее руку.

— Сун, если ты сама убьешь тех двоих и кто-нибудь свяжет тебя со мной…

— Я знаю, — прошептала она. — Это другое. Те двое из армии Второго округа, вероятно, уже мертвы. Они опозорили нас, и наше святилище этого не допустит. Думаю, император это знает. По-моему, он не огорчится. Я имела в виду не это.

— Тогда что?

— Мне придется просить разрешения покинуть ряды каньлиньских воинов. Я должна сделать это в моем собственном святилище.

Тай ничего не сказал. Он был глубоко тронут.

Она неверно поняла его молчание:

— Я ничего не прошу, Тай. Если будет только эта ночь, я…

Он снова закрыл ей ладонью рот:

— Ты должны вернуться, Сун. Мне необходимо, чтобы ты научила меня жить по-другому.

— Я была только каньлиньским воином, — ответила она, когда он убрал руку.

— Тогда, может быть, мы научим друг друга?

Он почувствовал, как она кивнула, а потом добавила:

— Но я не верю, что мир позволит тебе остаться у той речки до конца дней.

— Может быть, и не позволит. Но я не хочу затеряться в пыли и шуме. Стать тем, чем стал Лю. В Да-Мине…

— Если они только вернут назад Да-Мин.

— Да.

— Ты… ты считаешь, что вернут?

Тай полежал в темноте, думая об этом.

— Да. Это может произойти не скоро, но новый император мудрее Рошаня, и я думаю, Рошань скоро умрет. Это еще не конец Девятой династии.

— Будут перемены.

Он провел рукой по ее волосам: невообразимый подарок судьбы, что он может это сделать!

— Вот это и есть перемена, Сун.

— Понимаю. Ты предпочитаешь меня такой? Послушной и покорной? — Ее рука опять пришла в движение.

— Покорной? Это так же, как насчет неопытности раньше?

— Мне придется многому научиться, — прошептала она. — Я это знаю. — И она приподняла голову с его плеча и соскользнула ниже, туда, куда уже спустилась ее ладонь…

Чуть позже Таю удалось произнести, с некоторым усилием:

— Они вас учат этому на горе Каменный Барабан?

— Нет, — ответила она с нижнего конца постели. А потом, другим голосом, прибавила: — Но я не наложница, Тай.

— Это точно, — пробормотал он. И почувствовал, как она подняла голову.

— Что это означает? Мне не хватает того мастерства, к которому ты привык?

— Ты могла бы его приобрести, — рассудительно произнес он. — Если приложить достаточно усилий и потратить достаточно времени…

У него вырвался резкий, сдавленный звук.

— Я не расслышала, — ласково прошептала она.

Он с трудом пришел в себя.

— Ох, Сун! Уцелею ли я, живя с тобой?

— Если будешь более осторожным в том, что говоришь, — задумчиво ответила она. — Не вижу причин, чтобы ты не уцелел. Но я не наложница, Шэнь Тай.

— Я уже сказал, что знаю это, — запротестовал он. — До того как ты меня укусила.

Он прочистил горло, чувствуя себя удивительно уверенным в себе. Уверенным в этом мире или в его маленькой части.

— Вы окажете мне большую честь, госпожа Вэй Сун, если перед тем, как вы поведете моих коней на север, мне будет позволено узнать имя вашего отца и вашей матери и местонахождение их дома. Чтобы моя мать могла написать им и обсудить возможности на будущее.

Она прекратила двигаться. У него возникло ощущение, что она прикусила нижнюю губу.

— Ваша служанка будет счастлива, если ваша уважаемая мать пожелает начать такую переписку.

Подобная официальность, учитывая то, что она делала в тот момент и что теперь снова начала делать, поражала воображение.

Он дотянулся до нее и подтянул наверх (она была такой маленькой), и положил ее на спину, и приподнялся над ней. Вскоре после этого она начала издавать тихие звуки, потом более напряженные, а затем, через какое-то время, под пение птицы за окном, она произнесла, и это был то ли вздох, то ли крик:

— Ты научился этому в Северном квартале?

— Да, — ответил он.

— Хорошо, — сказала она. — Мне это нравится.

И, изогнувшись всем телом, как тогда, когда она взлетала на стену в Чэньяо или во время схватки с убийцами, в одиночку, с двумя мечами, она снова оказалась над ним. Ее губы нашли его рот, и она сделала зубами что-то такое, что заставило Тая внезапно понять: в те ночи на пути из Чэньяо он видел так живо во сне вовсе не женщину-лису. Это было она, Вэй Сун.

Странность этого мира…

В нем разгоралось сияние, яркое, как первый весенний цветок на снегу, и ощущение, что он ничего этого не заслужил, что он недостоин такого подарка.

И еще сейчас Тай прощался в душе, и это было очень больно: с зелеными глазами и золотыми волосами, с музыкой и с ее отвагой, — и он не позволил себе отвернуться от этого.

Наверняка человеку позволено помнить подобные вещи? Не помнить их было бы неправильно, думал Тай.

Разветвление дорог. Круговорот дней, времен года и лет. Жизнь иногда дарит любовь, часто — печаль. Если вам очень повезет — истинную дружбу. Иногда бывает война. Вы делаете все, что в ваших силах, чтобы создать для себя покой до того, как уйдете в ночь и оставите позади мир, как и все люди. И вас забудут или будут помнить, как позволит время или любовь…

Эпилог

Второй сын генерала Шэнь Гао прошел по мосту над рекой Вай и добрался до своего дома в тот самый день, когда Ань Ли, обычно называемый Рошанем, умер на горячих источниках Ма-вай, недалеко от Синаня.

Рошань, который был неизлечимо болен, как всем известно, умер отнюдь не от сахарной болезни. Его убил слуга, когда самопровозглашенный император отдыхал после ванны с целебной водой. Слуге приказал это сделать и вручил оружие старший сын Ань Ли. Ань Рон был не согласен с некоторыми аспектами политики отца и нетерпелив от природы.

Слугу, разумеется, казнили. Человек может согласиться стать орудием чуждой насильственной смерти в ожидании награды, но награда не обязательно последует.

Гораздо дальше к северу в тот же день, в серый час перед рассветом, Тардук, сын и наследник кагана богю, был убит волком в своей юрте.

Собаки не залаяли и никто не подал никакого сигнала о том, что волк появился в лагере, который разбили наследник и его приближенные, выехавшие на охоту. Сам Тардук успел лишь раз вскрикнуть перед тем, как волк вырвал ему горло. В волка попало, по крайней мере, две стрелы, когда он убегал в рассеивающийся туман.

Ни одна собака не бросилась его догонять.

Совпадения такого рода — события, происходящие в одно и то же время, на большом расстоянии друг от друга, — редко замечают те, кто живет (или умирает) в эти моменты или дни. Только терпеливый историк, получивший доступ к летописям, может обнаружить такие совпадения, прилежно читая тексты, сохранившиеся после времен и династий прошлого. Возможно, он испытает радость ученого или погрузится в размышления, обдумывая их.

Найденные совпадения не всегда имеют какое-то значение.

Время появления таких событий не обязательно меняет ход истории или проливает свет на то, как и почему люди совершали то, что совершали.

Среди ученых господствует мнение, что только в том случае, если можно доказать, что события совершались под влиянием одних и тех же побуждений, или если значительная личность узнавала о том, что случилось в другом месте, и когда именно, считалось важным занести такие совпадения в летописи минувшего.

Другие считают иначе. По их мнению, прошлое — это свиток, в котором мудрец, разворачивающий его, может прочесть, как время, судьба и боги строят сложные модели событий, а эти модели могут повторяться.

И все же, вероятно, что даже те, кто придерживается этих взглядов, согласились бы, что Шэнь Тай, сын генерала Шэнь Гао, возвращающийся домой, был недостаточно важной фигурой в те дни в начале восстания Ань Ли, чтобы его передвижения стали частью сколь-нибудь важной модели.

Только сказочник, а не настоящий ученый, — человек, пишущий историю для дворца или базара, — отметил бы эти совпадения и посчитал нужным включить в свой рассказ, но и сказочники не слишком важные персоны. В этом единодушны все историки-мандарины.

Шэнь Тай даже не сдал экзамены к этому времени! У него не было официального статуса, это правда, хотя любой честный летописец отдавал должное его мужеству у Куала Нора и той роли, которую сыграли в итоге его сардийские кони.

Его мать и Вторая мать уехали в Ханду, центральный город префектуры. Они взяли повозку, чтобы купить продукты, как сообщил Таю их управляющий. Во время разговора управляющий все время кланялся и улыбался. Можно даже сказать, что он сиял, подумал Тай.

Да, сказал управляющий, младший сын Чао сопровождает их, вместе с несколькими сильными слугами, вооруженными тяжелыми посохами. Нет, пока в их городе не было серьезных беспорядков, но всегда лучше проявить осторожность, господин, не правда ли?

Правда, согласился Тай.

Управляющий и другие слуги, столпившиеся за его спиной в быстро наполнившемся людьми дворе, явно были растроганы возвращением Второго сына. Тай и сам был растроган. Скрип ворот мог заставить его расплакаться, если бы он не сдержался.

На павловниях, закрывающих от солнца аллею, еще не опали листья. Осень пока не добралась до них. Персики и сливы уже собрали, как ему доложили. Семья в этом году усердно этим занималась. Госпожа и Вторая госпожа руководили консервированием садовых фруктов на зиму на случай возможной нехватки продуктов.

Тай напомнил себе, что ему тоже нужно попасть в Ханду. Человек по имени Пан, одноногий. Ему нужно заплатить за хранение тайного запаса зерна. Об этом ему сказал Лю.

Лю уже должны были похоронить здесь.

Он прошел через имение в сад, неся вино в агатовой чашке. Миновал пруд, на берегу которого проводил так много времени вместе с отцом, наблюдая, как Шэнь Гао бросает хлеб золотым рыбкам. Рыбы были крупные и медлительные. Каменная скамья до сих пор стоит здесь. Конечно, стоит. Почему такие вещи должны меняться из-за того, что человек уезжает? Разве два года — это большой срок?

Впрочем, для людей это большой срок. Два года могут изменить мир. Но для камней, для деревьев, покрывающихся листьями весной и сбрасывающих их осенью, два года — незначительный срок. От брошенного в пруд камня расходится рябь, рябь исчезает, и не остается ничего…

Когда любимые уходят, остаются воспоминания.

Тай пересек сад и пришел к возвышению, на котором находились могилы. Недалеко от того места, где их речка поворачивает на юг, чтобы встретиться с Вай и исчезнуть.

Там он увидел новый могильный холм Лю. Над ним еще не было надгробия, не было надписи, высеченной на камне. Это будет сделано через год. Незначительный отрезок времени для деревьев, для камня или для движения солнца по кругу. Один-единственный год. Но кто знает, что он принесет мужчинам и женщинам под небесами?

Тай не знал. Он не обладает даром предвидения. Он не шаман, внезапно подумал он. И вздрогнул, удивляясь, почему этот образ пришел ему в голову.

Он стоял перед могилой своего отца. Вокруг было тихо. Журчание ручья, пение каких-то птиц, ветер в листве. Деревья бросали тень на то место, где лежали его родные, и будут лежать, где когда-нибудь упокоится и он.

Тай поставил свою чашку и опустился на колени. Склонил голову и коснулся зеленой травы у могилы. Он сделал это три раза. Встал, взял чашку и вылил жертвенное вино на землю, на могилу отца.

И только теперь прочел слова, которые его матери (или, может быть, его брат Чао, уже не малыш) написали на камне.

Не было таким уж большим совпадением, что они выбрали строки Сыма Цяня: Изгнанный Бессмертный был выдающимся поэтом их эпохи. Конечно, они читали его стихи, выбирая надпись. Но все равно…

Лук выбирая, выбери прочный,

Стрелу выпуская, длинной стреляй,

Чтоб победы добиться, захвати вожака.

Но главное знанье в душе береги —

Войну затевают, чтоб мир возвратить.

Иногда, подумал Тай, в душе слишком много чувств одновременно. Ты даже не можешь начать разбираться в них и способен лишь чувствовать, как переполнено твое сердце.

— Хороший выбор, правда? — произнес кто-то у него за спиной.

Как переполнено твое сердце…

Он обернулся.

— Это Чао выбрал надпись. Я им горжусь, — сказала его сестра.

Переполненное сердце может выйти из берегов, подобно реке весной. Увидев ее, услышав знакомый голос, Тай заплакал.

Ли-Мэй шагнула вперед.

— Брат, не надо. Иначе я тоже заплачу!

Она уже и так плакала, как он видел. Потеряв дар речи, он обнял ее. Она была одета в каньлиньскую одежду, и он не понимал этого, как не понимал и того, как она оказалась здесь, где ее можно обнять.

Сестра положила голову ему на грудь и обвила его руками, и они стояли так вместе у могилы и надгробия их отца.

Ли-Мэй носила черные одежды каньлиньских воинов для собственной безопасности. В них она приехала сюда. Пока еще было слишком рано более широко объявлять о ее прибытии. Родные были в курсе, и слуги в доме, но в деревне знали только, что несколько каньлиньских воинов приехали с востока в имение Шэнь и привезли прах старшего сына для погребения, а один воин, женщина, остался потом в качестве телохранителя.

Теперь появилось еще три каньлиньских воина, они прибыли вместе с Таем от границы.

— Ты спас меня, — сказала Ли-Мэй.

Первые слова, когда они отошли к каменной скамье у реки (любимое место Шэнь Гао на земле) и сели рядом.

Она рассказала Таю всю историю, и, слушая ее, он преисполнился изумления от того, как устроен мир.

— Он заставил меня оставить отпечаток ладони на коне, нарисованном на той стене, в пещере, — сказала она.

И еще:

— Тай, я убила там человека.

И еще:

— Мешаг — наполовину волк, но он сделал то, что сделал, из-за тебя.

(А раньше, в то же утро, он уже перестал быть наполовину волком.)

И потом, в конце:

— Я хотела остаться на горе Каменный Барабан, но мне было отказано. Они мне сказали — что по той же причине, по какой не приняли тебя.

— Мне не отказали! Я уехал!

Она громко рассмеялась. Звук ее смеха, здесь, дома, исцелил одну рану мира.

— Ли-Мэй, — сказал Тай, — я выбрал женщину. Жену.

— Что? Что? Где она?

— Перегоняет моих коней к императору.

— Я не…

— Она — каньлиньский воин. Она сопровождает их на север, вместе с шестьюдесятью другими воинами.

— На север? Через все это? И ты позволил ей?

Тай грустно покачал головой:

— Неправильно так говорить. Ты поймешь, когда познакомишься с ней. Ли-Мэй, может быть, она даже вполне достойна тебя.

Сестра презрительно фыркнула, он хорошо помнил эту привычку. Потом улыбнулась:

— Достойна ли она тебя?

— Да, — ответил он. — Послушай, я сейчас тебе расскажу.

Тай начал с Куала Нора. Пока он рассказывал, солнце плыло по небу, скрываясь за белыми облаками и выходя из-за них. Пришел слуга, не в силах сдержать улыбку, и сказал, что обе матери и брат вернулись из Ханду. Тай встал и пошел к ним на главный двор, и упал на колени. Потом встал, и его радостно приветствовали дома.

Стоя поодаль и глядя на это, потому что она уже поговорила с ним и потому что недавно дома так же встречали ее саму, Ли-Мэй с досадой обнаруживает, что снова плачет.

Тай уже сообщил ей, что намерен остаться здесь и не ехать к императору. Она это понимает, конечно, понимает: в Катае существует давняя традиция, уходящая корнями к самому учителю Чо, что сильный мужчина стремится к равновесию между желанием быть полезным, стать придворным, «плыть в общем потоке», и противоположным стремлением к тишине, рекам и горам, к размышлению, вдали от хаоса дворца.

Ли-Мэй это знает, понимает брата, сознает, что отчасти чувства Тая связаны с Лю. Но у нее возникает ощущение — уже в тот первый день, когда он вернулся домой, — что ей нужно идти другим путем. Империя намного больше, чем это тихое поместье у реки. Она уже даже побывала за ее границами и испытывает слишком жгучую жажду узнать напор и сверкающее великолепие этого мира.

В свое время, говорит себе Ли-Мэй. Она не спешит.

Нужно предпринять шаги и действовать постепенно, избегать ловушек. Но тот человек, который теперь стал их императором, великий и славный Шиньцзу, когда-то провел рукой по ее спине, когда она смотрела на танец во дворце Да-Мин. Интересно, думает она, помнит ли он. Можно ли сделать так, чтобы он вспомнил.

Она оглядывается, видит плачущих и улыбающихся слуг и внезапно вспоминает другой танец: это тот самый двор, где когда-то, совсем маленькой, она пыталась устроить представление для своего отца и упала в листья из-за ветра.

По крайней мере, Тай высказал предположение, что она упала именно поэтому. А Лю… Лю тогда велел ей никогда не останавливаться во время выступления, даже если сделала ошибку. Продолжать, словно совсем ничего не случилось, словно ты никогда не делала никаких ошибок.

Она до сих пор не совершила жертвенное возлияние на могиле старшего брата. И не уверена, что когда-нибудь это сделает.

Много лет спустя она все-таки это сделает — совершит возлияние в память о Шэнь Лю, — но только после того, как близкое прошлое станет отдаленным прошлым. То, как мы помним, меняет то, как мы жили.

Время течет в обе стороны. Мы делаем историю нашей жизни.

* * *

Пришла осень. Листья павловний опали однажды ночью и лежали на земле, когда обитатели усадьбы проснулись. Они оставили их на дорожке на этот день, по семейной традиции, а потом, на следующее утро, все члены семьи подметали листья.

Зимой пришло послание из двора императора Шиньцзу. То есть из его временного двора в Шуцюане.

Великий и славный император подтверждал получение письма своего верного слуги Шэнь Тая. Он подтвердил прибытие в Шуцюань сардийских коней в количестве около двухсот пятидесяти голов, переданных в дар Катаю от того же верного слуги империи.

Император сочувствует и понимает, что после трудов на западе и горестных событий в семье господин Шэнь желает провести какое-то время с матерью и заняться делами поместья семьи. Император одобрял такие поступки, продиктованные преданностью.

Господин Шэнь должен согласиться, и он на это надеется, что все преданные и дееспособные мужчины нужны Катаю в такие неспокойные времена, как нынешние, и его присутствие при дворе, когда бы оно ни состоялось, будет приветствоваться императором.

В подтверждение благосклонности императора и в знак признания оказанных услуг император счел нужным увеличить количество земель на юге и на востоке сверх тех, которые уже подарил Шэнь Таю его досточтимый отец-император. Документы прилагаются. Император также с удовольствием удовлетворил просьбу господина Шэня о семи сардийских конях. Император даже пошел так далеко, что выразил свое личное мнение (это было необычным) о том, что при данных обстоятельствах это скромное количество. Эти семь коней вскоре будут ему доставлены с охраной, если будет на то воля богов.

Тай несколько раз глубоко вздохнул, читая и перечитывая эти строки. Кажется, он своего добился.

Эти земли, по сути, не принадлежат императору, так что он не может их дарить, подумал Тай. Слишком уж неопределенная ситуация сложилась на востоке. Но все же документы принадлежали ему, Тай держал их в руках, и когда-нибудь, возможно, судьба снова улыбнется Катаю и Девятой династии. Важно было то, что на его отсутствие при дворе получено согласие. По крайней мере, так казалось.

Семь коней вернутся к нему. Такое количество он выбрал по очень простой причине: раньше он обещал десять коней Цзянь (она хотела учить их танцам). Трех он оставил Бицану, осталось семь. Не считая двух для себя, у него были люди, которым он хотел подарить этих коней.

Его младший брат, его сестра. Комендант крепости у Железных Ворот. Поэт, если он когда-нибудь снова с ним встретится. Женщина, которую он любит, — это будет его свадебный подарок.

Если он когда-нибудь снова с ней встретится…

Кони действительно прибыли, вскоре после письма, в сопровождении двадцати солдат Пятого военного округа. Новые солдаты остались и образовали гарнизон в Ханду. Они были переданы в подчинение Четырнадцатой армии, базирующейся там, но более точно — самого Тая. Они привезли документы, в которых господин Шэнь назначался главнокомандующим Четырнадцатой кавалерии, в обязанность которой входило поддержание порядка в Ханду и окружающей сельской местности. Он подчинялся непосредственно губернатору, которому (а также префекту), господину Шэню предлагалось нанести визит, как только позволят обстоятельства.

Он попросил мать написать родителям Сун. Ответ стоил ему целого дня размышлений, когда он узнал, кто ее отец. В конце концов, вероятно, больше из почтения к этому человеку, чем по другой причине, Тай закончил свои размышления на берегу реки хохотом. То, кто она такая, многое объясняло. Он рассказал об этом Ли-Мэй, пытался заставить ее понять, почему это забавно, но она не смеялась, а, напротив, выглядела задумчивой.

Пришел ответ, адресованный его матери, в котором отец Вэй Сун давал официальное согласие на почетное предложение его дочери стать супругой члена семьи Шэнь. В этом письме выражалось личное восхищение генералом Шэнь Гао, но также отмечалось, что каньлиньские женщины, в соответствии с кодексом их ордена, всегда имеют право отказаться от подобного предложения и остаться в рядах воинов. Отец Вэй Сун обещал сообщить дочери о своем одобрении, но окончательное решение останется за ней.

На протяжении зимы, благословенно мягкой в их местности, когда начались разные неприятности, Тай посвятил себя делам префектуры.

Военные действия еще не добрались до их района, зато добрались беженцы, и все они испытывали лишения. Бандиты, вынужденно или пользуясь удобным моментом, стали проблемой, и солдаты Четырнадцатой кавалерии были заняты борьбой с ними.

Тай также принял решение (не очень трудное решение) и начал раздавать беднякам запасы зерна из тайного хранилища Лю. Он поручил это дело своему брату Чао, которому помогал Пан, человек из Ханду.

У семьи Шэнь было достаточно средств, хотя имущество самого Лю находилось в основном в Синане, и, наверное, после смерти Первого сына было конфисковано из-за его связи с Вэнь Чжоу. Слишком рано было заниматься этим, но Тай и сам стал теперь богатым, а Ли-Мэй получила много подарков, когда ее сделали принцессой. Их доставили сюда, так как не ожидали, что она когда-нибудь снова увидит Катай.

Тай подарил ей коня, а другого — Чао.

По вечерам, когда он не выезжал патрулировать вместе со своими кавалеристами, он пил вино, писал стихи, читал.

Еще одно письмо пришло однажды после обеда, его привез курьер с юго-запада: Сыма Цянь посылал другу привет и сообщал, что он по-прежнему находится у отца-императора. Там, где они живут, водятся тигры и гиббоны. Поэт совершил путешествие к ущельям Большой реки и остался при своем мнении, что в мире больше нет подобных мест. Он прислал три поэмы, которые написал.

Пришло известие о смерти Ань Ли.

После него вспыхнула надежда, но ненадолго. Восстание уже набрало силу и зажило своей жизнью, выйдя далеко за рамки жизни человека, который его начал.

Шел дождь, грязные дороги развезло, как и всегда зимой.

От Вэй Сун ничего не было слышно до весны. В это время года, когда в саду расцветали персики и абрикосы, цвели магнолии, а на павловниях распускались новые листья и они опять затеняли аллею, письмо наконец пришло.

Тай прочел его и подсчитал расстояние и время. Оставалось шесть дней до полнолуния. Он выехал на следующее утро вместе с двумя оставшимися каньлиньскими воинами и десятью своими кавалеристами. Он ехал верхом на Динлале и вел в поводу второго сардийского коня, самого маленького.

Они ехали на север вдоль реки, по этой дороге Тай ездил всю жизнь. Он знал все гостиницы вдоль нее, шелковичные рощи и шелковые фермы. Один раз они увидели лису, у обочины дороги.

Им встретилась одна шайка разбойников, но такой большой и хорошо вооруженный отряд, как этот, испугал их, и бандиты удрали назад в лес. Тай взял на заметку это место. Позже он отправит солдат на эту дорогу. Для местных жителей эти люди представляют опасность. Можно горевать по поводу того, что могло заставить этих людей стать разбойниками, но нельзя им потворствовать.

На пятый день они добрались до перекрестка с имперским трактом. К западу от него стояла деревня. К востоку было то место, где он сидел в карете, украшенной перьями зимородка, и разговаривал с Ань Ли, который разрушил Катай, а теперь умер, оставив после себя разруху и войну.

Дальше этого места стояла у дороги почтовая станция, где он встретил Цзянь. Один из кавалеристов Тая из крепости у Железных Ворот — его звали Уцзянь Нин — погиб здесь, защищая Динлала.

А Вэй Сун была ранена, защищая его, Тая.

Им не надо было ехать так далеко. Они находились там, где им нужно. Сегодня взойдет полная луна. Тай ждал в компании солдат и двух каньлиньских воинов. Они съели солдатский паек у обочины дороги. Он еще раз перечитал письмо.

«Я узнала от своего отца, что он одобряет мое замужество. Я также получила разрешение старейшин моего святилища покинуть ряды каньлиньских воинов и совершила необходимые для этого обряды. Я приеду на юг, в дом твоего отца, если это тебя устроит. Всю осень и зиму я просидела у открытого окна, и мне стали лучше, чем раньше, понятны стихи об этом. Иногда я сердилась на тебя за то, что ты заставил меня так себя чувствовать. А иногда хотела только видеть тебя, и чтобы мой прах смешался с твоим, когда я умру. Мне будет очень приятно, мой будущий супруг, если ты встретишь меня у моста через твою речку там, где она пересекает имперский тракт между Станем и Западом. Я буду там, когда наступит второе весеннее полнолуние. Может быть, ты будешь сопровождать меня домой от Чо-фу-Са?»

Луна взошла, пока он смотрел на восток вдоль дороги.

И вместе с ней, точно в момент ее восхода, приехала она. Прискакала по имперскому тракту, в сопровождении около дюжины товарищей и телохранителей. Он узнал ее только через несколько мгновений: Сун больше не носила черные каньлиньские одежды. А ведь Тай никогда не видел ее ни в какой другой одежде. На Вэй Сун не было элегантного наряда невесты: она путешествовала, и им еще предстояло проехать какое-то расстояние до имения семьи Шэнь. Брюки для верховой езды из коричневой кожи и светло-зеленая туника с короткой темно-зеленой верхней туникой, так как воздух был еще прохладным. Волосы аккуратно заколоты.

Тай спешился и отошел от своих людей.

Он увидел, как Сун перебросилась парой слов со своими сопровождающими, после чего тоже спешилась и пошла к нему, так что они встретились одни на арочном мосту.

— Спасибо, что приехали, мой господин, — сказала она. И поклонилась.

Он тоже поклонился.

— «Сердце мое опередило нас обоих», — процитировал он. — Зима без тебя была долгой. Я привел тебе сардийского коня.

Сун улыбнулась:

— Мне это понравится.

— Откуда ты узнала старое название этого моста? — спросил он.

— Чо-фу-Са? — она снова улыбнулась. — Спросила. Старейшины каньлиньских святилищ очень мудрые.

— Я это знаю, — согласился он.

— Я рада видеть тебя, будущий супруг.

— Хочешь, я покажу тебе, как я рад? — спросил Тай.

Она залилась краской, потом покачала головой:

— Мы еще не женаты, Шэнь Тай, и на нас смотрят. Я хочу появиться перед твоей матерью в пристойном виде.

— И перед моей сестрой, — сказал он. — Она тоже ждет нас.

Глаза Сун широко раскрылись:

— Что? Каким образом?..

— Нам еще несколько дней скакать. Я расскажу тебе эту историю.

Она заколебалась, прикусила губу.

— Я выгляжу приемлемо для тебя, вот так? Чувствую себя странно, без черной одежды. Как будто я лишилась… защиты.

Поднялся ветер. Вода кружилась внизу. Тай посмотрел на свою невесту, в сумерках. Широко расставленные глаза и широкий рот. Маленькая и смертельно опасная. Он знал, как грациозно она движется, и знал ее отвагу.

— У меня есть несколько дней пути, чтобы ответить и на этот вопрос. Чтобы дать тебе понять, как ты радуешь мой взгляд.

— Правда? — спросила она.

Он кивнул:

— Ты вызываешь у меня желание всегда быть рядом с тобой.

Она подошла и встала возле него на изогнутом аркой мосту — совсем близко. И сказала:

— Пожалуйста, покажи мне моего коня и отвези меня домой.

И они поскакали вместе под луной, на юг вдоль реки от Чо-фу-Са.

Иногда даже той единственной жизни, которая нам дана, бывает достаточно…

* * *

У легенд много нитей — меньших, больших. Случайная фигура одной истории переживает драму и страсть своей жизни и смерти.

В то время жестокого восстания в Катае, под угрозой насилия войны и голода, один юный каньлиньский воин ехал назад той самой весной из далекой Сардии. Он вез письмо от женщины к мужчине и историю, которую хотел с гордостью рассказывать.

Он уцелел во время обратного путешествия по пустыням, но был убит ради оружия, коня и седла, попав в засаду к северо-западу от Чэньяо по пути из крепости у Нефритовых Ворот. Бандиты обшарили его седельные сумки, забрали все ценное и разделили. Даже подрались из-за мечей, которые были великолепны. Также они поспорили, продать ли коня или убить его и съесть. В конце концов его съели. А письмо выбросили, и оно валялось в пыли, пока его не унес ветер…

* * *

Можно было предположить, что со смертью Рошаня восстание закончится. Это была обоснованная надежда, но она не сбылась.

Его сыну, Ань Рону, очевидно, понравилось быть императором. Он продолжал утверждать волю Десятой династии на востоке и северо-востоке, изредка вторгаясь на юг.

Ань Рон унаследовал отцовскую храбрость и аппетит, а также не уступал ему в жестокости, но у него и близко не было опыта Рошаня при дворе и вокруг него, и он не умел управлять своими собственными солдатами и офицерами. В его возрасте он и не мог иметь этих навыков, придя к власти так, как он пришел. Но объяснения только объясняют, они не предлагают средств исправить положение. Ань Рон оказался неспособным добиться согласованности или координации между отдельными группировками в руководстве мятежников. Это могло подготовить их поражение и возвращение мира в Катай, но увы — времена хаоса часто рождают еще больший хаос, и восстание Ань Ли подсказало другим возможность достичь своих целей среди этого хаоса.

Многие из военных губернаторов, префектов, предводителей разбойников и некоторые народы на западных и северных границах решили, независимо друг от друга, что час их славы пробил. Наступил момент возвыситься больше, чем они могли за десятилетия богатства и могущества Катая при императоре Тайцзу.

Тайцзу молился и горевал (как говорили) на юго-западе, за Большой рекой. Его сын вел войну на севере, призывая солдат из приграничных крепостей, вербуя союзников и добывая коней.

Когда дракон на свободе, появляются волки. Когда выходят волки войны, начинается голод. Годы восстания — а точнее, восстаний — привели к голоду такого масштаба, который не имел аналогов в истории Катая. Так как все мужчины, от безбородых четырнадцатилетних подростков до едва стоящих на ногах стариков, были насильно призваны в ту или иную армию по всей империи, не осталось фермеров, чтобы пахать и убирать просо, ячмень, пшеницу, рис.

Людей косили болезни. Жители империи не могли платить почти никаких налогов на продукты или землю, как бы ни свирепствовали сборщики. Некоторые районы, так как война катилась то туда, то сюда по их земле, сталкивались с необходимостью платить налоги двум или даже трем разным отрядам сборщиков. А так как армии нужно было кормить — иначе они сами могли взбунтоваться, — какая еда могла достаться женщинам и детям, оставшимся дома?

Если сам дом еще остался. Если дети выжили. В те годы детей продавали ради еды или продавали в качестве еды. Сердца ожесточались, сердца разбивались…

Один поэт-мандарин, переживший те годы, написал известную элегию о призванных на войну фермерах и их семьях. Он оглядывался на то черное время, после того как в третий и последний раз покинул двор и удалился в свои загородные поместья.

Он не входил в число великих поэтов Девятой династии, но его признавали искусным мастером. Известно, что он был другом Сыма Цяня, Изгнанного Бессмертного, а позже — также не менее прославленного Чань Ду. Он писал:

Отважные женщины тщетно стараются справиться

с плугом,

Но правильно зерна никак в непокорную землю

не лягут.

Зимой приезжают чиновники в наши деревни

И яростно требуют, чтобы мы уплатили налоги.

Но что можно сделать, о небо, на этой разбитой

земле?

Никогда сыновей не рожайте! Они вырастают

Лишь для того, чтоб под небом чужим умереть.

Со временем восстание закончилось. Истина в том, — это поняли и этому учат историки, — что почти все когда-нибудь заканчивается.

Но с этим не могли так легко примириться на сожженных, заброшенных фермах и в деревнях по всему Катаю в те годы. Мертвых нельзя успокоить или вернуть обратно при помощи философского взгляда на события.

Император Шиньцзу вернул себе Синань, ненадолго снова потерял его, потом захватил во второй раз и уже не отдал. Генерал Сюй Бихай опять занял перевал Тэн и отражал все набеги с востока. Дворец Да-Мин восстановили, пусть и не до того состояния, в каком он был прежде.

Отец императора умер и был похоронен в гробнице возле Ма-вая. Драгоценная Наложница, которую звали Цзянь, уже лежала там, ожидая его. И императрица — тоже.

Люди начали возвращаться в столицу и в свои деревни и на фермы или в новые, потому что множество людей погибло и осталось много бесхозной земли.

Постепенно возродилась торговля, хоть и не по Шелковому пути. Теперь он стал слишком опасным, ведь гарнизоны за Нефритовыми Воротами стояли пустыми.

В результате письма с запада, из таких мест, как Сардия, не доходили. Не приезжали танцовщицы и певицы. И уж конечно, военные курьеры уже не доставляли по имперским дорогам плоды личи с далекого юга в самом начале сезона. В те годы — нет.

Сам Ань Рон был убит двумя его же генералами, что можно было предвидеть. Эти двое поделили между собой северо-восток, подобно древним полководцам, оставив все имперские амбиции. Десятая династия закончилась, испарилась, как не бывало.

Число десять считалось несчастливым в Катае еще долго после этих событий, на протяжении многих поколений, которые понятия не имели почему.

Один из двух мятежных генералов принял предложение об амнистии императора Шиньцзу в Синане и выступил против второго, присоединившись к императорской армии в победоносном сражении у Длинной стены, недалеко от горы Каменный Барабан. Во время этого сражения двести кавалеристов, четыре дуй на сардийских конях, сыграли сокрушительную роль, промчавшись по полю боя с левого фланга до правого и обратно с такой быстротой и силой, о которой другие всадники могли только мечтать.

Три человека, двое очень высокие, а третий — с одной рукой, наблюдали это сражение с северного края вершины горы Каменный Барабан. Их лица почти все время ничего не выражали, разве что тот или другой поднимал руку и указывал на сардийцев, скачущих вдоль рядов, великолепных среди бойни. Когда три старика это видели, они улыбались. Иногда они тихо смеялись, в изумлении.

— Мне бы хотелось иметь одного из них, — сказал человек с одной рукой.

— Ты ведь уже не ездишь верхом, — возразил самый высокий.

— Я бы на него смотрел. Я бы наблюдал, как он бегает. Это доставило бы мне радость.

— Почему это он должен отдать тебе сардийского коня? — спросил второй высокий старик.

Однорукий улыбнулся ему:

— Он женился на моей дочери, не так ли?

— Это я знаю. Умная девочка. Хотя и недостаточно послушная, на мой взгляд. Ей было лучше нас покинуть.

— Возможно. А он мог подарить мне коня, как ты считаешь?

— Ты мог попросить. Ему было бы трудно ответить «нет».

Низкорослый человек посмотрел на одного спутника, потом на другого. И с сожалением покачал головой:

— Слишком трудно ответить «нет». Поэтому я не могу просить. — Он снова посмотрел вниз, на поле боя. — Кончено, — сказал он. — Это закончилось еще до того, как началось.

— Ты думаешь, теперь наступит мир?

— Здесь — возможно. Но не повсюду. Мы можем не дожить до мира в Катае.

— Ты этого не можешь знать, — предостерег самый высокий.

— Я доволен хотя бы тем, — сказал третий, — что прожил достаточно долго, чтобы получить ответ насчет волка. С его стороны было учтиво прислать нам весточку. Хотя это неожиданно.

— Ты думал, он сам умрет, когда умрет волк?

— Да. А теперь он пишет нам письма. Это доказывает, что мы можем ошибаться. И еще — необходимость смирения.

Маленький старик посмотрел на него снизу вверх и рассмеялся.

— Это доказывает, что ты можешь ошибаться, — поправил он.

Другие тоже рассмеялись. Учение Каньлиня гласит: вполне допустимо смеяться, когда сердце разрывается от жалости к человечеству.

А потом они повернулись и покинули то место, откуда открывался вид на поле боя.

Мятежный генерал, который принял предложение амнистии от Синаня, мог ожидать предательства, мог даже примириться с ним, но так как империя была в таком отчаянно разоренном состоянии, новые советники нового императора решили, что предложенную амнистию следует соблюдать. Генералу и его солдатам позволили жить и снова занять свои посты на защите Катая.

Солдаты срочно были нужны на Длинной стене, на западе и на юге, на всех границах, прогибающихся внутрь под волнами набегов варваров.

Усталость иногда скорее всего остального может покончить с войной.

Говорили, что в этом случае любимая жена императора, которую некоторые более поздние историки считали опасно проницательной и слишком влиятельной, сыграла свою роль и убедила его выполнить условия этого соглашения — чтобы обезопасить границы Катая.

Первый договор был подготовлен и подписан с Тагурами. Второй — с богю. Их нового кагана, сменившего Хурока, его народ называл Волком. Не совсем понимали почему, — и тогда, и потом, — но как могут цивилизованные люди понять имена варваров, не говоря уже об их обрядах?

Рассказывали истории и том, что та самая принцесса из семьи императора, которая также стала второй женой Шиньцзу, разбиралась в этих делах богю лучше, чем следовало, но подробности их — документы, столь важные для историков, — были утеряны.

Некоторые даже говорили, что их потеряли намеренно, но, по правде говоря, бедствия этих лет: сожжение городов и базарных поселений, передвижения людей и армий, появление бандитов и полководцев, вспышки болезней и смертей были такими большими, что едва ли стоило воображать или подозревать намерение с чьей-нибудь стороны, если исчезали документы.

И всегда трудно, даже с самыми лучшими в мире намерениями, оглянуться далеко назад и разглядеть там что-либо похожее на правду…

* * *

Времена года приходят и уходят, как и человеческие жизни и правящие династии. Мужчины и женщины живут и остаются в памяти — или о них остается неверная память — по стольким причинам, что на запись самих этих причин ушли бы целые месяцы.

Каждая повесть несет в себе много других, которые вскользь упоминают, на которые намекают или которые совершенно не замечают. В каждой жизни есть моменты, когда в ней происходят разветвления, важные (пусть только для одного человека), и каждое из этих ответвлений предложило бы другую историю.

Даже горы меняются по прошествии достаточно большого промежутка времени, так что говорить об империях? Как могут поэты и их слова не превратиться в прах? Разве не вызывает истинное изумление, когда что-то действительно уцелеет?

У Куала Нора времена года текли под солнцем и звездами, и луна освещала зеленую траву или серебрила снег и замерзшее озеро. В течение многих лет после описанных здесь событий (описанных неполно, как всегда бывает в подобных случаях) два человека встречались здесь каждую весну, вместе жили в хижине у озера и вместе трудились, предавая мертвых земле.

Птицы кричали по утрам и кружились над водой, призраки вопили по ночам. Иногда один голос умолкал. Оба они знали почему.

Потом настала весна, когда только один из двух приехал на берег озера. Он работал в тот сезон один, и следующей весной, а потом следующей. Но когда наступила еще одна весна, никто не приехал к Куала Нору. А призраки остались. И кричали по ночам под холодной луной или под звездами — зимой, весной, летом, осенью. И текло время, по широкой дуге лет.

И, в конце концов, — потому что даже мертвые не могут горевать вечно, забытые, — настала лунная ночь, когда у Куала Нора не закричала ни одна потерянная душа и у озера не было никого, кто слышал последний крик последней души. Он замер в ночи, в кольце гор, над озером, взлетел ввысь и исчез.

…мир нашим детям, когда они погибают на маленькой войне вслед за маленькой войной — до конца времен…

Роберт Лоуэлл

Переводчик и российский издатель книги выражают глубочайшую признательность кандидату исторических наук, старшему научному сотруднику Отдела истории Востока Института Востоковедения РАН Дине Викторовне Дубровской за помощь в работе над текстом.

Основные персонажи

Императорская семья и мандарины дворца Да-Мин:

Тайцзу, Сын Неба, император

Шиньцзу, его третий сын и наследник

Сюэ, его тридцать первая дочь

Вэнь Цзянь, Драгоценная Наложница, или Возлюбленная Спутница

Цинь Хай, бывший первый министр, ныне покойный

Вэнь Чжоу, первый министр, двоюродный брат Вэнь Цзянь

Семья Шэнь:

Шэнь Гао, генерал, ныне покойный, некогда Командующий левым флангом на Усмиренном Западе

Шэнь Лю, его старший сын, главный советник первого министра

Шэнь Тай, его второй сын

Шэнь Чао, его третий сын

Шэнь Ли-Мэй, его дочь

Армия:

Ань Ли по прозвищу Рошань, военный правитель Седьмого, Восьмого и Девятого округов

Ань Рон, его старший сын

Ань Цао, его младший сын

Сюй Бихай, военный правитель Второго и Третьего округов, в Чэньяо

Сюй Лян, его старшая дочь

Линь Фун, комендант крепости у Железных Ворот

Уцзянь Нин, солдат из крепости у Железных Ворот

Тадзэк Кажад, офицер на Длинной стене

Каньлиньские воины:

Вань-Сы

Вэй Сун

Люй Чэнь

Сы Тань

Чжун Ма

Поэты:

Сыма Цянь по прозвищу Изгнанный Бессмертный

Чань Ду

В столице Синань:

Весенняя Капель, позже носившая имя Линь Чан, куртизанка в Северном квартале

Чоу Янь, Синь Лунь, студенты, друзья Шэнь Тая

Фэн, охранник на службе у Вэнь Чжоу

Хвань, слуга Вэнь Чжоу

Пэй Цинь, уличный нищий

Е Лао, управляющий

За пределами страны Запад:

Лев Санграма, правитель Империи тагуров

Чэн-Вань, принцесса Белый Нефрит, одна из его жен, семнадцатая дочь императора Тайцзу

Бицан шри Неспо, офицер армии Тагура

Неспо шри Мгар, его отец, старший офицер

Гнам, Адар, тагурские солдаты

Север:

Дулан, каган степного народа богю

Хурок, муж его сестры, позже каган

Мешаг, старший сын Хурока

Тардук, второй сын Хурока

Примечания

1

Четырехструнный щипковый музыкальный инструмент наподобие лютни (Прим. ред.).

2

Единица измерения расстояния. В древности составляла 300 или 360 шагов, современное общепринятое значение — 500 метров (Прим. ред.).

3

Высокое дерево с прямым стволом, раскидистой кроной и крупными фиолетово-сиреневыми цветками (Прим. ред.).

4

Термин, обозначающий в разных ситуациях воинскую часть, подразделение или отряд.

5

Amber (англ.) — янтарь (Прим. переводчика).

6

Дерево семейства бобовых, достигающее высоты 25 м, с широкой шаровидной кроной и желтовато-белыми, ароматными цветками.

7

Небольшие овальные плоды с кожурой красного цвета, покрытой многочисленными остроконечными бугорками, и светлой желеобразной мякотью, обладающей сладким вкусом с небольшим винным оттенком, немного вяжущей рот.

8

Желтая минеральная краска, закись свинца.

Content

Гай Гэвриел Кей
ПОДНЕБЕСНАЯ

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть третья

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть четвертая

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Основные персонажи

Примечания