Артур Шницлер

Барышня Эльза

Новеллы Артура Шницлера в контексте русской литературы

В начале XX века Артур Шницлер (1862–1931) пользовался в России столь же широкой известностью, как и у себя на родине, в Австрии. Не успевали его новеллы и драмы появиться на немецком языке, как несколько издательств одновременно уже выпускали их русские переводы. С 1903 года крупное московское издательство В.М. Саблина, специализировавшееся на издании наиболее модных иностранных писателей (О. Уайльда, Д'Аннунцио, Г. Манна, О. Мирбо, С. Пшибышевского и других), начинает выпуск полного собрания сочинений Шницлера, — за несколько лет до того, как подобное издание появилось в Австрии. Интерес к первым томам, закрепленный блестящим успехом пьес Шницлера на русской сцене (в особенности благодаря В. Мейерхольду и В. Комиссаржевской), был настолько велик, что уже в 1906 году потребовалось второе, а в 1911 году — третье издание.

Пик славы Шницлера в России приходится на второе предреволюционное десятилетие. Именно к Шницлеру обращается в 1910 году русская общественность с просьбой дать от имени австрийской интеллигенции отклик на смерть Льва Толстого. Как сложилась бы дальнейшая история произведений Шницлера в России, не будь общественных потрясений, мировой войны и Октябрьской революции? Предположения на этот счет едва ли имеют смысл. «Шницлер — один из наших», — утверждал в 1904 году рецензент журнала «Весы», влиятельнейшего издания русских символистов. «Зачем нужен нам Шницлер?» — риторически вопрошал четверть века спустя другой рецензент на страницах марксистского журнала «Печать и революция». Русская судьба Шницлера развертывалась в идейном пространстве между этими репликами.

* * *

Литературный быт конца XIX века знал два типа художников, которые выведены, например, в чеховской «Чайке», — тип Треплева и тип Тригорина. Один — непризнанный бескомпромиссный талант, презирающий пошлую толпу обывателей, ищущий в искусстве небывалых истин, другой — модный преуспевающий беллетрист, блестящий, но неглубокий, любимец публики. Шницлера русская критика нередко относила ко второму типу, то осуждая его как «талантливого дилетанта», произведения которого можно читать в «гостиной между двумя визитами» (А. Блок), то любуясь его искусством «скользить над бездной сомнений и срывать на краю пропасти красивые цветы» (3. Венгерова).

Известный литератор своего времени Оскар Норвежский, посетивший Шницлера в Вене, представляет его русской публике в образе обаятельного денди буржуазных салонов, обладателя артистически благородной внешности, в котором чувствуется «нечто от сына богемы, но в рафинированном виде». Ряд особенностей творчества Шницлера служит своего рода подтверждением этого образа. Сенсационность сюжетов, подсказанных нередко скандальной хроникой венского общества, обилие эффектных мелодраматических ситуаций, повышенный интерес к изображению эротических переживаний, болезненных изломов человеческой психики — все это привлекало типического «образованного читателя», искавшего в искусстве острых и волнующих впечатлений. Тем не менее главная причина быстрого и глубокого проникновения Шницлера в русскую культуру заключалась не в этом.

На рубеже XX века в России происходит радикальный сдвиг в художественных вкусах — от реализма к модернизму, и в отношении к Шницлеру обнаруживает себя тяготение русской интеллигенции к «новому искусству» Запада. Символисты ищут в нем опору для преодоления реализма, господствовавшего в русской литературе XIX века.

Одним из важнейших «опорных пунктов» становится для утверждающего себя русского модернизма творчество писателей «Молодой Вены», литературной группы, в рамках которой начал свою деятельность Шницлер. Теоретик группы Герман Бар резко выступал против эстетики натурализма с его пафосом научного объяснения человеческой личности как продукта социальной среды и биологической наследственности. С точки зрения «Молодой Вены» натурализм схематизирует и обедняет живую жизнь, подчиняя ее конструкциям нашего ограниченного рассудка. «Молодые венцы» считают, что, в действительности, жизнь внешняя, как и жизнь человеческой души, доступна восприятию и отображению не иначе как в виде хаотического потока мимолетных, глубоко субъективных впечатлений и ощущений. Их закрепление и анализ в слове объявляется высшей целью нового искусства, которое, заимствуя термин из живописи, называет себя импрессионизмом.

Среди литературных революционеров «Молодой Вены» Шницлер был далеко не самым радикальным. Он не сочинял эффектных теоретических манифестов, не бунтовал открыто против традиций, считая своим учителем не только Мопассана, но и Флобера. Правда, именно Шницлер уже в 1900 году ввел в литературу стран немецкого языка форму «внутреннего монолога», когда вместо обычного повествования «от автора» читателю как бы в сыром виде преподносится неупорядоченный поток мыслей, впечатлений и ассоциаций героя. Однако к последовательному использованию этой формы, столь характерной для повествовательного искусства XX века (Д. Джойс, У. Фолкнер и другие), сам Шницлер обращался чрезвычайно редко — в ранней новелле «Лейтенант Густль» (1900) и в поздней — «Фрейлейн Эльза» (1925).

Избрав основным предметом изображения жизнь современного ему общества, Шницлер во многом сохраняет такие существенные черты реалистического метода, как резкая локализация действия в пространстве и времени, опора на выразительную характерную деталь в описании внешнего мира, четко очерченные социальные типы, в которых узнавали себя венцы 90-х годов прошлого века. И все же ни реалистом, ни натуралистом Шницлер уже не был. При внешней близости к реалистической традиции принцип подхода к действительности у него иной, новый.

В то время как реализм стремился воссоздать в литературе самый предмет, у Шницлера целью описания становится передача впечатления, эмоционального ореола, которым предмет этот окружен. В то время как реализм выводил характер героев из социального положения, профессии, быта, психическая жизнь и поведение персонажей Шницлера коренится преимущественно в бессознательном и всецело определяется прихотливой игрой нервных импульсов. В то время, наконец, как реализм интересовался более всего типическим, тем, что все видят, все чувствуют, все знают, Шницлер питает явную склонность к изысканно-болезненному, вычурному, неслыханному, неестественному.

Для русской литературной общественности 1900-х годов творчество Шницлера важно и интересно именно его принадлежностью к «литературному модерну». Шницлер воспринимается в одном ряду с более знаменитыми Оскаром Уайльдом и Кнутом Гамсуном, как один из тех, кого Андрей Белый провозглашает «фалангой победоносного войска индивидуалистов».

Вместе с тем особенности неброского шницлеровского модернизма отчетливо сближают его с творчеством Мопассана и Чехова, имена которых чаще других упоминаются на страницах русских критических статей в связи с именем Шницлера. Речь идет о том позднем, расшатанном изнутри и до последней степени изощренном реалистическом искусстве, которое, изображая явления жизни, хорошо знает о границах реального и подготавливает выход за его пределы. Когда Мопассан в своем «Эссе о романе» (1877) объявляет главным предметом изображения субъективную иллюзию, это убедительно свидетельствует о близости позднего реализма к импрессионизму шницлеровского толка. Не менее оправданным представляется и сопоставление Шницлера с Чеховым.

Называя Шницлера «немецким Чеховым», русская критика неизменно исходила из биографического сходства: Шницлер также получил медицинское образование, также занимался врачебной практикой. Отсюда переходили к сходству на идейно-художественном уровне, по таким признакам, как глубина психологического анализа, основанного на знании человеческой природы, критика идеалистического самообмана, безжалостный пессимизм в соединении с гуманистической жалостью к человеку. «Все несчастны, все страдают, а между тем все жаждут счастья», — писал в 1907 году критик Е. Оболенский, отождествляя персонажей русского и австрийского писателей в статье «Немецкий Чехов». О влиянии рассказов Чехова на свое творчество писал и сам Шницлер.

Чехов, по определению А. Амфитеатрова, — «поэт всех нас», и то же самое мог бы сказать о Шницлере его современник из Вены. Врачи и адвокаты, писатели и актеры, офицеры и богатые молодые бездельники, буржуазные жены и интеллигентные девушки «из хороших семей», дамы полусвета и очаровательные гризетки — вся Вена конца XIX — начала XX века изображена у Шницлера с поистине «чеховской» полнотой и конкретностью. Важнее всего, однако, трактовка Шницлером его проблемных героев. Подобно знаменитым «чеховским интеллигентам» они почти «бесхарактерны», то есть лишены ярко выраженных, неповторимых, индивидуальных характеров.

В разных вариантах это все тот же человек, неудовлетворенный, не совпадающий со своей социальной ролью, питающий иллюзию счастья и ею обманутый, человек слабой воли, рефлектирующего ума и уязвленной совести. Шницлеровский герой легко узнается, он отмечен неизгладимой печатью эпохи кризиса и всегда несет зерно своей гибели в самом себе. Создавая своих героев, Шницлер, как и Чехов, интересуется не столько индивидуальными характерами, сколько состоянием единого исторического сознания, эпохального чувства жизни. Герой с его индивидуальными качествами и судьбой служит у того и другого писателя для выражения психологической трагедии целого поколения, конкретная фабула выступает прежде всего как знак атмосферы всеобщего неблагополучия.

Весьма показательно, что Шницлеру плохо удавались романы, как не удавались они и Чехову. Ни первый роман Шницлера «Путь на волю» (1908), где писатель пытался дать панораму венской культуры «конца века», ни его поздний роман «Тереза» (1928), пространное повествование о многострадальной жизни одинокой гувернантки, не достигают художественного совершенства шницлеровских новелл.

Для изображения разнообразных вариантов единого, общего всем людям эпохи чувства жизни Шницлеру, как и Чехову, требовался не роман, а отдельные новеллы, которые в то же время слагались бы в общую картину мира, в одно не имеющее границ произведение. Так (если мы ограничим поле зрения четырьмя новеллами настоящего сборника), судьбы фрау Беаты («Фрау Беата и ее сын»), Альбертины («Фридолин») и Леопольдины («Игра на рассвете») представляют собой как будто возможные варианты той «взрослой» судьбы, от которой отказалась, покончив с собой, восемнадцатилетняя фрейлейн Эльза («Барышня Эльза»). Сквозь пестроту сюжетных положений и сменяющих друг друга персонажей звучит в новеллах Шницлера сквозная, переливающаяся из рассказа в рассказ чеховская мелодия разбитой жизни, мелодия тоски по утраченным иллюзиям и несбывшимся надеждам. Словесный образ музыки Шумана в новелле о фрейлейн Эльзе глубоко в этом смысле символичен.

* * *

Художественный мир Шницлера отличается глубоким национальным своеобразием. Пароль этого мира, слово, по которому узнаются явления, к нему принадлежащие, — «Вена», и в России Шницлера неизменно называют «поэтом Вены», «поэтом, сердце которого вырезано из сердца Вены». Стараясь определить специфическое качество шницлеровского таланта, изобретают даже необычное слово «венство». Дело, однако, в том, что национальное приобретает в творчестве Шницлера общеевропейское значение.

Как поэт Вены, Шницлер весьма далек от бытописания реалистического типа. Он именно поэт, умеющий как никто запечатлеть ту особую атмосферу меланхолического легкомыслия, «веселого апокалипсиса» (Герман Брох), в которой жила столица клонящейся к упадку Австро-Венгерской империи. Характеризуя венский стиль жизни, изнеженный и расслабленный, современники Шницлера любили противопоставлять его стилю берлинскому, мужественному и строгому. В обновленном прусском Берлине — культ силы, напор, воля к власти и воля к победе; в старой, пережившей свое величие Вене — пассивная созерцательность, эстетизм, капризно-артистическое безволие, порхающие вальсы и брызги шампанского. Но так же как непрактичные владельцы чеховского «Вишневого сада» выигрывают от сопоставления с деловитым и знающим себе цену Лопахиным, так и венский стиль жизни вызывает у русских современников Шницлера несомненную симпатию.

«Венство» — неотъемлемая черта всех произведений Шницлера, но первым и, может быть, наиболее ярким его выражением явился сборник одноактных пьес под общим названием «Анатоль» (1893). Представляя эту книгу русскому читателю, знаменитый датский критик Георг Брандес (автор предисловия к первому тому полного собрания сочинений Шницлера) писал: «В этой книге как живая выведена вся легкомысленная Вена с ее ветреностью и горечью, с ее унынием и остроумием, с ее знанием жизни и женщин. Это Вена отдельных кабинетов, беспечных холостяков, любовных приключений. В ней много опыта, иронии и самоиронии».

В стихотворном прологе к «Анатолю» юный Гуго фон Гофмансталь переносит читателя в Вену XVIII века и, воскрешая пленительный мир галантного прошлого, изображает ее как красивый сад, в котором изысканные кавалеры и дамы разыгрывают свою жизнь будто театральное представление. Начиная с «Анатоля» аналогия венской культуры «конца века» с культурой рококо, которую Валерий Брюсов назвал «пляской на вулкане готовящейся революции», прочно входит в творчество Шницлера — от пьесы «Зеленый какаду» (1899), изображавшей агонию французской аристократии накануне взятия Бастилии, до новеллы «Возвращение Казановы» (1918), где черты Вены воскресают в образе Венеции, издавна служившем в европейской литературе символом красивого увядания.

Утонченная культура Вены предстает у Шницлера как воплощение общеевропейского декаданса, понятия, введенного в сознание эпохи поэтической строчкой Поля Верлена «Я — римский мир периода упадка» (перевод Б. Пастернака) и Верленом же истолкованного как «искусство красиво умирать».

Декадентство никогда не было ни литературной школой, ни даже более аморфным литературным течением наподобие импрессионизма или символизма. Так обозначался общий идейно-психологический фон, па котором эти течения возникали и который их объединял. Основным признаком декаданса выступает обостренное ощущение распада и гибели культуры, «осенней» и «увядающей», подобной, по выражению русского поэта-декадента Эллиса, «золотому савану», сотканному из последних слов и последних мыслей человечества.

Все основные герои Шницлера живут словно у последней черты, отделяющей их от небытия, черты, под которой будет подведен общий итог их несостоявшейся жизни. Они всегда чувствуют дыхание смерти, особенно ощутимое в моменты встреч с загадочными вестниками из-за черты. Близость роковой границы их нервирует, вызывая душевное расстройство, приучая их к извращенному наслаждению любовной игры со смертью, которая выступает обычно под волнующей маской Эроса. Смерть отбрасывает на них свою тень, отчего очертания реальной действительности как будто растворяются в осенних сумерках.

Символический образ сумерек, вечерних или предрассветных, но всегда предвещающих герою смерть, встречается едва ли не во всех новеллах Шницлера, создавая эмоциональный фон развивающихся в них психологических конфликтов. Так это и в первой из новелл Шницлера — «Смерть» (1895), и в последней из них — «Бегство во мрак» (1931), и в произведениях, составивших содержание этой книги.

В сумеречной атмосфере «умирающего дня» достигает кульминации душевная драма фрейлейн Эльзы, героини одноименной новеллы, где традиционная тема самопожертвования дочери осложнена декадентскими мотивами утонченной эротомании и влечения к смерти. В сумерках переживает Фридолин ряд опасных и таинственных приключений, раскрывающих «сумеречную душу» современного человека. В сумерках приводит фрау Беата к озеру своего сына, чтобы умереть вместе с ним, испытав предсмертный экстаз запретной любви. В сумерках поддается лейтенант Вилли Касда соблазну безрассудной карточной игры и, осознав свою жизнь как бессмысленную игру иллюзий, в сумерках же стреляет себе в висок.

Мотив сумерек знаменует у Шницлера исчерпанность традиционных форм жизни и сознания, когда эти старые боги европейской культуры начинают казаться бессмысленными идолами и Фридрих Ницше, заражая интеллигенцию всего мира страстью к переоценке ценностей, называет одну из своих лучших книг «Сумерки идолов».

По убеждению Андрея Белого, талантливейшего из русских ницшеанцев, «новая поэзия» должна разорвать пеструю паутину лжи, опутавшей человеческое сознание, обнажить скрытый под наслоениями видимости хаос — «оскал вечности». «Пропасть разверзается у наших ног, когда мы срываем с явлений маску, — пишет Белый. — Хаос начинает взывать. Хаос со свистом врывается в нашу жизнь из нами же обнаруженных отверстий. Чтобы сдержать напор встающей сущности, которая с непривычки кажется хаосом, мы искусственно занавешиваем окна в глубину. С испугом взираем, как надуваются покрывала от свистящей бури глубины. Отсюда наша драма. Но как бы мы ни занавешивали хаос, мы вечно остаемся на границе между ним и жизнью. Это совмещение сущности (Духа Диониса) с видимостью (Духом Аполлона) — наш трагизм, движение руки к глазам, когда ослепительный свет лишает зрения и в глазах какие-то круги, чудовища, принимаемые нами за реальное выражение сущности. Должна настать пора, когда мы отнимем руки от глаз или вторично уверуем в надетую маску, т. е. вернемся к вечности. Но забыть раз виденное нельзя».

Изображенная здесь «пограничная ситуация» человеческого сознания явственно совпадает с той, в которую неизменно ставит своих героев Шницлер. Из лживого, но уютного мира видимости они внезапно срываются в хаос, который их отпугивает и одновременно непреодолимо влечет, пробуждает их души и одновременно уничтожает. Чувствуя наступление хаоса, они «занавешивают окна в глубину» и прижимают руки к глазам, по затем либо «отнимают руки» — и тогда их жизнь загорается огнем правды и в нем сгорает, либо «вторично уверуют в надетую маску», но уже без искренности, из чувства самосохранения (например, Фридолин и Альбертина).

Однако хаос представлен в новеллах Шницлера не столько по Ницше (дух Диониса), сколько по Зигмунду Фрейду. Такова глубинная область подсознательного в душе человека, подполье, содержащее в себе безудержные сексуальные и агрессивные влечения. Подчиняясь принципу удовольствия, они находятся в непримиримом конфликте с сознающим «Я» личности.

* * *

Вопрос о взаимоотношениях Шницлера и Фрейда давно занимает исследователей австрийской литературы. Оба писателя жили в одно и то же время в Вене, печатались в одних и тех же медицинских журналах (в молодости Шницлер собирался посвятить себя медицине), оба увлекались гипнозом и психоанализом. Известно, что они встречались в венских салонах, имели общих друзей, обменивались своими произведениями и письмами, хотя и нечасто. Фрейд охотно иллюстрировал свои теоретические положения образами из новелл Шницлера, а ученик Фрейда Теодор Рейк посвятил Шницлеру целое исследование под названием «Артур Шницлер как психолог» (1913), в котором трактовал его произведения с точки зрения психоанализа. Если новеллы Шницлера сравнивали с историями болезни, то Фрейд сам говорил о себе, что его описания клинических случаев напоминают аналитические романы или новеллы.

В одном из писем к Шницлеру Фрейд называет его своим «двойником», своим вторым «я». «В Ваших поэтических образах, — пишет далее Фрейд, — я всегда узнавал те же самые предпосылки, интересы и выводы, которые казались мне моей собственностью. Ваш детерминизм, как и Ваш скепсис — то, что люди называют пессимизмом, — Ваша увлеченность правдой бессознательного, природой человеческих инстинктов, развенчание Вами условностей нашей культуры, приверженность Вашей мысли к проблеме полярности любви и смерти (в небольшой работе „По ту сторону принципа удовольствия“ я также пытался представить эрос и влечение к смерти как те изначальные силы, взаимодействием которых объясняются все загадки жизни) — все это было для меня свидетельством какого-то тайного родства между нами. Так возникло у меня впечатление, что все, открытое мною в ходе упорной работы, известно Вам благодаря интуиции и самонаблюдению».

Взаимовлияние Шницлера и Фрейда не подлежит сомнению. Но это влияние было именно взаимным, Шницлер не был стороной только воспринимающей. Скорее, напротив: в 1900-е годы художник нередко предвосхищал ученого. Так считал, например, русский критик П. Звездич, затрагивая этот вопрос в своей статье о Шницлере под заголовком «Большой поэт маленького поколения» (1913). Шницлер назван здесь «провидцем, натолкнувшим ученых на путь исследования таинственной бездны, далеких извилин человеческой души со скрытыми в ней противоречиями». Показательно, что и сам Фрейд, посылая Шницлеру свои книги, надписывал их так, как надписывают скорое учителю, чем ученику: «С надлежащей робостью от автора» или «Артуру Шницлеру неравноценный ответный дар от автора».

Только позднее, с упрочением фрейдизма становится все более заметным обратное воздействие, от Фрейда к Шницлеру. Так, если в новелле «Дневник Редегонды» (1913) странная смесь действительного и воображаемого еще окружена романтическим флером, то в более поздней новелле «Сновидение» (1926) Шницлер, художественно оформляя хитросплетения осознанного и бессознательного, уже прочно стоит на почве психоанализа. Сны героев предстают как форма исполнения их вытесненных желаний, поступки всецело мотивированы силами, коренящимися в бессознательном, в реликтах неизжитых архаических представлений.

В художественной структуре шницлеровских новелл отчетливо противостоят друг другу два мира — мир порядка (общественных условностей и узаконенных социальных ролей) и мир хаоса (запретных желаний, беззаконных действий). Коллизия заключается в их столкновении, ареной которого становится внутренний мир личности.

В целом ряде своих произведений Шницлер действительно, словно иллюстрировал разработанную Фрейдом структуру душевной жизни. Однако быть лишь иллюстратором фрейдистской научной схемы Шницлеру претило. Этому препятствовал его скептицизм, более радикальный, чем у Фрейда, склонного к рационалистическому объяснению иррационального.

Посвящая свои произведения художественному исследованию хаоса, Шницлер был убежден в его непостижимости. Любые попытки разрешения загадки человеческого бытия на путях науки, философии или религии казались ему бегством в область произвольных абстракций.

В основе мировоззрения Шницлера — отрицание объективной реальности и объективной истины. Весь мир обращается для него в систему субъективных представлений, в случайное сплетение иллюзий, которому лишь близорукое человеческое сознание придает значение обязательности и закономерности. Тем самым уничтожается граница между реальностью и фантазией, сном и явью, и жизнь начинает видеться в образах игры, хоровода, маскарада, призрачной пляски, театрального представления. Об этом говорит герой ранней пьесы Шницлера «Парацельс» (1899):

Одна игра. Чему ж и быть иначе?

Что не игра из наших дел на свете?

Притом еще столь важная на вид.

Один толпой наемников играет,

Другой слепым доверьем суеверов,

Быть может, даже солнцем кто-нибудь,

Мирами звезд… А я душой людскою.

И смысл найдет в игре лишь тот, кто ищет.

Сливается в одно и ложь, и правда,

И сон, и явь. Уверенности нет!

Мы ничего не знаем о других,

Как ничего не знаем о себе.

Игра во всем, кто это понял — мудр!

(Перевод Ю. Балтрушайтиса)

Что означает эта мудрость, какой «смысл в игре»? Когда внешняя жизнь обесценена и становится призрачной, центр тяжести переносится на личность человека: только личная воля к счастью имеет значение. Все «идолы» культурного сознания (мораль, право, общественное служение и т. п.) погружаются в сумрак, отступая перед обожествляющей себя личностью. Целью жизни становится ничем не ограниченная полнота самоосуществления, сила и интенсивность всех переживаний. Если жизнь — это сон, надо стараться видеть прекрасные сны — такова жизненная философия шницлеровских «авантюристов» от Парацельса до Казановы и Фридолина. Дальше их эстетического индивидуализма не шел и сам Шницлер.

Но, наслаждаясь полнотой и свободой самовыражения, ведя отчаянно смелую игру с жизнью, авантюрист страдает от неудовлетворенной метафизической потребности, его мучает страх перед неизбежностью конца. Ведь если нет в мире бога, если центр мира — самодовлеющая личность, то растрачивание себя в чувственных наслаждениях есть прямой путь в «ничто», ожидающее человека после его физической смерти. Так путь, на котором человек обретает смысл жизни, оказывается одновременно путем к смерти. В этом причина столь тесного переплетения в новеллах Шницлера темы любви с темой смерти.

Глубокий скептицизм, отличающий Шницлера от Фрейда, объясняет и те претензии, которые предъявляют Шницлеру его русские оппоненты: с одной стороны, младшие символисты в лице Блока, с другой — марксистская критика в лице Льва Троцкого. Сочувственно отмечая шницлеровскую критику буржуазной цивилизации, тот и другой обвиняют Шницлера в незнании ответов на последние вопросы бытия. По словам Троцкого, Шницлер срывает с буржуазных отношений парадный мундир, но вместо искания новой истины удовлетворяется эпикурейской игрой с жизнью. По словам Блока, Шницлер чувствует, что под ногами у него горящие угли, но, чтобы ходить по ним, приобретает себе австрийские ботинки на толстой подошве. К какому бы идейному течению ни принадлежали младшие современники Шницлера, критерием ценности искусства становится для них отношение художника к некоей скрытой «истинной реальности», будь то посюсторонняя реальность экономических отношений, как у Троцкого, или сверхчувственная реальность мировой души, как у Блока.

* * *

По выражению австрийского писателя Германа Броха, «Вена — центр европейского вакуума ценностей», и творчество Шницлера явилось художественным осмыслением окружавшего его вакуума ценностей — без выхода к положительным решениям. Именно нигилизм Шницлера, отсутствие в его творчестве утверждающего начала обусловили заметное падение интереса к нему в годы после первой мировой войны, когда эпоха декадентской деструкции сменяется во всем мире периодом поисков новых общественных идеалов. Шницлер в идеалы не верил, он вообще не верил в силу идей, философских пли политических, считая, что все конфликты коренятся в психологии отдельной личности. В эпоху бурных общественных потрясений он осмеливался считать, что формы государственного правления не имеют значения и образ человеческой души, вовлеченной в роковую игру любви и смерти, для художника важнее и интереснее, чем матросский бунт.

В 1938 году, сразу же после аннексии Австрии гитлеровской Германией, Генрих Манн опубликовал в советском журнале «Интернациональная литература» статью под названием «Хвала австрийской душе», в которой о Шницлере говорится: «Артур Шницлер, писавший новеллы и пьесы, представлял собой поистине неповторимое явление: любимец Вены, он был воплощением ее души, которую он воспел на весь мир. Благодаря ему мы познакомились с Веной — глубоко человечной в своей легкости и столь нежной на пороге смерти. Разделив судьбу своей родины, разочарованный и всеми покинутый, Шницлер умер вскоре после конца империи. Ему еще посчастливилось вовремя уйти из жизни. Ибо сейчас он оказался бы если не в нацистском концлагере, то среди безыменной толпы самоубийц».

Если даже в Австрии Шницлера уже в 20-е годы все чаще называют «певцом отзвучавшего мира», то неудивительно, что в послереволюционной России им интересуются, скорее, по инерции. Впрочем, нельзя исключать и влияния русского фрейдизма, который именно в эти годы переживает свой бурный и трагически краткий расцвет. Насколько сильна была инерция интереса к Шницлеру, свидетельствует целый ряд новых переводов, среди которых перевод новеллы «Сновидение», выполненный (как считают специалисты) Осипом Мандельштамом и озаглавленный им по имени главного героя «Фридолин» (1926). Однако ни действие инерции, ни влияние вскоре задушенного русского фрейдизма не могли быть продолжительными. «Художник, не созвучный современной жизни», — эта оценка, данная Шницлеру в 1926 году одним из столпов марксистского литературоведения В.М. Фриче, определяла отношение к нему в нашей стране вплоть до конца 60-х годов. Долгие годы Шницлера совсем не издавали, а в учебниках упоминали его творчество как пример «снижения и измельчания литературы буржуазного распада».

На Западе так называемый «шницлеровский ренессанс», возрождение интереса к Шницлеру, начался на рубеже 60-х годов и продолжается до настоящего времени. Шницлеру посвящается все больше книг и статей, все больше представительных международных конференций, его пьесы не сходят со сцены австрийских и немецких театров, его новеллы издаются массовыми тиражами. Признанный классик австрийской литературы, он пользуется прочным авторитетом во многих странах, и его произведения действительно обнаруживают главное свойство классики — с течением времени их смысл не утрачивается, а обогащается новыми оттенками.

В русской культуре единственным откликом на шницлеровский ренессанс явился вышедший в 1967 году сборник произведений австрийского писателя, озаглавленный по названию одной из новелл «Жена мудреца». Благодаря этому сборнику полузабытый Шницлер был возвращен широкому кругу читателей. Тем не менее и отбор произведений для этого издания, и предпосланная ему статья Р. М. Самарина отчетливо ориентировались на включение Шницлера «в орбиту критического реализма». С сожалением отмечая у Шницлера «модернистские тенденции», автор вступительной статьи подчеркивал, что «они постоянно ограничивали кругозор художника душным мирком бюргерской интеллигенции». Разумеется, что при таком подходе за рамками книги оказались прежде всего те из произведений Шницлера, где мироощущение эпохи декаданса или близость автора к фрейдизму проявились особенно ярко.

Сегодняшний читатель несомненно откроет для себя Шницлера более сложного, глубокого и современного. Задача предлагаемого сборника новелл — напомнить об этом особенно малоизвестном у нас Шницлере, способствовать возрождению той традиции заинтересованного отношения к его творчеству, которая оборвалась в середине 1920-х годов.

А. Жеребин

Барышня Эльза

— Ты в самом деле, Эльза, не хочешь больше играть?

— Нет, Поль, больше не могу, до свидания. До свидания, фрау Мор.

— Но, Эльза, называйте же меня фрау Цисси, а еще лучше — просто Цисси.

— До свидания, фрау Цисси.

— Отчего вы уже уходите, Эльза? До обеда еще целых два часа.

— Сыграйте с Полем ваш single[1], фрау Цисси, я сегодня, право, не в ударе.

— Не уговаривайте ее, фрау Мор, она сегодня в своем неблагосклонном настроении. Тебе, впрочем, очень к лицу быть неблагосклонной, Эльза. А красный свитер тебе еще больше к лицу.

— Синий цвет, надеюсь, будет к тебе благосклоннее, Поль. До свидания.

Это был довольно эффектный уход. Оба они не думают, надо полагать, что я ревную. Что они в близких отношениях, кузен Поль и Цисси Мор, в этом я готова поклясться. Мне это совершенно безразлично. Еще раз оборачиваюсь и киваю им. Киваю и улыбаюсь. Ну что, теперь у меня благосклонный вид? Ах Боже, они уже продолжают играть. В сущности, я играю лучше, чем Цисси Мор; да и Поль не чемпион. Но он хорош собою — с открытой шеей и лицом злого мальчишки. Если бы он только проще держался. Можешь не беспокоиться, тетя Эмма…

Какой дивный вечер! Сегодня хорошо бы совершить экскурсию на Розетту. Как роскошно поднимается в небо Чимоне!.. Встать бы в пять часов утра! Вначале я, конечно, чувствовала бы себя плохо, как всегда. Но потом это проходит… Ничего нет прелестнее прогулки на рассвете… Одноглазый американец на Розетте похож был на боксера. Может быть, ему кто-нибудь вышиб в боксе глаз. Я не прочь бы жить замужем в Америке, но не пошла бы за американца. Или выйду за американца, и мы будем жить в Европе. Вилла на Ривьере. Мраморные ступени у моря. Я лежу голая на мраморе… Сколько лет тому назад были мы в Ментоне? Семь или восемь. Мне было тринадцать или четырнадцать лет. Ах да, тогда еще наши обстоятельства были лучше…

Собственно говоря, напрасно мы отложили партию. Теперь мы уже, во всяком случае, были бы дома… В четыре, когда мы пошли на теннисную площадку, срочного письма от мамы, о котором говорит телеграмма, еще не было. Пришло ли оно теперь? Я могла бы спокойно сыграть еще один set…

Отчего кланяются мне эти два молодых человека? Я их совсем не знаю. Со вчерашнего дня они живут в отеле, сидят за обедом слева у окна, где прежде сидели голландцы. Разве я ответила неблагосклонно на поклон? Или высокомерно? Как сказал Фред, когда мы возвращались домой с «Кориолана»? Прекраснодушна… Нет, высокодушна… «Вы не высокомерны, Эльза, а высокодушны»… Красивое слово. Он всегда изобретает красивые слова…

Отчего я иду так медленно? Уж не боюсь ли я, чего доброго, маминого письма? Да, приятных известий не приходится ждать. Срочное! Может быть, надо ехать домой. О Боже, что за жизнь, несмотря на красный шелковый свитер и шелковые чулки! Три пары! Бедная родственница, приглашенная богатой теткой. Она в этом, наверное, уже раскаивается. Не дать ли тебе расписку, дорогая тетушка, что Поль мне и во сне не снится? Ах, никто мне не снится. Я не влюблена. Ни в кого. И не была еще никогда влюблена. Ни даже в Альберта, хотя воображала себя влюбленной в течение недели. Мне кажется, я не могу влюбиться. В сущности, странно. Чувственна я несомненно. Но и «высокодушна», и неблагосклонна, слава Богу. Тринадцати лет я была, пожалуй, единственный раз по-настоящему влюблена. В Ван-Дейка… Или, вернее, в аббата де Грие, и в Ренар тоже. А шестнадцати лет, у Вертерского озера… Ах нет, это был вздор. К чему вспоминать, я ведь не пишу мемуаров. Ни даже дневника, как Берта. Фред симпатичен мне, не больше. Может быть, будь он элегантнее… Я ведь все-таки сноб. Папа тоже это находит и смеется надо мною. Ах, милый папа, ты меня очень беспокоишь. Изменял ли он когда-нибудь маме? Наверное. Часто. Мама довольно глупа. Обо мне она не имеет никакого представления. Другие люди — тоже. Фред?.. То-то, что он имеет обо мне только некоторое представление…

Божественный вечер! Какой праздничный вид у отеля! Чувствуется: одни только люди, которым живется хорошо и у которых нет забот. Я, например. Ха-ха! Жаль. Я рождена для беззаботной жизни. Так хорошо могло бы быть. Жаль… Чимоне купается в красном свете. Поль сказал бы: альпийский пурпур. Это еще не пурпур. До слез красиво! Ах, почему нужно возвращаться в город!

— Добрый вечер, фрейлейн Эльза.

— Здравствуйте, фрау Винавер.

— С тенниса?

Видит же. Зачем спрашивает?

— Да. Мы играли почти три часа. Вы прогуляться вышли?

— Да, совершаю свою обычную вечернюю прогулку. По дороге в Ролле. Она так красиво стелется между лугами. Днем на ней чересчур солнечно.

— Да, луга здесь великолепны. Особенно в лунном свете, если смотреть из моего окна.

— Добрый вечер, фрейлейн Эльза. — Честь имею кланяться, фрау Винавер.

— Здравствуйте, господин фон Дорсдай.

— С тенниса идете, фрейлейн Эльза?

— Какая проницательность, господин фон Дорсдай.

— Не иронизируйте, Эльза.

Отчего он не говорит: «фрейлейн Эльза»?

— Вам так идет ракетка, что вы могли бы ее носить почти как украшение.

Осел! На это я совсем не отвечаю.

— Мы играли три часа подряд. Нас было, к сожалению, только трое. Поль, фрау Мор и я.

— В прежнее время я был азартным игроком.

— А теперь уже не играете?

— Слишком стар.

— Ах, стар! В Мариенлисте был швед шестидесяти пяти лет, он играл каждый вечер по два часа. И в Богу, но, к сожалению, я не швед.

— Ну, шестидесяти пяти лет мне еще нет, слава богу, но, к сожалению, я не швед.

Почему «к сожалению»? Он, верно, думает, что сострил. Любезно улыбнуться и пойти дальше, это лучше всего.

— До свидания, фрау Винавер. Будьте здоровы, господин фон Дорсдай.

Как он низко кланяется и как таращит глаза. Телячьи глаза. Уж не обидела ли я его сравнением со шведом шестидесяти пяти лет? Пусть обижается, не беда. Фрау Винавер, должно быть, несчастная женщина. Лет ей, наверное, уже под пятьдесят. Какие мешки под глазами, — словно она много плакала. Ах, как страшно быть такой старой. Господин фон Дорсдай относится к ней внимательно. Вот он пошел с нею рядом. Он все еще недурен собою, со своею седенькой острой бородкою. Но не симпатичен. Искусственная взвинченность. Чем поможет вам ваш первоклассный портной, господин фон Дорсдай? Дорсдай! Наверное, вас звали когда-то иначе… Вот идет прелестная девчурка Цисси со своею гувернанткой.

— Здравствуй, Фрици. Bon soir, mademoiselle. Vous allez bien?

— Merci, mademoiselle. Et vous?[2]

— Что вижу я, Фрици? У тебя альпийская палка? Уж не собираешься ли ты взобраться на Чимоне?

— Нет, так высоко мне еще нельзя.

— В будущем году уже можно будет. Дай тебя чмокнуть, Фрици! A bientôt, mademoiselle.

— Bon soir, mademoiselle.[3]

Миловидная особа. Почему она, в сущности, бонна? Да еще у Цисси. Горький жребий. О Боже, это еще и со мною может случиться. Нет, я, во всяком случае, нашла бы лучший выход. Лучший?.. Роскошный вечер. «Воздух как шампанское», — сказал вчера доктор Вальдберг. Третьего дня он это тоже говорил… Отчего сидят люди в зале в такую дивную погоду? Непонятно. Уж не ждет ли каждый срочного письма? Швейцар уже заметил меня; будь у него письмо, он бы его сейчас подал. Значит, нет письма. Слава Богу. Я еще немного полежу перед обедом… Ах, лучше бы уже пришло письмо. А то придет, пожалуй, во время обеда. А если не придет, мне предстоит тревожная ночь. Прошлую ночь я тоже спала отвратительно. Впрочем, как раз эти дни теперь… Поэтому и в ногах так тянет. Сегодня третье сентября. Значит, вероятно, шестого. Я сегодня приму веронал. О, это у меня не войдет в привычку. Нет, милый Фред, тебе не нужно беспокоиться. В мыслях я с ним всегда на «ты»… Испытать следовало бы все — гашиш тоже. Мичман Брандель, кажется, привез из Китая гашиш. Его пьют или курят? Говорят, от него бывают дивные видения. Брандель приглашал меня пить с ним гашиш… или курить… Нахал. Но красивый…

— Вам письмо, фрейлейн.

Швейцар! Все-таки пришло!.. Я оборачиваюсь совсем непринужденно. Ведь оно может быть и от Каролины, или от Берты, или от Фреда, или от мисс Джексон.

— Спасибо.

Все-таки от мамы. Срочное. Почему он сразу не сказал: срочное?

— Ах, срочное!

Я распечатаю его у себя в комнате и прочту совсем спокойно… Маркиза! Какой она кажется молодою в сумерках. А лет ей не меньше сорока пяти. Как буду я выглядеть в сорок пять лет? Может быть, умру до тех пор. Будем надеяться. Она улыбается мне мило, как всегда. Я пропускаю ее мимо себя, слегка наклоняю голову, — не так, словно для меня особая честь, что мне улыбается маркиза.

— Buona sera.

Она говорит мне «buona sera». Теперь я должна ведь, по крайней мере, сделать реверанс. Не был ли он слишком низок? Она ведь на столько лет старше. Какая у нее великолепная походка. В разводе ли она? У меня походка тоже красивая. Но я это знаю. Вот в чем разница. Итальянцем я могла бы увлечься. Жаль, что красивый брюнет с головою римлянина опять уехал. «У него вид проходимца», — сказал Поль. Ах Боже, я ничего не имею против авантюристов, напротив… Вот я и пришла. Номер семьдесят семь. В сущности, счастливое число. Красивая комната… Кедровое дерево. Вот стоит моя девичья постель…

Теперь разлился настоящий альпийский пурпур. Но с Полем я бы стала спорить нарочно. В сущности, Поль робок. Врач, акушер! Может быть, именно поэтому. Третьего дня, в лесу, когда мы так далеко ушли вперед, он мог бы быть немного предприимчивее. Но тогда ему пришлось бы плохо. Собственно говоря, по-настоящему никто не был со мною предприимчив. Разве что у Вертерского озера, три года тому назад, на пляже. Предприимчив? Нет, он просто был неприличен. Но красив. Аполлон Бельведерский. Я ведь это, в сущности, не совсем тогда поняла. Ну да, в шестнадцать лет…

Моя дивная поляна! Моя! Если бы ее можно было взять с собой в Вену. Нежные туманы. Осень? Конечно, третье сентября, высоко над уровнем моря.

Ну, фрейлейн Эльза, не решитесь ли вы все же прочесть письмо? Ведь не должно же оно непременно касаться папиных дел. Может быть, речь идет о моем брате. Может быть, он обручился с одною из своих дам? С хористкой или барышней из магазина перчаток? Ах нет, для этого он все-таки слишком умен. В сущности, я ведь знаю о нем не много. Когда мне было шестнадцать лет, а ему — двадцать, мы были некоторое время действительно дружны. О какой-то Лотте он мне много рассказывал. Потом сразу перестал рассказывать. Эта Лотта ему, по-видимому, как-то насолила. И с тех пор он мне не рассказывает больше ничего… Письмо распечатано, а я и не заметила, как его распечатала. Сяду на подоконник и начну читать. Осторожнее, чтобы не выпасть из окна. Нам сообщают из Сан-Мартино о несчастном случае, происшедшем в отеле Фратацца. Фрейлейн Эльза Т., девятнадцатилетняя красавица, дочь известного адвоката… Написали бы, разумеется, что я покончила с собою из-за несчастной любви, или оттого, что забеременела. Несчастная любовь! Ах нет…

«Дорогое мое дитя…»

Посмотрю-ка я сначала конец.

«Итак, еще раз, не сердись на нас, моя дорогая, добрая девочка, и тысячу раз…»

Господи помилуй, не покончили же они с собой! Нет, в этом случае пришла бы телеграмма от Руди…

«Дорогое мое дитя, я не должна тебе говорить, как больно мне омрачать счастливые дни твоих каникул…»

Словно у меня не всегда каникулы! К несчастью…

«…такой неприятной новостью».

Ужасный слог у мамы.

«Но по зрелом обсуждении мне, право же, ничего другого не остается. Итак, говоря коротко, положение папы обострилось. Не знаю, как выйти из него…»

К чему это многословие!

«Речь идет о сравнительно жалкой сумме — о тридцати тысячах гульденов…»

Жалкой?

«…которые нужно раздобыть в три дня, иначе все погибло».

Ради Бога, что это значит?

«Представь себе, моя дорогая, барон Генинг…»

Как, прокурор?

«…вызвал к себе сегодня папу. Ты знаешь ведь, как высоко ценит папу барон и даже любит его. Полтора года тому назад, в те дни, когда тоже все висело на волоске, он лично переговорил с главными кредиторами и уладил дело в последний миг. Но на этот раз нет спасения, если деньги не будут раздобыты. И помимо того, что все мы будем разорены, произойдет скандал небывалый. Подумай только, адвокат, знаменитый адвокат… Нет, я этого совсем не могу описать. Я все время борюсь со слезами. Ты ведь знаешь, детка, ты ведь умна, мы уже несколько раз попадали в такое же положение, и всякий раз выручала нас родня. А последний раз речь даже шла о ста двадцати тысячах. Но тогда папе пришлось дать подписку, что он никогда больше не обратится за помощью к родственникам, в частности к дяде Бернгарду».

Ну, дальше, дальше, куда она гнет? Чем тут я могу помочь?

«Единственный, о ком бы мы еще могли думать, — это дядя Виктор, но, к несчастью, он где-то путешествует, не то в Шотландии, не то на Нордкапе…»

Да, ему хорошо живется, этому гаду.

«…и совершенно недосягаем, по крайней мере в настоящее время. О товарищах по сословию, в частности о докторе Ш., который уже часто выручал папу…»

Боже мой, до чего мы дошли.

«…нельзя больше думать, с тех пор как он женился».

Так что же, что же, чего вы хотите от меня?

«И тут пришло твое письмо, моя радость, в котором ты среди других знакомых упомянула о Дорсдае, тоже остановившемся в отеле Фратацца, и это нам показалось перстом Божьим. Ты ведь знаешь, как часто бывал у нас Дорсдай в прежнее время…»

Ну, так ли уж часто?

«…и если он за последние два-три года показывался у нас реже, то это просто случай; по слухам, он связался довольно прочно с одной особою, — между нами говоря, не очень хорошего тона».

Почему «между нами»?

«В столичном клубе папа с ним по-прежнему каждый четверг играет в вист, а минувшей зимою, в процессе против другого антиквара, он спас ему изрядную сумму. К тому же, зачем это скрывать от тебя, он уже выручил однажды папу».

Так я и думала.

«Тогда дело касалось пустяка, восьми тысяч гульденов, но, в конце концов, тридцать тысяч тоже пустяк для Дорсдая. Вот почему я подумала, не могла ли бы ты нам доказать свою любовь и поговорить с Дорсдаем».

Что?

«Тебя ведь он всегда особенно любил».

Я этого никогда не замечала. По щеке он меня, правда, гладил, когда мне было лет двенадцать, тринадцать. «Совсем уж взрослая девица».

«И так как папа, после той ссуды в восемь тысяч, больше к нему, по счастью, не обращался за помощью, то он ему не откажет в этой дружеской услуге. Недавно, говорят, он на одном только Рубенсе, проданном в Америку, заработал восемьдесят тысяч. Об этом ты, разумеется, не должна упоминать».

Ты меня, видно, дурой считаешь, мама?

«В остальном же ты можешь с ним говорить совершенно откровенно. Можешь, если придется, сказать и о том, что папу вызывал к себе барон Генинг и что тридцатью тысячами действительно будет предотвращено худшее зло, не только на ближайшее время, но, с Божьей помощью, навсегда».

Ты в самом деле веришь в это, мама?

«Ибо процесс Эрбесгеймеров, который стоит блестяще, несомненно даст папе сто тысяч, но, разумеется, как раз в этой стадии он ничего не может требовать от Эрбесгеймеров. Итак, прошу тебя, дитя мое, поговори с Дорсдаем. Уверяю тебя, в этом нет ничего неподобающего. Папа мог бы, конечно, просто телеграфировать ему, но ведь лично поговорить с человеком — это совсем другое дело. Шестого числа, в двенадцать часов дня, деньги должны быть налицо. Доктор Ф…»

Кто такой доктор Ф.? Ах да, Фиала.

«…неумолим. Разумеется, тут и личная вражда играет роль. Но так как дело, к несчастью, касается сиротских денег…»

Ради Бога, папа, что ты сделал?

«…то нет никакого выхода. И если шестого, в двенадцать, деньги не будут вручены Фиале, то последует приказ об аресте, правильнее говоря, — до этого часа барон Генинг еще задержит приказ. Таким образом, Дорсдай должен был бы по телеграфу через свой банк отправить деньги Фиале. Тогда мы спасены. В противном случае один Господь знает, что произойдет. Поверь мне, ты не поступаешься ничем, моя дорогая девочка. Папа ведь вначале колебался. Он даже сперва сделал попытки в двух различных направлениях. Но домой вернулся в полном отчаянии…»

Может ли папа вообще быть в отчаянии?

«…не столько даже, пожалуй, из-за денег, сколько потому, что люди так подло ведут себя по отношению к нему. Один из них был когда-то лучшим другом папы. Ты догадываешься, о ком я говорю…»

Совсем не догадываюсь. У папы было столько друзей, а на деле — ни одного. Может быть, Варнсдорф?

«В час ночи папа вернулся домой, а теперь четыре часа. Теперь он спит, слава Богу…»

Лучше бы ему было совсем не просыпаться.

«Рано утром я сама отнесу письмо на почту, пошлю его срочно, тогда ты должна получить его третьего числа днем».

Как это мама все сообразила? Она ведь совсем не разбирается в этих вещах.

«Поговори же немедленно с Дорсдаем, заклинаю тебя, и сейчас же телеграфируй результат. Ради Бога, устрой так, чтобы тетя Эмма ничего не заметила. Как ни грустно, что при таких обстоятельствах нельзя обратиться к родной сестре, но с таким же успехом можно было бы молить о помощи камень. Моя родная, дорогая девочка, мне так больно, что ты в свои молодые годы должна участвовать в таких делах, но поверь мне, папа в самой малой степени сам виноват в происшедшем».

Кто же, мама?

«Теперь мы надеемся, что, с Божьей помощью, процесс Эрбесгеймеров во всех отношениях ознаменует новую эру в нашем существовании. Только бы нам благополучно пройти через ближайшие недели. Было бы поистине бессмысленно, если бы из-за каких-нибудь тридцати тысяч гульденов произошло несчастье».

Не думает же она серьезно, что папа с собою… Но разве… другой исход не был бы еще хуже?

«Я кончаю, дитя мое, и надеюсь, что ты при всех обстоятельствах…»

При всех обстоятельствах?

«…еще сможешь остаться в Сан-Мартино после праздников, по крайней мере до девятого или десятого числа. Из-за нас ты ни в коем случае не должна возвращаться. Кланяйся тете, будь с нею ласкова и впредь. Итак, еще раз, не сердись на нас, моя дорогая, добрая девочка, и тысячу раз…»

Да, это я уже читала.

Итак, я должна подковать господина Дорсдая… Безумие! Как это мама представляет себе? Почему папа просто не сел в поезд и не приехал сюда?.. Он прикатил бы с такою же скоростью, как срочное письмо. Но, может быть, они бы его на вокзале… Попытка к побегу… Ужасно! Ужасно! Да ведь и эти тридцать тысяч нас не спасут. Вечно эти истории! Вот уже семь лет! Нет, больше. Кто бы это сказал, глядя на меня? По моему виду ничего нельзя сказать, по папиному тоже. И все-таки это известно всем. Непонятно, как мы еще держимся до сих пор. И ведь живем мы, в сущности, довольно хорошо. Мама в самом деле искусница. Новогодний ужин на четырнадцать персон… Непостижимо. Но зато мои две пары бальных перчаток — сколько было из-за них разговоров! И когда Руди недавно понадобилось триста гульденов, мама чуть ли не плакала. А папа при этом всегда хорошо настроен. Всегда? Нет. О нет. В опере недавно, на «Фигаро», его глаза… вдруг совсем пустые… я испугалась. Словно стал совсем другим человеком. Но затем мы ужинали в Гранд-Отеле, и он был так же великолепно настроен, как всегда.

Все еще письмо у меня в руке. Оно ведь вздорное. Мне говорить с Дорсдаем? Я умерла бы от стыда… От стыда? Почему? Я ведь не виновата… Не поговорить ли с тетей Эммой? Чушь! У нее, должно быть, вовсе нет в распоряжении такой суммы. Дядя ведь скряга. Ах Боже, почему у меня нет денег? Почему я еще ничего не заработала? О, я училась кое-чему. Кто может сказать, что я ничему не училась? Я играю на рояле, говорю по-французски, по-английски, немного по-итальянски, слушала лекции по истории искусств. Ха-ха, а если бы я даже была обучена чему-нибудь более дельному, разве это помогло бы мне? Тридцать тысяч гульденов я бы никак не сберегла…

Угас альпийский пурпур. Вечер уже не дивный. Печален пейзаж. Нет, не пейзаж, — печальна жизнь. А я сижу тут спокойно на подоконнике. А папу посадят в тюрьму. Нет. Ни за что. Этого нельзя допустить. Я спасу его. Да, папа, я спасу тебя. Это ведь совсем просто. Несколько слов в весьма непринужденном тоне, ведь это мой стиль — «высокодушие», — ха-ха, я поведу себя с господином Дорсдаем так, словно для него честь ссудить нас деньгами. Да ведь это и вправду честь… Господин Дорсдай, есть ли у вас минута в распоряжении? Только что пришло письмо от мамы… У нее временно денежные затруднения… Вернее, у папы… «Но разумеется, фрейлейн, с величайшим удовольствием. О какой же сумме идет речь?»… Если бы он только не был мне так антипатичен. И то, как он смотрит на меня. Нет, господин Дорсдай, вы меня не проведете своею элегантностью, ни своим моноклем, ни своею светскостью. Вам так же пристало торговать старым платьем, как старыми картинами…

Но Эльза! Эльза, что ты себе воображаешь?.. О, я могу себе это позволить. По мне ничего не видно. У меня даже золотистые волосы, рыжевато-золотистые, а у Руди вид настоящего аристократа. У мамы, правда, это сразу заметно, по крайней мере по разговору. А у папы тоже ничуть. Впрочем, пусть замечают, я этого нисколько не отрицаю, а Руди — и подавно. Напротив. Что стал бы делать Руди, если бы папу посадили в тюрьму? Застрелился бы он? Какой вздор! Самоубийство и уголовщина, — этого ведь совсем не существует, разве что в газетах.

Воздух, как шампанское. Через час — обед, «dinner»[4], как говорит Цисси. Я ее не переношу. Своей дочуркою она вообще не интересуется! Что мне надеть? Синее или черное? Сегодня, пожалуй, уместнее черное. Слишком декольтировано? Toilette de circonstance[5] называется это во французских романах. Во всяком случае, я должна выглядеть очаровательно, когда буду говорить с Дорсдаем. После обеда — непринужденно. Его глаза уставятся в мой вырез. Гадина. Я ненавижу его. Всех ненавижу. Почему как раз Дорсдай? Неужели на этом свете у одного только Дорсдая есть тридцать тысяч гульденов? Что, если поговорить с Полем? Если бы он сказал тете, что проигрался, она бы, наверное, могла раздобыть деньги…

Уже почти темно. Ночь. Могильный мрак. Всего бы лучше быть мне мертвой… Да ведь это неправда. А не пойти ли сейчас вниз, не поговорить ли с Дорсдаем еще до обеда? Ах, какой ужас!.. Поль, если ты раздобудешь мне эти тридцать тысяч, можешь требовать от меня чего угодно. Это ведь опять из какого-то романа. Благородная дочь продает себя ради любимого отца и в итоге еще получает от этого удовольствие. Фи, гадость! Нет, Поль, и за тридцать тысяч ничего ты от меня не можешь получить. Никто. Но за миллион?.. За дворец? За жемчужную нить? Если я когда-нибудь выйду замуж, то, вероятно, не буду так дорожиться. Так ли уж это нехорошо? Фанни, в сущности, тоже продалась. Она сама мне сказала, что ее мерзит от мужа. Ну, что бы это было, папа, если бы я сегодня вечером продала себя с аукциона? Чтобы спасти тебя от тюрьмы. Сенсация!.. У меня жар, это несомненно. Или я уже нездорова? Нет, у меня жар. Может быть, от воздуха. Как шампанское. Будь здесь Фред, я могла бы спросить у него совета. Мне не нужно совета. Да и нечего советовать. Я буду говорить с господином Дорсдаем д'Эпри, буду у него выуживать деньги, я, «высокодушная», аристократка, маркиза, нищая, дочь растратчика. Как я дошла до этого? Как дошла? Никто не бегает по горам проворнее меня, ни у кого нет столько шика… Sporting girl[6]… В Англии мне бы родиться или графиней.

Вот платья висят в шкафу. Оплачено ли зеленое, мама? Кажется, только задаток дали. Надену черное. Вчера все они пялили на меня глаза. Бледный маленький господин в золотом пенсне — тоже. В сущности, я некрасива, но интересна. Мне бы надо было на сцену пойти. У Берты уже три любовника перебывало, никто не ставит ей этого в упрек… В Дюссельдорфе — директор. С женатым мужчиною она жила в Гамбурге, в «Атлантике», апартаменты с ванной комнатой. Мне даже кажется, что она этим гордится. Дуры они все. У меня будет сто любовников, тысяча, отчего им не быть? Вырез не достаточно низок. Будь я замужем, он мог бы быть ниже… Хорошо, что я вас встретила, господин фон Дорсдай, только что я получила письмо из Вены… Письмо я на всякий случай возьму с собою. Не позвонить ли горничной? Нет, я справлюсь сама. Для черного платья мне не нужно помощи. Будь я богата, никогда бы я не путешествовала без камеристки.

Надо зажечь свет. Становится прохладно. Опустить шторы? Это излишне. С горы никто не смотрит сюда в подзорную трубу. Жаль!.. Я только что получила письмо, господин фон Дорсдай… Я ведь могла бы сперва выпить рюмку вина. Но если бы до обеда покончить с этой историей, аппетит у меня был бы лучше. Пудинг a la merveille, fromage et fruits divers.[7] А если господин Дорсдай скажет — Нет?.. Или поведет себя нагло? Ах нет, со мною никто еще не вел себя нагло. Разве что мичман Брандль, но у него не было дурного умысла… Я опять стала несколько стройнее. Это мне идет… Сумерки глядят в окно. Как призрак. Как сотня призраков. Над моей поляною встают призраки. Далеко ли отсюда Вена? Давно ли уже я здесь? Как я тут одинока! У меня нет ни одной подруги, и друга ни одного. Где они все? За кого я выйду замуж? Кто пожелает жениться на дочери растратчика?..

Только что я получила письмо, господин Дорсдай… «Но помилуйте, стоит ли об этом говорить, фрейлейн Эльза, вчера только я продал одного Рембрандта, вы меня стыдите, фрейлейн Эльза». Вырывает листок из своей чековой книжки и подписывает его золотым самопишущим пером, а завтра утром я еду с чеком в Вену. Еду во всяком случае, даже без чека. Больше я здесь не останусь. Не могла бы, не должна оставаться. Я живу здесь, как светская барышня, а папа стоит одной ногою в могиле… нет, в уголовщине.

Предпоследняя пара шелковых чулок. Маленькой дыры под самым коленом никто не заметит. Никто? Как знать. Без неприличий, Эльза!.. Берта просто дрянь. Но разве Христина сколько-нибудь лучше? Не поздравляю будущего ее супруга. Мама, должно быть, всегда была верной женою. Я не буду верна. Я «высокодушна», но не буду верна. Авантюристы мне опасны. Любовник маркизы, наверное, авантюрист. Если бы Фред меня знал как следует, кончилось бы его поклонение… «Из вас могло бы выйти все что угодно, фрейлейн, — пианистка, бухгалтерша, актриса, — столько скрыто в вас возможностей. Но вам всегда жилось слишком хорошо». Слишком хорошо! Фред обо мне чересчур хорошего мнения. У меня ведь, по правде говоря, ни к чему нет таланта… Как знать? Берта, пожалуй, не способнее меня. Но мне недостает энергии. Молодая особа из хорошей семьи. Ха, хорошей семьи. Отец растратил сиротские деньги. Зачем ты это сделал мне, папа? Хоть бы ты от этого получил какое-нибудь удовольствие! А то проиграл на бирже. Стоило ли того? И эти тридцать тысяч тебе тоже ничуть не помогут. На каких-нибудь четверть года хватит, пожалуй. В конце концов он все-таки вылетит в трубу. Ведь полтора года тому назад было почти то же. Тогда выручили. Но когда-нибудь не будет спасения — что станется тогда с нами? Руди уедет в Роттердам, поступит в банк Вандергульста. А я? Богатая партия. О, если бы я себе поставила такую цель!

Я сегодня в самом деле хороша собою. Это, вероятно, от волнения. Для кого я хороша собою? Было ли бы у меня веселее на душе, будь здесь Фред? Ах, Фред для меня, в сущности, ничего не стоит. Не авантюрист! Но я взяла бы его, будь он богат. А потом появился бы какой-нибудь авантюрист, и случилась бы беда… Вам бы, верно, хотелось быть авантюристом, господин фон Дорсдай?.. Издали у вас иногда бывает такой вид. Вид поношенного виконта, Дон-Жуана… Его придает вам дурацкий монокль и белый фланелевый костюм. Но до авантюриста вам далеко…

Все ли в порядке? Одета к «dinner'y»… Но что стану я делать целый час, если не встречу Дорсдая? Если он гуляет с несчастной фрау Винавер? Ах, она совсем не несчастна, ей не нужно тридцати тысяч гульденов. Ну что ж, сяду в зале, раскинусь важно в кресле, буду перелистывать «Illustrated News» и «La vie Parisienne»[8], закину ногу на ногу… дырочка под коленом не будет видна. Может быть, как раз прибыл какой-нибудь миллиардер… «Она или никто»…

Возьму белую шаль, она мне идет. Наброшу ее совсем непринужденно на свои роскошные плечи. Для кого же они у меня, эти роскошные плечи? Я могла бы очень осчастливить мужа, попадись мне только подходящий муж. Но детей я не хочу иметь. У меня нет материнских чувств. У Мари Вайль они есть. У мамы есть, у тети Ирены есть.

У меня благородный лоб и красивая фигура… «Если бы я мог вас написать, как хотел бы, фрейлейн Эльза»… Да, это вам было бы по вкусу. Я уж и не помню даже, как его звали. Тицианом его, во всяком случае, не звали, значит, это была наглость… Только что я получила письмо, господин фон Дорсдай… Еще немного пудры на затылок и шею, каплю вервены на платок, запереть шкаф, открыть окно, ах, как дивно! До слез. Я нервна. Ах, при таких обстоятельствах да не нервничать! Коробочка с вероналом у меня под рубашками. Новые рубашки мне тоже понадобились. Еще одна история выйдет. Ах Боже!

Страшен, громаден Чимоне, словно собирается свалиться на меня! На небе еще ни одной звезды. Воздух, как шампанское. А какой аромат от лугов! Я буду жить на лоне природы. Выйду замуж за помещика и буду иметь детей. Доктор Фрорип был, пожалуй, единственный, с кем я была бы счастлива. Как хороши были оба эти вечера: первый у Книпов и потом второй на балу художников. Почему он вдруг исчез, — по крайней мере, для меня? Может быть, из-за папы? Вероятно. Мне хотелось бы огласить пространство возгласом привета, прежде чем сойти вниз, опять оказаться среди этого сброда. Но к кому обратиться с приветом? Я ведь совершенно одинока. Я ведь так страшно одинока, как этого никто не может представить себе Привет тебе, мой любимый! Кто? Привет тебе, мой жених! Кто? Привет тебе, мой друг! Кто? — Фред?.. Ничуть не бывало.

Так, окно остается открытым, пусть бы даже стало прохладно. Выключить свет. Так… Ах да, письмо. Я должна взять его с собою на всякий случай. Книгу — на ночной столик, на ночь непременно буду читать дальше «Notre coeur»[9], что бы ни случилось. Добрый вечер, прекрасная барышня в зеркале, не поминайте лихом, до свидания…

Почему я запираю дверь? Здесь не бывает краж. Оставляет ли Цисси на ночь открытою дверь? Или открывает ему только на стук? Да наверное ли это так? Разумеется. Потом они лежат вместе в постели. Неаппетитно. У меня не будет общей спальни с мужем и несчетным числом моих любовников.

На лестнице ни души. Так всегда бывает в это время. Мои шаги звучат гулко. Три недели я здесь. Двенадцатого августа выехала из Гмундена. В Гмундене было скучно. Откуда папа достал денег, чтобы отправить меня и маму на дачу? А Руди путешествовал целый месяц. Бог весть откуда. Никогда я не пойму нашего существования. Драгоценностей у мамы, впрочем, не осталось уже никаких… Отчего Фред провел только два дня в Гмундене? Должно быть, и у него есть любовница. Впрочем, представить себе этого я не могу. Я вообще ничего не могу себе представить. Восемь дней уже нет от него писем. Он пишет красиво…

Кто там сидит за маленьким столом? Нет, это не Дорсдай. Слава богу. Теперь, перед обедом, было бы ведь невозможно что-нибудь сказать ему… Отчего смотрит на меня швейцар таким странным взглядом? Уж не прочитал ли он маминого письма? Мне кажется, я с ума сошла. Надо ему будет на днях опять дать на чай… Та блондинка тоже одета уже к обеду. Как можно быть такой толстой!..

Выйду из отеля и пройдусь еще немного взад и вперед. А не пойти ли в гостиную? Там, кажется, кто-то играет. Сонату Бетховена. Как можно здесь играть бетховенские сонаты? Я запускаю игру на рояле. В Вене опять начну правильно заниматься. Вообще, начну другую жизнь. Все мы должны зажить по-иному. Так это не может продолжаться. Я как-нибудь серьезно поговорю с папой… если только еще успею. Успею, успею. Отчего я этого еще ни разу не делала? У нас в доме от всего отделываются шутками, а на душе ни у кого не весело. Каждый, в сущности, боится других, каждый одинок. Мама одинока, потому что недостаточно умна и ни о ком не знает ничего: ни обо мне, ни о Руди, ни о папе. Но она этого не чувствует, и Руди тоже не чувствует. Он милый, изящный мальчик, но прежде от него можно было ждать большего. Для него будет хорошо уехать в Голландию. Но куда уеду я? Мне хотелось бы покинуть страну и делать, что в голову взбредет. Если папа сбежит в Америку, я провожу его.

Я уже совсем растерялась… Швейцар подумает, что я сошла с ума, глядя, как я сижу на перилах и пялю глаза в пространство. Закурю папиросу. Где мой портсигар? Наверху. Но где? Веронал у меня в белье. Но где портсигар? Вот идут Цисси и Поль. Да, она должна, наконец, переодеться к «dinner'y», а то бы они еще продолжали играть в потемках… Они меня не видят. Что сказал он ей? Отчего она так идиотски смеется? Было бы весело послать ее мужу в Вену анонимное письмо. Была ли бы я способна на такую вещь? Никогда. Как знать? Теперь они меня заметили. Я киваю им головой. Она злится, что я так красиво выгляжу. Какая она смущенная.

— Как, Эльза, вы уже одеты к обеду?

Отчего сказала она на этот раз «обед», а не «dinner»? Даже последовательностью она не блещет.

— Как видите, фрау Цисси.

— Ты удивительно эффектна, Эльза, у меня большая охота поухаживать за тобой.

— Не стоит, Поль, труда, дай мне лучше папиросу.

— С наслаждением.

— Спасибо. Как окончился single?

— Фрау Цисси обыграла меня три раза сряду.

— Он был рассеян. А знаете ли вы, кстати, Эльза, что завтра сюда прибывает греческий наследник престола?

Какое мне дело до греческого наследника.

— Вот как? В самом деле?

О Боже, — Дорсдай с фрау Винавер! Они кланяются. Идут дальше. Я слишком любезно ответила па поклон. Да, совсем не так, как всегда. О, что я за человек такой!

— Да ведь твоя папироса не курится, Эльза.

— Так дай мне еще раз закурить. Спасибо.

— У вас прелестная шаль, Эльза, к черному платью она удивительно подходит. Однако пора теперь и мне переодеться.

Лучше бы ей не уходить, я боюсь Дорсдая.

— А к семи часам я пригласила фризершу, она работает бесподобно. Зимой она живет в Милане. До свидания, Эльза. До свидания, Поль.

— Имею честь кланяться, фрау Мор.

Ушла. Хорошо, что хоть остался Поль.

— Можно мне немного посидеть с тобою, Эльза? Или я мешаю твоим мечтам?

— Отчего — моим мечтам? Может быть, моей действительности.

Это, в сущности, не значит ничего. Лучше бы он ушел. Мне ведь нужно говорить с Дорсдаем. Вот он все еще там стоит с несчастною фрау Винавер, он скучает, я это вижу по его лицу, он хотел бы подойти ко мне.

— Разве существует у тебя такая действительность, которой нельзя мешать?

Что он говорит? Пусть убирается к черту. Отчего я так кокетливо улыбаюсь ему? Я ведь совсем не о нем думаю. Дорсдай поглядывает в нашу сторону. Где я? Где я?

— Что с тобою сегодня, Эльза?

— Что ж бы со мною было?

— Ты загадочна, демонична, обольстительна.

— Не говори вздора, Поль.

— Прямо теряешь голову, глядя на тебя.

Что он говорит? Как он говорит со мною. Он красив. Дым моей папиросы путается у него в волосах. Но теперь он мне не нужен.

— Ты так пренебрежительна ко мне. Почему же, Эльза?

Я не отвечаю ничего. Он мне не нужен теперь. Я придаю лицу мое несносное выражение. Только бы не болтать с ним больше.

— Твои мысли где-то в другом месте.

— Это, пожалуй, верно.

Он для меня что воздух. Замечает ли Дорсдай, что я его жду? Я не смотрю в его сторону, но знаю, что он смотрит на меня.

— Ну, будь здорова, Эльза?

Слава Богу. Он целует мне руку. Этого он обычно никогда не делает.

— До свидания, Поль.

Откуда у меня этот томный голос? Он уходит, повеса. Вероятно, ему нужно еще как-то сговориться с Цисси насчет сегодняшней ночи. Желаю много удовольствия. Я надеваю шаль на плечи, встаю, выхожу из отеля. Становится уже немного прохладно. Жаль, что я свое пальто… Ах, я ведь его сегодня утром повесила в швейцарской. Я чувствую взгляд Дорсдая у себя на спине, сквозь шаль. Фрау Винавер теперь поднимается к себе в комнату. Откуда же я это знаю? Телепатия.

— Пожалуйста, господин портье…

— Ваше пальто, фрейлейн?

— Да, пожалуйста.

— По вечерам уже немного прохладно, фрейлейн. Это у нас так сразу делается.

— Благодарю вас.

Выйти ли из отеля? Конечно, как же иначе? Во всяком случае — направиться к дверям. Теперь входят люди один за другим. Господин в золотом пенсне. Высокий блондин в зеленом жилете. Все они смотрят на меня. Она мила, эта маленькая из Женевы. Нет, она из Лозанны. В сущности, совсем не так прохладно.

— Добрый вечер, фрейлейн Эльза.

О Господи, это он. Я ничего не скажу о папе. Ни слова. Только после обеда. Или я отправлюсь завтра в Вену. Пойду сама к доктору Фиале. Отчего мне сразу не пришло это в голову? Я оборачиваюсь с таким видом, словно не знаю, кто у меня стоит за спиною.

— Ах, господин Дорсдай.

— Вы еще вышли прогуляться, фрейлейн Эльза?

— Не прогуляться, только походить немного взад и вперед до обеда.

— Еще почти час впереди.

— В самом деле?

Воздух совсем не такой прохладный. Горы — синие. То-то бы весело было, если бы он вдруг сделал мне предложение.

Все-таки нет на свете красивее уголка, чем этот.

— Вы находите, господин фон Дорсдай? Но пожалуйста, не говорите, что воздух, как шампанское.

— Нет, фрейлейн Эльза, это я говорю только начиная с двух тысяч метров высоты. А здесь мы на высоте не больше шестисот пятидесяти метров над уровнем моря.

— Разве так велика разница?

— Разумеется. Бывали вы в Энгадине?

— Нет, еще ни разу. Так воздух там действительно похож на шампанское?

— Пожалуй. Но шампанское не мое любимое вино. Я предпочитаю эту местность. Одни ее леса чего стоят!

Какой он скучный. Неужели он этого не чувствует? Он, очевидно, не знает как следует, о чем со мною говорить. С замужней женщиной это было бы проще. Скажешь маленькую непристойность — и беседе дан толчок.

— Вы еще долго останетесь здесь, в Сан-Мартино, фрейлейн Эльза?

Идиотизм! Отчего я так кокетливо поглядываю на него? А он уж улыбается известным образом. Нет, какие же дураки мужчины!

— Это зависит отчасти от планов моей тетушки.

Это ведь неправда. Я могу и одна поехать в Вену.

— Вероятно, до десятого.

— Матушка ваша, должно быть, еще в Гмундене?

— Нет, господин фон Дорсдай. Она уже в Вене. Вот уже три недели. Папа тоже в Вене. Он в этом году позволил себе только одну неделю отдыха. Мне кажется, процесс Эрбесгеймеров отнимает у него очень много времени.

— Могу себе представить. Но ведь ваш отец — единственный человек, способный спасти Эрбесгеймеров… Успехом надо считать уже и то, что дело это вообще рассматривается как гражданское.

Это хорошо, это хорошо.

— Мне приятно слышать, что и у вас такое благоприятное предчувствие.

— Предчувствие? В каком смысле?

— Да в том, что папа выиграет этот процесс.

— Этого я не сказал бы с уверенностью.

Как, он уже идет на попятный? Это ему не удастся.

— О, я верю в предчувствия. Представьте себе, господин Дорсдай, как раз сегодня я получила письмо из дому.

Это было не очень ловко. Он делает несколько озадаченное лицо. Ну, дальше, дальше, без запинки. Он хороший, старый друг папы. Дальше, дальше. Теперь или никогда.

— Господин фон Дорсдай, вы только что так мило расспрашивали о папе; с моей стороны было бы просто некрасиво не быть с вами совершенно откровенной.

Какие он делает телячьи глаза? О Боже, он о чем-то догадывается. Дальше, дальше.

— Надо вам сказать, что в этом письме и о вас речь, господин фон Дорсдай. Это письмо — от мамы.

— Вот как?

— В сущности, очень печальное письмо. Вы ведь знаете наши обстоятельства, господин фон Дорсдай.

Ради создателя, у меня слезы в голосе. Дальше, дальше, теперь уж нельзя отступать. И слава Богу.

— Коротко говоря, господин фон Дорсдай, мы опять запутались.

Теперь он охотнее всего удрал бы.

— Речь идет о пустячной сумме. Право же, о пустячной, господин фон Дорсдай. И все-таки, мама пишет, что все стоит на карте.

Я несу какую-то дичь, словно дура.

— Но успокойтесь же, фрейлейн Эльза.

Это мило сказано. Но это еще не значит, что он должен был прикоснуться к моей руке.

— Так в чем же дело, собственно говоря, фрейлейн Эльза? О чем пишет мама в своем печальном письме?

— Господин фон Дорсдай, папа…

У меня дрожат колени.

— Мама пишет, что папа…

— Но ради Бога, Эльза, что с вами? Не хотите ли вы… Вот на эту скамью. Можно накинуть вам на плечи пальто? Воздух немного прохладен.

Вот я сижу вдруг на скамье. Кто эта дама, что проходит мимо? Совсем не знаю ее. Только бы мне не нужно было дальше говорить! Как он смотрит на меня! Как мог ты от меня потребовать этого, папа? Это было, папа, нехорошо с твоей стороны. Но теперь уже ничего не поделаешь. Надо было мне переждать обед.

— Ну, фрейлейн Эльза?

У него шатается монокль. Это выглядит глупо. Ответить ли ему? Но ведь надо ответить. Так скорее же, чтобы это осталось позади. Чем же я рискую? Он ведь папин друг.

— Ах Боже, господин фон Дорсдай, вы ведь старый друг нашего дома.

Это я очень хорошо сказала.

— И, вероятно, не удивитесь, если я вам расскажу, что папа опять оказался в очень трагическом положении.

Как странно звучит мой голос! Я ли это говорю? Может быть, это сон? Вероятно, и лицо у меня теперь совсем необычное.

— Это меня и вправду не слишком поражает. В этом вы не ошиблись, фрейлейн Эльза, как ни жаль мне согласиться с вами.

Почему же я смотрю на него с такой мольбою? Улыбаться, улыбаться! Кажется, уже улыбаюсь.

— Я отношусь к вашему батюшке с такою искренней дружбою, ко всей вашей семье.

Пусть не смотрит на меня так, это неприлично. Я заговорю с ним иначе и не буду улыбаться. Надо держать себя с большим достоинством.

— Ну, господин Дорсдай, теперь вам представляется случай доказать моему отцу свою дружбу.

Слава Богу, я говорю своим обычным голосом.

— По-видимому, господин фон Дорсдай, все наши родственники и знакомые… Большинство еще не вернулось в Вену… Иначе маме не пришла бы в голову такая мысль. Недавно я, видите ли, упомянула в письме домой о вашем пребывании в Сан-Мартино… Среди других знакомых, конечно.

— Я сразу догадался, фрейлейн Эльза, что не являюсь единственным сюжетом вашей переписки с мамой.

Отчего он прижимает свое колено к моему? Ах, пусть! Не все ли равно! Когда человек пал так низко…

— Дело обстоит вот как: на этот раз, по-видимому, особенно донимает папу доктор Фиала.

— Ах, доктор Фиала!

Очевидно, он тоже знает, как нужно относиться к этому Фиале.

— Да, доктор Фиала. И сумма, о которой идет речь, должна пятого, то есть послезавтра, в два часа дня, находиться в его руках, чтобы барон Генинг… Да, представьте себе, барон пригласил к себе папу, частным образом, он очень любит его.

К чему я заговорила про Генинга, это ведь совсем не было нужно.

— Вы хотите сказать, Эльза, что в противном случае был бы неотвратим арест?

Зачем он это так грубо выразил? Я не отвечаю, я только киваю головой.

— Да.

Теперь я все-таки сказала «да».

— Гм… Это, в самом деле… Грустно. Это очень… Такой высокоодаренный, гениальный человек… А о какой же сумме идет, в сущности, речь, фрейлейн Эльза?

Отчего он так усмехается? Находит это грустным и усмехается. Что хочет он сказать этой усмешкой? Что сумма не играет роли? А если он скажет «нет»? Я убью себя, если он скажет «нет». Значит, я должна назвать сумму.

— Как, господин фон Дорсдай, я еще не сказала сколько? Один миллион.

Почему я это говорю? Теперь ведь не время шутить. Но если я потом ему скажу, насколько меньше действительная сумма, то он обрадуется. Как он вытаращил глаза! Неужели он считает в самом деле возможным, что папа просит у него миллион?

— Простите, господин фон Дорсдай, что я пошутила в этот миг. Мне, право же, не до шуток.

Да, да, нажимай коленом, ты ведь это можешь себе позволить.

— Речь идет, разумеется, не о миллионе, а всего лишь о тридцати тысячах гульденов, господин фон Дорсдай, и они должны быть вручены доктору Фиале послезавтра утром, в двенадцать часов. Да, мама пишет, что папа делал всевозможные попытки, но я уже сказала: родственники, которые могли бы помочь, находятся в отъезде.

О Боже, как я унижаюсь.

— Иначе папе, разумеется, не пришло бы в голову обратиться к вам, господин фон Дорсдай, и прибегнуть для этого к моему посредству.

Почему он молчит? Почему лицо у него неподвижно? Почему не говорит «да»? Где чековая книжка и самопишущее перо? О Боже, не скажет же он «нет»? Уж не упасть ли мне перед ним на колени? Боже мой, Боже!

— Вы говорите, пятого, фрейлейн Эльза.

Слава Богу, заговорил.

— Да, послезавтра, господин фон Дорсдай, в двенадцать часов дня. Поэтому нужно было бы… Мне кажется, почтой этого уже сделать нельзя…

— Конечно нельзя, фрейлейн Эльза, нам следовало бы по телеграфу…

«Нам», — это хорошо, это очень хорошо.

— Ну, да не в этом вопрос. Сколько вы сказали, Эльза?

Но ведь он слышал, зачем он мучит меня.

— Тридцать тысяч, господин фон Дорсдай, в сущности — ничтожная сумма.

Зачем я это сказала? Как глупо! Но он улыбается. Глупая девочка, думает он. Улыбается очень приветливо. Папа спасен. Он бы дал ему и пятьдесят тысяч, и мы могли бы себе накупить всяких вещей. Я купила бы себе новые рубашки. Какая я пошлая. Вот какой становишься.

— Не такая уж ничтожная, милое дитя…

Отчего он говорит: «Милое дитя»? Хорошо это или плохо?

— …как вы полагаете. Тридцать тысяч тоже нужно заработать.

— Простите, господин фон Дорсдай, вы не так меня поняли. Я думала только, как грустно то, что папа из-за такой суммы, из-за такой безделицы…

Ах Боже, опять уж я запуталась.

— Вы совсем не можете себе представить, господин фон Дорсдай, — если даже вам до известной степени знакомы наши обстоятельства, как ужасно для меня и особенно для мамы…

Он поставил одну ногу на скамью. Должно ли это быть элегантным… или чем?

— О, я могу себе это представить, милая Эльза.

Как звучит его голос, совсем иначе, странно.

— И я уже сам нередко думал: жаль, жаль этого гениального человека.

Почему он говорит «жаль»? Не хочет дать денег? Нет, вообще жаль… Отчего не говорит он, наконец, «да»? Или это само собой разумеется? Как он смотрит на меня! Отчего не говорит больше ни слова? Ах, потому что мимо идут эти две венгерки. Теперь он, по крайней мере, опять стоит в приличной позе, убрал ногу со скамьи. Галстук слишком яркий для пожилого человека. Не любовница ли выбирает ему галстуки? Не слишком хорошего тона, «между нами говоря», пишет мама. Тридцать тысяч гульденов! Но ведь я улыбаюсь ему. Зачем я улыбаюсь? О, я малодушна.

— И если бы можно было думать, по крайней мере, моя милая фрейлейн Эльза, что эта сумма действительно выручит его! Но… вы ведь такое умное создание, Эльза, — что составляют эти тридцать тысяч гульденов? Упадут как капля на горячий камень.

Боже милостивый, он не хочет дать денег? Мне нельзя делать такое испуганное лицо. Все стоит на карте. Теперь я должна сказать что-нибудь разумное, и поэнергичнее.

— О нет, господин Дорсдай, на этот раз деньги не были бы каплей, упавшей на горячий камень. Предстоит процесс Эрбесгеймеров, не забывайте этого, господин фон Дорсдай, а он уже и теперь почти что выигран. Вы ведь сами были того же мнения, господин фон Дорсдай. И у папы есть еще другие дела в производстве. И кроме того, я намерена — не смейтесь, господин фон Дорсдай, — поговорить с папой очень серьезно. Он все-таки считается со мною. Я могу сказать, что если кто-нибудь может на него иметь известное влияние, то это я.

— Вы трогательное, вы прелестное создание, фрейлейн Эльза.

Его голос опять звенит. Как противно мне, когда он начинает так звенеть у мужчин. Даже у Фреда.

— Прелестное создание, в самом деле.

Почему он говорит «в самом деле»? Это безвкусно.

— Но как бы мне ни хотелось делить ваш оптимизм, когда телега так увязла…

— Совсем она не так увязла, господин фон Дорсдай. Если бы я не верила в папу, если бы не была вполне убеждена, что эти тридцать тысяч гульденов…

Я не знаю, как продолжать. Не могу же я попрошайничать. Он размышляет. Это ясно. Может быть, он не знает адреса Фиалы? Вздор. Положение становится невозможным. Я сижу, как на скамье подсудимых. Он стоит передо мною, и уставился мне моноклем в лоб, и молчит. Я встану, это лучше всего. Я не позволю ему так обращаться со мною. Пусть покончит с собою папа. Я тоже с собою покончу. Позор эта жизнь! Всего бы лучше броситься вниз головою с той скалы, и всему конец. Поделом было бы вам всем. Я встаю.

— Фрейлейн Эльза…

— Простите, господин фон Дорсдай, что я вас вообще обеспокоила при таких обстоятельствах. Я, конечно, вполне понимаю вашу уклончивость…

Так, кончено, ухожу.

— Подождите, фрейлейн Эльза.

Он сказал «подождите»? Чего мне ждать? Он даст деньги. Да. Наверное. Должен дать. Но я не сажусь. Я продолжаю стоять, словно задержалась только на мгновение. Я немного выше ростом, чем он.

— Вы не дождались моего ответа, Эльза. Однажды мне ведь уже довелось — простите, что я об этом упоминаю в данной связи, Эльза…

Ему не следовало бы так часто говорить «Эльза».

— Мне довелось выручить вашего папашу из затруднения, правда, при помощи еще более… ничтожной суммы, чем эта, и я нимало не льстил себя надеждою получить когда-либо эту сумму обратно, — так что у меня не было бы, в сущности, основания отказать ему в помощи и на этот раз. Особенно же когда ходатаем за него выступает такая молодая девушка, как вы, Эльза…

Куда он гнет? Его голос уже не звенит. Или звенит по-иному? Но как он смотрит на меня! Пусть будет осторожнее!

— Итак, Эльза, я готов: доктор Фиала получит эти тридцать тысяч гульденов послезавтра, в двенадцать часов дня… при одном условии.

Пусть замолчит, пусть замолчит!

— Господин фон Дорсдай, я, я лично ручаюсь, что мой отец возвратит вам эту сумму, лишь только получит гонорар от Эрбесгеймеров. Эрбесгеймеры до сих пор вообще ничего еще не заплатили, ни даже аванса… Мама сама мне пишет.

— Полно, Эльза, никогда не нужно ручаться за другого человека, ни даже за себя самого.

Чего он хочет? Его голос опять звенит. Никто еще так не смотрел на меня. Я догадываюсь, куда он речь ведет. Горе ему!

— Мог ли я еще час тому назад считать возможным, что при таких обстоятельствах мне вообще придет в голову ставить какие-либо условия? А теперь я все же делаю это. Да, Эльза, я всего лишь мужчина, и не моя вина, что вы так прекрасны, Эльза.

Чего он хочет? Чего он хочет?

— Быть может, сегодня или завтра я взмолился бы к вам о том же, о чем и теперь хочу взмолиться, если бы даже вы не попросили у меня одного миллиона… pardon, тридцати тысяч гульденов. Но, конечно, при других обстоятельствах вы едва ли предоставили бы мне возможность говорить с вами так долго с глазу на глаз.

— О, я в самом деле отняла у вас слишком много времени, господин фон Дорсдай.

Это я хорошо сказала. Фред был бы доволен. Что это? Он берет меня за руку? Что взбрело ему на ум.

— Разве вы давно уже не знаете, Эльза…

Пусть выпустит мою руку! Ну, слава Богу, выпустил. Не так близко, не так близко.

— Вы не были бы женщиной, Эльза, если бы этого не заметили. Je vous desir.[10]

Он мог бы это сказать и по-немецки, господин виконт.

— Должен ли я сказать еще что-нибудь?

— Вы сказали уже чересчур много, господин фон Дорсдай.

А я все еще стою на месте. Почему же? Я ухожу, ухожу без поклона.

— Эльза! Эльза!

Вот он опять рядом со мною.

— Простите меня, Эльза. Я ведь тоже только пошутил, так же как вы насчет миллиона. Мои притязания тоже не столь непомерны… как вы опасаетесь, к моему сожалению, так что более умеренное требование будет, пожалуй, для вас приятною неожиданностью. Пожалуйста, остановитесь, Эльза.

Я в самом деле останавливаюсь. Зачем? Вот мы стоим друг против друга. Не следовало ли мне просто ударить его по лицу. Может быть, и теперь не поздно? Два англичанина идут мимо. Теперь подходящий момент. Как раз поэтому. Почему же я этого не делаю? Я малодушна, я надломлена, я унижена. Чего он теперь потребует от меня вместо миллиона? Поцелуя, быть может? Об этом можно бы говорить. Один миллион относится к тридцати тысячам, как… Существуют комичные уравнения.

— Если бы вам когда-нибудь действительно понадобился миллион, Эльза… Я, правда, не богатый человек, но мы бы это обсудили. На этот же раз я хочу быть умерен, как вы. И на этот раз я не хочу ничего другого, Эльза, как… видеть вас.

С ума он, что ли, сошел? Он ведь видит меня… Ах, так вот он это как понимает, вот как?! Отчего не бью я по лицу негодяя! Покраснела я или побледнела? Ты меня голою хочешь видеть? Этого многим бы хотелось. Я красива голая. Отчего не бью я его по лицу? Как оно огромно, это лицо. Подальше от меня, негодяй. Я не желаю чувствовать твое дыхание у себя на щеках. Отчего я просто не ухожу от него? Оковал меня, что ли, его взгляд? Мы смотрим друг другу в глаза, как смертельные враги. Я хотела бы ему сказать: негодяй, но не могу. Или не хочу?

— Вы смотрите на меня так, словно я сошел с ума, Эльза. Может быть, это и правда отчасти, потому что от вас исходит очарование, Эльза, о котором, вероятно, вы не догадываетесь сами. Вы должны почувствовать, Эльза, что моя просьба не оскорбление. Да, просьба, говорю я, как бы ни была она до отчаяния похожа на вымогательство. Но я не вымогатель, я только человек, искушенный во многом, в частности убедившийся на опыте, что все на свете имеет свою цену и что тот, кто дарит свои деньги, имея возможность получить за них эквивалент, — отъявленный дурак. И как бы ни было дорого то, что я собираюсь на этот раз купить, продав это, Эльза, вы не обеднеете. А что это осталось бы тайною между мною и вами, в этом я клянусь вам, Эльза, всеми… всеми чарами, разоблачением которых вы бы осчастливили меня.

Где он так научился разговаривать? Это звучит, как в книге.

— И я клянусь вам также, что я… не использую ситуацию каким-либо непредусмотренным в нашем договоре образом. Все, что я прошу, это позволить мне четверть часа пребывать в созерцании вашей красоты. Моя комната на одном этаже с вашей, номер шестьдесят пять, легко запомнить. Тому шведу, что играл в теннис, было ведь как раз шестьдесят пять лет.

Он сошел с ума. Отчего я позволяю ему говорить? Я парализована.

— Но если вам по каким-либо причинам неудобно навестить меня в моей комнате, то я предлагаю вам небольшую прогулку после обеда. В лесу есть прогалина, я недавно совершенно случайно открыл ее, в каких-нибудь пяти минутах от нашего отеля… Сегодня будет дивная летняя ночь, почти знойная, и сияние звезд украсит вас дивно.

Как с рабыней говорит он. Я плюну ему в лицо.

— Не отвечайте мне сразу, Эльза. Подумайте. После обеда вы меня милостиво осведомите о своем решении.

Почему он говорит «осведомите»? Что за дурацкое слово — «осведомить»?

— Обдумайте мое предложение совершенно спокойно. Вы, быть может, почувствуете, что я вам предлагаю не простой торг.

Что же другое, гнусный негодяй?

— Вы, может быть, почувствуете, что с вами говорит человек, довольно одинокий, и не особенно счастливый, и заслуживающий, пожалуй, некоторого снисхождения.

Напыщенный подлец. Говорит, как плохой актер. Его выхоленные пальцы похожи на когти. Нет, нет, не хочу. Почему же я этого не говорю? Убей себя, папа! Чего он хочет от моей руки? Совсем дряблы мои руки. Он подносит мою руку к своим губам. Горячие губы. Тьфу! Моя рука холодна. Хорошо бы сдунуть ему шляпу с головы. Ха, как это было бы смешно. Перестань целовать мне руку, подлец!.. Дуговые фонари перед отелем уже зажглись. Два окна открыты в третьем этаже. То, где колышется занавеска, мое. Наверху что-то блестит на шкафу. Ничего не лежит наверху, это латунный край.

— Итак, до свидания, Эльза.

Я не отвечаю ничего. Стою неподвижно. Он глядит мне в глаза. Мое лицо непроницаемо. Он ничего не знает. Не знает, приду ли я или не приду. Я этого тоже не знаю. Знаю только, что все кончено. Я наполовину мертва. Вот он уходит. Немного сгорбившись. Подлец! Он чувствует мой взгляд на своем затылке. С кем он раскланивается? Две дамы. Словно граф, такой он отвесил поклон. Поль должен его вызвать на дуэль и застрелить. Или Руди. Что воображает он себе, собственно говоря? Наглец! Ни за что! Никогда! Ничего тебе другого не остается, папа, ты должен покончить с собою… Те двое, по-видимому, возвращаются с прогулки. Оба красивы, она и он. Успеют ли они еще переодеться к обеду? Вероятно, совершают свадебное путешествие, а может быть, совсем не повенчаны. Я никогда не совершу свадебного путешествия. Тридцать тысяч гульденов. Нет, нет, нет. Разве нет других тридцати тысяч гульденов на свете? Я поеду к Фиале! Еще успею. Пощадите, пощадите, господин Фиала! С удовольствием, милая барышня. Пожалуйте в мою спальню… Окажи мне услугу, Поль, попроси тридцать тысяч гульденов у своего отца. Скажи, что это твой карточный долг, что иначе ты должен застрелиться. С удовольствием, милая кузина. Комната у меня номер такой-то. Я жду тебя в полночь. О господин фон Дорсдай, как вы скромны! Покамест. Теперь он переодевается. Смокинг. Итак, примем решение. Поляна в лунном свете или комната номер шестьдесят пять? В смокинге ли проводит он меня в лес?

До обеда есть еще время. Пройтись немного и спокойно обдумать положение… Я одинокий, старый человек, ха-ха. Дивный воздух, как шампанское. Совсем уже не прохладно… Тридцать тысяч… Тридцать тысяч… Я теперь, должно быть, очень мила на фоне широкого пейзажа. Жаль, что больше нет гуляющих. Тому господину, что стоит на опушке леса, я, по-видимому, нравлюсь. О сударь мой, голая я еще гораздо красивее, и стоит это пустяк, тридцать тысяч гульденов. Может быть, вы приведете своих друзей, тогда вам это обойдется дешевле. Надо надеяться, друзья у вас все красивые, красивее и моложе господина фон Дорсдая? Знаете вы господина фон Дорсдая? Подлец он… гнусный подлец…

Итак, обдумать надо, обдумать… Жизнь человека на карте. Жизнь папы. Да нет же, он не покончит с собою, он предпочтет сесть в тюрьму. Три года одиночного заключения или пять лет. В этом вечном страхе он живет уже десять лет… Сиротские деньги… И мама живет в том же страхе. Да ведь и я сама… Перед кем придется мне в следующий раз раздеться голой?

Не остаться ли уж нам, простоты ради, при господине Дорсдае? Его теперешняя любовница ведь не особенно хорошего тона, «между нами говоря». Меня бы он, вероятно, предпочел.

Неизвестно, впрочем, много ли я лучшего тона. Не прикидывайтесь благородной, фрейлейн Эльза, мне про вас известны такие истории… Один сон, например, который посещал вас уже три раза, — о нем вы даже своей подруге Берте не рассказали. Л ведь ее слух многое переносит. А как это было этим летом в Гмундене, рано утром, в шесть часов, на балконе, благородная фрейлейн Эльза? Вы, чего доброго, совсем не заметили двух молодых людей в лодке, которые пялили на вас глаза? Моего лица они с озера видеть ясно не могли, это правда. Но что я стою в одной сорочке, это они заметили. И я этому радовалась. Ах, не только радовалась. Обеими руками поглаживала я себя по бедрам и притворялась перед самой собою, будто не знаю, что на меня смотрят. А лодка не двигалась с места. Да, вот я какая, вот я какая. Дрянь, да. Они ведь это чувствуют все. Поль — тоже. Разумеется, он ведь акушер. И мичман это тоже почувствовал, и художник — тоже. Только Фред, глупый мальчик, не чувствует этого. Потому-то он и любит меня. Но как раз перед ним я не могла бы стоять голой, ни за что. Мне бы это не доставило никакого удовольствия. Мне было бы стыдно. Но перед проходимцем с головою римлянина — как охотно! Перед ним охотнее всего. Пусть бы даже после этого сейчас пришлось умереть. Но ведь нет необходимости умереть после этого. Это можно пережить. Берта еще не то пережила. Цисси, наверное, тоже лежит голая, когда Поль крадется к ней по коридорам отеля, как я сегодня ночью буду красться к господину фон Дорсдаю.

Нет, нет. Не хочу. Ко всякому другому, но не к нему. К Полю — пожалуйста. Или выберу себе кого-нибудь сегодня за обедом. Ведь это все равно. Но не могу же я всякому сказать, что хочу за это получить тридцать тысяч гульденов! Ведь я была бы тогда женщиной с Кернтнерштрассе. Нет, я не продамся. Никогда. Никогда не продамся. Я подарю себя. Но не продамся. Я согласна быть дрянью, но не девкой. Вы просчитались, господин фон Дорсдай. И папа — тоже. Да, просчитался папа. Он ведь должен был это предвидеть. Он ведь знает людей. Знает господина фон Дорсдая. Он ведь мог представить себе, что господин Дорсдай не пожелает даром… Иначе он мог бы ведь телеграфировать или сам приехать. Но так это было надежнее и удобнее, не правда ли, папа? Имея такую красивую дочку, нет надобности садиться в тюрьму. А мама, по своей глупости, садится и пишет письмо. Папа сам не решился. Мне бы это тогда сразу бросилось в глаза! Но это вам не удастся. Нет, ты слишком понадеялся на мою дочернюю любовь, слишком рассчитывал на то, что я скорее пойду на любую подлость, чем дам тебе нести последствия твоего преступного легкомыслия. Ты ведь гений. Так говорит Дорсдай, так все говорят. Но какой мне в этом прок? Фиала — ничтожество, но он не похищает сиротских денег, даже Вальдгайма нельзя поставить на одну доску с тобою… кто это сказал? Да, доктор Фрорип. Отец ваш гений… А я слышала только один раз его речь… В прошлом году, в суде присяжных… в первый… и в последний раз. Дивно! Слезы текли у меня по щекам. И негодяя, которого он защищал, оправдали. Он, пожалуй, не таким уж был негодяем. Он только совершил кражу, не похитил сиротских денег, чтобы играть в баккара и спекулировать на бирже.

А теперь папа сам будет стоять перед присяжными. Во всех газетах будут об этом печатать. Второй день процесса. Третий день процесса. Реплика защитника. Кто же будет защитником? Не гений. Ничего ему не поможет. Единогласно признан виновным. Приговорен к пяти годам. Каменные стены, арестантский халат, стриженая голова. Раз в месяц свидание. Я еду с мамой в вагоне третьего класса. У нас ведь нет денег. Никто не даст взаймы. Маленькая квартирка на Лайхенфельдерштрассе, как та, где я навестила швею десять лет тому назад. Мы привезем ему какой-нибудь еды. На какие же деньги? У нас ведь у самих ни гроша. Дядя Виктор назначит нам ренту. Триста гульденов в месяц. Руди будет в Голландии у Вандергульста… если только его примут. Дети преступника. Роман в трех томах. Папа принимает нас в полосатом халате. Глаза у него не сердитые, только грустные. Он ведь не может выглядеть сердитым… Эльза, если бы ты мне тогда добыла деньги, — это он подумает, но не скажет. У него не хватает духа упрекать меня. Он ведь такой добрый, только легкомысленный. Его несчастье — это страсть к игре. Он ведь ничего не может с собою поделать. Это особый вид сумасшествия. Может быть, его оправдают как сумасшедшего. Письмо ко мне тоже легкомыслие. Ему, может быть, совсем не пришло в голову, что Дорсдай может воспользоваться этим случаем как поводом потребовать у меня такой низости. Он хороший друг нашего дома, он уже дал однажды папе восемь тысяч взаймы. Можно ли было ждать от него такой вещи? Вначале папа, наверное, испытал все остальные средства. Чего только не пришлось ему проделать, прежде чем он поручил маме написать это письмо? Бегал от одного к другому, от Варсдорфа к Бурину, от Бурина к Вертхаймштейну и Бог весть еще к кому. У дяди Карла он, наверное, тоже побывал. И все ему отказали. Все так называемые друзья. И теперь Дорсдай — его последняя надежда, его последняя надежда. И если деньги не придут, он покончит с собою. Разумеется, покончит с собою. Не даст же он посадить себя в тюрьму. Предварительное заключение, следствие, суд присяжных, тюрьма, арестантский халат…

Нет, нет! Когда придет приказ об аресте, он застрелится или повесится. Повесится на переплете окна. Прибегут из дома vis-a-vis[11], слесарь взломает дверь, и я во всем виновата…

А в этот миг он сидит с мамой в той самой комнате, где послезавтра будет висеть, и курит гавану. Откуда у него постоянно гаванские сигары? Я слышу его голос, успокаивающий маму. Будь спокойна, Дорсдай пришлет деньги. Вспомни же, этой зимою я спас ему большую сумму своим вмешательством. А затем решится дело Эрбесгеймеров… Право же… Я слышу его голос. Телепатия! Поразительно.

Фреда я тоже вижу в этот миг. Он проходит с молоденькой девушкой по городскому парку мимо курзала. На ней голубая блузка и светлые туфли, и голос у нее немного хрипит. Все это я знаю совершенно точно. Когда приеду в Вену, спрошу Фреда, был ли он со своею любовницей в городском парке третьего сентября, между семью с половиной и восемью часами вечера.

Куда же еще? Что это со мною? Почему совсем стемнело? Как хорошо и спокойно. Ни души вокруг. Теперь они все сидят уже за обедом. Телепатия. Нет, это еще не телепатия. Я ведь раньше слышала гонг. Где Эльза? — спросит себя Поль. Всем бросится в глаза, что я опоздала. Они пошлют за мною наверх. Она ведь обычно там. Оба господина у окна тоже подумают: где же сегодня эта красивая барышня с рыжевато-золотистыми волосами? А господин Дорсдай испугается. Он, наверное, трус. Успокойтесь, господин фон Дорсдай, ничего с вами не случится. Я ведь вас так презираю. Захоти я только, завтра же вас не было бы на свете… Я уверена, Поль вызвал бы его, если бы я ему все рассказала. Я дарю вам жизнь, господин фон Дорсдай.

Как страшно отдалены луга и какими черными великанами высятся горы! Звезд почти не видно. Нет, видно. Две, три, а вот и еще. И как тихо в лесу за мною! Хорошо сидеть здесь на скамье, на опушке леса. Так далеко, далеко отель, и так призрачно светится он вдали. А какие подлецы в нем сидят! Ах нет, люди, бедные люди, мне их так жалко всех. И маркизы жалко, не знаю почему, и фрау Винавер, и бонны маленькой дочурки Цисси. Она не сидит за табльдотом, она уже раньше пообедала с Фрици. Что же это с Эльзою, спрашивает Цисси. Как, наверху в комнате ее тоже нет? Все они беспокоятся за меня, наверное. Только я не беспокоюсь. Да, вот я сижу в Сан-Мартино ди Кастроцца, сижу на скамье у опушки леса, и воздух как шампанское, и мне кажется даже, что я плачу.

Но почему же я плачу? Нет ведь причины плакать. Это нервы. Нужно взять себя в руки. Нельзя так распускаться. Но плакать довольно приятно. Когда я посетила в больнице нашу старую француженку, которая потом умерла, я тоже плакала. И на похоронах бабушки, и когда Берта уезжала в Нюрнберг, и когда у Агаты умер ребенок, и в театре на «Даме с камелиями» я тоже плакала.

Кто будет плакать, когда я умру? О, как было бы хорошо быть мертвой. Лежишь в зале на столе, горят свечи. Длинные свечи. Двенадцать длинных свечей. У подъезда стоят уже дроги. Перед воротами толпа. Сколько лет ей было? Только девятнадцать. Неужели только девятнадцать?.. Представьте себе, ее отец — в тюрьме. Почему же она покончила с собою? Из-за несчастной любви к одному проходимцу. Бросьте, что вы толкуете. Говорят, она была беременна. Нет, она свалилась с Чимоне. Это несчастный случай. Здравствуйте, господин фон Дорсдай. Вы тоже пришли отдать последний долг маленькой Эльзе? Маленькой Эльзе, — говорит старуха, — почему? Разумеется, я должен отдать ей последний долг. Я ведь подверг ее первому позору. О, фрау Винавер, я не жалею об этих деньгах, никогда еще не видал я такого прекрасного тела. Это обошлось мне всего лишь в тридцать миллионов. Рубенс стоит втрое дороже. Она отравилась гашишем. Ей хотелось только иметь красивые видения, но она приняла слишком большую дозу и уже не могла проснуться. Почему же у него красный монокль, у господина Дорсдая? Кому это он машет платком? Мама идет вниз по лестнице и целует ему руку. Фу, фу! Теперь они перешептываются. Я ничего не могу расслышать, потому что лежу на столе. Венок из фиалок у меня на лбу — от Поля. Ленты опускаются до полу. Никто не решается войти в комнату. Встану лучше и выгляну в окно. Какое большое синее озеро. Сотня яхт с желтыми парусами… Волны сверкают. Сколько солнца! Гонки. Все мужчины в гребных трико. Дамы — в купальных костюмах. Это неприлично. Они воображают, будто я голая. Какие глупые! На мне ведь черное траурное платье, потому что я умерла. Я вам это докажу. Лягу сейчас опять на стол. Где же он? Нет его. Унесли его. Похитили. Поэтому папа в тюрьме. И все же они оправдали его. На три года. Все присяжные подкуплены Фиалой. Теперь я пойду пешком на кладбище, маме дешевле обойдутся похороны. Нам нужно сократиться. Я иду так быстро, что меня никто не может догнать. Ах, как быстро я умею ходить! Все останавливаются на улице и удивляются. Как можно так смотреть на покойницу? Это бестактно. Лучше я пойду полем, оно совсем синее от незабудок и фиалок. Морские офицеры стоят шпалерами. Здравствуйте, господа! Откройте ворота, господин матадор. Вы не узнаете меня? Я ведь покойница… Поэтому вы не должны мне целовать руку… Где же моя могила? Неужели ее тоже похитили? Слава Богу, это совсем не кладбище. Это ведь парк в Ментоне. Папа будет рад, что меня не похоронили. Я змей не боюсь. Только бы меня не укусила в ногу змея. О Боже…

Что это? Где я? Я спала? Да. Спала. Даже видела, кажется, сны. Ногам так холодно. Правой ноге. Как же так? Вот на лодыжке маленькая дырочка в чулке. Почему я все еще сижу в лесу? Вероятно, давно уже звонили к обеду. Dinner.

О Боже, где же я была? Так далеко. Что снилось мне? Кажется, я была уж мертва. И никаких у меня не было забот, и я не должна была ломать себе голову. Тридцать тысяч, тридцать тысяч… их еще нет у меня. Их еще надо заработать. А я сижу одна на опушке леса. Вдали светится отель. Надо вернуться. Это ужасно, что надо вернуться. Но нельзя больше терять время. Господин Дорсдай ждет моего решения. Решения! Решения! Нет. Нет, господин фон Дорсдай, коротко и ясно — нет. Вы пошутили, господин Дорсдай, это несомненно. Да, так я ему скажу. О, это превосходно. Ваша шутка была не слишком благородна, господин фон Дорсдай, но я готова вас простить. Завтра утром я пошлю телеграмму папе, господин фон Дорсдай, что деньги будут в срок вручены доктору Фиале.

Великолепно. Так я ему и скажу. Тогда у него нет выхода, он должен послать деньги. Должен? Должен ли? Почему же должен? А если бы он это сделал, то потом отомстил бы как-нибудь. Он устроил бы так, чтобы деньги опоздали. Или же послал бы деньги, а потом стал бы повсюду рассказывать, что я ему отдалась. Но ведь он совсем не пошлет денег. Нет, фрейлейн Эльза, мы условились не так. Телеграфируйте папе, что угодно, я не пошлю денег. Не думайте, фрейлейн Эльза, что я дам провести себя такой девчоночке, я виконт д'Эпри.

Надо шагать осторожнее. На дороге совсем темно. Странно, мне легче, чем раньше. Ничего ведь не изменилось, а мне легче. Что снилось мне? Какой-то матадор. Что это был за матадор? До отеля дальше, чем я думала. Они, должно быть, все еще не встали из-за стола. Я спокойно сяду за стол и скажу, что у меня была мигрень, и велю подать себе есть. Господин фон Дорсдай, пожалуй, сам подойдет ко мне и скажет, что все было шуткою. Простите, фрейлейн Эльза, простите меня за глупую шутку, я уже послал телеграмму своему банку.

Но он этого не скажет. Он не послал телеграммы. Все осталось по-прежнему. Он ждет. Господин фон Дорсдай ждет. Нет, я не хочу его видеть. Я не могу его больше видеть. Никого не хочу видеть. Не хочу больше в отель, не хочу домой, не хочу в Вену, никуда не хочу, ни к одному человеку, ни к маме и папе, ни к Руди, ни к Фреду, ни к Берте, ни к тете Ирене. Она еще лучше других, она все поняла бы. Но у меня нет с ней больше ничего общего. И ни с кем. Если бы я была волшебницей, я находилась бы где-то далеко. На каком-нибудь великолепном корабле в Средиземном море, но не одна. С Полем, например. Да, это мне совсем не трудно представить себе. Или жила бы на вилле у моря, и мы лежали бы на мраморных ступенях, ведущих к воде, и он крепко сжимал бы меня в объятиях и кусал бы в губы, как это сделал Альберт, бесстыдник, два года тому назад, у рояля.

Нет, я хотела бы одна лежать на мраморных ступенях у моря и ждать. И наконец пришел бы один, или пришло бы их несколько, и у меня был бы выбор, и отвергнутые мною бросились бы все с отчаянья в море. Или им пришлось бы потерпеть до следующего дня.

Ах, что бы это была за дивная жизнь! К чему же мне мои роскошные плечи и мои прекрасные стройные ноги? И для чего я вообще живу на свете? А им было бы поделом, им всем, они ведь только к тому меня и готовили, чтобы я продалась, так или иначе. О сцене они ничего не хотели слышать. Высмеяли меня. И они бы ничего не имели в прошлом году против того, чтобы я пошла замуж за директора Виломицера, которому скоро стукнет пятьдесят. Правда, они меня не уговаривали, папа все-таки постеснялся, но мама делала очень прозрачные намеки.

Какая громада этот отель, похож на исполинский освещенный волшебный замок. Все так огромно. Горы тоже. Можно испугаться. Никогда еще не были они такими черными. Луны еще нет. Она взойдет только к началу представления, когда господин фон Дорсдай велит своей рабыне плясать нагишом.

Какое же мне дело до господина Дорсдая? Полно, mademoiselle Эльза, бросьте дурачиться! Вы ведь уже были готовы пойти на все, стать любовницей чужих мужчин, одного за другим. А перед мелочью, которой требует от вас господин фон Дорсдай, вы останавливаетесь? За жемчужную нить, за красивые платья, за виллу у моря вы готовы продаться? А жизнь отца не стоит, по-вашему, такого пустяка? Это как раз подходящий дебют. Он в то же время послужил бы оправданием для всего остального. Это вы сделали, могла бы я сказать, вы меня такою сделали, вы все виноваты, что я до этого дошла, не только папа и мама. И Руди виноват, и Фред, и все, все, потому что все безучастны. Немного нежности, когда выглядишь мило, и немного озабоченности, когда тебе нездоровится, и в школу тебя посылают, и дома учишься играть на рояле и болтать по-французски, а летом живешь на даче, и на рождение получаешь подарки, и за столом они говорят о разных вещах. Но что во мне происходит и что во мне бродит и чувствует страх, интересовались ли вы когда-нибудь этим? Подчас во взгляде папы читалась догадка, но так мимолетно. А потом опять профессиональный долг, и заботы, и биржевая игра… и, вероятно, какая-нибудь женщина на стороне, «не очень хорошего тона, между нами говоря», — и я опять была одна. Ну, что бы ты стал сегодня делать, папа, не будь меня на свете?

Вот я пришла, да, я стою перед отелем… Ужас, что нужно войти туда, увидеть всех этих людей — господина фон Дорсдая, тетю, Цисси. Как было мне раньше хорошо на скамье, у опушки леса, когда я была мертва. Матадор… если бы мне только вспомнить… были гонки, да, и я следила за ними из окна. Но кто был матадор?..

Если бы я только не была так утомлена, так страшно утомлена. А надо быть на ногах до полуночи, чтобы потом прокрасться в комнату господина фон Дорсдая. Может быть, я встречу Цисси в коридоре. Есть ли на ней что-нибудь под пеньюаром, когда она идет к нему? Трудно приходится, когда нет опыта в таких вещах. Не спросить ли мне у нее совета, у Цисси? Разумеется, я бы не сказала, что речь идет о Дорсдае, я бы представила дело так, будто у меня назначено ночью свидание с одним из красивых молодых людей здесь, в отеле. Например, с высоким блондином, у которого светятся глаза.

Но его ведь больше нет. Он внезапно исчез. Я ведь о нем и не вспоминала совсем до этого мгновения. Увы, это не высокий блондин со светящимися глазами, это и не Поль, а господин фон Дорсдай. Так как же я это сделаю? Что я скажу ему? Просто — да? Не могу же я пойти в номер к господину Дорсдаю? Наверное, у него целый ряд элегантных флаконов на умывальнике и в комнате запах французских духов.

Нет, к нему — ни за что в мире! Лучше под открытым небом. Там мне совсем нет до него дела. Небо так высоко, а поляна так широка. Мне совсем не нужно думать о господине Дорсдае. Не нужно даже смотреть на него. А если бы он посмел прикоснуться ко мне, я дала бы ему пинка босой своей ногою.

Ах, если бы это был другой, кто-нибудь другой. Все, все мог бы он получить от меня сегодня ночью, всякий, только не Дорсдай. И как раз он! Как раз он. Как будут меня колоть, сверлить его глаза. С моноклем будет он стоять передо мною и ухмыляться. Но нет, он не будет ухмыляться. Он скроит аристократическую гримасу. Элегантную. Он ведь к таким вещам привык. Скольких он уже видел так? Сотню или тысячу? Но среди них была ли уже одна такая, как я? Нет, конечно, не было такой. Я скажу ему, что он первый видит меня так. Я скажу ему, что у меня есть любовник. Но не раньше, чем будут отосланы тридцать тысяч Фиале. Тогда я скажу ему, что он был дураком, что за эти деньги он также мог бы меня иметь… Что у меня уже перебывало десять любовников, двадцать, сто… Но ведь он этому всему не поверит… А если даже поверит, что мне пользы в том?..

Хоть бы я могла ему как-нибудь испортить удовольствие! Если бы при этом присутствовал еще кто-нибудь? А почему бы не так? Не говорил же он, что должен быть со мною наедине. Господин фон Дорсдай, я вас так боюсь. Не позволите ли вы мне привести с собою хорошего знакомого? О, это нисколько не противоречит сделке, господин фон Дорсдай. Захоти я только, я могла бы привести на представление весь отель, и вы все же были бы обязаны отослать эти тридцать тысяч гульденов. Но я удовольствуюсь тем, что приведу моего кузена Поля. Может быть, вы предпочитаете кого-нибудь другого? К сожалению, высокого блондина больше тут нет, и авантюриста с головою римлянина — тоже. Но я уж разыщу кого-нибудь. Вы опасаетесь огласки? Да ведь это не важно. Я этому не придаю значения. Кто зашел так далеко, как я, тому море по колено. Сегодня ведь это только начало. Не думаете же вы, что я после этого похождения опять отправлюсь домой, как приличная барышня из хорошей семьи. Нет, больше нет ни приличной барышни, ни хорошей семьи. На этом я ставлю крест. Становлюсь теперь на собственные ноги. У меня красивые ноги, господин фон Дорсдай, как в этом сейчас представится возможность убедиться вам и остальным участникам торжества. Итак, все в порядке, господин фон Дорсдай. В десять часов, когда все еще будут сидеть в общей зале, мы в лунном свете отправляемся по поляне, через лес к вашей знаменитой, лично вами открытой прогалине. Телеграмму на адрес банка вы на всякий случай захватите с собою. Ибо могу же я потребовать гарантии от такого мошенника, как вы. А в полночь можете убираться домой, я же останусь со своим кузеном или с кем-нибудь другим на поляне, в лунном свете. Вы ведь ничего против этого не имеете, господин фон Дорсдай? Вы совсем не вправе против этого возражать. И если бы я завтра утром была случайно найдена мертвой, то пусть это вас уже не удивляет. В этом случае телеграмму отправит Поль. На этот счет можете не беспокоиться. Но тогда, Бога ради, не воображайте себе, что вы, жалкий подлец, вогнали меня в смерть. Я ведь знаю уже давно, что мне предстоит такой конец. Спросите-ка моего друга Фреда, как часто я это уже говорила ему. Фред — это, видите ли, господин Фридрих Венкхайм, единственный, кстати сказать, приличный человек из всех, кого я видела в жизни. Единственный, кого бы я любила, не будь он таким приличным человеком. Да, вот я какое распутное создание. Не создана я для семейной жизни, а талантов у меня тоже нет никаких. Нашему семейству и без того лучше всего вымереть. С Руди еще тоже произойдет какая-нибудь беда. Увязнет в долгах из-за какой-нибудь голландской кафе-шантанной певички и растратит деньги Вандергульста. Так уж это водится в нашей семье. Младший брат моего отца застрелился в возрасте пятнадцати лет. Никто не знает почему. Я его не знала. Попросите показать вам его фотографию, господин фон Дорсдай. Она у нас есть в альбоме. Говорят, я похожа на него. Никто не знает, отчего он покончил с собою. И обо мне никто этого не будет знать, господин фон Дорсдай. Такой чести я вам не окажу. В девятнадцать ли лет или в двадцать один год, — это ведь все равно. Не стать же мне, чего доброго, бонною, или телефонисткою, или женою господина Виломицера, или вашей содержанкой? Все одинаково мерзко, и вообще я с вами совсем не пойду на поляну. Нет, все это слишком мучительно, и глупо, и гнусно. Когда я буду мертва, вы уж не откажите в доброте послать папе эти несколько тысяч гульденов, потому что, право же, было бы слишком грустно, если бы он был арестован как раз в тот день, когда мой труп доставлен будет в Вену. Я же оставлю письмо с предсмертным распоряжением: господин фон Дорсдай вправе видеть мой труп. Мой прекрасный, нагой, девичий труп. Тогда вы не сможете жаловаться, господин фон Дорсдай, что я вас оставила в дураках. Все же вам кое-что достанется за ваши деньги. Что я должна быть живою, этого нет в нашем договоре. О нет. Это нигде не написано.

Итак, созерцание моего трупа я завещаю антиквару Дорсдаю, а господину Фреду Венкхайму завещаю дневник, что вела в шестнадцать лет — потом я бросила писать, — а гувернантке Цисси завещаю пять двадцатифранковых монет, которые много лет тому назад привезла из Швейцарии. Они лежат в письменном столе среди писем. Берте я завещаю черное вечернее платье. Агате — мои книги. А моему кузену Полю… ему я завещаю поцеловать меня в бледные губы. А Цисси я завещаю свою ракетку, оттого что я благородна. И пусть меня похоронят немедленно, тут же, в Сан-Мартино ди Кастроцца, на живописном маленьком кладбище. Я больше не хочу домой. Даже после смерти не хочу. И пусть мама и папа не горюют, им хуже, чем мне. И я им прощаю. Меня не надо жалеть…

Ха-ха, какое смешное завещание. Я, право, растрогана. Подумать только, что завтра в это время, когда остальные будут сидеть за обедом, я уже буду мертва… Тетя Эмма, разумеется, не выйдет к обеду, и Поль тоже. Они велят подать в номер обед. Любопытно мне, как будет вести себя Цисси. Но только я этого не буду, к сожалению, знать. Ничего больше не буду я знать. А может быть, мертвый знает все, пока он не погребен? И, может быть, это только мнимая смерть? И когда господин фон Дорсдай подойдет к моему трупу, я проснусь и открою глаза, тогда он со страха выронит монокль из глаза.

Но ведь это, к несчастью, все неправда. Я не буду мнимо умершей, и мертвой тоже не буду. Я вообще не покончу с собою, я слишком труслива. Если я даже смело бегаю по горам, все-таки я трусиха. И может быть, у меня даже не хватит веронала. Сколько нужно для этого порошков? Кажется, шесть. Но десять — вернее. Кажется, десять еще есть. Да, этого будет достаточно.

В который раз я прохожу мимо отеля? Так что же теперь? Вот я стою перед подъездом. В зале еще никого. Разумеется, все они еще сидят ведь за обедом. Странно выглядит зала, совсем безлюдная. Вот лежит на стуле шляпа. Шляпа туриста, очень элегантная. Там, в кресле, сидит старичок. Вероятно, уже наелся. Читает газету. Ему хорошо. У него нет забот. Читает спокойно газету, а я должна ломать себе голову, как раздобыть папе тридцать тысяч. Да нет же. Я ведь знаю как. Это ведь так страшно просто. Чего же я хочу? Чего хочу? Зачем я стою в зале. Сейчас они все встанут из-за стола. Что же мне делать? Господин фон Дорсдай, должно быть, сидит как на иголках. Где же она пропадает, думает он. Уж не убила ли себя? Или убеждает кого-нибудь меня убить? Или науськивает на меня своего кузена Поля? Не беспокойтесь, господин фон Дорсдай, я не такая опасная особа. Я дрянцо — и больше ничего. За пережитый вами страх вы будете вознаграждены. Полночь, комната номер шестьдесят пять. Под открытым небом было бы мне все же прохладно. А от вас, господин фон Дорсдай, я отправлюсь прямо к своему кузену Полю. Вы ведь не возражаете, господин фон Дорсдай?

— Эльза! Эльза!

Как? Что? Это ведь голос Поля. Обед уже кончился?

— Эльза!

— Ах, Поль, что же случилось, Поль?

Я напускаю на себя самый простодушный вид.

— Но где же ты пропадаешь, Эльза?

— Нигде не пропадаю. Я гуляла.

— Теперь, во время обеда?

— Так что же? Теперь на воздухе особенно хорошо.

Я говорю вздор.

— Мама уже невесть что думала. Я подходил к твоей двери, стучал.

— Я не слышала стука.

— Но без шуток, Эльза, как можешь ты нас так волновать. Ведь могла же ты предупредить по крайней мере маму, что не придешь к обеду.

— Ты прав, Поль, но если бы ты знал, как у меня болела голова.

Я говорю совсем томно. О, я дрянь!

— Теперь тебе, по крайней мере, легче?

— По правде говоря, нет.

— Надо мне прежде всего маме…

— Постой, Поль, не уходи еще. Попроси тетю извинить меня, я только пойду на несколько минут к себе в комнату, хочу оправиться немного. Потом я сейчас же сойду вниз и попрошу мне дать немного поесть.

— Ты так бледна, Эльза, не прислать ли к тебе маму наверх?

— Да не подымай же такого шума, Поль, и не смотри па меня так. В первый раз ты, что ли, видишь девицу с головной болью. Я непременно приду вниз. Не позже чем через десять минут. До свидания, Поль.

— Так приходи же. Эльза.

Слава Богу, ушел. Глупый мальчик, но милый. Что нужно от меня швейцару? Как, телеграмма?

— Спасибо. Когда она пришла?

— Четверть часа тому назад, фрейлейн.

Почему он смотрит на меня так… участливо? Господи помилуй, что же там написано? Я ее распечатаю наверху, а то, может быть, упаду в обморок. Может быть, папа с собою… Если его нет в живых, тогда ведь все в порядке, тогда я уже не должна идти с господином Дорсдаем на поляну… О, какая я подлая! Боже милостивый, сделай так, чтобы в телеграмме не было ничего плохого. Боже, сделан, чтобы папа был жив. Пусть арестован, но жив. Если там нет ничего плохого, я готова на жертву. Я пойду в гувернантки, в конторщицы. Будь жив, папа. Я ведь готова. Я сделаю все, что ты хочешь…

Слава Богу, я наверху. Зажечь свет, зажечь свет. Тут стало холодно. Окно было слишком долго открыто. Смелее, смелее. Ха, тут, может быть, сказано, что все уладится. Может быть, деньги дал дядя Бернгард и они телеграфируют мне: не говори с Дорсдаем. Я ведь это сейчас увижу. Но если я буду глядеть в потолок, то, разумеется, не смогу прочесть, что сказано в телеграмме. Тра-ла, тра-ла, смелее. Надо же решиться!

«Вторично умоляю поговорить с Дорсдаем. Сумма не тридцать, а пятьдесят. Иначе все напрасно. Адрес прежний Фиала».

А, пятьдесят! Иначе все напрасно. Тра-ла, тра-ла. Пятьдесят. Адрес прежний Фиала. Но, конечно, пятьдесят или тридцать, не все ли равно. Господину фон Дорсдаю тоже все равно. Веронал лежит в белье, на всякий случай. Отчего я не сказала сразу: пятьдесят? Я ведь об этом думала. Иначе все напрасно. Так скорее же вниз, нечего тут сидеть на кровати. «Вышла небольшая ошибка, господин фон Дорсдай, простите. Не тридцать, а пятьдесят, иначе все напрасно. Адрес прежний Фиала». — «Вы меня, вероятно, считаете дураком, фрейлейн Эльза!» — «Нимало, господин виконт, помилуйте». — «За пятьдесят я, во всяком случае, должен был бы потребовать больше». Иначе все напрасно. Адрес прежний Фиала. «Как прикажете, господин фон Дорсдай. Пожалуйста, прикажите только. Но прежде всего напишите телеграмму вашему банку, иначе у меня ведь нет гарантий…»

Да, я это сделаю так. Я приду к нему в комнату и, только когда он у меня на глазах напишет телеграмму, разденусь. А телеграмму буду держать в руке. Ха, как неаппетитно! А куда же мне положить платье? Нет, нет, я разденусь уже здесь и закутаюсь в свое широкое черное манто. Что удобнее всего. Для обеих сторон. Адрес прежний Фиала. У меня стучат зубы. Окно еще открыто. Закрыть. Под открытым небом? Я могла бы простудиться и умереть. Мерзавец! Пятьдесят тысяч. Он не может сказать «нет». Комната шестьдесят пять. Но сперва я скажу Полю, чтобы он ждал меня у себя в комнате. От Дорсдая я прямо пойду к Полю и расскажу ему все. И пусть Поль надает ему пощечин. Да, еще сегодня ночью. Богатая программа. А потом веронал. Нет, зачем же веронал? Зачем умирать? И не подумаю. Веселее, веселее, теперь только начинается жизнь. Порадую же я вас, будете вы довольны своею дочуркой. Дрянью хочу я стать, какой еще не видел свет. Адрес прежний Фиала. Ты получишь свои пятьдесят тысяч, папа. Но па следующие деньги, которые я заработаю, я накуплю себе ночных сорочек с кружевною отделкой, совсем прозрачных, и роскошных шелковых чулок. Живешь па свете один только раз! Для чего же другого моя красота? Побольше света, включу лампу над зеркалом. Как прекрасны мои рыжевато-золотистые волосы и мои плечи! Глаза у меня тоже хороши. У, какие они большие. Было бы жаль меня. Веронал от меня не уйдет… Но ведь мне надо вниз. Глубоко вниз. Господин Дорсдай ждет и даже не знает еще, что сумма тем временем поднялась до пятидесяти тысяч. Я повысилась в цене, господин фон Дорсдай. Я должна показать ему телеграмму, иначе он мне, пожалуй, не поверит и подумает, что я хочу на этом подработать. Я пошлю телеграмму ему в комнату и припишу несколько слов. «К моему глубокому сожалению, сумма возросла до пятидесяти тысяч, господин фон Дорсдай», — это вам ведь все равно. И я уверена, что ваше требование не было серьезно, ибо вы виконт и джентльмен. Завтра утром вы пошлете Фиале эти пятьдесят тысяч, от которых зависит жизнь моего отца. Я на это рассчитываю. «Разумеется, фрейлейн, я на всякий случай пошлю сразу сто тысяч, ничего не требуя взамен, и обязуюсь, кроме того, заботиться впредь о содержании всей семьи, оплачивать биржевые долги вашего папаши и покрывать все его растраты. Адрес прежний Фиала».

Ха-ха-ха! Да, именно таков он, виконт д'Эпри. Ведь это все вздор! Что же мне остается? Это ведь должно произойти, мне ведь это надо сделать, все, все должна я сделать, что потребует господин фон Дорсдай, чтобы папа завтра получил деньги, — чтобы он не попал в тюрьму, чтобы он не покончил с собою. И я это сделаю. Да, я это сделаю, хотя все это ни к чему. Через полгода мы опять скатимся вниз, как теперь. Через месяц… Но тогда уж это меня не будет касаться. Одну жертву я принесу — и больше ни одной. Никогда, никогда, больше никогда! Да, это я скажу папе, как только приеду в Вену. И потом прочь из этого дома, куда бы то ни было! Я посоветуюсь с Фредом. Он единственный, кому я дорога.

Но до этого еще далеко. Я не в Вене, я еще в Сан-Мартино-ди-Кастроцца. Ничего еще не произошло. Так что же будет? Как, что? Вот телеграмма. Что же мне делать с телеграммой? Я ведь уже знала, что делать. Я ведь должна ему послать ее в номер. Но что еще? Что-то приписать? Ну да, что же приписать? Ждите меня в полночь. Нет, нет, нет! Этого триумфа у него не будет. Я не хочу, не хочу, не хочу! Слава Богу, что у меня есть порошки. Это единственное спасение.

Где же они? Ради создателя, не украли же их! Ах нет, вот они. Тут, в коробке. Все ли они тут? Да, вот они. Раз, два, три, четыре, пять, шесть. Я ведь только хочу на них поглядеть, на славные мои порошки. Это ведь ни к чему не обязывает. И то, что я их высыпаю в стакан, ни к чему не обязывает. Один, два… Но ведь не покончу же я с собою. Об этом я и не думаю. Три, четыре, пять… Да и умереть от этого нельзя. Ужасно было бы, не будь у меня с собою веронала. Мне пришлось бы тогда выброситься в окно, а на это у меня не хватило бы мужества. Но веронал… медленно засыпаешь, не просыпаешься больше, без мучений, без боли. Ложишься в постель, одним глотком выпиваешь это, видишь сны — и все кончено. Третьего дня я тоже приняла один порошок, а сегодня даже два. Тсс, никому не говори… Сегодня доза будет побольше. Ведь это только на всякий случай. Если мне очень уж тошно станет. Но почему же должно мне стать тошно? Если он притронется ко мне, я плюну ему в лицо. Очень просто.

Но как же мне устроить, чтобы он получил письмо? Не могу же я послать господину Дорсдаю письмо с горничной? Лучше всего пойти вниз, заговорить с ним и показать телеграмму. Все равно мне нужно пойти вниз. Не могу же я оставаться у себя наверху. Я бы этого совсем не выдержала, три часа — пока не наступит время. Да и ради течи надо мне сойти вниз. Ха, какое мне дело до тети? Какое мне дело до людей? Видите, господа, вот стоит стакан с вероналом. Так, теперь я беру его в руку. Так, теперь я подношу его к губам. Да, в любой миг могу я перенестись туда, где нет никаких теток, и никакого Дорсдая, и никакого отца, который похищает сиротские деньги…

Но я не покончу с собою. Это мне не нужно. И в номер к господину фон Дорсдаю я тоже не пойду. И не подумаю. Не стану же я за пятьдесят тысяч раздеваться догола перед старым жуиром, чтобы спасти негодяя от суда. Нет, нет, уж если на то пошло, то при чем тут господин Дорсдай? Именно он? Если один меня увидит, то пусть меня увидят и все остальные. Да! — Великолепная мысль!.. Все они пусть увидят меня. Весь свет пусть смотрит на меня. А потом — веронал. Нет, не веронал, — с какой стати?! Потом — вилла с мраморными ступенями, и красивые юноши, и свобода, и весь широкий мир! Добрый вечер, фрейлейн Эльза, вот в таком виде вы мне нравитесь. Ха-ха! Там, внизу, они подумают, что я сошла с ума! Но я никогда еще не была так рассудительна. В первый раз в жизни я в самом деле рассудительна. Все, все пусть увидят меня! Тогда отрезан путь назад, к папе и маме, к дядьям и теткам. Когда уж я больше не фрейлейн Эльза, которую недурно было бы свести с каким-нибудь директором Виломицером, всех я тогда оставлю в дураках — подлеца Дорсдая прежде всего — и во второй раз появлюсь на свет… Иначе все напрасно: Адрес прежний Фиала, ха-ха!

Не терять больше времени, не трусить! Платье долой! Кто будет первый? Не ты ли, кузен Поль? Счастье твое, что римлянин уехал. Будешь ли ты целовать сегодня ночью эту красивую грудь? У Берты есть черная шелковая рубашка. Утонченно! Я буду еще гораздо утонченней. Роскошная жизнь. Долой чулки, — это было бы неприлично. Голая, совсем голая. Как будет мне завидовать Цисси! И другие тоже. Но они не решаются. Им ведь этого хотелось бы всем. Берите с меня пример. Я, девственница, я на это решаюсь. Как же я буду хохотать над Дорсдаем. Живо на почту. Пятьдесят тысяч. Этих денег ведь стоит представление. Красива я, красива! Гляди на меня, ночь! Горы, глядите на меня! Небо, гляди на меня, как я красива. Но вы ведь слепы. Что с вас толку? Вот те, что внизу сидят, — зрячие. Распустить ли волосы? Нет. У меня был бы вид сумасшедшей. Только бесстыжей должны вы считать меня. Только дрянью. Где телеграмма? Ради Бога, куда я дела телеграмму? Да ведь вот она, мирно лежит рядом с вероналом. «Вторично умоляю… Пятьдесят тысяч… иначе все напрасно. Адрес прежний Фиала». Да, это телеграмма. Это кусок бумаги, и на нем напечатаны слова. Подана в Вене в четыре тридцать. Нет, это не сон, это все правда. И дома они ждут пятидесяти тысяч гульденов. И господин фон Дорсдай тоже ждет. Время у нас еще есть.

Ах, как красиво прогуливаться так по комнате нагою. Вправду ли я так хороша собою, как в зеркале? Ах, подойдите же ближе, красавица. Я хочу поцеловать ваши кроваво-красные губы. Хочу прижаться грудью к вашей груди. Как жаль, что нас разделяет стекло, холодное стекло! Как бы мы с вами хорошо поладили! Неправда ли? Не нужно было бы нам никого другого. Может быть, и нет на свете других людей. Есть телеграммы, и отели, и горы, и вокзалы, и леса, но людей нет. Люди нам только снятся. Существует только доктор Фиала со своим адресом. Он всегда остается прежним.

О, я нисколько не сумасшедшая. Я только немного взволнована. Это ведь вполне естественно, когда предстоит второй раз родиться на свет, потому что прежняя Эльза уже умерла. Да, это бесспорно, я мертва. Для этого и не нужно веронала. Не вылить ли его? Горничная могла бы его по неосторожности выпить. Я оставлю записку и напишу на ней: яд; нет, лучше: лекарство, — чтобы с горничной ничего не случилось. Вот какая я благородная!

Так. Лекарство, два раза подчеркиваю и три восклицательных знака. Теперь ничего не может случиться. И когда я потом вернусь и не захочу умирать, а только спать, то выпью не весь стакан, а только четверть или еще меньше. Очень просто. Все зависит от меня. Проще всего было бы мне сбежать вниз, какая я есть, по коридорам и лестницам. Да нет же, меня могли бы задержать по дороге, — а мне ведь надо быть уверенной, что при этом присутствует господин фон Дорсдай. Иначе он, конечно, не пошлет денег, этот гад…

Но ведь мне надо еще написать ему. Это ведь самое важное. О, спинка стула холодна, но приятна. Когда у меня будет вилла на итальянском озере, я буду всегда гулять голая по своему парку… Самопишущее перо я завещаю Фреду, когда буду умирать. Но покамест мне нужно сделать кое-что поумнее смерти.

«Многоуважаемый господин виконт»… Да будь же ты разумнее, Эльза, — никакого обращения! Ни многоуважаемый, ни многопрезираемый. «Ваше условие, господин фон Дорсдай, исполнено… В тот миг, когда вы будете читать эти строки, господин фон Дорсдай, ваше условие будет исполнено, хотя и не совсем в той форме, какую вы представляли себе…» — Нет, как хорошо эта девочка пишет, сказал бы папа. «И поэтому я рассчитываю, что вы со своей стороны сдержите свое слово и безотлагательно переведете пятьдесят тысяч гульденов по известному вам адресу. Эльза». Нет, не Эльза. Никакой подписи.

Так. Моя красивая желтая бумага для писем! Получила на Рождество. Жаль ее. Так. А теперь телеграмму и письмо в конверт. — «Господину фон Дорсдаю. Комната № 65». Зачем номер? Я просто положу письмо перед его дверью, проходя мимо. Но я не обязана. Я вообще ни к чему не обязана. Если мне угодно, могу и теперь лечь в постель и спать, ни о чем не думать. Ни о господине Дорсдае, ни о папе. Полосатый арестантский халат тоже может быть довольно элегантен. А стреляется много людей. А умирать нам всем придется.

Но ведь у тебя в этом нет покамест надобности, папа. У тебя ведь есть твоя дивно сложенная дочка и адрес прежний Фиала. Я устрою складчину. Обойду всех с тарелкой. Почему должен платить один только Дорсдай? Это было бы несправедливо. Каждый — по своему состоянию. Сколько положит Поль на тарелку? А сколько — господин в золотом пенсне? Но не воображайте себе, что это развлечение продлится долго. Я сейчас закутаюсь опять, взбегу по лестницам к себе в номер, запрусь и, если захочу, выпью залпом весь стакан. Но я не хочу. Это было бы просто малодушием. Вы совсем не стоите такой чести, подлецы. Стыдиться перед вами? Мне перед кем-нибудь стыдиться? Это мне, право, не нужно. Дай еще раз посмотреть тебе в глаза, красавица Эльза. Какие у тебя огромные глаза, если подойти близко. Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь поцеловал меня в глаза, в мой кроваво-красный рот. Манто едва хватает до щиколоток. Будет видно, что у меня голые ноги. Так что же, не то еще будет видно! Но я не обязана. Я сразу же могу повернуть назад, еще не сойдя вниз. Но ведь я этого хочу. Я это предвкушаю. Разве не мечтала я всю жизнь о чем-то в этом роде?

Чего же я еще жду? Я ведь готова. Представление может начаться. Не забыть письма. Аристократический почерк, говорит Фред. До свидания, Эльза. Ты красива в манто. Флорентийских красавиц писали в таком виде. В галереях висят их портреты, и это честь для них…

Надо, чтобы ничего не было заметно, пока я в манто. Только ноги, ноги. Я надену черные лакированные туфли, тогда подумают, что на мне чулки телесного цвета. Так я пройдусь по зале, и никому не придет в голову, что под манто нет ничего, только я, только я, я сама. И потом я все-таки могу взбежать наверх… Кто это так хорошо играет внизу на рояле? Шопен?.. Господин фон Дорсдай, вероятно, нервничает немного. Может быть, он боится Поля. Потерпите, потерпите, все выяснится. Я еще ничего не знаю, господин фон Дорсдай, я сама страшно заинтересована.

Выключить свет. Все ли в порядке у меня в комнате? До свидания, веронал, прощай. Прощай, мое горячо любимое зеркало. Как ты светишься во мраке! Я совсем уже привыкла быть голою под манто. Довольно приятно. Как знать, не сидят ли многие так в зале, и никто об этом не догадывается? Не ходят ли так многие дамы в театр и сидят в ложах, — шутки ради или по другим причинам?

Запереть ли дверь? Зачем? Тут ведь не бывает краж. А если даже… Мне ведь ничего не нужно. Конец…

Где же номер шестьдесят пять? В коридоре ни души. Все еще внизу за обедом. Шестьдесят один… шестьдесят два… Какие огромные башмаки перед дверью. Вот висят брюки на гвозде. Как неприлично! Шестьдесят четыре, шестьдесят пять. Так. Здесь он живет, виконт… Вот здесь я приставлю к двери письмо. Тогда он его должен сразу увидеть. Его ведь никто не украдет? Так, вот оно лежит… Ничего не значит, я все еще могу сделать что захочу. В крайнем случае он подумает, что я его дурачу… Только бы мне с ним не встретиться теперь на лестнице. Да вот же… нет, это не он!.. Этот гораздо красивее господина фон Дорсдая, очень изящен, с черными усиками. Когда же этот приехал? Я могла бы сделать маленькую репетицию — чуть-чуть приоткрыть манто. Право, меня разбирает охота… Взгляните же на меня, милостивый государь. Вы и не представляете себе, мимо кого проходите. Жаль, что вы как раз теперь поднялись наверх. Отчего вы не остались в зале? Вы прозеваете редкое зрелище. Отчего вы меня не задерживаете? Моя судьба — в ваших руках. Если вы мне поклонитесь, я поверну назад. Так поклонитесь же мне. Я ведь смотрю на вас так приветливо… Он не кланяется. Прошел мимо. Оборачивается, я это чувствую. Окликните меня, поклонитесь! Спасите меня! Может быть, вы виновник моей смерти, милостивый государь. Но этого вы никогда не узнаете. Адрес прежний Фиала.

Где я? Уже в зале! Как я пришла сюда? Так мало людей и так много незнакомых. А может быть, у меня в глазах темно. Где Дорсдай? Его нет. Не знамение ли это судьбы? Уйду обратно. Напишу Дорсдаю другое письмо. Жду вас в полночь у себя в комнате. Принесите телеграмму на адрес банка. Нет. Он мог бы заподозрить в этом ловушку. Да и можно было бы устроить ловушку. Я могла бы спрятать у себя Поля, и он с револьвером в руке потребовал бы выдать телеграмму. Вымогательство. Чета преступников. Где Дорсдай? Дорсдай, где ты? Может быть, он покончил с собою, раскаиваясь в моей смерти? Он, должно быть, в карточной комнате. Конечно. Сидит, вероятно, за ломберным столом. Тогда я остановлюсь на пороге и сделаю ему глазами знак. Он сейчас же встанет. «К вашим услугам, фрейлейн». Голос у него будет звенеть. «Не пройдемся ли мы немного, господин Дорсдай»? — «Как прикажете, фрейлейн Эльза». Мы идем в лес. Мы одни. Я распахиваю манто. Пятьдесят тысяч добыты. Воздух холодный, я схватываю воспаление легких и умираю…

Почему смотрят на меня эти две дамы? Заметили что-нибудь? Зачем я здесь? С ума сошла? Я вернусь к себе в комнату, быстро оденусь, синее платье, поверх него манто, как теперь, тогда никто не угадает, что раньше на мне не было ничего… Я не могу уйти. Да и не хочу. Где Поль? Где тетя Эмма? Где Цисси? Где же они все… Никто этого не заметит. Это ведь совсем нельзя заметить. Кто так хорошо играет? Шопен? Нет, Шуман.

Я блуждаю по зале, как летучая мышь. Пятьдесят тысяч. Время проходит. Надо разыскать этого проклятого Дорсдая. Нет, вернуться обратно в комнату. Я выпью вероналу. Только глоток, тогда я буду крепко спать… После работы хорошо отдыхать. Но работа еще не сделана… Если кельнер подаст черный кофе тому старому господину, то все окончится хорошо. Л если он его подаст молодой супружеской чете в том углу, то все погибло. Как? Что это значит? Он подал кофе старому господину. Победа! Все окончится хорошо.

А, Цисси и Поль! Ходят взад и вперед перед отелем. Весело беседуют. Он не очень-то волнуется из-за моей мигрени. Повеса!.. У Цисси не такая красивая грудь, как у меня. Впрочем, у нее ребенок… О чем они говорят? Если бы можно было услышать! Какое мне дело, о чем они говорят? Но я могла бы тоже выйти из подъезда, сказать им «добрый вечер» и потом упорхнуть, дальше, дальше по лугам, карабкаться, все выше, на вершину Чимоне, лечь, уснуть, замерзнуть. Загадочное самоубийство молодой дамы из Вены. Одетая только в черное манто, красивая девушка найдена была в неприступном месте Чимоне-делла-Пала…

Но, может быть, меня не найдут или только в будущем году. Или еще позже. Разложившеюся. В виде скелета. Лучше все же остаться здесь, в натопленной зале, и не замерзнуть! Разве я обязана вас ждать? Вы меня искать должны, а не я вас. Загляну еще в карточную комнату. Если там нет его, он лишился своего права. И я напишу ему: Вас нельзя было найти, господин фон Дорсдай. Вы добровольно отказались от своего права. Это не освобождает вас от обязанности немедленно отослать деньги. Деньги. Какие же деньги? Почему это меня беспокоит? Мне ведь совершенно все равно, отошлет ли он деньги или не отошлет. Я не чувствую к папе ни малейшей жалости. Никого мне не жаль. И себя самой не жаль. Сердце у меня мертво. Мне кажется, оно совсем уже не бьется. Может быть, я уже выпила веронал?

Почему смотрят на меня так эти голландцы? Ведь заметить что-нибудь совершенно невозможно. Швейцар тоже глядит на меня так подозрительно. Не пришла ли еще одна телеграмма? Восемьдесят тысяч? Сто тысяч? Адрес прежний Фиала. Будь у него телеграмма для меня, он бы это сказал. Он смотрит на меня крайне почтительно. Он не знает, что под манто на мне нет ничего. Этого никто не знает. Я вернусь назад, к себе в комнату. Назад, назад, назад! Если бы я споткнулась на лестнице, то-то было бы забавно. Три года тому назад на Вертерском озере одна дама выплыла из купальни совсем голая. Но в тот же день она уехала. Мама сказала, что это опереточная артистка из Берлина.

Туман? Да, карнавал. Она или он довольно хорошо играет. Но карточная комната — справа. Последняя возможность, господин фон Дорсдай. Если он там, я взглядом подзову его к себе и скажу, что в полночь приду к нему. Нет, подлецом я его не назову. Но потом назову… Кто-то идет за мною. Не надо оглядываться. Нет, пет…

— Эльза!

О Господи, тетя… Дальше, дальше!

— Эльза!

Я должна обернуться, ничего не поделаешь.

— Ах, добрый вечер, тетушка.

— Но, Эльза, что с тобою? Только что я собиралась за тобою послать. Поль сказал мне… Но что за вид у тебя?

— Какой же вид, тетушка? Я чувствую себя уже недурно. Я даже немного поела.

Она что-то замечает, замечает.

— Эльза, да ведь ты… без чулок!

— Бог с тобою, тетушка! А ведь правда, я без чулок. Нет…

— Тебе нездоровится, Эльза? Глаза у тебя… У тебя жар?

— Жар? Не думаю. Только мигрень у меня была такая сильная, как никогда в жизни.

— Ты должна сейчас же лечь в постель, дитя мое, ты смертельно бледна.

— Это от освещения, тетя. В этой зале все кажутся бледными.

Она так странно скользит по мне взглядом. Она ведь ничего не может заметить. Теперь главное — сохранить самообладание. Папа погиб, если я не сохраню самообладания. Я должна что-нибудь сказать.

— Знаешь, тетушка, что случилось со мною в Вене? Этой весною? Я вышла на улицу в одной черной и в одной желтой туфле.

Все это ложь. Надо говорить дальше. Что бы еще сказать?

— У меня, тетушка, бывают, знаешь ли, после мигрени такие припадки рассеянности. У мамы они в прежнее время тоже бывали.

Все ложь.

— Но во всяком случае пошлю за доктором.

— Ах, не надо, тетушка, да ведь и нет в отеле ни одного врача. Пришлось бы послать за врачом в другой поселок. Воображаю, как бы он смеялся, если бы его вызвали потому, что на мне нет чулок. Ха-ха.

Мне не следовало так громко смеяться. Лицо у тети исказилось от страха. Ей жутко. Глаза у нее готовы выскочить из орбит.

— Скажи, Эльза, не видела ли ты случайно Поля?

Ах, она ищет помощи. Побольше самообладания, все стоит на карте.

— Мне кажется, он прогуливается перед отелем с Цисси Мор, если не ошибаюсь.

— Перед отелем? Я их обоих сюда приведу. Мы еще выпьем все чаю, не правда ли?

— С удовольствием.

Какую она глупую состроила физиономию. Я ей киваю головою очень приветливо и простодушно. Ушла. Теперь я пойду к себе в комнату. Нет, что же мне делать у себя в комнате? Пора, пора. Пятьдесят тысяч, пятьдесят тысяч. Чего я так бегу? Потише, потише… что я хочу сделать? Как зовут этого человека? Господин фон Дорсдай. Смешное имя… Вот она, карточная комната. Зеленый занавес перед дверью. Ничего не видно. Стану на цыпочки. Вист. Эти играют каждый вечер. Те двое играют в шахматы. Дорсдая нет. Победа! Спасена. Почему спасена? Надо продолжать поиски. Я обречена до конца жизни искать господина фон Дорсдая. Он меня, наверное, тоже ищет. Мы никак не можем встретиться. Может быть, он ищет меня наверху. Мы столкнемся на лестнице. Голландцы опять смотрят на меня. Дочь довольно мила. Старик — в очках, в очках… Пятьдесят тысяч. Ведь это не так много. Пятьдесят тысяч, господин фон Дорсдай. Туман? Да, карнавал. Я его тоже разучивала. Она хорошо играет. Почему же она? Может быть, он? Может быть, она знаменитая пианистка? Загляну-ка я в гостиную.

Вот дверь туда… Дорсдай! Я падаю. Дорсдай! Стоит у окна и слушает. Как это может быть? Я грызу себя — схожу с ума — умираю, — а он слушает игру незнакомой дамы на рояле. Там на диване сидят двое. Блондин приехал только сегодня. Я видела его, когда он выходил из экипажа. Дама совсем уже не молода. Она здесь уже несколько дней. Я не знала, что она так хорошо играет. Ей хорошо. Всем людям хорошо… Только я проклята… Дорсдай! Дорсдай! Да он ли это? Он меня не видит. Теперь он похож на порядочного человека. Слушает музыку. Теперь или никогда.

Тихо открыть дверь. Вот и я, господин фон Дорсдай. Он меня не видит. Я только сделаю ему знак глазами, потом распахну немного манто, — этого достаточно… Я ведь молодая девушка. Приличная молодая девушка из хорошей семьи. Я ведь не девка… Я хочу уйти. Хочу принять веронал и спать. Вы ошиблись, господин фон Дорсдай, я не девка. Прощайте, прощайте… А, он поднял глаза. Вот и я, господин фон Дорсдай. Как он ширит глаза. Губы у него дрожат. Он сверлит мне лоб глазами. Он не догадывается, что я голая под манто. Выпустите меня отсюда, отпустите меня! Его глаза горят. Его глаза грозят. Чего вы хотите от меня? Вы подлец! Никто меня не видит, кроме него. Слушают музыку. Так подойдите же, господин фон Дорсдай! Вы ничего не замечаете? Там, в кресле… Боже, в кресле… ведь это авантюрист! Господи, благодарю тебя. Он снова здесь, он снова здесь! Он только был в экскурсии! Теперь он снова здесь. Римлянин здесь. Мой жених, мой любимый! Но он не видит меня. Чего вы хотите, господин фон Дорсдай? Вы смотрите на меня, словно я ваша рабыня. Я не рабыня ваша. Пятьдесят тысяч! Остается ли в силе наша сделка, господин фон Дорсдай? Я готова. Вот я. Я совершенно спокойна. Я улыбаюсь? Понимаете вы мой взгляд? Его глаза говорят мне: идем! Его глаза говорят: я хочу тебя видеть голою! Чего же ты хочешь еще? Пошли телеграмму… немедленно…

Мороз по коже. Дама продолжает играть. Дивно пробирает меня по коже мороз. Как восхитительно быть нагою. Дама продолжает играть, она не знает, что здесь происходит. Никто этого не знает. Никто еще не увидел меня. Авантюрист, авантюрист! Вот я стою нагая. У Дорсдая глаза полезли на лоб. Теперь он верит наконец своим глазам. Авантюрист встает. Его глаза блещут. Ты понимаешь меня, красивый юноша?

— Ха-ха!

Дама перестала играть. Папа спасен. Пятьдесят тысяч! Адрес прежний Фиала!

— Ха-ха-ха!

Кто же это смеется? Я сама?

— Ха-ха-ха!

Что это за лица вокруг меня?

— Ха-ха-ха!

Как это глупо, что я смеюсь! Не хочу смеяться, не хочу.

— Ха-ха-ха!

— Эльза!

Кто зовет меня? Это Поль. Он, должно быть, стоит у меня за спиною. Сквозным ветром дует в голую спину. В ушах шумит. Может быть, я уже умерла? Чего вы хотите, господин фон Дорсдай? Почему вы такой огромный и бросаетесь на меня?

— Ха-ха-ха!

Что я сделала? Что я сделала? Что я сделала? Я падаю. Все кончено. Почему нет больше музыки? Чья-то рука обвила мои плечи. Это Поль. Где же авантюрист? Вот я лежу.

— Ха-ха-ха!

Манто летит на меня. И я лежу. Люди думают, что я в обмороке. Нет, я не в обмороке. Я в полном сознании. Сознаю все с ясностью стократной, тысячекратной. Только не могу остановить смех.

— Ха-ха-ха!

Теперь ваше желание исполнено, господин фон Дорсдай, вы должны послать деньги для папы. Немедленно.

— А-а-а-а-а!

Я не хочу кричать, а кричу все время. Почему же я кричу?.. Глаза у меня закрыты. Никто меня не видит. Папа спасен.

— Эльза!

Это тетя.

— Эльза! Эльза!

— Врача! Врача!

— Бегите за швейцаром.

— Да что тут случилось?

— Не может быть.

— Несчастная.

Что это они говорят? О чем они шепчутся? Я не несчастная. Я счастливая. Авантюрист видел меня голою. О, мне так стыдно. Что я сделала? Никогда уже я не открою глаз.

— Будьте добры закрыть двери.

Зачем закрывать двери? Что за гул голосов? Тысяча людей стоит вокруг меня. Все они думают, что я в обмороке. Я не в обмороке. Я только вижу сон.

— Да успокойтесь же, сударыня!

— Послали уже за врачом?

— Это обморок.

Как они все далеко! Они говорят с вершин Чимоне.

— Не может же она лежать на полу.

— Вот плед.

— Одеяло.

— Одеяло или плед — все равно.

— Прошу сохранять спокойствие.

— На диван.

— Будьте же наконец добры закрыть двери.

— Не выходите из себя, двери уже закрыты.

— Эльза! Эльза!

Хоть бы тетя уже замолчала.

— Слышишь ты меня, Эльза!

— Ты ведь видишь, мама, что она в обмороке.

Да, слава Богу, для вас я в обмороке. И я останусь в обмороке.

— Надо отнести ее в номер.

— Что тут случилось? Ради Бога!

Цисси. Как попала Цисси на поляну? Ах, ведь это не поляна.

— Эльза!

— Пожалуйста, успокойтесь.

— Будьте добры отойти в сторону.

Руки, руки подо мной. Чего же они хотят? Какая я тяжелая. Руки Поля. Прочь, прочь. Авантюрист около меня, я это чувствую. А Дорсдай ушел. Надо его найти. Он не смеет покончить с собою, прежде чем не послал пятьдесят тысяч. Господа, он мне должен пятьдесят тысяч. Арестуйте его.

— Не знаешь ли ты, от кого была телеграмма, Поль?

— Добрый вечер, господа.

— Эльза, слышишь ли ты меня?

— Да перестаньте же, фрау Цисси.

— Ах, Поль!

— Управляющий говорит, что пройдет, пожалуй, четыре часа до прибытия доктора.

— Вид у нее такой, словно она спит.

Я лежу на диване. Поль держит меня за руки. Щупает пульс. Ах да, он ведь врач.

— Об опасности не может быть речи, мама. Это… припадок.

— Ни одного дня не останусь я в отеле!

— Мама, перестань же.

— Завтра утром мы уезжаем.

— Просто по черной лестнице. Носилки сейчас принесут.

Носилки? Я ведь уже лежала сегодня на носилках. Я ведь уже была мертва. Разве нужно мне еще раз умереть?

— Не будете ли вы добры распорядиться, господин директор, чтобы люди наконец отошли от дверей.

— Да не волнуйся же, мама.

— Это бессовестно с их стороны.

Почему они все говорят вполголоса? Как в комнате умершего. Сейчас принесут носилки. Откройте ворота, господин матадор.

— Пожалуйста, сударыня…

— Не успокоите ли вы немного маму, фрау Цисси?

Она его любовница, но я красивее ее. Что это? Что тут делается? Носилки. Я вижу их закрытыми глазами. Это носилки, на которых они носят пострадавших от несчастных случаев. На них и доктор Зигмонди лежал, когда свалился с Чимоне. А теперь я буду лежать на носилках.

— А!

Нет, я больше не хочу кричать. Они шепчутся. Кто наклоняется над моей головою? Он пахнет хорошо папиросами. Его рука у меня под головой. Руки пол спиной, руки под ногами. Прочь, прочь, не прикасайтесь ко мне. Я ведь голая. Фу, фу, чего вы хотите? Оставьте меня в покое. Ведь это было только ради папы…

— Поосторожнее, пожалуйста, так, не спеша.

— Плед?

— Да, спасибо, фрау Цисси.

Почему он благодарит? Что же она сделала? Что со мною происходит? Ах, как хорошо, как хорошо. Я парю. Я парю вниз. Несут меня, несут меня, несут меня к могиле.

— Для нас это дело привычное, господин доктор. Носили мы и более тяжелых. Прошлой осенью даже двух сразу.

— Тсс… тсс…

— Будьте добры, фрау Цисси, пойдите впереди, взгляните, все ли в порядке у Эльзы в комнате.

Что делать Цисси у меня в комнате? Веронал, веронал! Только бы она его не вылила. Мне ведь пришлось бы тогда выброситься в окно.

— Очень вам благодарен, господин директор, не утруждайте себя больше.

— Я позволю себе наведаться позже.

Лестница трещит. У носильщиков тяжелые сапоги. Где мои лакированные туфли? Остались в гостиной. Их украдут. Я хотела их завещать Агате. Фред получит мое самопишущее перо. Несут меня, несут меня. Погребальное шествие. Где Дорсдай, убийца? Ушел. Авантюрист тоже ушел. Он опять отправится в экскурсию. Он возвращается только для того, чтобы увидеть разок мою белую грудь. А теперь опять ушел. Он идет по головокружительному пути между скалою и пропастью… Прощай, прощай… Я парю, парю. Пусть несут меня выше, все выше, на кровлю, на небо. Это было бы так удобно.

— Я ведь это предвидела, Поль.

Что предвидела, тетя?

— Все последние дни я предчувствовала что-то в этом роде. Она вообще ненормальная! Ее необходимо поместить в больницу.

— Но, мама, теперь ведь не время об этом говорить.

Больница?.. Больница?..

— Не думаешь же ты, Поль, что я в одном купе с этой особой поеду в Вену? От такой поездки можно Бог знает чего ждать.

— Ничего решительно не случится, мама! Я тебе ручаюсь, что у тебя не будет никаких неприятностей.

— Как ты можешь ручаться?

Нет, тетя, у тебя не будет неприятностей. Ни у кого не будет неприятностей, ни даже у господина Дорсдая. Где же мы? Мы во втором этаже. Я приоткрою глаза. Цисси стоит в дверях и говорит с Полем.

— Сюда, пожалуйста. Так. Так. Сюда. Поднесите носилки к самой кровати.

Поднимают меня. Несут меня. Как хорошо. Теперь я опять дома. Ах!

— Спасибо. Так, хорошо. Закройте, пожалуйста, дверь… Могу я вас просить помочь мне, Цисси?

— С удовольствием, господин доктор.

— Полегче, пожалуйста. Вот тут возьмите ее, будьте добры. Тут, за ноги. Осторожнее… А теперь… Эльза?.. Ты слышишь меня, Эльза?

Ну конечно же слышу, Поль. Я все слышу. Но что вам до этого? Так ведь хорошо быть в обмороке. Ах, делайте что хотите.

— Поль!

— Ты в самом деле думаешь, что она в бессознательном состоянии, Поль?

Ты? Она говорит ему «ты»? Поймала же я вас! Она говорит ему «ты»!

— Да, сознание отсутствует совершенно. Это бывает обычно после таких припадков.

— Ах, Поль, какая умора, когда ты напускаешь на себя такую докторскую важность.

Поймала я вас, мошенники! Поймала!

— Тише, Цисси.

— Почему же тише, если она ничего не слышит?

Что со мною? Я лежу в постели голая под одеялом. Как они это сделали?

— Ну что? Лучше ей?

Это ведь тетя. Что ей надо?

— Все еще в обмороке?

Она на цыпочках подкрадывается ко мне. Пусть идет к черту. Я не дам себя поместить в больницу. Я не сошла с ума.

— Разве ее нельзя привести в сознание?

— Она скоро сама очнется, мама. Теперь ей нужен только покой. Тебе, впрочем, тоже, мама. Не пойдешь ли ты спать? Опасности нет решительно никакой. Я вместе с фрау Цисси проведу ночь у ее постели.

— Да, сударыня, я буду на страже. Или Эльза, смотря по тому, на какую точку зрения стать…

Отвратительное существо. Я лежу тут в обмороке, а она изволит острить.

— И ты обещаешь, Поль, разбудить меня, как только придет врач?

— Но ведь его не приходится ждать раньше утра.

— Она как будто спит. Дышит совершенно спокойно.

— Это и есть своего рода сон, мама.

— О, все еще не могу в себя прийти, Поль. Такой скандал!.. Ты увидишь, это попадет в газеты!

— Мама!

— Но ведь она ничего не слышит, если это обморок. Мы говорим ведь совсем тихо.

— В этом состоянии чувствительность бывает иногда необыкновенно обострена.

— У вас такой ученый сын, сударыня.

— Пожалуйста, мама, иди спать.

— Завтра мы уезжаем во всяком случае. И в Боцене возьмем сиделку для Эльзы.

— Что? Сиделку? Ну, на этот счет вы ошибаетесь.

— Обо всем этом поговорим завтра. До свидания, мама.

— Я велю себе подать чай в номер и через четверть часа загляну еще раз.

— Да ведь это совершенно не нужно, мама.

Конечно не нужно. Вообще, убирайся к черту. Где веронал? Мне нужно еще подождать. Они провожают тетю до дверей. Теперь меня никто не видит. На ночном столике должен он стоять, стакан с вероналом. Если я его выпью, все будет хорошо. Сейчас выпью. Тетя ушла. Поль и Цисси стоят еще у двери. Ха. Она его целует. Она его целует. А я лежу голая под одеялом. Как вам не стыдно!

— Вот теперь я знаю, Поль, что она в обмороке. Иначе она непременно вцепилась бы мне в горло.

— Сделай милость, Цисси, молчи.

— Да что же ты хочешь, Поль? Либо она в самом деле потеряла сознание, тогда она ничего не слышит и не видит, либо дурачит нас, тогда ей поделом.

— Кажется, постучали, Цисси.

— Мне тоже показалось.

— Я тихо открою дверь и погляжу, кто там… Добрый вечер, господин фон Дорсдай.

— Простите, я только хотел спросить, как больная…

Дорсдай! Дорсдай! Неужели посмел. Все звери спущены с цепи. Где же он? Я слышу, как они шепчутся за дверью. Поль и Дорсдай. Цисси становится перед зеркалом. Что делаете вы там перед зеркалом? Это мое зеркало. Разве в нем уже нет моего отражения? О чем они там говорят за дверью, Поль и Дорсдай? Я чувствую взгляд Цисси. Она смотрит на меня из зеркала. Что нужно ей? Зачем она приближается ко мне? Помогите! Помогите! Я ведь кричу, а меня никто не слышит. Что нужно вам у моей постели, Цисси? Зачем вы наклоняетесь надо мною? Задушить меня хотите? Я не могу пошевельнуться.

— Эльза!

Что нужно ей?

— Эльза! Слышите вы меня, Эльза?

Я слышу, но молчу. Я в обмороке, я должна молчать.

— Эльза, ну и нагнали же вы страху на нас.

Она обращается ко мне. Обращается ко мне, словно я не сплю. Что надо ей?

— Знаете, что вы сделали, Эльза? Представьте себе, в одном только манто вошли вы в гостиную, вдруг предстали нагою перед всем обществом, а потом упали в обморок. Говорят, истерический припадок. Я этому совершенно не верю. Не верю также, что вы в бессознательном состоянии. Бьюсь об заклад, вы слышите каждое мое слово.

Да, я слышу, да, да, да. Но она не слышит моего «да». Почему? Я не могу шевельнуть губами. Что же со мною? Смерть? Мнимая смерть? Сон ли это? Где веронал? Выпить бы мне веронал! Но я не могу вытянуть руку. Уйдите, Цисси! Зачем вы склонились надо мною? Прочь, прочь! Никогда она не узнает, что я ее слышала. Никто этого не узнает. Ни с одним человеком уже не буду я говорить. Никогда уже не проснусь. Она идет к двери. Еще раз оборачивается. Открывает дверь. Дорсдай! Там он стоит. Я увидела его закрытыми глазами. Нет, я вижу его действительно. У меня открыты глаза. Дверь приоткрыта. Цисси тоже в коридоре. Теперь они перешептываются втроем. Я одна. Если бы я могла теперь пошевельнуться…

А, я могу, ведь я могу. Рука у меня движется, пальцы движутся, я вытягиваю руку, широко раскрываю глаза. Я вижу, я вижу. Вот стоит мой стакан. Живо, прежде чем они не вернулись. Достаточно ли только порошков? Мне больше нельзя просыпаться. Что мне нужно было сделать на свете, то я сделала. Папа спасен. Никогда бы я уже не могла быть среди людей. Поль заглядывает в дверную щель. Он думает — я еще в обмороке. Не видит, что я уже почти вытянула руку. Вот они опять стоят втроем в коридоре, убийцы!.. Все они убийцы. Дорсдай, и Цисси, и Поль; Фред тоже убийца, и мама убийца. Все они меня убили и делают вид, будто этого не знают. Она сама наложила на себя руки, будут они говорить. Вы меня убили, вы все, вы все! Мой стакан! Наконец-то! Скорее, скорее! Я должна! Не пролить ни одной капли. Так. Живо. Это вкусно. Дальше, дальше. Это совсем не яд. Никогда мне не было так вкусно. Если бы вы знали, как смерть вкусна. Спокойной ночи, мой стакан. Дзззинь! Что это? На полу стакан. Внизу он лежит. Спокойной ночи.

— Эльза! Эльза!

Что нужно вам?

— Эльза!

Опять вы здесь? С добрым утром! Вот я лежу без сознания, закрыв глаза. Не видеть вам глаз моих. Никогда.

— Она, очевидно, пошевельнулась, Поль. Как мог бы он иначе упасть?

— Машинальное движение, может быть.

— Если она не бодрствует.

— Что ты говоришь, Цисси! Взгляни ты только на нее.

Я выпила веронал. Я умру. Но чувствую себя так же, как раньше. Может быть, доза была недостаточна… Поль берет меня за руку.

— Пульс хорош. Не смейся же, Цисси. Бедная девочка.

— Сказал ли бы ты и про меня «бедная девочка», если бы я стояла голая посреди гостиной?

— Замолчи же, Цисси.

— Слушаюсь, милостивый государь. Может быть, мне удалиться и оставить тебя наедине с голой барышней? Ах, пожалуйста, не стесняйся. Действуй, как будто меня здесь нет.

Я выпила веронал. Это хорошо. Я умру. Слава Богу.

— А знаешь ли, что мне кажется? Что этот господин фон Дорсдай влюбился в голенькую девицу. Он был так взволнован, словно дело касается лично его.

Дорсдай! Дорсдай! Ведь это тот… Пятьдесят тысяч! Пошлет ли он их? О Боже мой, что, если не пошлет? Я должна им это сказать. Они должны заставить его. Ради Создателя, что, если все это было напрасно? Но теперь меня еще можно спасти. Поль! Цисси! Отчего же вы не слышите меня? Разве не знаете вы, что я умираю? Но я ничего не чувствую. Только усталость. Поль! Я устала. Неужели ты не слышишь меня? Я устала, Поль. Я не могу разжать губы. Не могу шевельнуть языком, но еще не умерла. Это веронал. Где же вы? Сейчас я засну. Тогда будет поздно! Я совсем не слышу их речей. Они говорят, а я не слышу что. Голоса их только гудят. Так помоги же мне, Поль! Язык у меня такой тяжелый.

— Мне кажется, Цисси, она скоро очнется. Она уже как будто старается открыть глаза. Цисси, да что же ты делаешь?

— Я обнимаю тебя. Так что же? Она ведь тоже не стеснялась.

Нет, я не стеснялась. Голая стояла я перед всеми. Если бы я только могла говорить, вы бы поняли почему. Поль! Поль! Я хочу, чтобы ты меня услышал. Я выпила веронал, Поль, десять порошков, сто. Я не хотела это сделать. Я была сумасшедшей. Я не хочу умереть. Ты должен спасти меня, Поль. Ты ведь врач. Спаси меня!

— Теперь она, кажется, опять успокоилась. Пульс… Пульс довольно ровный.

Спаси меня, Поль! Заклинаю тебя. Не дай мне умереть. Еще не поздно. Но потом я засну, и вы этого не будете знать. Я не хочу умереть. Так спаси же меня. Я это сделала только ради папы. Дорсдай этого потребовал. Поль! Поль!

— Погляди-ка, Цисси, не кажется ли тебе, что она улыбается?

— Как же ей не улыбаться, Поль, когда ты все время нежно держишь ее за руку.

Цисси, Цисси, что же я сделала тебе? Отчего ты такая злая? Оставайся со своим Полем, но не дай мне умереть. Я ведь еще так молода. Мама будет горевать. Я хочу еще всходить на много гор. Хочу еще танцевать. Хочу тоже когда-нибудь выйти замуж. Хочу еще путешествовать. Завтра мы совершим экскурсию на Чимоне. Завтра будет чудесная погода. Авантюрист пусть тоже идет с нами. Я его любезно приглашаю. Побеги же за ним. Поль. Он идет по такой опасной тропе. Он встретится с папой. Адрес прежний Фиала, не забудь. Только пятьдесят тысяч — и тогда все в порядке. Вот они все идут в арестантских халатах и поют: откройте ворота, господин матадор. Это ведь все только сон. А вот и Фред идет с охрипшей барышней, и под открытым небом стоит рояль. Настройщик живет на Бартенштайнштрассе. Мама! Почему же ты ему не написала, Эльза? Ты все забываешь. Вам следовало бы играть больше гамм, Эльза. В тринадцать лет девочка должна быть прилежнее… Руди был на маскараде и только в восемь утра вернулся домой. Что ты принес мне, папа? Тридцать тысяч кукол. Для этого мне нужен собственный дом. Но они могут и в саду гулять. Или на маскараде с Руди. Здравствуй, Эльза! Ах, Берта, ты уже вернулась из Неаполя? Да, из Сицилии. Позволь тебе представить моего мужа, Эльза. Enchantee, monsieur.[12]

— Эльза, слышишь ты меня? Эльза! Это я, Поль.

Ха-ха, Поль. Отчего же ты сидишь на жирафе в карусели?

— Эльза, Эльза!

Так не вертись же перед глазами. Не можешь же ты услышать меня, если будешь так быстро вертеться. Ты ведь должен меня спасти. Я приняла вероналу. От него у меня мурашки забегали по ногам, справа и слева. Да, да, поймай его, господина фон Дорсдая. Вот он бежит. Разве ты не видишь его? Вот он скачет через пруд. Он ведь убил папу. Так догони же его. Я тоже побегу. Они привязали мне носилки к спине, но я бегу. Мои груди так дрожат. Но я бегу. Где же ты, Поль? Фред, где ты? Мама, где ты? Цисси? Отчего же вы даете мне одной бежать по пустыне? Мне ведь страшно одной. Я лучше полечу. Я ведь знала, что умею летать.

— Эльза!..

— Эльза!..

Где же вы? Я вас слышу, но не вижу.

— Эльза!..

— Эльза!..

— Эльза!..

Что же это? Целый хор? И орган тоже? Я пою в хоре. Что же это за песня? Все поют. И леса поют, и горы, и звезды. Никогда я не слышала ничего прекраснее. Никогда еще не видела такой светлой ночи. Дай мне руку, папа. Мы летим вместе. Как прекрасен мир, когда можно лететь. Не целуй же мне руки. Я ведь твоя дочка, папа.

— Эльза! Эльза!

Они зовут меня издалека! Что нужно вам? Не будите меня. Я ведь так сладко сплю. Завтра утром. Я дремлю и лечу. Я лечу… лечу… лечу… сплю… и дремлю… и лечу… не будите… завтра утром…

— Эль…

Я лечу… я дремлю… сплю… я дре… дре… я ле…

Фридолин

I

«…Двадцать четыре смуглых раба гребли на великолепной галере, на которой принц Амгиад плыл во дворец калифов. Но принц, закутанный в пурпурную мантию, лежал в одиночестве на палубе, под темно-голубым шатром, усеянным звездами ночного неба, и взгляд его…»

До этого места девочка прочла вслух, и вдруг глаза ее почти внезапно слиплись. Родители с улыбкой переглянулись. Фридолин нагнулся к дочери, поцеловал ее в белокурые волосы и тихонько захлопнул книгу, лежавшую на неприбранном после ужина столе. Девочка как будто смутилась.

— Девять часов, — сказал отец. — Пора спать.

Теперь, когда и Альбертина склонилась к ребенку, руки родителей соприкоснулись на детском лбу, и с нежностью, относившейся не только к девочке, скрестились их взгляды. Вошла фрейлейн, велела ребенку сказать «покойной ночи»; девочка послушно поднялась, протянула отцу и матери губки для поцелуя и ушла за фрейлейн в детскую. Но Фридолин и Альбертина, оставшись вдвоем под красной висячей лампой, почувствовали острую потребность продолжить прерванный перед ужином разговор о впечатлениях вчерашнего маскарада.

Это был их первый выход в году, — первый бал, в котором они решились принять участие с начала масленичного сезона. Фридолина, лишь только он вошел, приветствовали как доброго старого друга два красных Домино; личность таинственных масок он так и не успел установить, хотя они забросали его намеками на различные случаи из его студенческой жизни и клинической практики. Из ложи, куда они с самым горячим радушием пригласили Фридолина, незнакомки исчезли, пообещав вернуться уже без масок, но заставили себя так долго ждать, что Фридолин, потеряв терпение, вернулся в партер, надеясь еще раз столкнуться с загадочными масками. Однако, как пытливо он ни озирался вокруг, они ему больше не попадались. Вместо них, невзначай, к нему прильнула другая женщина: это была его жена. Только что она отделалась от незнакомца, чьи меланхолические и пресыщенные манеры и иностранный, как будто польский, акцент на мгновенье показались ей достойными внимания; но незнакомец оскорбил ее и даже испугал внезапно сорвавшимся отвратительно-грубым словом.

Теперь муж и жена сидели рядом, радуясь в душе, что им удалось вырваться из банальной, внутренне пустой маскарадной игры. Они сидели, как влюбленные, среди других воркующих пар, в буфете, за ужином и шампанским, и болтали так оживленно, словно только что познакомились и разыгрывают комедию ухаживанья, сопротивления и соблазна.

После короткой автомобильной поездки в белой зимней ночи они, очутившись дома, в объятиях друг друга, вновь изведали давно уже не испытанный блаженный любовный жар.

Они очнулись брезжущим серым утром. Муж, по долгу врача, вставал спозаранку, спеша к постелям больных, Альбертину подняли хозяйские и материнские заботы.

Начался день трудом и будничными обязанностями, размеченный на трезвые часы, и пережитая ночь со своей завязкой и развязкой померкла.

Но теперь, когда дневной урок был выполнен, когда ребенка уложили спать и никакая помеха уже не врывалась в их внутренний мир, вновь выплыли призраки маскарада — меланхолический незнакомец и красные домино. Теперь эти незначительные переживания были окрашены волшебным и болезненно-обманчивым светом упущенных возможностей. Муж и жена обменивались пустячными, скомканными, двусмысленными репликами, бессознательно подстерегая и стараясь поймать друг друга: обоим не хватало последней откровенности, и оба вынуждены были довольствоваться затушеванной и половинчатой местью. Они взаимно преувеличивали обаяние своих маскарадных партнеров, издевались над ревнивыми подозрениями друг друга, поскольку не могли их скрыть, и каждый, со своей стороны, открещивался от ревности.

Но эта незначительная болтовня о приключениях вчерашней ночи перешла понемногу в серьезный разговор о смутных и опасных водоворотах, омрачающих самые прозрачные и чистые души. И волей-неволей муж и жена затронули те скрытые области, к которым каждый из них испытывал чуть заметное тяготение; заговорили о тех берегах, к которым хотя бы во сне их прибивал неуловимый ветер рока.

Ведь как безраздельно они ни принадлежали друг другу и помыслами и плотью, все же они почувствовали, что вчера — не в первый раз — их коснулось дуновение опасности, свободы и приключения. Мучась робостью, сгорая неизъяснимым любопытством, они толкали друг друга на признания, и, боязливо склоняясь над омутом, каждый искал в воспоминаниях хотя бы мелочного события, хотя бы беглого, но определенного переживания, которым можно обозначить несказанное, чтоб откровенной исповедью разрешилось напряжение и рассеялось взаимное недоверие, становившееся все более невыносимым.

Альбертина, оттого ли, что она была менее выдержанной, или же более душевно-честной, или сострадательной, первая нашла в себе мужество для открытого признания. Не совсем уверенным голосом она спросила Фридолина, помнит ли он молодого человека, который прошлым летом, на датском взморье, сидел за соседним столиком с двумя офицерами и, получив за ужином телеграмму, тотчас поспешно распростился с друзьями.

Фридолин кивнул.

— При чем он здесь? — спросил он.

— Я заметила его еще в то утро, — ответила Альбертина, — когда со своим желтым саквояжем он торопливо поднимался по лестнице отеля. Я только бегло на него взглянула, но, поднявшись еще на две ступеньки, он остановился и обернулся, так что взгляды наши встретились.

Он не улыбался, — скорее, как мне показалось, лицо его омрачилось; то же самое, я думаю, случилось со мной, ибо я была потрясена, как ни разу в жизни. Весь лень в каком-то лихорадочном состоянии я бродила по пляжу. Если он меня позовет, думалось мне, я пойду за ним. Мне казалось, что я была готова на все: готова была предать тебя, ребенка, мое будущее; я ощущала это, как настоящую решимость, и в то же время — пойми меня — ты был мне дороже, чем когда-либо! Именно вечером этого дня, если ты вспоминаешь, мы болтали с тобой на редкость задушевно о тысяче вещей, о нашем будущем, о ребенке. Уже смеркалось, мы сидели с тобой вдвоем на балконе; он прошел по пляжу внизу, не взглянув наверх, но я была счастлива, что его вижу. Я провела тогда рукой по твоему лбу и коснулась губами твоих волос; нужно признать, что в эту минуту моя любовь к тебе была окрашена болезненной жалостью. В этот вечер — ты сам мне сказал — я была особенно хороша, и на поясе у меня была белая роза. За ужином, быть может не случайно, незнакомец опять очутился с друзьями за соседним столиком. Он больше не глядел на меня, но мне головокружительно хотелось встать, подойти к столику и сказать: «Вот я, мой желанный, мой возлюбленный! Возьми меня!»

В эту минуту ему подали телеграмму, он прочел ее, побледнел, шепнул несколько слов офицерам и, скользнув по мне загадочным взглядом, вышел из залы.

— А дальше? — сухо спросил Фридолин, когда она умолкла.

— Дальше не было ничего. Я только помню, что наутро проснулась в тревоге. Чего я боялась: того ли, что он уехал, или того, что он мог остаться, — не знаю, — и до сих пор в этом не разберусь. Я вздохнула свободно лишь тогда, когда он не появился и после обеда. Не расспрашивай меня больше, Фридолин! Но ведь и с тобой что-то было на этом взморье? И ты что-то пережил, не правда ли?

Фридолин встал, раза два прошелся по комнате и сказал:

— Ты права!

Он стоял у окна, пристально глядя в темноту.

— По утрам, — начал он приглушенным, немного враждебным голосом, — иногда очень рано, когда ты еще спала, я уходил гулять по берегу моря, оставляя далеко позади курортное местечко. Несмотря на ранний час, солнце уже разыгралось. На пустынном пляже, как ты знаешь, разбросаны маленькие дачи, — каждая — обособленный, замкнутый в себе мирок, — иные с палисадником, иные затерянные в роще; купальные будки, принадлежащие этим дачам, отделяются от них только шоссейной дорогой и полоской пляжа. Людей на этих ранних прогулках я почти не встречал, а купальщиков в этот час не было вовсе.

Но однажды утром, совершенно внезапно, я заметил женскую фигуру, скрытую до последней минуты от моих глаз. Она осторожно продвигалась по узенькому выступу врытой в песок купальной будки, тихонько переставляя ноги и шаря по стене закинутыми за спину руками. Это была совсем молоденькая, быть может, пятнадцатилетняя девочка, с распущенными белокурыми волосами, ниспадавшими ей на плечи и волной набегавшими на нежную грудь. Девушка пристально глядела на воду и медленно скользила вдоль стены с потупленным и косящим в противоположную сторону взглядом, — когда внезапно очутилась передо мной.

Руки ее все время шарили по стене, словно она искала в ней опоры. Она подняла глаза и внезапно меня увидела. Дрожь пробежала по всему ее телу, словно она собиралась нырнуть или убежать. Но так как по узкой доске можно было продвигаться лишь очень медленно, она решила сохранить выжидательное положение и осталась стоять, причем на лице ее промелькнули: сначала испуг, потом гнев, и наконец смущение. Вдруг, как-то неожиданно, она улыбнулась изумительной и странной улыбкой. В глазах ее блеснуло приветствие и даже лукавство; в то же время, с какой-то неуловимой насмешкой, она скользнула взглядом по разделявшей нас воде, плескавшейся у ее ног. Потом она потянулась всем своим молодым и стройным телом, как бы радуясь своей красоте — гордая и сладостно-взволнованная блеском моего взгляда, который она чувствовала на себе. Так стояли мы друг против друга, быть может, несколько секунд с полуоткрытым ртом и лихорадочно блестящими глазами. Как-то невольно я протянул к ней руки, и в глазах ее вспыхнула радость и нежная покорность.

Вдруг она резко тряхнула головой, оторвала руку от стены и властным жестом дала мне понять, что я должен удалиться. Но когда я не нашел в себе силы, чтобы тотчас исполнить ее приказание, в детских глазах ее изобразилась такая просьба, такая отчаянная мольба, что мне осталось лишь повернуться и уйти.

Я удалился крупными шагами и даже ни разу не обернулся назад — не столько из деликатности, не ради послушания или рыцарского чувства, сколько оттого, что последний взгляд ее отозвался во мне таким невероятным и превосходящим все когда-либо пережитое волнение, что я был близок к обмороку.

Фридолин умолк.

— А как часто, — спросила Альбертина, глядя перед собой и придав голосу своему неестественное равнодушие, — а как часто ходил ты после тою же дорогой?

— Как я тебе уже сказал, — ответил Фридолин, — эта встреча случайно пришлась на последний день пребывания нашего в Дании. Я тоже не знаю, куда бы она привела при других обстоятельствах. И ты больше не спрашивай, Альбертина.

Все еще неподвижный, он стоял у окна. Альбертина поднялась и подошла к нему. Взгляд ее был сумрачен и влажен, и легкие морщины легли на ее лоб.

— Мы всегда будем сразу же рассказывать друг другу такие вещи, — сказала она.

Он молча кивнул.

— Обещай же мне это!

Он привлек ее к себе.

— Разве ты во мне не уверена? — спросил он ее, но голос его звучал по-прежнему жестко.

Она взяла его руки в свои, погладила их и подарила его увлажненным взглядом, на дне которого он легко мог прочесть ее мысли: теперь она думала о той, другой, его настоящей, как ей казалось, любви, вспоминала о юношеских его романах.

Слишком охотно уступая ревнивому любопытству жены, Фридолин в первые годы брака успел посвятить ее, почти насильно, как он был уверен, в иные страницы прошлого, которое благоразумнее было бы от нее скрыть. В этот час — он знал это — в сознании ее неизбежно теснилось многое из этих воспоминаний, а потому он не удивился, когда она, как бы во сне, выговорила полузабытое имя одной из его юношеских подруг. Но в голосе ее прозвучал упрек и даже легкая угроза.

Он прижал к губам ее пальцы.

— В каждом женском образе, поверь мне, хотя бы это и звучало лицемерно, в каждой, кого, как мне казалось, я любил, я искал только тебя! Я-то это знаю. Лишь бы ты поняла, Альбертина!

Она хмуро улыбнулась.

— А что, если бы и мне было позволено вкусить этих «предварительных исканий»? — сказала она.

Взгляд ее преобразился, стал холодным и непроницаемым. Он отпустил ее руки, как будто поймал ее на лжи или на измене. Она же произнесла:

— Ах, если бы мы знали… — и вновь умолкла.

— Если б мы знали? Что ты хочешь этим сказать?

Она ответила странно и жестко:

— Приблизительно то же, что думаешь ты, мой милый.

— Значит, ты что-то утаила от меня, Альбертина. Она кивнула, глядя в пространство с той же странной улыбкой.

В нем проснулись бессмысленные, невероятные подозрения.

— Я плохо тебя понимаю, — сказал он. — Ведь тебе не было и семнадцати лет к нашей помолвке.

— Да, мне минуло только шестнадцать, Фридолин, и все-таки, — она открыто заглянула ему в глаза, — не по моей заслуге ты получил меня в жены невинной девушкой!

— Альбертина!

Она начала рассказ:

— Это было в Вертерзее, незадолго до нашей помолвки. В прекрасный летний вечер под окном моим, открытым на большой зеленый луг, стоял красивый, поистине красивый, молодой человек… Мы с ним оживленно болтали, и… — послушай, нет, ты послушай только, о чем я думала во время разговора!

Я думала: «Какой это милый, какой очаровательный молодой человек! Пусть он скажет хоть слово — правда, это должно быть настоящее слово, — и я выйду к нему на лужайку и пойду с ним гулять, куда он захочет — быть может, в лес, а еще бы лучше взять лодку и выехать в море, — а там, в эту ночь он получит от меня все, чего ни пожелает!»

Да, вот о чем думала я. Но он, этот очаровательный юноша, не произнес настоящего слова. Он почтительно и нежно поцеловал мне руку, а наутро предложил мне стать его женой. И что же? Я ответила согласием…

Фридолин раздраженно отпустил ее руку.

— А если бы, — сказал он, — в тот вечер под окном оказался случайно другой молодой человек и на язык ему пришло бы настоящее слово? Если бы, скажем, это был… — Фридолин запнулся, подбирая фамилию, но она уже протянула перед собой руки, как бы отстраняя это предположение.

— Другой? Кто бы он ни был и что бы он ни сказал, — он бы ничего не добился! Да, если бы под окном стоял не ты, — прибавила она, усмехнувшись сквозь опущенные ресницы, — летний вечер был бы не так хорош!

Рот его болезненно скривился.

— Так думаешь ты теперь. Но тогда…

В дверь постучали. Горничная доложила, что экономка с Шрейфогельгассе приглашает доктора к советнику, которому опять очень худо. Фридолин вышел в переднюю, расспросил посланную, узнал, что у советника повторился сердечный припадок, что ему очень плохо, и обещал немедленно прийти.

— Ты уходишь? — спросила его Альбертина, когда он начал собираться, и вопрос ее прозвучал так раздраженно, словно муж своим уходом хотел сознательно ее обидеть.

— Я ведь должен идти! — почти удивленно ответил Фридолин.

Она тихонько вздохнула. — Надеюсь, все обойдется благополучно, — прибавил Фридолин. — До сих пор советник обходился после припадка тремя сотыми морфия.

Горничная принесла шубу. Фридолин довольно рассеянно, словно воспоминание о недавнем разговоре уже изгладилось из его памяти, поцеловал Альбертину в губы и в лоб и поспешно вышел.

II

На улице ему пришлось распахнуть шубу: внезапно наступила оттепель, снег на тротуарах стаял и в воздухе повеяло приближением весны. От квартиры Фридолина в Иозефштадте, вблизи городской больницы, до Шрейфогельгассе было не больше четверти часа ходу. Фридолин поднялся по тускло освещенной стоптанной лестнице старого дома и дернул звонок.

Но, прежде чем раздалось дребезжание дедовского звонка, Фридолин уже заметил, что дверь лишь прикрыта. Через темную прихожую он прошел в спальню и тотчас же понял, что опоздал. Зеленая с матерчатым абажуром лампа, подвешенная к низкому потолку, тускло освещала кровать с распростертым на ней безжизненным и узким телом. Лицо покойного было в тени, но Фридолин знал его достаточно хорошо, а потому отчетливо разглядел худой профиль, морщинистые щеки и высокий лоб, короткую пышную белую бороду и на редкость безобразные уши, заросшие седыми волосами.

Марианна, дочь советника, сидела в ногах кровати; руки ее свесились, как плети, в глубоком изнеможении. Пахло старой мебелью, лекарствами, керосином, кухней; ко всему этому примешивался запах одеколона и розового мыла. Фридолин угадывал в этой смеси приторный и вялый запах бледной девушки — еще молодой, но уже медленно отцветающей, надорванной годами тяжелых хозяйственных хлопот, напряженного ухода за больным и бессонными ночами у его изголовья.

Она вскинула глаза на вошедшего врача, но в скудном освещении он не мог разглядеть, вспыхнул ли на щеках ее, как всегда при его появлении, легкий румянец. Она хотела встать, но Фридолин остановил ее движением руки, и она поздоровалась с ним печальной улыбкой больших глаз. Он подошел к покойнику, машинально пощупал его лоб, взглянул на руки советника, выпростанные в широких рукавах ночной рубашки на одеяле, затем соболезнующе пожал плечами, сунул руки в карманы шубы, оглядел комнату и наконец остановил взгляд на девушке. У нее были пышные белокурые, но сухие волосы; приятной формы, стройная, но несколько дряблая шея с желтоватым оттенком кожи; а губы ее казались топкими и сжатыми от множества невысказанных слов.

— Ну вот, — произнес он каким-то смущенным шепотом, — надеюсь, милая барышня, вы были к этому подготовлены!

Она протянула ему руку. Он участливо ее пожал, затем, по долгу врача, расспросил о течении последнего смертельного припадка. Она ответила ему кратко и деловито и перевела разговор на последние, сравнительно благополучные дни, когда Фридолин не навещал больного. Фридолин придвинул стул, сел против Марианны и в утешение ей напомнил, что последние часы отца прошли почти безболезненно. Затем он спросил, успела ли она уже сообщить о несчастии родным.

— Да, об этом уже подумали: экономка послана к дяде; во всяком случае, с минуты на минуту должен прийти доктор Редигер… мой жених, — прибавила она и поглядела на лоб Фридолина, избегая его глаз.

Фридолин молча кивнул. Раза два-три он встречался здесь, в доме, с доктором Редигером. Чересчур тонкий и бледный молодой человек с короткой окладистой русой бородкой и в очках, доцент истории при венском университете, показался ему довольно симпатичным, не возбудив в нем особого интереса.

«Марианна, — думал он, — от замужества сразу поздоровеет. Волосы ее станут менее сухи, губы пополнеют и покраснеют».

«Сколько ей может быть лет»? — спрашивал он себя дальше. Когда его в первый раз позвали к советнику, года три-четыре тому назад, Марианне было двадцать три. Мать ее была еще жива. При жизни матери Марианна глядела веселей. Одно время она посещала даже какие-то курсы пения… Значит, она выходит замуж за этого доцента? Зачем она это делает? Уж конечно, она не влюблена, а с деньгами у доцента не слишком густо… Какая из них выйдет пара? Обыкновенный брак, каких тысячи! Какое ему до них дело?.. Ведь возможно, что теперь, когда не понадобятся в доме его врачебные услуги, он видит Марианну в последний раз! Скольких людей он потерял из виду, уж наверное, более близких ему, чем эта девушка?..

Между тем как эти мысли проносились в его мозгу, Марианна заговорила об умершем с какой-то патетической настойчивостью, словно смерть преобразила покойного в замечательного человека.

— Значит, и вправду ему было всего пятьдесят четыре года?

— Да, но на нем отразились многочисленные заботы и разочарования, вечно больная жена и постоянные огорчения от сына.

Как? Значит, у нее есть брат?

Ну да, однажды она уже говорила об этом доктору. Брат живет теперь где-то за границей, а в кабинете у Марианны висит картина его работы, писанная им, когда ему было пятнадцать лет. Она изображает офицера, штурмующего холм. Отец всегда делал вид, будто не замечает этой живописи, хотя картина была совсем неплохая. При других обстоятельствах брат мог бы пойти далеко…

«Отчего она так волнуется? — подумал Фридолин. — Почему так блестят ее глаза? Лихорадка? Она похудела за последние дни… Должно быть, затронуты верхушки легких».

Она говорила безостановочно, но ему показалось, что она не замечает собеседника или же говорит сама с собой.

Двенадцать лет тому назад брат ушел из дому. Она была еще ребенком, когда он внезапно исчез. Года четыре или пять тому назад к Рождеству получилась последняя от него весточка из маленького итальянского городка. Как странно: она забыла название итальянского местечка!..

Они поговорили еще немного о безразличных вещах, без явной к тому необходимости, почти бессвязно, пока наконец она сразу не умолкла и не застыла, обхватив руками голову. Фридолин устал, а еще больше соскучился и ждал, как вожделенного избавления, кого-нибудь из родственников или жениха. В комнате реяла гнетущая тишина. Ему казалось, что мертвый молчит вместе с ними, что он безмолвствует не потому, что больше не может говорить, но именно молчит — сознательно и злостно.

Покосившись на покойника, Фридолин сказал:

— Во всяком случае, фрейлейн Марианна, при создавшемся положении вещей вам не следует оставаться долго в этом доме…

Она подняла немного голову, не глядя на Фридолина. Он продолжал:

— Жених ваш, должно быть, получит скоро профессорскую кафедру. На философском факультете в этом отношении легче, чем у нас…

Он вспомнил, как много лет тому назад сам помышлял об академической карьере, но, чувствуя тягу к комфорту и жизненным благам, пошел в конце концов по пути практикующего врача. Сравнение с блестящим доктором Редигером было невыгодно для него.

— Осенью мы переедем, — сказала, не шелохнувшись, Марианна. — Его приглашают в Геттинген…

— Вот как! — протянул Фридолин и хотел было в вежливой форме пожелать счастья, но в данный момент и при данных обстоятельствах это показалось ему неуместным. Он бросил взгляд на закрытое окно и, не спрашивая позволения, словно по праву врача, распахнул его — в комнату хлынул воздух, еще более прогретый и овесененный, с мягким дыханием оттаявших пригородных рощ. Обернувшись, он встретился с глазами Марианны, устремленными на него с немым вопросом.

Он подошел к ней ближе и заметил:

— Свежий воздух, надеюсь, будет вам полезен. На дворе теперь оттепель, а еще вчера ночью… — Он хотел было сказать: «Мы возвращались в метелицу с маскарада», но быстро опомнился и придал фразе другой оборот: — А еще вчера ночью снег на улицах лежал на полметра.

Она его почти не слушала. Глаза ее затуманились, крупные слезы потекли по щекам, и вновь она спрятала лицо в ладонях. Невольно он положил ей руку на голову и погладил по лбу. Он заметил, как она дрожит; она разрыдалась — сначала глухо, потом безудержно. Внезапно она соскользнула с кресла, легла у ног Фридолина, обняла руками его колени и зарылась в них лицом. Затем она взглянула на него широко раскрытыми, болезненно-дикими глазами и страстно прошептала:

— Я отсюда не уеду! Пусть вы больше не вернетесь, пусть я никогда вас больше не увижу, — я хочу жить вблизи от вас!

Он был скорее потрясен, чем удивлен, так как давно уже догадывался, что она в него влюблена или воображает себя влюбленной.

— Встаньте же, Марианна, — тихо сказал он, нагнулся к девушке, бережно ее приподнял и при этом подумал: «Здесь, конечно, замешана истерия».

Он снова покосился на покойного отца.

«А вдруг он все слышит? — мелькнуло у него в уме. — Что, если он лишь прикинулся мертвым? Что, если люди в первые часы после кончины — только мнимоумершие?»

Он держал Марианну в объятиях, в то же время слегка отстраняя ее от себя, и почти бессознательно поцеловал ее в лоб, что показалось ему в то же мгновение нелепым. Он бегло припомнил роман, прочитанный много лет тому назад, в котором рассказывалось, как некоего юношу, в сущности почти мальчика, соблазнила, точнее, изнасиловала подруга матери у смертного ее одра.

В то же мгновение, сам не зная почему, он вспомнил о своей жене. В нем закипела горькая на нее обида, зашевелилась глухая вражда к господину с желтым саквояжем на лестнице отеля в Дании. Он крепче прижал к себе Марианну, сохраняя, однако, полнейшее хладнокровие. Ее бесцветные сухие волосы и приторно-вялый запах непроветренного платья внушали ему, скорее, отвращение.

Наконец раздался звонок. С радостным чувством избавления, как бы в порыве благодарности, он поспешно поцеловал Марианне руку и пошел открывать. В дверях стоял доктор Редигер в темно-сером дождевике, в калошах и с зонтиком. На лице его застыло приличное случаю серьезное выражение.

Врач и доцент поклонились друг другу несколько более радушно, чем это отвечало их действительным отношениям. Затем они прошли вдвоем в спальню советника. Редигер с замешательством поглядел на покойника, обратился к Марианне с вежливым соболезнованием. Фридолин вышел в соседнюю комнату написать свидетельство о смерти. Он увеличил пламя в газовом рожке над письменным столом, и взгляд его упал на живопись, изображавшую офицера в белых рейтузах, который с саблей наголо взбирался на холм навстречу незримому врагу. Картина висела в узком и старинном золоченом багете и ничем не отличалась от скромной олеографии.

Составив свидетельство о смерти, Фридолин вернулся в соседнюю комнату, где жених и невеста, держась за руки, сидели у кровати советника.

Опять задребезжал дверной звонок. Доктор Редигер пошел открывать, а Марианна потупилась и почти беззвучно произнесла:

— Я тебя люблю!

Вместо ответа Фридолин только назвал ее по имени, вложив в это имя немного нежности.

Редигер вернулся в сопровождении пожилой четы: это были дядя и тетка Марианны. Обменялись приличными случаю словами с тем неловким чувством, которое обычно сковывает нас в присутствии покойника. Вдруг сразу создалось впечатление, что тесная комната переполнена траурными гостями. Фридолин почувствовал себя лишним; Редигер, проводив его до дверей, прощаясь, счел нужным вежливо поблагодарить и выразить надежду на скорую встречу.

III

Выйдя из подъезда, Фридолин посмотрел с улицы на окно, распахнутое им несколько минут тому назад: створки тихонько вздрагивали под предвесенним ветром. Люди, оставшиеся там, наверху, и живые и покойник, показались ему одинаково призрачными и неправдоподобными. У Фридолина было ощущение, что он бежал не столько от непрошеного приключения, сколько от злой и душной чары, с которой нужно бороться. Единственным осадком от пережитого осталась упорная и странная неохота возвращаться домой.

Снег на улице стаял и был подметен вдоль тротуаров в маленькие грязно-белые кучки; мерцали газовые рожки фонарей, на ближней церкви пробило одиннадцать. Фридолин решил провести полчаса перед сном в маленьком тихом кафе, рядом с его квартирой, и пошел через парк Ратуши. В гуще мрака по скамейкам, прижавшись друг к другу, здесь и там сидели парочки, словно и впрямь была весна и обманчиво-теплый воздух не таил в себе роковых опасностей. На одной из скамеек, растянувшись во всю длину, лежал и спал оборванец в нахлобученной на лоб шляпе.

«Что, если я разбужу его, — подумал Фридолин, — и дам ему денег на ночлежку? Нет, это ни к чему не привело бы! Мне пришлось бы заботиться о нем и завтра, и послезавтра, — иначе не стоит начинать, — а под конец меня еще могут заподозрить в противоестественной связи с этим субъектом!»

Размышляя в таком духе, он ускорил шаги, словно хотел ускользнуть от всякого рода ответственности и соблазна.

«Чем этот бездомный лучше других? Ведь в Вене тысячи бесприютных оборванцев? Можно ли нянчиться со всем этим сбродом, возиться с каждым встречным?»

Фридолин вспомнил покойника, которого он только что покинул, и не без содрогания, даже с отвращением подумал о том, что худое тело, распростертое под коричневым фланелевым одеялом, уже начинает гнить и разлагаться согласно вечным законам природы.

Он порадовался тому, что еще живет и что для него, как говорят все вероятия, еще не скоро наступит безобразный и страшный распад.

Он подумал о том, что вся жизнь для него еще впереди, что у него очаровательная и достойная любви жена и что он мог бы завести еще одну или даже несколько жен, если бы ему захотелось… Правда, для этих вещей требуется досуг, а он им не располагает… Завтра, например, к восьми часам утра он обязан быть в отделении поликлиники, с одиннадцати до часу ему предстоят визиты к частным больным, с трех до пяти у него домашний прием, и даже вечерние часы распределены по визитам. Будем надеяться, что с легкой руки сегодняшнего вечера его не станут тормошить ночью.

Он пересек площадь Ратуши, отливавшую тусклым глянцем, словно коричневый пруд, и углубился в родной клинический квартал Иозефштадта. Навстречу ему послышались издали мерные и гулкие шаги, и на довольно большом расстоянии показалась из-за угла кучка «цветных» студентов, человек в шесть или восемь, двигавшаяся ему навстречу. Когда молодые люди вошли в полосу фонарного света, он узнал в них как будто «голубых аллеманов». Сам он никогда не был корпорантом, но в свое время не уклонялся от мензур. В связи со студенческими воспоминаниями перед ним опять мелькнули красные домино, заманившие его вчера ночью в ложу и тотчас же с дерзким лукавством улизнувшие.

Студенты подошли близко. Они громко говорили и смеялись. Быть может, он знает кого-нибудь из них по клинике? В тусклом фонарном свете нельзя было разглядеть лиц. Уступая дорогу молодым людям, он прижался к стене; вот они прошли, и только последний — долговязый юноша в распахнутой меховой куртке с повязкой под левым глазом — как будто нарочно задержался и, выставив локоть, толкнул Фридолина. Это не могло быть случайностью!

«С ума, что ли, он сошел?» — подумал Фридолин и невольно остановился. Студент остановился тоже на расстоянии двух шагов, и они поглядели друг на друга почти в упор. Внезапно Фридолин отвернулся и пошел дальше. В спину ему послышался смешок, и Фридолин чуть не вернулся, чтоб проучить нахала, но почувствовал странное сердцебиение — точь-в-точь такое, как лет двенадцать-пятнадцать тому назад, когда раздался яростный стук в его комнату, а в комнате этой находилось милое, молодое создание, имевшее привычку болтать о далеком путешествующем и, по всей вероятности, не существующем женихе. Виновником грозного стука тогда оказался всего-навсего почтальон. И вот опять, как тогда, сумасшедшее сердцебиение.

«Что это значит? — раздраженно подумал Фридолин и вдруг заметил, что у него подгибаются колена. — Неужели он трус?»

«Чепуха! — успокоил он себя. — Мыслимо ли мне связываться с пьяными студентами, мне — тридцатипятилетнему мужчине, практикующему врачу, женатому человеку, отцу семейства?.. Бррр… Секунданты? Дуэльный кодекс? Дурацкое бряцание рапирами… и в результате: повреждение руки, неделя вынужденного отдыха… А то, пожалуй, вытекший глаз или, еще лучше, заражение крови, — а дней через восемь растянуться, как господин с Шрейфогельгассе, под коричневым фланелевым одеялом!»

Он трус? Он выдержал три сабельных поединка и однажды готов был пойти на пистолетную дуэль, и, право, не по его настоянию дело тогда закончилось миром!

А сама профессия врача? Опасности, подстерегающие ежеминутно со всех сторон, до того привычны, что о них забываешь… Давно ли ребенок, больной дифтеритом, кашлянул ему в лицо?.. Три-четыре дня тому назад, не больше. Это будет посерьезнее, чем дурацкое студенческое фехтование, а между тем он с тех пор даже не думал об этом. Когда-нибудь он еще встретит обидчика и тогда с ним посчитается! Разумеется, он не обязан в полночь, возвращаясь от больного или на пути к больному — ведь могло быть, наконец, и так, — реагировать на выходку пьяных студентов-задир. Вот если б ему повстречался теперь датчанин, с которым Альбертина… ах нет, что за вздор!

Однако этот датчанин так взволновал Альбертину, словно был ее любовником. Даже хуже, даже еще хуже! Да, вот кого бы сейчас встретить! Какое блаженство сойтись лицом к лицу с этим молодчиком где-нибудь на лесной лужайке и целиться из дуэльного пистолета в прилизанную белокурую прическу!..

Оказалось, что он прошел слишком далеко и вышел на узкую улицу, где бродили одинокие жалкие проститутки в ночной охоте за мужчинами.

«Как призрачно!»— подумал Фридолин.

И вдруг — студенты в голубых шапочках показались ему такими же привидениями, как Марианна, жених ее, дядя и тетка, и все они представились Фридолину призрачным хороводом вокруг постели покойного советника; даже Альбертина, которая мерещилась ему в глубине сознания, даже ребенок, спящий калачиком в узкой белой кроватке, даже фрейлейн с родинкой на левом виске — все они отодвинулись в шаткий и призрачный мир. В этом ощущении, хотя оно заставило его слегка содрогнуться, было нечто успокоительное, освобождающее от всякой ответственности, разрешающее все человеческие узы.

Одна из сновавших по улице девушек окликнула его. Это было изящное, совсем еще молодое создание с бледным личиком и ярко накрашенными губами.

«И это „удовольствие“ может кончиться смертью, — подумал он, — только не так уж скоро. Что же, и это трусость? В глубине души — да!»

Он услыхал за собой ее шажки; она еще раз его позвала:

— Значит, ты не пойдешь со мною, доктор?

Он невольно обернулся.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил он.

— Я вас не знаю, — ответила она, — но в этом квартале все мужчины — доктора.

С гимназических лет Фридолин не водился с женщинами этой породы.

Неужели он впал опять в мальчишество? Ведь эта девушка — стыдно сказать — его волнует!

Он вспомнил беглое свое знакомство с одним изящным молодым повесой, который пользовался баснословным успехом у женщин. Однажды, будучи студентом, после бала он сидел с этим юношей в ночном кафе и, когда знакомец Фридолина собрался уходить с одной из профессиональных посетительниц кафе, а наивный студент посмотрел на него с легким недоумением, тот ему ответил: «По-моему, это — самое удобное и, во всяком случае, не самое худшее!»

— Как тебя звать? — спросил Фридолин.

— Ну, так, как нас всегда зовут: конечно «Мицци»!

Она уже отперла ключом калитку в воротах и переступила порог, ожидая, что Фридолин за нею последует.

— Быстренько! — сказала она, когда он замешкался.

Внезапно он очутился возле нее; калитка за ним захлопнулась, она щелкнула ключом и зажгла восковую спичку, освещая ему дорогу.

«Я сошел с ума, — подумал Фридолин. — Разве я могу к ней прикоснуться?»

В комнате ее горел масляный светильник. Она повернула фитиль, и ночник озарил довольно уютное помещение, опрятное и прибранное и, во всяком случае, с более приятным запахом, чем хозяйственные испарения в доме Марианны. Да… там лежал месяцами больной старик… Девушка усмехнулась и без всякой назойливости придвинулась к Фридолину, который мягко ее отстранил. Тогда она указала ему на качалку, и он охотно в нее опустился.

— Ты, конечно, очень устал, — заметила она.

Он кивнул.

Неспешно раздеваясь, она прибавила:

— У вас, господа доктора, известно, много дела. Нам, девицам, легче!

Он заметил, приглядевшись, что губы ее не накрашены и что яркость их природная, и сказал ей по этому поводу любезность.

— Зачем же мне мазать губы? — спросила она. — Как ты думаешь, сколько мне лет?

— Лет двадцать, — загадал Фридолин.

— Семнадцать, — сказала она и, усевшись к нему на колени, по-детски обвила рукой его шею.

«Кто в целом мире подозревает, что я сижу в эту минуту здесь? — подумал он. — Я бы сам не поверил, что так со мной случится, хоть час тому назад, — нет, десять минут! И для чего? И почему?»

Она потянулась целоваться — он откинулся назад. Тогда она поглядела на него расширенными опечаленными глазами и соскользнула с его колен. Он почувствовал легкое сожаление, так как в прикосновении ее была какая-то утешительная нежность.

На спинке кровати с открытой на ночь постелью она взяла красный халатик, юркнула в него и, запахнувшись, прижала кулачки к груди — стройная и закутанная, как куколка.

— Ну как тебе сейчас, удобно? — спросила она без насмешки, даже с робостью, словно стараясь его понять.

Он не знал, что ответить.

— Ты угадала, — сказал он, подумав. — Я в самом деле устал, и мне приятно сидеть у тебя в качалке и просто слушать, что ты говоришь. У тебя приятный мягкий голос. Говори же, рассказывай мне что-нибудь!

Она присела на кровать и покачала головой.

— Ты как будто боишься, — сказала она тихонько и, глядя перед собой, чуть внятно прибавила: — Жалко!

Когда он расслышал это словечко, вся кровь бросилась ему в голову. Он подошел к ней, попытался ее обнять, стал объяснять ей, что и не думал ее оскорбить подозрением, что верит ей, — и он говорил правду. Он привлек ее к себе, добиваясь ее ласки, словно она была порядочной девушкой или любимой женой. Она сопротивлялась, он устыдился и наконец отпустил ее.

Она сказала:

— Уберечься невозможно, и когда-нибудь это стрясется. Хорошо делаешь, что осторожен и боишься! Если б случилась беда, как ты стал бы меня проклинать!

Она отказалась от денег — и с такой твердостью, что он не решился настаивать. Затем накинула на плечи узкую голубую шаль, зажгла свечу, посветила ему на лестнице и проводила до самых ворот.

— Сегодня я больше не выйду, — сказала она. Он взял ее руку и, неожиданно для себя, поцеловал.

Она поглядела на него, изумленная, почти испуганная, и вдруг рассмеялась смущенным и счастливым смехом.

— Словно барышне! — сказала она.

Калитка за ним захлопнулась, и Фридолин закрепил в своей памяти номер дома, чтобы наутро порадовать милую девушку скромным подарком: корзинкой съестного и бутылкой вина.

IV

Тем временем еще потеплело. Парным молочным ветром в узкую улицу донесло запах сырых и дальних гор, тронутых весной.

«Куда теперь?» — подумал Фридолин, как будто не было всего естественнее вернуться наконец домой и лечь спать. Но на это он никак не мог решиться. После отвратительной встречи с «аллеманами» он чувствовал себя бесприютным, выброшенным из жизни бродягой. А возможно, что этот срыв случился после признания Марианны… Нет, еще раньше, гораздо раньше, начиная с вечернего разговора с Альбертиной, он все дальше и дальше уклонялся от колеи повседневного существования, в какой-то странный, чужой, далекий мир.

Он поплутал еще немного по ночным переулкам, подставляя открытый лоб мокрому предвесеннему снегу, пока наконец твердым шагом, словно достигнув давно намеченной цели, не вошел в маленькое второсортное кафе, оборудованное в уютном вкусе старой Вены, тесноватое, тускло освещенное и почти пустое в этот поздний час.

Трое господ в углу играли в карты. Кельнер, до сих пор наблюдавший за их игрой, помог Фридолину снять шубу, принял от него заказ и положил ему на столик пачку иллюстрированных журналов и вечерних газет. Фридолин почувствовал себя в безопасности и занялся просмотром газет. Взгляд его скользил по строчкам хроники и телеграммам.

«Где-то в венгерском городке толпа опрокинула в ресторане столики посетителей, говоривших по-немецки. В Константинополе созывалась конференция по поводу багдадской железной дороги, с участием лорда Кранфорда… Фирма „Бреннер и Вайнгрубер“ обанкротилась… Проститутка Анна Тигер из ревности облила серной кислотой свою подругу Гермину Дробицкую… Сегодня в Софийском зале состоится капустник… Молодая девушка Мария Б., проживающая по Гауптштрассе, 28, отравилась сулемой».

Все эти сообщения, безразличные и печальные в сухой своей будничности, действовали на Фридолина отрезвляюще и успокоительно. Он пожалел молодую девушку Марию Б.: сулема, — как глупо! В это мгновение, когда он так уютно сидит в кафе, а жена его Альбертина сладко спит, Мария Б. (Шенбруннер, Гауптштрассе, 28) корчится в бессмысленных судорогах.

Он оторвался от газеты и вдруг увидел, что кто-то с соседнего столика пристально на него глядит. Возможно ли это? Нахтигаль! Тот давно уже, видно, его узнал и в радостном изумлении, протягивая руки, подошел к Фридолину. Это был довольно плотный, почти неуклюжий, но еще молодой человек, с длинными, слегка вьющимися, но уже тронутыми сединой белокурыми волосами и свисающими на польский лад усами. Он был в расстегнутом сером пальто, открывавшем засаленный фрак, заношенную рубашку с тремя фальшивыми брильянтовыми запонками, помятый воротник и белый шелковый галстук бабочкой. Покрасневшие веки его говорили о многих бессонных ночах, но в голубых глазах сияла радость.

— Значит, ты в Вене, Нахтигаль? — воскликнул Фридолин.

— А ты разве не знал? — ответил Нахтигаль с мягким польским произношением, в котором просвечивала легкая еврейская интонация. — А ты разве не знал? Мы — достаточно знамениты!

Он добродушно рассмеялся и подсел к столику Фридолина.

— Кем же ты стал? — удивился Фридолин. — Может быть, под сурдинку ты выбился в профессора хирургии?

Нахтигаль рассмеялся еще заразительнее:

— Так ты не слыхал меня здесь, в кафе?

— Как мог я тебя слышать? Ах да! — Только теперь Фридолин вспомнил, что, входя в кафе, вернее — еще на улице, он слышал фортепианные звуки, доносившиеся откуда-то из подвала. — Так это ты играл? — воскликнул он.

— Кто же, как не я! — усмехнулся Нахтигаль.

Фридолин понимающе кивнул. Разумеется, этот своеобразный жесткий удар, эти странные своенравные гармонии левой руки были ему хорошо знакомы.

— Значит, ты стал профессиональным пианистом? — спросил Фридолин.

Он вспомнил, что Нахтигаль забросил медицину уже после вторичного испытания по зоологии, которое он, правда, выдержал, хотя и с семилетним опозданием. Однако еще долго потом он околачивался в клинике, в анатомическом театре, в лабораториях и аудиториях, где всем примелькалась его привлекательная фигура, белокурая голова артиста, вечно помятый воротничок и улетающий, как птица, когда-то белый галстук; в академическом мире он пользовался веселой популярностью не только у бывших товарищей, но и у профессоров.

Сын еврейского шинкаря в каком-то польском местечке, он в свое время приехал в Вену учиться медицине. Скудная родительская поддержка с самого начала не могла идти в счет, а вскоре и вовсе прекратилась, что не помешало ему, впрочем, по-прежнему появляться в кафе Ритгоф за «коренным» столом студентов-медиков, к компании которых принадлежал Фридолин. В попойках за него платил поочередно кто-нибудь из состоятельных товарищей. Иногда ему дарили старые пиджаки и брюки, и он принимал их охотно, без ложного самолюбия. Еще в родном местечке он обучился у странствующего пианиста начаткам игры на рояле, а в Вене, уже студентом-медиком, посещал консерваторию, где слыл многообещающим молодым пианистом. Но и на музыкальном поприще ему не хватило серьезности, прилежания, необходимых для правильного развития таланта, и вскоре он ограничил свои музыкальные победы тесным кружком знакомых, вполне довольствуясь их безыскусным восхищением. Одно время он работал в пригородном танцклассе в качестве тапера. Университетские товарищи и собутыльники пытались пристроить его на ту же должность в дома более высокого полета, однако Нахтигаль по своенравию своему играл лишь то, что ему хочется и когда захочется, вступал в болтовню с молодыми дамами, оказываясь подчас довольно блестящим собеседником, и пил гораздо больше, чем ему полагалось.

Однажды его пригласили в таперы к директору банка. Уже до одиннадцати вечера он начал смущать фривольно-галантными замечаниями порхавших мимо рояля танцующих девушек, чем обратил на себя неблагосклонное внимание их кавалеров; затем ему вздумалось сыграть какой-то неистовый канкан, подпевая к нему двусмысленные куплеты приятным козлиным басом. Огорошенный банкир сделал таперу суровое замечание. Нахтигаль, исполненный веселья и блаженства, встал и обнял директора. Тогда возмущенный банкир, хотя и сам был евреем, обругал пианиста крылатым площадным словцом, на которое Нахтигаль ответил полновесной пощечиной, окончательно погубив свою карьеру в приличных домах. В дружеском кругу он держался, в общем, приличнее, хотя иногда, особенно в поздние часы, его приходилось выводить из кафе. Но наутро эти печальные недоразумения взаимно прощались и забывались участниками.

Однажды, когда коллеги его уже давным-давно окончили курс, он, ни с кем не прощаясь, исчез из города. Несколько месяцев подряд от него приходили открытки со штемпелем разных польских и русских городов, а как-то раз Фридолин, к которому Нахтигаль чувствовал особое расположение, удостоился уже не простого привета, а просьбы о небольшом денежном займе. Фридолин немедленно выслал требуемую сумму, причем Нахтигаль не счел нужным ни поблагодарить, ни даже подать какой-нибудь знак о своем существовании.

В это мгновение, в четвертом часу ночи, через восемь лет, Нахтигаль почувствовал непреодолимую потребность загладить старый грех и вынул из потрепанного бумажника точную сумму своего долга; бумажник, впрочем, был настолько туго набит, что Фридолин без особых угрызений совести согласился принять деньги.

— Значит, тебе живется недурно? — заметил он, усмехаясь и бессознательно успокаивая себя.

— Пожаловаться не могу, — ответил Нахтигаль и, положив руку на плечо Фридолина, прибавил: — Теперь рассказывай, как ты попал сюда ночью.

Фридолин объяснил свое ночное появление в кафе острой потребностью подкрепиться чашкой кофе после ночного визита к больному, однако, сам не зная почему, он умолчал о том, что не застал пациента в живых. Затем в самых общих чертах он рассказал о своей врачебной карьере, о поликлинике и частной практике, упомянул о том, что он счастливо женат, что у него шестилетняя дочка.

Как и подозревал Фридолин, Нахтигаль все эти годы шатался странствующим пианистом по всевозможным польским, румынским, сербским и болгарским городам и городишкам. В Лемберге у него оставалась жена и четверо детей, — тут Нахтигаль громко расхохотался, словно было исключительно забавно иметь четверых детей, всех в Лемберге и всех от одной жены.

Прошлой осенью он вернулся в Вену. Пригласившее его варьете тотчас же лопнуло, и теперь он играет по самым разнообразным заведениям, где придется, иногда за одну ночь в двух-трех местах, — например, здесь, в погребке.

— Не особенно шикарное заведение, — вскользь заметил Нахтигаль, — скорее, просто бильярдная, а что касается публики… Что поделаешь, когда на шее жена и четверо детей в Лемберге? — рассмеялся он не так уж весело. — Я работаю и в частных домах, — прибавил он скороговоркой и, заметив на лице Фридолина улыбку, напомнившую о прошлом, пояснил: — Только не у банкиров и тому подобных, а, понимаешь, в кругах… в большом свете… и в публичной, и в строго интимной обстановке…

— Строго интимной?

Нахтигаль вызывающе насупился:

— Сейчас за мной приедут…

— Как, сегодня ночью ты будешь играть еще?

— Да, там начинается в два часа.

— Что ж, это особенно заманчиво, — сказал Фридолин.

— И да и нет, — улыбнулся Нахтигаль, но сейчас же омрачился.

— И да и нет? — с любопытством переспросил Фридолин.

Нахтигаль перегнулся к нему через столик:

— Сегодня я играю в частном доме, но я не знаю, кому он принадлежит!..

— Значит, ты играешь там в первый раз? — спросил Фридолин с возрастающим любопытством.

— Нет, уже в третий, но сегодня, по всей вероятности, это будет в другом месте.

— Этого я не понимаю!

— Я тоже, — усмехнулся Нахтигаль. — Но лучше не расспрашивай.

— Гм, — многозначительно удивился Фридолин.

— О, ты ошибаешься, совсем не то, что ты думаешь! Я уже всего нагляделся. Трудно поверить, какие странные вещи творятся в маленьких городках, особенно в Румынии. Да, я многое пережил, но здесь…

Он отдернул желтую ресторанную штору, взглянул на улицу и сказал, словно про себя:

— Все еще нет!

Затем, обращаясь к Фридолину, он пояснил:

— Я насчет кареты: за мною всегда присылают карету, каждый раз другую.

— Ты меня интригуешь, Нахтигаль! — холодно заметил Фридолин.

— Послушай, — начал Нахтигаль после мгновенного колебания. И внезапно прибавил: — Скажи, ты не трус?

— Странный вопрос, — ответил Фридолин тоном обиженного корпоранта.

— Ах нет, я не в банальном смысле!

— Как же тебя понять? К чему в этом случае особенная храбрость? Подумаешь, как страшно! — И Фридолин отрывисто и презрительно рассмеялся.

— Со мною не случится ничего; в худшем случае сегодняшняя ночь будет последней. И мне кажется, так и будет…

Он умолк и опять поглядел в щель гардины.

— Ну, говори же!

— Как ты сказал? — переспросил Нахтигаль, как бы во сне.

— Рассказывай все, если ты уже начал. Тайное заведение? Замкнутое общество? Только по приглашению?..

— Не знаю. В прошлый раз было тридцать человек, а в первый — только шестнадцать.

— Танцуют?

— Ну конечно танцуют!

Нахтигаль начинал как будто раскаиваться, что вообще заговорил.

— А ты им аккомпанируешь?

— Чему аккомпанирую? Я разве знаю чему. Право же, я ничего не знаю! Я играю — играю с завязанными глазами.

— Нахтигаль! Соловей! Что ты там поешь?

Нахтигаль тихонько вздохнул:

— К сожалению, повязка на глазах недостаточно плотная, не такая, чтобы я совсем ничего не видел. Я вижу кое-что в зеркало, сквозь черный шелковый платок.

Он снова умолк.

— Одним словом, — сказал Фридолин с нетерпением и оттенком презрения, но как-то странно взволнованный, — одним словом, голые девки?

— Не говори так, Фридолин, — возразил Нахтигаль, слегка задетый. Таких женщин ты еще не видел!

Фридолина покоробило.

— А сколько стоит вход? — спросил он развязно.

— Ты думаешь, билеты? Вот еще, откуда ты это взял?

— Что же дает право на вход? — спросил Фридолин, плотно сжав губы и барабаня по мраморной доске столика.

— Пароль, который меняется каждый раз.

— А какой он на сегодня?

— Еще не знаю, узнаю от кучера.

— Возьми меня с собой, Нахтигаль!

— Невозможно, слишком опасно!

— Минуту назад ты сам выразил желание меня… расшевелить… Я думаю, это не так уж невозможно.

Нахтигаль поглядел на него испытующе.

— Прихватить тебя, как ты есть, никак нельзя. Все в масках: и мужчины, и женщины. Найдется у тебя маска или что-нибудь в этом роде? Немыслимо! Может, в другой раз. Уж я что-нибудь придумаю…

Он насторожился, еще раз выглянул из-за штор на улицу и с облегчением произнес:

— Наконец-то карета! До свидания…

Фридолин крепко схватил его за руку:

— Ты от меня так просто не увильнешь. Ты возьмешь меня с собою.

— Никак нельзя, коллега!..

— Брось! Предоставь мне дальнейшее. Я уже знаю, что это «опасно». Быть может, это меня и притягивает…

— Но как же это так? Без костюма? без домино? без маски?

— Бутафоры дают их на прокат…

— Час ночи!

— Послушай, Нахтигаль: на углу Викенбургштрассе есть как раз такая лавочка. Я каждый день прохожу мимо и запомнил вывеску. — И, захлебываясь, с возрастающим волнением, Фридолин прибавил: — Ты подождешь меня здесь четверть часа, Нахтигаль, а я попытаю счастья. Хозяин костюмерной мастерской живет в том же доме. Если нет — я отступаюсь. Пусть решит сама судьба. В том же доме — кафе. Как его зовут? Кажется, «Виндобона». Ты скажешь кучеру, что забыл что-то в кафе, войдешь, встретишь меня у дверей, быстро шепнешь мне пароль и вернешься в свою карету, я же, если мне удастся раздобыть костюм, быстро найму извозчика и поеду за тобой следом. Дальнейшее как-нибудь образуется. Во всяком случае, Нахтигаль, даю тебе честное слово, я не покину тебя в беде!

Нахтигаль много раз безуспешно пытался прервать Фридолина. Фридолин бросил на столик деньги, оставив щедро на чай, что, по мнению его, подходило к стилю этой ночи, и удалился.

На улице стояла закрытая карета, на козлах сидел неподвижный кучер, весь в черном, в высоком цилиндре.

«Точь-в-точь похоронная колымага», — подумал Фридолин.

В несколько минут ускоренным шагом он дошел до углового дома, о котором говорил Нахтигалю, справился у дворника, не живет ли здесь прокатчик маскарадных костюмов Гибизер, надеясь в душе, что его не окажется. Но Гибизер действительно жил в этом доме, этажом ниже костюмерной мастерской, и дворник не только не удивился позднему посетителю, но, умиленный щедрыми чаевыми, благосклонно заметил, что в масленичный сезон охотники до маскарадных костюмов являются не так уж редко и в ночное время. Стоя внизу, он светил Фридолину свечой, пока тот не позвонил на площадке первого этажа.

Костюмер Гибизер открыл сам, словно ждал гостя за дверьми. Это был худощавый, безбородый и лысый человек, в старомодном цветочном шлафроке и в турецкой феске с кисточкой, чем-то напоминавший комических стариков театральной традиции. Фридолин объяснил ему, в чем он нуждается, подчеркнув, что за ценою не постоит, — на что Гибизер почти недовольно заметил:

— Я беру только то, что мне причитается.

По винтовой лестнице он провел Фридолина в бутафорский магазин. Пахло шелком, бархатом, сухой пылью и цветочной трухой, во мраке маячили какие-то серебряные и красные блестки. Внезапно вдоль узкого и длинного прохода между рядами открытых шкафов, начало которых терялось в темноте, вспыхнули две вереницы маленьких лампочек.

Справа и слева висели всевозможные костюмы: на одной стороне наряды рыцарей, монахов, крестьян, охотников, ученых, докторов, турок, арлекинов, а на другой — туалеты придворных и рыцарских дам, крестьянок, горничных, субреток и звездные плащи на королеву-ночь. Поверх костюмов размещались соответственные головные уборы, и Фридолину показалось, будто он идет сквозь аллею повешенных, которые собираются пригласить друг друга на кадриль. Господин Гибизер шел позади.

— Не имеет ли уважаемый клиент особых пожеланий? Может, Людовик Четырнадцатый? Может быть, директория или что-нибудь в старонемецком вкусе?

— Мне нужна только темная монашеская ряса, черная маска и — больше ничего.

В это мгновение в самом конце коридора раздалось дребезжание стекла. Фридолин испуганно заглянул в лицо бутафору, словно ждал от него немедленных объяснений. Но Гибизер остался стоять неподвижно, нащупал спрятанный в стене выключатель, и — вдруг ослепительно яркий свет залил весь коридор до конца, где стоял столик с тарелками, стаканами и бутылками. Из-за стола поднялись сидевшие друг против друга инквизиционные судьи в красных таларах и вспорхнуло миловидное, светлое существо. Гибизер крупными шагами устремился к месту события и, перегнувшись через стол, поймал только напудренный парик, меж тем как из-под стола вынырнула совсем молодая прелестная девушка, почти ребенок, в костюме Пьеретты, в белых шелковых чулках, и бросилась вдоль коридора по направлению к Фридолину, так что тот поневоле принял ее в объятия. Гибизер уронил на стол белый парик Пьеретты, а правой и левой руками придерживал средневековых судей за кончики красных талар.

— Господин Гибизер! — крикнул Фридолин.

— Сударь, придержите девчонку!

Девочка прижалась к Фридолину, словно нашла в нем покровителя. На маленьком узком напудренном личике были налеплены мушки, от нежной груди подымался запах пудры и роз, в глазах искрились веселье и лукавство.

— Господа, — внушительно сказал Гибизер, — вы останетесь здесь до тех пор, пока я не вызову полицию.

— Опомнитесь, что с вами? — воскликнули ряженые.

И в один голос прибавили:

— Мы здесь по приглашению фрейлейн!

Гибизер отпустил их, а Фридолин расслышал, как он им сказал:

— По этому поводу вам придется дать более подробные объяснения. Неужели вы сразу не заметили, что перед вами сумасшедшая?

Затем он обратился к Фридолину:

— Простите, сударь: неожиданное происшествие!

— Ничего, ничего, пустяки! — успокоил его Фридолин.

Всего охотнее он забрал бы девочку с собой, каковы бы ни были последствия. Она не сводила с него манящих детских глаз, как зачарованная. В другом конце коридора взволнованно совещались друг с другом ряженые. Гибизер деловито обратился к Фридолину:

— Вы желаете рясу, сударь, и к ней, значит, пилигримскую шляпу и маску?

— Нет, — сказала Пьеретта, сверкнув глазами. — Этому господину ты дашь горностаевую мантию и красный шелковый камзол!

— Ты не тронешься с места! — прикрикнул на нее Гибизер и указал Фридолину на темную рясу пилигрима, висевшую между ландскнехтом и венецианским сенатором.

— Она будет по вашей фигуре, — сказал он. — А вот подходящая шляпа, берите скорей.

Вновь объявились судьи в красных плащах.

— Вы нас немедленно выпустите, господин Жибизье, — заявили они, к немалому удивлению Фридолина, произнося фамилию Гибизера по-французски.

— Об этом не может быть и речи, — насмешливо ответил бутафор. — Прежде чем уйти, соблаговолите обождать здесь моего возвращения.

Фридолин между тем облачился в свою рясу, завязав узлом свисающие концы белого шнура; Гибизер, вскарабкавшись на узкую лесенку, подал ему широкополую пилигримскую шляпу, и Фридолин ее надел. Но все это он проделал как бы по принуждению, ибо внутренний голос все явственней ему подсказывал, что он обязан остаться и помочь Пьеретте, которой грозит опасность. От маски, которую Гибизер сунул ему, прощаясь, в руку (Фридолин ее тут же примерил), пахло своеобразными, немного противными духами.

— Ты пойдешь вперед! — сказал Гибизер девочке и повелительно указал ей на лестницу.

Пьеретта обернулась, поглядела в конец коридора и кивнула в сторону расстроенного ужина с меланхолически-веселым прощальным приветом. Фридолин проследил ее взгляд: там уже не стояли больше ряженые, но двое стройных молодых мужчин во фраках и белых галстуках, еще не снявшие красных масок. Пьеретта ящерицей спустилась по винтовой лестнице, за ней торопился Гибизер, а Фридолин за ним.

Внизу, в прихожей, Гибизер отворил какую-то дверь во внутренние комнаты и сказал Пьеретте:

— Ты сейчас же ляжешь в постель, испорченное создание! С тобой мы поговорим, как только я посчитаюсь с господами там, наверху!

Она остановилась в дверях, такая беленькая и нежная, и, покосившись на Фридолина, печально покачала головой. В большом стенном зеркале справа Фридолин увидел тощего пилигрима, в котором он узнал себя, и удивился тому, как естественно произошло это превращение. Пьеретта исчезла, и старый бутафор запер ее на ключ. Затем он открыл наружную дверь и стал выпроваживать Фридолина в сени.

— Простите, — сказал Фридолин, — а как же мой долг?

— Какие пустяки, сударь! Я вам верю, заплатите, когда будете возвращать костюм.

Но Фридолин не трогался с места:

— Дайте мне слово, что вы не сделаете зла бедной девочке.

— А вам до нее какое дело?

— Я слышал, как вы ее только что назвали сумасшедшей, а через мгновение — испорченным созданием. Согласитесь, тут вопиющее противоречие…

— Сударь, — возразил Гибизер напыщенно-театральным тоном, — разве душевная болезнь не порча, ниспосланная Богом?

Фридолина покоробило, и он вздрогнул.

— Как всегда, — заметил он, совладав с собой, — горю можно помочь. Я врач, завтра мы об этом поговорим.

Гибизер язвительно и беззвучно рассмеялся. Внезапно в сенях вспыхнула лампочка. Гибизер захлопнул за Фридолином дверь и заложил ее тотчас щеколдой.

Спускаясь по лестнице, Фридолин снял с себя шляпу, плащ и маску и сунул ее под мышку. Привратник выпустил его на улицу. Похоронная карета стояла напротив с неподвижным кучером на козлах. Нахтигаль, собравшийся уже уходить из кафе, был как будто не слишком приятно изумлен точностью Фридолина.

— Так ты действительно раздобыл костюм?

— Как видишь! А пароль?

— Ты так настаиваешь?

— Безусловно!

— Ну, будь по-твоему: пароль — «Дания».

— Нахтигаль, ты сошел с ума!

— Что с тобой?

— Ничего, ничего… Прошлым летом случайно мы были на датском взморье. Ну, полезай в свою колымагу, только не сразу. Дай мне время раздобыть карету.

Нахтигаль кивнул, закурил с расстановкой папиросу, а Фридолин между тем быстро перешел на другой тротуар, нанял извозчика и с беспечной развязностью, словно дело шло о шуточной погоне, приказал кучеру ехать вслед за похоронной каретой, которая только что тронулась в путь.

Они проехали по Альзерштрассе, затем нырнули под железнодорожный мост, выехали в предместье и покатили по тускло освещенным пустынным улицам. Фридолин все время опасался, что извозчик потеряет из виду переднюю карету, но каждый раз, высовываясь в окошко и окуная голову в неестественно теплый воздух, он видел эту карету впереди, на небольшом расстоянии, с кучером в черном цилиндре, монументально сидящим на козлах.

«Все это может кончиться плохо, — подумал Фридолин и явственно припомнил запах розы и пудры, подымавшийся от груди Пьеретты. — Какую странную романтическую историю задел я мимоходом! Не следовало уходить, я был даже не вправе уйти… Где мы теперь едем?»

Дорога плавно поднималась. По сторонам мелькали скромные дачи. Фридолин узнал местность, когда-то давно он здесь бывал, гуляя; этот подъем, должно быть, Галицинберг. Слева в глубине город расплывался в тумане тысячами мерцающих огней. Сзади послышался грохот колес; Фридолин глянул в окошко и увидел, что за ним едут еще две кареты.

«Это очень кстати, — подумал Фридолин, — мой извозчик не покажется подозрительным кучеру похоронной кареты».

Внезапно, резко подпрыгнув на ухабе, карета свернула в сторону и между решетками, стенами и заборами покатила под гору, словно срываясь в пропасть. Фридолин вспомнил, что нужно переодеться. Он скинул шубу и запахнулся в рясу, точь-в-точь как по утрам в отделении поликлиники влезал в рукава полотняного халата. Как о блаженном избавлении он подумал, что через несколько часов, если все сойдет благополучно, он будет обходить кровати в своем отделении — профессиональный врач, готовый к услугам больных.

Экипаж остановился.

«А что, — подумал Фридолин, — если я, не слезая, поеду обратно? Но куда? К маленькой Пьеретте или к девочке с Бухфельдштрассе? Или к дочке покойного советника — к Марианне, или домой?..»

И с легким содроганием он понял, что менее всего его тянет домой. Оттого ли это, что ехать домой было дальше, чем куда-либо?..

«Нет, не могу домой, — подумал Фридолин, — дальше, хотя бы навстречу смерти!»

Он сам улыбнулся этой пышной фразе, хотя на душе у него было не совсем весело.

Ворота садовой ограды были широко распахнуты. В это мгновение траурная колымага впереди сорвалась куда-то в пропасть — или так померещилось Фридолину?..

Нахтигаль во всяком случае уже слез. Фридолин быстро выпрыгнул из кареты и велел извозчику, во что бы то ни стало, сколько бы ни пришлось, ждать, дождаться за углом его возвращения. Чтобы закрепить за собой карету, он дал в задаток кучеру щедро на чай и столько же обещал за обратную дорогу. Тем временем подъехали задние кареты. Фридолин увидел, как из первой вышла закутанная женщина, затем он вошел в сад, держа наготове маску. Узкая тропинка, освещенная окнами дома, начиналась от самых ворот. Дверь подъезда распахнулась. Фридолин очутился в узком белом вестибюле. Навстречу ему плыли сверху мягкие звуки гармониума. Двое слуг в темных ливреях и в серых масках охраняли вход.

С двух сторон прошелестело:

— Пароль!

Фридолин ответил:

— Дания!

Один из слуг помог Фридолину освободиться от шубы и вынес ее в смежную комнату, а другой распахнул перед ним двери, и Фридолин вошел в сумеречную высокую залу, задрапированную черным шелком.

Здесь прогуливались маски, все в одежде духовного покроя, человек шестнадцать или двадцать — монахи и монашки. Под мягко нарастающий аккомпанемент гармониума, как бы ниспадая с высоты, заструилась итальянская церковная мелодия. В углу зала стояли группой три монахини и три монаха. В этом углу Фридолина заметили: два-три раза бегло на него взглянули, тотчас же, словно нарочно, отворачиваясь. Убедившись, что все, кроме него, здесь с непокрытой головой, Фридолин снял шляпу пилигрима и с напускной небрежностью начал прохаживаться взад и вперед. Какой-то монах задел его локтем и кивком поздоровался с ним, но глаза в прорезях маски на мгновение буравчиками впились в Фридолина. В голову ему ударило благоухание — своеобразное и душное, как запах южных садов. Кто-то снова задел его: на этот раз монахиня. Как у прочих женщин, вокруг шеи, лба и затылка у нее было обернуто черное покрывало, а сквозь черные кружевные фестоны шелковой маски просвечивал кроваво-красный рот.

«Где я? — подумал Фридолин. — Среди сумасшедших? У заговорщиков? Может, я попал на собрание какой-нибудь религиозной секты? Может, Нахтигаль был подкуплен, действовал по предписанию, и ему было поручено заманить сюда непосвященного, которого хотели разыграть? Нет, для карнавальной мистификации все это выглядело слишком серьезно, однообразно и даже угрожающе».

К звукам гармониума присоединился женский голос, и зал огласился староитальянской церковной арией. Все застыли на местах, как бы прислушиваясь, и Фридолин на мгновение отдался волне чудесно нарастающей мелодии. Внезапно за плечом его раздался женский шепот:

— Только не оборачивайтесь! Еще не поздно — уходите! Вам здесь не подобает быть! Если вас обнаружат, вам будет худо!

Фридолин содрогнулся. Он решил было послушаться предостережения, но любопытство, соблазн и голос самолюбия заглушили всякую осторожность.

«Я зашел уже слишком далеко, — подумал он. — Будь что будет!» — и, не оборачиваясь, отрицательно покачал головой.

Тот же голос позади прошептал:

— Мне вас жалко!..

Тогда он обернулся и увидел красный рот, мерцавший сквозь кружева, и темные женские глаза, потонувшие в его взоре.

— Я остаюсь, — произнес он несвойственным ему героическим тоном и снова отвернулся.

Пение меж тем как-то чудно набухало, гармониум перешел на новый, отнюдь не церковный лад и, неистовствуя подобно органу, рассыпался в пышной светской тональности. Оглядевшись, Фридолин заметил, что монахини все куда-то исчезли и в зале остались одни монахи. Голос певицы через искусные модуляции и рулады перешел в ликующий мажор, а гармониум уступил место нагло-земному роялю. В манере пианиста Фридолин тотчас же распознал дикий и чувственный удар Нахтигаля, а голос певицы, благородный и женственный, разрешившись последней восторженно-мрачной и чувственной трелью, канул куда-то в небытие, в бесконечность.

Двери справа и слева распахнулись, и в одной зале Фридолин узнал силуэт Нахтигаля, в полумраке склоненного над роялем, а на пороге противоположной комнаты, залитой ослепительным светом, увидел неподвижных женщин, совершенно обнаженных, не считая темных покрывал, обвивающих шею и лоб, и черных кружевных масок. Глаза Фридолина жадно перебегали от пышных к стройным, от девически нежных к расцветшим фигурам; и то, что каждая из этих обнаженных оставалась все-таки загадкой, и то, что в прорезях каждой черной маски лучились устремленные на него расширенные глаза, — все это превратило несказанную сладость созерцания в почти невыносимую чувственную муку.

Но и другим было, видно, не легче. Вначале восхищенное прерывистое дыхание мужчин перешло в стоны — отголоски глубокой боли: кто-то вскрикнул, и внезапно, словно подстрекаемые погоней, гости уже не в монашеских рясах, а в праздничных желтых, красных и голубых маскарадных одеяниях, ринулись из сумрачного зала к женщинам, которые встретили их разнузданным, почти враждебным смехом.

Фридолин, оставшись один в монашеском одеянии, испуганно забился в отдаленный угол, поближе к Нахтигалю, который сидел к нему спиной. Фридолин убедился, что Нахтигаль действительно играет с повязкой на глазах, но в то же время ему показалось, что глаза музыканта сквозь повязку впиваются в высокое зеркало, отражающее рой пестрых кавалеров и голых плясуний. Вдруг одна из женщин подбежала к Фридолину и громким шепотом (никто не говорил здесь полным голосом, словно и голоса составляли тайну) произнесла:

— Отчего ты один? Почему не танцуешь?

Двое рыцарей в другом углу только что смерили Фридолина испытующим взглядом, и у него мелькнуло подозрение, что подбежавшая к нему фигурка, стройная и мальчишеская, подослана, чтоб испытать его или искусить. Однако он уже протянул к ней руки, желая привлечь ее к себе, когда другая женщина, отделившись от своего кавалера, напрямик направилась к нему. Он узнал в ней недавнюю доброжелательницу. Она уставилась на него, словно видела его впервые, и, шепотом, настолько внятным, что он был слышен во всех углах, сказала:

— Ты наконец вернулся?!

С беспечным смехом она прибавила:

— Все напрасно, тебя узнали! — И обращаясь к другой, мальчикоподобной: — Оставь меня с ним на минуту, потом бери его себе, если хочешь, хоть до утра.

Наконец, нагнувшись к подруге, совсем тихим и радостным шепотом:

— Это он, в самом деле он!

— Быть не может! — удивилась другая и скользнула в угол к танцорам.

— Не расспрашивай, — обратилась оставшаяся к Фридолину, — и ничему не удивляйся. Я дурачила ее, но тебе я говорю правду: так долго продолжаться не может! Беги, пока не поздно. Через минуту, быть может, будет поздно. И берегись, чтобы тебя не проследили. Если они опознают тебя, прощайся навеки со спокойной и мирной жизнью! Ступай!

— Я увижу тебя?

— Немыслимо!..

— Так я остаюсь!

Дрожь пробежала по ее телу, передалась Фридолину, почти затуманила его чувства.

— Большее, чем моя жизнь, не может быть поставлено на карту. А этого ты в моих глазах стоишь!

Он схватил ее руки и потянул к себе.

Снова, с каким-то отчаянием, она прошептала:

— Уйди!..

Он засмеялся и, как во сне, услышал свой голос:

— Разве я не понимаю, где я? Ведь не затем же вы, женщины, сюда приходите, чтоб мы дурели, пяля на вас глаза? Ты только изводишь меня и дразнишь, чтоб окончательно свести с ума!

— Будет поздно, уходи!

Фридолин не стал ее слушать:

— Быть не может, чтоб здесь не было потайных покоев, куда бы могли уединиться нашедшие друг друга пары! Неужели вы все так просто разойдетесь, протянув мужчинам руку для вежливого поцелуя?

И он указал на пары, кружившиеся под бешеную музыку рояля в добела освещенном зеркальном соседнем зале, на разгоряченные лилейно-белые тела, прильнувшие к голубому, красному и желтому шелку. Казалось, никому сейчас не было дела до него и стоявшей с ним рядом женщины. Они очутились одни в среднем, почти темном зале.

— Безумная надежда! — прошептала она. — Здесь нет тайных покоев, о которых ты мечтаешь… Наступила последняя минута — беги!

— Только с тобою!

Она отрицательно, как бы в отчаянии, тряхнула головой. Он вновь рассмеялся и сам не узнал своего смеха.

— Ты надо мной издеваешься! Неужто все эти мужчины и женщины собрались сюда для того, чтобы раздразнить друг друга, воспламенить и с глумлением покинуть? Кто может тебе запретить уйти со мной, если ты этого хочешь?

Она глубоко вздохнула и опустила голову.

— Ага, теперь я понимаю, — сказал он. — Вы хотите меня наказать за то, что я пробрался к вам незваный. Худшей кары придумать нельзя. Избавь меня от нее! Я прошу пощады: замени это искупление каким-нибудь другим! Только не это — лишь бы не уходить без тебя!

— Не сходи с ума! Я не могу отсюда уйти вдвоем ни с тобой, ни с кем-либо другим. Тот, кто осмелится последовать за мною, загубит жизнь — свою и мою.

Фридолин был одурманен не только ею, ее благоуханным телом и пылающей розой ее губ, но всей атмосферой зала, всем этим воздухом чувственной тайны; он был опьянен и распален всеми приключениями этой ночи, ни одно из которых не завершилось, собой самим, своею дерзостью и внутренним своим перерождением…

Он прикоснулся к покрывалу, затенявшему ее голову, словно хотел его сорвать.

Она удержала его руки:

— Однажды ночью кому-то пришло в голову совлечь с одной из нас во время танца такую же вуаль — с него сорвали маску и вытолкали его за дверь…

— А что было с ней?

— Ты не читал в газетах о красивой молодой девушке… которая отравилась несколько недель тому назад накануне свадьбы?..

Он припомнил, вспомнил даже фамилию и назвал ее.

— Не та ли девушка из княжеского дома, помолвленная с итальянским принцем?

Она утвердительно кивнула головой.

Внезапно к ним подошел один из кавалеров, самый представительный, единственный из всех в белом плаще, и коротким вежливым, но повелительным поклоном пригласил собеседницу Фридолина на танец. Секунду, как померещилось Фридолину, она поколебалась. Но танцор обхватил ее и увлек в ослепительный белый зал к другим танцующим парам.

Фридолина оставили одного, и ощущение внезапной покинутости холодком пробежало по его коже. Он огляделся. В это мгновение никто не обращал на него внимания. Быть может, он упускает последнюю возможность безнаказанно удалиться? Что собственно приковывает его к этому углу, где он нашел укромное и безопасное прибежище: страх ли перед бесславным и немного смешным изгнанием, неутоленное ли мучительное влечение к чудесному, прекрасному женскому телу, или же он оставил себе лазейку, что все происшедшее до сих пор — только сознательное испытание его мужества и что великолепная женщина заранее уготована ему в награду, — этого он сам не мог сказать…

Одно, во всяком случае, ему было ясно: что дольше это напряжение длиться не может и что любой ценой он должен положить конец позорно-неопределенному состоянию. На что бы он ни решился, жизнью он, конечно, не поплатится.

Возможно, что он в гостях у безумцев или маньяков, но никак не у мошенников, не у преступников. И вдруг ему померещился выход: подойти к ним, представиться самому в качестве непрошеного гостя и в галантной форме отдать себя под покровительство хозяев. Только таким благородным аккордом должна завершиться эта ночь, если она нечто большее, чем призрачная, бесплодная игра теней, чем бессмысленная смена чувственных, двусмысленных и мрачных приключений, из которых ни одно не было доведено до развязки.

Облегченно вздохнув, он готовился выступить…

В это мгновение над ухом его раздался шепот:

— Пароль?

Спрашивал незаметно к нему подошедший вплотную черный танцор, а когда Фридолин помедлил с ответом, вопрос повторился.

— Дания, — ответил Фридолин.

— Правильно, сударь, это пароль для входа. Теперь разрешите узнать внутренний пароль.

Фридолин молчал.

— Будьте добры назвать пароль внутреннего обращения.

Вопрос был острее стального ножа.

Фридолин пожал плечами.

Кавалер вышел на середину зала и взмахнул рукой — рояль умолк, и танец оборвался. Двое других — один в желтом, другой в красном — подошли к ним.

— Разрешите узнать пароль, — произнесли они одновременно.

— Я позабыл его, — ответил Фридолин с деревянной улыбкой и почувствовал себя совершенно спокойным.

— Это для вас несчастье, — сказал господин в желтом. — Нам безразлично, забыт ли вами пароль или вовсе был вам неизвестен.

В комнату нахлынули мужские маски.

Двери с двух сторон прикрылись.

Фридолина в монашеском одеянии обступили пестрые танцоры.

— Маску долой! — крикнули сразу несколько.

Фридолин, словно обороняясь, протянул перед собой руки. Стоять одному с открытым лицом в толпе масок в тысячу раз мучительнее, чем раздеться в бальном зале…

Окрепшим голосом он произнес:

— Если кто-нибудь из господ считает себя оскорбленным моим появлением, я предлагаю дать удовлетворение в общепринятой форме. Но маску я сниму в том только случае, если прочие господа сделают тоже самое!

— Дело идет не об удовлетворении, — сказал до сих пор молчавший танцор в красном, — а об искуплении!

— Маску долой! — крикнул другой звонким и наглым голосом, в котором Фридолину почуялось нечто общее с офицерской командой. — Мы скажем вам в лицо, а не в маску, чего вы заслуживаете!

— Маски я не сниму, — ответил Фридолин, возвышая голос. — И горе тому, кто посмеет ко мне притронуться.

Чья-то рука протянулась сорвать с него маску, но в это мгновение дверь распахнулась и на пороге выросла женщина. Фридолин узнал ее не колеблясь. Она была в платье монашенки, как он увидел ее впервые. За плечами ее в чрезмерно ярком зале толпились другие, с задрапированными лицами, тесня друг друга, как молчаливое перепуганное стадо. Но дверь тотчас захлопнулась.

— Оставьте его, — сказала монашенка, — я готова купить ему свободу.

Наступило глубокое и короткое молчание, как будто случилось нечто чудовищное, а затем черный танцор, тот самый, который потребовал у Фридолина пароль, обратился к маске:

— Знаешь ли ты, что на себя берешь?

— Да, знаю!

Вздох прошелестел по всему залу.

— Вы свободны, — повернулся кавалер к Фридолину. — Немедленно оставьте этот дом и не пробуйте углубляться в тайну, в преддверие которой вам удалось проникнуть. Если вы попытаетесь навести кого-нибудь на наш след — безразлично, удастся вам это или нет, — помните: вы погибли!

Фридолин не тронулся с места.

— Могу ли я узнать, какой ценой эта женщина выкупает мою свободу?

Ответа не последовало, только руки протянулись к дверям в знак того, что он должен удалиться.

Фридолин покачал головой:

— Лично я, господа, нахожусь в вашем распоряжении, но я не потерплю, чтоб за меня расплачивалось другое существо.

— В судьбе этой женщины, — сказал черный танцор, внезапно впадая в кроткий тон, — вы все равно ничего не перемените. Обещание, данное здесь, назад не берется!

Монашка наклонила голову в подтверждение этих слов.

— Уйди, — сказала она Фридолину.

— Нет, — ответил он, возвысив голос. — Жизнь для меня обесценится, если я уйду без тебя! Откуда ты и кто ты — об этом я не спрашиваю… Неужели вы так настаиваете, глубокоуважаемые незнакомцы, чтоб эта карнавальная комедия, хотя бы рассчитанная на серьезную развязку, была доиграна до конца? Кто бы вы ни были, господа, кроме этого маскарадного существования, вы несомненно ведете еще другую жизнь. Я же — не играю вовсе комедии, и, если до сих пор по необходимости дурачился, сейчас я прекращаю игру. Я только что соприкоснулся с чьей-то серьезной обреченностью; кому-то грозит опасность, и шутовство здесь ни при чем. Я назовусь, сниму с себя маску, и все последствия пусть падают на меня.

— Берегись! — воскликнула монашка. — Себя ты погубишь, а меня не спасешь. — И, обращаясь к прочим, прибавила: — Вот я, берите меня, вы, все!

Темное одеяние соскользнуло к ее ногам, и, выпрямившись, сверкая ослепительным телом, она потянулась к покрывалу, обернутому вокруг затылка, лба и шеи, и сорвала его удивительно плавным, мягким движением. Вуаль скользнула на пол, черные волосы хлынули на плечи, грудь и бедра, и не успел Фридолин запечатлеть в сознании мелькнувшее лицо, как чьи-то железные руки схватили его, оттащили и повлекли к дверям.

Мгновение спустя он уже стоял в вестибюле, дверь за ним захлопнулась, слуга в маске принес ему шубу, помог одеться и распахнул входную дверь. Подчиняясь какой-то неумолимой силе, Фридолин вышел на улицу — свет за ним погас. Он оглянулся на покинутый дом, неподвижный и темный, с закрытыми, плотно занавешенными окнами.

«Постараюсь запомнить, чтоб найти этот дом, — подумал он, — остальное уже образуется».

Кругом была ночь, и только в некотором расстоянии, там, где его должен был ожидать извозчик, тускло мерцал красноватый фонарь. Из глубины улицы, словно ее подозвали, подъехала траурная колымага. Слуга откинул дверцу.

— У меня своя карета, — сказал Фридолин.

Слуга покачал головой.

— Если кучер меня не дождался, я вернусь в город пешком…

Но слуга ответил движением руки, настолько далеким от всякой услужливости, что о возражении нечего было и думать.

Высокий цилиндр кучера, как шутовской колпак, качался в густом мраке. Свежий ветер гнал по небу рваные фиолетовые облака.

Умудренный опытом всего пережитого, Фридолин понял, что ему ничего больше не остается, как сесть в карету, и карета тотчас же тронулась.

Фридолин был полон решимости — немедленно, едва представится возможность, вплотную расследовать и разъяснить таинственное приключение.

Жизнь его, полагал он, лишится всякого смысла, если ему не удастся найти непонятную женщину, которая в эту минуту расплачивается за его спасение. Какой ценой — об этом легко догадаться…

Что побудило ее пожертвовать собою ради него? Полно! При чем здесь жертва? Была ли она вообще из тех женщин, для которых то, что ей предстоит, то, к чему она себя обрекла, является жертвой?

Ведь, поскольку она участвует в этих собраниях, вероятно, уже не в первый раз, судя по тому, как хорошо ей известны их обычаи, что стоит ей отдать себя одному из этих танцоров или даже всем сразу? Кем может она быть, если не проституткой? Кто, наконец, все эти женщины, если не проститутки? Конечно — проститутки… даже в том случае, если они ведут двойное, так сказать, буржуазное существование, наряду с этим — явно проституционным. А вдруг все только что пережитое было просто-напросто гнусной шуткой, которую с ним разыграли? Шуткой, заранее предусмотренной, обдуманной, быть может, даже разученной на случай, если в собрание проникнет «непосвященный»? И все-таки, вспоминая теперь эту женщину, с первых шагов его так настойчиво предостерегавшую и ныне отдавшую себя во враждебную власть ради его спасения, — в голосе ее, в осанке и в величавых линиях ее тела он должен был признать нечто исключающее самое вероятие лжи. Или она только преобразилась и выпрямилась под впечатлением внезапного проявленная Фридолина? После всего, что с ним случилось этой ночью, Фридолин даже не подозревал, что он баюкает свое тщеславие, допуская вероятность и такого неслыханного чуда.

Бывают такие часы и такие ночи, думалось ему, когда мужчины в обыденной обстановке, лишенные всякой власти над другим полом, излучают странное, непобедимое обаяние.

Карета неуклонно ехала под гору, и, если бы она следовала обыкновенным маршрутом, ей бы давным-давно полагалось свернуть на Гауптштрассе.

Что собирались с ним сделать? Куда его везли? Неужели предстоит еще продолжение этой комедии? Если да, то какого рода? Быть может, все разъяснится? Радостная встреча совсем в другом месте? Награда за испытание, выдержанное с честью? Посвящение в тайное общество? Безраздельное обладание великолепной монашкой?..

Окна кареты были плотно закрыты. Фридолин попытался взглянуть — стекла оказались непрозрачными; попробовал открыть: дернул вправо, влево, — не поддаются! Такая же матовая и плотно пригнанная стеклянная перегородка отделяла его от кучерских козел.

Он начал стучать в стекла, звать и кричать, карета катилась дальше. Тогда он принялся за дверцу кареты: рванул ее раз, другой, — она упорно не поддавалась. Новые, настойчивые крики Фридолина смешались с грохотом колес и с воем ветра.

Теперь карета, подпрыгивая на ухабах, с удвоенной скоростью катилась под уклон. Фридолин, охваченный страхом и смятением, уже готовился выбить одно из матовых окон, когда внезапно карета остановилась. Обе дверцы, справа и слева, распахнулись одновременно, как на пружинах, предоставляя Фридолину иронический выбор между правой и левой стороной. Он соскочил, дверцы захлопнулись, и кучер, бесконечно равнодушный к судьбе Фридолина, погнал свою карету по чистому полю в ночь.

Небо заволокло. Неслись свинцовые тучи, свистел ветер. Фридолин стоял посреди снежной равнины, отливавшей голубоватым мерцанием. Он стоял один с распахнутой шубой поверх монашеской рясы, в шляпе пилигрима, и почувствовал некоторую жуть.

Две вереницы тускло мерцающих фонарей показывали направление города. Но Фридолин, сокращая дорогу, побежал напрямик по хрупкому снежному настилу и подался влево, в сторону, чтобы как можно скорее встретиться с людьми.

Промочив ноги, он добрался до узкого, почти неосвещенного переулка. Сначала он шел под скрипучими и шаткими заборами, потом добежал до угла, вышел на улицу пошире, где невзрачные домики перемежались с пустырями. Где-то на башенных часах пробило три. Ему повстречался человек. Он шел в короткой куртке, заложив руки в карманы, втянув голову в плечи и нахлобучив шляпу на лоб.

Фридолин встал в оборонительную позицию, но подозрительный бродяга неожиданно сам испугался и убежал.

«Что могло это значить?» — подумал Фридолин, но тотчас же сообразил, что сам он производит довольно странное впечатление.

Он снял свою оперную шляпу и застегнул на все пуговицы пальто, под которым до щиколотки трепалась монашеская ряса.

Он еще раз свернул и вышел на скромный проспект предместья. Какой-то прохожий деревенской наружности попался ему навстречу и почтительно поклонился, приняв его, видимо, за священника. Фонарный луч упал на дощечку с названием улицы, прибитую к угловому дому.

— Либгартсталь, — прочел Фридолин.

Значит, не так уж далеко от места, которое он покинул час тому назад. Одно мгновение он хотел вернуться и вблизи опасного дома выждать развязки. Однако он сейчас же передумал, справедливо взвесив что влипнет в новые опасности и ни на пядь не приблизится к решению тайны. Мысль о том, что сейчас, быть может, происходит в загородном особняке, наполняла его горечью, отчаянием, стыдом и страхом. Это состояние было невыносимо. Фридолин пожалел, что встречный бродяга сам обратился в бегство, а не напал на него, он пожалел, что не валяется сейчас под забором на пустынной уличке, с ножом, торчащим между ребер. Таким образом, эта бессмысленная ночь с ее аляповатыми, обрубленными приключениями получила бы хоть подобие смысла и завершения. Так просто, как ни в чем не бывало, вернуться домой — казалось ему смешным. Но ничто еще не потеряно: завтра опять будет день…

Только сейчас он вспомнил Альбертину, но с таким чувством, словно предстояло ее завоевать, словно он не мог и не смел назвать ее своею, пока не свяжет ее в одну цепь со всеми героинями сегодняшней ночи: с «избавительницей», с Пьереттой, с Марианной и проституточкой из переулка.

А не мешало бы разыскать нахала-студента, который задел его на улице, и вызвать на шпаги, а еще лучше — на пистолеты!.. Стоит ли церемониться с чужой жизнью, когда своя обесценена? Неужто он всегда должен будет рисковать жизнью во имя долга и профессионального самоотвержения и ни разу не поставит ее на карту во имя настроения, страсти или чтоб попросту померяться с судьбой?

Снова пришло ему в голову, что он, возможно, уже носит в себе зародыш смертельной болезни.

«Разве не будет верхом нелепости, если я умру оттого, что дифтеритный ребенок кашлянул мне в лицо? Нет ли у меня жара? Хорошо бы сейчас очнуться в постели, так чтобы все пережитое оказалось горячечным бредом…»

Фридолин широко раскрыл глаза, провел рукой по лбу и по щеке, пощупал пульс: чуть-чуть ускоренный… Все в порядке. Он в полном сознании.

Он пошел по направлению к городу. Его обогнали две громыхающие рыночные фуры; встречались рабочие: для них уже начинался день. В кафе за столиком, под непотушенным газовым рожком, сидел толстый человек, с шарфом, обмотанным вокруг шеи, и, подперев лицо руками, спал. Дома стояли еще во мраке, но отдельные окна светились. Фридолин ощущал, как постепенно просыпается город. Ему казалось, он видит людей, как они ворочаются на своих кроватях и готовятся к скудному, ущемленному дню. И ему предстоял такой же день — убогий и хмурый. И сердце его забилось от радостного сознания, что через несколько часов он в белом полотняном халате будет обходить кровати больных.

На углу стоял экипаж; кучер спал на козлах. Фридолин разбудил его, сказал адрес и поехал домой.

V

Было четыре часа утра, когда он поднялся к себе в квартиру. Прежде всего он пришел в свой докторский кабинет и предусмотрительно запер маскарадный костюм в шкаф; затем, не желая будить Альбертину, снял платье и обувь, раньше чем войти в спальню. Осторожно зажег матовую лампочку на ночном столике.

Альбертина лежала спокойно, но рот ее был полуоткрыт, и в углах губ залегло болезненное выражение: это было чужое, незнакомое Фридолину лицо. Он нагнулся к ней, и тотчас же, словно от прикосновения, лоб наморщился, лицо странно исказилось. Внезапно, еще во сне, она так неестественно засмеялась, что Фридолин вздрогнул. Он невольно окликнул ее по имени, но вместо ответа она рассмеялась вновь чужим и жутким смехом. Еще раз, уже громче, окликнул ее Фридолин.

Медленно, с усилием, она раскрыла глаза и посмотрела на него в упор, словно не узнавая.

— Альбертина! — крикнул он в третий раз.

Только теперь она очнулась…

Сопротивление, страх и даже негодование блеснули в ее глазах. В бессмысленном отчаянии она вскинула руки, и рот ее оставался открытым.

— Что с тобой? — спросил Фридолин, затаив дыхание, и, так как она на него глядела с тем же стеклянным выражением ужаса, успокоительно прибавил:

— Это я, Альбертина…

Она шумно вздохнула, болезненно улыбнулась, уронила руки на одеяло и спросила как бы издалека:

— Уже утро?

— Скоро, — ответил Фридолин. — Уже пятый час. Я только что вернулся домой.

Она молчала.

— Советник скончался, — продолжал он. — Я застал его уже в агонии и, разумеется, не мог оставить сразу домашних.

Альбертина кивнула, но, казалось, не поняла или недослышала; она смотрела на мужа невидящим взглядом, и вдруг у него мелькнула нелепая догадка, что ей известно, где и как он провел эту ночь.

Он наклонился над ней и коснулся ее лба. Она слегка содрогнулась.

— Что с тобой? — спросил он вторично.

Она только медленно покачала головой. Он погладил ее волосы:

— Что с тобой, Альбертина?

— Я видела сон, — сказала она глухо.

— Что же ты видела? — кротко спросил он.

— Ах, многое… Я уже не помню!

— Все-таки вспомни!

— Трудно… Это было так сумбурно, и я устала… И ты, наверное, тоже устал?

— Ничуть, Альбертина, вряд ли я уже засну. Ты ведь знаешь… эти поздние возвращения… Лучше всего не ложиться вовсе и сразу засесть за работу…

— Неужели ты не расскажешь мне сна, Альбертина? — опять взмолился Фридолин.

Она немного принужденно улыбнулась:

— Все-таки ты бы прилег немного!

Он мгновение поколебался, затем послушался и прилег рядом с ней. Однако он не смел ее коснуться.

«Между нами — меч», — вспомнилось ему полушутливое замечание, слетевшее с его уст в похожих обстоятельствах.

Они лежали молча, рядом, с открытыми глазами, пронизанные двойственным ощущением близости и холода.

Наконец он поднялся на локте и, подперев голову рукой, окинул ее взыскательным взглядом, словно ему нужно было увидеть большее, нежели просто ее черты…

— Твой сон? — повторил он еще раз.

Она встрепенулась, как будто ждала этого напоминания, и протянула ему руку. Он взял ее в свою и с привычным равнодушием, скорей рассеянно, чем нежно, как бы играя, сжал ее длинные пальцы. Она начала:

— Ты помнишь комнату на маленькой даче в Вертерзее, где я перед помолвкой провела лето с родителями?

Он кивнул.

— Сон начался с того, что я вошла в эту комнату, сама не зная откуда, как актриса выходит на сцену. Я только твердо сознавала, что родители куда-то уехали и оставили меня совсем одну. Это было странно, так как назавтра была назначена свадьба. А подвенечного платья не было нигде.

«Странно, — подумала я, — может, я ошибаюсь», — и распахнула шкаф: нет ли там платья? Но платья не было; вместо него — целый ворох различных одежд: собственно не платья, а костюмы — оперные, пышные, восточные…

«В чем же я буду венчаться», — подумала я. Вдруг шкаф захлопнулся или провалился — не помню…

В комнате было совсем светло, но за окнами сгустилась кромешная ночь… Внезапно появился ты: ты приплыл на галере, а рабы сидели на веслах и, доставив тебя, сейчас же отчалили во мрак. Ты был богато разодет — в шелку и в золоте; на бедре у тебя был кинжал с серебряной рукояткой. Ты приподнял меня и спустил на землю через окно.

И на мне был наряд восточной принцессы. Мы стояли вдвоем на дворе, в зловеще-сумрачном свете, и волокнистый туман пронизывал нас сыростью до костей. Местность была мне хорошо знакома: море слева и холмистый пейзаж. Я даже узнала разбросанные дачи, словно игрушки, выпавшие из коробки. Но мы с тобою — ты и я — скользили — на крыльях летели — сквозь туман. И я подумала: вот наше свадебное путешествие.

Вскоре мы снизились и пошли лесной тропинкой, — ты помнишь дорогу на Элизабетхёхе? Внезапно мы очутились высоко в горах, на лужайке. С трех сторон ее глушил высокий лес, а с четвертой замыкала отвесная скала.

Над нами висел купол звездного неба, неестественно высокий и голубой: это был свадебный балдахин.

Ты меня обнял и был очень нежен…

— И ты, надеюсь, тоже? — ввернул Фридолин с чуть заметной недоброй усмешкой.

— Пожалуй, больше, чем ты, — серьезно возразила Альбертина. — Но как тебе объяснить?.. Несмотря на горячность объятий, нежность наша была насыщена печалью и как бы неминуемым предчувствием страдания.

Вдруг сразу сделалось утро. Сверкающий луг пестрел цветами, листва трепетала в крупной росе, и солнечные лучи дрожали на скалистой круче.

Нам обоим предстояло теперь вернуться к людям, в мир. Это был крайний срок возвращения.

Но случилось нечто ужасное: наша одежда куда-то исчезла. Мной овладело безмерное отчаяние, жгучий до самоуничтожения стыд — и дикая злоба на тебя, словно ты один — виновник всего несчастия. Все, что вскипело в душе: отчаяние, стыд, негодование, — по силе и ярости своей было несравнимо с когда-либо пережитым наяву. Ты же, в сознании своей вины, бросился бежать, как был в ту минуту — голым, к людям, — вниз — раздобыть для нас одежду.

Как только ты исчез, на душе у меня стало совсем легко. Я не жалела тебя и о тебе не беспокоилась, а только радовалась тому, что осталась одна. Я блаженно бегала по лугу и пела — на мотив танца, который мы слышали на балу. Голос мой звучал изумительно, и мне хотелось, чтобы меня услышали внизу, в городе.

Я не видела города, но знала его. Он лежал глубоко в котловине и был обнесен высокой стеной. Это был насквозь фантастический город, и я не сумею его описать. Нельзя назвать его восточным, нельзя назвать старонемецким — он был и то и другое; так или иначе, это был давно отживший, безвозвратно канувший город.

Дальше я помню себя лежащей на траве, на солнцепеке, несравненно более красивой, чем на самом деле; покуда я так лежала, из чащи леса вышел ко мне молодой человек в светлом летнем костюме… Как я теперь соображаю, он был похож на датчанина, о котором я тебе вчера рассказывала. Он шел своей дорогой, вежливо мне поклонился, но, не задерживая на мне внимания, прошел к отвесной скале и остановился, внимательно ее разглядывая, словно обдумывал, как на нее взобраться.

В то же мгновение я увидела и тебя: ты суетливо бегал по затонувшему городу от дома к дому, от лавки к лавке, то исчезая под лиственными тоннелями, то пробиваясь причудливым турецким базаром, и закупал прекраснейшие вещи, лучшее из всего, что ты мог найти для меня и для себя: платье, белье, обувь, драгоценности, — и все это ты прятал в маленький саквояж из желтой кожи, в который, как ни странно, все вмещалось.

Ты бежал, и тебя непрерывно преследовала толпа; я не могла ее разглядеть, но только слышала глухой, угрожающий рев.

И вдруг опять появился он — тот самый датчанин, который недавно стоял перед отвесом скалы.

Снова вышел он из лесу прямо ко мне, но я знала, что в короткое время он успел обежать весь мир. Он выглядел иначе, но это был тот же человек. Как и в первый раз, он постоял перед гранитной кручей, потом исчез, потом опять вышел из лесу, снова исчез, еще раз вынырнул из чащи; так повторилось два-три раза, а может быть, и сто раз…

Он был каждый раз новый и все-таки тот же самый. Проходя мимо меня, он здоровался и наконец передо мной остановился, испытующе на меня посмотрел — и я засмеялась таким соблазнительно-призывным смехом, каким не смеялась никогда в жизни. Он протянул ко мне руки, я рванулась бежать, но не смогла — и он опустился рядом со мной на лужайку.

Она умолкла. У Фридолина пересохло в горле, и в редеющем мраке спальни он различил Альбертину, подобно ему укрывшую в ладонях лицо.

— Замечательный сон! — сказал он. — И это все?

Когда она отрицательно покачала головой, он попросил:

— Так рассказывай дальше…

— Не так-то легко, — вздохнула Альбертина. — Словами, в сущности говоря, эти вещи передать невозможно.

Итак, у меня было ощущение, будто я пережила бесчисленные дни и ночи. Пространство и время свернулись, уже не было больше лесной лужайки, упирающейся в скалу, вместо нее появилась широкая, убегающая в бесконечные просторы, пестрые, как цветочный ковер, равнина, расплывшаяся до горизонта.

Я и тот человек уже давно вникли в смысл этого странного ощущения времени. Мы не были больше одни на лугу. Но сколько там было пар, кроме нас, — две, три или тысяча, — видела я их, или нет, и кому я принадлежала — тому, другому или многим, — этого я не могла бы сказать. И подобно тому, как раньше испытанное чувство стыда и отчаяния было несоизмеримо ни с чем когда-либо пережитым наяву, — так и на этот раз окрыленность, свобода и блаженство, изведанные мною во сне, не сравнятся ни с одним из моих душевных опьянений в состоянии бодрствования.

При этом ни на одно мгновение ты не выпадал из поля моего сознания. Да, да, я видела тебя, я видела, как тебя схватили какие-то воины. В их толпу, если не ошибаюсь, замешались монахи, какой-то исполинского роста человек скрутил тебе руки, и я знала, что тебя должны казнить.

Я думала об этом без сострадания и ужаса, я просто знала — издалека.

Тебя привели во двор, что-то вроде внутреннего двора при феодальном замке… Там ты стоял со скрученными на спине руками и совершенно обнаженный. И подобно тому, как я видела тебя, хотя и находилась в другом месте, — ты также видел меня и человека, державшего меня в объятиях, и все остальные пары — весь этот неслыханный разлив наготы, со всех сторон меня обступивший, это дикое половодье, в котором я и спутник, крепко меня сжимавший, были только маленькой, вскипающей волной.

Меж тем как ты стоял на замковом дворе, в высоком готическом окне, раздвинув красные занавески, появилась молодая женщина с диадемой в волосах и в пурпурной мантии. Это была повелительница страны.

Она поглядела на тебя сверху вниз строгим и вопрошающим взглядом. Ты стоял одиноко; другие, сколько их было, держались в стороне, прижавшись к стенам, и до меня доносились полный смутных опасностей ропот и глухая возня.

Тогда княгиня перегнулась в сводчатом окошке. Все стихло, и она подала тебе знак, словно приказывая подняться наверх, и мне было твердо известно, что она тебя помилует. Но ты не заметил ее взгляда или же не хотел заметить.

Внезапно, все еще со скрученными руками, но уже закутанный в черный плащ, ты очутился лицом к лицу с ней, но не в закрытом помещении, а где-то под вольным небом, вроде пространства, где реяли мы.

В руках у нее был пергаментный свиток — твой смертный приговор, в котором значилась твоя вина и причины твоего осуждения. Она спросила тебя — слов я не расслышала, — согласен ли ты стать ее любовником, и, в случае согласия, избавляла тебя от казни. Ты отрицательно покачал головой. Я этому не удивилась, так как было безусловно в порядке вещей и не могло быть иначе, что ты мне останешься верен всегда и везде, наперекор опасности, до конца и навеки.

Тогда княгиня пожала плечами, кивнула в пространство — и внезапно ты очутился в глубоком подвальном помещении, где тебя хлестали бичами, но палачей я не видела.

Кровь стекала с тебя ручьями. Я видела эти ручьи и отдавала себе полный отчет в своей чудовищной жестокости, но нисколько ей не удивлялась.

Дальше — княгиня подошла к тебе. Ее распущенные волосы омывали каскадами нежное тело, диадему она протягивала тебе обеими руками, и теперь я знала, что это та самая девушка, которую ты видел на мостике в купальной будке на датском взморье.

Она не сказала ни слова, но весь смысл ее молчания, весь смысл ее появления в подвале сводился к вопросу — согласен ли ты стать ее супругом и князем страны…

Когда ты снова отверг ее предложение, она внезапно исчезла. Я же тотчас увидела, как для тебя вгоняют в землю крест, но не на дворе замка, а на бесконечной цветочно-ковровой луговине, где я покоилась в объятиях возлюбленного в сонме любящих пар.

Тебя же я увидела потом, как ты идешь туда старинными, странными улицами один, без всякой стражи, но я знала, что дорога твоя предначертана и что малейшее отклонение от нее невозможно.

Теперь ты поднимался по лесной тропинке вверх.

Я ожидала тебя с напряжением, но без всякого сострадания. Тело твое было исполосовано рубцами, но они больше не кровоточили. Ты поднимался еще выше, тропа расширялась, лес по обе стороны отступал, и вот ты очутился на окраине луга, в чудовищном и непонятном отдалении. И все-таки ты улыбался мне и знаками давал мне понять, что желание мое исполнено и что ты приносишь с собой все, что мне нужно: и платье, и обувь, и драгоценности. Мне же твое поведение представилось нелепым, непростительным и дурацким, и мне захотелось сказать что-нибудь язвительное, засмеяться тебе в лицо, именно потому, что, соблюдая свою верность, ты отверг руку княгини, перенес пытки и вот теперь вскарабкался, шатаясь, на эту вышку, чтоб претерпеть чудовищную смерть.

Я побежала тебе навстречу, но ты все время ускорял шаг, я взмыла над землею, а ты зареял по воздуху, но внезапно мы потеряли друг друга из виду, и я знала, что наши пути по воздуху скрестились и разошлись.

Тогда мне захотелось, чтоб ты услышал по крайней мере мой смех, когда тебя будут распинать на кресте. Вот почему я рассмеялась так пронзительно, как могла. Вот с каким смехом, Фридолин, я проснулась…

Она умолкла и бесстрастно застыла. Он тоже не двигался и ничего не говорил. Всякое слово в эту минуту показалось бы тусклым, лживым и лицемерным.

Чем дальше она рассказывала, тем более жалкими и ничтожными казались ему его собственные приключения — в той незавершенной стадии по крайней мере, в какой они находились сейчас, и он дал себе слово довести каждое из них до развязки, а затем откровенно рассказать о них жене. Альбертина разоблачила себя исповедью своего сна, обнаружила себя в настоящем свете — неверной, жестокой, склонной к предательству, и в это мгновение он ненавидел ее глубже, чем когда-либо.

Только теперь он заметил, что все еще сжимает в руках ее пальцы и что, как ни расположен он был ненавидеть свою жену, он все же испытывает к этим длинным, холодным и таким родным пальцам неизменную, с привкусом новой горести, нежность.

И бессознательно, даже против воли, прежде чем выпустить эту слишком знакомую руку из своей, он осторожно прикоснулся к ней губами.

Альбертина все еще не открывала глаз, и Фридолину почудилось, будто всем своим обликом — губами, лбом и каждой морщинкой — она улыбается, просветленная, счастливая, с выражением невинности и радости. Тогда ему захотелось склониться к Альбертине и поцеловать ее бледный лоб.

Но он совладал с собою, сознавая, что лишь вполне понятная усталость после бешеного мелькания ночных событий прикинулась — в предательской атмосфере спальни супругов — томной, но лживой нежностью.

Но как ни колебалась его жизнь на острие этого мгновения, какие бы решения ни предстояло ему принять в течение ближайших часов, — стихийной потребностью настоящей минуты было — вкусить хоть мимолетного сна и забвения.

Когда умерла его мать, он в ту же ночь заснул и проспал до утра крепким сном, без сновидений: отчего бы ему не уснуть и теперь? И он улегся рядом с Альбертиной, которую уже одолевала дремота.

«Меч между нами, — промелькнуло в его сознании, и еще: — Смертельные враги лежат спокойно рядом».

Но это были пустые слова…

VI

Горничная легким стуком в дверь разбудила его в семь часов утра. Он бегло взглянул на Альбертину. Иногда, не всегда правда, и она просыпалась от этого стука в дверь. Сегодня она не шелохнулась, и сон ее был подозрительно глубок. Фридолин быстро встал и оделся. Прежде чем уйти, он захотел посмотреть девчурку: она спокойно спала в белой кроватке, по-детски сжав кулачки. Он поцеловал ее в лоб, еще раз на цыпочках подошел к дверям спальни, где Альбертина, по-прежнему неподвижная, ровно и глубоко дышала. Затем он вышел. Засунутые на дно черного медицинского саквояжа, покоились монашеская ряса и пилигримская шляпа.

Порядок дня он разработал тщательно и даже с некоторым педантизмом. Сначала — визит к тяжелобольному — молодому адвокату, по соседству.

Фридолин безукоризненно внимательно исследовал больного, нашел некоторое улучшение, изобразил по этому поводу на своем лице подобающую профессиональную радость и снабдил старый рецепт традиционной пометкой: «Repetatur»[13].

Затем он направился к дому, в подвальных недрах которого Нахтигаль вчера играл на рояле. Погребок был еще заперт, но кассирша наверху в кафе случайно знала адрес Нахтигаля: маленькая гостиница в Леопольдштадте.

Через четверть часа Фридолин добрался по адресу. Это был плачевного вида отель. На лестнице пахло непроветренными постелями, тухлым салом и цикорным кофе. Подозрительный портье, с красными кроличьими глазками, в каждом посетителе чующий полицейского чиновника, угодливо дал справку:

— Господина Нахтигаля увезли сегодня в пять часов утра двое господ, которые, если позволено думать, нарочно прятали свои лица, уткнувшись в кашне. Покуда Нахтигаль собирал свои вещи в комнате, эти господа заплатили по его счету за последние четыре недели. Через полчаса, когда Нахтигаль замешкался, один из господ сходил за ним лично, а потом все трое поехали на Северный вокзал. Нахтигаль был весьма неприятно поражен и взволнован, и — отчего не сказать всю правду такому симпатичному и порядочному господину? — он пытался незаметно сунуть портье письмо в конверте, но двое господ энергично ему помешали. Всю корреспонденцию на имя Нахтигаля, заявили они, уходя, будет забирать уполномоченное на то лицо…

Фридолин поблагодарил и ушел.

Выходя из ворот, Фридолин с удовольствием подумал о своем докторском саквояже: по крайней мере его не сочтут обитателем этого дома, а в худшем случае — полицейским врачом.

С Нахтигалем, значит, пока дело темное… Люди поступили достаточно осторожно, имея к тому серьезное основание.

Затем он отправился к костюмеру. Господин Гибизер открыл сам.

— Разрешите вернуть вам костюм, — сказал Фридолин, — и рассчитаться с вами…

Гибизер назвал скромную сумму, принял деньги, занес получку в большую счетную книгу и с некоторым удивлением посмотрел из-за письменного стола на Фридолина, который не обнаруживал ни малейшего желания удалиться.

— Мое посещение вызвано еще одним обстоятельством, — произнес Фридолин тоном следователя. — Я должен поговорить с вами о вашей дочери!

По лицу Гибизера пробежала неопределенная гримаса неудовольствия, насмешки или раздражения, — сказать было трудно.

— Как вы изволили сказать? — спросил он таким же глубоко неопределенным тоном.

— Вчера между прочим вы заметили, — сказал Фридолин, опираясь растопыренными пальцами о письменный стол, — что ваша дочка душевно не совсем нормальна. Ситуация, в которой мы ее застали, действительно говорит в пользу этого предположения. Так как случай сделал меня участником или, по крайней мере, свидетелем этой странной сцены, я позволю себе, господин Гибизер, настойчиво вам посоветовать пригласить к фрейлейн врача.

Гибизер, играя необычайно длинной вставочкой от пера, смерил Фридолина бесстыдным взглядом:

— И сам господин доктор любезно соглашается взять на себя лечение?

— Я прошу вас, — с хрипотой в голосе произнес Фридолин, — не приписывать мне намерений, которых я не высказывал…

В это мгновение распахнулась дверь в жилые комнаты, и оттуда вышел молодой человек, застегивая пальто, надетое поверх фрачной пары.

Фридолин безошибочно узнал в нем одного из ряженых судей минувшей ночи. Несомненно, он вышел из комнаты Пьеретты. Он слегка смутился при виде Фридолина, но тотчас же овладел собой, на ходу движением руки поздоровался с Гибизером, закурил папиросу, воспользовавшись для этого зажигательницей, лежавшей на письменном столе, и вышел.

— Ах вот как! — заметил Фридолин, причем уголки его рта презрительно передернулись и во рту появилась горечь.

— Как вы сказали? — с совершенным хладнокровием переспросил Гибизер.

— Итак, господин Гибизер, — сказал Фридолин, выразительно переводя взгляд с наружных дверей на внутренние, откуда вышел вчерашний ряженый, — итак, вы отказались вчера от вашего намерения известить полицию?

— Мы уладили дело домашним способом, — ледяным тоном ответил Гибизер и встал в знак того, что разговор кончен.

Фридолин собрался уходить. Гибизер услужливо распахнул двери и с неподвижным выражением лица произнес:

— Быть может, господину доктору еще что-нибудь понадобится?.. Надеюсь, это будет не монашеская ряса…

Фридолин хлопнул дверью.

«Здесь по крайней мере выяснилось!» — подумал он с раздражением, удивившим его самого.

Он вприпрыжку спустился по лестнице, затем не спеша направился в клинику и оттуда сейчас же позвонил домой, чтобы узнать, не приглашали ли его к больному, не было ли писем и, вообще, не случилось ли чего.

Не успела ему ответить горничная, как сама Альбертина подошла к телефону и поздоровалась с Фридолином. Она подтвердила все сказанное горничной и рассказала с непринужденностью, что только что встала и садится завтракать с девочкой.

— Поцелуй ее за меня, — сказал Фридолин, — доброго аппетита!

Звук ее голоса был ему остро приятен, но именно потому он быстро повесил трубку. Он собирался еще спросить, что намерена делать Альбертина в первую половину дня, но сейчас же подумал, что это его не касается. В глубине души он был уверен, что, как ни сложится их внешняя жизнь, с Альбертиной все кончено…

Белокурая сестра милосердия помогла ему освободиться от сюртука и подала белый докторский халат; при этом она мило улыбалась, как улыбаются все больничные сестры, независимо — обращаешь ли на них внимание, или нет.

Минуты через две он был уже в палате. Главный врач прислал сказать, что его спешно вызывают на консилиум, а потому господам ассистентам предлагается совершить обход без него.

Шествуя от кровати к кровати в сопровождении свиты студентов, выстукивая больных, выписывая рецепты и переговариваясь о больничной жизни с младшими врачами и сиделками, Фридолин почти успокоился.

Накопились различные новости. Ночью умер слесарный подмастерье Карл Редель. На пять часов назначено вскрытие. В женской палате одна больная выписалась, но койка ее уже занята. Больную номер семнадцать пришлось перевести в хирургическое отделение.

Попутно затрагивались и служебные темы: завтра должен решиться вопрос о кафедре глазного отделения. Наибольшие шансы у Гюгельмана, ныне профессора в Марбурге, а всего четыре года назад — младшего ассистента у Штельвега.

«Хорошая карьера! — подумал Фридолин. — Мне никогда не дадут отделения, хотя бы потому, что я не доцент. Слишком поздно! А впрочем — нет! Можно подтянуться и снова начать диссертацию или же с высоты достигнутого опыта переработать кое-что из прежних начинаний». Частная практика оставляет ему достаточно досуга.

Он попросил доктора Фуксталера заменить его на амбулаторном приеме и вынужден был себе признаться, что ему несравненно приятнее оставаться в поликлинике, чем ехать на Галицинберг. Однако это было неизбежно. Не только для личного успокоения он был обязан расследовать ночную историю — сегодняшний день вообще был решающим днем. Вот почему, на всякий случай, он передал доктору Фуксталеру и свои вечерние визиты.

Молодая девушка с того конца палаты, та самая, у которой задеты верхушки, улыбнулась ему. Он припомнил: на днях, на обходе, при выслушивании, она прижималась грудью к его щеке. Фридолин оставил улыбку без ответа и, нахмурившись, отвернулся.

«Все они из одного теста! — подумал он с горечью — И Альбертина как все, — пожалуй, хуже всех. Я с нею разойдусь! Все равно мы не наладим жизни…»

На лестнице он еще перемолвился с коллегой из хирургического отделения.

— Как обстоит с женщиной, которую перевели в хирургическое отделение сегодня ночью? — Со своей стороны он не считает операцию необходимой, но просит ему сообщить результат гистологического исследования.

— Разумеется, коллега…

На углу он нанял извозчика. Предварительно он вынул свою записную книжку и, разыгрывая дурацкую комедию перед кучером, сделал вид, что выбирает среди адресов.

— На Оттакринг, — сказал он. — Улица против Галицинберга. Я скажу вам, где остановиться.

В пути он опять загрустил и болезненно разволновался, раскаиваясь в том, что за последние часы ни разу не вспомнил о своей прекрасной избавительнице.

Удастся ли ему найти дом? Вряд ли это будет особенно трудно… Вопрос не в этом, а в том, что делать дальше… Заявить в полицию? Но именно этот образ действия может создать опасные осложнения для женщины, которая вызвалась пострадать ради него, а не то и в самом деле пострадала… Обратиться к частному сыщику?

Это он находил безвкусным, не совсем достойным… Что же ему оставалось делать? У него не было ни времени, ни пинкертоновских способностей, чтоб довести эти трудные и запутанные розыски до благополучного конца.

— Неужели тайное общество? Да, уж во всяком случае тайное… Но друг друга-то они знают? Аристократишки, должно быть, придворные щеголи. — И он подумал о некоторых эрцгерцогах, чья сомнительная репутация вполне вязалась с подобными выходками. — А дамы? Вероятно, надерганы из публичных домов? Ну, это еще не совсем установлено… Во всяком случае — отборный товар! А женщина, которая ради него пострадала? Пострадала?.. Почему он так упорно себя уговаривает, что какая-то была жертвой? Комедия! Разумеется, все вместе было комедией! В сущности, он должен быть рад, что так дешево отделался!.. Так, так, он не ударил лицом в грязь… Кавалеры могли заметить, что он не первый встречный, и безусловно это поняли. Вероятно, он понравился ей больше всех эрцгерцогов, или, черт их знает, кто они такие.

В конце Лингартшталя, там, где улица круче забирает вверх, он слез и, соблюдая осторожность, отпустил извозчика.

На бледно-голубом небе таяли белые облачка, и солнце светило уже по-весеннему. Он обернулся назад: ничего подозрительного, ни экипажей, ни пешеходов. Медленно начал он подниматься. В пальто ему стало жарко, он снял его и перекинул через плечо. Он пошел к месту, где, как он запомнил, сворачивала вправо боковая улица, на которой стоял таинственный дом. Несомненно, это была та улица, только она спускалась вниз далеко не так круто, как ему показалось во время ночной поездки.

Безукоризненно тихая улица. В одном палисаднике стояли розовые кусты, заботливо обернутые в солому, в соседнем — детская колясочка; мальчишка в голубом пуховом костюмчике ползал в окне нижнего этажа, протягивал ручки молодой женщине; затем шел пустырь, далее запущенный сад, обнесенный забором, затем какая-то дачка, потом лужайка и, наконец — вне всяких сомнений — тот дом, который был ему нужен. Дом оказался небольшой и не слишком роскошный: это была одноэтажная вилла в скромно-ампирном стиле, давно, по всей вероятности, не ремонтировавшаяся. На всех окнах были спущены зеленые жалюзи, и, вообще, дом не подавал никаких признаков жизни.

Фридолин огляделся кругом: на улице никого, только далеко внизу спускались под гору двое школьников с книжками. Он стоял у садовой калитки.

Как же быть теперь? Постоять, понюхать и вернуться домой? Нет, это смешно!..

Он пощупал кнопку электрического звонка.

Но, когда откроют, что он скажет? Очень просто: он спросит, не сдается ли на лето этот приятный особняк.

Но парадная дверь и без звонка распахнулась, вышел старый лакей в затрапезной утренней ливрее и медленно направился узкой дорожкой к калитке. В руке он держал письмо и молча протянул его сквозь брусья решетки Фридолину, у которого захолонуло сердце.

— Мне? — спросил он, задыхаясь.

Слуга кивнул, повернулся, ушел, и за ним захлопнулась тяжелая парадная дверь.

— Что бы могло это значить? — изумился Фридолин. — Неужели от нее?.. Чего доброго, дом принадлежит этой госпоже!

Крупными шагами он пошел обратно под гору и только теперь заметил, что на конверте прямым и надменным почерком было написано его имя. На углу он вскрыл конверт, вынул листок и прочел:

«Советуем бросить безнадежные розыски и принять эти слова как второе предостережение. В ваших же интересах, мы надеемся, что третьего не потребуется!»

Он прочел, и рука с письмом повисла.

Это послание разочаровало его во всех отношениях. Оно оказалось совсем не тем, на что в бессмысленном оптимизме своем он надеялся. Во всяком случае, тон был замечательно сдержанный, без всякого привкуса резкости. Напрашивался вывод, что отправители этого письма чувствуют себя не совсем уверенно.

Второе предостережение? Почему второе? Ах да: первое было сегодня ночью! Но почему второе, а не последнее? Может, хотят еще раз испытать его мужество? Хотят подвергнуть его новому искусу? Потом, откуда узнали его имя? Это, впрочем, еще поддается объяснению. Очевидно, они запугали Нахтигаля, и он выдал Фридолина. Кроме того…

Фридолин невольно улыбнулся своей рассеянности: к подкладке шубы были подшиты его монограмма и точный адрес.

Но вот что странно: хотя он и остался при прежней неопределенности, это письмо, он сам не знал почему, в общем его успокоило. В частности, он уверился, что женщина, за которую он трепещет, еще жива и что во власти его ее найти, если он хитро и осторожно возьмется за дело.

Когда, немного усталый, но в своеобразно приподнятом настроении, всю суетность которого он отлично сознавал, Фридолин вернулся домой, Альбертина с ребенком уже отобедали, но остались сидеть за столом, пока он не кончил обедать.

Жена, этой ночью во сне глазом не моргнувшая, когда его распинали, сидела теперь против него с ангельски ласковым выражением лица, воплощение доброй хозяйки и матери, и, к удивлению своему, он не испытывал к ней ненависти.

Он ел с аппетитом, находился в немного возбужденном, жизнерадостном настроении и, по обыкновению, оживленно рассказывал о злободневных мелочах своей практики, особенно подробно о личных перемещениях и повышениях врачей, в курсе которых он всегда держал Альбертину. Между прочим, он рассказал о назначении Гюгельмана, как о свершившемся факте, и поделился с женой своим собственным планом — немедленно, с удвоенной энергией начать самостоятельную научную работу.

Альбертине эти настроения были хорошо знакомы; она успела убедиться в их неустойчивости, и чуть заметной улыбкой она выдала свое недоверие.

Когда Фридолин разгорячился, Альбертина с неподдельной кротостью погладила его, успокаивая, по волосам. Тогда он нагнулся к ребенку, избегая мучительного прикосновения. Он посадил девочку на колени и собрался было ее покачать, когда вошла горничная и доложила, что уже дожидаются шесть пациентов.

Фридолин, радуясь неожиданному избавлению, встал, заметил вскользь, что Альбертине с девочкой не мешает в такую чудесную погоду погулять, и прошел к себе в кабинет.

В ближайшие два часа Фридолин принял шесть старых пациентов и двух новых. В каждом отдельном случае он вникал, как полагается, во все подробности, исследовал, делал пометки, прописывал лекарства и радовался тому, что после напряжения двух последних бессонных ночей сохранил такую свежесть и бодрость духа.

По окончании приема он еще раз, по своей привычке, заглянул к жене и ребенку и обрадовался, что к жене пришла в гости мать, а девочка сидит за французским уроком с фрейлейн. Только на лестнице к нему вернулось сознание, что весь этот порядок, все равновесие и вся уверенность его бытия — не что иное, как суета и обман.

Хотя он отказался от вечернего обхода в поликлинике, его неудержимо потянуло в отделение. Там его ожидали два случая, представлявшие интерес как материал для задуманной им научной работы, и он исследовал этих больных внимательней, чем это делал до сих пор. Затем он развязался еще с одним визитом в центре города, и вышло так, что к семи часам вечера он очутился возле старого дома на Шрейфогельгассе. Только теперь, под окном Марианны, образ ее, совершенно померкший и вылинявший, вспыхнул в его сознании, быть может, ярче, чем все другие.

Здесь-то у него не сорвется. Лениво, с прохладцей, он может отсюда начать. Здесь его не ожидают ни осложнения, ни опасности. То, перед чем отступили бы многие, — предательство по отношению к жениху — лишь увеличивало для него соблазн.

Да, он будет предателем, он будет лгать, обманывать, разыгрывать комедию и тут и там — перед Марианной, перед Альбертиной, перед милейшим доцентом Редигером; он будет вести своеобразное двойное существование: с одной стороны — знающий, способный, уважаемый, подающий надежды врач, добрый супруг и семьянин, а с другой — развратник, соблазнитель, циник, играющий людьми — мужчинами и женщинами — по прихоти своей, по настроению…

В этой раздвоенности он находил теперь какую-то необычайную пряность, и соблазнительность этой ситуации сводилась к тому, что когда-нибудь потом, когда Альбертина давно уже успокоится, убаюканная семейным и супружеским миром, он подсядет с дерзкой улыбкой к ее изголовью и признается ей во всех своих грехах в виде заслуженного возмездия за весь позор и горькую муку, которую она причинила ему во сне.

В сенях он столкнулся с доктором Редигером. Тот с беспечной наивностью сердечно пожал ему руку.

— Как здоровье фрейлейн Марианны? — спросил Фридолин. — Надеюсь, она немного успокоилась?

Доцент Редигер пожал плечами:

— Ведь она была уже достаточно подготовлена к развязке, доктор, — сказал он. — Только сегодня днем, когда выносили тело…

— Значит, вынос уже состоялся?

Доктор Редигер кивнул:

— Похороны — завтра в три…

Фридолин поглядел в пространство.

— У фрейлейн Марианны кто-нибудь из родных?

— Все разошлись, — ответил Редигер, — теперь она одна. Она, конечно, вам обрадуется, доктор. Завтра мы с матушкой перевезем ее в Медлинг, — прибавил Редигер и на вежливо-вопросительный взгляд Фридолина пояснил: — Там небольшая усадьба у моих родителей. Ну, до свидания, доктор, у меня еще уйма дела: знаете, не оберешься хлопот в подобном случае… Надеюсь, я вас еще застану, доктор.

Редигер был уже на улице.

Фридолин минуту поколебался и стал медленно подниматься по лестнице. Он позвонил. Марианна сама ему открыла. На ней было черное платье и черная бисерная цепочка, которую Фридолин раньше не замечал. Лицо ее залила нежная краска.

— Вы заставили долго себя ждать! — сказала она с принужденной улыбкой.

— Простите, фрейлейн Марианна, у меня сегодня особенно трудный день…

Через комнату покойного, где стояла пустая кровать, он прошел за Марианной в следующую, где вчера, под картиной, изображающей офицера в белых рейтузах, он писал свидетельство о смерти советника. На письменном столе уже горела маленькая лампочка, так что свет в комнате был двойной.

Марианна указала ему на кожаный черный диван, а сама села за письменный стол — напротив.

— На лестнице только что я встретил доктора Редигера. Завтра, значит, вы уезжаете в деревню?

Марианна вскинула на него глаза, как бы удивленная безразличием его тона, но, когда он почти жестоко прибавил: «Я считаю это вполне благоразумным…» — плечи ее сразу осели.

Фридолин распространился о преимуществах свежего воздуха и о благотворном значении перемены обстановки.

Она сидела неподвижно, и слезы ползли по ее щекам. Он смотрел на нее без всякого сострадания, скорей, нетерпеливо; мысль о том, что, может быть, через минуту она вновь бросится к его ногам и повторит вчерашнее признание, наполняла его страхом. Пользуясь тем, что она молчит, он резко поднялся:

— Очень жаль, фрейлейн Марианна, но…

Он поглядел на часы.

Подняв голову, она поглядела на Фридолина, а слезы все так же ползли. Он бы охотно сказал ей доброе слово, но не мог пересилить себя.

— Итак, — выговорил он с усилием, — ближайшие дни вы проведете в деревне… Надеюсь, я получу от вас весточку. Доктор Редигер мне сообщил, что на днях состоится ваша свадьба. Позвольте теперь же принести вам сердечные поздравления…

Она не пошевельнулась, словно его поздравление, его прощальные слова совсем не дошли до ее сознания. Он протянул ей руку. Она ее не приняла, и тогда он почти укоризненно повторил:

— Итак, надеюсь получить весточку о вашем здоровье. До свидания, фрейлейн Марианна.

Она сидела точно каменная за письменным столом. Он направился к дверям, помедлил секунду на пороге, словно хотел ей предоставить последнюю возможность его позвать, но она только поспешно отвернула голову. Тогда он прикрыл за собой дверь.

Уже на лестнице он почувствовал смутное раскаяние, хотел было вернуться, но спохватился, что прежде всего это будет смешно.

Куда теперь? Домой? Больше некуда! Сейчас все равно ничего больше не сделаешь… А завтра? Как приступить?.. С чего начать?..

Он ощутил себя неловким, беспомощным, все валилось у него из рук, все становилось неправдоподобным — даже очаг, жена и ребенок, даже врачебная профессия его, даже он сам, как автомат блуждающий по улицам со своими растерзанными мыслями.

На часах Ратуши пробила половина восьмого. Впрочем, ему было безразлично, который час: времени у него было в избытке. Ни до кого и ни до чего ему не было дела. Он чувствовал легкое и презрительное сострадание к самому себе. Молниеносно, отнюдь не как реальный план, в мозгу его промелькнуло, что он может отправиться на вокзал и уехать — все равно куда: навеки умереть для всех знакомых, вынырнуть где-нибудь далеко, на чужбине, и там в новом обличье начать новую жизнь. Ему пришли на память интереснейшие клинические случаи, знакомые ему по психиатрическим учебникам, — случаи так называемого раздвоения личности, когда человек выпадает внезапно из системы вполне упорядоченного существования, пропадает без вести и потом, вернувшись через несколько месяцев или лет, не помнит, что с ним было, не может указать, где он провел это время. Впоследствии его опознает кто-нибудь из встречавшихся с ним в чужом крае, меж тем как сам путешественник не в состоянии восстановить ни обстановки, ни обстоятельств этой встречи. Это очень редкие случаи, но все же они зарегистрированы наукой. В смягченной форме эти переживания довольно распространены. В чем заключается, например, переход от сна к действительности?.. Содержание снов по большей части припоминается, но бывают и окончательно забытые сны, оставляющие после себя только смутно-загадочный осадок настроения, только таинственную психическую окрашенность. Иногда они всплывают в сознании позже, значительно позже, и тогда не знаешь, к чему относится припоминание — ко сну или позабытому бодрствованию?

Предаваясь этим размышлениям, он незаметно свернул в сторону от дома и очутился в районе полутемной и «подозрительной» улицы, где еще вчера он последовал зову «погибшей» девушки и позволил себя завести в убогую, но все же уютную комнатку.

Отчего именно эта девушка называется «погибшей» и вот эта улица пользуется дурной славой?

Как часто слова сбивают нас с толку, и по слепой привычке мы клеймим необдуманно — улицы, судьбы, людей… Разве эта девушка не была, по совести, самым чистым и привлекательным созданием из всех, с кем довелось ему столкнуться в ту причудливую ночь? Он вспомнил о ней с каким-то трогательным чувством. Внезапно он припомнил свое вчерашнее намерение и, быстро решившись, накупил съестного в соседних лавках. Когда, обвешанный покупками, он шел вдоль чужих домов, на душе у него стало почти весело от сознания, что наконец-то он совершает разумный, пожалуй, даже похвальный поступок.

Однако, войдя в подворотню, он поднял воротник, а по лестнице поднялся стремительно, пропуская по нескольку ступенек; дребезжанье дверного звонка ранило его слух неприятной пронзительностью, и, когда растрепанная, отталкивающего вида матрона сообщила ему, что фрейлейн Мицци нет дома, он облегченно вздохнул. Но, прежде чем эта женщина успела перехватить пакетики, предназначенные для отсутствующей, в прихожую вышла другая молоденькая и недурная собой девушка в каком-то купальном халатике и сказала:

— Вам кого? Фрейлейн Мицци? Она не так-то скоро вернется.

Старуха знаком приказала ей молчать, но Фридолин, как бы желая получить немедленное подтверждение тому, о чем он уже смутно догадывался, спокойно заметил:

— Она в больнице? Не правда ли?

— Скрывать не буду, если господин уже знает, — весело крикнула девушка и, выпятив губки, вплотную подошла к Фридолину и при этом так дерзко всем своим упругим телом откинулась назад, что купальный халат распахнулся.

— Я только мимоходом, кое-что передать для Мицци, — сказал, защищаясь, Фридолин и внезапно почувствовал себя гимназистом.

— В каком же отделении она лежит? — спросил он уже другим, деловитым тоном.

Девушка назвала фамилию профессора в клинике, у которого Фридолин работал ассистентом несколько лет тому назад, и добродушно прибавила:

— Давайте сюда ваши кульки и мешочки, я отнесу ей завтра. Можете быть спокойным: хоть я и лакомка, а ничего не стяну. И передам ей от вас привет, чтоб она знала, что вы ей верны…

Говоря это, она все ближе и ближе придвигалась к Фридолину, продолжая улыбаться, но когда он на шаг отступил, она тотчас же прекратила свой маневр и утешительно заметила:

— Через шесть, самое позднее через восемь недель доктор обещал ее отпустить домой…

Выйдя из подворотни на улицу, Фридолин почувствовал, что к горлу его подступают слезы, однако он знал, что причиной их является не столько душевное волнение, сколько реакция измочаленных нервов. Он сознательно придал своей походке легкость и упругость, далеко не соответствовавшие его настроению.

Неужто и этот случай он должен истолковать как новый печальный намек на свою обреченность и незадачливость? Какой вздор! Ведь вышел же он невредимый из настоящей, большой опасности: разве это плохая примета? Наконец, разве он уклоняется от опасности? Нет, ему предстоят еще многие другие…

Он и не думал отказываться от дальнейших розысков чудесной ночной незнакомки. Но сегодня он уже ничего не успеет. К тому же надо выбрать самый благоразумный путь и взвесить все средства. Ах, если б было кому рассказать, с кем посоветоваться! Но поделиться было не с кем, никого нельзя было посвятить в приключение вчерашней ночи… Уже многие годы он не был откровенен ни с кем, кроме как с женой, а с ней-то как раз в данном случае посоветоваться нельзя; да и вообще, она теперь отпадает… Ибо, как ни верти, факт остается фактом: этой ночью она позволила распять его на кресте!..

Теперь он понял, почему, уже направившись было домой, он опять отклонился в сторону: он не мог и не хотел сейчас встретиться с Альбертиной. Всего благоразумнее было бы поужинать в ресторанчике, потом заглянуть в отделение поликлиники и узнать, как протекают два интересных случая, — но только не домой, ни в коем случае не возвращаться домой, пока Альбертина не ляжет…

Он вошел в дорогое и спокойное кафе поблизости от Ратуши, позвонил домой, что не придет к ужину, быстро повесил трубку, пока Альбертина не подошла к телефону, выбрал столик у окна и задернул занавеску.

В дальнем углу только что присел к столику господин; он был в темном пальто и вообще ничем не выделялся. Но Фридолину показалось, что он уже видел его сегодня днем, хотя, разумеется, это могло быть случайностью.

Фридолин взял вчерашнюю газету и стал пробегать ее по две, по три строчки, как вчера вечером в другом кафе: политические новости, хронику театра, искусства, литературы, всевозможные большие и малые несчастные случаи…

…В каком-то американском городе, о котором Фридолин никогда не слышал, сгорел театр…

…Трубочист Петр Коранд выбросился из окна… и Фридолину показалось странным, что демон самоубийства искушает иногда и трубочистов, и он невольно задал себе вопрос — смыл ли этот трубочист предварительно с себя сажу или так и вошел замызганным в царство теней.

…В одном из лучших отелей в центре Вены отравилась сегодня утром женщина; это была дама необычайной красоты, несколько дней тому назад остановившаяся в отеле под именем баронессы Д.

Грудь Фридолина стеснилась предчувствием.

…Эта дама вернулась в гостиницу в четыре часа утра в сопровождении двух мужчин, простившихся с нею у подъезда…

В четыре часа утра! В тот самый час, когда и он вернулся домой!..

…А к полудню, — гласила дальше заметка, — ее обнаружили в постели с признаками тяжелого отравления. Молодая дама — замечательной красоты!

Мало ли их, молодых дам замечательной красоты! Это еще не основание предполагать, что баронесса Д., вернее, дама, остановившаяся в гостинице под этой фамилией, и другая известная ему особа, вернее, неизвестная — одно и то же лицо…

И все-таки сердце Фридолина забилось учащенно, и газета дрожала в руке.

В фешенебельном отеле?.. В каком же именно? Почему так таинственно, так глухо?..

Фридолин уронил шест с вечерней газетой и заметил, что господин в дальнем углу тотчас же поднял, как знамя на древке, большой иллюстрированный журнал и занавесил им свое лицо. Фридолин немедленно схватился за газету, и в это мгновение он понял, что баронесса Д. не могла быть никем иным, как ночной незнакомкой.

…В одном из лучших отелей?.. Не так уж их много… Будь что будет, он доберется по этому следу!

Фридолин подозвал кельнера, расплатился и вышел. В дверях он оглянулся на подозрительного господина в углу, но тот — странным образом — уже исчез.

Тяжелое отравление?.. Но она была жива!.. Когда ее обнаружили в отеле, она была жива!.. Нет оснований думать, что ее не удалось спасти. Во всяком случае, живую или мертвую, но он ее найдет и увидит. Никто в мире не помешает ему найти женщину, которая ради него пошла на смерть! Он, он один виновник ее гибели, если это она… И, конечно это она! «Пришла в четыре часа утра в сопровождении двух господ». Очевидно, тех самых, что двумя часами позже доставили Нахтигаля на вокзал. Видно, спешили спрятать концы в воду…

Он стоял на широкой асфальтовой площади перед Ратушей и озирался по сторонам. В поле зрения его находились только немногие прохожие, подозрительного господина из кафе между ними не оказалось.

Пусть они изощряются: все равно он их перехитрил.

Фридолин быстро зашагал дальше по Рингу, взял извозчика, велел сначала заехать в отель «Бристоль» и справился у портье, словно был на то уполномочен, не здесь ли останавливалась баронесса Д., отравившаяся, как известно, сегодня утром. Портье не выразил особенного удивления, приняв, очевидно, Фридолина за следователя или полицейского чиновника, во всяком случае, он вежливо ответил, что прискорбный случай произошел не здесь, а в «Отеле эрцгерцога Карла».

Фридолин немедленно отправился в названный отель, где ему любезно дали справку, что баронессу Д., как только обнаружилось отравление, перевезли в городскую больницу. Фридолин полюбопытствовал, при каких обстоятельствах была обнаружена попытка к самоубийству, что дало повод уже к полудню так сильно обеспокоиться за молодую даму, которая только в четыре часа утра вернулась домой.

Все разъяснилось просто: двое господ (опять эти двое господ!) спрашивали ее в одиннадцать часов утра. Так как дама не отвечала на упорные вызовы по телефону портье, горничная постучала к ней в дверь. Когда же и на этот стук не последовало ответа, а дверь оказалась закрытой на ключ изнутри, ничего не оставалось, как ее взломать, — и тут же баронессу нашли без сознания в постели, тотчас же вызвали «скорую помощь» и известили полицию.

— А двое господ? — резко спросил Фридолин и сам себе показался сыщиком.

— Да, это наводит на размышление: господа тем временем бесследно исчезли… Одно несомненно: несчастная молодая дама скрыла свою фамилию, записавшись в книге отеля баронессой Дубецкой. В этом отеле она останавливалась впервые, и вообще такой фамилии нет, во всяком случае — дворянской…

Фридолин поблагодарил за сведения и, заметив, что один из директоров отеля подошел и присматривается к нему с довольно враждебным любопытством, поспешно вышел, сел на извозчика и велел ехать в больницу.

Через несколько минут в приемной конторе он узнал, что выдававшая себя за баронессу Дубецкую поступила во вторую терапевтическую клинику, а также и то, что в пять часов дня, несмотря на все усилия врачей, она скончалась, не приходя в сознание.

Фридолин, как показалось ему, глубоко вздохнул, а на самом деле мучительно и тяжко простонал. Дежурный канцелярист взглянул на него с некоторым удивлением. Фридолин сейчас же спохватился, вежливо откланялся и через минуту стоял уже во дворе.

В больничном саду было уже почти безлюдно. По соседней аллее, под дуговым фонарем, прошла сиделка в бело-голубом полосатом халате и в белой косынке.

— Умерла! — сказал в пространство Фридолин. — Если это та? А если не та? Как мне ее найти живую?

На вопрос, где сейчас находится неизвестная, он легко мог ответить сам: так как она скончалась всего лишь несколько часов тому назад, тело ее, вероятно, лежит в покойницкой, в каких-нибудь двухстах шагах отсюда. Он, как врач, без особых осложнений получит пропуск в покойницкую, несмотря на поздний час…

Но какой смысл в этом посещении? Ведь он знает одно только тело, лица он никогда не видел. Лишь в течение одной секунды ему удалось перехватить беглый профиль ее лица, когда сегодня ночью он уходил из бального зала, вернее — когда его выгоняли оттуда… А то, что он до сих пор не взвесил этого обстоятельства, объясняется тем, что все эти последние часы, с минуты, когда он прочел газетную заметку, облик неизвестной самоубийцы отождествлялся в его глазах с чертами Альбертины и что женщина, которую он искал, как это ни ужасно и ни противоестественно, непрерывно мерещилась ему в образе жены. Он еще раз проверил себя:

Что, собственно, толкает его в покойницкую?

Если б он встретил ее живую сегодня, завтра или через много лет, когда угодно и в любой обстановке, он бы узнал ее безусловно по осанке, по походке, по голосу. Но теперь он увидит только тело — мертвое тело женщины — и лицо, в котором он знал только глаза, — глаза, навеки сомкнувшиеся. Да, он запомнил глаза и запомнил волосы, те самые, которые в последнюю минуту, когда его выгоняли из зала, внезапно рассыпались и плащом окутали стан. Достаточно ли будет этих примет, чтоб безошибочно решить: она или не она?

Медленно, колеблющимся шагом направился он хорошо знакомыми дворами к институту анатомии и патологии. Ворота оказались открыты, и звонить не пришлось. Гулко звучали его шаги по каменному плитняку тускло освещенного коридора. Давно знакомый, почти домашний запах некоторых химических препаратов, застоявшийся в уютно-затхлой атмосфере этого здания, охватил Фридолина. Он постучал в дверь гистологического кабинета, где еще надеялся застать за работой одного из ассистентов.

Раздалось не слишком обрадованное — «войдите!», и Фридолин вошел в высокое, почти празднично освещенное помещение. Навстречу ему, оторвавшись от микроскопа, поднялся со стула, как и ожидал Фридолин, его старый университетский товарищ — ассистент института — доктор Адлер.

— А, дорогой коллега! — приветствовал его доктор Адлер, все еще не совсем любезно, но в то же время удивленно. — Чему обязан я посещением в такое неурочное время?

— Прости, что я помешал. Ты как раз работаешь?

— Как видишь, — ответил Адлер с искусственной грубоватостью, усвоенной им еще в студенческое время, и уже мягче прибавил: — Чем еще можно заниматься в полночь под этими священными сводами? Но ты мне, разумеется, ничуть не мешаешь… Чем могу служить?

И, видя, что Фридолин медлит с ответом, он сообщил:

— «Случай Аддисона», который вы поставили нам сегодня, лежит еще там, в целомудренной неприкосновенности… Вскрытие завтра утром, в половине девятого.

Фридолин отрицательно покачал головой.

— Ах так. Значит, pleuratumor! Гистологическим исследованием точно установлена саркома. По этому поводу, я полагаю, вам нечего рвать на себе волосы…

Фридолин опять покачал головой:

— Я к тебе не по служебному делу, не официально…

— Ну, тем лучше, — сказал Адлер, — а я уж думал, что тебя привела сюда в этот сонный час нечистая совесть врача.

— Да, ты прав, тут, пожалуй, замешана нечистая совесть… или, скажем, совесть вообще…

— Ого!

— Короче говоря, — Фридолин перешел в тон деланно-сухого безразличия, — я хочу навести справку об одной особе, скончавшейся сегодня вечером во второй клинике от отравления морфием и теперь, по всей вероятности, перенесенной к вам — о некой «баронессе Дубецкой»…

Скороговоркой он прибавил:

— Дело в том, что в этой мнимой баронессе Дубецкой я подозреваю одну женщину, с которой был бегло знаком много лет тому назад. Мне весьма интересно проверить мое предположение.

— Suicidium? — спросил Адлер.

Фридолин наклонил голову и тотчас же, как бы желая придать их разговору частный характер, перевел с латинского:

— Да, самоубийство…

Адлер, с комическим пафосом указывая на Фридолина, произнес:

— Несчастная любовь к вашей милости?

Фридолина покоробило:

— Самоубийство этой мнимой «баронессы Дубецкой» не имеет ни малейшего отношения к моей личности.

— Прости, пожалуйста, прости, я не хочу вторгаться… Впрочем, мы сейчас же убедимся. Насколько я знаю, судебно-медицинское вскрытие пока что еще не состоялось. Итак, попробую…

— Судебное следствие? — поморщился Фридолин. — Этого еще не хватало! Кто знает, было ли вообще ее самоубийство добровольным?..

Снова ему припомнились двое господ, так внезапно исчезнувших из отеля после того, как узнали о покушении на самоубийство. Это дело может еще развернуться в громкий уголовный процесс, и не исключена возможность, что Фридолина вызовут свидетелем. Больше того: его гражданский долг — явиться самому к следователю и рассказать все, что знает.

Он прошел вслед за доктором Адлером наискось, по коридору, к полуоткрытым напротив дверям. Голое высокое помещение тускло освещалось двумя слегка прикрученными рожками одной висячей лампы. Из двенадцати или четырнадцати столов только немногие были заняты. Одни трупы лежали обнаженные, другие прикрытые холстом. Фридолин подошел к первому от дверей столу и осторожно приподнял холст над головой трупа. Доктор Адлер услужливо посветил ему тусклым лучиком карманного электрического фонарика. Фридолин увидел желтое, седобородое мужское лицо и прикрыл его тотчас холстом. На следующем — лежало обнаженное исхудалое тело юноши.

Задержавшись возле третьего стола, доктор Адлер заметил:

— Старуха лет шестидесяти — значит, конечно, не она.

Но Фридолин, словно по внезапному наитию, прошел в дальний угол покойницкой, где бледным пятном мерцало женское тело. Голова свесилась набок, и длинные темные космы тяжелых волос почти касались пола.

Фридолин машинально протянул руку, чтоб поправить ей голову, но отдернул ее с робостью, необычной и странной для врача. Подошел доктор Адлер и, обведя жестом помещение, заметил:

— По методу исключения — эта…

Он осветил своим электрическим фонариком женскую голову, которую Фридолин, преодолев колебание, держал, чуть приподняв обеими руками.

Взору его открылось белое как мел лицо, с полуопущенными веками. Нижняя челюсть дрябло свисала, узкая, немного вывернутая верхняя губа обнажала полоску синеватой десны и белый ряд зубов. Была ли эта женщина когда-нибудь в прошлом, может еще вчера, прекрасной, — этого Фридолин решить не мог: перед ним было ничего не говорящее, пустое лицо — лицо трупа. Ей можно было дать восемнадцать лет и, с тем же правом, тридцать восемь.

— Она? — спросил доктор Адлер.

Фридолин нагнулся к лицу покойной, внимательно всматриваясь в него.

Если даже это ее лицо, ее глаза, те самые, что вчера глядели на него с таким горячим избытком жизни, — все равно: теперь он в этом не разберется и, в сущности, даже не хочет этого знать!

Бережно положил он голову обратно на мраморную доску и скользнул взглядом по линиям мертвого тела, вслед за блуждающим лучом электрического фонарика.

Ее ли это тело? Чудесное, цветущее, еще вчера столь мучительно желанное? Он увидел желтоватую, в морщинках, шею, две маленькие, но уже дрябло повисшие девические груди, между которыми, словно распад тканей уже совершился, с грозной отчетливостью проступали под восковым покровом кожи ребра грудной клетки; он увидел округление смугло-матового живота; он видел, как у темного и таинственного, ставшего ныне бессмысленным, затененного треугольника равнодушно раздвигаются стройные ноги; он увидел слегка вывернутые коленные чашечки, увидел острые грани голени и стройные ступни с немного искривленными пятками.

Все эти детали, быстро вспыхивая одна за другой, растворялись в темноте, меж тем как желтый сноп карманного фонарика, с удвоенной поспешностью проделав обратный путь, вновь успокоился, дрожа, на восковом лице.

В порыве нежности он сплел свои пальцы с пальцами мертвой, и ему показалось, что эти пальцы в каменной своей неподвижности пробуют шевельнуться и ответить на его нажим; ему показалось, что далекий бесцветный взгляд из-под приспущенных век ищет, блуждая, встречи с его глазами…

Внезапно за спиной его раздался шепот:

— Что с тобой?

Фридолин опомнился.

Он выпустил пальцы мертвой и, приподняв за тонкие запястья ее ледяные руки, заботливо, даже с некоторой педантичностью, ровно положил их по сторонам туловища. У него появилось ощущение, что эта женщина умерла только сейчас. Затем он отвернулся, направился к дверям и по гулкому коридору вернулся в недавно оставленный кабинет. За ним молча шел доктор Адлер, прикрыл дверь и щелкнул ключом.

Фридолин подошел к умывальнику.

— Ты разрешишь? — сказал он и тщательно вымыл руки с лизолом и мылом.

Доктор Адлер меж тем, без всякого перехода, собирался приняться за прерванную работу. Он включил лабораторную лампочку и, наставив микрометр, заглянул в микроскоп. Когда Фридолин подошел к нему проститься, доктор Адлер был уже всецело поглощен работой.

— Хочешь взглянуть на препарат?

— Зачем? — отсутствующе спросил Фридолин.

— Как зачем? Для очистки совести, — возразил доктор Адлер, как бы желая подчеркнуть, что посещение Фридолина не могло иметь другой цели, кроме научно-медицинской.

— Ты разбираешься? — спросил он Фридолина, склонившегося над микроскопом. — Это, видишь ли, новый метод пигментизации…

Фридолин кивнул, не отрываясь от линзы.

— Безукоризненно, — сказал он, — великолепная, можно сказать, картина в красках, — и заинтересовался подробностями новейшей техники.

Доктор Адлер дал ему нужные пояснения, и Фридолин выразил надежду, что новый метод окажется весьма плодотворным в применении к задуманной им научной работе. Он попросил разрешения вернуться завтра или послезавтра для более близкого ознакомления с предметом.

— Всегда к услугам, — ответил доктор, проводил Фридолина по гулким плитам до ворот, которые были уже заперты, и отворил их собственным ключом.

— Ты еще остаешься? — спросил Фридолин.

— Ну конечно, — ответил доктор Адлер, — это самые драгоценные рабочие часы, этак с полуночи до рассвета; по крайней мере, ты застрахован от помехи…

— Ну-ну, не сердись, — протянул Фридолин, слабо и чуть виновато улыбаясь.

Доктор Адлер сначала разуверяюще прикоснулся к его плечу, потом, с некоторой сдержанностью спросил:

— Ну, как же? Она?

Фридолин мгновение поколебался, но беззвучно кивнул, смутно сознавая, что это подтверждение легко могло оказаться ложью.

Пусть женщина в покойницкой — та самая, которую двадцать четыре часа тому назад он обнимал под дикую фортепианную музыку Нахтигаля, или же это — совсем другая женщина, незнакомая, чужая, ни разу не встреченная, — ему было ясно одно: хотя бы та, кого он искал, кого желал, кого, быть может, любил в течение часа, была жива и проживет еще долго на земле, — все равно: эта оставшаяся в сводчатом зале, при свете мерцающих газовых рожков — тенью среди других теней, бессмысленная, темная, обнаженная от всякой таинственности, — для него она означает бледный, обреченный распаду и гниению труп отошедшей ночи и не может быть ничем иным.

VII

Пустынными темными улицами он вернулся домой и через несколько минут, раздевшись, как вчера ночью, в кабинете, осторожно, на цыпочках пробрался в спальню.

Он услышал ровное и спокойное дыхание Альбертины, узнал очертание ее головы в мягком гнезде подушек, и, совершенно неожиданно, чувство нежности и даже уютной безопасности пронизало все его существо. Он на месте решил как можно скорей, быть может завтра, рассказать Альбертине всю историю прошлой ночи, но в такой форме, как если б все пережитое было сном, — и только потом, когда она почувствует и осмыслит всю незначительность его приключений, — только тогда он признается ей откровенно, что все это было наяву.

— Наяву? — переспросил он себя и в то же мгновение заметил совсем близко от лица Альбертины, на соседней, на своей подушке что-то темное, отграниченное — как бы затемненный профиль человеческого лица. Только на секунду у него защемило сердце, а в следующую он уже знал, в чем дело, потянулся к подушке, схватил маску, в которой он был прошлой ночью, маску, нечаянно выпавшую из свертка маскарадных аксессуаров сегодня утром, когда он прятал концы в воду. Очевидно, ее подобрала горничная или сама Альбертина…

Нельзя было сомневаться, что Альбертина после этой находки догадывается о многом, а быть может, подозревает гораздо худшее, чем было на самом деле.

Но самый способ, каким она дала ему это понять, эта выдумка — положить черную маску рядом с собой на подушку, словно она олицетворяет ставший с некоторых пор загадочным для нее облик мужа, — эта шутливая, почти вызывающе веселая выходка, таящая в себе и кроткое предостережение, и готовность к легкому примирению, — все это сообщило Фридолину твердую уверенность, что Альбертина, с оглядкой на свой собственный сон, решила, что бы там ни произошло, не делать из случившегося трагедии.

Но Фридолин, внезапно сломившийся от нервного напряжения, уронил маску на пол, совсем неожиданно для себя громко и болезненно разрыдался и, опустившись на колена возле кровати, тихо всхлипывая, спрятал лицо в подушках.

Через несколько секунд он почувствовал прикосновение нежной руки к своим волосам — тогда он поднял голову, и от глубины сердца у него вырвалось:

— Я тебе все расскажу!

Она тихонько подняла руку, как бы говоря: «не надо»; но он схватил эту руку и удержал ее в своей, глядя на жену и вопросительно и умоляюще; тогда она кивнула, и он начал рассказывать.

Рассвет уже брезжил сквозь штору, когда Фридолин досказал до конца. Ни разу Альбертина не прервала его нетерпеливым: «что дальше?», «а потом?». Всем существом своим она знала, что он не может и не хочет от нее ничего утаить. Она лежала спокойная и внимательная со сплетенными под затылком руками и молчала еще долго после того, как умолк Фридолин.

Наконец Фридолин, все время лежавший рядом, склонился над Альбертиной, заглянул в ее бесстрастное лицо с большими светлыми глазами, в ее зрачки, в которых уже занималась заря, и голосом, полным растерянности и надежды, спросил:

— Что же нам делать, Альбертина?

Она улыбнулась и, немного подумав, ответила:

— Быть благодарными судьбе за то, что вышли живыми и здоровыми из наших приключений: ты — из настоящих, я — из приснившихся!

— А ты в этом уверена? — спросил он.

— Так же глубоко, как и в том, что действительность одной ночи или даже всей человеческой жизни еще не исчерпывает ее внутренней правды…

— И в каждом сне, — с сожалением вздохнул он, — есть доля действительности…

Она взяла его голову в свои ладони и в сердечном порыве прижала к груди.

— Теперь мы проснулись, — сказала она, — и надолго.

Он хотел было прибавить «навсегда», но, прежде чем он выговорил слово, она приложила свой палец к его губам и, словно про себя, пробормотала:

— Никогда не заглядывать в будущее!..

Так лежали они рядом, оба молчаливые, оба немного сонные, но с трезвым сознанием близости, пока, как всегда по утрам, не раздался семичасовой стук в дверь — и, с привычными шумами улицы, с торжествующим снопом солнца, сквозь щель портьеры и с радостным детским смехом за стеной, к ним не ворвался новый день.

Фрау Беата и её сын

I

Ей послышался шум в соседней комнате. Она подняла глаза от начатого ею письма, подошла тихими шагами к приотворенной двери и заглянула через щель в комнату, где при закрытых ставнях сын ее, казалось, спокойно спал на диване. Потом только она приблизилась к нему и увидела, как грудь Гуго подымалась и опускалась от его ровного и сильного юношеского дыхания. Гуго лежал совершенно одетый, только воротник рубашки, мягкий, слегка смятый, был отстегнут у шеи; он даже не снял подбитых гвоздями сапог, в которых ходил в деревне. Очевидно, ему стало очень жарко и он прилег на короткое время, с тем чтобы, встав, снова приняться за учение, — это видно было по раскрытым книгам и тетрадям. Он повернул голову набок, точно уже пробуждаясь ото сна, но только потянулся несколько раз и продолжал спать. Глаза матери, освоясь с полумраком комнаты, не могли не заметить, что поражавшая ее уже несколько раз за последние дни странная болезненная складка у губ семнадцатилетнего юноши не разгладилась и теперь, когда он спал. Беата со вздохом покачала головой, вернулась к себе в комнату, тихо закрыла за собою дверь и опустила глаза на письмо; продолжать его. У нее теперь не было охоты. Ведь со своим поверенным Тейхманом, которому это письмо предназначалось, она не могла говорить без стеснения; она и так раскаивалась уже в том, что слишком любезно улыбнулась ему на прощание из окна вагона. Как раз теперь, в эти летние недели в деревне, она особенно живо вспоминала о своем муже, умершем за пять лет до того; любовь адвоката, в которой он еще не признался, по неминуемо должен был признаться, встречала поэтому в душе ее такой же отпор, как всякие мысли о собственном будущем. И ей казалось, что менее всего она могла бы говорить о своей тревоге за Гуго человеку, который увидел бы в ее словах не столько доказательство доверия, сколько знак поощрения. Она разорвала поэтому начатое письмо и подошла в нерешительности к окну.

Очертания гор за озером расплывались дрожащими воздушными кругами; снизу, с поверхности озера, сверкало перед Беатой тысячекратно раздробленное отражение солнца, и она быстро перевела ослепленный взгляд через узкий прибрежный луг, запыленную большую дорогу, сверкающие крыши вилл и неподвижно колосившееся поле на зелень своего сада. Ее взгляд остановился на белой скамейке под окном. Она вспомнила, как часто ее муж сидел на этой скамейке, обдумывая роль или отдаваясь дремоте, в особенности когда воздух покоился вокруг с такой же летней истомой, как теперь. Как часто тогда она высовывалась из окна, нежно касалась черных с проседью волос и теребила их. Фердинанд тотчас же просыпался, попритворялся сначала спящим, чтобы продлить ласку, потом оборачивался наконец к ней и глядел своими детскими веселыми глазами, которые, однако, в далекие теперь, незабвенно сказочные вечера умели принимать такое геройское или такое печальное выражение. Но об этом она не хотела, не должна была вспоминать — или, во всяком случае, не с такими вздохами, какие теперь невольно вырывались у нее. Сам Фердинанд — в те минувшие дни он даже требовал от нее клятвенного обещания — желал, чтобы память о нем освящена была радостью, даже безмятежным новым счастьем. И Беата подумала: как страшно, что в расцвете счастья так легко и шутливо говорят о самом страшном, как будто оно может наступить лишь для других, по не для себя. А потом несчастье приходит; оно непостижимо, и все же его выносишь, и время продолжает идти, а человек продолжает жить. Спишь на том же ложе, которое делила с любимым, пьешь из того же стакана, которого он касался губами, срываешь в тени тех же сосен землянику, которую собирали вдвоем и которую он никогда более не будет собирать, — и не можешь понять, как это возможно.

На этой скамейке под окном она иногда сидела с Фердинандом в то время как мальчик бегал по саду с мячиком или обручем. И хотя умом она знала, что Гуго, который спит теперь на диване в соседней комнате, с такой болезненно-напряженной складкой у рта, — тот же ребенок, бегавший по саду много лет тому назад, но чувством она этого не воспринимала; точно так же она не могла постичь, что Фердинанд действительно умер, что он более мертв, чем Гамлет, чем Сирано, чем царственный Ричард, под маской которых он так часто умирал на ее глазах. И потому еще, может быть, смерть его оставалась непостижимой, что между такой цветущей жизнью и такой мрачной смертью не прошло недель страданий и страха. Он собрался однажды на гастроли, здоровый и веселый, а час спустя его принесли мертвого с вокзала, где с ним случился удар.

В то время как Беата была погружена в эти воспоминания, ей казалось, что нечто призрачно мучительное и вместе с тем требующее разрешения происходило в ее душе. После некоторого размышления она поняла, что ей не дает покоя последняя фраза ее неоконченного письма, в которой она собиралась рассказать про Гуго. И она почувствовала, что должна додумать до конца заключавшуюся в этой фразе мысль. Ей было ясно, что в душе Гуго подготовлялось или свершалось нечто, чего она давно ждала, но что, в сущности, никогда не считала возможным. В прежние годы, когда он был еще ребенком, она часто мечтала, что будет для него не только матерью, но и другом, которому он будет все доверять. И еще до последнего времени он приходил к ней каяться не только в своих школьных проступках, но и в своих первых детских увлечениях, и она по-прежнему воображала, что это редкое материнское счастье станет ее уделом. Ведь прочел же он ей трогательные детские стихи, написанные им маленькой Эльзе Вебер, сестре его школьного товарища, о которых та даже не узнала. А прошлой зимой, не признался ли он матери в том, что одна маленькая барышня, имя которой он рыцарски скрыл, вальсируя с ним во время урока танцев, поцеловала его в щеку? И еще минувшей весной он пришел к ней расстроенный и рассказал, что два мальчика из его класса провели вечер в Пратере в очень сомнительной компании и хвастали тем, что вернулись домой в три часа ночи. Беата поэтому надеялась, что Гуго будет поверять ей и свои более серьезные чувства и переживания и что она сможет уберечь его своими советами от многих печалей и опасностей юношеских лет. Но теперь оказалось, что все это были только мечты избалованного материнского сердца. Когда пришло первое сердечное испытание, Гуго сделался замкнутым и чужим, и мать чувствовала себя испуганной и совершенно беспомощной перед такой неожиданной переменой в сыне.

Она вздрогнула. При первом ветерке предвечернего часа, точно насмешливо подтверждая основательность ее тревог, внизу, на крыше светлой виллы у озера, стал развеваться ненавистный ей белый флаг. Он взвился вверх своими дерзкими фестонами, как назойливо манящий призыв потерянной женщины, обращенный к мальчику, которого она хотела погубить. Беата невольно подняла руку, точно угрожая кому-то. Затем она быстро отошла от окна и прошла в глубь комнаты: она почувствовала непреодолимое желание взглянуть на сына и откровенно поговорить с ним. Она приложила ухо к его двери, боясь нарушить его живительный сон; ей показалось, что, как и прежде, она слышит его ровное и сильное юношеское дыхание. Она осторожно открыла дверь с намерением подождать, когда он проснется, и затем, сидя рядом с ним на диване, с материнской нежностью расспросить его о его тайне. Но она с ужасом увидела, что в комнате никого нет. Гуго ушел, не попрощавшись с матерью, не дождавшись привычного материнского поцелуя в лоб. Очевидно, он боялся вопроса, неминуемость которого чувствовал уже несколько дней; теперь она твердо знала, что непременно обратилась бы к нему с этим вопросом сегодня, сейчас, в эти четверть часа. Так вот до чего он отдалился от нее, замкнувшись в своей тоске, в своих влечениях. И это сделало рукопожатие женщины, с которой неосторожная мать сама познакомила его на пристани. Это сделал взгляд той женщины, с приветливой улыбкой взглянувшей на него вчера с галереи купальни, когда его ослепительное юношеское тело вынырнуло из волн. Правда, ему уже минуло семнадцать лет — и мать его никогда и не мечтала о том, что он сохранит себя для той единственной, которая предназначена ему от века и которую он встретит, юную и чистую, как он сам. Одного только она молила для него: чтобы он проснулся от первого угара страсти без чувства отвращения и чтобы его душистая юность не стала жертвой женщины, достигшей почти забытой теперь сценической славы своим прославленным распутством. При этом ее образ жизни и ее репутация не изменились и когда она довольно поздно вышла замуж.

Беата, сидя на диване Гуго в его полутемной комнате, закрыла глаза, оперлась головой на руки и задумалась… Где мог быть Гуго? Неужели у баронессы? Этого Беата не допускала. Не могло же все так быстро свершиться. Но оставалась ли еще возможность уберечь любимого мальчика от печального увлечения? Она со страхом думала, что возможности этой уже не было. Она ведь знала: Гуго унаследовал от своего отца не только черты лица, по и его кровь, бурную кровь людей того мира, где не признают никаких законов, людей, горящих уже в детстве мрачными страстями взрослых и сохраняющих в зрелые годы отражение детских снов в глазах… Но разве одна только кровь отца Гуго была такой? Разве ее кровь медленно текла в жилах? Уж не кажется ли ей это теперь только потому, что со времени смерти мужа у нее не было никаких искушений? Но хотя она никогда не принадлежала другому, все же ее давнишнее признание мужу было правдой: он потому был единственным в ее жизни, что глубокой ночью, когда его лицо было в тени, он представлялся ей всегда другим, новым, и в его объятиях она чувствовала себя возлюбленной и царственного Ричарда, и Сирано, и Гамлета, и всех других, кого он играл. Она чувствовала себя возлюбленной героев и злодеев, святых и нечестивцев, прозрачно ясных и загадочных людей. Не потому ли она еще молоденькой девушкой захотела быть женой прославленного актера. Брак с ним был для нее единственной возможностью оставаться честной женщиной, как этого требовало от нее ее буржуазное воспитание и прирожденная чистота, и вместе с тем жить той полной приключений жизнью, к которой ее тайно влекло. И она вспомнила, как сумела отвоевать себе Фердинанда в борьбе не только против своих буржуазных благочестивых родителей, которые не смогли победить ужаса перед актером и после ее брака, но и против более опасного врага. В то время когда она познакомилась с Фердинандом, у него была известная всему городу связь с не особенно молодой богатой вдовой, которая очень помогала молодому актеру в начале его карьеры и даже несколько раз уплатила ого долги. У него, как говорили, не хватало силы характера, чтобы порвать с нею. Тогда Беата задалась романтической целью высвободить любимого человека из недостойных сетей. И словами, которые могут быть внушены лишь сознанием неповторимости такого часа, она потребовала от стареющей возлюбленной Фердинанда, чтобы та расторгла их отношения: они все равно должны были порваться вследствие своей внутренней неправды — но, быть может, порвались бы слишком поздно для блага великого артиста и для искусства. Правда, ей ответили тогда оскорбительно-насмешливым отказом, от которого она долго страдала, и прошел еще целый год, прежде чем Фердинанд смог окончательно освободиться. Но в том, что именно ее вмешательство привело потом к разрыву, Беата никогда не могла бы усомниться, даже если бы ее муж и не любил весело и гордо рассказывать всем эту историю.

Беата отняла руки от глаз и с внезапным волнением поднялась с дивана. Правда, прошло уже почти двадцать лет после того безумно отважного поступка. Но разве она с тех пор стала другой? Разве в ней не было теперь такого же сознания своей правоты, как тогда, и такой же отваги? Разве она не смогла бы и теперь направить судьбу дорогого ей существа по своему пониманию? Неужели же она будет ждать, чтобы загрязнили и навсегда загубили молодую жизнь ее сына, вместо того чтобы, как и в тот раз, прямо направиться теперь к баронессе? Ведь она тоже женщина и где-нибудь в затаенном уголке души должна понимать, что значит быть матерью. Радуясь своей мысли точно какому-то просветлению, Беата подошла к окну, открыла ставни и, преисполненная надежды, увидела в расстилавшейся перед нею природе точно привет и благословение. Но она чувствовала, что необходимо было осуществить решение, пока длилась уверенность первого мгновения. И уже не колеблясь более, она прошла к себе в спальню, позвонила горничной и с ее помощью, с особым вниманием занялась своим туалетом. Затем, довольная своим видом, она надела соломенную шляпу с узкой черной лентой на рыжеватые, гладко и высоко зачесанные волосы, выбрала на столике у постели из вазы с тремя розами, срезанными ею утром в саду, самую свежую, заткнула ее за белый кожаный пояс, взяла тонкую длинную горную палку и вышла из дому, чувствуя себя бодро, молодо и уверенно.

Выходя, она увидела у садовой решетки Арбесбахера и его жену. Архитектор, в суконной куртке и кожаных панталонах, только что открыл калитку; на жене его было темное ситцевое с разводами платье, придававшее почти старушечий вид ее хотя и изможденным, но все же молодым чертам.

— Здравствуйте, фрау Гейнгольд! — воскликнул Арбесбахер, снял свою зеленую шляпу с перышком и продолжал держать ее в руке, стоя с непокрытой седой головой. — Мы зашли за вами, — и в ответ на ее удивленный взгляд он прибавил: — Разве вы забыли? Сегодня четверг — карты у директора.

— Ах да, верно, — сказала, вспомнив, Беата.

— А мы только что встретили вашего сынка, — заметила жена архитектора, и на ее увядших чертах мелькнула усталая улыбка.

— Он вон туда направлялся с двумя толстыми книжками, — добавил архитектор и указал на дорожку, поднимавшуюся вверх через солнечный луг в лес. — Какой он прилежный у вас!

Беата улыбнулась почти чрезмерно счастливой улыбкой.

— У него ведь через год экзамен на аттестат зрелости, — сказала она.

— Какая вы сегодня опять красавица, фрау Беата! — воскликнула жена архитектора, смиренно выражая свой восторг.

— Как-то еще вам понравится, фрау Беата, — сказал архитектор, — когда у вас вдруг окажется взрослый сын, студент, который начнет кружить головы женщинам и драться на дуэли?

— Ты-то разве дрался на дуэли? — остановила его жена.

— Не на дуэли, а так просто дрался, — случалось. Все равно дело кончалось расшибленными головами.

Они шли по дороге, которая вела над озером к вилле директора банка, Вельпонера.

— Напрасно я пошла с вами, — сказала Беата, — мне, собственно, нужно раньше спуститься вниз… я должна сходить на почту за посылкой, которую отправили из Вены уже неделю тому назад. Она все не приходит. А ее еще послали срочно, — прибавила она с возмущением, точно верила сама тут же придуманной истории.

— Может быть, она придет вот с этим поездом, — сказала жена архитектора и показала вниз, где только что поезд маленькой железной дороги, пыхтя и важничая, вышел из-за скал и направился через луга к стоявшему на некотором возвышении вокзалу. Пассажиры высовывали головы из всех окон, и архитектор стал размахивать своей шляпой.

— Что это ты? — спросила его жена.

— Среди пассажиров, наверное, есть какие-нибудь знакомые, и, во всяком случае, нужно быть вежливым.

— Ну так до свидания, — вдруг сказала Беата. — Я, конечно, тоже приду. А пока, пожалуйста, передайте от меня поклон. — Она торопливо попрощалась с ними и повернула назад. Она заметила, что архитектор и его жена остановились и проводили ее глазами до самой виллы, которую Арбесбахер вот уже десять лет тому назад построил для своего друга Фердинанда Гейнгольда. Пройдя мимо дома, Беата повернула на узкую проезжую дорогу, довольно крутую, которая вела мимо простых деревянных домов в местечко. Ей пришлось переждать у перехода через рельсы, так как в эту минуту поезд как раз вышел со станции. Тут только она вспомнила, что совершенно не собиралась идти на почту, а что ей предстоял визит, правда не казавшийся ей теперь столь необходимым, как час тому назад. Ведь сын ее пошел в лес и даже взял с собой две толстые книги!.. Она перешла через рельсы и застала на вокзале обычную суету, которая следует за прибытием поезда. Два омнибуса из Seehotel'я[14] и Posthof'a[15], громыхая, проехали со своими пассажирами; другие приезжие шли в сопровождении носильщиков, радостные и возбужденные; шли и туристы, не обремененные багажом. Беата весело смотрела, как целая семья — отец, мать, трое детей, бонна и горничная, с сундуками, саквояжами, зонтиками и палками и еще, кроме того, с маленьким испуганным пинчером, — усаживалась в ландо. Из другой коляски ей поклонились господин с дамой, с которыми она была бегло знакома с прошлого года. В поклоне их чувствовалась вся неудержимая радость людей, приехавших на летний отдых. Молодой человек в легком светло-сером костюме, с новым желтым саквояжем в руке, снял перед Беатой свою соломенную шляпу. Она не узнала его и холодно поклонилась.

— Здравствуйте, фрау Беата, — сказал незнакомец, быстро переложил чемодан из одной руки в другую и протянул неловким движением Беате освободившуюся правую руку.

— Фрицль! — воскликнула Беата, узнав его.

— Ну да, фрау Беата, Фрицль — собственной персоной.

— А знаете ли, ведь я вас совершенно не узнала. Каким вы сделались франтом!

— Ну уж и франтом! — ответил Фрицль и снова переложил чемодан в другую руку. А скажите, разве Гуго не получил моей открытки?

— Вашей открытки? Не знаю, но он мне говорил на днях, что ждет вас.

— Я ведь ему еще в Вене обещал приехать на несколько дней из Ишля. Но вчера я ему еще раз написал, что надеюсь торжественно прибыть сегодня.

— Во всяком случае, он будет очень, очень рад вам. Где же вы остановились, господин Вебер?

— Ради Бога, не называйте меня господином Вебером!

— Так где же, господин Фриц?

— Я отправил свой сундук в Posthof и, как только приведу в порядок свою внешность, позволю себе прийти засвидетельствовать свое почтение на виллу Беата.

— Такой виллы здесь нет.

— А как же зовут виллу, где живет дама с таким прекрасным именем?

— Да у нее нет никакого названия. Просто Eichwiesenweg[16], номер седьмой, и больше ничего. Видите, сот она там — дом с маленьким зеленым балконом.

— Воображаю, какой оттуда красивый вид! Ну а теперь я не буду вас больше задерживать. Через час я, надеюсь, застану Гуго?

— Я думаю. Теперь он ушел в лес с книгами.

— С книгами? От этого я его быстро отучу.

— Вот как!

— Мы с ним будем ходить в горы. Знаете, фрау Беата, я недавно был на Дахштейне.

— К сожалению, я этого не знаю, господин Вебер: об этом ничего не писали в газетах.

— Пожалуйста, фрау Беата, не называйте меня господином Вебером.

— Все-таки придется, кажется, называть вас так; ведь я не имею чести быть ни вашей тетей, ни вашей гувернанткой…

— Такую тетю недурно иметь!

— Вот как, вы уже сделались галантным кавалером — подумать только!

Она искренне рассмеялась: вместо изящного молодого человека она увидела перед собою опять мальчика, которого знала с одиннадцати лет, и его маленькие светлые усы показались ей как бы приклеенными.

— Ну, так до свидания, Фрицль, — сказала она и протянула ему на прощание руку. — Сегодня вечером, за ужином, вы нам расскажете о вашей экскурсии на Дахштейн, хорошо?

Фрицль несколько церемонно поклонился и поцеловал руку фрау Беате, — этому она за последние годы стала покоряться. Наконец он ушел в приподнятом настроении, что видно было по его бодрой походке. «И он друг Гуго, — подумала Беата. — Правда, он немного старше моего сына, года на полтора или на два». Беата вспомнила, что он был прежде классом старше и потом только, оставшись на второй год, сделался товарищем Гуго. Во всяком случае, она радовалась его приезду и тому, что он будет совершать экскурсии с Гуго. Как бы ей хотелось услать мальчиков сейчас же на неделю или на две в горы! Десять часов ходьбы с мешком за плечами, на ветру, обдувающем лоб, затем ночлег на соломе, а утром, как только встанет солнце, опять в путь, — как это здорово и приятно! Ей бы, в сущности, хотелось самой отправиться с ними, но это едва ли было удобно. Мальчикам гораздо интереснее путешествовать без тетки или гувернантки. Беата слегка вздохнула и провела рукой по лбу.

Она продолжала идти по дороге вдоль озера. С пристани только что отчалил маленький пароход и, весь сверкая, изящно переплывал через озеро на противоположный берег, в Аувинкль, где стояло несколько домиков, спрятанных в тени каштановых и фруктовых деревьев, и где уже начинало темнеть. На трамплине в купальне промелькнула фигура в белом купальном халате. В открытом озере тоже плавало несколько купальщиков. «Как им хорошо!» — подумала с завистью Беата, глядя на воду, с которой до нее доносился прохладный умиротворяющий ветерок. Но она быстро отстранила искушение и непоколебимо продолжала свой путь, пока незаметным образом не очутилась перед виллой, занятой на лето баронессой Фортунатой. На веранде, которая шла вдоль всего фасада, над пестрыми клумбами левкоев, мелькали белые платья. Не отводя глаз, Беата прошла мимо белого забора. К своему стыду, она чувствовала, что сердце ее сильно бьется. До нее донеслись звуки двух женских голосов; Беата ускорила шаги и снова очутилась перед домом. Она решила сначала пройти в деревню, в лавку, где всегда нужно было что-нибудь купить, а в особенности сегодня, когда она ждала гостя к обеду. Через несколько минут она в лавке Антона Мейзенбихлера купила холодный ростбиф, фруктов, сыру и, дав маленькой Лойзль на чай, приказала ей сейчас же отнести покупки на Eichenwicsenweg.

«Что же будет теперь?» — спросила она себя, стоя на церковной площади, против открытых ворот кладбища, и глядя на позолоченный крест, который отливал красноватым блеском при свете заходящего солнца. Следовало ли ей отказаться от своего решения только потому, что сердце ее забилось сильнее, когда она проходила мимо виллы? Она никогда не простила бы себе такой слабости и уверена была, что судьба наказала бы ее. Она поняла, что ей не остается ничего другого, как вернуться назад и без всякого промедления направиться к баронессе. Через несколько минут она очутилась внизу, у берега. Она быстро прошла мимо Seehotel'я, где на высокой длинной террасе приезжие сидели за кофе и за мороженым, затем мимо двух новых больших вилл в модном стиле, ей совершенно ненавистном. Две минуты спустя глаза ее встретились с глазами баронессы, которая лежала на веранде на плетеной кушетке, прикрывшись огромным белым зонтиком с красными горошинками. Против нее, прислонившись к стене, стояла другая дама, с лицом точно из слоновой кости, похожая на статую и одетая в широкие белые одежды. Фортуната только что оживленно говорила и сразу замолкла; черты ее застыли. Но они тотчас же разгладились, и все лицо ее превратилось в сплошную приветливую улыбку; взгляд ее снял сердечностью и радостью. «Негодяйка!» — подумала Беата, несколько возмущенная самой собою, и сразу почувствовала себя во всеоружии. Голос Фортунаты звучал весело.

— Здравствуйте, фрау Гейнгольд!

— Здравствуйте, — ответила Беата, почти не возвышая голоса, точно ей было все равно, услышат ли ее ответ с террасы, или нет.

Но Фортуната крикнула ей:

— Что это, вы намерены принять сегодня солнечную и пыльную ванну, фрау Гейнгольд?

Беата ни минуты не сомневалась в том, что Фортуната сказала это только для того, чтобы начать разговор. Знакомство между ними было, в сущности, очень поверхностное, и шутливый тон Фортунаты был совершенно неуместен. Много лет тому назад Беата познакомилась с молодой актрисой Фортунатой Шен, подругой Фердинанда Гейнгольда по сцене, на театральном празднестве, где среди общего непринужденного веселья они ужинали за одним столом с нею и ее тогдашним любовником и пили шампанское. Затем последовали случайные встречи на улице и в театре, но они никогда не говорили по-настоящему друг с другом хотя бы минуту. Восемь лет тому назад Фортуната ушла со сцепы, выйдя замуж за барона, и совершенно исчезла с горизонта Беаты; только несколько недель тому назад они случайно встретились в купальне. После этого первого раза последовали неминуемые встречи на улице, в лесу, в купальне, и они обменивались обыкновенно несколькими словами. Все же Беате было удобно, что баронесса желала начать с нею разговор. Она ответила по возможности непринужденным тоном:

— Солнечную ванну? Да ведь солнце заходит, баронесса, и гораздо приятнее гулять у озера.

Фортуната поднялась, прислонилась своей тонкой красивой фигуркой к перилам балкона и ответила несколько торопливо, что сама она предпочитает гулять в лесу и в особенности ей нравится дорожка, которая ведет в самую глубь леса. «Что за нелепость!» — подумала Беата и вежливо спросила баронессу, почему она в таком случае не поселилась на одной из вилл у окраины леса. Баронесса ответила, что она или, вернее, ее муж наняли эту виллу по газетному объявлению.

— Впрочем, — сказала она, — я во всех отношениях довольна своей виллой. Но не пройдете ли вы сюда, фрау Гейнгольд, — спешно прибавила она, — и не выпьете ли чашку чая вместе со мной и с моей приятельницей?

И, не ожидая ответа, она пошла навстречу Беате, протянула ей свою узкую белую нервную руку и с преувеличенной любезностью провела гостью на веранду; вторая дама продолжала неподвижно стоять у стены в своем широком белом кисейном платье; у нее был мрачный вид, от которого Беате сделалось немного жутко и вместе с тем немного смешно. Фортуната представила ее:

— Фрейлейн Вильгельмина Фаллен — фрау Беата Гейнгольд. Это имя тебе, вероятно, знакомо, милая Вилли.

— Я бесконечно преклонялась перед вашим мужем, — сказала фрейлейн Фаллен очень холодно и мрачно.

Фортуната предложила Беате мягкое плетеное кресло и, извинившись, сама удобно улеглась в прежней позе. Она сказала, что нигде не чувствует себя такой утомленной, точно расплывающейся, как здесь, в особенности днем после обеда. Может быть, причиной этому то, что она не может устоять против искушения и купается два раза в день, причем каждый раз остается целый час в воде. Но когда знаешь столько водоемов, как она, столько морей, рек и озер, то начинаешь чувствовать, что каждая вода имеет свой собственный характер. Так она продолжала говорить, очень топко и чрезмерно изысканно, как показалось Беате; при этом она иногда утомленно проводила рукой по крашеным рыжеватым волосам. Ее длинное белое домашнее платье, отделанное белым кружевом, спускалось с двух сторон низкой кушетки до самого пола; на открытой шее она носила скромную нить мелкого жемчуга. Ее бледное тонкое лицо было сильно напудрено, и только кончик носа краснел среди общей белизны; темно-красными были также ее, очевидно, накрашенные губы. Беата невольно вспомнила картинку в иллюстрированном журнале, где изображен был висевший на фонаре Пьеро; это впечатление усиливалось у нее еще оттого, что Фортуната полузакрывала глаза во время разговора.

Подали чай и печенье. Разговор оживился, и в нем приняла участие и Вильгельмина Фаллен; она стояла теперь в более непринужденной позе, чем прежде, и прислонилась к перилам с чашкой чая в руках. Разговор от лета перешел к зиме: стали говорить о городе, о театре, о незначительности преемников Фердинанда Гейнгольда и о невозможности забыть слишком рано умершего артиста. Вильгельмина выразила сдержанным топом свое удивление, что можно пережить потерю такого мужа; на это баронесса, заметив удивление Беаты, прибавила простым тоном:

— Ты должна знать, Вилли, что у фрау Гейнгольд есть сын.

Беата взглянула на нее с нескрываемой враждой, и она ответила ей насмешливо-русалочным взглядом. Беате даже казалось, будто от Фортунаты веяло сырым запахом камышей и водяных лилий. В это же время она заметила, что ноги Фортунаты были обнажены и обуты в сандалии и что на ней ничего не было под ее белым полотняным платьем. Баронесса тем временем продолжала говорить непринужденным тоном, очень гладко и обнаруживая образование; она утверждала, что жизнь сильнее смерти и всегда должна восторжествовать. Но Беате казалось, что с нею говорило существо, у которого никогда не умирал близкий человек. Она чувствовала, что эта женщина никогда никого не любила: ни мужчины, ни женщины.

Вильгельмина Фаллен вдруг поставила свою чашку.

— Я пойду укладывать вещи, — сказала она и, быстро попрощавшись, исчезла в зале, примыкавшей к веранде.

— Моя приятельница возвращается сегодня в Вену, — сказала Фортуната. — Она невеста.

— Да? — вежливо сказала Беата.

— Как вы думаете, что она такое? — спросила Фортуната, полузакрыв глаза.

— Фрейлейн Вильгельмина, вероятно, артистка.

Фортуната покачала головой.

— Несколько времени она действительно играла на сцене, — сказала она. — Она дочь очень высокопоставленного лица. Вернее, она сирота. Отец ее пустил себе пулю в лоб, когда она пошла на сцену. Это случилось десять лет тому назад. И ей теперь всего двадцать семь лет. Она, вероятно, сделает карьеру. Хотите еще чашку чая?

— Благодарю вас, баронесса.

Беата стала глубоко дышать. Пришла решительная минута. Ее черты приняли напряженное выражение, и Фортуната невольно слегка приподнялась. Беата начала решительным тоном:

— Я должна сказать, что не случайно прошла мимо вашего дома, баронесса. Мне нужно с вами поговорить.

— Вот как, — сказала Фортуната, и под густым слоем пудры на ее лице, походившем на лицо паяца, показался легкий румянец. Она оперлась рукой на спинку кушетки и сплела свои неспокойные пальцы.

— Позвольте мне говорить коротко, — начала Беата.

— Как желаете, коротко или длинно. Мне все равно, милая фрау Гейнгольд.

Беата почувствовала раздражение от несколько пренебрежительного тона Фортунаты и сказала довольно резко:

— Я буду говорить очень коротко и очень просто, баронесса. Я не хочу, чтоб мой сын сделался вашим любовником.

Она говорила спокойно; на душе у нее было совершенно такое же чувство, как девятнадцать лет тому назад, когда она должна была отвоевывать себе мужа у стареющей вдовы.

Баронесса ответила с таким же спокойствием на холодный взгляд Беаты.

— Вот как, — сказала она, как бы про себя. — Вы не хотите. Очень жалко. Впрочем, говоря по правде, мне это и не приходило в голову.

— Значит, тем легче вам будет исполнить мое желание, — ответила Беата несколько хрипло.

— Если бы это зависело от меня одной.

— Это зависит только от вас, баронесса. Вы это отлично знаете. Мой сын почти ребенок.

На крашеных губах Фортунаты появилась болезненная складка.

— Какая я, однако, опасная женщина! — сказала она задумчиво. — Знаете ли, почему уезжает моя приятельница? Дело в том, что она хотела провести у меня все лето и ее жених должен был приехать к ней. И представьте себе, она вдруг ощутила страх — страх передо мной. И что же, может быть, она права. Вероятно, я такая: я действительно не могу отвечать за себя.

Беата сидела почти окаменевшая. Такой искренности, доходившей почти до бесстыдства, она не ожидала. И она ответила довольно сурово:

— При таком образе мыслей вам, баронесса, вероятно, все равно, мой ли сын или… — Она остановилась.

Фортуната обратила на Беату свой детский взгляд.

— То, что вы теперь делаете, фрау Гейнгольд, — сказала она каким-то новым тоном, — в сущности, очень трогательно, по, право, это очень не умно. Впрочем, я повторяю вам, что не имею ни малейшего желания… Мне кажется, фрау Гейнгольд, что такие женщины, как вы, имеют совершенно ложное представление о женщинах, подобных мне. Вот, например, два года тому назад я прожила целых три месяца в маленькой голландской деревушке и при этом совершенно одна. Уверяю вас, что во всю свою жизнь я не была так счастлива. То же могло бы случиться и в это лето, — да я не уверена, что этого не будет. Я никогда не задумывала ничего вперед, никогда в жизни. Даже мое замужество, могу вас уверить, было чистой случайностью.

И она подняла голову, точно ей что-то вдруг пришло в голову.

— Уж не боитесь ли вы барона? Вы думаете, что у вашего сына могут быть неприятности с этой стороны? Ну, что касается этого… — И она с улыбкой закрыла глаза.

Беата покачала головой:

— О такой опасности я, право, и не думала.

— Я не удивилась бы, если бы вы подумали. Мужья иногда действительно способны на совершенно неожиданные поступки. Но, видите ли, фрау Гейнгольд, — и она опять подняла глаза, — если это соображение не играло никакой роли, то ваши слова мне совершенно непонятны — уверяю вас. Если бы, например, у меня был сын такого возраста, как ваш Гуго…

— Откуда вы знаете его имя? — строго спросила Беата.

Фортуната улыбнулась:

— Ведь вы его сами назвали мне по имени, когда мы встретились на пристани.

— Ах да, совершенно верно. Простите, баронесса.

— Так вот что я вам хотела сказать, милая фрау Гейнгольд: если бы я имела сына и он полюбил бы, например, такую женщину, как вы, то кажется… кажется, я не могла бы представить себе лучшего вступления в жизнь для молодого человека.

Беата отодвинула стул, точно собираясь встать.

— Ведь мы одни и можем говорить откровенно, — сказала Фортуната, успокаивая ее.

— У вас нет сына, баронесса… и кроме того… — Она остановилась.

— Ах да, вы хотите сказать, что если бы у меня и был сын, то тут была бы некоторая разница. Возможно. Но именно эта разница и осложнила бы дело для моего сына. Ведь вы, фрау Гейнгольд, вероятно, отнеслись бы к такого рода обстоятельству очень серьезно. Ну а я… Если подумать, так, кажется, было бы гораздо умнее, если бы вы пришли ко мне как раз с противоположной просьбой. Если бы вы мне… — она улыбнулась, полузакрыв глаза, — если бы вы, так сказать, поручили вашего сына моим заботам.

— Баронесса! — Беата совершенно растерялась. Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть.

Фортуната снова легла на кушетку, скрестила руки под головой и совершенно закрыла глаза.

— Ведь это иногда бывает, — сказала она и стала рассказывать: — Как-то раз — увы, очень много лет тому назад — у меня была подруга по сцене, приблизительно такого возраста, как я теперь. Она играла в провинции сентиментальных героинь. Однажды к ней пришла графиня — все равно как ее звали. Ее сын, молодой граф, влюбился в простую молодую девушку из хорошей, но довольно бедной семьи. Отец ее был чиновником, или что-то в этом роде. Молодой граф непременно хотел жениться на девице, а ему еще не было двадцати лет. Так вот графиня мать, — знаете, что эта умная женщина сделала? В один прекрасный день она явилась к моей приятельнице и стала ее уговаривать, чтобы она… Словом, она так устроила, что ее сын забыл девицу из бедной семьи в объятиях моей приятельницы.

— Вы лучше не рассказывали бы мне подобного рода анекдотов, баронесса.

— Это не анекдот — это правда. И к тому же необыкновенно поучительная. Это история того, как предупрежден был неравный брак, несчастная семейная жизнь, может быть, даже самоубийство или даже двойное самоубийство.

— Возможно, — сказала Беата, — но это совершенно не относится к делу. И, во всяком случае, я не такой человек, как эта графиня. Что касается меня, то для меня прямо нестерпимо… нестерпимо подумать…

Фортуната улыбнулась и помолчала, точно ожидая, чтобы Беата закончила фразу. Потом она спросила:

— Вашему сыну шестнадцать лет… или семнадцать?

— Семнадцать, — ответила Беата и рассердилась на себя за свой покорный ответ.

Фортуната полузакрыла глаза, точно отдаваясь какому-то внутреннему видению, и сказала, точно во сне:

— Вам придется привыкнуть к этой мысли. Если не я, так другая. И кто вам сказал, — она вдруг широко раскрыла глаза, засверкавшие зеленым светом, — что другая будет лучше меня?

— Я попросила бы вас, — ответила Беата, с трудом сдерживая себя, — я попросила бы вас предоставить мне эту заботу.

Фортуната слегка вздохнула. У нее сделался усталый вид, и она сказала:

— Что же об этом говорить. Я согласна исполнить ваше желание. Итак, вашему сыну нечего опасаться — или, вернее, не на что надеяться.

Глаза ее опять сделались большими, серыми и светлыми.

— Впрочем, — продолжала она, — вы на ложном пути с вашими подозрениями, фрау Гейнгольд. Говоря откровенно, мне до сих пор не приходило в голову, что я произвожу какое-либо впечатление на Гуго. — Она медленно тянула это имя, и оно как бы таяло у нее на языке. В то же время она смотрела Беате в лицо удивительно невинным взглядом. Беата густо покраснела и безмолвно сжала губы.

— Так что же мне сделать? — скорбно спросила Фортуната. — Уехать? Я, конечно, могла бы написать мужу, что воздух здесь вреден для моего здоровья. Как вы полагаете, фрау Гейнгольд?

Беата пожала плечами:

— Если вы действительно хотите сделать мне одолжение… и оставить в покое моего сына… то вам это будет не трудно, баронесса. Мне достаточно, чтобы вы мне это обещали.

— Вам достаточно моего слова? Разве вы не знаете, что в таких случаях слова и клятвы даже и не таких женщин, как я, имеют очень мало значения?

— Да ведь вы его не любите! — вдруг воскликнула Беата, не сдерживая себя более. — Это было бы с вашей стороны только капризом. А я его мать, баронесса. Надеюсь, я не напрасно пришла к вам?

Фортуната поднялась, поглядела Беате в лицо и протянула ей руку. Она точно вдруг преодолела себя.

— Ваш сын с этой минуты для меня не существуем — сказала она очень серьезно. — Простите, что я заставила вас так долго ждать этого совершенно неизбежного ответа.

Беата взяла ее руку и на минуту почувствовала к ней некоторое расположение и даже жалость. Ей почти хотелось извиниться перед нею на прощание. Но она подавила в себе это движение и даже постаралась ничего не сказать, что могло бы звучать как благодарность, только беспомощно проговорила:

— Значит, это дело решенное, баронесса.

Она встала со стула.

— Вы уже уходите? — спросила Фортуната светским тоном.

— Я и так вас достаточно долго задержала, — ответила Беата.

Фортуната улыбнулась, и Беате показалось, что поставила себя в несколько глупое положение. Баронесса проводила ее до садовой калитки, и Беата еще раз протянула ей руку.

— Благодарю вас, что зашли ко мне, — очень любезно сказала Фортуната и прибавила: — Если мне не удастся ответить в скором времени на ваш визит, то, надеюсь, вы не осудите меня.

— О! — сказала Беата и ответила еще раз с улицы на любезный поклон баронессы, остановившейся у садовой калитки.

Беата невольно пошла быстрее, не сходя с большой дороги; она решила свернуть дальше на узкую лесную тропинку, которая вела крутым и прямым путем к вилле директора. «Как же обстоит теперь дело? — спросила она себя. — Одержала ли я победу? Правда, она дала мне слово; но ведь она сама сказала, что женские клятвы ничего не стоят. Нет, нет, она не решится нарушить слово. Она видела, на что я способна». Слова Фортунаты продолжали звучать в ней. Как странно она говорила о том лете в Голландии. Как об отдыхе после блаженной и безумной, по вместе с тем и очень тяжелой жизни. И Беата представляла ее себе в белом домашнем платье на голом теле, бегающей по морскому берегу, точно за нею гнались злые духи. Не всегда ведь приятна такая жизнь, какую ведет Фортуната. Как и все такие женщины, она, наверное, бывает внутренне расстроена, сбита с толку и не ответственна за все зло, которое причиняет. Во всяком случае, пусть она оставит в покое Гуго. Зачем ей понадобился именно он? И Беата улыбнулась, подумав, что она могла бы предоставить некоторую замену баронессе в виде только что приехавшего красивого молодого человека, по имени Фриц Вебер, который, наверное, пришелся бы ей по вкусу. Жалко, что она не сделала ей этого предложения. Это придало бы еще большую пряность их разговору. Какие странные бывают женщины на свете! Какую они ведут жизнь! Такую, что должны время от времени отдыхать в голландских деревнях. Для других вся жизнь такая голландская деревня. И Беата улыбнулась, по не очень веселой улыбкой…

Она очутилась перед воротами виллы Вельпонера и вошла во двор. На площадке для тенниса, находившейся близко у входа, мелькали сквозь кусты белые платья, раздавались знакомые голоса. Играющих, к которым подошла Беата, было две пары: с одной стороны сын и дочь хозяина дома, девятнадцати и восемнадцати лет, оба похожие на отца, с темными глазами и бровями, с чертами, выдававшими их итальянско-еврейское происхождение; их противниками были доктор Бертрам и его чрезмерно худощавая сестра, Леони, дети знаменитого врача, который жил по соседству в своей вилле. Беата остановилась в некотором отдалении, любуясь свободными и сильными движениями молодых людей, быстрым полетом мячей, и чувствовала себя овеянной дыханием прекрасно-бесцельной игры. Через несколько минут партия кончилась. Обе пары с ракетками в руках встретились у самой сетки и стояли, весело болтая; выражение их лиц, прежде напряженное от игры, расплывалось теперь в пустой улыбке; взгляды, которые только что внимательно следили за полетом мячей, сделались мягкими, и Беата подумала с какой-то болезненной грустью: как кончился бы этот вечер, если бы вдруг, каким-то чудом были опрокинуты законы добропорядочности и эти молодые люди могли бы без всякой помехи отдаться своим тайным, теперь еще, может быть, им самим неясным влечениям? И вдруг она вспомнила, что бывают миры, где такое беззаконие существует, что она сама только что пришла из такого мира и в волосах ее еще сохранился запах его. Поэтому она и видела теперь то, что прежде, при ее невинности, не бросалось ей в глаза. И она продолжала думать: «О, милые молодые девушки в белых одеждах, вы, которых так берегут, вы, которые живете так беззаботно в мирной обстановке ваших домов, вам легко! Вы имеете право презирать тех других, когда, в сущности, вы такие же в глубине вашей души. И я не была ли разве такая же, как вы? И теперь, разве я не такая, как вы?.. А в самой глубине души разве мы все не такие же, как те другие? Разве у меня не было возлюбленных, блаженных и нечестивых, прозрачно-ясных и загадочных… героев и преступников…»

Ее заметили. Ей стали кивать издали; она ближе подошла к проволочной сетке, другие подошли к ней, и начался легкий разговор. Но ей показалось, что оба молодых человека посмотрели на пес так, как никогда прежде не смотрели. В особенности молодой доктор Бертрам с дерзкой усмешкой оглядывал ее скользившим по ней взглядом, как он этого никогда прежде не делал, — во всяком случае, она никогда еще не замечала на себе такого взгляда. И когда она попрощалась с игравшими, чтобы наконец пройти в дом, он схватил через проволочную сетку ее палец и прижался к нему бесконечно длинным поцелуем. При этом он нагло улыбнулся, когда лоб ее омрачился гневом.

Наверху, на чрезмерно пышной крытой веранде, Беата застала обоих Вельпонеров и чету Арбесбахеров за игрой в тарок. Она попросила их не вставать с мест из-за нее, удержала на стуле директора, который хотел сейчас же бросить карты, и села сама между ним и его женой. Она сказала, что следит за игрой, но на самом деле почти не смотрела на карты: взгляд ее устремился поверх каменных перил на края гор, на которых догорал золотой отблеск солнца. На нее нашло чувство уверенности, единения с окружающими, чувство, которого она не испытывала, говоря только что с молодежью. Это ее и успокаивало, и вместе с тем печалило. Жена директора предложила ей чай своим обычным несколько пренебрежительным тоном, к которому нужно было сначала привыкнуть. Беата поблагодарила и сказала, что она только что пила чай. Но разве это только что? Сколько миль отделяло ее теперь от дома, над которым развевался флаг с дерзкими фестонами? Сколько часов или сколько дней шла она оттуда сюда? Тени спустились на парк, солнце исчезло за горами, а с улицы внизу, не видной с террасы, доносился смутный гул.

Беату охватило глубокое чувство одиночества; оно нападало на нее в подобные летние сумерки лишь вскоре после смерти Фердинанда и никогда более с тех пор. И Гуго в эту минуту точно растворился в бесплотности и казался недостижимо далеким. Ее охватило мучительное желание скорее увидеть его, и она поспешно распрощалась со всеми. Директор, несмотря на ее протесты, пошел ее провожать. Он спустился вместе с нею по широкой лестнице; они прошли вдоль пруда, где посередине дремал фонтан, затем мимо корта; игравшие, несмотря на спускавшиеся сумерки, были так увлечены, что не заметили, как она прошла мимо. Директор взглянул в их сторону с грустью, которую Беата уже не раз в нем подмечала; но только сегодня она впервые его поняла. Она знала, что среди своей утомительной и плодотворной финансовой деятельности он часто грустил, чувствуя приближение старости. И в то время как он шел рядом с нею, с некоторой преднамеренностью сгибая высокий стан, и вел легкий разговор об удивительной летней погоде, о разных экскурсиях, которые следовало предпринять и которые почему-то все не предпринимались, Беата опять почувствовала, что между ними что-то возникало, невидимое, как нити осенней паутины. И у ворот он поцеловал ей руку на прощание с какой-то рыцарской грустью, отголосок которой сопровождал Беату всю дорогу домой.

Как только она переступила порог, девушка ей сообщила, что Гуго и еще один молодой господин в саду, а также что с почты принесли посылку. Посылку эту Беата нашла у себя в комнате и улыбнулась с довольным видом. Как милостиво к ней относится судьба, превращая ненужную маленькую ложь в неожиданную правду. Или, быть может, это предостережение, что все сошло благополучно только на этот раз. Посылка была от доктора Тейхмана, и в ней оказались книги, которые он обещал ей прислать, мемуары, письма великих государственных деятелей и полководцев, то есть людей выдающихся; Беата знала, что скромный адвокат преклоняется перед ними. Она удовольствовалась пока тем, что просмотрела заглавные листы; затем в спальне она сняла шляпу, накинула платок на плечи и прошла в сад. Внизу, у забора, она увидела мальчиков, которые, не замечая ее прихода, занимались тем, что без передышки высоко прыгали точно сумасшедшие. Когда Беата подошла ближе, она заметила, что оба они без сюртуков. Гуго бросился ей навстречу и в первый раз за много недель бурно расцеловал ее в обе щеки. Фриц быстро надел сюртук, поклонился и поцеловал Беате руку. Она улыбнулась. Он точно хотел стереть прикосновением молодых губ печальный поцелуй директора.

— Что это такое? — спросила Беата.

— Состязание в прыганье на звание чемпиона мира.

Вечерний ветер раскачивал высокую рожь за забором. Озеро внизу было матово-серое, как потускневшее зеркало.

— Ты тоже надел бы сюртук, Гуго, — сказала Беата и нежно отстранила рукой нависавшие на лоб влажные, светлые волосы мальчика. Гуго повиновался. Беата вдруг обратила внимание на то, что сравнительно со своим другом ее сын казался не совсем изящным и как бы ребенком; это было ей, однако, отчасти и приятно.

— Подумай, мама, — сказал Гуго, — Фриц собирается обратно в Ишль поездом в половине десятого.

— Почему это?

— Да я не могу нигде достать комнату, фрау Гейнгольд. Раньше чем через два-три дня нигде ничего не освободится.

— Из-за этого одного вам не стоит уезжать, господин Фриц, у нас найдется, где вас устроить.

— Я уже ему говорил, что ты, наверное, не будешь против того, чтобы он остался у нас.

— Почему мне быть против этого? Само собой разумеется, что вы переночуете у нас в комнате для гостей. Она для того и существует.

— Я ни за что не хотел бы быть вам в тягость, фрау Гейнгольд: моя мама всегда в отчаянии, когда кто-нибудь приезжает гостить к нам в Ишль.

— Ну а мы совсем не в отчаянии, господин Фриц.

Таким образом, было решено, что молодой Вебер привезет свои вещи из гостиницы, где он их пока оставил, и поселится у них в мансарде, а Беата за это торжественно обещала называть его просто Фрицем.

Беата отдала необходимые распоряжения по хозяйству и сочла благоразумным предоставить молодых людей на некоторое время самим себе; она вышла к ним, только когда подали ужин на веранде. В первый раз за много дней Гуго был снова непринужденно весел, и Фриц тоже перестал изображать из себя взрослого молодого господина. За столом сидели два школьника, которые сначала поговорили об учителях, затем о том, что ожидает их в предстоящий последний год в гимназии и наконец занялись планами на будущее. Фриц Вебер, который собирался быть медиком, сообщил, что он посещал уже минувшей зимой анатомический театр; он давал понять, что другим гимназистам такие сильные впечатления были бы, вероятно, не по силам. Гуго, со своей стороны, давно уже решил сделаться археологом. У него была маленькая коллекция древностей: помпейский светильник, маленький кусочек мозаики из Терм Каракалы, ружейный замок времен французов и еще многое в том же роде. Он даже собирался начать раскопки на озере в Аувинкеле, где будто бы можно было напасть на остатки свайных построек. Фриц не скрывал своих сомнений в подлинности коллекции Гуго; в особенности тот ружейный замок, который был найден Гуго на турецком бастионе, казался ему всегда подозрительным. Беата сказала, что для подобного скептицизма Фриц еще слишком молод; на это он возразил, что возраст тут ни при чем, а дело в характере человека. «Мой Гуго, — подумала Беата, — гораздо милее, чем этот скороспелый мальчишка. Зато ему будет тяжелее жить». Она взглянула на него. Глаза его были устремлены куда-то вдаль; Фриц, наверное, не мог следовать за ним. И Беата продолжала думать: «Он, конечно, не имеет представления о том, что из себя представляет Фортуната. Как знать, какова она в его воображении. Она ему кажется, быть может, сказочной принцессой, которую взял в плен злой колдун. Какой он теперь сидит милый со своими взъерошенными светлыми волосами и неряшливо завязанным галстуком! Так у него и остался все тот же детский рот, полный, красный и милый. Правда, и у его отца был всегда детский рот и детские глаза». Она выглянула в темноту, которая нависла над лугом такая тяжелая и черная, точно лес подошел к самому окну.

— Вы позволите закурить? — спросил Фриц. Беата кивнула в ответ; Фриц вынул серебряный портсигар с золотой монограммой и галантно протянул его хозяйке. Беата взяла папиросу, попросила огня, и Фриц сообщил ей при этом, что он выписывает табак прямо из Александрии. Гуго тоже вздумал покурить и сознался, что это была седьмая папироса в его жизни.

Фриц сказал, что он уже потерял счет выкуренным им папиросам. Впрочем, по его словам, портсигар свой он получил в подарок от отца, который, к счастью, человек с очень передовыми взглядами; Фриц сообщил при этом последнюю новость: сестра его собирается сдать экзамен на аттестат зрелости через три года и потом, вероятно, будет изучать медицину, как и он. Беата быстро взглянула на Гуго, который слегка покраснел. Может быть, он таит в сердце любовь к маленькой Эльзе, и в этом причина скорбной складки у его рта.

— Не покататься ли теперь на лодке? — предложил Фриц. — Сегодня такая дивная ночь и так тепло.

— Подождите лучше лунных ночей, — сказала Беата, — а то жутко кататься по озеру, когда так темно.

— Я с этим согласен, — сказал Гуго. Фриц презрительно раздул ноздри. Но потом оба мальчика согласно решили отправиться есть мороженое в честь приезда.

— Ах вы кутилы! — пошутила на прощание Беата.

Она прошла в мансарду посмотреть, все ли там в порядке, и, по своему обыкновению, занялась еще немного хозяйством. Наконец она прошла в спальню, разделась и легла в постель. Вскоре она услышала стук и чей-то мужской голос у подъезда. Очевидно, слуга из гостиницы явился с сундуком Фрица и понес его наверх по деревянной лестнице. Затем началось шушуканье между горничной и слугой, и оно длилось дольше, чем следовало. Наконец все стихло. Беата взяла одну из книг о героях из тейхмановской посылки и стала читать воспоминания французского кавалерийского генерала. Она читала, однако, без надлежащего внимания. Она чувствовала беспокойство и вместе с тем усталость. Но слишком глубокая тишина вокруг нее не давала ей спать. Довольно много времени спустя она услышала, как открылась входная дверь, и вслед за тем послышались осторожные шаги, шепот и смех. Это были мальчики. Они старались добраться до верха как можно тише. Но затем наверху началась возня, скрип, громкий шепот — потом опять тихие шаги спустились вниз. Гуго вернулся к себе в комнату. Тогда наконец все в доме окончательно стихло. Беата отложила книгу, затушила свет и спокойно заснула, почти счастливая.

II

Наконец они дошли до верха. Оказалось, по общему мнению, что пришлось идти гораздо дольше, чем предполагал архитектор. Он стал возражать.

— Да что я такое говорил? Я сказал, что с Eichenwiesenweg'a сюда три часа ходьбы. А если мы вышли в девять, а не в восемь — то я не виноват.

— Да ведь теперь уже половина второго, — заметил Фриц.

— Да, — сказала с грустью жена архитектора. — У него удивительные представления о времени.

— Когда идешь с дамами, — заявил ее супруг, — всегда нужно накинуть пятьдесят процентов. Даже когда отправляешься с ними за покупками. — И он шумно захохотал.

Молодой доктор Бертрам, который с самого начала экскурсии почти не отходил от Беаты, разостлал свой зеленый плащ на траве.

— Это для вас, фрау Гейнгольд, — сказал он с любезной улыбкой. Его слова и взгляды сделались очень многозначительными с тех пор, как он поцеловал через сетку на корте палец Беаты.

— Благодарю вас, — ответила Беата, отказываясь. — Мы сами все принесли.

И она взглянула на Фрица — он тотчас же решительным движением развернул шотландский плед, который нес перекинутым через руку. Но ветер на горном лугу был такой сильный, что толстый плед взвился, как огромная вуаль. Беата схватила его с другого конца и с помощью Фрица стала расстилать на траве.

— Да, уж тут всегда дует ветерок, — сказал архитектор. — Но, правда, хорошо? — И он обвел все вокруг широким движением руки. Они стояли на далеко раскинувшемся скошенном лугу, который равномерно спускался вниз, открывая вид на все стороны. Все посмотрели вокруг и долго молчали в упоенном созерцании. Мужчины сняли свои фетровые шляпы; волосы Гуго были еще более взъерошены, чем обыкновенно, торчащие белые волосы архитектора шевелились, и даже аккуратная прическа Фрица несколько пострадала. Только зачесанный книзу светлый пробор Бертрама оставался неподвластным ветру, неустанно носившемуся по высотам. Арбесбахер называл все отдельные вершины, говорил, какой каждая из них высоты, и указал на утес за озером, на который с севера никто еще никогда не взбирался. Доктор Бертрам возразил, что это ошибка и что он в минувшем году поднялся на этот утес как раз с северной стороны.

— В таком случае, вы были первым, — сказал архитектор.

— Возможно, — небрежно сказал Бертрам и тотчас же указал на другую вершину, которая с виду казалась более невинной, но куда он еще не решался взобраться. Он сказал, что отлично знает свои силы, что не отличается безумной смелостью и не ищет смерти. Слово «смерть» он произнес легко, как специалист, который не любит рисоваться перед профанами.

Беата растянулась на шотландском пледе и подняла глаза к матово-синему небу, по которому носились тонкие белые летние облака. Она знала, что доктор Бертрам говорил только для нее и что он как бы предлагает ей на выбор все свои качества: гордость и скромность, отвагу и жизнерадостность. Но все это не производило на нее ни малейшего впечатления.

Самые молодые участники прогулки, Фриц и Гуго, принесли в своих мешках съестные припасы. Леони помогла им все вынуть, а потом стала готовить бутерброды с очень женственным, даже материнским видом, причем она сняла сначала свои желтые перчатки и заткнула их за темный кожаный пояс. Архитектор раскупорил бутылки, доктор Бертрам налил вина, передал дамам наполненные стаканы с намеренной рассеянностью взглянул мимо Беаты на недоступную вершину над озером. Всем было приятно, что их обвевает горный ветер, и они с наслаждением ели бутерброды и пили душистое вино. На десерт подан был торт; его прислала утром Беате жена директора Вельпонера вместе с письмом, в котором она выражала сожаление, что она и ее семья не смогут принять участие в прогулке, несмотря на то что им очень этого хотелось. Отказ пришел не совсем неожиданно. Леони утверждала, что вытащить семью Вельпонеров из дома становилось все более и более трудной задачей. Архитектор напомнил, что участники экскурсии тоже не могут похвастать большой предприимчивостью. Как они все проводили прекрасные летние месяцы? Шныряли, как он выразился, по лесу, купались в озере, играли в теннис и в карты. Сколько было обсуждений и приготовлений, пока наконец решили вскарабкаться в кои-то веки на горный луг, что, в сущности, следовало считать самой обыкновенной прогулкой.

Беата вспомнила, что она сама всего только один раз была здесь, с Фердинандом, десять лет тому назад, в то лето, когда они впервые поселились в заново построенной тогда вилле. Но неужели это был тот же луг, на котором она теперь лежала? Все так изменилось, все было прежде совсем другим. В ее воспоминании луг был гораздо более широкий и более яркий. В сердце ее закралась тихая печаль: какая она одинокая среди всех этих людей! Что ей до веселья и до разговоров вокруг нее? Все общество разлеглось на лугу, все чокались и пили; Фриц чокнулся с Беатой, но, в то время как она уже давно выпила свое вино, он держал стакан неподвижно в руке и глядел на нее, не отводя глаз. «Какой взгляд! — думала Беата. — Еще более восхищенный и более ненасытный, чем все его сверкающие взгляды в последние дни. Или это мне только кажется потому, что я быстро выпила три стакана вина один за другим?»

Она снова вытянулась в полный рост на своем пледе, рядом с женой архитектора, которая заснула глубоким сном. Подняв глаза вверх, она заметила тонкий дымок, подымавшийся, вероятно, от папиросы Бертрама; его самого она не видела со своего места. Она чувствовала, как его взгляд скользил по ней, и ей на минуту показалось, что она физически ощущает его прикосновение на затылке, пока наконец не поняла, что ее просто щекотал стебелек травы. Точно издалека доносился до ее слуха голос архитектора: он рассказывал мальчикам о том времени, когда там, внизу, не выстроена была еще маленькая железная дорога. И хотя с тех пор не прошло и пятнадцати лет, все же он сумел создать в своем рассказе атмосферу седой старины. Среди других воспоминаний он рассказал о каком-то пьяном кучере, который въехал с коляской, в которой он сидел, прямо в озеро; он его после того исколотил чуть не до смерти.

После того Фриц рассказал о своем геройском подвиге: по его словам, он недавно, в венском лесу, обратил в бегство одного довольно подозрительного субъекта тем, что сунул руку в карман, точно собираясь вытащить оттуда револьвер.

— Дело ведь в присутствии духа, а не в револьвере, — сказал он в пояснение своего рассказа.

— Как жалко, — сказал архитектор, — что не всегда имеешь при себе присутствие духа с шестью зарядами.

Мальчики засмеялись. Как хорошо знаком был Беате этот искренний смех в два голоса, которым она так часто наслаждалась дома, за столом и в саду. И как она была довольна, что мальчики сделались такими друзьями. Недавно они ушли на целых два дня, запасшись всем необходимым, и отправились на Госсауские озера, — это было подготовкой к большой экскурсии, предполагавшейся в сентябре. Выяснилось, что уже в Вене они были более близки, чем предполагала Беата. Так она узнала как новость — Гуго по глупости ей этого не рассказывал, — что оба они иногда вечером, после урока гимнастики, ходили играть в бильярд в какое-то пригородное кафе.

Во всяком случае, она была в душе очень благодарна Фрицу за его приезд. Гуго снова сделался таким же свежим и непосредственным, как прежде; болезненно-напряженная складка на его лице исчезла, и он, наверное, уже больше не думал об опасной даме с лицом Пьеро и с рыжими волосами. Беата должна была, кроме того, отдать справедливость баронессе: она вела себя безупречно. Как раз на днях она случайно очутилась рядом с Беатой на галерее в купальне, в то время как Гуго и Фриц, как всегда, взапуски приплыли из открытого озера. Они в одно и то же время ухватились за скользкую лестницу; каждый держался за нее одной рукой, и они стали брызгать друг другу в лицо водой, смеялись, ныряли и выплывали далеко впереди. Фортуната, закутанная в свой белый купальный халат, вскользь посмотрела на них с рассеянной улыбкой, как на детей, и затем стала опять глядеть на озеро задумчиво-печальным взором.

Беата вспоминала с некоторым неудовольствием, иногда даже с раскаянием, о странном и, в сущности, несколько оскорбительном разговоре на вилле с белым флагом; сама баронесса, по-видимому, совершенно забыла об их беседе и, уж во всяком случае, простила Беате. Однажды Беата увидела ее на опушке леса вместе с бароном, который, вероятно, приехал на несколько дней. Он был светлый блондин с безбородым морщинистым и все же молодым лицом, с глазами стального цвета; он носил голубой фланелевый костюм, курил короткую трубку, и рядом с ним на скамейке лежала его морская фуражка. Беате он представлялся капитаном, который только что вернулся из далеких стран и снова собирается в плавание. Фортуната сидела рядом с ним, маленькая, с хорошими манерами, с торчащим красноватым носом и с усталыми руками; она была точно кукла, которую капитан, приехавший из-за моря, мог, по своему усмотрению, вынуть из шкафа и положить туда обратно.

Все это вспоминалось Беате в то время, как она лежала на горном лугу и ветер касался ее волос, а былинки травы щекотали ее затылок. Вокруг нее было совершенно тихо: все, по-видимому, уснули, — только немножко поодаль кто-то тихо свистел. Беата стала невольно следить глазами за изящным тонким дымком, и вскоре она открыла место, откуда он поднимался, тонкий и серебристо-серый. Беата слегка подняла голову и увидела доктора Бертрама, который оперся головой на обе руки и поглядывал на ее открытую шею. Он при этом что-то говорил; может быть, даже он давно начал говорить, возможно, что его слова и разбудили Беату от полудремоты. Он ее как раз спросил, не хочется ли ей совершить настоящую экскурсию, действительно взобраться на высокие скалы, или же она боится головокружения. Впрочем, нет надобности, чтобы это был высокий утес, — достаточно плоскогорья: лишь бы только выше, чем здесь, гораздо выше и чтобы другие не могли следовать за ними. Быть наедине с нею на горной вершине и смотреть оттуда вниз в долину — это казалось ему блаженством. Она ничего не отвечала.

— Ну что же, фрау Беата? — настаивал он.

— Я сплю, — ответила Беата.

— Так позвольте мне, фрау Беата, быть вашим сном, — сказал он и продолжал говорить что-то совершенно бессмысленное и очень напыщенное: он говорил, что нет лучшей смерти, чем броситься с вершины в пропасть; вся жизнь проходит тогда перед глазами с невообразимой ясностью, и это бывает тем более прекрасно, чем больше человек пережил раньше красивого; будто бы при этом не чувствуешь никакого страха, а только невообразимое напряжение, как бы… ну да, как бы метафизическое любопытство. И он стал нервно зарывать в землю догоревшую папиросу.

— Впрочем, — продолжал он, — вовсе не нужно бросаться в пропасть — даже совершенно напротив. Человек, который уже по своей профессии видит много темного и страшного, тем больше ценит все ясное и прекрасное в жизни. — И он спросил Беату, не хотела ли бы она посетить сад в больнице. Сад этот, по его словам, овеян удивительной атмосферой, особенно в осенние вечера. Так как он теперь живет в больнице, то, может быть, Беата зашла бы к нему выпить чаю.

— Вы с ума сошли? — сказала Беата, поднялась и увидела синевато-золотистый свет вокруг, как бы впитывавший в себя тусклые линии гор.

Пронизанная солнцем, возбужденная, она поднялась, оправила платье и заметила при этом, что совершенно против воли глядит на доктора Бертрама как бы с некоторым поощрением. Она быстро отвернулась от него и стала глядеть на Леони, которая стояла несколько поодаль совершенно одна, живописно обвязав вокруг головы развевавшуюся вуаль. Архитектор и мальчики сидели, скрестив ноги, на лугу и играли в карты.

— Скоро вам не придется давать Гуго карманных денег, фрау Беата, — крикнул ей архитектор. — Он мог бы уже обходиться одним карточным выигрышем.

— В таком случае, — ответила Беата, подходя к ним, — лучше отправиться в обратный путь прежде, чем вы совершенно разоритесь.

Фриц взглянул на Беату с разгоревшимися щеками — она улыбнулась ему. Бертрам поднялся, обращая взоры к небу, и затем быстро скользнул взглядом по Беате. «Что с ними всеми, — подумала она, — и что со мной?» Она вдруг сама заметила, что выставляла напоказ линии своего тела с каким-то вызывающим видом. Точно ища помощи, она устремила взгляд на своего сына, который кончил игру взволнованный и с чрезвычайно взъерошенными волосами. Он выиграл и гордо получил от архитектора целую крону и двадцать геллеров. Все стали собираться в обратный путь, одна только фрау Арбесбахер продолжала мирно спать.

— Оставим ее, — пошутил архитектор, но в ту же минуту она потянулась, протерла глаза и была готова скорее, чем все другие.

Вначале дорога шла круто вниз, а потом почти совершенно ровно вдоль молодого леса; при следующем повороте показалось озеро и затем скрылось. Беата шла сначала под руку с Гуго и Фрицем и была впереди других, потом она стала отставать. К ней присоединилась Леони и стала рассказывать о парусной гонке, которая должна была состояться в скором времени. Она еще ясно помнила гонку, происходившую семь лет тому назад: тогда Фердинанд Гейнгольд выиграл второй приз со своей «Роксаной».

«Роксана»! А где она теперь? После стольких побед она ведет одинокую и скучную жизнь взаперти. Архитектор по этому случаю заметил, что катание на парусных лодках этим летом в таком же загоне, как и всякий другой спорт. Леони высказала предположение, что всех парализует дом Вельпонеров, оказывающий такое непреодолимое влияние на общество. Архитектор тоже находил, что Вельпонеры не созданы для приятных отношений с друзьями. Жена его прибавила, что виной всему высокомерие фрау Вельпонер, которой, в сущности, по многим причинам следовало бы держаться поскромнее. Разговор этот оборвался, когда на одном повороте, на полусгнившей скамье без спинки, вдруг все увидели директора. Он поднялся: на его белом пикейном жилете качался монокль на шелковом шнурке. Он сказал, что позволил себе пойти им навстречу и от имени своей супруги имеет честь пригласить всех к чаю, который ждет усталых путников на тенистой террасе. При этих словах его грустный взгляд переходил от одного к другому. Беата заметила, что глаза его вдруг потемнели, остановившись на Бертраме; она поняла, что директор ревнует ее к молодому доктору. Но она внутренне запретила себе об этом думать, считая такое предположение нелепым и дерзким. Во всяком случае, они все не могли бы нарушить ее покоя. Гордо и безупречно шла она через жизнь, непреклонная, верная тому единственному, голос которого звучал в ее воспоминаниях еще громче здесь, на высоте, и взор которого до сих пор яснее светил ей, чем все взоры живых людей.

Директор отстал и шел рядом с Беатой. Он заговорил сначала о мелких событиях дня, о новоприбывших знакомых, о смерти мельника, который дожил до девяноста пяти лет, об уродливом доме, который построил себе зальцбургский архитектор за озером, в Аувинкле; затем он как бы случайно заговорил о том времени, когда не существовало ни его виллы, ни виллы Гейнгольда, когда обе семьи жили внизу, в Seehotel'e. Он стал вспоминать об общих прогулках по дорогам, тогда еще пустынным, о первом катании на парусной лодке «Роксана», которое чуть не кончилось бедой, когда началась буря; он вспоминал об освящении гейнгольдовской виллы, на котором Фердинанд напоил двух своих товарищей до того, что они лежали под столом; наконец, он заговорил о последней роли Фердинанда в какой-то современной тяжелой драме, в которой он с таким совершенством играл двадцатилетнего юношу. Какой он был несравненный художник! Какой удивительный человек! Он был действительно человек, созданный всегда оставаться молодым. Какая дивная противоположность другого рода людям, таким, как он, которые рождаются не на радость другим.

Беата посмотрела на него с некоторым удивлением.

— Да, милая фрау Беата, — сказал он, — я человек, рожденный быть старым. Разве вы не знаете, что это значит? Я постараюсь вам объяснить. Мы, которые рождаемся старыми, по мере того как текут года, снимаем одну маску за другой, пока наконец к восьмидесяти годам, иные и несколько раньше, показываем миру наше истинное лицо. А другие, люди, созданные быть молодыми, к которым принадлежал и Фердинанд, — против своего обыкновения он назвал Гейнгольда по имени, — остаются всегда молодыми, даже детьми; они поэтому, напротив того, принуждены надевать одну маску за другой, чтобы не слишком бросаться в глаза среди других людей. Или же маска сама как-то покрывает их черты, и они не знают, что носят маску; у них есть только смутное чувство, что в их жизненном счете не все сходится… Это происходит оттого, что они чувствуют себя всегда молодыми. Фердинанд принадлежал к числу таких людей.

Беата слушала директора очень напряженно, но внутренне сопротивляясь ему. Она не могла отделаться от мысли, что он намеренно вызвал тень Фердинанда, точно ему поручено было оберегать ее верность и ограждать ее от близкой опасности. В сущности, ему нечего было беспокоиться. Что давало ему право и повод изображать из себя хранителя и защитника памяти Фердинанда? Что в ней вызывало с его стороны такое оскорбительное непонимание? Если она сегодня шутила и смеялась вместе со всеми, если она снова стала носить светлые цвета, то человек не предубежденный не мог бы увидеть в этом ничего другого, кроме скромной дани, которую она должна отдавать закону участия в общей жизни. Но о том, чтобы снова испытать счастье или радость, снова принадлежать другому человеку, она не могла и теперь думать без отвращения и ужаса; и этот ужас, как она ни сопротивлялась, владел ею, когда в крови ее зажигались и бесцельно проходили темные горячие желания.

Она бегло взглянула на директора, который молча шел рядом с нею, и, к ужасу своему, ощутила на своих губах улыбку, которая пришла из глубины ее души, хотя она ее не звала, и которая почти бесстыдно, яснее, чем все слова, говорила: я знаю, что ты меня желаешь, и я этому рада. Она увидела, как в его глазах что-то сверкнуло — какой-то горячий вопрос, сменившийся тотчас же смирением и грустью. Он обратился с равнодушно-вежливыми словами к фрау Арбесбахер, которая шла перед ними; вся группа спутников мало-помалу сплотилась, приближаясь к цели. Вдруг около Беаты очутился молодой доктор Бертрам, и в том, как он теперь держался, в его взглядах и словах была какая-то уверенность в сближении, произошедшем между ним и Беатой за время экскурсии, и в том, что она чувствует и одобряет их близость. Но она продолжала быть с ним холодной и все более далекой с каждым шагом.

Когда все дошли до виллы Вельпонера, она заявила, к общему и даже к своему собственному удивлению, что устала и предпочитает вернуться домой. Ее стали уговаривать остаться. Но так как сам директор довольно сухо выразил свое сожаление, то другие перестали настаивать. Она сказала, что не знает, придет ли к общему ужину в Seehotel'e, затеянному по дороге, но ничего не имела против того, чтобы, во всяком случае, Гуго ужинал со всеми.

— Уж я присмотрю за ним, — сказал архитектор, — и не дам ему напиться допьяна.

Беата попрощалась. Ее охватило чувство истинного облегчения, когда она шла домой, и она заранее радовалась нескольким часам несомненного одиночества.

Дома она застала письмо от доктора Тейхмана и удивилась не столько тому, что он опять напомнил о себе, как тому, что за последнее время она почти забыла о самом его существовании.

Она сначала основательно отряхнулась от пыли целого дня. И только потом, надев удобное домашнее платье, села за туалетный столик и стала читать письмо, содержание которого не возбуждало в ней никакого любопытства. В начале письма были, по обыкновению, сообщения чисто делового характера: Тейхман очень дорожил тем, что занимался ее делами, и с несколько деланным юмором давал ей отчет о ходе маленького процесса, в котором ему удалось спасти для Беаты незначительную сумму денег. В конце он упомянул в намеренно равнодушном тоне, что во время каникул попадет проездом на Eichenwiesenweg и, как он писал, не хочет оставить надежду на то, что из-за кустов ему мелькнет навстречу белое платье или даже милый взор и что его пригласят хотя бы поболтать у порога. Он не преминул также прибавить поклоны «доброму архитектору» и «могущественному владельцу замка вместе с его почтенной семьей», как он выразился, а также другим знакомым, которым он был представлен во время своего трехдневного пребывания в Seehotel'e в минувшем году.

Беате казалось странным, что прошлое лето сделалось для нее таким далеким, точно оно было в другой жизни; внешним образом ведь ее жизнь протекала так же, как и год тому назад. И тогда за нею слегка ухаживали директор и молодой доктор Бертрам. Но она проходила мимо всех взглядов и слов совершенно незатронутая, — в сущности, их даже почти не замечала, а лишь потом о них вспоминала. Может быть, это происходило оттого, что она почти совершенно прекратила в городе летние знакомства. После смерти мужа и после того, как постепенно растаял кружок ее театральных друзей, она стала вести очень уединенную и однообразную жизнь. У нее бывала только мать, продолжавшая жить в своем доме, в отдаленном квартале, около фабрики, принадлежавшей прежде отцу, и еще нескольких далеких родственников. Дом ее снова сделался тихим и буржуазным. И когда доктор Тейхман приходил иногда поболтать и выпить чашку чая, это было для нее развлечением, которому она, к ее теперешнему удивлению, заранее радовалась.

Покачав головой, она отложила письмо и выглянула в сад, над которым расстилались ранние августовские сумерки. Приятное чувство, порожденное в ней одиночеством, постепенно рассеивалось, и она подумала, не пойти ли ей к Вельпонерам или попозже в Seehotel. Но она тотчас же подавила в себе это желание, несколько устыдившись своей податливости чарам общества, а также того, что исчезло грустное обаяние, так изумительно обвевавшее ее прежде в одинокие вечерние часы летом. Она накинула на плечи тонкий платок и пошла в сад. Там на нее снова напала желанная тихая печаль о самой себе, и она опять почувствовала, что по этим дорожкам, где она часто гуляла с Фердинандом в такие часы, она не могла бы ходить с другим человеком. Но одно было для нее теперь вне всяких сомнений: если в те далекие дни Фердинанд клятвенно требовал от нее, чтобы она не отказывалась впоследствии от нового счастья, то ему при этом, наверное, не представлялся ее брак с доктором Тейхманом или другим филистером. Скорее, он благословил бы из своих блаженных селений какое-нибудь страстное увлечение, хотя и мимолетное. И она с легким ужасом почувствовала, что в душе ее возникает видение: она увидела себя на горном лугу в час заката в объятиях доктора Бертрама. Но она это как бы только видела, не испытывая никаких желаний. Холодно и живо, необычайно резко и в большом отдалении носилось это видение в воздухе и потом уплыло.

Она стояла у нижнего конца сада, скрестив руки на прутьях забора, и глядела вниз, где мелькали огни городка. С озера доносилось пение катавшихся на лодке, и звуки долетали до нее с изумительной ясностью по тихому воздуху. С церковной башни пробило девять. Беата вздохнула, затем повернулась и, медленно пересекая луг, направилась в дом.

Стол на веранде был, по обыкновению, накрыт на троих. Она велела девушке подать ужин и села за стол без аппетита, с чувством какой-то неясной грусти. Во время еды она взяла в руки книгу, — это были записки французского генерала, еще менее интересовавшие ее сегодня, чем прежде. Пробило половину десятого, и так как ей становилось все более тоскливо, то она все-таки решила уйти из дому и присоединиться к обществу в Seehotel'e. Она поднялась, накинула поверх платья длинное пальто из тюссора и вышла из дому. Проходя мимо дома баронессы, у озера, она заметила, что в окнах было темно. И ей вспомнилось, что она не видела Фортунаты уже несколько дней. Уж не уехала ли она со своим заморским капитаном? Но когда Беата еще раз повернула голову назад, ей показалось, что из-за закрытых ставней виднеется свет. Впрочем, не все ли ей было равно? Она перестала думать о баронессе.

На террасе отеля, расположенной на некотором возвышении, уже потушен был электрический свет. Общество, к которому направилась Беата, сидело за столом, тускло освещенном двумя лампами. Еще прежде, чем подойти к столу, чувствуя, что у нее слишком серьезный вид, она изобразила на лице пустую улыбку. Ее встретили очень сердечно, и она всем по очереди подала руку: директору, архитектору, двум женщинам и Фрицу Веберу. Кроме них, никого не было.

— А где же Гуго? — спросила она с некоторой тревогой.

— Он только что ушел, — ответил архитектор.

— Как это вы его не встретили? — прибавила его жена.

Беата невольно взглянула на Фрица, который с глупой улыбкой опустил глаза на стакан с пивом и явно старался не глядеть ей в лицо. Затем она села между ним и женой директора и, чтобы заглушить неотступно преследующие ее мысли, стала разговаривать с чрезмерной живостью. Она выразила сожаление, что директорша не участвовала в их прелестной экскурсии, спросила, где Бертрам и его сестра, и наконец рассказала, что за ужином дома она читала французские мемуары, которые ей показались необычайно интересными. Она прибавила, что вообще читает только воспоминания и письма великих людей: романы перестали ее интересовать. Выяснилось, что все присутствующие разделяют ее вкусы.

— Любовные истории интересны для молодежи, — сказал архитектор, — то есть я хочу сказать — для детей: молоды-то мы еще все.

Но даже Фриц заявил, что он предпочитает читать научные книги, а больше всего любит описания путешествий. Говоря это, он все более приближался к Беате и как бы случайно коснулся ее колена: его салфетка упала при этом на пол; он нагнулся, чтобы поднять ее, и дрожа дотронулся до ноги Беаты. — Что этот мальчишка, с ума сошел?

Он продолжал говорить со сверкающими глазами. Вот когда он сделается доктором, заявил он, то непременно примет участие в какой-нибудь экспедиции в Тибет или в глубь Африки. Все присутствующие снисходительно улыбались его словам, только директор глядел на него с мрачной завистью. Когда все поднялись, чтобы идти домой, Фриц заявил, что хочет погулять один по берегу озера.

— Один? — спросил архитектор. — Этому можно верить или не верить.

Но Фриц сказал, что обожает летние прогулки ночью и что он еще недавно вернулся домой около часа вместе с Гуго, который тоже любит гулять в лунные ночи. Когда он увидел направленный на него тревожный и удивленный взгляд Беаты, он прибавил:

— Очень возможно, что я встречу Гуго на берегу; а то, может быть, он поехал кататься на лодке, он ведь это очень любит.

— Вот новости! — сказала Беата, утомленно качая головой.

— Да, эти летние ночи! — вздохнул архитектор.

— Нечего, нечего болтать! — загадочно остановила его жена.

Жена директора Вельпонера, которая спустилась несколько раньше других со ступенек террасы, остановилась; она с каким-то ищущим видом подняла глаза к небу и снова опустила их с выражением странной безнадежности. Директор молчал, но в его молчании чувствовалась ненависть к летним ночам, к молодости и к счастью.

Как только они все дошли до берега, Фриц, как бы шутя, вдруг убежал и исчез в темноте. Беату проводили домой Вельпонеры и архитектор с женой. Они все медленно и с трудом поднялись по крутой дорожке. «Почему убежал Фриц? — подумала Беата. — Действительно ли он встретится с Гуго на берегу? Правда ли, что он ночью катается с ним в лодке на озере? Есть ли между ними какой-нибудь уговор? Знает ли Фриц, где Гуго в настоящую минуту? Знает ли? — И она должна была остановиться, так сильно забилось у нее сердце. — Как будто я сама не знаю, где Гуго! Как будто я этого не знала уже много дней!»

— Было бы хорошо, — сказал архитектор, — если бы здесь устроили зубчатую железную дорогу.

Он вел под руку свою жену, чего на памяти Беаты он никогда раньше не делал. Директор и его жена шли рядом ровным шагом, сгорбившись и ничего не говоря. Подойдя к своему дому, Беата сразу поняла, почему Фриц убежал от них. Он не хотел войти с нею одни ночью в дом при других. И она почувствовала благодарность к рыцарскому такту юноши. Директор поцеловал руку Беате. «Что бы теперь с тобой ни случилось, — слышалось ей в дрожи его молчания, — я это пойму, и ты будешь иметь во мне друга». — «Оставь меня в покое», — отвечала Беата также безмолвно. Вельпонеры и Арбесбахеры расстались. Директор с женой быстро исчезли в темноте, в которой расплывались лес, горы и небо. Арбесбахеры пошли по дороге с другой стороны, где открывался более широкий вид и где над мягкими высотами расстилалась синяя звездная ночь.

Когда за нею закрылась входная дверь, Беата подумала: «Не пройти ли в комнату Гуго? Зачем? Я ведь знаю, что его нет дома. Я знаю, что он там, откуда мерцает свет из-за закрытых ставней». И ей вспомнилось, что она проходила мимо этого дома и что он казался ей таким же неосвещенным, как и другие дома. Но она уже более не сомневалась, что ее сын был теперь в той вилле, мимо которой она прошла, ни о чем не думая и все же полная предчувствий. И она знала также, что виновата в этом она — только она. Как она допустила, чтобы это свершилось? Она думала, что, посетив Фортунату, она выполнила этим все свои материнские обязанности и с тех пор предоставила все на произвол судьбы. Она сделала это из лени, из усталости, из трусости; ей хотелось ничего не видеть, не знать, ни о чем не думать. Гуго был теперь у Фортунаты — и, вероятно, не в первый раз. Ей представилась картина, от которой она содрогнулась, и она закрыла лицо руками, точно для того, чтобы прогнать видение.

Она медленно открыла дверь в спальню. Ее охватила печаль. Она точно рассталась с чем-то, что никогда более не вернется. Прошло время, когда ее Гуго был ребенком, ее ребенком. Теперь он юноша, человек, живущий своей жизнью, о которой он не может говорить матери. Никогда более она не будет гладить ему щеки и волосы. Никогда более она не сможет так целовать его милые детские губы, как прежде. Только теперь, когда она потеряла и его, она почувствовала себя действительно одинокой. Она села на постель и начала медленно раздеваться. Когда он вернется? Может быть, он останется там на всю ночь. Л на заре, тихонько, чтобы не разбудить мать, он пройдет украдкой в свою комнату. Как часто это уже случалось? Сколько ночей он уже провел у нее? Сколько? Нет, вероятно, еще немного. Ведь он даже уходил в горы на несколько дней. Но сказал ли он ей тогда правду? Он ведь уже не говорит ей правду, давно не говорит. Вот зимой он играл в бильярд в пригородных кофейнях; и как знать, где еще он бывал. У нее мелькнула мысль, от которой кровь быстрее потекла в ее жилах. Неужели он был любовником Фортунаты уже тогда, когда она явилась со своим нелепым смешным визитом на виллу у озера? Неужели баронесса разыграла перед нею тогда гнусную комедию, а потом высмеивала ее вместе с Гуго, прижавшись к нему?.. Очень возможно, что это так и было. Разве она что-либо знает теперь о своем мальчике, который сделался мужчиной в объятиях потерянной женщины? Ничего… ничего она не знает.

Она подошла к открытому окну, оперлась на подоконник и выглянула в сад и дальше, на мрачные горные вершины за озером. Резко очерченный, высился там тот утес, на который даже доктор Бертрам не решался взобраться. Как странно, что его не было в Seehotel'e. Если бы он мог предположить, что она все-таки придет, он, наверное, явился бы. Не странно ли, что она еще возбуждает желание? Она, мать юноши, проводящего ночи у своей возлюбленной? Но почему странно? Она ведь молода, гораздо моложе, чем Фортуната. И вдруг, с мучительной ясностью и вместе с тем с болезненной радостью, она стала ощущать очертания своего тела под тонкой одеждой. Послышался легкий шорох, и она вздрогнула. Это был Фриц, вернувшийся домой. Где же он пропадал до сих пор? Неужели и у него есть какая-нибудь маленькая любовная интрига здесь, в городке? Она грустно улыбнулась. Нет, с ним этого не могло случиться. Фриц ведь даже немножко влюблен в нее. Да и что в этом, в сущности, удивительного. Она как раз в том возрасте, когда женщина может понравиться такому молодому мальчику. Он, наверное, хотел успокоиться в ночной прохладе, и она пожалела, что небо так тяжело и туманно нависло над миром в эту ночь. И вдруг она вспомнила такую же летнюю ночь давно минувшего времени, ночь, когда муж увел в сад ее, сопротивлявшуюся, из нежной таинственности брачного покоя, чтобы там, в ночной тени деревьев, прижавшись грудью к груди, осыпать ее бурными ласками. Она вспомнила и о прохладном утре, и о тысячах птичьих голосов, которые разбудили ее, охваченную сладкой и тяжелой печалью.

Она задрожала. Куда все это девалось? Ей казалось, что сад, в который она теперь глядела, вернее сохранил память о тех ночах, чем она сама, и что он может каким-то таинственным образом выдать ее людям, которые умеют слушать безмолвие. Ей казалось, что сама ночь стояла теперь в саду, призрачная и таинственная, и что каждый дом и каждый сад имеет свою собственную ночь, каждый другую, более глубокую и более близкую, чем бессознательная синяя тьма, которая в непостижимой выси расстилалась теперь над спящим миром. И та ночь, которая принадлежала ей, стояла, полная тайн, перед ее окном и смотрела слепыми глазами ей в лицо. Невольно протянув руки вперед отстраняющим движением, она ушла в глубь комнаты, затем повернулась спиной к окну, опустила плечи, подошла к зеркалу и стала распускать волосы. Было, вероятно, уже за полночь. Она устала и вместе с тем чувствовала себя странно бодрой. Что предпринять? Но к чему придумывать, вспоминать, мечтать? К чему бояться и надеяться? Надеяться? Разве была еще надежда для нее? Она снова подошла к окну и тщательно закрыла ставни. «И отсюда виднеется свет в ночном мраке, во мраке моей ночи», — подумала она. Она заперла дверь, которая вела в коридор, затем, по привычке, открыла дверь в маленькую гостиную, чтобы заглянуть еще и туда. Вдруг она с ужасом отступила назад. В темноте посреди комнаты стояла мужская фигура.

— Кто это? — крикнула она.

Фигура зашевелилась. Беата узнала Фрица.

— Простите, фрау Беата, — шепнул он. — Но я… я не знаю, что мне делать.

— Это очень просто, — ответила Беата. — Идите спать.

Он покачал головой.

— Да идите же, идите! — сказала она, направляясь обратно к себе в комнату и собираясь запереть за собою дверь. Вдруг она почувствовала, как он тихо и неловко коснулся ее шеи. Она вздрогнула, но невольно обернулась и протянула руку, словно для того, чтобы оттолкнуть Фрица, но он снова схватил ее руку и прижал к губам.

— Фриц! — сказала она мягче, чем хотела.

— Я сойду с ума, — шептал он.

Она улыбнулась:

— Да мне кажется, что вы уже сошли.

— Я всю ночь провел бы здесь без сна, — продолжал он. — Я ведь никак не ожидал, что вы откроете дверь. Я хотел только быть здесь, фрау Беата, здесь, около вас!

— А теперь отправляйтесь к себе в комнату, скорее… Или я действительно рассержусь.

Он прижал обе ее руки к своим губам:

— Пожалуйста, фрау Беата!

— Не делайте глупостей, Фриц. Довольно, выпустите мои руки. Вот так! А теперь идите.

Он отпустил ее руки, и она почувствовала его дыхание на своих щеках.

— Я с ума схожу! Я уже раз сходил с ума здесь, в этой комнате.

— Как так?

— Да, я провел здесь почти полночи, пробыл здесь почти до утра. Я не виноват. Я хочу быть постоянно около вас.

— Да не говорите глупостей!

Он опять пробормотал:

— Я молю вас, фрау Беата… Беата… Беата!

— Теперь, однако, довольно. Вы действительно с ума сошли. Вы хотите, чтобы я крикнула? Ради Бога опомнитесь… Гуго…

— Гуго нет дома. Нас никто не слышит!

Она почувствовала на мгновение жгучую боль в сердце. Потом она вдруг со стыдом и ужасом поняла, что рада отсутствию Гуго. Она ощутила на своих губах горячие губы Фрица, и в ней проснулись желания с такой силой, какой, ей казалось, она не испытывала и в минувшие времена. «Кто может меня осудить? — подумала она. — Кому я обязана отчетом?» И, протянув руки, она прижала к себе пылающего страстью юношу.

III

Когда Беата вышла из лесной чащи и снова очутилась под открытым небом, она увидела перед собой дорогу, облитую горячим солнцем, и пожалела, что ушла из парка Вельпонеров так скоро после обеда. Но так как хозяйка, как всегда, сейчас же после обеда пошла прилечь, а сын и дочь хозяев, даже не извинившись, исчезли, то Беате пришлось бы остаться наедине с директором, а после опыта последних дней она хотела во что бы то ни стало избежать этого. Он слишком очевидно добивался ее расположения, и по некоторым его намекам Беата могла понять, что он готов был ради нее расстаться с женой и детьми. Может быть, союз с Беатой улыбался ему просто как спасение от ставших совершенно нестерпимыми семейных уз. Своим болезненно обострившимся за последнее время чутьем Беата подметила, что брак Вельпонеров был глубоко надорван и что когда-нибудь, без всякого внешнего повода, он вдруг распадется. Ей много раз бросалась в глаза та чрезвычайная осторожность, с которой супруги обращались друг с другом. Трепещущий гнев притаился у обоих стареющих супругов в жестких складках у рта и мог в каждую минуту разразиться злыми непоправимыми словами.

Но главное — самое невероятное, чему она еще не верила, — то, что Фриц рассказал ей в минувшую ночь: слух о бывшей любовной связи между женой директора и ее умершим мужем вызывал у Беаты глубокое сочувствие к директору. За обедом во время простых равнодушных разговоров слух этот казался ей совершенно неправдоподобным, по теперь, когда она шла одна вдоль луга, овеянная сверкающим летним воздухом, когда все живое, казалось, пряталось от зноя в тень закрытых комнат, грубые намеки Фрица живо и мучительно проснулись в ее душе. «Почему, — спрашивала она себя, — заговорил он об этом и почему именно в эту ночь? Не из мести ли за то, что когда он утром собрался в Ишль к родителям, она полушутливо попросила его лучше там остаться вместо того, чтобы вернуться вечером, как он предполагал? Или в нем проснулось ревнивое чувство, страх, что при всем обаянии своей молодости он для нее только красивый и свежий мальчик, которого, когда забава кончится, отошлют домой? Или просто он поддался своей склонности к сплетням. Она его уже несколько раз за это бранила, в особенности когда он вздумал рассказывать ей подробности свидания Гуго с Фортунатой. Или, может быть, весь этот разговор между родителями Фрица, который он будто бы подслушал, был просто вымыслом его фантазии; ведь и его рассказ в первый вечер о посещении анатомического театра оказался простым хвастовством. Но даже если представить себе, что он сказал правду о разговоре родителей, все же он мог неверно расслышать или неверно понять то, что слышал». Последнее предположение было наиболее вероятным, так как до Беаты никогда не доходил ни малейший отголосок подобного слуха.

С такими мыслями Беата вернулась домой. Гуго отсутствовал под предлогом экскурсии, а девушка была отпущена на воскресный день.

Беата была одна в доме. Она разделась в спальне; отдаваясь тупой усталости, которая теперь часто овладевала ею в дневные часы, она легла на постель. Сознательно наслаждаясь одиночеством, тишиной и мягким приглушенным занавеской светом, она долго лежала с закрытыми глазами. В косо стоявшем против нее трюмо она увидела большой поясной портрет своего умершего мужа, висевший над ее кроватью. Но теперь от всего портрета видно было только тускло-красное пятно; она знала, что оно изображает гвоздику в петличке. В первое время после смерти Фердинанда этот портрет продолжал вести для Беаты свою, обособленную, жизнь: она видела его улыбащимся и грустным, веселым и печальным; иногда даже ей казалось, что в изображенных красками чертах странным образом отражалось отчаяние или равнодушие к собственной смерти. С течением лет портрет, правда, сделался слепым и замкнутым; он был только расписанным красками холстом, и больше ничем.

Но теперь, в этот час, он снова ожил, и, хотя она в зеркале не видела ярко обрисованных черт, все же ей казалось, что портрет смотрит на нее с некоторой насмешкой; и в ней проснулись воспоминания, невинные или даже веселые сами по себе, но вдруг превратившиеся как бы в издевательство над нею. И вместо одной, на которую направили ее подозрения, перед нею прошел целый ряд женщин, отчасти с изгладившимися из памяти чертами, но, быть может, все, как она теперь думала, любовницы Фердинанда: его поклонницы, которые приходили к нему за карточками и автографами, молодые артистки, бравшие у него уроки, дамы из общества, у которых он бывал в салонах вместе с Беатой, подруги по сцене, падавшие в его объятия в ролях жен, невест, соблазненных любовниц. Быть может, сознание своей виновности, хотя и не особенно мучившее его, и внушало ему снисхождение к возможной измене его памяти.

И вдруг, точно сбрасывая ненужную и неудобную маску, которую он так долго носил при жизни и после смерти, он предстал перед ее душой как умный актер, с красной гвоздикой в петличке, как человек, для которого она была только хорошей хозяйкой, матерью его сына и женой, которую он иногда и обнимал, когда в теплую летнюю ночь их охватывали тусклые чары непосредственной близости. И вместе с переменой в его образе странно переменился и его голос. Он потерял прежнее благородство, звучавшее в ее воспоминании прекраснее всех живых голосов, и вдруг зазвучал пусто, фальшиво и деланно. Но тотчас же, с испугом и вместе с тем с облегчением, она поняла, что голос, прозвучавший в ее душе, был голос не ее мужа, а другого человека, осмелившегося на днях, здесь, в ее доме, передразнить голос и жесты умершего.

Она поднялась в постели, оперлась рукой на подушку и стала с ужасом вглядываться в полумрак комнаты. Теперь только, в полном уединении ночного часа, случившееся предстало перед нею во всей своей чудовищности. Приблизительно неделю тому назад, в воскресенье, как и сегодня, она сидела в саду вместе с сыном и — она с ужасом произнесла про себя это слово — с любовником; вдруг появился молодой человек высокого роста, с сверкающими глазами, в костюме туриста, с зелено-желтым галстуком. Она его не узнала, но радостные приветствия двух молодых людей напомнили ей, что перед нею стоит Руди Бератонер, несколько раз приходивший зимой к Гуго за книгами; она знала, что он был одним из тех юношей, которые провели минувшей весной ночь в Пратере с продажными женщинами. Он приехал прямо из Ишля, где тщетно искал Фрица в доме его родителей. Его, конечно, задержали обедать. Он был очень весел, немного шумлив и без устали рассказывал охотничьи анекдоты; его два младших приятеля, казавшиеся совершенными детьми в сравнении с его чрезмерно ранним развитием, таяли от восхищения. Он обнаружил также редкое в его годы умение пить. Так как друзья не хотели отставать от него и даже Беата выпила больше, чем обыкновенно, то вскоре настроение сделалось гораздо более непринужденным, чем обыкновенно в ее доме.

Беате было приятно, что, несмотря на общую веселость, гость был очень почтителен с нею; она была ему за это благодарна. Но все же у нее, как часто бывало в последние дни, возникло такое чувство, точно все, что происходило и в реальности чего она не могла сомневаться, окажется сном или, во всяком случае, чем-то поправимым. Наступила минута, когда она, как часто в прежнее время, обняла Гуго за плечи и стала нежно играть его волосами; вместе с тем она с нежным призывом глядела в глаза Фрица и была растрогана и сама собой, и всем светом. Потом она заметила, что Фриц о чем-то шептался с Руди Бератонером и его в чем-то убеждал. Она шутливо спросила, о чем это молодые люди так таинственно совещаются и очень ли это опасный разговор. Бератонер отмалчивался, но Фриц заявил, что не понимает, почему не сказать, в чем дело. Оказалось, что Руди, при всех своих качествах, отличается еще особенным талантом: он великолепно подражает голосам знаменитых актеров, не только живых, но — тут он запнулся. Беата, глубоко взволнованная и в каком-то странном опьянении, быстро обернулась к Руди Бератонеру и спросила его хриплым голосом:

— Может быть, вы умеете говорить голосом Фердинанда Гейнгольда?

Она назвала знаменитое имя так, точно оно принадлежало чужому.

Бератонер стал отказываться. Он заявил, что вообще удивляется Фрицу. Зачем было его подводить? Прежде он иногда этим забавлялся, но теперь уже давно это забросил, голоса же, которых он не слышал годами, совершенно пропадают для его слуха, в горле у него нет их звука. Если уж непременно хотят, он лучше пропоет куплеты, подражая одному комику, любимцу публики. Но Беата настаивала. Она ни за что не хотела упустить подобного случая. Она дрожала от желания снова услышать любимый голос, хотя бы в отражении. Что в этом желании было нечто нечестивое, не приходило ей в голову в том отуманенном состоянии, в каком она находилась. Наконец Бератонер согласился, и Беата, с сильно бьющимся сердцем, выслушала сначала монолог Гамлета «Быть или не быть», прозвучавший в ясном летнем воздухе в героических тонах Фердинанда, затем стихи из «Торквато Тассо» и его другие давно забытые слова из какой-то давно забытой пьесы: она вновь услышала подъем и замирание горячо любимого голоса и впивала его, закрыв глаза, как чудо. А потом вдруг раздались произнесенные все еще голосом Фердинанда, но уже его обычным будничным тоном, слова: «Здравствуй, Беата!»

Она с глубоким ужасом раскрыла глаза и увидела близко перед собой дерзкое и все же смущенное лицо и губы, на которых еще замирала улыбка, призрачно напоминавшая улыбку Фердинанда; затем она встретилась с растерянным взглядом Гуго, с глупой гримасой на лице Фрица и услышала, точно издалека, себя же, выражающую в вежливых словах одобрение прекрасному имитатору. Молчание, которое последовало за этим, было мрачное и томительное; все были не в силах его долго выдержать, и сейчас же раздались безразличные слова о солнце и о приятных прогулках.

Беата быстро поднялась, ушла к себе в комнату, села расстроенная в кресло и сразу заснула глубоким сном. Она спала менее часа, но проснулась с таким чувством, точно вынырнула из мрака бездонной ночи. Когда она потом снова вышла в ночную прохладу сада, молодых людей там не было. Они вскоре явились без Руди Бератонера и с явной преднамеренностью более о нем не упоминали. Беате сделалось несколько легче оттого, что и сын ее, и любовник старались своей деликатностью и нежностью изгладить мучительное впечатление от того, что произошло.

И теперь, когда Беата захотела в тишине уединения вспомнить в полутьме истинный голос мужа, ей это более не удавалось. Она все снова и снова слышала голос незваного гостя и глубже, чем когда-либо, поняла, какой тяжелый грех она совершила перед памятью умершего — больший, чем все, в чем бы он ни был виновен перед нею. То, что она сделала, было более трусливо и более непоправимо, чем неверность и измена. Он превратился в прах в подземном мраке, а его вдова позволила глупому мальчишке глумиться при ней над дивным человеком, который любил ее, только ее, вопреки всему, что было, так же как и она любила только его и не могла бы полюбить никого другого. Она теперь только это поняла — с тех пор как у нее был любовник… Любовник! О, если бы он никогда более к ней не возвращался… Если бы он исчез из ее глаз и из ее крови и она осталась бы, как прежде, одна со своим сыном в отрадной мирной тиши их виллы. Как прежде? Но если Фриц и уедет — разве сын ее вернется к ней? Разве она имеет право ожидать этого? Разве она в последнее время думала о нем? Не радовалась ли она тому, что он занят собственной жизнью? И она вспомнила, как недавно, во время прогулки с Арбесбахерами, она увидела сына не более чем в ста шагах от нее, на опушке леса, в обществе Фортунаты, Вильгельмины Фаллен и какого-то чужого господина. И ей даже почти не было стыдно… Она только заговорила со своими спутниками для того, чтобы они не заметили Гуго. А вечером того же дня, вчера — да, это действительно было вчера; как непонятно медленно тянется время! — она встретила на морском берегу Вильгельмину одну с тем чужим господином. Со своими черными мягкими волосами, сверкающими белыми зубами, английскими усами и костюмом из тюссора с красной шелковой рубашкой, он был похож на циркового наездника, на жулика или на мексиканского миллионера. Так как Вильгельмина наклонила голову, приветствуя Беату со своей обычной ненарушаемой серьезностью, то и он приподнял соломенную шляпу — зубы его засверкали, и он окинул Беату дерзким взглядом, от которого она покраснела при одном воспоминании. Что за странная пара! Они казались ей способными на всякие преступления. И это были друзья Фортунаты, люди, с которыми ее сын ходил гулять, с которыми он проводил время!

Беата закрыла лицо руками, тихо застонала и сказала шепотом самой себе: «Уехать, уехать, уехать!» Она говорила это, еще не вполне сознавая, что она говорит. Но постепенно она стала вникать в смысл своих слов и поняла, что в этом одном спасение для нее и для Гуго. Они должны уехать оба, и мать и сын, — и как можно скорее. Она должна взять его с собой — или он должен взять ее с собой. Они должны оба уехать отсюда, прежде чем произойдет что-нибудь непоправимое, прежде чем погибнет честное имя матери, прежде чем разбита будет молодая жизнь сына, прежде чем свершится судьба в жизни обоих… Теперь еще не поздно. О том, что случилось с нею, наверное, еще никто не знает. Иначе она это заметила бы как-нибудь, в особенности по обращению с нею архитектора. И любовное приключение ее сына тоже, вероятно, не было известно. А если о нем и узнают, то, наверное, отнесутся снисходительно к неопытному мальчику и даже не будут порицать недостаточно бдительную мать, если она — точно узнав лишь теперь — немедленно обратится в бегство.

Да, еще не поздно. Они еще не погибли, ни он, ни она. Трудность заключалась в другом: как убедить сына, что нужно сейчас уехать? Беата не знала, как велика была власть баронессы над сердцем Гуго и над его чувствами. Она ничего не знала с тех пор, как занята была своей собственной любовью. Но что его связь с Фортунатой не будет вечной, об этом он, вероятно, сам знал: он ведь для этого достаточно умен. Поэтому он поймет, что несколько дней не составляют большой разницы. И она стала придумывать слова, с которыми она обратится к нему: «Мы ведь не сразу поедем в Вену: об этом и речи не может быть, мой мальчик. Мы сначала поедем на юг. Хочешь? Мы давно собирались с тобой путешествовать. Поедем в Венецию, во Флоренцию, в Рим. Ты только подумай! Ты увидишь старые императорские дворцы и церковь святого Петра! Мы завтра же уедем, Гуго! Только ты и я. Мы совершим такое же путешествие, как весной, два года тому назад. Помнишь? Помнишь, как мы ехали на лошадях из Мюрштега в Мариацель? Как там было красиво! А на этот раз будет еще лучше. Если даже вначале тебе будет немного тяжело… ведь я знаю. Боже мой! Я тебя ни о чем не спрашиваю, и ты ничего не рассказывай. Но когда ты увидишь столько прекрасного и красивого, ты забудешь. Ты скоро забудешь, даже скорее, чем думаешь». — «А ты, мать?» Ей казалось, что слова эти произнес откуда-то из глубины голос Гуго.

Она вздрогнула и быстро отняла руки от лица, точно для того, чтобы убедиться, что она одна. Да, она была одна. Совершенно одна в полумраке своей комнаты; за окнами дышал тяжелый, знойный летний день, и никто не мог нарушить ее покоя. Она может спокойно обдумать, что сказать своему сыну. И одно было несомненно: ей нечего было бояться такого возражения, какое мелькнуло в ее взволнованном уме: «А ты, мать?» Этого он не мог у нее спросить: он не знал, он не мог знать. И наверное, никогда ничего не узнает. Даже если бы до него дошел смутный слух, он не поверил бы. Никогда не поверил бы. Она может быть совершенно спокойна.

И ей представилось, как они гуляют вдвоем в фантастической местности, которую она, вероятно, видела на какой-то картине: они идут по серо-желтой улице, а вдали точно плывет в синем свете город с множеством башен. А потом они проходят по большой площади под арками и встречают незнакомых людей; они смотрят на нее и на ее сына. Как странно они смотрят на нее, с наглым смехом, оскалив зубы. Каждый точно думает про себя: «Какого красивого мальчика она взяла себе в спутники. Она годится ему в матери». Как? Они считают его ее любовником? Так что же? Они ведь не могут знать, что этот юноша — ее сын; а по ней видно, что она одна из тех перезрелых женщин, которые любят молодых мальчиков. И вот они ходят по чужому городу между незнакомыми людьми, и он думает о своей возлюбленной с лицом Пьеро, а она — о своем милом, белокуром мальчике.

Она застонала и заломила руки. До чего еще она дойдет? С уст ее сорвалось предательское ласковое слово, то, с которым она еще в эту ночь нежно прижимала к груди… того, с кем она хочет навсегда расстаться. Она никогда больше не увидит его. Никогда — только еще один раз сегодня, когда он вернется, или завтра утром. Но сегодня ночью она закроет свою дверь. Теперь все кончено навсегда. Она ему скажет на прощанье, что она его так любила, как, вероятно, никакая другая женщина его более не полюбит. Затаив в себе это гордое сознание, он будет глубже помнить свой рыцарский долг молчания; и он поймет также, что нужно расстаться, поцелует у нее руку и уйдет. А что потом, что потом? Она чувствовала, что лежит, полуоткрыв губы, раскрыв объятия, с дрожащим телом, и отлично знала: если бы он в эту минуту явился, страстный и молодой, она не могла бы противиться и, наверное, снова отдалась бы ему со всей страстью, которая в ней проснулась после долгого сна — и проснулась как нечто новое, никогда с такой силой не испытанное. Теперь она знает, блаженно и мучительно знает, что юноша, которому она отдалась, не будет ее последним возлюбленным. И в ней уже рождается горячее любопытство: кто будет следующий? Доктор Бертрам? Она вспомнила один вечер — когда это было, неделю или три дня тому назад, она не знает; время растягивается и сокращается, часы сливаются — в саду у Вельпонера: Бертрам в темной аллее вдруг прижал ее к себе, обнял и поцеловал. И если даже она резко оттолкнула его, не все ли ему было равно: он все же почувствовал, как привыкли к поцелуям ее губы. Вот почему он сразу успокоился и держал себя так скромно. Он знал, что ему думать, и в его взгляде можно было ясно прочесть: «Зима принадлежит мне, прекрасная фрау Беата! Ты придешь в мою больницу, в мою поэтичную комнату, описанию которой ты внимала с таким интересом. Ведь мы давно понимаем друг друга. Мы оба знаем, что смерть — нечто очень горькое, что добродетель — пустое слово и что не следует терять времени!»

Но это не Бертрам так говорил с нею. Вдруг, в то время когда она лежала с закрытыми глазами, лицо Бертрама сменилось другим — лицом того циркового наездника, или жулика, или мексиканского миллионера; он глядел на нее с такой же наглостью, как доктор Бертрам и все другие. У них у всех был один и тот же взгляд, одно и то же говорил и требовал их взгляд; и если только уступить одному из них, то все кончено. Они брали ту, которая им случайно нравилась, и потом бросали ее… Да, если позволяешь, чтобы тебя брали и потом бросали… Но она не из таких женщин. До этого дело еще не дошло… Сделаться жертвой развратника с тем, чтобы он тебя потом бросил с насмешкой и презрением! Нет, она была создана не для мимолетных приключений. Будь она такова, разве она так тяжело пережила бы историю с Фрицем? Если она так страдает, кается и мучается, значит, то, что она теперь сделала, было совершенно против ее природы. Вдруг она перестала понимать, как все это могло произойти. Очевидно, зной летних дней был точно болезнь, напавшая на нее и сделавшая ее такой беспомощной. И так же, как пришла болезнь, так она и уйдет: скоро, скоро.

Она ощущала в своей крови, в своих чувствах, во всем своем теле, что стала другой. Она едва могла собрать свои мысли, носившиеся беспорядочной толпой в ее мозгу. Она даже не знала, чего она хочет, в чем раскаивается, даже не знала, счастлива она или несчастна. Это действительно болезнь. Есть женщины, у которых подобное состояние длится без конца; такая женщина, вероятно, Фортуната и та бледная, как мрамор, фрейлейн Фаллен. Но есть и другие, которых болезнь настигает врасплох или подкрадывается и потом опять убегает. Так было с нею. Теперь она не сомневается. Жила же она все эти годы после смерти Фердинанда целомудренно, как молодая девушка, даже без всяких желаний. Только вот летом это нашло на нее. Может быть, причина в воздухе? Все женщины этим летом совсем не такие, как обыкновенно. Даже девушки: у них у всех более светлые, более смелые взоры, и движения их бессознательно манящие и завлекающие. Чего только не рассказывали в последнее время! Что это была за история с молодой женой врача, которая поехала ночью кататься с лодочником и вернулась только утром? А те две молодые девушки, которые лежали обнаженные на лугу как раз тогда, когда проезжал мимо маленький пароход, и потом, прежде чем их могли узнать, исчезли в лесу? Очевидно, это висит в воздухе. Солнце какое-то особенно палящее, и волны озера слаще льнут к телу, чем когда-либо. С нею происходит то же, что с другими. Она охвачена теми чарами, которые таинственно реют в воздухе. Нет, она не погибла — она останется такой же, какой была, и пламенные переживания дней и ночей станут для нее полузабытым сном. И когда она опять почувствует приближение такого же состояния, когда кровь опять будет угрожать мятежом, то она найдет лучшее, более чистое спасение, чем на этот раз: подобно другим вдовам в ее положении, она вторично выйдет замуж.

Но на устах ее показалась насмешливая улыбка над самой собой. Ей вспомнился недавно приезжавший к ней с очень честными намерениями адвокат Тейхман. Она точно увидела его перед собой в его новеньком рыжеватом костюме туриста, с галстуком в клетку, в зеленой шляпе с перышком на голове — словом, в костюме, которым он, очевидно, хотел показать, что тоже умеет быть изящным, когда захочет, хотя обыкновенно он был человеком серьезным и не придавал значения таким пустякам. Она вспомнила, как он сидел на веранде за обедом между ее сыном и ее любовником и обращался то к тому, то к другому с учительской важностью; вспомнила, как он был смешон тем, что ничего не понимал, и как она, точно дразня его, стала нежно пожимать под столом руку своему Фрицу. Он в тот же вечер опять уехал, так как условился с друзьями встретиться в Боцене; хотя Беата не пригласила его остаться, он все же уехал в очень хорошем настроении, полный надежд; в развращающем настроении того летнего дня она стала и его поощрять и не скупилась на многообещающие взгляды.

Теперь она раскаивалась в этом, как и во многом другом, и чувствовала истинный ужас перед предстоящим разговором с ним; разговор этот был неминуем, и он, наверное, сделает предложение. Ее это тем более пугало, что она болезненно чувствовала, как в ней постепенно уничтожалась сила воли; она вспомнила томительное чувство беспомощности, которое охватило ее во время последнего разговора с Вельпонером. Притом ей казалось, что, будь у нее выбор, она, скорее, могла бы представить себя женой директора; она даже должна была сознаться самой себе, что это предположение не было лишено для нее некоторой прелести. Ей казалось, что Вельпонер ее всегда интересовал, и то, что архитектор в последнее время рассказывал о его замечательных спекуляциях и о его борьбе против министра и придворной партии, борьбе, кончившейся его победой, вызвало в ней любопытство и восхищение. Впрочем, Тейхман тоже назвал его в разговоре гением и сравнил его, по смелости предприятий, с безумно смелым кавалерийским генералом; для Тейхмана это была, конечно, высшая похвала. И ей даже несколько льстило, что именно этот человек увлекся ею, не говоря уже об удовлетворении, которое ей могло доставить торжество над женщиной, которая отняла у нее мужа. «Отняла у меня мужа? — растерянно спросила себя Беата. — До чего я дошла? Неужели я этому верю? Нет, это неправда. Все, кроме этого. Я, наверное, заметила бы. Заметила? Да почему? Разве он не был актером и не вел жизни актера? Почему это не могло остаться незамеченным мною? Я так доверяла ему — не трудно было меня обмануть. Не трудно… Но все-таки это не доказывает истинности факта. Фриц — клеветник и лгун, и слух этот — вранье и нелепость. И если даже это и было, то, во всяком случае, это давно прошло, и Фердинанд умер, а та, которая была его любовницей, теперь старая женщина. Что мне до всего, что было? То, что происходит теперь между мною и директором, — новое, не имеющее ничего общего с прежним. Право, — продолжала она, — было бы совершенно недурно поселиться в княжеской вилле с большим парком. Какое богатство! Какая пышность! Сколько новых видов для будущности Гуго! Правда, он не особенно молод, и это нужно принять в расчет, в особенности когда женщина так избалована, как я за последнее время. И как раз теперь он особенно постарел. Может быть, этому причина любовь ко мне? Ну, не все ли равно? Есть и молодые, и можно будет его с ними обманывать; очевидно, такова его судьба». Она отрывисто засмеялась. Как уродливо и тяжело это прозвучало!

Она проснулась, точно от страшного сна. «Где я? Где я? — шептала она. Она заломила руки, обращая взоры к небу. — Как низко Ты дал мне пасть! Неужели пет у меня опоры? Что делает меня такой несчастной и такой жалкой? Почему я точно хватаюсь за что-то в пустоте и сама не лучше всякой Фортунаты и женщин в ее роде?» Вдруг, с бьющимся до изнеможения сердцем, она поняла, что делало ее такой несчастной. Исчезла почва у нее под ногами, и небо затмилось над нею: единственный человек, которого она любила, оказался лгуном. Да, и только теперь она это узнала. Вся его жизнь с нею была обманом и притворством. Он обманывал ее с фрау Вельпонер и с другими женщинами, с актрисами, с графинями и блудницами. Когда в летние ночи тихие чары совместной жизни толкали его в объятия Беаты, это была самая ужасная, самая скверная, самая низменная ложь; на ее груди он с похотливым предательством думал о других, о всех других. Но почему она это вдруг поняла? Почему? Потому что она оказалась такой же, не лучше, чем он. Разве ее держал в своих объятиях Фердинанд, актер с красной гвоздикой в петличке, который довольно часто возвращался из пивной только в три часа ночи, с запахом вина? Тот, который хвастливо рассказывал ей с мутными глазами пустые и неопрятные истории, который в молодости жил милостями стареющей вдовы, оплачивавшей его кутежи, и читал в веселом обществе нежные письма, которые ему посылали в уборную влюбленные дуры? Нет, его она никогда не любила бы, от него она убежала бы в первый месяц замужества. Тот, которого она любила, был не Фердинанд Гейнгольд, а Гамлет, и Сирано, и царственный Ричард, герои и преступники, триумфаторы и обреченные на смерть, блаженные и заклейменные. И тот демонический возлюбленный, который однажды выманил ее в сад из тишины брачного покоя для несказанного блаженства, — это был не он, это был таинственный и мощный горный дух, тот, которого он играл, сам того не подозревая, которого должен был играть, потому что не привык жить без маски и ужаснулся бы перед самим собой, если бы увидел свое отражение в зеркале ее глаз.

Значит, и она его всегда обманывала, как и он ее? Значит, она всегда вела жизнь, преисполненную диких восторгов, о которых никто не подозревал; и теперь только она поняла свою истинную природу. Она всегда была потерянной женщиной, только прежде этого никто не знал, даже она сама. Теперь это обнаружилось. Она обречена на все более и более глубокое падение, и вскоре всему миру будет известно, что вся ее внешняя порядочность — ложь, что она ничем не лучше Фортунаты, Вильгельмины Фаллен и всех тех, которых она до сих пор презирала. И ее сын это будет знать. Если он не поверит слухам про Фрица, то поверит, должен будет поверить при следующем случае.

И вдруг она точно увидела его перед собой со скорбными, широко раскрытыми глазами, протягивающего руки отстраняющим жестом. Она кинулась к нему, но он с ужасом отвернулся и умчался, точно во сне. Она застонала, сразу проснувшись. Потерять Гуго! Все, только не это. Лучше умереть, чем не иметь более сына. Да, умереть. Тогда она опять его обретет. Он придет на могилу матери, станет на колени и уберет ее могилу цветами, сложит руки и будет молиться за нее. Ее охватила жалость к себе при этой мысли, сладостная и вместе с тем отвратительная жалость, обманчиво мирная. Но в глубине души ее говорил какой-то голос: «Разве я могу успокоиться? Мне же ведь нужно о многом подумать. Значит, мы отправимся в путь завтра… Сколько еще осталось сделать… Так много…»

И в окружающих ее тишине и полумраке она почувствовала, что за стенами люди и природа проснулись от летнего послеобеденного сна. Далекий, смутный гул еле проникал к ней сквозь щели закрытых ставен, но она знала, что люди уже ходили по дорогам, катались на лодках, играли в теннис и пили чай на террасе отеля. В своем полудремотном состоянии она как бы видела перед собой веселую, пеструю толпу дачников, миниатюрных, как игрушки, но совершенно отчетливо кружащихся перед нею. Карманные часы громко тикали на столике у кровати и о чем-то ей напоминали. Беате вдруг захотелось узнать, который час, но у нее не было силы повернуть голову или зажечь свет. Какой-то близкий шорох из сада стал слышаться все более явственно. Что это могло быть? Очевидно, человеческие голоса. Так близко? Голоса в саду? Кто это — Гуго и Фриц? Разве возможно, чтобы они оба уже вернулись? Ну да, уже приближался вечер, и Фрицу не терпелось — он вернулся скорее, чем предполагал. Но Гуго? Она ведь и не надеялась, что он вернется со своей так называемой экскурсии раньше полуночи. Кто же им отпер? Разве она не закрыла двери? Девушка не могла вернуться так скоро. Они, наверное, сначала позвонили, а она не слышала во сне. Тогда они, вероятно, перелезли через забор, а что она дома, этого они, конечно, не подозревают. Одни из них смеется. Это не Гуго. Но и Фриц не так смеется. Вот засмеялся другой. Это Фриц. А теперь опять первый. Кто же это? Он говорит. Это не голос Гуго. Так, значит, это Фриц и кто-то другой с ним в саду. Вот они совсем близко. Они как будто сели на белую скамейку под окном. Теперь она слышит, как другой называет первого по имени. Руди… Так вот с кем Фриц сидит под окном.

Что же, в этом нет ничего удивительного. Еще недавно в ее присутствии говорили, что Руди Бератонер скоро опять приедет. Может быть, он уже раньше приходил, никого не застал, а потом на вокзале встретил Фрица, который, побуждаемый любовью, вернулся из Ишля раньше, чем собирался. В сущности, не было никакого основания ломать себе голову над этим. Просто оба молодых человека пришли в сад и сидят на белой скамейке под окном соседней комнаты. Значит, нужно встать, одеться и выйти к ним. Зачем? Разве это так необходимо? Неужели ей уж так хочется поскорее увидать Фрица или хочется поговорить с наглым юношей, который недавно с такой насмешливой точностью передразнивал голос и манеры ее покойного мужа? Но, в конце концов, ей не оставалось ничего другого, как пойти поздороваться с молодыми людьми. Не сидеть же здесь, предоставляя молодым людям болтать о чем вздумается. Что разговор их будет не особенно приличный, это она могла предположить заранее. Но не все ли равно? Пусть говорят что хотят.

Беата поднялась и села на край кровати. До слуха ее дошло первое явственное слово, имя ее сына. Конечно, они говорят о Гуго, и не трудно догадаться, что они о нем говорят. Вот они опять рассмеялись. Но слова не доходили до нее. Если бы она подошла ближе к окну, она могла бы следить за разговором. Но, кажется, лучше этого не делать. Вдруг услышишь неприятное. Во всяком случае, самое лучшее — поскорее одеться и пойти в сад. Но Беате все же захотелось раньше подкрасться к закрытым ставням. Она прильнула к узкой щели, выглянула, но увидела только полоску зелени и затем другую, синюю полоску неба. Но зато ей было слышно, что говорят на скамейке. Опять до нее донеслось только имя Гуго. Все остальное говорилось таким шепотом, как будто принималось в соображение, что их могут подслушать. Она приложила ухо к щели и с облегчением улыбнулась. Они говорили о школе. Она совершенно ясно услышала: «Этому негодяю хотелось бы его срезать». А затем еще: «Злая собака!» Она опять тихонько ушла в глубь комнаты, быстро вынула удобное домашнее платье и надела его. Затем, побуждаемая непреодолимым любопытством, она опять подкралась к окну. И тут она услышала, что речь идет уже не о школе. «Она баронесса?» — Это был голос Руди Бератонера. А затем… какое отвратительное слово! «Он весь день с нею и, конечно…» — Да, это был голос Фрица. Она невольно заткнула уши, отошла от окна и решила скорее выйти в сад. Но еще прежде, чем она дошла до дверей, ее опять потянуло к окну — она опустилась на колени, прильнула ухом к щели и стала слушать с широко раскрытыми глазами и пылающими щеками.

Руди Бератонер рассказывал что-то, временами понижая голос до шепота, но из отдельных слов, которые слышала Беата, ей сделалось постепенно ясно, о чем шла речь. Руди рассказывал о каком-то своем приключении: Беата слышала французские любовные слова, которые Бератонер передавал слащаво-тонким голоском. Он передразнивал разговор своей приятельницы. Кто же спит рядом с его комнатой? Его сестра. Так это, значит, гувернантка… Дальше… Когда сестра спит, гувернантка приходит к нему. А потом, потом?.. Она не хочет слушать и все-таки продолжает слушать с возрастающим волнением. Она жадно впивает весь рассказ, до которого ей нет никакого дела. Она чувствует отвращение и вместе с тем какое-то удовольствие.

Какое слово! Какой тон! Так вот как мальчики говорят о своих любовницах. Нет, нет! Не все и не о всех. Можно себе представить, что это за женщина! Она, наверное, заслуживает, чтобы о ней так говорили. Но чем же она, и сущности, заслуживает? Что она сделала? Это становится отвратительным только когда об этом говорят. Только слова придают всему такой низкий смысл. Когда Руди Бератонер держит любовницу в своих объятиях, он, наверное, очень нежен с нею и говорит милые любовные слова… как все они в такие минуты. Как бы ей хотелось взглянуть теперь на лицо Фрица. О, она может себе представить, какой у него вид. Наверное, щеки его горят и глаза сверкают… На минуту все смолкло. Очевидно, Руди кончил рассказывать. И вдруг она услышала голос Фрица… Он задал вопрос: «Как, ты хочешь знать все подробности?» В Беате зашевелилось глухое чувство ревности. «Как, и на это ты хочешь ответа?» — «Да!» — говорит Руди Бератонер… Так говори, по крайней мере громче. Я хочу слушать, что ты говоришь, негодяй, который оскорбил моего мужа в гробу, а теперь унижаешь и оскорбляешь свою возлюбленную. Громче! Да, это было достаточно громко…

Он уже не рассказывал, он спрашивал: не имеет ли и Фриц здесь… Ах, негодяй! Молчи, не говори таких гнусных слов. Это все равно напрасно. Ты ничего не узнаешь. Фриц еще мальчик, но больший рыцарь, чем ты. Он знает, чем он обязан честной женщине, которая подарила ему свою благосклонность. Не правда ли, мой милый Фриц, ты ничего не скажешь?.. Что-то пригвоздило ее к полу так, что она не могла встать, не могла поспешить к ним и прекратить страшный разговор. Да и зачем? Руди Бератонер все равно не остановился бы. Не получив ответа, он повторил бы свой вопрос в другой раз. Лучше остаться здесь и слушать, чтобы знать всю правду. — Почему так тихо, Фриц? Говори, говори. Почему тебе и не похвастать?.. Такая приличная женщина, как я!.. Это ведь не то что гувернантка. — Бератонер заговорил громче. Беата слышит совершенно явственно, как он говорит: «Какой же ты дурак!» — Не позволяй ругать себя дураком, Фриц. Как, ты ему не веришь, негодяй? Ты хочешь непременно выведать у него его тайну? Может быть, ты даже догадываешься? Может быть, тебе уже другой кто-нибудь сказал?

И опять она слышит шепот Фрица, но совершенно не может разобрать слов. А Бератонер продолжает настойчивым, грубым топом: «Как, замужняя женщина? Да что ты? Вероятно, тоже такая…» — Замолчи же, негодяй! — Она чувствует, что никогда в жизни никого так не ненавидела, как этого мальчишку, который ее оскорбляет, не зная, что это она — та, о которой он говорит. — Как, Фриц? Да ради Бога, погромче! «Уже уехала?» Что? Разве я уже уехала? Ну да, отлично, Фриц: ты хочешь отвлечь подозрение от меня. — Она вслушивается, она впитывает его слова: «Вилла у озера. Муж адвокат». Ах какой бездельник! Как очаровательно он лжет. Ей было бы совсем весело, если бы страх не впивался в нее все глубже своими когтями. — Что? Муж страшно ревнив? Грозил убить ее, если когда-нибудь узнает? Что? До четырех часов утра… Каждую ночь… каждую… ночь… Довольно, довольно! Да замолчишь ли ты наконец? Как тебе не стыдно? Зачем ты обливаешь меня грязью? Если твой друг и не знает, кто та, о которой ты говоришь, то ведь ты это знаешь. Почему ты не солжешь? Довольно, довольно! — Она хочет заткнуть себе уши, но вместо того слушает все более и более напряженно. Ни один звук, ни одно слово не ускользает от нее; уста ее нежного мальчика говорят о блаженных ночах, которые он провел в ее объятиях, говорят это словами, которые хлещут ее, как удары кнута, в выражениях, которые она в первый раз в жизни слышит, но сразу понимает, причем лицо ее горит от стыда. Она ведь знает, что все, что рассказывает Фриц в саду, — истинная правда. Вместе с тем она чувствует, что эта правда уже перестает быть правдой, что его отвратительная болтовня превращает в грязь и в ложь то, что было для нее блаженством. И этому человеку она принадлежала, ему первому отдалась с тех пор, как сделалась свободной! Она стиснула зубы, ее щеки и лоб горели, колени ее до боли прижались к полу.

Вдруг она вздрогнула. Руди Бератонер спросил Фрица, где дом его возлюбленной и почему это все уехали среди лета.

— Да ведь я не верю ни одному слову. Жена адвоката! Просто смешно. Хочешь, я тебе скажу, кто это.

Беата слушает ушами, сердцем, всем своим существом, но не может расслышать ни слова. Она только ясно чувствует, что Бератонер указал на окно, за которым она притаилась. И вот Фриц ответил:

— Что ты, что ты? Ты с ума сошел!

На это Бератонер возразил:

— Да ну, брось. Я это уже заметил. Не всякому так удобно бывает. Она-то, конечно… Но если бы я хотел…

Беата больше ничего не слышала, сама не зная почему. Возможно, что прилив крови к ушам заглушил последние слова Бератонера. Целый мир рушился для нее в этом шепоте, пока вдруг не раздались слова Фрица:

— Замолчи! Что, если она дома?

Слишком поздно ты об этом вспомнил, милый мой мальчик…

— Так что ж? — громко и нагло сказал Бератонер.

Тогда Фриц опять начал быстро и взволнованно шептать. Беата услышала, как оба поднялись со скамейки. О Боже, что же будет теперь? Она вытянулась на полу: так нельзя будет увидеть ее в щель. Тени промелькнули мимо ставней, она услышала шаги по гравию, услышала несколько быстро сказанных шепотом слов, сдержанный смех, который звучал уже издалека. Потом все кончилось. Она стала ждать. Ничто не шевелилось. Потом она опять услышала голоса, замиравшие в саду, затем долго ничего не слышала, пока наконец не убедилась, что оба они ушли. Они, вероятно, снова перелезли через забор и продолжали рассказывать друг другу свои истории. А разве не все еще рассказано? Разве Фриц что-нибудь забыл? В таком случае он расскажет теперь. При своей очаровательной привычке к лжи, он еще что-нибудь присочинит, чтобы похвастать перед своим другом Бератонером… Да его и винить нельзя. В этом радости молодой жизни. Один соблазнил гувернантку своей сестры, другой мать своего школьного товарища, а третий баронессу, которая прежде была актрисой. Да, они уже имеют право судить о жизни; они знают женщин и могут утверждать, что все они похожи одна на другую.

Беата тихо застонала. Она все еще лежала, вытянувшись на полу. Зачем вставать? Зачем торопиться вставать? Ведь если она решится встать, то только для того, чтобы положить всему конец. Как бы она могла встретиться теперь с Фрицем и с его другом? Она должна была бы плюнуть им в лицо, ударить их кулаком. Разве не было бы радостью и облегчением броситься за ними и крикнуть им в лицо: «Мальчишки, негодяи! Как вам не стыдно? Как вам не стыдно?»

Но она знала, что этого не сделает. Она почувствовала, что не стоит этого делать; ведь она уже решила, должна была решить, что уйдет туда, где ее не настигнет никакой позор, никакая насмешка. Она так опозорена, что не может более показаться на глаза людям. Ей осталось еще только одно на земле — проститься с единственным дорогим ей существом. Только с ним одним. Но, конечно, он не должен знать, что она с ним прощается. Только она одна будет знать, что оставляет его навеки, что в последний раз целует любимый детский лоб. Как странно думать об этом, лежа недвижно на полу. Если бы кто-нибудь вдруг вошел в комнату, он бы, наверное, думал, что она умерла. «Где меня найдут? — продолжала она думать. — Как я это свершу? Как я достигну того, что буду лежать без чувств и никогда больше не проснусь?»

Она вздрогнула, услышав шум в передней. То были шаги Гуго. Он прошел по коридору мимо ее комнаты и открыл дверь к себе; затем все опять смолкло. Он вернулся. Она уже не одна в доме. Медленно, с ноющими членами, она поднялась. В комнате было уже почти темно, и воздух показался ей вдруг невыносимо душным. Она не понимала, зачем она так долго лежала на полу и почему не открыла раньше ставней.

Она быстро их распахнула и увидела расстилавшийся перед нею сад, высившиеся вдали горы, темнеющее небо — ей казалось, что всего этого она не видала много дней и много ночей. Таким изумительным покоем овеян был этот маленький мир в вечернем свете, так было тихо, что и Беата почувствовала себя более спокойной. Вместе с тем в ней тихо шевелился страх, что этот покой может ее обмануть и смутить.

И она сказала самой себе: то, что я слышала, я действительно слышала; то, что случилось, действительно случилось. Покой этого вечера, покой этого мира — не для меня; придет утро, шум дня возобновится, люди будут по-прежнему злые и скверные, любовь останется все той же грязью. И я этого уже никогда не забуду: ни днем, ни ночью, ни в одиночестве, ни в новой радости, ни на чужбине. Одно у меня осталось еще сделать на земле — поцеловать моего мальчика на прощание в лоб и уйти. Что он теперь делает один у себя в комнате? Из его открытого окна струится слабый свет на зелень луга и на гравий дорожки. Может быть, он лег в постель, уставший от наслаждений и от долгой ходьбы.

Дрожь пробежала по ее телу, и в ней странно смешался страх с отвращением и с тоской по сыну. Но она тосковала о другом, а не о том мальчике, который лежал теперь у себя в комнате, сохранив в своем теле аромат Фортунаты. Ее влекло к прежнему Гуго, к ее свежему, чистому мальчику, который когда-то рассказывал ей о поцелуе маленькой девочки на уроке танцев, к тому Гуго, с которым она ездила в дивный летний день по зеленым долинам; ей хотелось, чтобы это время вернулось, чтобы она сделалась другой, сделалась опять матерью, достойной этого сына, а не женщиной, о которой дрянные мальчишки могли грязно разговаривать, как о блуднице.

О, если бы возможно было чудо! Но чудес нет. Нельзя изгладить из существования тот час, когда она с пылающими щеками, с ноющими коленями жадно внимала рассказу о своем позоре и о своем счастье. Еще через десять, через двадцать, через пятьдесят лет, глубоким стариком Руди Бератонер будет помнить, как он сидел мальчиком на белой скамейке в саду Беаты Гейнгольд и как его школьный товарищ рассказывал ему, что ночь за ночью, до самого утра…

Она вся задрожала, заломила руки, подняла взоры к небу, которое за тихими, точно мертвыми облаками молчало в ответ на ее одинокую муку и не таило в себе более чудес. До нее смутно доносился шум озера и улицы, горы, темнея, вздымались в мерцающей звездами ночи, желтое поле стояло, сверкая, среди надвигавшихся сумерек. Как долго она еще будет здесь недвижно лежать? Чего она ждет? Разве она забыла, что Гуго может тотчас же опять уйти из дому… опять к той, которая теперь ближе ему, чем его мать? Нельзя терять времени.

Она быстро отворила дверь, вошла в маленькую гостиную и очутилась перед дверью Гуго. Лишь на одно мгновение она остановилась и стала прислушиваться. Ничего не услышав, она порывисто открыла дверь.

Гуго сидел на диване и взглянул в лицо матери, точно пробужденный от дикого сна, с широко раскрытыми глазами. По его лбу проходили странные тени от мерцающего света лампы под зеленым абажуром, которая стояла на столе посредине комнаты. Беата остановилась в дверях. Гуго поднял голову, как будто хотел подняться, но продолжал сидеть, вытянув руки и опираясь ладонями на диван. Беата с мучительной болью почувствовала мертвенность этого мгновения. Несказанный страх охватил ее душу; она сказала себе: он все знает. «Что теперь будет?» — подумала она, не переводя дыхания.

Но в эту минуту она увидела, как по лицу Гуго прошла усталая улыбка, выражавшая не упрек, а скорее болезненное смущение. И с проницательностью, обостренной чувством собственной вины, она поняла, что странный вид ее сына не имел никакого отношения к ней. Она подошла к нему, приняла искусственно-веселый вид и спросила его:

— Ты спал, Гуго?

— Нет, мама, — ответил он. — Я только лежал.

Она взглянула в бледное, измученное детское лицо. Несказанное сострадание, в котором точно жаждало утонуть ее собственное горе, поднялось в ней. Она коснулась пальцами его спутанных волос, обняла его голову, села рядом с ним и начала говорить с большой нежностью.

— Что с тобой, мой мальчик? — Но дальше она ничего не могла сказать. Его лицо мучительно исказилось. Она взяла его руки; он рассеянно сжал ее руку, погладил ее пальцы и поглядел на нее со стороны. Улыбка его казалась какой-то маской, глаза его покраснели, грудь стала подниматься и опускаться, и вдруг он соскользнул с дивана, опустился к ногам матери, положил голову ей на колени и горько заплакал.

Беата задрожала в глубоком испуге и все же как-то внутренне успокоенная; она сначала ничего не говорила, дала ему выплакаться, нежно гладила его волосы и спрашивала себя в глубокой тревоге: что могло случиться? И она тотчас же утешила себя: может быть, ничего страшного. Просто, быть может, нервы не выдержали. Она вспомнила о таких же судорожных припадках, которым был подвержен ее муж; припадки эти вызывались пустяшными причинами: после волнения от большой роли, после чего-нибудь, оскорбившего его актерское тщеславие, — или даже казались иногда совсем беспричинными. Но вдруг ей пришло в голову, что Фердинанд, быть может, плакал у ее ног от страданий, причиненных ему другими женщинами. Не все ли равно? В чем бы он ни был виновен, его вина была искуплена. И все это было так далеко… Теперь у ее ног плачет ее сын, и она знает, что он плачет из-за Фортунаты. Какое страдание глядеть на его слезы! В какие глубины погрузилось ее собственное горе, когда она увидела душевную муку сына. Куда исчез ее позор, ее мука и жажда смерти перед пламенным желанием поднять дух любимого существа, плакавшего у ее ног? С бесконечной жаждой помочь ему она прошептала:

— Не плачь, мой мальчик, все обойдется.

И когда он отрицательно покачал головой, она продолжала решительным тоном:

— Все обойдется, поверь мне!

И она вдруг почувствовала, что обратилась с этими словами утешения не только к нему, но и к самой себе. Если бы только в ее силах было победить отчаяние сына, помочь ему, наполнить его душу новой бодростью, то одно это сознание, одна его благодарность, одно то, что он вернулся к ней, дало бы и ей возможность и силу продолжать жить.

И вдруг ее воображению вновь представилась та фантастическая местность, в которой она с Гуго гуляла в мечтах; опять у нее мелькнула блаженная мысль: «О, если бы я могла уехать с Гуго в то путешествие, о котором я мечтала прежде, чем пришел страшный час; если бы мы могли не возвращаться более на родину! Там, на чужбине, вдали от людей, которые меня знали, в новой атмосфере, какая бы началась у нас прекрасная жизнь!»

Вдруг он поднял голову с ее колен и с блуждающим взором, с искаженным лицом хрипло крикнул:

— Нет, нет — все кончено!

Он встал, посмотрел рассеянным взором на мать, сделал несколько шагов к столу, точно искал на нем что-то, несколько раз прошел по комнате, опустил голову и наконец недвижно остановился у окна, устремив взор во мрак ночи.

— Гуго! — воскликнула мать.

Она следила за ним глазами, но была не в силах подняться с дивана. И опять она повторила с мольбой:

— Гуго, мой мальчик!

Тогда он обернулся к ней, опять взглянул на нее с застывшей улыбкой, более мучительной для матери, чем его крик.

И опять она спросила, содрогнувшись:

— Что случилось?

— Ничего, мама, — ответил он с какой-то напускной веселостью.

Она опять решительно поднялась и подошла к нему:

— Знаешь, что я пришла предложить тебе?

Он взглянул на нее.

— Отгадай.

Он покачал головой.

— Хочешь совершить со мной вместе небольшое путешествие?

— Путешествие? — повторил он, точно не понимая ее.

— Да, Гуго, путешествие — в Италию. У нас достаточно времени. Школа начинается еще только через три недели. До тех пор мы вернемся. Как ты думаешь?

— Не знаю, — ответил он.

Она обняла рукой его шею. «Как он похож на Фердинанда, — вдруг подумала она. — Фердинанд играл раз роль мальчика и был совсем такой, как теперь Гуго». И она продолжала в шутливом тоне:

— Так вот, Гуго, я решила, что мы поедем путешествовать. Да, мой мальчик. Это совсем решено. А теперь вытри глаза, освежи лоб и пойдем.

— Куда?

— Как куда? Сегодня ведь воскресенье, и дома нет ужина. Кроме того, мы условились встретиться со всей компанией: с Арбесбахерами, Вельпонерами и Фрицем. А катание на лодке при луне — ты разве не помнишь, что оно тоже назначено на сегодня?

— Пойди лучше одна, мама; я потом приду.

Вдруг на нее напал безумный страх. Неужели он хочет ее удалить? Почему? Она отстранила страшную мысль и сказала, сдерживая себя:

— Разве ты не голоден?

— Нет, — ответил он.

— И я тоже. Так хочешь погулять сначала?

— Погулять?

— Да, мы сделаем маленький крюк, прежде чем пойти в Seehotel.

Он с минуту поколебался. Она стояла, напряженно ожидая его ответа. Наконец, он кивнул в знак согласия.

— Хорошо, мама. Ты скоро будешь готова?

— Да я уже готова. Только накину пальто.

Но она не двигалась с места. Не обращая на нее внимания, он подошел к умывальнику, палил из кувшина воды себе на руку и освежил лоб, глаза и щеки. Потом провел несколько раз гребенкой по волосам.

— Охорашивайся, так и надо, — сказала Беата.

Ей вспомнилось при этом, как часто она говорила эти слова Фердинанду, когда он собирался уходить… Бог весть куда. Гуго взял шляпу и сказал с улыбкой:

— Я готов, мама.

Она быстро пошла к себе в комнату, взяла пальто и застегнула его, уже вернувшись в комнату Гуго, который ее спокойно ждал.

— Идем, — сказала она.

Выйдя из дому, они увидели горничную, которая возвращалась домой после воскресной прогулки. Хотя она очень почтительно поклонилась, все же Беата вдруг поняла, что она осведомлена обо всем происходившем за последнюю неделю в доме. Но Беату это не волновало. Все ей было безразлично в сравнении с радостным сознанием, что Гуго идет рядом с нею. Ей этого так давно недоставало.

Они шли вдоль лугов под безмолвным синим сводом ночного неба, тесно прижавшись друг к другу и так быстро, точно направлялись к намеченной цели. Вначале они не говорили ни слова, но, когда вступили в темноту леса, фрау Беата обратилась к сыну.

— Хочешь, возьми меня под руку, Гуго, — сказала она.

Он взял ее под руку, и ей сделалось легко на душе. Они продолжали путь под тяжелой сенью деревьев, и сквозь густые ветви виднелся свет из вилл, расположенных в глубине. Рука Беаты коснулась руки Гуго, затем она поднесла его руку к губам и поцеловала ее. Вскоре они вошли в широкую зеленовато-синюю полосу света, выходившего из ворот вельпонеровской виллы. Тут они могли бы взглянуть друг другу в лицо, но они глядели в темноту, которая сейчас же их поглотила. В этой части леса мрак был такой густой, что пришлось идти медленно, чтобы не споткнуться.

— Осторожно, — сказала Беата.

Гуго покачал головой, и они еще теснее прижались друг к другу.

Вскоре они увидели дорожку, знакомую с более светлого времени; она вела вниз, к озеру. Они свернули на нее и вскоре вышли на освещенное место; слегка уходившие вдаль деревья открывали луг, над которым высилось все еще беззвездное небо. Полусгнившие деревянные ступеньки с хрупкими перилами, едва дававшими опору для рук, вели вниз, на большую дорогу, которая направо терялась в ночном мраке, а налево вела обратно в городок, откуда виднелись многочисленные огни. В этом направлении и пошли в безмолвном единении Гуго и Беата. Совместная прогулка во мраке как будто сблизила их почти без слов, и Беата сказала беззаботным, почти счастливым тоном:

— Я не люблю, Гуго, когда ты плачешь.

Он ничего не ответил, даже не повернулся к ней, а смотрел на стального цвета озеро, которое тянулось, как узкая полоса, вдоль гор.

— Прежде, — начала снова Беата, и в голосе ее слышался вздох, — прежде ты мне все рассказывал.

Ей снова показалось, что она говорит эти слова Фердинанду и хочет выведать у своего умершего мужа все тайны, которые он так позорно скрывал от нее при жизни. «Что это я с ума схожу, — подумала она, — или уже сошла?» И как бы для того, чтобы вернуть себя к действительности, она резко схватила Гуго за руку — он вздрогнул от испуга. Она продолжала говорить:

— Не легче ли будет тебе, Гуго, если ты мне все расскажешь?

И она опять взяла его под руку. Но в то время как ее собственный вопрос продолжал звучать в ней, она почувствовала, что вопрос этот вызван был не только желанием облегчить душу Гуго, но и каким-то странным любопытством, возникшим в ней и которого она внутренно стыдилась; Гуго, точно чувствуя что-то таинственно-нечистое в ее вопросе, ничего не отвечал; он даже точно намеренно снял ее руку со своей руки.

Разочарованная и оставленная сыном, Беата шла рядом с ним по печальной дороге. «Что я в жизни, — со страхом спрашивала она себя, — если я даже не мать? Неужели наступил день, когда я теряю все сразу? Неужели я только блудница, о которой говорят испорченные мальчишки? И то чувство близости к Гуго, то чувство нашей общей защищенности там, во мраке леса, неужели и оно обман? В таком случае, все погибло. Но почему эта мысль так меня пугает? Ведь это уже давно решено. Я уже решила покончить с собой. Разве я не знала, что мне не остается ничего другого?»

За нею по темной дороге, подобно насмешливым призракам, гнались и шипели страшные слова, которые она сегодня впервые услышала, прижавшись к оконной щели, слова, которые означали ее любовь и ее позор, ее счастье и ее смерть. И на мгновение она вспомнила, как о сестре, о той, которая бегала по морскому берегу, преследуемая злыми духами, вспомнила о радости и о муке…

Они приближались к городу. Свет, который в нескольких сотнях шагов падал широкой полосой на воду, струился с террасы, где знакомые им люди ужинали и ждали их прихода. Вступить снова в круг этого света казалось Беате безумным, совершенно немыслимым. Зачем же она шла по этой дороге? Зачем было идти рядом с Гуго? Какой трусостью было ее желание попрощаться с ним. Она для него только назойливая женщина, которая хочет проникнуть в его тайну. Вдруг она увидела, что глаза его были устремлены на нее так, точно он искал у нее помощи, — это пробудило в ней новые надежды.

— Гуго! — сказала она. И точно запоздалым ответом на вопрос, который она сама уже забыла, прозвучали его слова:

— Нет, не обойдется! Не к чему и рассказывать: все равно это не поможет.

— Гуго! — воскликнула она, точно освобожденная тем, что он нарушил молчание. — Все пройдет! Ведь мы уезжаем далеко отсюда…

— Да разве это может помочь, мама?

Он пошел быстрее, и она шла рядом с ним; вдруг он остановился, взглянул на озеро и глубоко вздохнул, точно с одиноких вод неслись навстречу ему утешение и мир. По озеру скользило несколько освещенных лодок. «Неужели это уже наши? — мельком подумала Беата. — Луны еще нет». И вдруг ей пришла в голову новая мысль.

— А что, Гуго, — сказала она, — если бы мы поехали кататься по озеру?

Он поднял глаза, точно искал на небе луну. Беата поняла его взгляд и сказала:

— Нам не нужно луны.

— Как же кататься в темноте? — спросил он слабым голосом.

Беата взяла его голову руками, взглянула ему в глаза и сказала:

— Ты мне все расскажешь. Ты мне скажешь, что случилось, скажешь так, как говорил прежде.

Она сама с удивлением почувствовала всю силу своего желания. Она знала, что среди ночной тиши знакомого озера его покинет смущение, мешающее ему признаться матери в том, что с ним произошло. Так как она поняла по его молчанию, что он уже больше не сопротивляется, то решительно направилась к домику, где стояла их лодка. Дверь была только прислонена. Она вошла с Гуго в темное помещение, сняла лодку с цепи и быстро вошла в нее вместе с Гуго; она торопилась, точно боясь опоздать. Гуго взял одно весло, оттолкнул лодку, и через мгновение они уже были под открытым небом. Тогда Гуго взял и второе весло и повел лодку вдоль берега мимо Seehotel'я так близко, что до них доносились голоса с террасы. Беате даже казалось, что она различала среди других голосов голос архитектора. Отдельные фигуры и лица нельзя было разглядеть с воды. «Как легко бежать от людей! Не все ли равно, — подумала Беата, — что они обо мне говорят, что они обо мне знают или думают? Просто отчаливаешь от берега в лодке, проезжаешь мимо людей, и, хотя бы даже доносились их голоса, все становится совершенно безразличным. Лишь бы только не вернуться назад», — еще глубже прозвучало в ней, и она вся задрожала…

Она сидела у руля и направила лодку на середину озера. Месяц все еще не всходил, но вода вокруг них точно сохраняла в себе дневное солнце и окружала лодку тусклым световым кругом. Временами с берега доходил луч, при свете которого Беата глядела на лицо Гуго: оно становилось все более свежим и безмятежным. Когда они отплыли довольно далеко, Гуго опустил весла, снял сюртук и расстегнул ворот. «Как он похож на своего отца! — подумала Беата с изумлением и болью. — Только я не знала Фердинанда таким молодым. И как он красив! Лицо благороднее, чем у Фердинанда. Но ведь я не знала его лица и голоса его не знала: у него был всегда голос и лицо кого-нибудь другого. Разве я вижу Гуго сегодня в первый раз?» И в ней проснулся беспредельный ужас. Черты Гуго постепенно расплывались по мере того, как лодка подходила к ночным теням гор. Он начал снова грести, но очень медленно, и они едва двигались с места.

«Теперь пора», — подумала Беата, но на мгновение не могла сообразить, что пора, пока наконец не почувствовала, точно пробуждается от сна; ее охватило страстное желание узнать, что пережил Гуго. Она спросила:

— Так что же случилось, Гуго?

Он покачал головой. Но она почувствовала с все более возрастающим напряжением, что его решимость уже поколеблена.

— Говори же, Гуго, — сказала она. — Ты можешь мне все сказать. Я ведь уже многое знаю.

И чтобы нарушить последние чары, она прошептала в ночной тиши:

— Фортуната!

Гуго задрожал всем телом так сильно, что дрожь его точно передалась лодке. Беата продолжала расспрашивать:

— Ты был сегодня у нее, и вот каким ты вернулся… Что она тебе сделала?

Гуго молчал; он продолжал равномерно грести и глядел в воду.

Вдруг на Беату нашло точно просветление. Она подняла руку ко лбу, точно удивляясь, что раньше не догадалась, и, нагнувшись к Гуго, быстро прошептала:

— Вернулся заморский капитан и застал тебя у нее?

Гуго взглянул на нее:

— Капитан?

Теперь только она вспомнила, что, может быть, тот, о котором она говорила, совсем не капитан.

— Я говорю о бароне, — сказала она. — Он приехал? Он застал вас вдвоем? Он тебя оскорбил? Он тебя ударил, Гуго?

— Нет, мама. Того, о ком ты говоришь, нет. Я его даже не знаю. Клянусь тебе.

— Так в чем же дело? — спросила Беата. — Она тебя разлюбила? Ты ей… наскучил? Она смеялась над тобой? Она тебя… выгнала, да?

— Нет, мама. — И он замолчал.

— Так что же, Гуго? Говори.

— Не спрашивай, мама. Это слишком страшно.

Ее любопытство дошло до какого-то безумно сладострастного желания все узнать. Ей казалось, что она сейчас услышит ответ на все ужасы этого дня, полного загадок. Она подняла обе руки, точно хотела ухватиться за что-то, рассеивавшееся вокруг нее, потом спустилась с рулевой скамейки и очутилась у ног Гуго.

— Говори же, — начала ока, — ты можешь мне все сказать; не бойся меня, я все понимаю! Все. Я твоя мать, Гуго, и я женщина. Вспомни, что я женщина. Не бойся меня оскорбить, не бойся задеть мою стыдливость. Я тоже много пережила за последнее время. Я ведь еще не… старая женщина. Я все понимаю. Я слишком много понимаю, мой сын… Не думай, что мы теперь далеки друг от друга и что есть вещи, о которых ты не можешь со мной говорить.

Она чувствовала, что выдает себя, чтобы заманить его. У нее сладостно кружилась голова перед глубинами, из которых поднимались ее вопросы.

— О, если бы ты знал, Гуго, если бы ты знал…

И он ответил:

— Я знаю, мама.

Она вся задрожала. Откуда раздались эти слова? Неужели они сорвались с его уст? Они звучали так, точно явились из неведомых ей глубин. Он знал. И Беата не почувствовала ни удивления, ни ужаса, а только освобождающее чувство близости и объединенности с ним. Она лежала перед ним на коленях и целовала его руки. Ее всю охватило точно какое-то смутное опьянение. Куда несла их лодка? Через какие сновидения она мчала их? Через какой мрак? Через какие неведомые края? Неужели опять причалит к берегу? И она чувствовала, как голова Гуго склонялась все ниже к ее плечу, и радовалась тому, что аромат ее шеи ласкал и опьянял его.

— Расскажи! — приказала она.

И он стал говорить, по ничего не рассказывал. Глухими отрывистыми словами он объяснил только, что никогда более не может показаться людям. То, что с ним случилось, прогнало его навсегда из жизни.

— Я обезумел, и я не знаю, как это случилось. Они меня напоили.

— Кто? Кто? Они тебя напоили? Ты был не один с Фортунатой?

Она вспомнила, что видела его недавно в обществе Вильгельмины Фаллен и наездника. Значит, и они были там сегодня. И задыхающимся голосом она спросила его:

— Что же случилось?

И хотя Гуго ей не ответил, все же она вдруг все поняла; но того отчаяния и отвращения, которого она ожидала, в душе ее не было. Ее глазам представилась дикая картина в темноте, и она хотела отвернуть от нее испуганный взор, но картина эта с наглым бесстыдством проникала за опущенные веки.

Гуго спустился со скамейки и очутился рядом с Беатой. Лихорадочно дрожащими руками держались они друг за друга и прижались друг к другу умирающими устами. Они знали, каждый для себя и каждый о другом, что из того страшного, что они испытали и пережили, нет возврата к жизни и что небо не таит для них более утренней зари в облаках. Что они были когда-то матерью и сыном, они знали и в то же время забыли в чарующем предчувствии вечной ночи.

Лодка неслась без руля и без цели по волнам сквозь сны и дали.

Когда Беата почувствовала, что к ней возвращается сознание, она обрадовалась, что ей даровано было достаточно душевной силы, чтобы оградить себя от окончательного пробуждения. Крепко держась за обе руки Гуго, она перегнулась через край лодки. Когда лодка накренилась, глаза Гуго широко раскрылись, и в них была тень ужаса, в последний раз соединившая его с обычной человеческой судьбой. Беата притянула возлюбленного сына, обреченного на смерть, к своей груди. Понимая, прощая, освобожденный, он закрыл глаза; а ее глаза еще раз впитали вид серых облаков, поднимавшихся в надвигавшейся близости зари, и, прежде чем мягкие волны проникли за ее веки, угасающий взгляд Беаты воспринял последние тени уходящего мира.

Игра на рассвете

I

— Господин лейтенант!.. Господин лейтенант!.. Господин лейтенант!

Лишь при третьем окрике молодой офицер зашевелился, потянулся и повернул голову к двери. Спросонья, не поднимаясь с подушек, он пробормотал:

— В чем дело?.. — Затем, очнувшись от сна, увидел в полумраке денщика, стоящего в дверях, и закричал: — Черт побери! Да что там случилось в такую рань?

— Господин лейтенант, во дворе дожидается один человек, он хочет говорить с господином лейтенантом.

— Какой там еще человек? В такой-то час? Я же велел не будить меня по воскресеньям!

Денщик подошел к кровати и протянул Вильгельму визитную карточку.

— Ты что, дурья голова, думаешь, я филин, что могу читать в темноте? Открой окно!

Но не успел лейтенант договорить, как Йозеф уже распахнул окно и поднял грязновато-белые шторы. Офицер, приподнявшись на подушках, прочитал имя, стоявшее на карточке, затем опустил ее на одеяло, рассмотрел еще раз, пригладил свои белокурые, коротко остриженные и растрепанные после сна волосы и стал быстро соображать: «Не принять? Невозможно! К тому же для этого нет никаких оснований. И разве принять человека — значит встречаться с ним? Да и в отставку-то он вынужден был подать только из-за Долгов. Другим просто больше повезло. Но что ему от меня нужно?» Он снова обратился к денщику:

— Как он выглядит, этот господин обер… господин фон Богнер?

Денщик, грустно улыбнувшись, ответил:

— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, мундир был больше к лицу господину обер-лейтнанту.

Вильгельм помолчал секунду, затем сел на постели.

— Ну что ж, проси. И пусть господин… обер-лейтенант великодушно извинит, если я буду не совсем одет. И еще… Кто бы меня ни спрашивал, обер-лейтенант Гёхстер или лейтенант Венглер, господин капитан или кто-нибудь другой — меня дома нет, понятно?

Когда Йозеф закрыл за собой дверь, Вильгельм быстро натянул китель, причесался, подошел к окну и выглянул вниз, на еще безлюдный казарменный двор. Он увидел, как его бывший товарищ в черном, надвинутом на глаза котелке, в распахнутом желтом пальто, в коричневых, немного пыльных штиблетах понуро расхаживал там, внизу, взад и вперед, и сердце у него сжалось. Он открыл окно и хотел было помахать ему и громко поздороваться, но в это мгновенье к гостю подошел денщик, и Вильгельм заметил, каким боязливым волнением напряглось лицо его старого товарища в ожидании ответа. Но так как ответ был благоприятен, лицо Богнера прояснилось, и он вместе с денщиком скрылся в воротах под окном, которое Вильгельм тотчас же закрыл, словно предстоящий разговор требовал особых предосторожностей. И для него сразу исчез аромат весны и леса, который в этот утренний воскресный час проник даже на казарменный двор, где всю неделю его не было и в помине.

«Что бы ни случилось… — подумал Вильгельм. — А что, собственно, может случиться?.. Сегодня я непременно поеду в Баден и пообедаю там в „Вене“, если, конечно, меня, как в прошлый раз, не оставят обедать Кесснеры».

— Войдите! — Вильгельм с наигранной живостью протянул руку вошедшему. — Здравствуй, Богнер. Искренне рад тебя видеть. Почему ты не раздеваешься? Взгляни, здесь все как и раньше. Больше комната не стала. Но «в каждой маленькой лачуге для влюбленных место есть».

Отто вежливо улыбнулся и, словно заметив смущение Вильгельма, решил помочь ему.

— Надеюсь, бывают случаи, когда эти слова больше подходят к твоей лачуге, чем в данную минуту, — сказал он.

Вильгельм рассмеялся громче, чем требовалось.

— К сожалению, не часто. Я живу как затворник. Смею тебя уверить, что за последние месяц-полтора по меньшей мере ни одна женщина не переступала этот порог. Платон — развратник в сравнении со мной. Но садись. — Он переложил одежду с кресла на кровать. — Могу тебе предложить чашечку кофе?

— Спасибо, Касда, не беспокойся. Я уже завтракал… Вот папиросу, если позволишь…

Отто полез в карман за портсигаром, но Вильгельм жестом остановил его и указал на курительный столик, где стоял открытый ящичек с папиросами. Вильгельм подал огня, Отто молча сделал несколько затяжек, и взгляд его упал на хорошо знакомую картину, висевшую на стене над черным кожаным диваном. На ней были изображены офицерские скачки стародавних времен.

— Ну, рассказывай, как поживаешь, — сказал Вильгельм. — Почему ты не даешь о себе знать? Ведь когда мы расстались… два-три года назад… ты обещал мне, что время от времени…

— Может быть, оно и лучше, — перебил его Отто, — что я не давал о себе знать, и уж наверняка было бы лучше, если бы я не пришел и сегодня. — И неожиданно для Вильгельма он пересел в угол дивана, на другом конце которого валялось несколько зачитанных до дыр книг. — Ты же понимаешь, Вилли, — он говорил быстро и в то же время отчетливо, — что мой сегодняшний визит в такой необычный час… я знаю, ты любишь поспать по воскресеньям… этот визит имеет определенную цель, иначе я бы, конечно, не позволил себе… Одним словом, я пришел к тебе, как к старому другу, — к сожалению, я не могу больше сказать — коллеге. Не бледней, Вилли, тебе ничто не грозит: речь идет всего лишь о нескольких гульденах, которые я должен раздобыть до завтрашнего утра; в противном случае мне остается лишь… — Он по-военному повысил голос: — Впрочем, разумнее всего было сделать это еще два года назад.

— Какие глупости! — возразил Вильгельм наигранно-дружеским тоном.

Денщик принес завтрак и скрылся. Вилли разлил кофе. Он ощущал во рту горьковатый вкус, и ему было неприятно, что он не успел совершить утреннего туалета. Но не беда — по дороге на вокзал он завернет в душ. Все равно раньше полудня ему нечего делать в Бадене. Он ни с кем ни о чем не уславливался; и если он опоздает или даже совсем не приедет, этого никто и не заметит — ни господа в кафе Шопф, ни фрейлейн Кесснер; разве что ее мать, которая, впрочем, тоже весьма недурна.

— Что же ты не пьешь? — спросил он у Отто, который даже не пригубил кофе. Тот быстро отхлебнул из чашки и тотчас же заговорил:

— Буду краток. Ты, верно, знаешь, что я вот уже три месяца служу кассиром в одной электротехнической фирме. Впрочем, откуда тебе это знать? Ты ведь даже не знаешь, что я женат и у меня есть сын. Ему уже почти четыре года. Он родился еще тогда, когда я был с вами. Но об этом никто не знал. Так вот, ты догадываешься, что все это время дела мои шли не слишком блестяще. Особенно этой зимой… Мальчик болел… Впрочем, не стоит вдаваться в подробности. Словом, иногда я был вынужден залезать в кассу. Я всегда вовремя возвращал деньги, но сейчас взял, к сожалению, немного больше, чем обычно, и… — он выждал, пока Вильгельм размешает ложечкой сахар, — и, на мое несчастье, в понедельник, то есть завтра, как я случайно узнал, приезжает с завода ревизия. Мы, понимаешь ли, филиал, и через мою кассу проходят лишь очень небольшие суммы. Должен я, в сущности, пустяки — девятьсот шестьдесят гульденов. Для ровного счета скажем — тысячу. И деньги должны быть в кассе завтра, до половины девятого утра, иначе… Словом… ты оказал бы мне истинно дружескую услугу, Вилли, если бы…

Дальше он говорить не мог. Вилли было немного стыдно за старого товарища — не потому, что тот совершил растрату, а потому, что бывший обер-лейтенант Отто фон Богнер, еще несколько лет тому назад жизнерадостный, ловкий, блестящий офицер, сидел сейчас, забившись в угол дивана, бледный, беспомощный, глотал слезы и не мог говорить.

Он положил ему на плечо руку:

— Брось, Отто, нельзя же так сразу падать духом.

В ответ на это не слишком обнадеживающее вступление гость впился в него унылым и слегка испуганным взглядом.

— Собственно говоря, — продолжал Вильгельм, — я сам сейчас на мели. Все мое состояние — сто гульденов с небольшим. Сто двадцать, если быть таким же точным, как и ты. Разумеется, все они до последнего крейцера в твоем распоряжении. Но если мы немного пораскинем мозгами, выход из положения обязательно найдется.

— Ты понимаешь, — прервал его Отто, — что все остальные… выходы уже испробованы. Не будем поэтому зря ломать голову, тем более что я пришел с определенным предложением.

Вильгельм тревожно уставился на него.

— Представь себе на минуту, Вилли, что ты сам очутился в таком же затруднительном положении. Как бы ты поступил?

— Не совсем понимаю тебя, — уклончиво заметил Вильгельм.

— Я знаю, конечно, ты никогда еще не запускал руку в чужую кассу — такое может случиться только на штатской службе. Да. Но все-таки предположи, что по какой-либо… менее… криминальной причине срочно потребовалась определенная сумма. К кому бы ты обратился при таких обстоятельствах?

— Прости, Отто, я до сих пор еще не думал об этом и надеюсь… Не отрицаю, у меня тоже бывали долги: еще в прошлом месяце Гёхстер выручил меня пятьюдесятью гульденами… Разумеется, я их вернул ему первого числа — потому мне сейчас и трудно с деньгами. Но тысячу гульденов… тысячу… не представляю, где их достать.

— Правда? — переспросил Отто, пристально посмотрев на него.

— Конечно.

— А твой дядя?

— Какой дядя?

— Твой дядя Роберт.

— Как ты до этого додумался?

— Нетрудно догадаться: он много раз выручал тебя. К тому же ты регулярно получаешь от него пособие.

— С пособием давно покончено, — возразил Вилли, рассердившись на едва ли уместный в такой момент тон своего бывшего товарища. — И не только с пособием. Дядя Роберт ведет себя как-то странно. Во всяком случае, мы с ним не виделись уже больше года. В последний раз, когда я, в виде исключения, попросил у него ничтожную сумму, он чуть не вышвырнул меня за дверь.

— Вот как? — потер себе лоб Богнер. — Значит, ты уверен, что о нем нечего и думать?

— Надеюсь, ты в этом не сомневаешься, — несколько резко отозвался Вильгельм.

Внезапно Богнер вскочил с дивана, отодвинул стол и подошел к окну.

— Мы должны попытаться, — сказал он решительно. — Прости меня, но мы должны. Самое худшее, что может с тобой случиться, — это отказ и, вероятно, в не очень вежливой форме. Пусть так — и все же по сравнению с тем, что ожидает меня, если я до завтрашнего утра не достану этих паршивых гульденов, это просто мелкая неприятность.

— Может быть, — согласился Вильгельм, — но неприятность совершенно бесполезная. Будь у меня хоть малейший шанс… Надеюсь, ты не сомневаешься в моем желании помочь тебе? Но, черт побери, должны же быть и другие возможности! Что ты скажешь, например, — только не сердись, это мне сейчас пришло в голову, — о своем кузене Гвидо, у которого имение около Амштеттена?

— Поверь, Вилли, — спокойно возразил Богнер, — что с ним тоже ничего не выйдет. Иначе меня бы не было здесь. Короче говоря, во всем мире нет человека…

Вдруг Вилли поднял палец, словно давая понять, что в голову ему пришла какая-то идея.

Богнер выжидательно посмотрел на него.

— Руди Гёхстер! Поговори-ка с ним. Несколько месяцев тому назад он как раз получил наследство — двадцать-двадцать пять тысяч гульденов. Должно же от них что-нибудь остаться.

Богнер нахмурил брови и несколько нерешительно сказал:

— Три недели назад, когда мне еще не было так худо, я написал Гёхстеру… Я просил много меньше, чем тысячу, но он мне даже не ответил. Итак, ты видишь, остается один-единственный выход — твой дядя. — И когда Вилли пожал плечами, Отто добавил: — Я же знаю его, Вилли: он такой милый, обаятельный старик. Мы с ним несколько раз были вместе в театре и в Ридхофе — он, конечно, этого не забыл! Ей-Богу, не мог же он ни с того ни с сего так перемениться!

— Тем не менее, кажется, это так, — нетерпеливо прервал его Вилли. — Я тоже не понимаю, что с ним, собственно, сталось. Впрочем, в возрасте от пятидесяти до шестидесяти у людей нередко появляются странности. Короче говоря, вот уже больше года я не бываю у него в доме и не появлюсь там вновь ни при каких обстоятельствах. Это все, что я могу тебе сказать.

Богнер молча смотрел в пространство. Затем он поднял голову, окинул Вилли отсутствующим взглядом и сказал:

— Хорошо, извини меня и будь здоров.

С этими словами он взял шляпу и направился к выходу.

— Отто! — воскликнул Вилли. — У меня есть еще одна идея.

— Еще одна — это хорошо.

— Послушай, Богнер. Сегодня я как раз еду за город, в Баден. Там в кафе Шопф по воскресеньям после обеда часто собирается небольшая компания: играют в очко, в баккара, во что придется. Я, конечно, принимаю в этом самое скромное участие или даже не играю вовсе. Ставил всего раза три-четыре по маленькой, а больше так, сижу для забавы. Заправляет там всем полковой врач Тугут; ему всегда чертовски везет; затем обычно бывают обер-лейтенант Виммер, Грейзинг из семьдесят седьмого… ты его не знаешь, он лечится там от какой-то застарелой болезни… и несколько штатских: местный адвокат, секретарь из театральной дирекции, какой-то актер и некий консул Шнабель, довольно пожилой господин. У него там интрижка с опереточной певичкой, вернее сказать, хористкой. Это постоянные игроки. Две недели назад Тугут за один присест сорвал банк ни больше ни меньше, как в три тысячи гульденов. Мы играли до шести утра на открытой веранде, птицы уже запели. Теми ста двадцатью гульденами, что у меня остались, я обязан исключительно моей выдержке, иначе бы меня раздели догола. Так вот, Отто: сотней из этих ста двадцати я сегодня рискну ради тебя. Я понимаю, шансы невелики, но Тугут прошлый раз сел играть всего с полсотней, а встал с тремя тысячами. Сверх того, вот уже несколько месяцев мне чертовски не везет в любви. Может быть, на пословицу можно скорее положиться, чем на людей.

Богнер молчал.

— Ну, как ты находишь мою идею? — спросил Вилли.

Богнер пожал плечами:

— Во всяком случае, я тебе очень благодарен. Конечно, я не отказываюсь… хотя…

— Я тебе, разумеется, не гарантирую успеха, — прервал его Вилли с нарочитой живостью, — но ведь и риск не велик. Если я выиграю, сколько — не важно, тебе достанется тысяча, по меньшей мере тысяча гульденов. А если я случайно сорву большой куш…

— Не обещай слишком много, — сказал Отто с грустной улыбкой. — Больше я тебя не буду задерживать. Теперь это уже не в моих интересах. А завтра утром я позволю себе… нет… Завтра утром я буду ждать тебя ровно в половине восьмого у Альзеркирхе. — И, горько усмехнувшись, добавил: — Мы ведь можем встретиться и случайно. — Он отклонил протестующий жест Вилли и торопливо продолжал: — Во всяком случае, я тоже не собираюсь сидеть сложа руки. Семьдесят гульденов у меня еще есть. Я рискну ими сегодня днем на скачках, взяв, разумеется, билет за десять крейцеров. — Он быстро подошел к окну и глянул вниз, на казарменный двор. — Какой чистый воздух! — сказал он, саркастически скривив губы, затем поднял воротник, пожал Вилли руку и вышел.

Вильгельм облегченно вздохнул, на мгновение задумался и поспешно начал одеваться. Состоянием своего мундира он остался не очень доволен. Если он сегодня выиграет, то, по крайней мере, закажет себе новый. Заезжать в душ было уже поздно, но на вокзал он, во всяком случае, поедет на извозчике: два гульдена сегодня не имеют ровным счетом никакого значения.

II

Когда Вильгельм в полдень вышел в Бадене из поезда, он был в весьма недурном настроении. На вокзале в Вене с ним очень любезно побеседовал полковник Возицки — на службе очень неприятная личность, — а в купе с ним так живо кокетничали две девушки, что он почти обрадовался, когда они не вышли вместе с ним, — иначе весь его распорядок дня был бы нарушен. Но, даже пребывая в благодушном настроении, он не мог внутренне не упрекать своего бывшего товарища Богнера — не за то, конечно, что бедняга залез в кассу; это ввиду злополучного стечения обстоятельств было в известной мере простительно, — а за ту глупую историю с картами, которая три года назад разом прервала его карьеру. В конце концов, офицер обязан уметь вовремя остановиться. Он сам, например, три недели назад, увидев, что ему подряд не везет, встал без всяких околичностей из-за карточного стола, хотя консул Шнабель любезно предоставил в его распоряжение свой кошелек. Вообще, он всегда умел противостоять искушению и обходиться скудным жалованьем и ничтожным пособием, которое он получал сперва от отца, подполковника, служившего в Темешваре, а после его смерти — от дяди Роберта. С тех пор же как это пособие перестало поступать, он сумел соответственно перестроить свой бюджет: стал реже ходить в кафе, отказался от новых костюмов, начал экономить на папиросах, а на женщин больше вообще не тратил деньги. Маленькую, но многообещающую интрижку, завязанную три месяца назад, тоже пришлось оставить: как-то вечером Вилли оказался буквально не в состоянии заплатить за ужин на две персоны.

«Собственно говоря, все это очень грустно», — думал он. Никогда еще свою стесненность в средствах он не ощущал так остро, как сегодня — в этот прекрасный весенний день, когда в мундире, к сожалению, далеко не с иголочки, в суконных залоснившихся на коленях брюках и в фуражке с тульей, значительно более низкой, чем требовала последняя офицерская мода, он шел по благоухающим аллеям парка к даче, которую сняли на лето Кесснеры. Возможно даже, это была их собственная вилла. Сегодня Вилли впервые было стыдно сознавать, что он ждет приглашения к обеду или, вернее, надеется на него.

Тем не менее он все же был рад, когда эта надежда осуществилась, и не столько из-за того, что у Кесснеров вкусно готовят и подают чудесные вина, сколько из-за фрейлейн Эмилии, которая, как обычно, сидела справа от него и была весьма приятной соседкой — она приветливо поглядывала на Вилли и то и дело доверчиво дотрагивалась до него; впрочем, прикосновения ее казались совершенно случайными. Лейтенант был не единственным гостем. За столом сидел еще молодой адвокат, которого хозяин дома привез с собой из Вены и который умел вести беседу весело, легко, иногда чуть-чуть иронически. Хозяин был с Вилли вежлив, но несколько холоден: его, как видно, не приводили в особый восторг воскресные визиты господина лейтенанта, который был представлен его жене и дочери на прошлой масленице и, пожалуй, слишком буквально воспринял приглашение заходить при случае на чашку чая. Все еще хорошенькая хозяйка дома, казалось, тоже совсем забыла, как две недели тому назад на отдаленной садовой скамейке она выскользнула из неожиданно смелых объятий лейтенанта лишь тогда, когда песок зашуршал под чьими-то приближающимися шагами. Сначала за столом в не совсем понятных для лейтенанта выражениях говорили о процессе, на котором адвокат должен был представлять интересы хозяина дома и его фабрики. Затем разговор зашел о летнем отдыхе и путешествиях, и тут уже Вилли получил возможность принять в нем участие. Два года назад он был на имперских маневрах в Доломитах, и ему было что порассказать о ночевках под открытым небом, о двух чернокудрых дочках хозяина гостиницы в Кастельруте, которых за их неприступность прозвали двумя медузами, и о фельдмаршал-лейтенанте, который однажды из-за неудачной кавалерийской атаки буквально на глазах у Вилли впал в немилость. Как это всегда бывало с ним после третьего или четвертого бокала вина, он становился все непринужденней, веселей и даже остроумней. Вилли чувствовал, как постепенно завоевывает внимание хозяина дома, как все менее ироническим становится голос адвоката, как в хозяйке начинают пробуждаться некоторые воспоминания, а выразительное прикосновение колена Эмилии к его колену уже не кажется больше случайным.

Когда подали кофе, появилась еще одна солидная пожилая дама с двумя дочерьми, которым Вилли был представлен как «наш партнер по балу в промышленном клубе». Вскоре выяснилось, что три новоприбывшие дамы года два назад тоже были в Южном Тироле. Уж не господин ли лейтенант в одно прекрасное летнее утро промчался мимо их отеля в Зайсе на вороном коне? Вилли не стал этого отрицать, хотя совершенно точно знал, что он, скромный лейтенант девяносто восьмого пехотного полка, никак уж не мог скакать на гордом коне ни по Тиролю, ни где бы то ни было.

Обе молодые дамы были в прелестных белых платьях; фрейлейн Кесснер — в светло-розовом. Она подхватила их под руки, и они втроем весело побежали по лужайке.

— Три грации, не правда ли? — заметил адвокат.

В голосе его зазвучала ирония, и у лейтенанта уже вертелось на языке: «Что вы хотите этим сказать, господин доктор?» — но он промолчал, тем более что фрейлейн Эмилия оглянулась и весело помахала ему с лужайки.

Она была белокура, немного выше его ростом и, как нетрудно было догадаться, могла рассчитывать на порядочное приданое. Но до этого было еще далеко — если вообще отважиться мечтать об этаких возможностях, — далеко, очень далеко, а тысячу гульденов для попавшего в беду товарища нужно раздобыть не позже завтрашнего утра.

Таким образом, ради бывшего обер-лейтенанта Богнера Вилли пришлось откланяться как раз в то самое время, когда беседа была в полном разгаре. Все сделали вид, будто хотят его задержать; он высказал сожаление, что не может остаться, — к несчастью, он занят: обещал навестить в гарнизонном госпитале товарища, который лечится здесь от застарелого ревматизма. Адвокат опять иронически усмехнулся. Неужели этот визит отнимет у лейтенанта все остальное время до ночи — многообещающе улыбаясь, осведомилась фрау Кесснер. Вилли неопределенно пожал плечами. Ну, во всяком случае, им будет очень приятно увидеть его еще и вечером, если ему удастся освободиться.

Когда он выходил, к даче подъехали на извозчике два элегантных молодых человека, и Вилли это было неприятно. Мало ли что может произойти в этом доме, пока он вынужден зарабатывать в кафе тысячу гульденов для сбившегося с пути Богнера! Может быть, гораздо умнее вовсе не ввязываться в это дело и примерно через полчаса — этого достаточно, чтобы якобы навестить больного, — возвратиться к трем грациям в прекрасный сад Кесснеров? Тем более, подумал он самодовольно, что его шансы на карточный выигрыш за это время сильно понизились.

III

С афишной тумбы на него уставился большой желтый плакат — объявление о скачках, и ему пришло в голову, что как раз в эту минуту Богнер уже находится во Фрейденау на скачках и, может быть, самолично выигрывает там спасительную сумму. Ну а вдруг Богнер умолчит о своей удаче, чтобы обеспечить себе еще тысячу гульденов, которую Вилли тем временем выиграет у консула Шнабеля или полкового врача Тугута? Ведь если он уж пал так низко, что залез в чужую кассу… А вдруг через несколько месяцев или даже недель Богнер снова окажется в таком же положении, как сегодня? Что тогда?

До него донеслись звуки музыки. Это была какая-то полузабытая итальянская увертюра, одна из тех, которые обычно исполняются лишь курортными оркестрами. Но Вилли хорошо знал ее. Много лет назад, еще в Темешваре, он слышал, как его мать играла ее в четыре руки с кем-то из дальних родственников. Сам он так и не преуспел в музыке настолько, чтобы стать для матери партнером, а когда восемь лет назад она умерла, то прекратились и уроки музыки, которые раньше он брал на каникулах, приезжая домой из кадетского корпуса. Звуки тихо и как-то трогательно разносились в трепещущем весеннем воздухе.

Он перешел по миниатюрному мостику через мутный Швехат и, сделав еще несколько шагов, очутился перед просторной, по-воскресному переполненной террасой кафе Шопф. У самого барьера за маленьким столиком сидел лейтенант Грейзинг, вечно больной и язвительный, рядом с ним — Вайс, толстый секретарь дирекции театра, в плохо отутюженном фланелевом костюме канареечного цвета, с неизменным цветком в петлице. Лавируя между столиками и стульями, Вилли не без труда протиснулся к ним.

— Немного же нас сегодня, — сказал он, протягивая им руку, и с облегчением подумал, что игра, возможно, не состоится.

Но Грейзинг растолковал ему, что они оба, он и секретарь, потому и сидят здесь на воздухе, что хотят набраться сил для «работы». А остальные уже внутри, за карточным столом; господин консул Шнабель тоже — он, как обычно, приехал из Вены в фиакре.

Вилли заказал себе холодный лимонад. Грейзинг спросил его, где это он так разгорячился, что ему уже понадобились прохладительные напитки, и тут же, безо всякого перехода, заметил, что баденские девушки вообще очень хороши собой и весьма темпераментны. После этого он, не особенно стесняясь в выражениях, рассказал о маленьком приключении, которое вчера вечером произошло с ним в курортном парке и в ту же ночь завершилось желанным успехом. Вилли медленно и молча потягивал свой лимонад, и Грейзинг, угадав, о чем думает собеседник, сказал, словно в ответ, с коротким смешком:

— Так уж ведется на свете, что там ни говори!

Внезапно перед ними вырос обер-лейтенант Виммер фон Трайн, которого люди непосвященные часто принимали за кавалериста.

— Что же вы это, господа, уж не думаете ли, что мы будем одни сражаться с консулом?

И он протянул руку Вилли, который, по обыкновению, вытянулся и отдал честь старшему в чине товарищу, хотя они были сейчас и вне службы.

— Ну, как там? — спросил Грейзинг подозрительно и сердито.

— Потихоньку, потихоньку, — ответил Виммер. — Консул сидит над своими деньгами, как дракон, и над моими, к сожалению, тоже. Итак, смелее в бой, господа тореадоры.

Все встали.

— Я сегодня приглашен в гости, — заметил Вилли, с наигранным равнодушием закуривая папиросу. — Я лишь понаблюдаю за игрой минут пятнадцать.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Виммер. — Дорога в ад вымощена благими намерениями.

— А в рай — дурными, — вставил секретарь Вайс.

— Хорошо сказано! — одобрил Виммер, хлопнув его по плечу.

Они вошли в кафе. Вилли бросил еще один взгляд назад, на улицу, на крыши домов, на холмы за ними, и поклялся себе, что не позже чем через полчаса будет сидеть в саду у Кесснеров.

Вместе с другими он углубился в полуосвещенный угол зала, где ничто не напоминало о том, что на улице яркий весенний день. Он отодвинул подальше кресло, ясно давая понять, что ни в коем случае не намерен принимать участия в игре. Консул, худощавый господин неопределенного возраста с подстриженными на английский манер усиками и рыжеватой, уже седеющей шевелюрой, одетый в изящный светло-серый костюм, с присущей ему обстоятельностью, медленно открыл карту, которую сдал ему банкомет доктор Флегман. Он выиграл, и доктор Флегман достал из бумажника несколько новых ассигнаций.

— И глазом не моргнув! — с ироническим почтением бросил Виммер.

— А моргание в таких делах мало помогает, — холодно ответил Флегман, полузакрыв глаза.

Полковой врач Тугут, начальник отделения в баденском гарнизонном госпитале, поставил в банк двести гульденов.

«Игра сегодня действительно не про меня», — подумал Вилли и отодвинул кресло еще дальше.

Актер Эльриф, молодой человек из хорошей семьи, более известный своею ограниченностью, чем талантом, показал Вилли свои карты. Он делал маленькие ставки и беспомощно покачивал головой, когда проигрывал. Тугут вскоре удвоил банк. Секретарь Вайс занял деньги у Эльрифа, а доктор Флегман достал новые ассигнации из бумажника. Тугут хотел было выйти из игры, но консул, не считая денег, бросил: «Ва-банк!» — и проиграл. Одним движением он выхватил из кармана триста гульденов — сумму проигрыша, швырнул их на стол и объявил:

— Еще раз ва-банк!

Полковой врач вышел из игры, доктор Флегман взял банк на себя и роздал карты. Вилли в игру не вступал. Лишь шутки ради, поддавшись на уговоры Эльрифа, он поставил «ему на счастье» один гульден на его карту — и выиграл. При следующей сдаче доктор Флегман бросил ему карту, и он не отказался. Он снова выиграл, проиграл, придвинул свое кресло поближе к столу — остальные с готовностью освободили ему место. И он выигрывал… проигрывал… выигрывал… проигрывал, словно судьба все еще не решалась назначить ему определенную участь. Секретарь ушел в театр, забыв вернуть долг господину Эльрифу, хотя уже давно с лихвой его отыграл. Вилли был в небольшом выигрыше, но до тысячи гульденов все еще не хватало около девятисот пятидесяти.

— Ничего не получается, — недовольно проворчал Грейзинг.

Теперь банк снова держал консул, и все почувствовали, что наконец начинается серьезная игра.

О консуле Шнабеле было известно лишь, что он был консулом какой-то небольшой южноамериканской республики и крупным коммерсантом. В офицерское общество его ввел секретарь Вайс, а знакомство их началось с того, что консул устроил ангажемент одной маленькой актрисе, которая тотчас же после вступления в труппу сошлась с господином Эльрифом. Многие были бы не прочь по старому доброму обычаю посмеяться над обманутым любовником, но когда он недавно, с сигарой в зубах, сдавая карты и не поднимая глаз, прямо спросил Эльрифа: «Ну, как там поживает наша общая приятельница?» — всем стало ясно, что с этим человеком шутки плохи. Это впечатление еще более укрепилось, когда однажды поздно ночью лейтенант Грейзинг между двумя рюмками коньяку отпустил язвительный намек насчет таинственных доходов консула, и консул с вызывающим видом ответил ему: «Зачем вы дразните меня, господин лейтенант? Вам следовало бы предварительно убедиться, насколько я дуэлеспособен».

Ответом на его слова была настороженная тишина. Все, словно по тайному соглашению, постарались замять этот инцидент и, не сговариваясь, но единодушно, решили вести себя по отношению к консулу осторожней.

Консул проиграл и, вопреки обычаю, тут же заложил новый банк, опять проиграл и опять стал держать следующий, третий по счету банк. Остальные не возражали, потому что выигрывали, и Вилли больше всех. Свой первоначальный капитал, сто двадцать гульденов, он спрятал, решив ни в коем случае ими больше не рисковать. Затем он сам заложил банк, вскоре удвоил его, снял, и в дальнейшем счастье уже почти не изменяло ему и при других, часто менявшихся банкометах. Сумма в тысячу гульденов, которую он должен был выиграть для другого, уже была превышена на несколько сотен, и когда господин Эльриф поднялся, чтобы идти в театр исполнять роль, о которой он в ответ на иронические вопросы Грейзинга так и не мог ничего рассказать, Вилли воспользовался случаем и тоже распрощался. Остальные же тотчас углубились в игру; и, когда, в дверях, Вилли еще раз оглянулся, он увидел, что взгляд одного только консула, холодный и быстрый, следит за ним поверх карт.

IV

Лишь очутившись снова на улице и подставив лицо мягкому вечернему ветерку, Вилли осознал свою удачу, вернее, тут же поправил он себя, удачу Богнера. Но и на его долю от выигрыша оставалось столько, что он мог, как и мечтал, заказать себе новый мундир, новую фуражку и новую портупею. Да и на несколько ужинов в приятном обществе, которое теперь ему нетрудно будет найти, у него кое-что останется. Но и без этого, с каким удовольствием завтра утром, в половине восьмого, у Альзеркирхе, он вручит старому товарищу спасительную сумму — тысячу гульденов, тот пресловутый хрустящий кредитный билет в тысячу гульденов, о котором он до сих пор только читал в книгах и который сейчас покоился у него в бумажнике вместе с несколькими другими ассигнациями.

«Вот возьми, милый Богнер. Я выиграл ровно тысячу. Точнее — тысячу сто пятьдесят пять. Затем я вышел из игры. Вот самообладание, а? И надеюсь, милый Богнер, что отныне ты…» Нет, нет, он не станет читать мораль бывшему товарищу. Тот сам извлечет урок из случившегося и, наверно, окажется настолько тактичен, что не использует этот столь благополучно закончившийся для него инцидент для возобновления в дальнейшем приятельских отношений. Впрочем, быть может, будет осторожнее или даже правильнее послать с деньгами к Альзеркирхе денщика.

По дороге к Кесснерам Вилли спрашивал себя, оставят ли его там и ужинать. К счастью, теперь ему это было безразлично! Теперь он был и сам достаточно богат, чтобы пригласить на ужин все общество. Жаль только, сейчас нигде не купишь цветов. Впрочем, кондитерская, мимо которой он проходил, была открыта. Он купил коробку конфет, затем, уже выходя, вернулся и купил вторую, побольше, и начал обдумывать, какую из них поднести матери и какую дочери.

Когда он вошел в сад к Кесснерам, горничная доложила ему, что господа и все общество отправились в Гелененталь, по-видимому в «Крайнерхютте». Там они, наверное, и поужинают, как всегда по воскресеньям.

Лицо Вилли изобразило легкое разочарование, а горничная усмехнулась при виде двух коробок, которые лейтенант держал в руках. В самом деле, что с ними делать?

— Что ж, передайте им, пожалуйста, поклон и… вот что… — Он протянул коробки горничной. — Большую для фрау Кесснер, другую для фрейлейн. Очень сожалею, что их не застал.

— Может быть, если господин лейтенант поедет туда на извозчике… сейчас господа наверняка еще в «Крайнерхютте».

Вилли важно и задумчиво взглянул на часы.

— Посмотрю, — бросил он небрежно, с шутливо преувеличенной вежливостью отдал горничной честь и ушел.

И вот он стоял один в вечереющем переулке. Мимо него прошла небольшая веселая компания туристов — мужчин и женщин в запыленной обуви. Перед одной из дач в соломенном кресле сидел старик и читал газету. Чуть поодаль, на балконе второго этажа, сидела пожилая дама, она вязала и переговаривалась с другой, что стояла у распахнутого окна в доме напротив, опершись скрещенными руками о подоконник.

Вилли подумалось, что эти несколько человек — единственные жители Бадена, которые в этот час не уехали никуда за город. Кесснеры могли бы все же передать ему с горничной хоть несколько слов. Ладно, он не станет им навязываться. В сущности, ему это и ни к чему. Но что же делать? Не возвратиться ли в Вену? Может быть, это самое благоразумное! А что, если предоставить решение судьбе?

Перед курзалом стояли две извозчичьи пролетки.

— Сколько возьмете до Гелененталя?

Один извозчик был занят, другой заломил несусветную цену, и Вилли решил просто погулять по парку.

В этот вечерний час здесь еще было довольно много народу. Супружеские и влюбленные пары — Вилли казалось, что он безошибочно отличает одних от других, — девушки и молодые женщины, поодиночке, по двое, по трое, прогуливались мимо него, и он то и дело ловил их смеющиеся, обнадеживающие взгляды. Но в таких случаях никогда не знаешь, не идет ли сзади отец, брат или жених, а ведь офицер обязан быть вдвойне — нет, втройне осторожен. Вилли немного прошелся вслед за изящной темноглазой женщиной, которая вела за руку мальчика. Она поднялась по ступеням на веранду курзала и, казалось, начала кого-то искать глазами. Сначала попытки ее были безуспешны, но потом ей оживленно замахали с отдаленного столика, и она, насмешливо оглядев Вилли, уселась там посреди довольно многочисленного общества. Вилли тоже сделал вид, что кого-то ищет, перешел с веранды в еще довольно пустой ресторан, спустился оттуда в вестибюль и заглянул затем в ярко освещенный читальный зал, где за длинным зеленым столом одиноко сидел какой-то отставной генерал в мундире. Вилли щелкнул каблуками и отдал честь, генерал раздраженно кивнул, и Вилли быстро вышел. На улице, перед курзалом, все еще стоял один из фиакров, и кучер сам услужливо предложил за небольшую сумму отвезти господина лейтенанта в Гелененталь.

— Нет, теперь уже не стоит, — ответил Вилли и быстрыми шагами направился в кафе Шопф.

V

Игроки сидели на тех же местах и в тех же позах, словно после ухода Вилли не прошло еще и минуты. Из-под зеленого абажура струился бледный электрический свет. Консул первый заметил появление Вилли и, как тому показалось, насмешливо улыбнулся. Никто не выразил ни малейшего удивления, когда Вилли снова придвинул к столу свое незанятое кресло. Доктор Флегман, державший банк, сдал ему карту, словно иначе и быть не могло. В спешке Вилли поставил более крупную ассигнацию, чем собирался, выиграл, затем осторожно сделал следующую ставку. Счастье, однако, отвернулось от него, и вскоре настал момент, когда банкноту в тысячу гульденов начала угрожать серьезная опасность. «Ну и пусть, — подумал Вилли, — все равно он не мой». Но тут он выиграл снова, так что кредитный билет остался неразмененным, счастье вновь улыбнулось ему, и к девяти часам, когда игра закончилась, Вилли принадлежало уже больше двух тысяч гульденов. «Тысячу — Богнеру, тысячу — мне, — решил он. — Половину своей доли я отложу на игру в следующее воскресенье». Однако он не чувствовал себя таким счастливым, каким, казалось, должен был быть.

Ужинать все отправились в «Город Вену», где уселись в саду под развесистым дубом и завели разговор об азартных играх, в частности, о нашумевших битвах за карточным столом и огромных ставках в «Жокей-клубе».

— Все-таки игра — порок и всегда останется пороком, — совершенно серьезно объявил доктор Флегман. Все рассмеялись, но обер-лейтенанта Виммера это замечание задело за живое.

— То, что считается пороком у адвокатов, отнюдь не является таковым для офицеров, — возразил он.

Доктор Флегман вежливо разъяснил, что порок не мешает быть порядочным человеком, что подтверждают многочисленные примеры: взять хотя бы Дон-Жуана или герцога Ришелье. Консул заметил, что игра — порок лишь тогда, когда человек не в состоянии уплатить свои карточные долги. Но в таком случае это, собственно, уже не порок, а просто надувательство, к тому же самое подлое. Все замолчали. К счастью, в этот момент появился господин Эльриф, с цветком в петлице и с победоносно сияющими глазами.

— Вы уже здесь? А как же овации? — спросил Грейзинг.

— В четвертом акте я не занят, — ответил актер и небрежно снял перчатки жестом, каким он, видимо, намеревался наделить какого-нибудь виконта или маркиза в одной из следующих премьер. Грейзинг закурил сигару.

— Лучше бы тебе не курить, — сказал Тугут.

— Но, господин полковой врач, у меня же горло совсем прошло, — возразил Грейзинг.

Консул заказал несколько бутылок венгерского. Их распили за здоровье каждого из присутствующих. Вилли взглянул на часы.

— К сожалению, я должен откланяться. В десять сорок уходит последний поезд.

— Допивайте спокойно, — сказал консул. — Мой экипаж доставит вас на вокзал.

— О, господин консул, я не смею…

— Смеешь, — прервал его обер-лейтенант Виммер.

— Ну и что? — спросил полковой врач Тугут. — Побалуемся сегодня еще немного?

Никто не сомневался в том, что после ужина игра возобновится. Так повторялось каждое воскресенье.

— Только не долго, — сказал консул.

«Хорошо им, — подумал Вилли и позавидовал: — и сейчас они снова усядутся за карточный стол, будут испытывать счастье и, может, выигрывать тысячи». Актер Эльриф, которому вино немедленно ударило в голову, с несколько глупым и нахальным выражением лица передал консулу привет от фрейлейн Ригошек — так звали их общую приятельницу.

— А почему вы не привезли фрейлейн с собой, господин комедиант? — спросил Грейзинг.

— Она зайдет в кафе чуть попозже, посмотреть на игру, если господин консул не возражает, — ответил Эльриф.

Консул и бровью не повел.

Вилли допил вино и встал.

— До следующего воскресенья, — сказал Виммер. — Тогда мы малость вытряхнем тебе карманы.

«Не обольщайтесь! — подумал Вилли. — Если играть осторожно, можно вообще ничего не потерять».

— Будьте любезны, господин лейтенант, скажите кучеру, чтобы с вокзала он снова ехал к кафе, — попросил консул и, обращаясь к остальным, добавил: — Сегодня мы не будем, господа, засиживаться до темноты, вернее, до рассвета, как в прошлый раз.

Вилли еще раз попрощался со всеми и направился к выходу. Каково же было его радостное удивление, когда за одним из соседних столиков он увидел семейство Кесснеров и их гостью с двумя ее дочками. Ни иронического адвоката, ни элегантных молодых людей, подъехавших к даче на извозчике, с ними не было. Его любезно окликнули, он остановился около столика, был весел, непринужден. Еще бы! Он блестящий молодой офицер с приятной наружностью и видами на будущее, к тому же он выпил крепкого венгерского вина и соперников у него сейчас нет. Ему предложили сесть, он поблагодарил, но отказался, небрежно указав на выход, перед которым его ждал фиакр. Тем не менее его забросали вопросами: кто этот красивый молодой человек в штатском? Ах, актер? Эльриф? Не слыхали. Здесь довольно убогий театр — там можно смотреть разве что оперетты, заявила фрау Кесснер. И, многообещающе взглянув на Вилли, предложила: когда господин лейтенант приедет в следующий раз, он, может быть, сходит в театр вместе с ними.

— Это было бы чудесно! Мы бы взяли две смежные ложи! — воскликнула фрейлейн Кесснер и улыбнулась господину Эльрифу, который, весь засияв, улыбнулся в ответ.

Вилли поцеловал дамам руки, еще раз откозырял офицерам, сидевшим за столом, и минуту спустя уже устраивался в фиакре консула.

— Живо! — бросил он кучеру. — Получите хорошие чаевые.

В равнодушии, с которым кучер воспринял это обещание, Вилли усмотрел обидную непочтительность. Тем не менее лошади бежали резво, и через пять минут он уже был на вокзале. Но в тот же самый момент поезд, прибывший на минуту раньше, отошел от станции. Вилли выскочил из экипажа, увидел, как освещенные вагоны медленно и тяжело прогрохотали по виадуку, услышал свисток паровоза, растаявший в ночном воздухе, и покачал головой, сам не зная, разозлен он или обрадован. Кучер равнодушно сидел на козлах, поглаживая кнутовищем одну из лошадей.

— Ничего не поделаешь! — промолвил наконец Вилли и скомандовал кучеру: — Ну что ж, едем назад, в кафе Шопф.

VI

Мчаться в фиакре по улицам было очень приятно, но еще приятнее будет как-нибудь теплым летним вечером прокатиться с какой-либо милой особой за город — в Родаун или в Ротен Штадль и поужинать там на свежем воздухе. Ах, какое блаженство не дрожать над каждым гульденом, а тратить, не задумываясь! «Осторожно, Вилли, осторожно!» — сказал себе лейтенант и твердо решил ни в коем случае не рисковать больше, чем половиной выигрыша. Кроме того, он испробует систему Флегмана: начнет с ничтожной ставки, не будет увеличивать ее до первого выигрыша, но и тогда пустит в игру не всю сумму, а лишь три четверти — и так далее. Доктор Флегман всегда начинал по этой системе, но у него не хватало выдержки следовать ей до конца. Поэтому он, естественно, и не добивался успеха.

Подъехав к кафе, Вилли еще на ходу выпрыгнул из экипажа и щедро дал кучеру на чай: найми он экипаж — и поездка не обошлась бы ему дороже. Кучер поблагодарил сдержанно, но все же достаточно любезно.

Играли по-прежнему те же, только появилась еще приятельница консула фрейлейн Мицци Ригошек. Стройная, с иссиня-черными бровями, но в остальном не слишком накрашенная, в светлом летнем платье, в широкополой соломенной шляпе с красной лентой на темных, высоко зачесанных волосах, она сидела рядом с консулом, положив руку на спинку его стула, и смотрела в его карты. Он не поднял головы, когда вошел Вилли, тем не менее лейтенант почувствовал, что консул сразу же заметил его появление.

— А-а, опоздали на поезд, — сказал Грейзинг.

— Да, на полминуты, — отозвался Вилли.

— Бывает, — заключил Виммер и сдал карты.

Флегман вскоре откланялся: он три раза подряд проиграл, делая маленькие ставки при очень крупном банке. Господин Эльриф еще терпеливо сидел, но у него уже не было больше ни гроша. Перед консулом лежала груда ассигнаций.

— Ого, здесь играют по крупной! — заметил Вилли и тотчас же поставил десять гульденов вместо пяти, как собирался. Его смелость была вознаграждена: он выиграл и продолжал выигрывать дальше.

На соседнем маленьком столике стояла бутылка коньяка. Фрейлейн Ригошек налила рюмку и, затрепетав ресницами, подала ее лейтенанту. Эльриф попросил у него взаймы пятьдесят гульденов, обещав их вернуть завтра до полудня. Вилли протянул ему ассигнацию, но через мгновение она уже перекочевала к консулу. Эльриф встал, на лбу у него выступили капли пота. В это время подошел секретарь театральной дирекции Вайс в желтом фланелевом костюме, пошептался с Эльрифом и вернул ему деньги, которые брал взаймы до вечера. Эльриф их тоже проиграл, яростно отодвинул кресло, встал, выругался и покинул помещение, поступив совсем не так, как поступил бы тот виконт, роль которого он собирался когда-нибудь сыграть. Прошло несколько минут, а он все не возвращался; тогда поднялась и фрейлейн Ригошек. С рассеянным видом она ласково погладила консула по голове и тоже исчезла.

Виммер, Грейзинг и даже Тугут стали играть осторожнее: талия близилась к концу. Только секретарь дирекции проявлял еще некоторую смелость. Постепенно игра свелась к поединку между лейтенантом Касда и консулом Шнабелем. Счастье изменило Вилли; кроме тысячи, отложенной для старого товарища Богнера, у него едва ли осталась сотня гульденов. «Проиграю эту сотню и встану, обязательно встану», — поклялся он про себя. Однако он и сам не верил в это. «Какое мне, собственно, дело до этого Богнера? — думал он. — Я ведь ему ничего не обещал».

Снова появилась фрейлейн Ригошек. Напевая, она поправила перед зеркалом прическу, закурила папиросу, взяла бильярдный кий, пустила несколько шаров, опять поставила кий в угол и принялась прямо руками гонять белые и красные шары по зеленому сукну. Консул холодным взглядом подозвал ее к себе, она, напевая, вновь заняла место рядом с ним и положила руку на спинку его кресла. Внезапно с улицы, где уже давно воцарилась полная тишина, донеслась многоголосая песня. «Как же они вернутся сегодня в Вену?» — подумал Вилли. Затем ему пришло в голову, что это, вероятно, пели баденские гимназисты. С тех пор как фрейлейн Ригошек села напротив него, счастье начало медленно возвращаться к нему. Пение удалилось и смолкло. На церкви пробили башенные часы.

— Без четверти час, — сказал Грейзинг.

— Это последний банк, — объявил полковой врач.

— Нет, заложим еще — каждый по одному, — предложил обер-лейтенант Виммер.

Консул кивком выразил согласие.

Вилли не сказал ни слова. Он выиграл, проиграл, выпил коньяку, выиграл, проиграл, закурил папиросу, выиграл и проиграл. Тугут держал банк довольно долго. Наконец консул объявил высокую ставку и сорвал банк. Как ни странно, после почти часового отсутствия снова появился господин Эльриф, и, что еще более странно, у него опять были деньги. Аристократически небрежно, как будто ничего и не произошло, он подсел к столу, совсем как тот виконт, которого ему, надо думать, не суждено было сыграть; только теперь его аристократизм обогатился еще одним нюансом, явно заимствованным у доктора Флегмана, — устало полузакрытыми глазами. Он поставил в банк триста гульденов, словно это само собой разумелось, и выиграл. Консул проиграл ему, проиграл полковому врачу и особенно много — Вилли, который вскоре стал обладателем суммы не меньше чем в три тысячи гульденов. Это означало новый мундир, новую портупею, новое белье, лакированные ботинки, папиросы, ужины вдвоем или втроем, прогулки по Венскому лесу, двухмесячный отпуск без сохранения оклада. К двум часам он выиграл уже четыре тысячи двести гульденов. Нет, это был не сон! Вот они перед ним — четыре тысячи двести гульденов с лишком. Все остальные практически вышли из игры.

— Довольно! — внезапно объявил консул Шнабель.

Вилли испытывал противоречивое чувство. Если закончить игру сейчас, то больше с ним уже ничего не случится, и это хорошо. Но в то же время он сгорал от неукротимого, поистине дьявольского желания продолжать игру, переложить еще несколько — нет, все блестящие кредитные билеты по тысяче гульденов из бумажника консула в свой. Вот это был бы капитал! С такими деньгами можно не сомневаться в удаче. И не обязательно всегда играть только в баккара: есть еще скачки во Фрейденау, есть бега, есть другие игорные дома — например Монте-Карло на берегу моря, с роскошными женщинами из Парижа…

Пока эти мысли проносились у него в голове, полковой врач пытался уговорить консула метнуть еще один, последний банк.

Эльриф, словно он был хозяином за столом, разливал коньяк. Сам он пил уже восьмую рюмку. Фрейлейн Мицци Ригошек, раскачиваясь в кресле, что-то напевала себе под нос. Тугут собрал рассыпанные карты и стал их тасовать. Консул молчал. Затем неожиданно подозвал кельнера и попросил принести две новые, запечатанные колоды. Глаза у всех засверкали. Консул взглянул на часы и сказал:

— Закончим ровно в половине третьего, бесповоротно.

Было пять минут третьего.

VII

Консул объявил такой банк, какого в этой компании еще не метали, — три тысячи гульденов.

За исключением игроков и одного кельнера, в кафе не осталось больше ни души. Сквозь открытые двери с улицы доносился предутренний птичий щебет. Консул проиграл, но банк у него еще не был сорван. Эльриф наконец опомнился и, повинуясь предостерегающему взгляду фрейлейн Ригошек, вышел из игры. Остальные, бывшие в небольшом выигрыше, продолжали осторожно делать умеренные ставки. В банке еще стояла половина первоначальной суммы.

— Ва-банк! — вдруг объявил Вилли и тут же испугался своих слов, даже собственного голоса.

«Уж не сошел ли я с ума?» — подумал он. Консул открыл девятку, и Вилли стал на тысячу пятьсот гульденов беднее. Тогда, памятуя о системе Флегмана. Вилли поставил до смешного маленькую сумму — пятьдесят гульденов — и выиграл. «Вот глупо! — подумал он. — Одним ударом я бы сразу все отыграл. Почему я струсил?..»

— Опять ва-банк.

Он проиграл.

— Еще раз ва-банк.

Консул, казалось, колебался.

— Что с тобой, Касда? — воскликнул полковой врач.

Вилли рассмеялся и почувствовал, что у него начинает кружиться голова. Неужели коньяк так замутил ему сознание? Несомненно. Он, конечно, ошибся, ему и во сне не снилось поставить сразу тысячу или две тысячи.

— Простите, господин консул, я, собственно, имел в виду…

Консул не дал ему договорить и дружески заметил:

— Если вы не знали, какая сумма в банке, я, разумеется, приму ваш отказ к сведению.

— О каком отказе идет речь, господин консул? — сказал Вилли. — Ва-банк — значит ва-банк.

Он ли это говорит? Неужели это его слова? Его голос? Если он проиграет, прощай новый мундир, новая портупея и ужины в приятном женском обществе. У него останется лишь тысяча для этого растратчика Богнера — а сам он станет таким же нищим, как два часа назад.

Консул молча открыл свою карту. Девятка? Никто не назвал ее, и все-таки эта цифра таинственно разнеслась по залу.

Вилли почувствовал, как лоб у него покрылся испариной.

Черт побери, как быстро все произошло! Но ведь у него в запасе еще тысяча, даже больше. Нет, не стоит пересчитывать деньги — это приносит несчастье. Насколько же он сейчас богаче, чем был днем, выходя из поезда. Да, днем… Его же никто не заставляет ставить сразу всю тысячу! Можно начать снова с сотни или двух. По системе Флегмана. Только вот, к сожалению, остается так мало времени — всего минут двадцать.

Вокруг царило молчание.

— Господин лейтенант? — вопросительно произнес консул.

— Ах да, — засмеялся Вилли, сложил кредитный билет в тысячу гульденов пополам и объявил: — Половину, господин консул.

— Пятьсот?..

Вилли кивнул. Другие из приличия тоже поставили. Хотя все уже собирались прекратить игру. Обер-лейтенант Виммер стоял, накинув плащ. Тугут облокотился на бильярдный стол. Консул открыл свою карту. Восьмерка! Половина оставшейся у Вилли тысячи проиграна. Он покачал головой, словно не соглашаясь с этим.

— Остальное! — бросил он и подумал: «А ведь я. собственно говоря, совершенно спокоен».

Он медленно открыл карту. Восьмерка. Консул прикупил. Девятка. Вот ушли и пятьсот гульденов, от тысячи ничего не осталось. Все ушло. Все ли? Нет. У него оставалось еще сто двадцать гульденов — те самые, с которыми он приехал сюда днем, даже чуть больше. Смешно! Он теперь и в самом деле такой же нищий, как раньше. А на улице поют птицы… Как тогда… когда он еще мечтал поехать в Монте-Карло. Теперь он вынужден, к сожалению, прекратить игру — нельзя же рисковать последними гульденами… Да, прекратить, хотя еще только четверть третьего. Ну до чего не везет! За четверть часа можно с таким же успехом выиграть пять тысяч гульденов, как и проиграть.

— Господин лейтенант? — осведомился консул.

— Весьма сожалею, — звенящим голосом ответил Вилли, указывая на несколько лежавших перед ним жалких ассигнаций.

Он улыбнулся глазами и, словно шутки ради, поставил на карту десять гульденов. Он выиграл. Поставил двадцать и выиграл снова. Пятьдесят — снова выиграл. Кровь ударила ему в голову, он готов был заплакать от злости. Вот теперь ему везет — но слишком поздно. Внезапно его осенила смелая мысль. Он обратился к актеру, стоявшему позади него, рядом с фрейлейн Ригошек:

— Господин фон Эльриф, не будете ли вы так любезны одолжить мне двести гульденов?

— Мне бесконечно жаль, — аристократически пожимая плечами, ответил Эльриф. — Вы же видели, господин лейтенант, я проиграл все, до последнего крейцера.

Он лгал, и все это знали, но, казалось, находили вполне нормальным, что актер Эльриф солгал господину лейтенанту.

Тогда консул, не считая, небрежно подвинул ему несколько ассигнаций.

— Одолжайтесь, прошу вас, — сказал он.

Полковой врач Тугут громко кашлянул.

— На твоем месте я бы сейчас прекратил, Касда, — промолвил Виммер, и это звучало как предостережение.

Вилли медлил.

— Я отнюдь не уговариваю вас, господин лейтенант, — сказал Шнабель и протянул руку к деньгам. Вилли поспешно схватил ассигнации и сделал вид, что хочет их сосчитать.

— Здесь полторы тысячи, — сказал консул. — Можете не сомневаться, господин лейтенант. Угодно карту?

— Почему же нет? — рассмеялся Вилли.

— Сколько ставите, господин лейтенант?

— О, не все сразу, — возбужденно воскликнул Вилли. — Бедняки должны экономить. Для начала — тысячу.

Он взял карту, консул со своей обычной преувеличенной медлительностью — тоже. Вилли прикупил и получил к своей четверке бубен тройку пик. Консул открыл свою — у него тоже было семь.

— Я бы уже прекратил, — еще раз предостерег обер-лейтенант Виммер, и слова его прозвучали как приказ. А полковой врач добавил:

— Ведь ты уже почти при своих.

«При своих! — подумал Вилли. — И это называется „при своих“!» Четверть часа тому назад здесь сидел состоятельный молодой человек, сейчас он — нищий, и это они называют «при своих»! Не рассказать ли им о Богнере? Быть может, тогда они поймут.

Перед ним лежали новые карты. Семерка. Нет, он не собирается прикупать. Но консул и не спросил его об этом, он просто открыл восьмерку. «Тысяча проиграна, — пронеслось в голове Вилли. — Но я ее отыграю. А если и нет, то теперь уже все равно. Тысячу я так же не смогу заплатить, как и две. Теперь уже совершенно все равно. Но еще есть время — целых десять минут. Я могу еще выиграть четыре-пять тысяч».

— Господин лейтенант? — спросил консул.

Негромкий вопрос разнесся по всему залу. Остальные молчали. Подчеркнуто молчали. Не скажет ли еще кто-нибудь: «Я бы прекратил на твоем месте»? — «Нет, — подумал Вилли, — теперь никто не осмелится. Все понимают, что было бы идиотством бросить игру сейчас. Ну, так сколько же мне поставить?» У него осталось всего несколько сот гульденов. Неожиданно их стало больше: консул подвинул к нему еще две тысячи.

— Возьмите, господин лейтенант, прошу вас.

Ну конечно, он возьмет. Он поставил полторы тысячи и выиграл. Теперь он может вернуть долг, и у него еще даже останется немного.

Он почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо.

— Касда, — сказал обер-лейтенант Виммер. — Довольно.

Голос его звучал твердо, почти строго. «Но я не на службе, — подумал Вилли. — Я могу распоряжаться своими деньгами и жизнью, как мне угодно». И он поставил снова, поставил немного, всего лишь тысячу гульденов, и раскрыл карту. Восьмерка. Шнабель все еще рассматривал свою, рассматривал убийственно медленно, словно у них впереди было бесконечно много времени. Время действительно было, — разве их кто-нибудь заставляет прекращать в половине третьего? Прошлый раз они закончили в половине шестого. Прошлый раз… Прекрасное далекое время. Почему все столпились вокруг? Это как во сне. Ха, да они, кажется, волнуются больше, чем он! Даже у фрейлейн Ригошек, стоящей напротив него в соломенной шляпе с красной лентой на высокой прическе, странно блестят глаза. Он улыбнулся ей. Лицо у нее словно у знатной дамы из трагедии, а ведь она всего-навсего хористка.

Консул открыл свою карту. Дама! Ха-ха, ведь эта дама — Ригошек! И девятка пик. Проклятые пики, они всегда приносят ему несчастье. И тысяча передвинулась к консулу. Ну ничего, у него еще что-то осталось. Или он уже совсем разорен? О, ничего подобного… Перед ним опять лежит несколько тысяч. Благороднейший человек этот консул! Еще бы! Он ведь уверен, что получит деньги обратно. Офицер обязан платить карточные долги. Какой-нибудь господин Эльриф во всех случаях останется всего лишь господином Эльрифом, но офицер, если только его зовут не Богнер…

— Две тысячи, господин консул.

— Две тысячи?

— Конечно, господин консул.

Он ничего не прикупал, у него была семерка. А консул был вынужден прикупить. На этот раз он так спешил, что едва взглянул на карты и сразу прикупил к своей двойке семерку пик. Итак, у него ровно девять очков. Впрочем, достаточно было бы и восьми. Две тысячи снова перекочевали к консулу и обратно. Или даже больше? Три или четыре? Не стоит считать — это приносит несчастье. Нет, консул его не обманет, к тому же остальные стоят вокруг и наблюдают за ними. И так как Вилли уже не знал, сколько он, собственно, должен, он снова поставил две тысячи. Четверка пик. Да, к ней нужно, пожалуй, прикупить. Шестерка, шестерка пик. Перебор на одно очко. А консул, оказывается, преспокойненько ждал всего лишь с тройкой… и вновь две тысячи перекочевали через стол, и вновь вернулись обратно. Это просто смешно. Туда-сюда, сюда-туда. Ха-ха-ха! В эту минуту церковные часы пробили снова. Половина третьего. Но этого, кажется, никто не слышит. Консул невозмутимо сдает карты. Все вокруг стоят, не двигаясь, только полковой врач исчез. Да, Вилли еще раньше заметил, как яростно он качал головой и что-то бормотал сквозь зубы. Он был не в силах видеть, как лейтенант Касда ставит на карту свою жизнь. И как только у доктора могут быть такие слабые нервы!

И опять карты лежали перед ним. Он поставил… Сколько, он точно не знал. Целую пригоршню ассигнаций. Это был новый способ сражаться со своей судьбой. Восьмерка. Теперь все изменится.

Но ничего не изменилось. Консул открыл девятку, огляделся по сторонам и отодвинул от себя карты. Вилли широко раскрыл глаза.

— Я жду, господин консул?

Но тот поднял палец и указал на улицу.

— Только что пробило половину третьего, господин лейтенант.

— Неужели? — воскликнул Вилли с деланным удивлением. — Но ведь можно добавить еще четверть часика?

Словно ища поддержки, он посмотрел вокруг. Все молчали. Господин Эльриф отвел глаза и аристократическим жестом закурил папиросу, Виммер прикусил губу, Грейзинг нервно, чуть слышно посвистывал, и только секретарь грубовато, словно речь шла о каком-то пустяке, заметил:

— Господину лейтенанту сегодня поистине не повезло.

Консул встал и подозвал кельнера — как будто эта ночь была такой же, как и любые другие. На его счете значились лишь две бутылки коньяка, но для упрощения дела он предложил уплатить и за всех остальных. Грейзинг отклонил такую любезность и сам заплатил за свой кофе и папиросы. Остальные равнодушно согласились. Затем консул обратился к Вилли, все еще сидевшему на месте, и снова, как и раньше, когда он говорил о часах, указав на улицу, произнес:

— Если вам угодно, господин лейтенант, я отвезу вас в Вену в своем экипаже.

— Вы чрезвычайно любезны, — ответил Вилли.

И в этот момент ему показалось, будто последней четверти часа, равно как и всей этой ночи, равно как и всего, что произошло, на самом деле вовсе и не было. Наверно, именно так воспринимал это и консул. Иначе он не стал бы приглашать его в свой экипаж.

— Ваш долг, господин лейтенант, — дружелюбно добавил консул, — составляет ровно одиннадцать тысяч гульденов.

— Так точно, господин консул, — по-военному ответил Вилли.

— Расписка, я думаю, не нужна? — заметил консул.

— Нет, — резко оборвал его обер-лейтенант Виммер. — Мы все здесь свидетели.

Консул не обратил внимания ни на него, ни на его тон. Вилли все еще продолжал сидеть, ноги у него словно налились свинцом. Одиннадцать тысяч гульденов! Недурно! Жалованье примерно за три или четыре года, вместе со всеми надбавками. Виммер и Грейзинг тихо и взволнованно разговаривали друг с другом. Эльриф рассказывал секретарю дирекции что-то смешное, потому что тот громко смеялся. Фрейлейн Ригошек стояла рядом с консулом и тихо спрашивала его о чем-то, он отрицательно качал головой. Кельнер подал консулу плащ, широкий черный плащ без рукавов с бархатным воротником, который незадолго до этого показался Вилли очень элегантным, хотя и несколько экзотичным. Актер Эльриф поспешно налил себе остатки коньяка из почти пустой бутылки. Вилли казалось, что все избегают смотреть на него. Рывком он поднялся с места. Неожиданно рядом с ним очутился неизвестно откуда взявшийся полковой врач Тугут. Он, по-видимому, не сразу нашел нужные слова, но наконец выдавил:

— Надеюсь, ты достанешь их до завтра?

— Разумеется, господин полковой врач, — ответил Вилли с широкой и нелепой улыбкой. Затем подошел к Виммеру и Грейзингу, протянул им руку и небрежно бросил: — До следующего воскресенья.

Они не ответили, даже не кивнули ему.

— Вы готовы, господин лейтенант? — спросил консул.

— К вашим услугам.

Вилли любезно и весело простился с остальными, а фрейлейн Ригошек — это ничему не мешает — даже галантно поцеловал руку.

Все вышли. Столы и кресла на веранде призрачно белели в темноте. Ночь еще окутывала город и окрестности, но звезды уже погасли. В стороне вокзала край неба медленно начинал светлеть. На улице ждал экипаж консула. Кучер спал, опустив ноги на подножку. Шнабель тронул его за плечо, тот проснулся, приподнял шляпу, слез, подошел к лошадям и снял с них попоны. Офицеры еще раз приложили руки к козырькам и разошлись. Секретарь, Эльриф и фрейлейн Ригошек подождали, пока кучер не закончит приготовления. Вилли думал: «Почему же консул не остается в Бадене у фрейлейн Ригошек? И зачем она вообще ему нужна, если он у нее не остается?» Вдруг он вспомнил про одного пожилого господина: кто-то рассказывал, что его хватил удар в постели любовницы, — и искоса взглянул на консула. Однако у того был вполне свежий вид и прекрасное настроение; он ни в коей мере не собирался умирать и, явно желая позлить Эльрифа, прощался с фрейлейн Ригошек с откровенной нежностью, едва ли соответствовавшей его обычной манере держаться. Затем он пригласил лейтенанта в коляску, указал ему на место с правой стороны, набросил на его и свои колени светло-желтый плед, подбитый коричневым плюшем, и экипаж тронулся. Господин Эльриф еще раз не без юмора приподнял шляпу широким жестом, на испанский манер, как он собирался это делать в следующем сезоне в Германии, на сцене какого-нибудь маленького придворного театра, играя роль гранда. Когда экипаж переехал через мост, консул оглянулся и помахал всем троим. Они удалялись, взяв под руки фрейлейн Ригошек, и так оживленно беседовали, что даже не заметили жеста Шнабеля.

VIII

Они ехали по спящему городу. В полной тишине раздавалось лишь мерное постукивание конских копыт.

— Немного прохладно, — заметил консул.

У Вилли не было ни малейшего желания поддерживать разговор, но он все-таки счел необходимым что-то ответить, хоть для того, чтобы расположить консула к себе.

— Да, — согласился он. — К утру всегда становится холоднее. Наш брат это знает по маневрам.

— Что касается двадцати четырех часов, — любезно продолжал консул после некоторой паузы, — то мы не будем выдерживать их слишком уж точно.

Вилли перевел дух и воспользовался случаем:

— Я как раз хотел просить вас об этом, господин консул, поскольку в настоящий момент у меня, разумеется, нет всей суммы.

— Разумеется, — прервал его консул, сделав ободряющий жест.

Копыта цокали по-прежнему, только теперь им вторило эхо — экипаж проехал под виадуком и очутился на шоссе.

— Если бы я настаивал на обычных двадцати четырех часах, — продолжал консул, — вы должны были бы заплатить мне ваш долг самое позднее завтра ночью, в половине третьего, что неудобно для нас обоих. Поэтому, если это вас устроит, мы назначим иной срок. — Он задумался. — Ну, скажем, вторник, в двенадцать дня.

Шнабель вытащил из бумажника визитную карточку и протянул ее Вилли. Тот пристально посмотрел на нее. Стало уже так светло, что ему удалось прочитать адрес. Гельферсдорферштрассе, пять. «Не больше чем пять минут ходьбы от казармы», — подумал он.

— Итак, завтра в двенадцать, господин консул? — Вилли почувствовал, как сердце его забилось быстрее.

— Да, господин лейтенант, полагаю, что так. Во вторник — ровно в двенадцать. С девяти я уже в конторе.

— А если я не сумею к этому часу, господин консул… Если я, например, лишь к полуночи или в среду…

— Конечно сумеете, господин лейтенант, — прервал его консул. — Когда вы садились за игорный стол, вы, естественно, были готовы и к проигрышу, точно так же как был к этому готов и я, и, если вы сами не располагаете необходимыми средствами, вы, во всяком случае, можете предполагать, что ваши родители не оставят вас в беде.

— У меня нет родителей, — торопливо вставил Вилли, на что Шнабель отозвался сочувственным «о!». — Моя мать умерла восемь лет назад, а отец — пять; он был подполковник и служил в Венгрии.

— Ах вот как? Значит, отец ваш был тоже офицером?

Это звучало участливо, почти сердечно.

— Так точно, господин консул. При других обстоятельствах я, пожалуй, не рискнул бы избрать военную карьеру.

— Очень любопытно! — кивнул консул. — Как подумаешь, что жизнь иных людей, так сказать, предначертана им заранее, в то время как другим приходится из года в год, а порой и изо дня в день…

Он покачал головой и умолк. Эта банальная, не высказанная до конца фраза произвела на Вилли странно успокоительное впечатление. Чтобы как-то наладить отношения с консулом, он тоже стал припоминать какую-нибудь общеизвестную философскую истину. И несколько необдуманно — это ему стало ясно тотчас же — он заметил, что бывают и офицеры, которые вынуждены менять профессию.

— Да, — возразил консул, — вы правы, но чаще всего это происходит не по доброй воле — более того, такие люди становятся смешными и деклассированными, вернее, они себя чувствуют такими; и для них вряд ли возможен возврат к былой профессии. Что же касается нашего брата — я имею в виду людей, которым не мешают никакие сословные, кастовые и другие предрассудки… Вот я, например, по меньшей мере раз шесть поднимался наверх и вновь падал. Да еще как низко падал! Если бы все эти господа — ваши коллеги — знали, как низко, они вряд ли сели бы со мной за игорный стол, уж поверьте мне. Поэтому-то они, ваши коллеги, и предпочитают не наводить слишком тщательных справок обо мне.

Вилли молчал, он чувствовал себя ужасно нелепо и не знал, как вести себя дальше. Да, будь на его месте Виммер или Грейзинг, они бы, конечно, нашли правильный ход, не могли бы не найти… А он, Вилли, вынужден молчать. Он не имеет даже права спросить: «То есть как это „низко падали“, господин консул, и что вы имеете в виду под словом „справки?“» Ах, он-то мог себе представить, что имел в виду консул. Ведь он и сам пал так низко, так низко, как только можно, гораздо ниже, чем он считал это возможным всего лишь несколько часов назад.

Теперь он зависел от любезности, от уступчивости, от милосердия этого господина консула, как бы низко тот ни падал когда-то. Да и захочет ли тот проявить милосердие? Это еще вопрос. Согласится ли он на уплату долга в течение года или… в течение пяти лет… или на реванш в следующее воскресенье? По его виду трудно угадать… Нет, просто совершенно ничего не угадаешь. А если он не будет милосерден, тогда… гм… тогда остается лишь одно — идти на поклон к дяде Роберту. Да, все-таки к дяде Роберту! Это мучительно, просто ужасно, но попытаться надо. Обязательно надо… Не может же он отказать ему в помощи, когда на карте стоит карьера, будущее, вся жизнь, да-да, сама жизнь племянника, единственного сына его покойной сестры! Ведь он человек, живущий на ренту, — правда, довольно скромно, но все же занимающий положение капиталиста, человек, которому достаточно просто вынуть деньги из кассы! Одиннадцать тысяч гульденов! Ведь это даже не десятая — нет, даже не двадцатая часть его состояния. Собственно, он может попросить не одиннадцать, а двенадцать тысяч сразу — разница невелика. А заодно будет спасен и Богнер. Эта мысль вдохнула в Вилли надежду, словно небо было обязано немедленно вознаградить его за такое благородное намерение. Но все эти планы — на тот случай, если консул окажется неумолим. А это еще неизвестно.

Вилли осторожно и быстро глянул на своего спутника. Тот, казалось, погрузился в воспоминания. Он опустил шляпу на плед, губы его были полураскрыты, словно в улыбке, он выглядел старше и добрее, чем раньше.

Не настал ли подходящий момент?.. Но как начать? Честно сознаться, что он не в состоянии… что попал в эту историю необдуманно, что потерял голову, — да-да, ведь в эти четверть часа он был просто невменяем! Разве он отважился бы на такое, разве он позволил бы себе так забыться, если бы господин консул — о, об этом упомянуть можно! — если бы господин консул, без малейшего намека с его стороны, сам не предоставил в его распоряжение свои деньги, придвинув их к нему, и тем самым в известной мере, хотя и в высшей степени любезно, принудил его продолжать игру?

— Такие прогулки ранним утром просто чудесны, не правда ли? — заметил консул.

— Великолепны, — торопливо согласился лейтенант.

— Жаль только, — добавил консул, — что за такое удовольствие всегда расплачиваешься бессонной ночью, проведенной за игорным столом или какой-нибудь еще большей глупостью.

— О, что касается меня, — живо заметил лейтенант, — то я нередко оказываюсь на свежем воздухе в столь ранний час и не проведя ночи без сна. Например, позавчера я уже в половине четвертого вместе со своей ротой стоял на плацу. Мы проводили занятия в Пратере. Правда, туда я ехал не в коляске.

Консул сердечно рассмеялся, что обрадовало Вилли, хотя смех и прозвучал несколько неестественно.

— Да, такие вещи я тоже проделывал не раз, правда, не будучи ни офицером, ни даже вольноопределяющимися, — сказал консул. — Так далеко я не продвинулся. Подумайте только, господин лейтенант, я в свое время отслужил три года и дослужился лишь до капрала. Такой уж я необразованный человек — или, по крайней мере, был таким. Правда, кое-что я впоследствии наверстал; путешествуя, часто имеешь такую возможность.

— Господин консул, наверно, немало поездили по свету, — предупредительно вставил Вилли.

— Да, этим я, конечно, могу похвастаться, — ответил консул. — Я побывал почти везде, только в одной стране никогда не был — и как раз в той, которую представляю как консул, — в Эквадоре. Но я собираюсь вскоре отказаться от места консула и поехать туда.

Он рассмеялся, и Вилли, хотя и с некоторым усилием, присоединился к нему.

Они ехали по длинному жалкому поселку, мимо одинаковых, серых, запущенных домиков. В одном палисаднике старик в фуфайке с засученными рукавами поливал кусты. Из только что открывшейся молочной лавки на улицу вышла молодая женщина в поношенном платье, с полным кувшином. Вилли испытывал страшную зависть к ним обоим — и к старику, поливавшему свой садик, и к женщине, купившей молока для мужа и детей. Он знал, что у них на душе спокойнее, чем у него. Экипаж проехал мимо высокого холодного здания, перед которым расхаживал часовой. Он взял «на караул», и лейтенант ответил вежливее, чем обычно отвечал на приветствия рядовых. Консул бросил на это здание взгляд, полный презрения и — воспоминаний. Вилли задумался. Какая ему в эту минуту польза от того, что прошлое консула, по всей вероятности, далеко не безупречно? Карточный долг есть карточный долг: его вправе требовать даже самый закоренелый преступник. Время идет, лошади бегут все быстрее, через час, быть может через полчаса, они будут в Вене, — а дальше что?

— А такие типы, как, например, этот лейтенант Грейзинг, спокойно разгуливают на свободе, — сказал консул, словно завершая ход своих мыслей.

«Так и есть, — подумал Вилли. — Этот человек когда-то сидел в тюрьме». В этот момент ему пришло в голову, что замечание консула весьма недвусмысленно оскорбляет его отсутствующего товарища. Должен ли он пропустить его мимо ушей, словно не расслышав, или же молча согласиться с ним?

— Я попросил бы вас, господин консул, не затрагивать моего товарища Грейзинга.

Консул ответил на это лишь пренебрежительным жестом.

— Странно, — сказал он, — как офицеры, так строго относящиеся к корпоративной чести, могут терпеть в своей среде человека, который сознательно угрожает здоровью другого человека, например глупой, неопытной девушке, и, возможно, убивает ее…

— Это нам не известно, — хрипло возразил Вилли. — Во всяком случае, мне не известно.

— Что вы, господин лейтенант! Я вовсе не собираюсь упрекать вас. Вы же лично не ответственны за подобные вещи и, значит, не в силах их изменить.

Вилли тщетно искал возражений. Он подумал, не обязан ли он довести до сведения товарищей высказывания консула. Быть может, он должен сначала переговорить об этом с полковым врачом Тугутом? Или посоветоваться с обер-лейтенантом Виммером? Но какое ему дело до всего этого?! Речь идет о нем, о нем самом, о его собственном положении, о его карьере, его жизни! Вдалеке, в первых лучах солнца, уже виднелась «Прядильщица на кресте». А он еще не сказал ни слова об отсрочке, пусть самой короткой отсрочке. Вдруг он почувствовал, как сосед тихо притронулся к его руке.

— Простите, господин лейтенант, лучше оставим эту тему, меня совершенно не волнует вопрос, господин ли лейтенант Грейзинг или кто другой… тем более что я едва ли буду иметь удовольствие сидеть еще раз за одним столом с этими господами.

Вилли словно что-то толкнуло.

— Как это понимать, господин консул?

— Я, видите ли, уезжаю, — холодно ответил консул.

— И скоро?

— Да. Послезавтра, вернее, уже завтра — во вторник.

— Надолго, господин консул?

— Пожалуй, да… от трех до тридцати лет.

На улице уже появилось довольно много подвод и тележек. Вилли, опустив голову, увидел, как позолоченные пуговицы его мундира сверкают в лучах восходящего солнца.

— Ваш отъезд — следствие внезапного решения, господин консул? — осведомился он.

— Отнюдь, господин лейтенант. Это уже давно известно. Я уезжаю в Америку, но пока не в Эквадор, а в Балтимору, где живет моя семья и где у меня дело. Правда, я вот уже лет восемь не могу заняться им лично там на месте.

«У него семья, — подумал Вилли. — А что же у него с фрейлейн Ригошек? И знает ли она, что он уезжает? Впрочем, мне-то какое дело? Времени больше терять нельзя. Для меня это вопрос жизни или смерти». И он невольно провел рукой по горлу.

— Это очень печально, что господин консул уезжает уже завтра, — сказал он растерянно. — А я думал, больше того, я на это просто рассчитывал, — голос его зазвучал легко, даже шутливо, — что господин консул даст мне в следующее воскресенье маленький реванш.

Консул пожал плечами, словно не допуская и мысли об этом.

«Что же мне делать? — думал Вилли. — Что делать? Прямо попросить его? Ну что ему какие-то несколько тысяч гульденов? У него семья в Америке… и фрейлейн Ригошек… Там у него целое дело… Что значат для него несколько тысяч гульденов?! А для меня это вопрос жизни или смерти».

Они ехали под мостом по направлению к городу. Со стороны Южного вокзала с грохотом вылетел поезд.

«Там люди едут в Баден, — думал Вилли, — и дальше, в Клагенфурт, в Триест, а оттуда, может быть, за океан, в другие части света…» И он завидовал им всем.

— Где прикажете высадить вас, господин лейтенант?

— О, не беспокойтесь, — ответил Вилли. — Где вам будет удобно. Я живу в Альзерских казармах.

— Я довезу вас до самых ворот, господин лейтенант.

Консул дал кучеру соответствующее распоряжение.

— Благодарю вас, господин консул, но, право же, в этом нет нужды…

Дома спали. Трамвайные рельсы, еще не тронутые дневным движением, гладкие и сверкающие, бежали рядом с ними.

Консул взглянул на часы:

— Хорошо доехали! Час десять минут. У вас сегодня выходной, господин лейтенант?

— Нет, — ответил Вилли, — сегодня у меня занятия на плацу.

— Ну тогда вы еще успеете немного вздремнуть.

— Разумеется, господин консул. Но я, пожалуй, устрою себе свободный день — скажу, что нездоров.

Консул кивнул и замолчал.

— Значит, в среду вы уезжаете, господин консул?

— Нет, господин лейтенант, — отвечал консул, подчеркивая каждое слово, — завтра, во вторник, вечером.

— Господин консул, хочу вам сознаться… Мне это чрезвычайно мучительно, но я очень боюсь, что никак не смогу в такой короткий срок… до двенадцати часов завтрашнего дня…

Консул по-прежнему молчал. Казалось, он не слушает.

— Не будет ли господин консул так добр назначить мне другой срок?

Консул покачал головой.

— О, не очень долгий, — продолжал Вилли, — я мог бы выдать господину консулу расписку или вексель и заверил бы честным словом, что в течение двух недель… я, конечно, найду способ…

Консул по-прежнему лишь покачивал головой, бесстрастно, механически.

— Господин консул, — снова начал Вилли, и, помимо его воли, голос его зазвучал умоляюще, — господин консул, мой дядя — Роберт Вильрам… Быть может, господину консулу известно это имя?

Тот продолжал покачивать головой.

— Я не совсем убежден, что у моего дяди, на которого я в остальном всецело могу положиться, имеется сейчас такая сумма наличными. Но, разумеется, в течение нескольких дней он сможет… Он состоятельный человек, единственный брат моей матери, рантье.

И вдруг, комично сорвавшимся голосом, так что топ его напомнил смех, он добавил:

— Поистине фатально, что господин консул уезжает сейчас в Америку.

— То, куда я еду, господин лейтенант, — спокойно отвечал консул, — вам должно быть совершенно безразлично. Долг чести, как известно, подлежит уплате в течение суток.

— Знаю, господин консул, знаю. Но, несмотря на это, иногда ведь случается… У меня даже есть приятели, которые в подобном положении… Ведь только от вас зависит, господин консул, временно удовлетвориться векселем или же моим честным словом — по крайней мере, до следующего воскресенья.

— Я не удовлетворюсь этим, господин лейтенант. Завтра, во вторник, в полдень — последний срок… В противном случае я буду вынужден обратиться к вашему полковому командиру.

Экипаж катил по Рингу, мимо Народного сада, над позолоченной решеткой которого высились пышные зеленые кроны деревьев. Было чудесное весеннее утро, на улице еще не было почти ни души, лишь одна молодая элегантная дама, в наглухо застегнутом сером пальто, торопливо, словно выполняя долг, прохаживалась с собачкой вдоль решетки. Она окинула консула равнодушным взглядом, и он оглянулся, — оглянулся, несмотря на жену в Америке и фрейлейн Ригошек в Бадене. Нет, последняя принадлежит не столько ему, сколько актеру Эльрифу. А какое мне, собственно, дело до господина Эльрифа, какое мне дело до фрейлейн Ригошек? Впрочем, кто знает, будь я с ней немного поласковее, она, быть может, и замолвила бы за меня словечко.

Несколько секунд Вилли всерьез размышлял о том, не вернуться ли ему быстренько в Баден, чтобы просить ее о заступничестве. О заступничестве перед консулом?

Она рассмеялась бы ему в лицо. Она же знает его, этого господина консула, она должна его знать… Единственная надежда на спасение — дядя Роберт. Это ясно. В противном случае остается лишь пустить себе пулю в лоб. Это надо понять.

Вдруг он услышал размеренный шум, похожий на топот марширующей колонны. Разве в девяносто восьмом полку сегодня не строевые занятия в Бизамберге? Было бы очень неприятно, сидя в экипаже, встретить товарищей, идущих перед своими ротами. Но оказалось, что маршировали не военные, а просто мальчики, видимо школьники, отправлявшиеся на экскурсию за город вместе с учителем. Учитель, бледный молодой человек, с невольным уважением взглянул на обоих мужчин, в такой ранний час проезжающих мимо него в экипаже. Вилли никогда не предполагал, что будет когда-нибудь так завидовать даже бедному школьному учителю. Коляска обогнала первый трамвай, в котором сидело несколько пассажиров — мужчины в рабочей одежде и старуха. Затем им навстречу попалась цистерна для поливки улиц; растрепанный парень в рубашке с закатанными рукавами ритмично, как скакалку, встряхивал резиновый шланг, из которого на мостовую брызгала вода. Две монашки, опустив глаза, пересекли улицу и направились к Вотивкирхе, вздымающей в небо свои стройные светло-серые башенки. На скамейке под белой цветущей яблоней сидела молоденькая девушка. Ботинки у нее были запылены, на коленях лежала соломенная шляпа, девушка улыбалась, словно вспоминая о чем-то приятном. Мимо промчалась карета с опущенными шторками. Толстая старуха протирала щеткой и полотенцем высокие окна кафе. Все эти люди и предметы, которых в иное время Вилли просто не заметил бы, представали сейчас перед его обостренным зрением в каких-то болезненно-резких очертаниях. О человеке, сидевшем рядом с ним в коляске, он, казалось, вовсе забыл. Наконец он боязливо взглянул на него. Консул сидел, откинувшись назад, закрыв глаза, положив шляпу перед собой на плед. Каким милым и добрым он выглядел! И он… он обрекает его на смерть? Он в самом деле спит или только притворяется? О, можете не беспокоиться, господин консул, я не буду вам больше надоедать. Во вторник, в двенадцать часов, вы получите ваши деньги. А может быть, и нет. Но во всяком случае… Экипаж остановился перед воротами казармы, и консул тотчас же проснулся или, по крайней мере, сделал вид, что спал, а теперь проснулся. Он даже протер глаза — жест несколько преувеличенный после двухминутного сна. Часовой у ворот отдал честь. Вилли проворно, даже не коснувшись подножки, выпрыгнул из экипажа и улыбнулся консулу. Более того, он дал кучеру на чай — не много, но и не мало, как подобает джентльмену, которому совершенно все равно, выиграл он в карты или проиграл.

— Благодарю вас, господин консул, всего хорошего.

Консул из коляски подал руку и тихо притянул его к себе, словно хотел доверить ему нечто, что не всякому можно было слышать.

— Я вам советую, господин лейтенант, — сказал он почти отеческим тоном, — не относитесь ко всей этой истории легкомысленно, если вы и впредь собираетесь… оставаться офицером. Помните: завтра, во вторник, в двенадцать часов дня. — И затем громко добавил: — Итак, до свидания, господин лейтенант.

Вилли любезно улыбнулся, приложил руку к козырьку, экипаж развернулся и уехал.

IX

На Альзеркирхе пробило три четверти пятого. Большие ворота распахнулись, и мимо Вилли, держа равнение на него, промаршировала рота 98-го полка. Вилли, отдавая честь, несколько раз поднес руку к козырьку.

— Далеко, Визельтир? — снисходительно спросил он кадета, замыкавшего колонну.

— На пожарный плац, господин лейтенант.

Вилли как бы в знак согласия кивнул ему и некоторое время невидящими глазами провожал роту. Часовой все еще держал «на караул», когда Вилли вошел в ворота, тотчас же закрывшиеся за ним.

С другого конца двора доносилась громкая команда. Капрал обучал ружейным приемам отделение новобранцев. Двор был освещен солнцем и гол, лишь там и тут к небу тянулось несколько деревцев. Вилли пошел вдоль ограды; он посмотрел на свое окно, в нем показался его денщик, выглянул вниз, на секунду вытянулся и снова исчез. Вилли быстро поднялся по лестнице. Еще в передней, как раз в тот момент, когда денщик собирался зажечь спиртовку, он снял воротничок, расстегнул мундир.

— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, кофе готов.

— Хорошо, — сказал Вилли, вошел в комнату, закрыл за собой дверь, снял мундир и прямо в брюках и ботинках бросился на кровать.

«До девяти я обязательно должен сходить к дяде Роберту, — думал он. — Я попрошу у него на всякий случай сразу двенадцать тысяч, тогда и Богнер получит свою тысячу, если он за это время еще не застрелился. Впрочем, кто знает, быть может, он и впрямь выиграл на скачках — и даже способен выручить меня. Нет, одиннадцать-двенадцать тысяч — такие деньги на тотализаторе запросто не выиграешь».

Глаза у него смежились. Девятка пик… туз бубен… король червей… восьмерка пик… туз пик… трефовый валет… четверка бубен — заплясали перед ним карты. Денщик принес кофе, пододвинул столик поближе к кровати, налил. Вилли приподнялся на руке и стал пить.

— Не снять ли с господина лейтенанта сапоги?

Вилли замотал головой:

— Не стоит.

— Не разбудить ли господина лейтенанта попозже?

Вилли смотрел на него, не понимая.

— Осмелюсь доложить, в семь часов — занятия.

Вилли снова замотал головой:

— Я плохо себя чувствую, пойду к врачу. Вы доложите господину капитану, что я болен, попятно? Рапорт я пошлю потом. Я записался к профессору, окулисту, на девять часов. А занятия я прошу провести господина кадета Бриля. Можете идти… Нет, постойте!

— Слушаю, господин лейтенант?

— В четверть восьмого сходите к Альзеркирхе. Там будет ждать господин, который был здесь вчера утром, — да, обер-лейтенант Богнер. Передайте ему, пусть извинит меня, к сожалению, мне еще ничего не удалось сделать. Понятно?

— Так точно, господин лейтенант.

— Повторите.

— Господин лейтенант просит его извинить, потому что господину лейтенанту еще ничего не удалось сделать.

— К сожалению, ничего не удалось сделать… Постойте. Если бы он дал мне время до сегодняшнего вечера или до завтрашнего утра… — внезапно он замолчал. — Нет, больше ничего. К сожалению, я ничего не сделал, и на этом конец. Понятно?

— Так точно, господин лейтенант.

— А когда вы вернетесь из Альзеркирхе, в любом случае постучите ко мне. А теперь закройте окно.

Денщик сделал, что было велено; громкая команда во дворе заглушила его шаги. Когда Йозеф закрыл за собой дверь, Вилли снова вытянулся на кровати и сомкнул глаза. Бубновый туз… семерка треф… король червей… восьмерка бубен… девятка пик… десятка пик… дама червей… «Мерзавка, — подумал Вилли. Потому что дама червей была, собственно говоря, фрейлейн Кесснер. — Если бы я не остановился около стола, со мною не произошло бы несчастья». Девятка треф… шестерка пик… пятерка пик… король пик… король червей… король треф… Не относитесь ко всей этой истории легкомысленно, господин лейтенант. «Черт его возьми, деньги он получит, но потом я пошлю ему двух секундантов… нет, не годится… он же не дуэлеспособен». Король червей… валет пик… дама бубен… девятка бубен… туз пик… — и все они плясали, плясали у него перед глазами… туз бубен, туз червей… бессмысленно, безостановочно, так что под веками заболели глаза. Наверное, во всем мире не было столько карточных колод, сколько промелькнуло перед ним за этот час.

В дверь постучали, он очнулся, по и перед открытыми глазами у него все еще мелькали карты. Вошел денщик.

— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, господин обер-лейтенант просит премного благодарить господина лейтенанта за беспокойство и шлет нижайший поклон.

— Так. А больше… больше он ничего не сказал?

— Нет, господин лейтенант. Господин старший лейтенант сразу же повернулся и ушел.

— Так. Значит, он сразу же повернулся… А вы доложили, что я болен?

— Так точно, господин лейтенант.

И, увидев, как денщик ухмыляется, Вилли спросил: — А чему вы так глупо смеетесь?

— Осмелюсь доложить, это из-за господина капитана.

— Почему? Что сказал господин капитан?

Все еще ухмыляясь, денщик доложил:

— Господин капитан говорит, что господину лейтенанту к глазному врачу нужно потому, что он, наверное, окосел, заглядевшись на какую-нибудь девушку.

И поскольку Вилли даже не улыбнулся в ответ, денщик испуганно добавил:

— Осмелюсь доложить, это господин капитан пошутил.

— Можете идти, — сказал Вилли.

Одеваясь, Вилли обдумывал все фразы, мысленно репетировал интонации, которыми надеялся тронуть сердце дяди. Он не видел его дна года. Сейчас он с трудом мог представить себе не только характер Вильрама, но даже черты его лица. Каждый раз перед ним возникал разный облик, с разным выражением лица, разными привычками, разной манерой разговаривать, и он не мог предвидеть, с каким из них он столкнется сегодня.

С детства он помнил дядю стройным, всегда тщательно одетым, еще молодым человеком, хотя и в то время он казался ему уже достаточно зрелым — дядя был старше Вильгельма на двадцать пять лет. Роберт Вильрам всегда наезжал лишь на несколько дней в венгерский городок, где стоял гарнизоном полк его шурина, тогда еще майора Касда. Отец и дядя не очень любили друг друга, и Вилли смутно вспоминал один разговор о дяде между родителями, закончившийся тем, что мать, плача, выбежала из комнаты. О профессии дяди речь в те времена едва ли заходила, но Вилли припоминал, что Роберт Вильрам был чиновником, рано овдовел или подал в отставку. От своей покойной жены он унаследовал небольшое состояние и с тех пор зажил на ренту и много путешествовал по свету. Весть о смерти сестры застала его в Италии, он приехал уже после похорон, и в памяти Вилли навсегда запечатлелось, как дядя, стоя рядом с ним у могилы, без слез, но с мрачным и серьезным лицом смотрел на еще не успевшие увянуть венки. Вскоре после этого они вместе уехали из маленького городка: Роберт Вильрам — в Вену, а Вилли — назад в кадетский корпус в Винер-Нейштадт. С тех пор он нередко навещал дядю по воскресеньям и праздничным дням, и тот брал его с собой в театр или ресторан. Затем, после внезапной смерти отца, когда Вилли в чине лейтенанта получил назначение в один из полков, расквартированных в Вене, дядя выделил ему из свободных средств ежемесячное пособие, которое, даже во время частых путешествий Вильрама, аккуратно выплачивалось молодому офицеру через банк. Из одного такого путешествия, в котором он опасно заболел, Роберт Вильрам вернулся заметно постаревшим, и, хотя ежемесячное пособие продолжало по-прежнему регулярно поступать в адрес Вилли, в личном общении между дядей и племянником стали происходить то короткие, то длинные перерывы, да и вообще в жизни Роберта Вильрама, по-видимому, не раз случалась некая смена настроений. Бывали дни, когда он казался веселым и общительным и, как прежде, ходил с племянником по ресторанам, театрам и даже иным довольно легкомысленным увеселительным заведениям, причем в большинстве случаев их сопровождала какая-нибудь веселая молодая дама, которую Вилли обычно видел в первый и последний раз. Затем снова наступали педели, когда дядя как бы полностью отрешался от мира и, казалось, сторонился всякого общества. И если Вилли вообще удавалось проникнуть к нему, он видел серьезного, молчаливого, рано состарившегося человека, закутанного в широкий темно-коричневый халат, со скорбным лицом актера, который расхаживал по комнате с высоким потолком, где всегда не хватало света, или читал и писал при лампе за письменным столом. Разговор у них тогда не клеился, словно они были совсем чужие. Лишь один раз, когда речь случайно зашла об одном из товарищей Вилли, только что покончившем с собой из-за несчастной любви, Роберт Вильрам открыл ящик письменного стола, достал оттуда, к удивлению Вилли, множество исписанных листков и прочитал свои философские заметки о смерти и бессмертии, а также некоторые мрачные меланхолические отзывы о женщинах вообще; при этом он словно совершенно забыл о присутствии молодого человека, который слушал его с некоторым смущением и скукой. Именно в тот момент, когда Вилли безуспешно пытался подавить зевоту, дядя случайно оторвал глаза от рукописи; губы его скривила усмешка, он собрал листки, запер их снова в ящик и сразу же, без перехода, заговорил о других, куда более понятных и интересных для молодого офицера вещах. Но и после этого, малоудачного свидания, они, как и раньше, провели немало приятных вечеров, иногда совершали вдвоем небольшие прогулки, особенно в праздники, если была хорошая погода. Но однажды, когда Вилли собирался зайти за дядей, Вильрам отказался от встречи, а вслед за тем написал племяннику, что с некоторых пор он чрезвычайно занят и, к сожалению, вынужден просить Вилли больше не навещать его, впредь до нового уведомления. Вскоре прекратилось и денежное пособие. Вежливое письменное напоминание осталось без ответа, второе — также; а после третьего последовало извещение, что Роберт Вильрам, «ввиду резко изменившихся обстоятельств», вынужден, к прискорбию своему, прекратить дальнейшую помощь «даже самым близким людям». Вилли попытался лично переговорить с дядей. Дважды его не приняли вовсе, а на третий раз он увидел, как дядя велел сказать, что его нет дома, и быстро скрылся за дверью. Тогда он убедился в бесполезности дальнейших попыток, и ему не осталось ничего иного, как ограничить себя самым необходимым. Маленькое наследство, полученное им от матери, за счет которого он до сих пор держался, было уже исчерпано, но Вилли по складу характера был не склонен серьезно задумываться о будущем и не задумывался о нем до этой минуты, когда угрожающий призрак нищеты встал на его пути.

В подавленном, но далеко не безнадежном настроении он наконец спустился по спиральной, всегда погруженной в полумрак лестнице для офицеров и не сразу узнал человека, который, расставив руки, преградил ему дорогу.

— Вилли!

Его окликнул Богнер.

— Ты? — «Что ему нужно?» — Разве ты не знаешь? Йозеф же передал тебе?..

— Знаю, знаю, я хочу только сказать… так… на всякий случай… что ревизию перенесли на завтра.

Вилли пожал плечами. Право, это его не очень интересовало.

— Перенесли, понимаешь?

— Это не трудно понять. — И он шагнул на одну ступеньку ниже.

Богнер не пустил его дальше.

— Ведь это же сама судьба! — воскликнул он. — Быть может, это спасение. Не сердись, Касда, что я еще раз… Правда, я знаю, что вчера тебе не повезло.

— Да уж действительно, — вырвалось у Вилли, — действительно не повезло. — Он рассмеялся. — Я проиграл все… и даже немного больше.

И невольно, словно Богнер был непосредственной и единственной причиной его несчастья, он добавил:

— Одиннадцать тысяч, старина, одиннадцать тысяч!

— Черт возьми, это, конечно… Ну и что же ты собираешься?.. — Он умолк. Взгляды их встретились, и лицо Богнера просветлело. — Ты, наверное, пойдешь к своему дяде?

Вилли закусил губы. «Как он назойлив! Бессовестный!» — думал он про себя, еще немного — и он бы сказал это вслух.

— Прости, это меня не касается… Более того, я даже не имею права заговаривать об этом: ведь я в известной степени виноват… да, конечно… Но если бы ты попытался, Касда… Двенадцать тысяч или одиннадцать — твоему дяде совершенно все равно.

— Ты с ума сошел, Богнер. Я не получу ни одиннадцати тысяч, ни двенадцати.

— Но ты же пойдешь к нему, Касда!

— Не знаю…

— Вилли…

— Не знаю, — нетерпеливо повторил он. — Может быть, да. А может быть, и нет… Прощай!

Он отстранил его и побежал вниз по лестнице.

Двенадцать или одиннадцать — совсем это не все равно. Как раз из-за одной тысячи все и может сорваться! А в голове у него гудело и гудело: одиннадцать — двенадцать, одиннадцать — двенадцать, одиннадцать — двенадцать! Впрочем, он решит этот вопрос не раньше, чем предстанет перед дядей. Его решат сами обстоятельства. Во всяком случае, он поступил глупо, что вообще позволил Богнеру задержать себя на лестнице и назвал ему сумму. Какое ему дело до этого человека? Он — его товарищ, да, но настоящими друзьями они никогда не были! Неужели теперь его судьба неразрывно связана с судьбой Богнера? Какая чепуха! Одиннадцать — двенадцать, одиннадцать — двенадцать. Двенадцать, быть может, звучит лучше, чем одиннадцать, быть может, эта цифра принесет ему счастье… Быть может, именно потому, что он попросит двенадцать, произойдет чудо. И всю дорогу от Альзерских казарм до старинного дома в переулке позади собора святого Стефана он раздумывал над тем, попросить у дяди одиннадцать или двенадцать тысяч гульденов — как будто от этого зависела удача, как будто от этого в конце концов зависела его жизнь.

Он позвонил, дверь открыла пожилая женщина, которой он не знал. Вилли назвал свое имя.

Пусть дядя — а он племянник господина Вильрама — простит его: речь идет о чрезвычайных обстоятельствах, и он ни в коем случае не задержит его надолго.

Женщина, сначала весьма сдержанная, удалилась, повернулась удивительно быстро с более приветливым видом, и Вилли — он глубоко вздохнул — был тотчас же пропущен к дяде.

X

Дядя стоял у одного из двух высоких окон. На нем был не халат, похожий на хламиду, в котором Вилли ожидал его увидеть, а хорошо сшитый, но несколько поношенный светлый летний костюм и лакированные полуботинки, утратившие свой глянец. Он приветствовал племянника широким, хотя немного усталым жестом.

— Здравствуй, Вилли. Очень приятно, что ты наконец снова вспомнил о своем старом дяде. Я думал, ты меня уж совсем забыл.

Ответ напрашивался сам собой, и Вилли хотел было сказать, что последнее время дядя не принимал его и не отвечал на его письма, но он предпочел выразиться осторожнее:

— Ты живешь так замкнуто, что я не знал, приятно ли тебе будет меня видеть.

Комната нисколько не изменилась. На письменном столе лежали книги и бумаги, зеленый занавес, закрывавший книжные полки, был наполовину раздвинут, и из-за него виднелось несколько старых кожаных переплетов. Над диваном, как и раньше, висел персидский ковер, на диване лежали маленькие вышитые подушечки. На стене висели две пожелтевшие гравюры, изображавшие итальянские пейзажи, и фамильные портреты в тусклых позолоченных рамах. Портрет сестры по-прежнему стоял на своем месте на письменном столе обратной стороной к Вилли — он узнал его по контурам и рамке.

— Ты не присядешь? — спросил Роберт Вильрам.

Вилли стоял с фуражкой в руке, при сабле, вытянувшись, словно на рапорте. Однако начал он тоном, не слишком соответствовавшим его выправке:

— По правде говоря, милый дядя, я, быть может, не пришел бы и сегодня, если бы не… Одним словом, речь идет об одном очень, очень важном обстоятельстве.

— Что ты говоришь? — заметил Роберт Вильрам дружески, но без особого участия.

— Во всяком случае, очень важном для меня. Одним словом, сразу же скажу начистоту: я сделал глупость, страшную глупость. Я… играл и проиграл больше, чем у меня было.

— Гм, видимо, это даже больше, чем глупость, — сказал дядя.

— Это легкомыслие, — подтвердил Вилли, — непростительное легкомыслие. Я не хочу ничего приукрашивать. Но дело обстоит так: если сегодня к семи часам вечера я не выплачу свой долг, я… я просто… — Он пожал плечами и замолчал, как упрямый ребенок.

Роберт Вильрам сочувственно покачал головой, но не сказал ни слова. Тишина в комнате становилась невыносимой, поэтому Вилли заговорил опять. Он торопливо рассказал о всем пережитом вчера. Он поехал в Баден, чтобы навестить больного товарища, но встретился там с другими офицерами, добрыми знакомыми, они и уговорили его сыграть партию в карты. Сначала все было вполне добропорядочно, а потом постепенно начался дикий азарт, и он уже ничего не мог поделать. Партнеров он лучше называть не будет, за исключением одного, того, кому он задолжал. Это некий господин Шнабель, крупный коммерсант, южноамериканский консул, который, к несчастью, завтра утром отправляется в Америку. В случае если долг не будет уплачен до вечера, он грозится сообщить полковому командиру.

— Ты понимаешь, дядя, что это значит, — заключил Вилли и вдруг бессильно опустился на диван.

Дядя, глядя на стену поверх Вилли, по-прежнему ласково спросил:

— О какой же сумме, в сущности, идет речь?

Вилли снова заколебался. Сначала он все-таки хотел прибавить тысячу гульденов для Богнера, но потом вдруг подумал, что именно этот маленький привесок может погубить все дело, и поэтому назвал лишь ту сумму, которую был должен сам.

— Одиннадцать тысяч гульденов, — повторил Роберт Вильрам, покачав головой, и в голосе его прозвучало чуть ли не восхищение.

— Я знаю, — быстро заговорил Вилли, — это целое небольшое состояние. И я вовсе не собираюсь оправдываться. Это было низкое легкомыслие, но, мне кажется, первое в моей жизни и уж конечно последнее. И я не могу сделать ничего другого, как поклясться тебе, дядя, что я до смерти больше никогда не притронусь к картам, что суровой и примерной жизнью я постараюсь доказать тебе свою вечную благодарность, что я готов… что я торжественно обещаю раз и навсегда отказаться от всех претензий, которые могли бы возникнуть из нашего родства, если только ты на этот раз… ты на этот раз, дядя…

Если до сих пор Роберт Вильрам не проявлял видимого беспокойства, то теперь он заметно заволновался. Сначала, как бы обороняясь, он поднял одну руку, затем другую, словно этим выразительным жестом хотел принудить племянника замолчать, и вдруг необычно высоким, почти пронзительным голосом прервал его:

— Очень сожалею, искренне сожалею, но я, при всем желании, не могу тебе помочь.

И не успел Вилли раскрыть рот, чтобы возразить ему, как он добавил:

— Совершенно не могу помочь; все дальнейшие слова излишни, поэтому больше не трудись.

И он отвернулся к окну.

Вилли сначала был словно громом поражен, но потом сообразил, что он ни в коем случае не мог надеяться на успех с первой попытки, и поэтому начал снова:

— Я ведь не строю себе никаких иллюзий, дядя, моя просьба — бесстыдство, беспримерное бесстыдство. Да я никогда и не отважился бы обратиться к тебе, будь у меня малейшая возможность достать деньги иным путем. Но ты только поставь себя на мое место, дядя. У меня на карте все, все, а не только моя военная карьера. Что мне еще делать, на что еще я могу рассчитывать? Я больше ничему не учился, ничего больше не умею. Да я и не смогу вообще жить, если меня уволят… Как раз только вчера я случайно встретился с одним бывшим товарищем, который тоже… Нет, нет, лучше пулю в лоб! Не сердись на меня, дядя. Ты только представь себе все это. Отец был офицер, дед умер в чине фельдмаршал-лейтенанта. Боже мой, я не могу так кончить! Это было бы слишком жестоким наказанием за легкомысленный поступок. Ты же знаешь, я не игрок. И у меня никогда не было долгов — даже за последний год, когда мне частенько приходилось туго. И я никогда не поддавался, хотя ко мне не раз приставали. Я понимаю — сумма огромная! Наверно, даже у ростовщика я не раздобыл бы столько денег. А если бы и раздобыл, что бы из этого вышло? Через полгода я должен был бы в два раза больше, через год вдесятеро и…

— Довольно, Вилли, — прервал его Вильрам еще более пронзительным голосом, чем раньше. — Довольно! Я не могу тебе помочь; и хотел бы, да не могу, понимаешь? У меня самого ничего нет, нет даже сотни гульденов. Вот, убедись… — Он принялся открывать один за другим ящики письменного стола, комода, словно доказательством его слов могло служить то, что там действительно не было видно ни ассигнаций, ни монет, а валялись лишь бумаги, коробки, белье и всякий хлам. Затем он бросил на стол и свой кошелек. — Взгляни сам, Вилли, и, если найдешь там больше ста гульденов, считай меня… кем хочешь.

И вдруг рухнул в кресло и так тяжело опустил руки на письменный стол, что несколько листов бумаги слетело на пол.

Вилли бросился поднимать их и обвел взглядом комнату, словно пытаясь где-нибудь обнаружить изменения, подтверждавшие такую непостижимую перемену в жизни дяди. Но все выглядело точно так же, как два-три года тому назад. И он спрашивал себя, действительно ли положение вещей такое, каким его изобразил дядя. Ведь если два года назад старый чудак так неожиданно, так внезапно бросил его в нужде, так, может быть, и сейчас он всей этой ложью, всей этой комедией тоже хочет оградить себя от дальнейших настояний и просьб племянника? Как! Это все та же комфортабельная квартира в центре города, все та же прислуга; в шкафу, как и раньше, красуются книги в красивых кожаных переплетах; на стенах по-прежнему висят картины в тусклых золоченых рамах, а владелец всего этого между тем превратился в нищего? Куда же делось его состояние за последние несколько лет? Вилли не верил дяде. У него не было ни малейших оснований верить ему и еще меньше оснований — признать себя побежденным, да и в любом случае терять было больше нечего. Он рискнул на последнюю попытку, но не проявил той смелости, которую за собой предполагал: к своему удивлению и стыду, он вдруг сложил руки, встал перед дядей и начал умолять его:

— Речь идет о моей жизни, дядя. Поверь мне, речь идет о моей жизни. Я прошу тебя, я…

Голос отказал ему, и, повинуясь внезапному порыву, он схватил портрет матери и, словно заклиная, протянул его дяде. Но тот, слегка нахмурившись, бережно взял портрет у него из рук, спокойно поставил его на место и тихо, без тени недовольства, заметил:

— Вовсе незачем впутывать в эту историю мать. Она тебе не поможет… так же как и мне. Если бы я не хотел тебе помочь, Вилли, мне не потребовались бы отговорки. Я не признаю обязательств, особенно в подобных случаях. Мне кажется, порядочным человеком можно быть… и стать всегда, в штатском костюме тоже. Честь люди теряют иначе. Но сегодня ты еще не способен это понять. И потому я говорю тебе еще раз: если бы у меня были деньги, я бы отдал их тебе, можешь поверить. Но у меня их нет. У меня нет ничего. У меня нет больше никакого состояния. Я располагаю лишь пожизненной личной рентой. Да, каждого первого и пятнадцатого мне выплачивают столько-то и столько-то, а сегодня, — с мрачной улыбкой он показал на бумажник, — сегодня двадцать седьмое. — И, заметив в глазах Вилли внезапно вспыхнувший луч надежды, он тотчас же добавил: — Ах, ты полагаешь, я мог бы сделать заем под ренту? Но это, мой дорогой Вилли, зависит от того, кто и на каких условиях ее мне выплачивает.

— Но, может быть, дядя, это все-таки осуществимо, может быть, нам удалось бы вместе…

— Нет, это безнадежно, совершенно безнадежно, — стремительно перебил его Роберт Вильрам. И как бы в тупом отчаянии добавил: — Я не могу тебе помочь, поверь мне, не могу.

Он отвернулся.

— Итак, — сказал Вилли, помолчав, — мне остается лишь попросить у тебя извинения за то, что я… Прощай, дядя.

Он был уже у дверей, когда голос Роберта снова остановил его.

— Вилли, пойди сюда. Я не хочу, чтобы ты меня… Тебе я могу сказать об этом. Так вот, все свое состояние — кстати, оно было не так уж велико — я перевел на имя жены.

— Ты женат! — удивленно воскликнул Вилли, и глаза его засветились новой надеждой. — Но если деньги у твоей супруги, то ведь можно же найти какой-нибудь способ… Мне кажется, если ты скажешь своей жене, что…

— Ничего я ей не скажу, — нетерпеливым жестом прервал его Роберт Вильрам. — Не настаивай больше. Все это напрасно.

Он замолчал.

Но Вилли, не желая расстаться с последней, только что забрезжившей надеждой, попытался возобновить разговор:

— Твоя… супруга живет, наверное, не в Вене?

— Нет, она живет в Вене, но, как видишь, не вместе со мной.

Он несколько раз прошелся по комнате, затем горько рассмеялся:

— Я потерял кое-что побольше, чем эполеты, и все-таки продолжаю жить. Да, Вилли. — Он внезапно умолк, но чуть погодя начал снова: — Свое состояние я перевел на ее имя полтора года назад… добровольно. И сделал я это, собственно говоря, больше ради себя, чем ради нес… Я ведь не очень разбираюсь в делах, а она… Нужно отдать ей должное, она очень экономна и очень деловита, так что она и деньгами распорядилась разумнее, чем я когда-либо мог это сделать. Она вложила их в какие-то предприятия, — не знаю точно в какие, да ведь я ничего бы в этом и не понял. Рента, которую я получаю, составляет двенадцать с половиной процентов; это немало, так что жаловаться мне не приходится… Двенадцать с половиной процентов. Но и ни крейцера больше. Вначале я время от времени делал попытки получить аванс, но они оказались тщетны. Впрочем, после второй же попытки я благоразумно от этого отказался, потому что жена полтора месяца отказывалась видеться со мной и клялась, что я вообще ее никогда в глаза не увижу, если еще хоть раз заикнусь о чем-либо подобном. И тогда… тогда я не захотел рисковать. Она нужна мне, Вилли, я не могу жить без нее. Теперь я вижу ее раз в неделю, раз в неделю она приезжает ко мне. Да, она выполняет наш договор, она вообще самое аккуратное существо на свете. Она еще ни одного дня не пропустила, да и деньги поступают точно — первого и пятнадцатого числа. А летом мы каждый год куда-нибудь уезжаем вместе на две недели. Это тоже обусловлено нашим договором. Но остальное время принадлежит ей.

— А ты, дядя, сам никогда не ходишь к ней? — несколько смущенно спросил Вилли.

— Конечно хожу, Вилли. В первый день Рождества, в пасхальное воскресенье и на Троицу. В нынешнем году троица будет восьмого июня.

— А если ты… прости, дядя… если бы тебе пришло в голову в какой-нибудь другой день… В конце концов, дядя, ты ее муж, и кто знает, может быть, ей даже польстило бы, если бы ты как-нибудь…

— Я не могу рисковать, — прервал его Роберт Вильрам. — Однажды — раз уж я тебе все рассказал, — однажды вечером я ходил возле ее дома взад и вперед по улице битых два часа…

— И что же?

— Она не показалась. А на следующий день я получил от нее письмо, в котором было сказано только, что я больше никогда в жизни не увижу ее, если еще хоть раз позволю себе торчать у ее дома. Вот как обстоит дело, Вилли. И я знаю, если бы даже от этого зависела моя собственная жизнь, она скорее дала бы мне погибнуть, чем выплатила бы раньше срока хоть десятую часть того, что ты просишь. Легче тебе уговорить господина консула, чем мне смягчить сердце «госпожи супруги».

— А что… она всегда была такая? — спросил Вилли.

— Не все ли равно, — нетерпеливо ответил Роберт Вильрам. — Если бы я даже все предвидел заранее, мне это ничем бы не помогло. Я покорился ей с первой же минуты, вернее, с первой же ночи, и эта ночь стала нашей брачной ночью.

— Разумеется, — сказал Вилли, словно про себя.

Роберт Вильрам расхохотался:

— Ах, ты думаешь, она была порядочной девушкой из приличной буржуазной семьи? Ты ошибаешься, мой милый Вилли, она была проститутка. И кто знает, не осталась ли она ею и до сих пор… для других.

Вилли счел своим долгом выразить жестом сомнение; и оно у него действительно было, ибо после всего, что рассказал дядя, ему было трудно представить себе эту женщину молодым и очаровательным созданием. Она упорно рисовалась ему тощей, желтой, безвкусно одетой, востроносой пожилой особой, и на мгновение он даже подумал, не хочет ли дядя, заведомо несправедливо понося ее, просто высказать свое возмущение ее недостойным обращением с ним. Но Роберт Вильрам, не дав ему сказать ни слова, продолжал:

— Впрочем, проститутка — это, быть может, слишком громко сказано. Она была в то время цветочницей. Первый раз я увидел ее у Хорнига года четыре с лишним тому назад. Впрочем, и ты тоже. Да, возможно, ты ее даже помнишь. — И в ответ на вопрошающий взгляд Вилли добавил: — Мы еще тогда были там большой компанией — праздновали юбилей певца Крибаума. На ней было ярко-бордовое платье, голубой шарф на шее и белокурые взъерошенные волосы. — И с некоторым злорадством он добавил: — Вид у нее был довольно вульгарный. А на следующий год у Ронахера она выглядела уже совсем иначе и могла сама выбирать себе мужчин. Я, к сожалению, у нее успехом не пользовался. Иными словами, я казался ей недостаточно состоятельным для своего возраста. Ну, а затем произошло то, что часто бывает, когда старый осел дает молодой бабенке вскружить себе голову. Так, два с половиной года тому назад я и женился на фрейлейн Леопольдине Лебус.

«Значит, ее фамилия Лебус», — подумал Вилли. Впрочем, девушка, о которой рассказывал дядя, и не могла быть не кем иным, как Леопольдиной, хотя Вилли уже давно забыл это имя, — ему это стало ясно сразу же, едва дядя упомянул Хорнига, бордовое платье, белокурые взъерошенные волосы. Разумеется, он поостерегся выдать себя, потому что, как бы мало иллюзий ни питал дядя относительно прошлого фрейлейн Леопольдины Лебус, ему все же вряд ли было бы приятно узнать, чем кончился тот вечер у Хорнига, когда Вилли, проводив дядю домой, в три часа ночи опять потихоньку встретился с Леопольдиной и пробыл с нею до утра. Поэтому на всякий случай он сделал вид, словно никак не может припомнить тот вечер, и, чтобы сказать дяде что-нибудь утешительное, заметил, что как раз из таких взъерошенных блондинок часто получаются очень славные жены и хозяйки, в то время как девушки из хороших семейств с безупречной репутацией сильно разочаровывают своих мужей. Он даже привел в пример одну баронессу, которая вышла замуж за его товарища; это была молодая женщина из утонченнейшей аристократической семьи, а не прошло и двух лет после свадьбы, как она уже была представлена другому товарищу в одном из заведений, где можно получить «порядочную женщину» по твердой цене. Холостой товарищ счел своим долгом довести это до сведения женатого; в результате: суд чести, дуэль, тяжелое ранение мужа, самоубийство жены! Дядя, по-видимому, читал об этом в газетах? Этот случай наделал тогда немало шуму. Вилли говорил так оживленно, словно эта история вдруг заинтересовала его больше, чем его собственная, и наступил момент, когда Роберт Вильрам взглянул на него с некоторым отчуждением. Вилли опомнился, и, хотя дядя отнюдь не мог угадать, какой план возник и созревал у Вилли, он все же счел за благо умерить свой пыл и оставить тему, в сущности не имевшую к нему никакого отношения. Затем несколько неожиданно он объявил, что теперь, после разъяснений дяди, он, конечно, больше настаивать не будет, и даже согласился с тем, что уж лучше попытаться договориться с консулом Шнабелем, чем с бывшей фрейлейн Леопольдиной Лебус. К тому же не исключено, что обер-лейтенант Гёхстер, получивший небольшое наследство, или же тот военный врач, который также принимал вчера участие в игре, не откажутся общими усилиями выручить его из столь опасной ситуации. Да, прежде всего ему надо найти Гёхстера: тот сегодня дежурный по полку.

Земля горела у Вилли под ногами. Он взглянул на часы, сделал вид, что торопится еще больше, чем на самом деле, пожал дяде руку, поправил саблю и ушел.

XI

Прежде всего нужно было узнать адрес Леопольдины, и Вилли немедленно отправился в справочное бюро. В этот момент он не допускал мысли, что она не выполнит его просьбу, если только он убедит ее, что жизнь его — на карте. Облик ее, едва ли когда-нибудь возникавший с тех пор перед ним, и весь тот вечер ожили в его памяти. Он увидел белокурую растрепанную головку на белой наволочке из грубого полотна, сквозь которую просвечивала красная подушка, бледное, по-детски трогательное личико, освещенное тусклым светом летнего утра, пробивавшимся сквозь щели поломанных зеленых деревянных жалюзи, увидел узкое золотое колечко с поддельным камушком на указательном пальце правой руки, лежавшей поверх красного одеяла, узкий серебряный браслет на запястье левой руки, которой она помахала ему, когда он с нею прощался. Она так ему тогда понравилась, что, уходя от нее, он твердо решил вновь встретиться с нею. Но случайно именно в это время на него имела более старые права другая женщина, любовница одного банкира, которая не стоила ему ни гроша, что в его положении было далеко не маловажно; и случилось так, что он больше не зашел к Хорнигу и не воспользовался адресом ее замужней сестры, у которой она жила и куда он мог хотя бы написать ей. После той единственной ночи он больше никогда не видел ее. Но что бы с тех пор ни случилось в ее жизни, не могла же она так измениться, чтобы спокойно дать произойти тому… что должно произойти, если она откажет ему в его просьбе, выполнить которую ей так легко.

Ему пришлось целый час прождать в справочном бюро, прежде чем он получил бумажку с адресом Леопольдины. Затем он нанял карету, доехал до угла переулка, в котором она жила, и вышел.

Дом — сравнительно новый, пятиэтажный, выглядевший не слишком приветливо — находился против дровяного склада, огороженного забором.

На третьем этаже ему открыла кокетливо одетая горничная. В ответ на его вопрос, может ли он поговорить с фрау Вильрам, она не спеша осмотрела его; тогда он протянул ей свою визитную карточку: «Вильгельм Касда, лейтенант 98-го пехотного его имп. и кор. величества полка, Альзерские казармы». Девушка сразу же вернулась, доложив, что фрау Вильрам очень занята; что, собственно, угодно господину лейтенанту? Только теперь он понял, что Леопольдина, вероятно, не знает, как его зовут. Он задумался: назваться ему просто старым другом или же, шутки ради, выдать себя за кузена господина фон Хорнига; но тут дверь открылась, из нее вышел пожилой, плохо одетый мужчина с черным портфелем и направился к выходу. Затем раздался женский голос: «Господин Красны!» — но мужчина, вышедший уже на лестничную площадку, не услышал оклика, и тогда дама, звавшая его, сама вышла в переднюю, еще раз позвала господина Красны, и тот оглянулся. Но Леопольдина уже увидела лейтенанта и, судя по ее взгляду и улыбке, сразу узнала его. Она нисколько не была похожа на ту девчонку, которая сохранилась в его памяти: это была статная и полная женщина, даже как будто выше ростом; у нее была простая, гладкая, почти строгая прическа и — что особенно странно — пенсне со шнурком, закинутым за ухо.

— Пожалуйста, господин лейтенант, — сказала она. Только теперь он заметил, что черты лица ее, собственно говоря, нисколько не изменились. — Пожалуйста, проходите, я сейчас буду к вашим услугам.

Она указала на дверь, из которой вышла, повернулась к господину Красны и тихо, так что Вилли ничего не расслышал, но настойчиво стала давать ему какое-то поручение. Тем временем Вилли вошел в большую светлую комнату, посреди которой стоял длинный стол с письменным прибором, линейками, карандашами, конторскими книгами. У стены справа и слева возвышались два высоких книжных шкафа, над столиком с газетами и проспектами висела большая карта Европы, и Вилли невольно вспомнил о бюро путешествий в одном провинциальном городе, куда он ездил однажды по делам. Но тут же мысленно он увидел нищенский номер гостиницы, с поломанными жалюзи и подушкой, просвечивающей сквозь наволочку… и на душе у него стало странно, словно наяву ему снился сон…

Леопольдина вошла, закрыла за собой дверь, повертела пальцами пенсне, затем приветливо, но без заметного волнения протянула лейтенанту руку. Он склонился, словно собираясь поцеловать ее, однако Леопольдина тотчас же отдернула руку.

— Садитесь, господин лейтенант. Чему я обязана удовольствием видеть вас?

Она указала ему на удобный стул, сама же села напротив, на стул попроще, стоявший у длинного стола, заваленного конторскими книгами, как видно, на свое обычное место. Вилли показалось, что он находится на приеме у адвоката или врача.

— Сударыня, — слегка откашлявшись, начал Вилли, — прежде всего я хочу предупредить вас, что ваш адрес я получил не от дяди.

Она удивленно взглянула на него:

— От дяди?

— Мой дядя — Роберт Вильрам, — с ударением произнес Вилли.

— Ах да, — рассмеялась она, не глядя на него.

— Разумеется, он ничего не знает об этом визите, — несколько живее продолжал Вилли. — Это я должен отметить особо. — Она снова удивленно посмотрела на него. — Я вообще давно с ним не вижусь, но это не моя вина. Только сегодня, по ходу разговора, он сообщил мне, что за это время… женился.

Леопольдина весело кивнула:

— Папироску, господин лейтенант?

Она указала на открытую коробку, он взял папироску, она поднесла ему спичку и закурила сама.

— Итак, могу ли я наконец узнать, каким обстоятельствам я обязана удовольствию…

— Сударыня, меня привело к вам то же самое дело, с которым… я приходил и к дяде. Дело это… весьма затруднительное, в этом я, к сожалению, должен сознаться сразу. — Взгляд ее тотчас же заметно помрачнел. — Я не хочу отнимать у вас много времени, сударыня. Словом, без обиняков: я бы вас очень просил… одолжить мне месяца на три некоторую сумму.

Как ни странно, взгляд ее снова просветлел.

— Ваше доверие мне очень льстит, господин лейтенант, — сказала она, стряхивая пепел, — хотя я, собственно, и не знаю, чем заслужила такую честь. Во всяком случае, могу ли я узнать, о какой сумме идет речь?

Она слегка постучала своим пенсне по столу.

— Об одиннадцати тысячах гульденов, сударыня.

Он пожалел, что не сказал — о двенадцати, хотел было поправиться, но вдруг ему пришло в голову, что консул, быть может, удовлетворится десятью тысячами, — и тогда он так и остановился на одиннадцати.

— Да, — сказала Леопольдина, — одиннадцать тысяч — это действительно уже можно назвать «некоторой суммой». — Она провела кончиком языка между зубов. — А какое обеспечение вы предложили бы мне, господин лейтенант?

— Я офицер, сударыня.

Она улыбнулась — почти добродушно.

— Простите меня, господин лейтенант, но в деловых кругах это еще не означает гарантии. Кто мог бы поручиться за вас?

Вилли замолчал и уставился в пол. Грубый отказ и тот смутил бы его меньше, чем эта ледяная учтивость.

— Простите, сударыня, — сказал он. — Формальную сторону дела я, право, еще не достаточно продумал. Я нахожусь в совершенно отчаянном положении. Речь идет о долге чести, который я должен уплатить до завтра, до восьми часов утра. Иначе погибла моя честь и… все, что связано с нею для нашего брата.

Ему почудилось в ее глазах нечто вроде участия, и тогда он рассказал ей, точно так же, как час назад дяде, но живее и искуснее, все злоключения прошлой ночи. Она слушала его со все более явными признаками сочувствия, даже сострадания. И когда он закончил, спросила, многообещающе прищурив глаза:

— И я… я — единственный человек в мире, к которому ты бы мог обратиться в такой момент, Вилли?

Эти слова, особенно ее «ты», сделали его счастливым. Он уже считал себя спасенным.

— Разве я иначе был бы здесь? — спросил он. — У меня действительно больше никого нет.

Она участливо покачала головой.

— Тем более мне тяжело, — сказала она и медленно притушила свою тлеющую папиросу, — что я, к сожалению, не могу быть тебе полезной. Мое состояние вложено в различные предприятия. Я никогда практически не располагаю наличными. Мне действительно очень жаль.

И она поднялась с кресла, словно заканчивая аудиенцию. Вилли, глубоко испуганный, продолжал сидеть. И медленно, беспомощно, почти заикаясь, он стал просить ее, нельзя ли, ввиду благополучного состояния ее дел, все же устроить ему заем за счет кассовой наличности или помочь найти кредит.

Губы ее сложились в ироническую улыбку, и, снисходительно усмехнувшись над его наивностью в делах, она сказала:

— Ты представляешь себе вещи несколько проще, чем они есть на деле, и, очевидно, считаешь само собой разумеющимся, что ради твоих интересов я пущусь в финансовые операции, которых для себя лично никогда и ни за что не предприняла бы. И к тому же еще безо всяких гарантий! Да разве я могу пойти на это?

Но эти последние слова опять прозвучали так любезно, даже шутливо, словно в глубине души она уже была готова сдаться и только ждала от него заклинающих слов мольбы. Он решил, что нашел такие слова, и сказал:

— Сударыня… Леопольдина… На карте стоят мое существование, моя жизнь.

Она слегка вздрогнула; он почувствовал, что зашел слишком далеко, и тихо добавил:

— Простите, пожалуйста.

Взгляд ее стал непроницаем, и, немного помолчав, она холодно заметила:

— Во всяком случае, я ничего не могу решить, не посоветовавшись с моим адвокатом. — И, увидев, как глаза его снова засветились надеждой, сделала предупреждающий жест. — У меня все равно назначено с ним совещание сегодня, в пять часов, у него в конторе. Я посмотрю, не удастся ли что-нибудь предпринять. Тем не менее советую тебе никак не рассчитывать, потому что так называемой принципиальной проблемы я из этого, конечно, не сделаю. — И со внезапной суровостью она добавила: — Да и зачем? — Потом снова улыбнулась, протянула ему руку и на этот раз позволила ее поцеловать.

— И когда же я могу получить ответ?

На секунду она задумалась.

— Где ты живешь?

— В Альзерских казармах, — поспешно ответил он. — Офицерский корпус, третий подъезд, комната четыре.

Она еле заметно улыбнулась. Затем медленно произнесла:

— В семь, в половине восьмого я уже буду точно знать, смогу ли я или нет… — Она снова задумалась и решительно закончила: — Я сообщу тебе об этом между семью и восемью через доверенное лицо.

Она открыла дверь и проводила его в переднюю:

— До свидания, господин лейтенант.

— До свидания, — ответил он смущенно.

Взгляд у нее был холодный и чужой. И когда горничная распахнула перед господином лейтенантом дверь на лестницу, фрау Леопольдина Вильрам уже скрылась в своей комнате.

XII

За то короткое время, которое Вилли провел у Леопольдины, он прошел через такую смену настроений — разочарование, надежду, радость и вновь разочарование, что спускался по лестнице, как в тумане. Только на свежем воздухе к нему вернулась некоторая ясность мысли, и теперь его положение в целом показалось ему вовсе не таким уж плохим. Сомнений не было, если только Леопольдина захочет, она достанет для него деньги: в ее власти уговорить своего адвоката на что угодно, — это доказывает весь ее облик; наконец, в ее сердце остается еще местечко и для него — эта уверенность была в Вилли так сильна, что он, мысленно перепрыгнув через много лет, внезапно увидел себя мужем овдовевшей фрау Леопольдины Вильрам, ставшей теперь майоршей Касда.

Однако эта иллюзия быстро рассеялась, пока он, бесцельно прогуливаясь по не очень людным переулкам, разомлевшим от знойного дня, выходил к Рингу. Он снова вспомнил неприглядную контору, где его приняла Леопольдина, и ее лицо, которое то дышало женской привлекательностью, то снова приобретало твердое, почти суровое выражение, минутами пугавшее Вилли. Но что бы ни произошло дальше, его ожидало еще много часов неизвестности, и надо было их как-то провести. Ему пришло в голову устроить себе в этот день, что называется, «веселую жизнь», даже если это… последний день его жизни, а может быть, именно поэтому. Он решил пообедать в одном из лучших ресторанов, где когда-то несколько раз ужинал с дядей. Усевшись в темном прохладном углу ресторана, он превосходно поел, выпил бутылку терпко-сладкого вина, и мало-помалу его охватила такая приятная истома, которую он никак не мог побороть. В ресторане, кроме него, посетителей не было. Он закурил дорогую сигару и, забравшись в угол бархатного дивана, подремал там немного, а когда официант предложил ему настоящие египетские папиросы, он купил сразу целую коробку: теперь все равно; если даже произойдет самое худшее, он завещает их своему денщику.

Когда он опять вышел на улицу, у него было такое чувство, словно ему предстояло какое-то опасное, но тем не менее интересное приключение, нечто вроде дуэли. И он вспомнил вечер, вернее, половину ночи, проведенную два года назад с одним приятелем, который на следующее утро должен был стреляться на пистолетах; сначала с ними было несколько женщин, потом они остались вдвоем и вели серьезную, даже философскую беседу. Да, этот приятель чувствовал себя, наверное, так же, как он сейчас; но тогда все окончилось благополучно, и Вилли видел в этом что-то вроде счастливого предзнаменования.

Он прогуливался по Рингу, молодой, не слишком элегантный, но стройный, довольно красивый офицер; он видел по множеству взглядов, что проходившие мимо женщины из самых разных слоев общества с удовольствием смотрели на него. Перед каким-то кафе на свежем воздухе он выпил черного кофе, выкурил папиросу, полистал иллюстрированные журналы; невидящими глазами он разглядывал прохожих, и лишь постепенно, как бы помимо его воли, реальная действительность ясно встала перед ним. Было пять часов. День неотвратимо, хотя и слишком медленно, двигался вперед. Разумнее всего было сейчас пойти домой и постараться чуть-чуть отдохнуть. Он сел в конку, вышел у казармы и, удачно избежав нежелательных встреч, прошел через двор к себе.

Йозеф, чистивший в передней гардероб господина лейтенанта, доложил, что ничего нового не произошло, вот только… господин фон Богнер еще раз заходил утром и оставил свою визитную карточку.

— К чему мне его карточка? — зло бросил Вилли.

Карточка лежала на столе, Богнер написал на ней спой домашний адрес: Пиаристенгассе, двадцать. «Два шага отсюда, — подумал Вилли. — А впрочем, не все ли мне равно, далеко или близко живет этот дурак».

Этот назойливый субъект преследовал его, словно кредитор. Вилли хотел было разорвать карточку, потом передумал, небрежно закинул ее на комод и снова обратился к денщику: вечером, часов в семь-восемь, к нему придут и спросят господина лейтенанта Касду: это будет мужчина или мужчина вместе с дамой, а возможно, и одна дама.

— Понятно?

— Так точно, господин лейтенант.

Вилли закрыл за собою дверь, вытянулся на диване, до того коротком, что ноги его свешивались ниже подлокотников, и, словно упал в пропасть, погрузился в сон.

XIII

Проснулся он от какого-то шороха, когда уже смеркалось; он открыл глаза и увидел, что перед ним стоит молодая женщина, одетая в летнее платье в белую и синюю горошину. Еще не совсем очнувшись, он приподнялся, увидел, что за спиной женщины с робким, словно виноватым видом стоит его денщик, и тотчас же услышал голос Леопольдины:

— Извините, господин лейтенант, что я не разрешила вашему… господину денщику доложить обо мне, но я хотела дождаться, пока вы проснетесь сами.

«Давно ли она уже здесь? — думал Вилли. — И что это за голос? И как она выглядит? Да она совсем другая, чем была утром. Наверняка принесла деньги».

Он сделал денщику знак, и тот сейчас же скрылся.

— Итак, сударыня, — обратился он к Леопольдине, — вы взяли на себя труд… Я бесконечно счастлив… Прошу вас, сударыня…

И предложил ей сесть.

Она оглядела комнату ясным, почти веселым взглядом и, видимо, осталась ею вполне довольна. В руках она держала зонтик в белую и синюю полоску, великолепно гармонировавший с ее фуляровым платьем в синих и белых горошинах. Соломенная шляпа на ней была не самой последней моды, с широкими полями, с ниспадающими на флорентинский манер искусственными вишнями.

— У вас здесь очень мило, господин лейтенант, — сказала она, и вишни закачались над ее ухом. — Я никогда не думала, что комнаты в казарме выглядят так уютно и симпатично.

— Они не все такие, — отозвался Вилли не без некоторого самодовольства.

— Смотря по тому, кто в них живет, — с улыбкой добавила она.

Смущенный и радостный, Вилли прибрал книги на столе, плотно прикрыл дверцы узкого шкафа и неожиданно предложил Леопольдине папиросу из той коробки, купленной в ресторане. Она отказалась и присела на уголок дивана.

«Выглядит она изумительно, — думал Вилли. — Настоящая женщина из хорошего, состоятельного круга. Не похожа ни на ту деловую даму, какую я видел сегодня утром, ни на прежнюю лохматую девчонку. Только где же у нее одиннадцать тысяч гульденов?»

Словно угадывая его мысли, она весело, почти игриво, взглянула на него и затем спросила, по-видимому, совершенно бесхитростно:

— А как вы поживаете, господин лейтенант?

Вилли не нашелся, что ответить на такой общий вопрос, и тогда она стала расспрашивать, какая у него служба — легка или тяжела, скоро ли его повысят в чине, какое у него начальство и часто ли он совершает поездки за город, как, например, в это воскресенье. Вилли отвечал, что служба ни легка, ни трудна, начальство у него хорошее, особенно хорошо к нему относится обер-лейтенант Возицки, в чине его повысят, видимо, не раньше чем через три года, для поездок за город у него, конечно, слишком мало времени, разве что по воскресеньям — мадам это понимает… При этих словах он вздохнул. Леопольдина, ласково подняв на него глаза, так как он все еще продолжал стоять перед нею по другую сторону стола, сказала, что он, надо надеяться, умеет проводить свои вечера разумнее, чем за карточным столом. И казалось бы, в этот момент ей было так легко перейти к делу: «Да, кстати, господин лейтенант, я чуть не забыла — вот та мелочь, о которой вы меня просили сегодня утром…» Но она не произнесла ни одного слова, не сделала ни одного жеста, которые можно было бы так понять. Она лишь смотрела на него с благодушной улыбкой, и ему оставалось по мере возможности поддерживать с ней разговор. Поэтому он рассказал о милом семействе Кесснеров и о красивой даче, на которой они жили, о глупом актере Эльрифе и накрашенной фрейлейн Ригошек и о том, как ночью он в коляске возвращался в Вену.

— Надеюсь, в приятном обществе? — вставила она.

Нет, напротив, с ним вместе ехал один из его вчерашних партнеров. Затем она шутливо спросила его, блондинка, брюнетка или шатенка фрейлейн Кесснер. Он ответил, что и сам точно этого не знает. И в голосе его прозвучал нарочитый намек на то, что сердечные дела не играют в его жизни никакой роли.

— Я думаю, вы, сударыня, представляете себе мою жизнь совсем иначе, чем она есть на самом деле.

Леопольдина смотрела на него участливо, чуть приоткрыв рот.

— Если бы человек не был так одинок, с ним вряд ли бы случались такие роковые истории, — добавил он.

Глаза ее приняли наивно-вопросительное выражение, как будто она не понимала, о чем идет речь, затем она серьезно кивнула, но, вместо того чтобы и теперь к слову заговорить о деньгах (они ведь были при ней) или (еще проще) сразу же безо всяких разговоров выложить ассигнации на стол, — заметила:

— Есть одиночество — и одиночество.

— Да, это так, — сказал он.

И так как она, со всем соглашаясь, продолжала кивать, а у него всякий раз, когда беседа прерывалась, все сильнее сжималось сердце, он решился спросить ее, как она провела эти годы и много ли приятного было в ее жизни; но при этом он не рискнул упомянуть о пожилом человеке, за которым она была замужем и который приходился ему дядей, тем более о Хорниге и уж подавно — о номере в гостинице с поломанными жалюзи и красной подушкой, просвечивавшей сквозь наволочку. Это была беседа не слишком находчивого лейтенанта с красивой молодой женщиной из буржуазного общества, которые, правда, знали друг о друге немало щекотливых подробностей, но оба имели достаточно оснований не касаться их, хотя бы для того, чтобы не разрушить ту атмосферу, которая не лишена была очарования и перспективы. Леопольдина сняла свою флорентинскую шляпу и положила ее около себя на стол. Волосы у нее были причесаны так же гладко, как утром, но несколько локонов по бокам выбились и колечками спадали на виски, и это отдаленно напоминало прежнюю лохматую девчонку.

Становилось все темнее. Вилли уже собирался зажечь лампу, стоявшую в нише белой кафельной печи; но в это мгновение Леопольдина снова взялась за шляпу. Поначалу жест этот, казалось, ничего не обозначал, ибо при этом она рассказывала об одной прошлогодней поездке за город, когда она через Медлинг, Лиленфельд, Хайлигенкройц попала как раз в Баден, но вдруг она надела флорентинскую шляпу, крепко приколола ее шпильками и с вежливой улыбкой объявила, что ей пора. Вилли улыбнулся тоже, но это была неуверенная, почти испуганная улыбка. Издевается она над ним, что ли? Или просто хочет насладиться его волнением, его страхом, чтобы в последний момент осчастливить его, сказав, что она принесла деньги? Или она пришла лишь выразить сожаление по поводу того, что ей не удалось достать для него необходимую сумму, и сейчас она не находит слов, чтобы сказать ему это? Во всяком случае — и в этом сомнения не было, — уходить она собиралась всерьез; и ему в его беспомощности оставалось лишь постараться сохранить выдержку и держать себя так, как подобает галантному молодому человеку, осчастливленному посещением молодой, красивой женщины и просто не способному отпустить ее в самый разгар беседы.

— Почему вы уже уходите? — спросил он тоном разочарованного поклонника и несколько решительнее добавил: — Неужели вы и в самом деле хотите уйти, Леопольдина?

— Уже пора, — ответила она и так же шутливо продолжала: — У тебя на такой чудесный летний вечер, наверно, назначена встреча поинтереснее?

Он облегченно вздохнул, ведь она вдруг снова обратилась к нему с доверчивым «ты», и едва не выдал опять вспыхнувшей в нем надежды. Мет, у него не назначено никакой встречи, уверил он, и не часто в жизни ему приходилось что-либо утверждать с более чистой совестью. Она, не снимая шляпы с головы, немного пококетничала, затем подошла к открытому окну и с внезапно пробудившимся интересом осмотрела казарменный двор. Впрочем, интересного там было очень мало: перед буфетом за длинным столом сидели солдаты; по двору быстро шел денщик с пакетом под мышкой, другой подкатывал к буфету бочку пива на тачке; два офицера, беседуя, направлялись к воротам. Вилли стоял чуть позади Леопольдины, ее фуляровое платье в белых и синих горошинах едва слышно шуршало, левая рука была опущена и, когда он прикоснулся к ней своей рукой, некоторое время оставалась неподвижной; но постепенно пальцы их сплелись. Из широко раскрытых окон казармы напротив доносились меланхолические звуки: там кто-то упражнялся на трубе.

Молчание.

— Здесь немного грустно, — сказала наконец Леопольдина.

— Ты находишь?

И так как она кивнула, он сказал:

— А ведь могло бы быть и совсем не грустно.

Она медленно повернула к нему голову. Он думал, что она улыбнется, но выражение лица у нее было нежное, почти печальное. Вдруг она выпрямилась и сказала:

— Вот теперь действительно пора; моя Мари ждет меня с ужином.

— Разве вы, сударыня, еще никогда не заставляли Мари ждать?

Он осмелел, увидев, что она улыбнулась, и спросил, не хочет ли она порадовать его и поужинать вместе с ним. Денщик сбегает в Ридгоф, и она не позже десяти успеет вернуться домой. Ее возражения звучали так несерьезно, что Вилли тотчас же выбежал в переднюю, быстро отдал денщику соответствующие распоряжения и опять вернулся к Леопольдине, которая, все еще стоя у окна, широким жестом швырнула через стол на кровать свою флорентинскую шляпу. Начиная с этой минуты, ее словно подменили. Она, смеясь, погладила Вилли по гладко зачесанным волосам, а он обнял ее за талию и посадил рядом с собой на диван. Однако когда он хотел ее поцеловать, она решительно отстранилась; тогда он, отказавшись от дальнейших попыток, спросил, как же она проводит обычно свои вечера. Она серьезно посмотрела ему в глаза.

— Я ведь так занята целый день, — сказала она, — что вечером бываю счастлива отдохнуть и никого не видеть.

Он признался ей, что никак не может понять, чем она, собственно, занимается и что ему кажется весьма загадочным, как она вообще перешла к такому образу жизни.

Она отвечала уклончиво. Все равно он в таких вещах не смыслит. Он уступил не сразу, попросил ее рассказать, по крайней мере, что-нибудь о своей жизни, не все, разумеется, на это он претендовать не может, но все-таки ему интересно хоть вкратце узнать, как жила она с того дня, когда… когда… они встречались в последний раз. У него на языке вертелось еще много всяких слов, и среди них имя дяди, но что-то мешало ему произнести это имя вслух. И он лишь спросил ее, безо всякого перехода и едва ли кстати, счастлива ли она.

Она помолчала, не глядя на него.

— Разумеется, — тихо сказала она затем. — Прежде всего, я свободный человек — об этом я всегда мечтала больше всего; я ни от кого не завишу… как мужчина.

— Слава Богу, ты похожа на мужчину только этим, — сказал Вилли.

Он подсел к ней ближе, стал нежен. Она не сопротивлялась, хотя и была как-то рассеянна. Но когда в передней скрипнула дверь, Леопольдина быстро отодвинулась от него, встала, взяла лампу из ниши камина и зажгла ее. Вошел Йозеф с ужином. Леопольдина окинула взглядом, что тот принес, и одобрительно кивнула.

— У господина лейтенанта, я вижу, есть некоторый опыт, — заметила она, улыбаясь.

Потом она помогла Йозефу накрыть на стол, не позволив Вилли заниматься этим; он сидел на диване и курил папиросу, — как паша, заметил он про себя. Когда все было готово и ужин стоял на столе, Йозеф был отпущен из дому на весь вечер. Перед его уходом Леопольдина сунула ему в руку на чай такую монету, что от изумления он растерялся и стал перед ней «во фронт», как перед генералом.

— За твое здоровье! — сказал Вилли и чокнулся с Леопольдиной.

Они выпили до дна, она со звоном поставила рюмку на стол и крепко поцеловала Вилли в губы. Когда же он стал настойчивее, она отстранила его и сказала:

— Сначала — поужинаем! — и переменила тарелки.

Ела она, как обычно едят здоровые люди, хорошо потрудившиеся за день, ела белыми крепкими зубами, но в то же время по-светски воспитанно, с хорошими манерами, как едят дамы, которым приходилось не раз ужинать с изысканными господами в роскошных ресторанах. Бутылка вина была скоро выпита, и господин лейтенант весьма кстати вспомнил, что у него в шкафу стоит еще бутылка французского коньяка, приобретенная неизвестно по какому поводу. После второй рюмки Леопольдину стало клонить ко сну. Она откинулась на угол дивана, и, когда Вилли наклонился над нею и стал целовать ее в глаза, в губы, в шею, она безвольно, уже словно сквозь сон, пролепетала его имя.

XIV

Когда Вилли проснулся, только рассветало и свежий утренний ветерок веял в окно. Однако Леопольдина стояла посреди комнаты, совсем одетая, в своей флорентинской шляпе и с зонтиком в руке. «Боже мой, до чего же крепко я спал!» — было первой мыслью Вилли, и второй: «А где же деньги?» Вот она стоит, в шляпе, с зонтиком, готовая в следующее же мгновение покинуть комнату. Она приветливо кивнула пробудившемуся. Тогда он, словно в тоске, протянул к ней руки. Она подошла ближе и присела на кровать, с ласковым, но серьезным выражением лица. И когда он обнял ее и хотел привлечь к себе, она показала на свою шляпу, на свой зонтик, который она крепко, почти как оружие, держала в руках, и покачала головой:

— Больше никаких глупостей, — и попыталась привстать. Он не отпускал ее.

— Не собираешься же ты уйти? — спросил он хрипло.

— Конечно собираюсь, — сказала она и как-то по-сестрински провела рукой по его волосам. — Мне бы надо отдохнуть как следует несколько часов: в девять у меня важное совещание.

Ему пришло в голову, что, быть может, это совещание — как странно звучит это слово! — посвящено его делу, это консультация с адвокатом, для которой она вчера, вероятно, не нашла времени. И он нетерпеливо спросил ее в упор:

— Совещание с твоим адвокатом?

— Нет, — ответила она просто, — я жду одного делового знакомого из Праги.

Она наклонилась над мим, пригладила его усики, словно приоткрывая губы, небрежно поцеловала их, прошептала: «До свиданья» — и поднялась. В следующую секунду она могла уже оказаться за дверью. Сердце у Вилли остановилось. Она уходит? Она уходит так?! И все-таки новая надежда проснулась в нем. Быть может, она из тактичности положила деньги куда-нибудь незаметно? Взгляд его боязливо, беспокойно забегал туда и сюда по комнате — над столом, по каминной нише. Не сунула ли она их под подушку, пока он спал? Невольно он полез туда рукой. Ничего. Или спрятала в кошелек, лежавший рядом с его карманными часами? Если бы только он мог посмотреть! И в то же время он чувствовал, знал, видел, что она следит за его взглядом, его движениями, следит с насмешливостью, а то и со злорадством. На долю секунды взгляды их встретились. Он отвел свой в сторону, словно его поймали на месте преступления. Она была уже у двери и держалась рукой за щеколду. Он хотел выкрикнуть ее имя, но голос отказал ему, будто сдавило горло, он хотел выпрыгнуть из кровати, броситься к ней, удержать ее. Да, да, он готов был бежать за ней по лестнице в одной рубашке… точно так же… как… — перед его глазами встала картина, виденная им много лет назад в одном провинциальном публичном доме… — как бежала проститутка вслед за мужчиной, не заплатившим ей за любовь… А она, словно услышав на его устах свое имя, которое он так и не произнес, и не снимая руки со щеколды двери, другой рукой полезла вдруг в вырез платья.

— Чуть не забыла, — сказала она небрежно, приблизилась, положила на стол одну ассигнацию. — Вот… — И снова уже была у двери.

Вилли рывком поднялся, сел на край постели и воззрился на ассигнацию. Это была только одна бумажка, одна тысяча. Купюр крупнее не бывает, — значит, только тысяча.

— Леопольдина! — воскликнул он чужим голосом.

Когда же она, все еще держа руку на щеколде, обернулась и слегка удивленным, холодным как лед взглядом посмотрела на него, его охватил стыд, такой глубокий, такой мучительный стыд, какого он не испытывал еще никогда в жизни. Но теперь было уже слишком поздно, нужно было действовать дальше, дальше, как бы стыдно ни было. И с его губ неудержимо сорвалось:

— Этого же мало, Леопольдина! Я просил у тебя не тысячу, а одиннадцать! Ты меня вчера, наверно, не поняла.

И, под ее все более леденеющим взглядом, он невольно натянул одеяло на свои голые ноги.

Она смотрела на него, словно не понимая. Затем несколько раз кивнула, как будто только теперь ей все стало ясно.

— Ах так, — сказала она, — ты думал… — И быстрым презрительным движением головы указала на ассигнацию: — Она не имеет к этому ровно никакого отношения. Эту тысячу гульденов я даю тебе не в долг. Она твоя… за прошедшую ночь.

И между полуоткрытыми губами Леопольдины, среди сверкающих зубов, забегал ее влажный язык.

Одеяло соскользнуло с ног Вилли. Он встал во весь рост, кровь, пылая, ударила ему в глаза и в голову. Леопольдина, не двигаясь с места, не без любопытства смотрела на него. И так как он не в силах был выдавить ни слова, она спросила:

— Разве этого мало? Что ты, собственно, вообразил? Тысяча гульденов! Тогда я получила от тебя всего лишь десять, помнишь?

Он сделал по направлению к ней несколько шагов. Леопольдина спокойно стояла у двери. Вдруг он схватил ассигнацию, смял ее, пальцы у него дрожали, казалось, он хотел бросить деньги к ее ногам. Тогда она отпустила щеколду, подошла к нему и в упор посмотрела ему в глаза.

— Это совсем не упрек, — сказала она. — На большее я тогда и не претендовала. Десяти гульденов было вполне достаточно, даже слишком много. — И, погрузив свой взгляд еще глубже в его глаза, повторила: — Слишком много… Если быть точным — ровно на десять гульденов больше, чем следовало.

Он пристально посмотрел на нее, опустил глаза, начал кое-что понимать.

— Ведь я же не мог этого знать, — почти беззвучно слетело с его губ.

— Мог, — сказала она в ответ, — догадаться было не так уж трудно.

Он снова медленно поднял голову. И теперь в глубине ее глаз он увидел странное мерцание: они светились каким-то милым детским светом, который видел он и тогда, в ту давно прошедшую ночь. И воспоминание вновь ожило в нем — воспоминание не только о той страсти, которую она ему дарила, как многие другие до и после нее, не только о тех нежных, вкрадчивых словах — их он слышал и от других, — но и об удивительной, никогда больше не испытанной им самозабвенности, с которой она обвивала ему шею своими тонкими детскими руками; и он вновь услышал прозвучавшие тогда слова — таких слов и такого голоса он никогда не слышал больше: «Не оставляй меня, я тебя люблю».

Все забытое им вспомнилось ему снова. И точно так же, как сегодня поступила она, — он это тоже вспомнил, — беспечно, бездумно, пока она еще покоилась в сладкой истоме, он встал тогда с постели и, секунду поколебавшись — нельзя ли обойтись меньшей суммой, — щедро положил на ее ночной столик ассигнацию в десять гульденов и затем, уже в дверях, почувствовав на себе заспанный и тем не менее испуганный взгляд медленно пробуждавшейся женщины, быстро ушел, чтобы еще несколько часов вздремнуть у себя в казарме; а утром, когда он отправлялся на занятия, маленькая цветочница от Хорнига была уже забыта.

Пока та, давно прошедшая ночь так непостижимо оживала перед ним, милый детский свет в глазах Леопольдины постепенно угасал. И вот уже она смотрела на него холодно, отчужденно, и, по мере того как образ той ночи бледнел в нем, Вилли охватывало чувство протеста, ожесточения, гнева. Как она смела? Что это она себе позволила? Зачем прикидываться, словно она и впрямь верит, что он принадлежал ей за деньги? Обращаться с ним, как с сутенером, который заставляет оплачивать свою любовь? И он мысленно обрушивал на нее неслыханные издевательства и гнуснейшую брань за то, что она, как сластолюбец, разочарованный в любовном искусстве проститутки, снижала назначенную цену. Да разве она смеет сомневаться в том, что он швырнул бы ей под ноги все одиннадцать тысяч гульденов, если бы она дерзнула предложить их ему в уплату за любовь!

Оскорбление было уже готово слететь с его губ, он поднял кулак, словно хотел обрушить его на презренную, но слова замерли у него на языке и рука медленно опустилась: он вдруг понял — как он не догадался об этом раньше? — что он был уже готов продать себя. И не только ей, а любой другой, каждой, кто мог предложить ему сумму, которая могла его спасти. И — при всей жестокости и коварстве обиды, причиненной ему злобной бабой, — в глубине души, как он ни сопротивлялся, он начал постигать скрытую и тем не менее неизбежную справедливость, которая глубоко потрясла его, несмотря на всю мрачность и запутанность его положения.

Он очнулся, огляделся по сторонам, словно проснувшись после тяжелого сна. Леопольдины не было. Он не успел открыть рта, как она уже ушла. Он не в состоянии был понять, как она могла исчезнуть из комнаты так внезапно, так незаметно. Он почувствовал во все еще сжатой руке скомканную ассигнацию, бросился к окну и распахнул его, словно собирался швырнуть деньги ей вдогонку. Она шла по двору. Он хотел крикнуть, но она была уже далеко. Она шла вдоль стены бодрой, самодовольной походкой, с зонтиком в руке, в своей покачивавшейся флорентинской шляпе, шла, словно после обычного любовного свидания, как шла после них уже сотни раз. Вот она у самых ворот. Часовой взял перед ней «на караул», будто перед большим начальством, и она скрылась.

Вилли закрыл окно и вернулся в комнату. Взгляд его упал на смятую постель, на стол с остатками ужина, на опустошенные рюмки и бутылки. Невольно он разжал руку, и оттуда выпала ассигнация. В зеркале над комодом он увидел свое лицо — всклокоченные волосы, темные круги вокруг глаз; он содрогнулся, ему стало невыразимо противно, что он еще в рубашке; он схватил шинель, висевшую на вешалке, надел ее в рукава, застегнул, поднял воротник. Несколько раз бесцельно прошелся взад и вперед по комнатке. Наконец, словно зачарованный, остановился перед комодом. Там, в среднем ящике, между носовыми платками, лежал револьвер, — он знал это. Да, теперь пора. Так же пора, как и тому, другому, для которого, быть может, это уже позади. Или он все еще ждет чуда? И все-таки он, Вилли, сотворил для него это чудо, даже больше, чем чудо. В эту минуту ему и в самом деле казалось, что он сел за карточный стол только ради Богнера, только ради Богнера он так долго испытывал судьбу, пока сам не стал ее жертвой.

На тарелке рядом с начатыми кусками торта лежала ассигнация, которую он минуту назад бросил туда, и — странное дело! — эта ассигнация даже не выглядела особенно смятой. Она сама по себе расправилась — это заняло совсем немного времени; теперь она была уже гладкой, совсем гладкой, словно чистый лист бумаги, и никто больше не догадался бы, что это, собственно говоря, не что иное, как плата за позор и грех. И вот эти деньги принадлежали ему, это было его, так сказать, наследство. Горькая усмешка заиграла на его губах. Он может их завещать, если захочет и если на них найдется претендент. Богнер, пожалуй, — скорее чем кто-либо другой. Вилли невольно рассмеялся. Превосходно! О нем-то уж он, во всяком случае, позаботится. Надо надеяться, Богнер за это время еще не покончил с собой. Итак, для него чудо свершилось! Ему остается только подождать.

Где Йозеф? Он же знает, что сегодня выход в поле. Вилли должен был быть готов ровно в три, а сейчас уже половина пятого. Во всяком случае, полк давно ушел. Он спал так крепко, что ничего не слышал. Он открыл дверь в переднюю — там сидел денщик, сидел на табуретке около маленькой железной печки.

— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, — вытянулся он, — я сказал, что господин лейтенант нездоров.

— Нездоров? Кто вам приказал?.. Ах да…

Леопольдина!.. С таким же успехом она могла сказать, что он мертв, — это было бы проще.

— Хорошо. Приготовьте мне кофе, — сказал он и закрыл дверь.

Куда девалась визитная карточка? Он стал искать ее, он искал ее во всех ящиках, на полу, во всех углах… искал так, словно от этого зависела его собственная жизнь. Напрасно. Ее не было… Значит, не суждено. Вот и Богнеру тоже не повезло, — видно, их судьбы неразрывно связаны… Внезапно он увидел ее: она белела в нише камина. Итак, карточка на месте, адрес на ней указан: Пиаристенгассе, двадцать. Совсем близко… А хоть бы и далеко!.. Значит, этому Богнеру все-таки повезло! Ведь не найди Вилли визитной карточки…

Он взял ассигнацию, долго рассматривал ее, ничего, впрочем, не видя, потом сложил ее пополам, завернул в белый лист бумаги, хотел было написать несколько сопроводительных слов, но пожал плечами: «Зачем?» — и написал только адрес на конверте: «Господину обер-лейтенанту Отто фон Богнеру». Обер-лейтенанту… Да!.. Он возвращал ему этот чин собственной властью. Все-таки офицер всегда остается офицером, что бы он ни сделал, или снова становится им… если выплачивает свой долг.

Он позвал денщика, дал ему письмо и велел отнести.

— Поторопитесь.

— Ответ нужен, господин лейтенант?

— Нет. Передадите письмо ему в собственные руки и… ответа не нужно. Когда вернетесь, меня не будите ни в коем случае. Я буду спать, пока сам не проснусь.

— Слушаюсь, господин лейтенант.

Денщик щелкнул каблуками, повернулся и ушел. На пороге он услышал, как позади него в двери повернулся ключ.

XV

Три часа спустя в парадном позвонили. Йозеф, давно уже вернувшийся и мирно дремавший на своем месте, вздрогнул и открыл дверь. За нею стоял Богнер, которому он согласно распоряжению три часа назад передал письмо своего хозяина.

— Господин лейтенант дома?

— Извиняюсь, господин лейтенант еще спит.

Богнер взглянул на часы. Желая немедленно поблагодарить своего спасителя, он сразу же после ревизии отпросился на час и не мог задерживаться дольше. Нетерпеливо он прошелся взад и вперед по маленькой передней.

— Разве господин лейтенант сегодня свободен от службы?

— Господин лейтенант нездоров.

В открытую дверь вошел полковой врач Тугут.

— Господин лейтенант Касда живет здесь?

— Так точно, господин полковой врач.

— Могу я говорить с ним?

— Осмелюсь доложить, господин полковой врач, господин лейтенант нездоров. Сейчас он спит.

— Доложите ему, что пришел полковой врач Тугут.

— Покорнейше прошу простить, господин полковой врач, господин лейтенант приказали его не будить.

— Это срочно. Будите господина лейтенанта под мою ответственность.

Йозеф, чуточку поколебавшись, начал стучать в дверь, а Тугут подозрительно оглядел штатского, стоявшего в передней. Богнер представился. Имя офицера, вышедшего в отставку при весьма неприятных обстоятельствах, было знакомо полковому врачу, однако он, не подав вида, назвал в ответ свое имя. Руки они друг другу не подали.

В комнате лейтенанта Касды было по-прежнему тихо. Йозеф постучал сильнее, приложил ухо к двери, пожал плечами и, словно успокаивая присутствующих, сказал:

— Господин лейтенант всегда спят очень крепко.

Богнер и Тугут посмотрели друг на друга, и между ними словно рухнула преграда. Полковой врач сам подошел к двери и громко окликнул Касду по имени. Ответа не было.

— Странно, — нахмурился Тугут и подергал за ручку, но безуспешно.

Йозеф стоял весь бледный, широко раскрыв глаза.

— Позовите полкового слесаря, да поживей, — приказал Тугут.

— Слушаюсь, господин полковой врач.

Богнер и Тугут остались одни.

— Непостижимо, — заметил Богнер.

— Вы в курсе дела, господин… фон Богнер? — спросил Тугут.

— Господин полковой врач имеет в виду проигрыш?

Тугут кивнул.

— Разумеется.

— Я хотел узнать, как у него обстоят дела, — нерешительно начал Тугут. — Удалось ли ему эту сумму… Может быть, вы знаете, господин фон Богнер?

— Мне ничего не известно, — сказал Богнер.

Тугут снова подошел к двери, потряс ее, окликнул Касду по имени. Ответа не было. Богнер стоял у окна.

— Вон уже Йозеф идет со слесарем.

— Вы были его товарищем? — спросил Тугут.

У Богнера дрогнули уголки рта:

— Я и сейчас его товарищ.

Тугут словно и не заметил этой поправки.

— Да, бывает, что после больших волнений… — снова начал он. — Понятно, что он не спал и прошлую ночь.

— Во всяком случае, вчера днем денег у него еще не было, — деловито заметил Богнер.

Тугут, словно предположив, что Богнер, возможно, принес часть требуемой суммы, вопросительно взглянул на него, и тот, как бы отвечая, сказал:

— Мне, к сожалению, не удалось достать ничего.

Появился Йозеф, а с ним и полковой слесарь, упитанный, краснощекий, совсем еще молодой человек в форме полка; необходимый инструмент он принес. Тугут еще раз изо всех сил постучал в дверь — последняя попытка; несколько секунд все стояли, затаив дыхание, — в комнате ничто не шевельнулось.

— Ну-с, — с повелительным жестом повернулся Тугут к слесарю, который тотчас же принялся за работу.

Особенных усилий не потребовалось: через несколько секунд дверь распахнулась.

Лейтенант Вилли Касда, в шинели с поднятым воротником, сидел на черном кожаном диване, в углу, обращенном к окну; веки его были полузакрыты, голова упала на грудь, правая рука бессильно свисала вдоль туловища; на полу лежал револьвер, с виска по щеке струилась узкая полоска темно-красной крови, исчезавшая между шеей и воротником. Как ни подготовлены были к этому присутствующие, зрелище потрясло их. Полковой врач приблизился первым. Он взял повисшую руку, поднял ее и опустил, и она снова бессильно упала вдоль тела. Затем Тугут расстегнул на лейтенанте шинель: под ней оказалась лишь широко распахнутая на груди помятая рубашка.

Богнер невольно наклонился, чтобы поднять револьвер.

— Назад! — крикнул Тугут, прикладывая ухо к обнаженной груди покойного. — Все должно оставаться, как было.

Йозеф и слесарь все еще неподвижно стояли в открытых дверях; слесарь боязливо пожимал плечами и смущенно смотрел на Йозефа, словно чувствуя себя ответственным за то зрелище, которое предстало за вскрытой им дверью.

Внизу послышались чьи-то шаги. Сначала они приближались медленно, затем все быстрее, быстрее, пока не остановились. Богнер невольно перевел глаза на распахнутую дверь. В ней появился пожилой мужчина в светлом, немного поношенном летнем костюме, со скорбным лицом актера; глаза его беспокойно бегали по сторонам.

— Господин Вильрам! — воскликнул Богнер. — Его дядя, — шепнул он полковому врачу, поднявшемуся от тела покойного.

Роберт Вильрам не сразу осознал, что произошло. Он увидел своего племянника, поникшего в углу дивана с бессильно опущенной рукой, и хотел подойти к нему. Он уже почувствовал, что случилось, но еще не хотел этому верить. Полковой врач удержал его, положив ему руку на плечо:

— К сожалению, случилось несчастье. Ничего сделать нельзя. — И когда Вильрам, словно не понимая, уставился на него, добавил: — Я полковой врач Тугут. Смерть, видимо, наступила уже часа два тому назад.

Внезапно Роберт Вильрам — и это движение всем показалось в высшей степени странным — сунул правую руку в карман пиджака, достал оттуда конверт и помахал им в воздухе.

— Но ведь я же принес их, Вилли! — вскричал он, словно в самом деле веря, что может его этим оживить. — Вот деньги, Вилли! Она дала их мне сегодня утром. Все одиннадцать тысяч, Вилли. Вот они! — И, как бы заклиная, обратился к остальным: — Господа, это же вся сумма, одиннадцать тысяч гульденов! — словно теперь, когда деньги были добыты, следовало по крайней мере попытаться разбудить умершего.

— К сожалению, слишком поздно, — сказал полковой врач. Он повернулся к Богнеру: — Пойду напишу рапорт. — И наконец, строго глянув на денщика, добавил: — Вы отвечаете за то, чтобы все осталось как есть.

И прежде чем уйти, он еще раз оглянулся и пожал Богнеру руку.

«Откуда же он взял эту тысячу… для меня?» — думал Богнер. Взгляд его вдруг упал на стол, отодвинутый от дивана. Он увидел тарелки, рюмки, опустошенные бутылки. Две рюмки!.. Не привел ли он к себе женщину на последнюю ночь?

Йозеф подошел к дивану, где сидел его мертвый хозяин, и застыл рядом с ним, как часовой. Несмотря на это, он не стал возражать, когда Роберт Вильрам неожиданно подошел к покойному с поднятыми, словно умоляющими руками, в одной из которых все еще был зажат конверт с деньгами.

— Вилли!

Он словно в отчаянии покачал головой. Затем опустился перед мертвым на колени и придвинулся к нему так, что ощутил на его обнаженной груди и смятой рубашке запах духов, показавшийся ему странно знакомым. Он потянул носом и перевел взгляд на лицо покойного, словно пытаясь спросить его о чем-то.

Во дворе раздавался мерный топот — полк возвращался в казармы. Богнеру захотелось уйти раньше, чем в комнате, возможно, появятся его бывшие товарищи. Во всяком случае, его присутствие здесь было лишним. Он бросил последний, прощальный взгляд на покойного, неподвижно поникшего в углу дивана, и, сопровождаемый слесарем, быстро спустился по лестнице. Он подождал у ворот, пока полк не промарширует мимо, затем ушел — медленно, крадучись вдоль стены.

Роберт Вильрам, все еще стоя на коленях перед мертвым племянником, снова скользнул взглядом по комнате. Только теперь он заметил стол с остатками ужина, тарелки, бутылки, рюмки. На дне одной из них еще тускло светилось нечто золотистое. Он спросил денщика:

— Разве у господина лейтенанта вчера вечером кто-то был?

Шаги на лестнице. Гул голосов. Роберт Вильрам поднялся с колен.

— Так точно, — ответил Йозеф, по-прежнему стоя навытяжку, как часовой. — До поздней ночи… один его товарищ.

И ужасное подозрение, на мгновение охватившее старика, тотчас же рассеялось.

Голоса и шаги все приближались.

Йозеф вытянулся еще больше, чем прежде. Вошла комиссия.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Партия, в которой участвуют только два партнера (англ.).

2

Добрый вечер, мадемуазель. Как поживаете? — Спасибо, мадемуазель. А вы? (франц.).

3

До скорой встречи, мадемуазель. — Доброго вечера, мадемуазель (франц.).

4

Время обеда (франц.).

5

Туалет на случай (франц.).

6

Спортивная девушка (англ.).

7

Восхитительный пудинг, сыр и разные фрукты (франц.).

8

«Иллюстрированные новости» (англ.) и «Парижская жизнь» (франц.).

9

«Наше сердце» — роман Ги де Мопассана. (Примеч. сост.).

10

Я вас желаю (франц.).

11

Напротив (франц.).

12

Очень приятно, месье (франц.).

13

Повторить (лат.)

14

Отель у озера (нем.).

15

Почтовый двор (нем.).

16

Дубовая аллея (нем.).

Content

Артур Шницлер
Барышня Эльза

Новеллы Артура Шницлера в контексте русской литературы

Барышня Эльза

Фридолин

Фрау Беата и её сын

Игра на рассвете

Примечания