Марина Александрова

ЗНАХАРЬ

Пролог

Легенда о перстне

В давние времена в городе Константинополе жил человек. Слыл он великим мастером ювелирных дел. Не было ему равных не только в Константинополе, но и во всей Византии. Делал мастер перстни, браслеты и ожерелья и тем зарабатывал немалые деньги.

Всего было в достатке у ювелира, не было у него только семьи. Жил он одинокой холостяцкой жизнью, а годы шли, и был он уже немолод.

Но вот однажды встретил мастер девушку, прекрасную, как сама любовь. Воспылал к ней страстью ювелир, и девушка, как это ни удивительно, ответила ему взаимностью. Ювелир женился на ней, препятствий к этому никаких не возникло, и стал жить семейной жизнью.

Только после свадьбы понял мастер, что многое не разглядел в характере своей красавицы-жены. Оказалось, что под ангельским личиком скрывается дьявольский нрав. Но мастер все равно продолжал любить свою жену, а потому прощал ей все злобные выходки, принимая ее такой, какая она есть.

Время шло. Ювелир делал свои украшения, предоставив молодой жене полную свободу действий. Та занималась исключительно самой собой, не прилагая ни малейших усилий к тому, чтобы сделать счастливым мужа.

Однажды жена все же подарила мастеру радостную весть, сказав, что она беременна. В положенный срок на белый свет родилась девочка. Семейная жизнь начала потихоньку входить в спокойное русло. Конечно, примером добродетели жена мастера не стала, но и откровенно злобных выходок себе уже не позволяла.

На самом деле, причиной этому было не рождение дочери и не изменения, произошедшие в характере жены. Ювелир и не догадывался, что его жена, уезжая на несколько дней, вовсе не гостит у родителей, как она обычно говорила, а принимает участие в служениях, противных Богу, то есть в черных мессах.

Годы все шли и шли, мастер по-прежнему ни о чем не догадывался. Его только удивляло, что жена, когда уезжала навестить своих отца с матерью, никогда не брала с собой дочь. Она всегда отговаривалась тем, что отец не может простить ее за то, что она подарила ему внучку, а не внука, и девочку видеть не хочет. Ювелир изумлялся стойкой неприязни свекра, но вслух ничего не говорил. Он-то любил свое единственное дитя до самозабвения.

Дочь подросла и стала писаной красавицей, не уступающей в красоте матери, да душа у нее была светлая, как у настоящего ангела, сошедшего с неба для того, чтобы спасти нашу грешную землю.

Но однажды жена внезапно выразила желание взять девушку с собой. Та с радостью согласилась. Вернулась жена через месяц. Обливаясь слезами, поведала она мастеру о том, что их единственная дочь скончалась от болотной лихорадки по приезде к родственникам.

Ювелир был безутешен, но ни на минуту не усомнился в правдивости слов жены, только лишь изъявил желание как можно скорее посетить могилу дочери. Жена не сопротивлялась открыто, но каждый раз находила все новые поводы, чтобы отложить поездку.

Наконец, ювелир заподозрил неладное и, не сказав жене ни слова, уехал к ее родителям один. Каково же было его недоумение, когда он обнаружил, что родители жены скончались несколько лет назад. Сначала он не поверил этому, но когда посетил кладбище, нашел там их могилы. Могилы же дочери ему найти так и не удалось.

Вернувшись домой ювелир не сказал жене ни слова о том, где был и что обнаружил. Та, испугавшаяся сначала, постепенно успокоилась и пришла к выводу, что ее супруг ездил по каким-то своим делам.

Ювелир начал следить за женой. Когда она в очередной раз собралась ехать к родителям, он сказался больным и по этой причине не стал настаивать на поездке с нею, чтобы проведать могилу дочери. Жена уехала, а он последовал за ней, стремясь докопаться до разгадки зловещей тайны.

Мастер прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть, как участники черной мессы приносят в жертву сатане молодую девушку. Это была уже не дочь ювелира, но тот проник в суть происходящего.

В следующий раз черная месса была прервана в самом разгаре появлением священников. Жену ювелира, по его просьбе, не предали смерти, как остальных участников черной мессы, а привезли в монастырь, чтобы изгнать из нее демона. Ритуал проделали со всей тщательностью, и наконец душа ее очистилась от скверны. Сразу же после того, как дьявол был изгнан, жена мастера скончалась.

Отпускать демона бродить по земле было бы весьма неосмотрительно, но и погубить его окончательно невозможно. Потому решили заточить его, чтобы не мог он вредить людям. Для этого ювелир изготовил кольцо — простенький серебряный перстень с черным опалом. В него-то стараниями монахов демона и загнали.

Когда ювелир изготовлял перстень, монахи наложили на него заклятье. Они понимали, что когда-нибудь, несмотря на все ухищрения, перстень может попасть в чужие руки. Поэтому следовало как можно более хитро обезопасить проклятое украшение. Естественно, сделать его совсем безобидной побрякушкой не представлялось возможности, но подчинить в некоторой степени демона, таящегося в кольце, воле его владельца монахам оказалось под силу.

В итоге демон, заключенный в кольце, не мог вредить своему хозяину, а наоборот, вынужден был во всем помогать ему до тех пор, пока тот не совершит три поступка, которые разрушат чары заклятья. И уж тут-то демон волен расправиться с владельцем перстня, и ничто не станет ему в этом преградой.

Словом, демон мог освободиться только в том случае, если его владелец совершит три проступка: владелец перстня должен был стать причиной смерти женщины, лжесвидетельствовать и лишить ребенка куска хлеба.

Монахи не думали, что перстень еще когда-нибудь окажется в руках кого-нибудь из мирских людей. Мастер, постригшись, остался в монастыре и всегда носил перстень на левой руке как напоминание о своей неосмотрительности и постигшем его горе. Он завещал похоронить зловещее кольцо вместе с ним, чтобы навсегда избавить людей от напасти, но судьба распорядилась иначе.

Однажды мастер отправился с неким поручением в соседний монастырь. По пути на него напали разбойники. Ювелира убили, сняли с шеи золотой крест, а с пальца дешевое серебряное кольцо с черным опалом. С тех пор проклятый камень начал странствовать по свету, принося людям горе.

Глава 1

Хутор Ближний. 1912 год

Жизнь всегда близится к концу. С самого начала она уже идет к завершению. Рождение жизни — это начало ее конца. У нее нет определения, середины. Потому что никто не знает, где она — середина жизни?

Не знал этого и Филипп Одинцов. В двадцать пять лет он решил, что так же беспомощен и одинок, как и каждый рожденный младенец. И что у него сейчас — середина жизни или ее начало?

Похороны деда, единственного родного для Филиппа человека, который вырастил его и воспитал, научил всему, что знал сам, взяла в свои опытные руки тетка Глаша, дочь деда Игнатия, сестра покойной матери Филиппа. Она видела, что Филипп подавлен и не помощник ей.

— Ты ужо не горюй, — успокаивала она его между делом, — не замыкайся в себе. Сколько у тебя дел еще на свете! Ты о людях помни, что деда чтили и уважали. От тебя они того же ждут.

Филипп молча выслушал слова тетки и тяжело вздохнул.

— Тетя Глаша, как же я теперь? — спросил он скорее для того, чтобы услышать подбадривающие слова.

— Как это — как? — вмешался грузный и серьезный муж тетки Павел. — Дело лекарское знаешь, учить тебя не надо. Вот и будешь людям помогать, пока… до весны. А там сам решай — или в город учиться пойдешь, или здеся останешься.

— Да и что тебе в городе-то делать? — поддержала разговор Глаша. — Делу-то знахарскому, чай, с детства обучен. Люди тебе верят, как и деду.

— И я про то же, — попытался оправдаться Павел за свою спешную отправку племянника в город, — я просто поддержать его хочу, ежели не захочет он тута оставаться.

Филипп с благодарностью смотрел на своих родных. Да, настало время и ему всерьез задуматься над своей жизнью.

«Что же мне делать? И решать я должен сам, а не сваливать свои заботы на плечи родных, у которых и так забот хватает. Вот и дочь их, Ольга, уже невеста на выданье, Олегу пятнадцать скоро. До меня ли им?» — думал Филипп.

Еще при жизни деда он мечтал попасть в Москву и служить императору Николаю II, но теперь понял, что дед завещал ему не только свой дар и талант врачевателя, но и долг перед людьми, которым нужны помощь и забота. Игнатий так и жил, отзываясь на любую просьбу страждущих. Но была у Филиппа тайная мечта — он хотел увидеть знаменитого Григория Распутина и, возможно, чему-нибудь поучиться у него. Но мечта оставалась мечтой, и вдвойне было грустно и печально Филиппу — и от смерти деда, и от своих несбыточных желаний.

— Ты, может, у нас поживешь? — осторожно спросила Глаша.

— Нет, тетя, спасибо. Я пока в дедовой хижине обоснуюсь. Привыкнуть надо к тому, что деда не стало, а то так и буду сюда душой рваться, а потом горевать.

— Да ты сильно-то не переживай! — хлопнул его по плечу Павел и вышел.

Павел понимал, как трудно терять единственного родного человека. Ведь с самого малолетства Филипп на руках деда вырос. После того как его родители умерли от какой-то болезни, стал дед сам лекарить и внука больного на ноги поставил. Вот Филипп и стал единственным наследником небогатого Игната.

Глаша после смерти своей сестры так и не стала ближе к отцу, не могла забыть, что по его вине умерла их матушка. Не повез он ее тогда к повитухе, решил сам роды принять у жены своей, что была беременна третьим ребенком. И мальчик новорожденный, и мать умерли тогда. Остались Глаша и Геля на руках стареющего Игната.

Тогда жизнь повернулась к ним черной стороной. Еще отец деда завещал своему сыну наследовать фамильное умение — лечить от всякой хвори людей, но Игнат отказался от этого, предпочтя знахарству военную службу. Из-за этого подзабыл он, чему учил его отец, и не смог спасти свою жену, мать Глаши и Гели, а потом и дочь свою, Гелю, матушку Филиппа, тоже от смерти не уберег. И опять оттого, что не усердствовал в своем предназначении, не слушал советов отца своего, хотя знаков ему было в жизни немало.

Только после смерти Гели и болезни Филиппа дед Игнатий вернулся к знахарству, обучился всему не хуже, чем монах в обители своей.

Об отце Филиппа не знал никто. Кто он был? Как звали? Никому Геля открыться не могла, с кем согрешила и кто отцом Филиппа стал. Даже перед смертью тайны своей не раскрыла никому, как ни просил ее отец. А сестре, похоже, шепнула, но клятву взяла с нее страшную. Да и никто об их последнем разговоре не ведал.

— Не было с рождения, не надо и теперь! — только и говорила она. И перед самым отходом из мира завещала сыну цепочку золотую в память то ли о себе, то ли об отце.

— Передайте ему это… может, когда-нибудь... — и все. Откинула голову, и кровь пошла горлом, после чего и умерла.

На могиле своей дочери поклялся Игнат, что сделает из внука достойного человека и поможет Филиппу избежать тех ошибок, какие сам когда-то совершил. С самого нежного возраста внука Игнатий учил его знахарству и перед смертью завещал всю жизнь положить на благо и здоровье людей.

— Ты не ленись, а смотри и будь начеку! Всякое может статься, а ты и не поможешь! Какой же ты тогда лекарь? Тем более, что наследственное это! Не позорь дело наше и умение, — наставлял дед внука, но Филипп считал, что дед будет вечно, а умение придет со временем, и потому не слишком усердствовал в учении.

— Я буду таким, как и ты, дед! — отвечал ему Филипп и убегал с ребятишками на речку.

Перед смертью дед подарил внуку колечко:

— Этот перстень — наш оберег родовой. Всем он помогает, только сила его передается по мужской линии рода. Коли будешь усердствовать и людям добро нести, станешь богатым и сильным, а коли зло творить начнешь — не простит тебя Господь — и настигнет проклятие, заключенное в камне самим дьяволом.

— Ух ты! Правда? — удивился внук. Конечно, он и раньше слышал от деда истории, связанные с этим кольцом, но не думал, что скоро сам станет им владеть.

Дед торжественно передал перстень внуку и через несколько дней умер. Вспомнил Филипп слова дедовы и посмотрел на колечко.

— Права тетка, люди на меня с надеждою глядят! Не посрамлю память деда! — поклялся Филипп. Пришел на память больной, который жил в доме у них, когда Филипп был еще мальчишкой. То был блаженный Фома Рябчиков тридцати лет. Дома намучились с ним из-за его чудачеств и прислали к деду на лечение, хорошие деньги заплатив, но дед сразу сказал, что не станет Фома нормальным.

— Это с кровью приходит, со смертью и уйдет, — сказал тогда Игнатий отцу Фомы, а маленький Филипп внимательно слушал их. Ему очень нравился Фома. Он ведь был, как маленький. Играл с ребятишками, дразнился, кусался и плакал, и Филиппу очень не хотелось, чтобы его забрали. Вскоре он умер, и в тот же день дед Игнатий видел сон.

— Филипп, подойди-ка ко мне, — попросил дед, — может, забуду я, а может, помру, не успею сказать, а тебе надо бы это знать. Мне вчера Фома снился, много всякого рассказал и о тебе не забыл. Говорит, проси Филиппа об отверженных обществом не забывать и к их словам прислушиваться. Спасет-де он дорогого человека, коли послушается! Вот! Я-то, конечно, в эти сказки не верю, но просьбу покойника передать надобно. Это святое!

Внук только изогнул бровь в недоумении и отошел. И тут с особой ясностью заметил дед, что не похож внук на Одинцовых. Ничем. Игнатий удивился и огорчился такой природной несправедливости.

— Надо ж так уродиться! — сетовал он. — На наших-то ведь совсем не похож, видать, в отца. А у того кобеля, видно, кровь сильная, коли ликом и бзиком не в наших уродился.

— Да перестаньте вы, отец! — обижалась Глаша и уводила из комнаты маленького племянника, а дед только посмеивался в бороденку и тетешкал без конца маленького Филиппа. А потом, когда Филипп подрос, непохожесть ни на кого стала очевидной, бросалось в глаза, что не простой крови внук Игнатия. Рост, походка, жесты, взгляд и внешняя красота разительно отличали его от рязанских сородичей Одинцовых. Порой доходило до того, что он чувствовал себя чужим и горько сожалел, что так отличается от сверстников — обычных деревенских парней.

Но время шло, и Филипп понял, какую выгоду он может получать от своей внешности. Это, конечно же, касалось девушек. Не одна деревенская красотка втайне мечтала о нем! Он думал о них с нежностью и грустью, но не мог полюбить по-настоящему никого.

Не терял он и надежды посетить столицу, увидеть императорскую семью, великих княжон, о красоте и воспитанности которых был наслышан. Но, со временем поняв несбыточность своих грез, он всерьез занялся знахарством, и не оставалось у него времени ни на девушек, ни на гулянки. Парни окрестных хуторов могли вздохнуть спокойно, а молодые красотки, потосковав, стали выходить замуж и рожать детей.

— Филипп, обедать, — услышал он голос тетки, вырвавший его из приятных воспоминаний и заставивший вспомнить суровую действительность.

…Через сорок дней после смерти деда Филипп съездил в Новгород и закупил нужные порошки и травы для дела. Книги и записи Игнатия хранились в порядке, и потому Филипп решил первым делом прочесть все от начала до конца.

Глава 2

Свежий морозный воздух приятно взбодрил. Во дворе он увидел Ольгу. Та радостно помахала, приветствуя брата.

— Скорей, Филипп, обед уже на столе! Сколько можно бродить по лесу? Зимой ты все равно ничего не отыщешь!

— Ты не права, — сказал Филипп, — а почки и ветки деревьев? Ты просто не знаешь всей ценности обычных трав и деревьев, растущих на земле. Они — хранилище бесценных даров. И зимой, и летом, и весной, и осенью всегда можно воспользоваться этими дарами. Только мера нужна во всем.

— Ох, как ты заговорил! — подзадорила его сестра.

— Разговоры — разговорами, а дело — прежде всего. Вот коли родится у меня сын, так я и ему свое дело передам, — мечтательно произнес Филипп.

— Мало тебе, что Олег уже лекарить начал? То с собаками нянькается, то сурков в дом понатащит! А потом у самого лишаи не сходят! — ласково ругалась сестра.

— Порода, — только и ответил ей Филипп.

Филипп жил один, но Ольга и тетя Глаша никогда не оставляли его без внимания. Дня не было, чтобы они не зашли и не навели в доме порядок после Филипповых экспериментов. Да и посетителей у него хватало. Как привыкли люди к деду Игнату захаживать со всякой болячкой, так и тянулись в эту хижину теперь к Филиппу. А утром прибежал кузнец Мишка Петров, сообщил, что вот-вот его жена Василиса родить должна, срок пришел, и ждут они его помощи. Заявил, что-де в больницу ехать далеко, да и накладно, вот и решили они с женой довериться ему. На все возражения Мишка только рукой махнул.

Так что больше всего страшился Филипп предстоящих родов. Он содрогался только от одной мысли о них, но, видя, что люди ему доверяют и не боятся, сам себя успокаивал.

— Все принимают это как должное, и ты должен с этим смириться и, конечно, оправдать призвание свое, — советовала Глаша.

— Я знаю, что справлюсь! — уже увереннее отвечал Филипп.

* * *

Он сидел с Павлом на кухне после утомительной и тяжелой работы в лесу. Они валили деревья. Так как Филипп отказался жить с Глашиной семьей, пришлось запасаться дровами на два дома.

— Василиса рожает! — возбужденно крича, влетела в дом Глаша. Филипп вскочил, опрокинув на себя миску с хлебом.

— Тише ты! — шикнул на нее Павел.

— Как это тише?! Баба того и гляди родит прямо на улице… — начала оправдываться Глаша.

— На улице?! — от негодования и удивления Филипп остановился, забыв, куда направлялся. Глаша, как бы извиняясь за Василису, потупила взор и ответила:

— Муж-то ейный тоже в лес пошел, за дичиной, а она решила сама скотину накормить, вот и вышла.

— Совсем ополоумела, дурная баба? — возмутился Павел. — А вы что ж глядите?! Помогли бы ей!

Филипп выскочил из дома и направился к Василисе, сопровождаемый толпой галдящих баб. Его статная, высокая фигура заметно выделялась в приближающейся толпе, и Василиса облегченно вздохнула:

— Наконец-то все кончится…

— Нет, милая, все только начинается, — ответил он и поднял ее на руки.

Василиса хотела провалиться сквозь землю, чтобы скрыть смущение и стыд, который испытывала пред этим молодым и красивым лекарем. Боли она не чувствовала. Странно, но как только Филипп склонился над ней, боль куда-то улетучилась, осталась только нереальность, ускользающая из сознания и не поддающаяся воле.

* * *

Василиса приехала в хутор Ближний несколько лет назад с мужем. Тогда она и заметила Филиппа. Частенько она сталкивалась с ним у колодца или у Игнатия, когда приходила к нему за снадобьями. И всегда смущалась при виде этого статного красавца. Каштановые волосы, серые глаза, нежные, словно девичьи, губы и сильные мужские руки — и это еще не все достоинства Филиппа, за которые он ей нравился.

Но никому и никогда она не могла открыть своего сердца. Выданная замуж совсем девчонкой за нелюбимого и почти не знакомого ей человека, она молча терпела превратности жизни, а тут позволила себе одну-единственную слабость — любить! Любить сильно, глубоко и искренне. Увы, Филиппу это не дано узнать.

Когда-то давно цыганка нагадала ей, что смерть к ней придет от любимого человека. Им для нее был муж, которого она и боялась, и уважала, и, может, свыклась, принимая обязательность отношений за любовь. Своего Мишу она терпела, конечно, как же по-другому? Но и знала, что на все пойдет Мишка, коли что не по его будет.

Бить — бил Василису много раз. Смирилась она с гаданьем и решила, что никуда от судьбы не уйдешь.

— Терпи, милая, стерпится — слюбится, — уговаривала ее тетка, единственный родной ей человек.

— Как же так, тетя? — плача от безысходности, спрашивала она накануне свадьбы.

— Вот так, доченька, — только и отвечала она, нарочито горько вздыхая. Наговорила Василисе о каких-то деньгах, якобы занятых у Мишкиного отца. Короче, так и подталкивала девушку саму принять решение. И Василиса, будучи человеком святой наивности и простоты, в знак благодарности, что помогали Петровы тетке, выскочила замуж.

Рано Василиса лишилась родителей, потому сиротку и взяла к себе тетка. Полячка эта была бабой хитрой и расчетливой. У самой дочь на выданье, и Василису держать рядом со своей она не хотела. Вдруг женихов выгодных уведет?! Ведь и красива, и хозяйка хорошая… Вот и отправила с Мишкой куда подальше, с глаз долой.

Вся прошлая нерадостная жизнь предстала перед глазами Василисы, когда она лежала на огромной и чистой кровати в убранной и приятно пахнущей травами комнате Филиппа.

«Интересно, сколько девок перебывало у него в постели?» — некстати задала она себе вопрос, и тут, словно в наказание за нелепые мысли, почувствовала такую сильную боль внизу живота, что закричала:

— Мама!!! Мамочка! Господи! Филипп, сделай же что-нибудь!

Филипп обернулся. В дрожащей руке он держал шприц. Капли пота скатывались по носу и падали на пол. Он подошел к ней и стал успокаивать. Голос его дрожал. Он не знал, куда деть глаза.

«Почему деду так легко удавалось справляться с этим?!» — спрашивал он себя. Он вспоминал деда в такие трудные моменты. Тот без всякого страха принимался за дело, успокаивая больных своим тихим голосом и твердой верой в успешный исход. Он же никак не мог сосредоточиться. Женщина с мольбой смотрела на растерянного Филиппа.

«У него это ведь впервые! Надо бы поддержать, чтобы он совсем не растерялся, да и самой станет легче!»

— Филипп, ты не переживай! Я постараюсь тебе помочь. У…, ай! У меня… это первый, но… послу… Господи! Началось!

Она тяжело задышала. Филипп склонился над роженицей и стал ее успокаивать, потом быстренько влил ей в рот опиумной микстуры, облегчающей болезненные ощущения, и принялся за дело.

Роды были тяжелыми. Василиса постоянно задыхалась, и Филиппу приходилось несколько раз заливать ей в рот микстуру. Она не билась, не вертелась и не стонала, а просто дышала со временем все тише и спокойнее.

Он принял на руки орущего младенца и широко открытыми глазами смотрел на розовый комок. Быстро проверил пуповину, оглядел его еще раз и взглянул на мать.

Та лежала, уронив голову набок. Филипп повернул ее… и отшатнулся! Изо рта Василисы обильно стекала пена, артерия на шее не пульсировала. Он открыл Василисе глаза. Зрачки не реагировали на свет. Он понял, что она умерла, но не хотел в это верить. Он делал искусственное дыхание, смачивал лоб нашатырем и совершенно забыл о ребенке, которым к тому моменту занялся Олег.

Наконец, Филипп прикрыл одеялом до самого подбородка тело Василисы, которое вытянулось и успокоилось, будто отдыхая от недавних судорог и боли. Лицо его приняло то самое безмятежное выражение. Филипп вытер пот со лба и тут только обратил внимание на пузырек с микстурой, которую давал роженице.

— Боже! Это же отвар для операции! — он ударил себя по лбу, вспомнив, что сам только недавно сделал его для старика Потапа Кривощекова.

Потом он вспомнил о дедовых книгах и кинулся к одной, где были записи обо всех жителях хутора. Своего рода местная картотека больных. Кому сколько лет, кто рожал, кто что ломал, кому можно то или иное лекарство или отвар, а кому запрещено…

Там он и вычитал, что Василисе совершенно запрещены отвары и настойки, содержащие опий, избыток которого находился в пузырьке. Дед передал внуку огромное, бесценное наследство! Он надеялся, что Филипп сможет правильно им распорядиться, и потому вел свои записи, чтобы внуку было легче ориентироваться. А он? Только из-за своей несерьезности он допустил эту непростительную ошибку.

— Господи, что делать? Как объяснить Мишке? — задавал сам себе вопросы Филипп, сидя над мертвой женщиной.

— Филипп, — в комнату заглянул Олег и тихо его позвал. Он обернулся. Олег понял, что случилось страшное, непоправимое. А Филипп потерял сознание. Сначала правда он ощутил боль. Сильнейшую. Она шла от руки и ударила в голову. Потом стрелой вернулась обратно. И показалось Филиппу, что все мыслимые страдания ожили в его теле и одновременно вцепились ему в руку, на которой было дедово кольцо. Он случайно глянул на камень, уже лежа на полу и теряя сознание. То что он увидел, окончательно бросило его в беспамятство…

— Я все сделал, как положено! — оправдывался он, когда Павел разнял остервенелого Мишку и Филиппа, дерущихся в доме Игнатия.

— Ты изверг! Ты убил ее! — орал Мишка, вытирая непрошеные слезы.

Через неделю, похоронив Василису, Мишка с маленьким ребенком навсегда покинул Ближний. На могиле жены он поклялся отомстить Филиппу.

Глава 3

— Совсем ты стал дурной, — выговаривала Глаша племяннику.

Филипп только пьяно улыбнулся и, шатаясь, прошел мимо нее.

— Господи, за что такое наказание? — плакала Глаша, жалуясь Господу Богу на судьбу. — Что Ты еще требуешь от нашей семьи? Филипп — и тот из молодого лекаря превращается в молодого пьяницу! Неужель Тебе это в милость? — она, плача, беспомощно осела на пол перед святыми образами.

Только не действовали на Филиппа теткины молитвы. После смерти Василисы чувство вины ни на минуту не оставляло его, постоянно возвращаясь в кошмарных снах. Он стал пить безудержно, отмахивался от больных, которые теперь вынуждены были искать спасения в соседней деревне, находившейся в двадцати верстах от Ближнего.

Так продолжалось уже полгода.

* * *

А вчера ему приснился дед.

«Плох тот человек, который себя мнит никуда не годным изгоем! Исправиться никогда не поздно, даже перед смертью», — единственные слова, которые запомнил Филипп.

Утром он пошел в запущенную хижину Игнатия. После истории с Василисой жил он у Глаши, так как Павел с Глашей боялись, что вернется Мишка и подожжет хижину. Он с тоской посмотрел на пыль, мохнатым слоем застилавшую пол, паутину, занавесями свисавшую в углах, и тотчас позвал Ольгу:

— Ольга, помоги мне навести здесь порядок, я один не справлюсь. Поможешь?

Ольга с радостью взялась за дело, чувствуя, что братец приходит наконец в себя.

Еще полгода Филипп корпел над дедовскими книгами. Готовил микстуры, собирал травы, изучал записи о людях. Весть об этом разошлась по маленькой деревеньке быстро, и сельчане, забыв о смерти Василисы, порадовались и за него, и за себя, что не придется при всяком мало-мальском недуге снаряжаться в дальнюю поездку.

— Вся деревня теперь только на тебя и надеется, — говорила Глаша, — несподручно за двадцать верст мыкаться, да и верят они тебе, как деду покойному.

— Бешеным собакам семь верст не крюк, — зло ответил Филипп; он еще помнил обиду, когда люди откровенно плевали в его сторону и чуть было не убили за смерть Василисы.

— Не говори так! Не все ж тебе враги! — убеждала его Глаша.

Филипп вздохнул. Все он понимал и помнил, как дед однажды помог старику Федору. Федор этот хитростью и обманом отнял у Игнатия справную избу, но все равно не держал зла и обиды дед. Всех лечил и говаривал:

— Они для меня перво-наперво больные и слабые люди. Когда они приходят ко мне, я для них Бог и царь, а они простые смертные. Вот в чем наша сила, внук, но ею мы должны в меру пользоваться, иначе до беды недалече…

Вечером к Филиппу пришел его постоянный и неизменный друг Кирилл Парфенов и с круглыми от удивления глазами рассказал о катастрофе в Северной Атлантике.

— Представляешь, Филипп, такой огромный корабль, кажется, «Титаник», затонул в холодном море! На нем столько народу! Все газеты об этом только и пишут. Мне крестный из Москвы привез, на вот, прочитай! — протянул он другу небольшую желтенькую газетенку, на первых страницах которой был изображен гигантский, с двумя тысячами пассажиров на борту роскошно отделанный теплоход, затонувший в этом апреле.

Филипп прочитал статью и задумался над судьбами незнакомых ему людей. Читая об этом страшном происшествии, он очень сожалел о случившемся, и внезапно осознал и свою значимость в жизни окружающих его людей.

«Если Бог есть, так почему же он допустил такое?» — спросил он сам себя, и тут же понял, что знает ответ, но просто не хочет его принимать.

Именно эта далекая и чужая трагедия закрепила его решение остаться на хуторе и продолжить дело деда Игнатия. «Если я могу помочь людям, я не должен от этого уходить! Хочется мне того или нет! Это мой долг!» Только в продолжении дедова дела он ощутил свое спасение и понял, что, помогая страждущим, он вернет себе былую славу и не запятнает память Игнатия.

И в начале лета он принял у себя первого страдальца. Молодой парень, Парфенов Максим, старший брат Кирилла, сильно покалечил себе руку, а пока до деревни дошел, истек кровью, отчего и потерял сознание. Нашли его только к вечеру.

— Спаси! — грохнулась в ноги мать Максима, — умоляю, вызволи из беды! Ничего не пожалею! — она стала вытаскивать из-за пазухи деньги и совать в руки Филиппа. Тот вернул их обратно.

— Сделаю, что смогу! — сказал он и велел всем покинуть дом. Три часа он зашивал руку Максима, от плеча до кисти распоротую острым сучком упавшего дерева, обработал рану и, напоив родниковой водой с сахаром и травами, оставил парня у себя. Еще через час заметил, что у него порозовели щеки и поднялась температура.

— Тело борется с заразой, — сказал он Ольге, незаметно появившейся в доме, — ничего, через полдня пройдет! Будет как новенький. — Он и не заметил, что место Олега заняла Ольга.

И вправду, пока он обедал у Глаши, а потом дошел до малыша, разбившего в тот день себе лоб, Максим пришел в себя и попросил у Ольги пить.

— Тихо, тихо! Ты уж помалкивай, сейчас Филипп придет и сам все сделает! — Ольга накрыла Максима одеялом. Как приятно было осознавать, что ее любимый сейчас находится под одной крышей с нею и даже немного от нее зависит.

— Ольга, — тихо позвал Максим, — Оль, долго я так?

Она лишь нежно улыбнулась. Максим подумал, что давно уже они друг другу нравятся, а слов найти не хватает разума.

— Под моей опекой ты уж час, а Филипп за тобой целый день ходит, — ответила она.

— Чем же отблагодарить тебя? — спросил Максим, даря девушке улыбку.

Она подвинулась ближе и, закусив губки, задумалась над словами Максима. И не ожидала от больного такой прыти, когда он схватил ее за руку и потянул к себе.

— Я знаю, как мне сказать тебе спасибо! — и он крепко поцеловал девушку.

— Да! Вижу, тебе уж и на работу пора! — раздался сзади голос Филиппа. Он стоял и смотрел на целующихся. Ольга поспешно вскочила и опустила голову. Хотела выйти, в дверях стоял Филипп, и она осталась около постели больного.

Максим улыбнулся:

— Ты же бить больного не станешь? — с притворным страхом спросил он.

— Да что вас бить! Люди вы взрослые, только, чую, от Павла мне достанется, коли узнает он про такие дела в моем доме! — сказал Филипп к удивлению Ольги.

— Не успеет! Я отсюда сразу сватов пошлю к Ольге. Да, Оль? Согласна ты замуж за меня пойти? — он посмотрел на покрасневшую девушку.

— Никуда она не денется! — смеясь, ответил за нее Филипп. — А то я не видел, как она ухаживала за тобой… Ну, Оля, ежели не согласишься, знай, Максима отсюда я не выпущу! — он пригрозил пальцем обоим и вышел.

Вечером Максим с помощью матери и младшего брата Кирилла покинул дом Филиппа, горячо поблагодарив за лечение и уход.

— Ну, это не только моя заслуга, — ответил Филипп, обнимая сестру. Он заметил, с каким обожанием и благодарностью смотрели на Ольгу мать и братья Парфеновы.

«В добрую семью попадет сестренка!», — с облегчением подумал Филипп.

И началась у Филиппа новая жизнь. Бурная, беспокойная. Столько забот сразу свалилось на него. Деревня расширялась, людей становилось все больше. Морозы, пожары, наводнения — люди всегда болеют.

Однажды к нему привезли богатого купца из Екатеринбургской губернии Емельяна Сварова. Он поранил ногу, а так как в его деревне из знахарей жила только одна повитуха, он и обратился к ней за помощью. Увы, бабка ничем ему не помогла.

— Чем, проклятая, лечила — не говорит, но результат ты видишь, — жаловался Емельян. — Мил человек, стар я стал и не хотелось бы у бабы своей старой обузой быть! Не отыми ногу, вылечи! Наслышан я о твоей силе!

— Сделаю, что смогу, — только и ответил Филипп. Дело было серьезное. Емельян, хотя нога и болела немилосердно, пытался ходить, и потому еще сильнее разбередил опасную рану. Заражение крови, возможно, уже началось, и спасти его в этом случае могла только ампутация — вот что оставалось ему, чтобы выжить.

— Старуха говорит, резать надо, в Новгород, в больницу ехать, — чуть ли не плача, говорил Емельян, пока Филипп осматривал ногу. — Не боюсь я ничего, только вот без ноги… это ж как?

— Я же сказал, сделаю что смогу. Без ноги не останешься, не боись, — уже увереннее ответил Филипп.

К тому времени у Филиппа нашлись ученики и помощники. Это был Олег — двоюродный брат и еще один молодой парень, Алексей Козлов. Они с жадностью окунулись в науку и старались ничего не упустить в рассказах и действиях Филиппа.

Месяц пробыл Емельян у Филиппа, и к лету уже на своих ногах уехал домой, щедро отблагодарив парня.

Филипп стал незаменимым в деревне. Его ценили, уважали, боготворили. В скором времени он познакомился с Пестиковым Николаем Алексеевичем, молодым студентом-медиком из Новгорода, который приезжал к родственникам в Ближний, и тот, подружившись с лекарем-самоучкой, стал помогать ему, присылая полезные книги, чертежи инструментов для операций, рецепты. И постоянно звал к себе в гости, заявляя, что считает его своим лучшим другом. Филипп лишь недоуменно пожимал плечами.

Глава 4

День выдался тяжелый. Прохор Кузьмичев обронил на себя бадью с кипящей смолой. Благо, что большая часть вылилась на землю.

Два пацана-отрока подрались и сломали друг другу ребра, а один голову расшиб. Баба Ульяна грибов объелась.

— Да что с вами сегодня? — устало, но сохраняя добродушную улыбку, спрашивал Филипп. Люди только пожимали плечами.

За полночь Филипп возвращался домой, когда заметил на дороге двух всадников.

— Ты Филипп Одинцов? — спросил один из них.

— Да, — ответил он усталым голосом, — заболел кто? — привычно спросил он, повернувшись к всадникам.

— Ага, ты! — ответил другой и выстрелил ему прямо в грудь. Всадники ускакали, взметая за собой клубы летней пыли.

Выстрел услышал Алексей, ученик Филиппа, и поспешил посмотреть, что произошло. Наутро уже вся деревня знала о постигшей всех беде.

— Изверги! Ироды! Гореть вам в аду синим пламенем! — причитала Глаша, влетев в дом племянника, где Алексей и Олег склонились над почти бездыханным телом учителя.

Ольга рыдала так сильно, что лицо ее покрылось пятнами. Павел ходил вокруг того места, где стреляли в Филиппа, и высматривал с Максимом Парфеновым следы преступников. Они вели в лес и терялись там. Вся деревня собралась на поиски убийц. Женщины караулили двери Филипповой избы в надежде, что кто-то из учеников выйдет с ободряющими вестями.

Но даже на второй день Алексей с Олегом не могли сказать ничего обнадеживающего.

Крики Глашки потихоньку затихли, слышался только ее тихий и протяжный вой. Она сидела на крыльце и утирала глаза платком. С ней сидела и Ольга в те редкие минуты отдыха, когда Олег или Алексей дежурили у постели Филиппа.

* * *

«Господи, что же же это? — думал Филипп, — когда же я наконец проснусь? И почему все так болит?» Ответить на свои вопросы он не успевал и проваливался в забытье.

…Вот он маленький. Гуляет с дедом по лесу. Игнат собирает травы и объясняет их значение. Филипп не слушает его и проваливается в глубокую яму. Там тела людей. Филипп начинает строить из них лестницу, чтобы выбраться из ямы, и обнаруживает мертвую девушку. Это Василиса. Ее тело он не решается использовать и откладывает в сторону. А наверху стоит дед и качает головой. Наконец Филипп вылезает из ямы и слышит откуда-то издалека суровые слова деда:

«Однажды человек, бывший в прошлом художником, бросил свое ремесло и занялся лéкарством. Когда его спросили о причине, он, ни на миг не задумываясь, ответил:

— Ошибки, допущенные при рисовании, все видят и все критикуют, ошибки же, допущенные врачом, скрывает земля».

И дед опять посмотрел в яму, откуда только что вылез внук. На самом верху лежала Василиса. Филипп знал, что не трогал ее тело, но по всему было видно, что и оно стало «ступенькой», благодаря которой он выбрался из ямы.

Он проснулся. Горячее солнце светило в окно. Филипп увидел прикорнувшего на стуле Олега и стоявшего у стола Алексея, он смешивал траву папоротника и корень женьшеня с белым порошком. Память быстро вернулась к Филиппу. Он вспомнил приключившуюся беду, и тут же его мозг переключился на работу.

— На слабой водке настой выдержи, — тихо сказал Филипп. Алексей обернулся.

— Х-хорошо, — заикаясь, ответил он, и принялся делать так, как велел ему Филипп.

Олег открыл глаза и, увидев, что Филипп смотрит вполне здоровым взглядом, выскочил из дома.

— Очнулся! — заорал он. — Филипп очнулся! — Ольга и Глаша быстро поднялись и вбежали в комнату Филиппа. Тот что-то тихо диктовал Алексею.

— Господи! — шепотом сказал Глаша и упала у иконы, неистово молясь и осеняя всех крестным знамением.

Ольга взяла руку брата и крепко сжала:

— Мы здесь с тобой, молимся! Ты поскорей выздоравливай, братка!

Он улыбнулся.

— Они хорошо поработали, — сказал тихим голосом Филипп, показывая рукой на Алексея и Олега.

— Порода, — ответила Ольга.

Выздоровление Филиппа продвигалось быстро и успешно. Он сам руководил своим лечением. Для Алексея и Олега это было настоящим испытанием. Только об одном сожалели парни — не Филиппа они хотели видеть своим первым пациентом. Но судьба распорядилась именно так. Может, оно и к лучшему…

Емельян, прослышав о беде, приехал и привез много разных заморских порошков, которые очень помогли Филиппу и в болезни, и в дальнейшей работе.

Емельян коротал долгие августовские дни и ночи у постели больного и понял, что очень привязался к парню. Вскоре приехала его жена Прана и одобрила намерение Емельяна, которое он вынашивал еще с тех пор, как был у Филиппа пациентом…

Они поговорили с Филиппом и уехали. Никогда не забудет парень их. Искреннего, доброго и потому еще более дорогого.

В скором времени, не покидая постели, он уже помогал больным, осматривал в особо сложных случаях. Больше времени старался отводить обучению Алексея и Олега.

— Ты, прежде чем рану обматывать, проверь, нет ли там заразы какой. Нитка, заноза, пылинка — все это может вызвать повторное воспаление и принести еще больше вреда! — наставлял он Алексея.

— А ты не переборщи с серой. Сыпать ее надо точно по весу! А то человек и от чирьев не излечится, да еще поносом изойдет! — говорил он Олегу.

Когда Филипп начал ходить потихоньку, Глаша решилась задать ему вопрос, так давно мучивший всех.

— Ты, Филипп, не томи. Скажи по совести, видел тех лихоимцев? Ведь вся недолга — поймать и вздернуть! Городовой приходил, мы его отослали, сказав, что не помнишь ты ничего.

— Правильно сделали, — ответил грустно Филипп, — я и вправду ничего не помню. Все, баста!

Павел настаивал:

— Коли Мишка это — я сам его придушу!

— Не Мишка, — с трудом подавляя гнев, ответил Филипп, — он давно в нашей стороне не обитается!

Только зря врал он себе и родным. Все и так знали, что Мишкиных это рук дело. И Олег поклялся после выздоровления Филиппа найти его и самолично открутить башку.

— Поди сюда, — Филипп кивнул Олегу. Понял, что недоброе задумывает отрок, и решил, покуда молод он, поучить его. — Добром тебя прошу — выброси из головы дурные мысли про Мишку. Мал ты еще людей судить и прав не имеешь наказывать! Понятно?

— Да, — отведя взгляд, ответил Олег.

— Тогда ступай. Устал я, — он откинулся на подушки и, прикрыв глаза, начал мучительно думать над словами деда, сказанными во сне.

«Неужели только жизнями чужих людей мои родные строили свою судьбу!? И мне такое предстоит, что ли? Нет, этого надо избегать. Не хочу я по трупам идти!» Он уснул.

…Осень. Мешки золота и меди высыпали на улицы пожелтевшие деревья и кусты. Озабоченные птицы собирались в стаи, без конца устраивая перекличку сородичей. Люди готовились к длительной и холодной зиме.

Максим Парфенов и Ольга объявили о свадьбе. Еще после выздоровления, как и задумывал Максим, они хотели пожениться, но внезапная беда с Филиппом заставила их повременить. Теперь же сам Филипп, да и предстоящая холодная зима поторапливали молодых.

— Глаша, все к свадьбе-то готово? — спросил Филипп, листая книгу.

— Да уж почти. Тебе благодаря приданое собрали — как у царицы, — ответила она, накрывая на стол.

— Ну, для царицы еще и хоромы нужны, — добавил он и осторожно поднялся. Глаша хотела было помочь, но он отстранил ее.

— Я сам должен. Сам, — он сел на лавку и отдышался, — это наказание мне за Василису, — неожиданно для себя сказал он. Как будто кто-то чужой произнес эти слова.

— Не говори глупостей! — возразила вошедшая и услышавшая слова Филиппа Ольга. — Если так судить, уже ни одного врача не было б в живых!

— Все равно всем воздается! Кому по заслугам, а кому по грехам! — ответил он.

Сели обедать. Павел говорил о будущей свадьбе:

— Пока тепло на улице, надо бы шатер поставить. Народу-то — вся деревня.

— Да, я тоже так думаю, — согласился Филипп.

Глава 5

На свадьбу съехались многочисленные родственники из Новгорода и соседних деревень. Филипп не успевал запоминать имен и родственных связей. Голова кружилась от обилия народа. Дети, старики, молодежь — кого только не было!

— Откуда все эти люди? — изумлялся он.

— Это наши родственники, Филипп, — иронично заметила Ольга.

На время он переселился к Алексею, а свой дом отдал гостям. У Алексея от покойных родителей остался небольшой, уютный домик, который очень понравился Филиппу.

— А ты оставайся здесь насовсем! — предложил Алексей и затаил дыхание в надежде, что Филипп согласится.

— Посмотрим. Если после свадьбы Ольги я не увижу свою хижину в добром состоянии, наверное, приму твое предложение, — ответил он, а потом, повернувшись, пригрозил, — только смотри у меня!

Перед самым венчанием Филипп решился поговорить с Ольгой. Задумка эта уже давно вертелась у него в голове, да не было удобного случая ее высказать. Теперь же самый момент.

В доме все было кувырком. Словно пчелиный рой, носились люди из одной комнаты в другую, с улицы в дом и обратно. Дети, собаки, пьяные, трезвые, озабоченные и веселые — кого только не было. Филипп физически чувствовал возрастающее напряжение и пытался быстрее уйти. Иначе ему не миновать участия в этой суматохе, чего он не желал.

Он с трудом отыскал комнату, где находилась Ольга, и постучал.

— Войдите, — прозвучал незнакомый девичий голос. Он вошел. Ольга в подвенечном платье, словно спустившийся с небес ангел, стояла перед ним, а какая-то незнакомка рядом приглаживала себе волосы.

Он остановился на пороге, не в силах отвести глаз. Ольга улыбалась все той же прекрасной своей улыбкой, но нервное напряжение сказывалось и на ней, оттого она казалась беззащитной и почти нереальной. Случись сейчас что-то ужасное, — и она испарится, исчезнет, так как этот мир не для нее.

— Боже! Да ты просто… — он не договорил и обнял сестру. И вдруг встретился взглядом с очаровательной девушкой, быстро опустившей ресницы, которые спрятали ее темно-зеленые глаза.

— Тебе нравится? Правда? — спросила Ольга, вертясь перед зеркалом. Филипп был под двойным впечатлением.

— Ну… конечно! Если б ты не была моей сестрой… — он покачал головой и посмотрел на незнакомку.

— Ах, да! — спохватилась Ольга, — Филипп, познакомься, это Диана Половцева, родственница мужа нашей двоюродной тети Маши Кречет.

— О, как это длинно и сложно! Пусть вы будете просто Дианой? — спросил Филипп. Девушка улыбнулась и смело вышла из-за спины Ольги.

— Пусть. Я согласна, — она протянула свою изящную маленькую ручку, и Филипп нежно коснулся ее своими губами.

— Да, теперь мне действительно кажется, что свадьба — это настоящее таинство, загадка, — сказал он.

Они недолго поговорили о прибывших родственниках, и Диана, извинившись, вышла.

— Думаю, мне тоже надо привести себя в порядок. Не к лицу родственнице невесты выглядеть как огородное чучело, — сказала она.

— Вы делаете незаслуженный комплимент чучелу, — заметил Филипп.

Диана, смутившись, вышла. Филипп проводил ее взглядом до самых дверей.

— Вижу, мой братец окончательно поправился! — сказала Ольга, заметив, что он очень заинтересовался Дианой.

Он только улыбнулся в ответ и сел. Облегченно вздохнув, он еще раз посмотрел на сестру и убедился, что принял правильное решение.

— Да, Ольга, я вот с чем пришел, — быстро отвлекшись от Дианы, он достал бумаги. Ольга тревожно смотрела на Филиппа:

— Что это?

— Это купчая на дом. Я дарю тебе небольшой домик в Новгороде. Если вдруг захотите покинуть Ближний, у вас есть, где жить, — он посмотрел на Ольгу и испугался, увидев, что сестре сейчас сделается дурно.

— Ты чего? Тебе плохо? — обратился он к сестре, которая сидела и смотрела на него своими синими глазами, ничего не говоря.

Она перевела взгляд с бумаг на Филиппа и тихо произнесла:

— Я беру свои слова обратно. Ты еще немного нездоров! Филипп!!! — она бросилась на шею брата и заплакала.

— Да ладно тебе, — пытался успокоить ее Филипп.

— Если бы ты только знал, как мы хотим уехать отсюда. Ведь Максиму и должность предложили в Новгороде! А мы… мы даже, — она поцеловала Филиппа и обняла еще раз. Как раз вошла Глаша.

— Мама! — кинулась Ольга к Глаше.

— О нет! Еще одного взрыва восторга и благодарности мое слабое тело не вынесет! Я пошел, — он протиснулся между двумя изумленными женщинами и, легонько стукнув Ольгу пальцем по носу, вышел.

Уже в сенях он услышал радостный и громкий крик Глаши.

— Павел! Филипп! — дальше он уже не слушал. Он искал в толпе Диану, но, вспомнив, что девушка наряжается, пошел в летнюю кухню перекусить. Там он застал Олега с Алексеем, и они поели, запив вкусные пельмени крепким вином.

— Смотри, на улице еще жарко. Много не пей, разморит — и не заметишь! — посоветовал Филипп, похлопав брата по плечу.

В церкви и вокруг нее собралось множество народу. Даже погода, казалось, благословляла молодых. Филипп отыскал Диану, и они вместе вошли в церковь.

Никогда раньше Филипп не испытывал таких смешанных чувств в церкви, как в этот день. Аура святой свободы делала его невесомым, а тайна священного служения опускалась на плечи и опутывала его.

«Рядом со мной Диана, — размышлял Филипп, — сестра — счастье, которой расцветает, и остальные родственники. У всех этих людей, собравшихся в святом обиталище, должны быть только чистые помыслы».

Незаметно для себя он нежно взял Диану под руку. Она лишь смущенно улыбнулась, но руки не отняла. Внезапно он ощутил чей-то пристальный взгляд. Он даже сумел определить, откуда на него смотрят. Выждал еще минутку, чтобы окончательно утвердиться в своем ощущении, и когда неприятное чувство не покинуло, а наоборот, возросло, повернулся.

Молодой незнакомый человек, слегка бледный, несмотря на жару, в упор смотрел на него: черные брови насупленно собрались у переносицы, взгляд зеленых глаз пробирал до костей, но Филипп легко его принял. Сражение двух пар глаз хотя и не выбивало искры, но оказалось настолько сильным, что рядом стоящие люди стали оборачиваться.

— Что случилось? — шепотом спросила Диана у Филиппа. Он отвел взгляд после того, как незнакомец вышел, и ответил:

— Ничего страшного, я просто… мне показалось, — Филипп крепче сжал ладонь девушки и прижал ее к груди.

— Тише! Успокойтесь, — шикнула Глаша.

Молодая пара приблизилась к алтарю и священный обряд продолжился.

* * *

Два дня справляли свадьбу Максима Парфенова и Ольги Полоз. Сколько было выпито вина и хмельного меду — уже никто не сможет сказать. Но даже в эти дни люди умудрялись пораниться, переесть и мучиться коликами, разбить по пьяному делу себе голову или упасть с лошади.

— Сходи к Варфоломею, — попросил Олег, — у него глаза закатились и не дышит вовсе. Я не знаю, что с ним.

Филипп устало вздохнул и, собрав свой сундучок, пошел к дому Варфоломея. Странно, что никто не встретил его у порога.

— Полотенце! Быстро! — услышал Филипп незнакомый голос.

Он вошел и увидел того самого незнакомца, с которым встретился в церкви. Этот зеленоглазый красавец склонился над Варфоломеем, который уже приходил в себя, и вливал в рот какой-то отвар.

Тут Филиппа заметила сноха больного и быстро подошла.

— Ох! Филипп, прямо и не знали, что делать, а тут как раз заезжий молодец рядом оказался. Мы сначала подумали, что это ты, а… Он тоже врач, из города только. Вы уж вместе как-нибудь посмотрите, — она теребила платочек и утирала сухие глаза.

Незнакомец поднял голову и встретился с проницательным и ревнивым взглядом Филиппа.

«Странно, но он и вправду на меня похож», — сказал сам себе Филипп и протянул руку.

— Филипп Одинцов, местный лекарь, — представился он. Незнакомец ухмыльнулся и не торопился протянуть руку. Одной он держал голову Варфоломея, а другую тщательно и медленно вытирал о маленькое полотенце. Эта медлительность показалась Филиппу наигранной, и он отдернул руку как раз в тот момент, когда незнакомец протянул свою.

— Дмитрий Богун, врач.

Теперь Филипп смотрел на него с чувством победителя.

«Какая-то мелкая и подлая, но победа!»

— Думаю, что делать мне тут нечего, — сказал Филипп и вышел из дома. Он не помнил даже, как дошел до дома, мучимый терзаниями и ревностью.

«Врач! Тоже мне, светило науки! Посмотрел бы я на него, когда мор в деревне или бабы рожают по две на день!» — чувство непонятной обиды на себя, на Дмитрия Богуна, на Варфоломея, на деда Игната неожиданно обрушилось на Филиппа.

Не раздеваясь и не поужинав, он лег спать. Когда он уже засыпал, в комнату кто-то вошел.

— Филипп! — раздался тихий плачущий голосок соседки Алены Петровой, — у дочери жар не на шутку. Г-горит вся, ты бы посмотрел, — она залилась слезами.

— Там у Варфоломея врач остановился. Важный, городской! Идите к нему теперь, оставьте меня в покое! — он повернулся на другой бок.

Алена расплакалась и вышла. Минут десять от силы мог выдержать Филипп. Оделся, и как только в руках оказался дедовский сундучок, он ощутил себя уже другим человеком, и пока дошел до соседнего крыльца, обругал сам себя последними словами.

Алена сидела над кроватью малышки и прикладывала на лоб смоченную в уксусной воде тряпку. Она успокаивала девочку, а слезы падали и падали на одеяло.

— Иди, воды мне нагрей, — приказал Филипп и подошел к девочке. Алена мигом вылетела на кухню, оставив Филиппа с дочерью.

— Ну, как ты, малышка? — ласково спросил Филипп. — Настя, ты не переживай. Скоро ты встанешь, и мы пойдем в лес собирать ландыши. Помнишь?

Настя открыла глаза и улыбнулась. Филипп поднял девочку на руки и переложил на большую кровать. Вздохнул и принялся за дело. Привычными движениями умело и легко осмотрел ее и достал из своего сундучка порошки и мази.

Через два дня Настя пришла и принесла Филиппу огромное яблоко. Скромно опустив глаза, она протянула подарок и сказала:

— Шпасибо.

Филипп улыбался. Золотые кудри девочки опять заблестели, как и раньше, когда он вместе с детьми ходил в лес и постоянно любовался ее волосами, сквозь которые солнце продевало свои лучистые нити и делало головку Насти сияющим шаром.

— Смотри, больше не болей, Одуванчик, — сказал он ей и погладил по голове.

Глава 6

После визита Насти-Одуванчика к нему пришли Ольга с Максимом и Диана.

— О! Вот и гости дорогие! — встретил родственников Филипп.

— Мы поблагодарить тебя пришли, — смущенно сказал Максим.

— Обижаете брата, — ответил Филипп, усаживая их на диван.

Диана оглядывала чисто прибранное жилище Филиппа и находила, что оно вполне уютное. На стенах висели картины, на многочисленных полках красовались новые книги и старые, огромные медицинские справочники, присланные еще Пестиковым.

Пока Ольга с Дианой собирали на стол, Максим не находил слов, чтобы выразить свою благодарность и признательность за подарок.

— Да перестань ты, ей-богу! Меня одно только интересует — если в Новгороде окажусь, пустите переночевать? — смеясь, спросил Филипп.

— Ни за что… не откажу! — ответила вместо Максима Ольга, вошедшая в тот момент в комнату.

После обеда молодые люди решили немного прогуляться в соседней березовой рощице. Уже издали она манила к себе. Золотые листья благодатно шелестели, и мягкая трава под ногами так и просила прилечь.

— Красивые у вас места, навсегда бы здесь осталась, — сказала Диана Филиппу.

— Что же вас гонит? Или кто? — спросил Филипп.

Она не ответила, а поспешила на зов Ольги, которая нашла огромный гриб.

— Максим, скажи, кто такой Дмитрий Богун?

— Насколько я знаю, это… — он оглянулся, понял, что девушки не услышат их, — по-моему, он жених Дианы.

Филипп отвернулся. Он еще тогда понял свои чувства и догадывался, что не просто так возненавидел Дмитрия.

— Она его не любит, — добавил Максим, угадав чувства Филиппа и стараясь облегчить его боль.

— Откуда тебе известно? — спросил Филипп.

— Ольга рассказала. Они подружились, и Диана поведала ей. Кстати, вот что самое интересное, — Диана рассказала это после того, как познакомилась с тобой. На нашей свадьбе мы нарочно следили за Дмитрием и Дианой и, по-моему, они даже и не общались.

— А кто его пригласил? — спросил Филипп. Максим задумался на минутку, а потом ответил неуверенно:

— Это сложный вопрос.

Тут подошли девушки и предложили набрать грибов, которых в лесу оказалось великое множество. Мужчины согласились. Домой они вернулись уже перед заходом солнца. На улице развели костер и принялись жарить грибы.

Шумно, весело и дружно прошел вечер, и наступила ночь. Максим с Ольгой решили пораньше лечь спать. Назавтра им предстояли долгие сборы, а потом утомительная, но долгожданная дорога в Новгород.

Филипп и Диана остались одни. Костер догорал, отбрасывая на лица сидящих красноватые отблески огня. Филипп смотрел на девушку, и казалось ему, что сидит перед ним богиня, сошедшая с небес.

— Ты очень красивая, — сказал Филипп.

Она посмотрела на него. Глаза, полные печали и благодарности, молили о чем-то.

— …И очень одинокая, — ответила Диана и слезы покатились по ее щекам. Она не хотела рассказывать почти незнакомому человеку о своей несчастливой судьбе. Но поверила ему, как никому раньше, и растерялась от нахлынувших чувств.

— А как же Дмитрий Богун? Разве он не может скрасить твое одиночество, или же он виновник твоей печали?

— Год назад встретились мы с ним и полюбили друг друга. Большое расстояние, редкие встречи и постоянные признания, клятвы с каждым днем делали мою любовь сильнее, — Диана смотрела на огонь и, казалось, выплескивала из себя слова, тут же сгоравшие в костре. — Но полгода назад Дмитрий купил поместье рядом с нашим, чтобы мы могли чаще видеться и быть ближе друг к другу. Вот тогда я и узнала этого человека. Жестокий, злой, коварный. И это врач! Он совершенно не заботится о больных, относится к ним как к жалким существам, обреченным на смерть, хоть лечи их, хоть нет. Если бы ты только знал, как он отзывался об этих бедных детях, женщинах, стариках. Раньше у нас не было времени говорить об этом, а теперь мне чуть ли не каждый день приходится слушать его насмешливый голос, проклинающий больных и воздающий им хвалу в одно и то же время! Я не понимаю его.

— Он и проклинает, и рад, что они есть? — спросил Филипп.

— Я это так понимаю, — ответила она грустно.

— Странный человек, — произнес Филипп.

— И его мне послала судьба в качестве будущего мужа.

— И скоро свадьба? — спросил Филипп, чувствуя, как проникается к Дмитрию еще большей ненавистью.

В ответ Диана расплакалась.

— Ты чего? — тихо спросил он, — перестань, слышишь? Завтра и так дождь пойдет, а ты еще сильнее землю мочишь!

— Я… он… Дмитрий… сказал, что приемная я, неродная матери своей и отцу. Они уже умерли, я под опекой у теток, а им я не нужна, им бы избавиться от меня. А кто я на самом деле? Я не знаю и теперь замуж не хочу, а он говорит, что если тетки узнают о моем отказе, они меня в монастырь отправят! — Она подняла голову и посмотрела на Филиппа.

— Ты не должна верить этому человеку! — сказал он.

— Это правда, но правда и то, что я еще несовершеннолетняя, и меня могут запереть в монастыре.

— Тебе замуж надо! — решительно сказал Филипп.

— Вот и Дмитрий о том же!

— Но ты за него не хочешь?

— Нет!

— Тогда выходи за меня!

Диана смотрела на Филиппа во все глаза. Она убрала со лба свисающие локоны и утерла щеки, все еще мокрые от слез.

— Ты шутишь?

— Нет, ни в коем случае.

— Если я выйду замуж, то унаследую все состояние приемных родителей. Так отец завещал, — сказала она сама, не зная зачем.

— Сделаю вид, что не знаю об этом, — он поднялся и протянул руку Диане, — ну, как ты? Решила?

— Я завтра тебе скажу, можно? — от неожиданности и нахлынувших чувств она нервно сжимала руки и старалась не смотреть на Филиппа.

Он же нежно взял ее за подборок и посмотрел в глаза. Немой вопрос застыл в его взгляде. Он прекрасно понимал ее состояние. Его было не лучшим. Но он не жалел о своем предложении.

* * *

А утром Диана решила поговорить с Дмитрием.

— Ты не можешь так поступить!!! — кричал на спокойную Диану Дмитрий Богун.

— Это еще почему? В завещании отца не сказано, чтобы я вышла за тебя замуж!

— Ты совершенно не знаешь этого человека! Ты не сможешь жить в этой глухомани! Подумай сама! Ладно, я согласен, не буду торопить тебя с замужеством, но и ты не выходи пока! — он мерял шагами маленькую гостиную дома, предоставленного ему на время свадьбы.

— Это мое дело! — детское упрямство сквозило в ее словах.

— Дура! — Дмитрий громко хлопнул дверью и вышел.

Он и вправду любил девушку. Он готов был смириться с любым ее безрассудным желанием, но никак не ожидал такого поворота событий. Его совершенно не интересовало наследство Дианы. Он готов был отказаться от него, но знал, что не сможет дать ей всего того, к чему она привыкла.

«Чем он задурманил ее голову? — негодовал Дмитрий. — Я не позволю ему перейти мне дорогу!»

Вечером Диана и Филипп опять встретились, и она дала согласие на брак.

— Я думаю, что мы будем жить хорошо, вот увидишь… А обстоятельствам можно только порадоваться, ведь благодаря им мы вместе.

— Я надеюсь, — тихо ответила Диана и отвела взгляд. Казалось, что она уже жалеет о своем скоропалительном решении.

Филипп угадал ее мысли и попытался успокоить девушку:

— Поверь, я бы все равно сделал тебе предложение, даже несмотря на обстоятельства.

Глава 7

А на другой день Диана Половцева пропала. Просто исчезла. Филипп сильно огорчился. По его мнению, она побоялась сказать ему о том, что передумала, и тайно уехала куда-то.

Из гостей, приехавших на свадьбу Ольги и Максима, уже никого не осталось, и потому все здраво рассудили, что девушка просто вернулась домой.

Дмитрий думал так же. Хотя сначала было другое.

— Куда ты спрятал ее? — тихо, но очень гневно спросил Дмитрий у только что проснувшегося Филиппа.

— Кого? Когда? — зевая и негодуя на визит такого гостя, спросил Филипп.

— Ты сам прекрасно знаешь, о ком я!

Филипп неторопливо поднялся, оделся и встал в дверях.

— Слушай, тебе не кажется, что ты загостился здесь? — опершись о косяк, спросил Филипп, игнорируя его вопросы.

— Куда ты дел Диану? — настойчиво спрашивал Дмитрий, сжимая кулаки.

Филипп сразу выпрямился и, окончательно проснувшись, сел на стул.

— Я не видел ее со вчерашнего вечера, — ответил он.

— Я прекрасно знаю, что большую половину вечера она провела с тобой, а потом исчезла! И что прикажешь думать?

— Мне все равно, что ты думаешь! Я знаю о твоем намерении жениться на Диане. Это как-то связано с наследством? Так и знай, как только я ее найду, она выйдет замуж за меня!

— Ни за что!

Ее искали два дня по всему селу и окрестностям. Филипп и Дмитрий смотрели друг на друга с ненавистью, но поверили все же, что вины друг друга нет в том, что Диана пропала.

— Чудная девка, — только и сказал Олег.

— Ты это о ком? — спросил Филипп.

— Да говорил я с Дианой как-то перед Ольгиной свадьбой.

— И о чем она тебе поведала? — тревожно спросил Филипп.

— Знаешь, все время про монастырь говорила, а замуж чуть ли не за двоих сразу собралась! — ответил Олег.

— Монастырь? Случаем не знаешь, какой? — спросил Филипп.

— Догадываюсь, только не ругайся, что сразу не сказал! В Новгород она собиралась.

Филипп схватился за голову.

— Обещай, что больше никому не скажешь! — глаза Филиппа заблестели.

— Раньше не сказал и теперь не скажу! Мне ее жалко, мучается девушка сама от своей судьбы непонятной, а тут еще вы! — Олег впервые заговорил со старшим братом в таком тоне.

— Может, она и тебе по сердцу пришлась? — вдруг спросил Филипп.

— Даже если так, я никогда не перейду тебе дорогу! — Олег поднялся и вышел из дома Алексея, где пока еще жил Филипп.

…Впервые Филипп уезжал из Ближнего на неопределенный срок и не знал, к чему приведет его поездка. Он поклялся найти Диану и спасти от Дмитрия. Дмитрий тоже уехал из хутора, но он не знал, где искать девушку, и потому решил сначала попытаться выяснить это у ее родственников.

Дорога привела Филиппа сначала в Москву, куда он так давно мечтал попасть, и он даже познакомился с человеком, сыгравшим важную роль в жизни императорской семьи.

В то время в стране происходили невидимые глазу, но столь ощутимые приготовления к войне. Император, больше занятый заботой о здоровье своего сына, царевича Алексея, не слишком вникал в советы придворных, а от предсказаний Распутина и вовсе отказался.

Вскоре появилось сообщение, что Распутин тяжело пострадал от руки какой-то сумасшедшей женщины, но уже приходит в себя. Он не мог быть с императорским двором, и потому его общение шло по телеграфу и почтой, и его послания изобиловали советами императрице и словами успокоения, когда царевич заболевал. Родственники и приближенные императорской семьи как один советовали императору избавиться от этого «нечестивого монаха», так как, по их мнению, слишком уж велико его влияние на императорскую семью.

— Он колдун и, вероятно, завораживает императора, когда тот занимается делами государственной важности, — шептались за спиной придворные и родственники, с каждым днем все более ненавидя Распутина.

Но после его ночного визита к больному царевичу императрица Александра Федоровна стала его самой горячей заступницей. Она сочла, что он не мог сделать ничего дурного, в чем его обвиняли ненавистники; она ничего не желала слышать о его пьянках и непристойных кутежах.

Об этом и многом другом узнал Филипп по прошествии некоторого времени, проведенного в поисках Дианы. Несколько раз он пытался съездить к Распутину и высказать ему свою преданность и желание служить и учиться у него мастерству, но со временем понял, что насколько Распутин приближен к императорской семье, настолько же и ненавистен народу.

* * *

Диане удалось разыскать единственного человека, который, по ее мнению, мог что-то знать о ее родителях.

— Вы один знаете всю правду, — твердо глядя на дряхлеющего деда Макария, жившего когда-то при доме покойных родителей Дианы и служившего там конюхом, говорила девушка.

— Доченька, — прокряхтел Макарий, — допрежь, чем решиться прознать все, подумай, нужно ли это тебе? Принесет ли тебе сия правда облегчение и станет ли верным помощником в делах? — дед поглядел на Диану ласковыми выцветшими глазами.

— Я много думала. Все вокруг только и жаждут денег моих покойных родителей, а меня саму никто не любит! — она заплакала.

— А сделала ли ты что-нибудь, чтобы тебя любили? — спросил дед.

— А что я должна сделать?

— Полюбить сама, — ответил Макарий.

Диана задумалась. Потом спросила:

— А если я и полюблю, откуда я узнаю, что он меня любит и никогда не обманет?

Макарий засмеялся:

— Эх! Ты пойми одно. В жизни только одна правда — любящий человек. Нет, тот, кто по-настоящему любит и любим, обязан понять человека, к которому обращена его вера. Ты сама поймешь, главное — не обманывать себя!

— Значит, ты не скажешь мне правду?

— Тебе она сама раскроется, — ответил дед, провожая Диану.

Диана обернулась и произнесла напоследок:

— Я люблю человека, но не могу пока решиться на что-то серьезное, и потому хочу на время уйти от него и от этого мира, чтобы разобраться в себе.

— Если любовь действительно есть, он найдет тебя, и тогда ты сможешь решить для себя что-то. Только не затягивай с решением и действуй по зову сердца. Коли ты молода, поступай сердцем, а станешь взрослее, оно уступит место разуму, а пока разум твой в полной власти сердца, — посоветовал Макарий.

Диана нашла слова деда убедительными. Если Филипп найдет ее, значит, она сможет решиться на серьезный поступок, а пока она не чувствует в себе уверенности.

После смерти родителей она осталась совершенно одна, не считая опекунов. Им не нужна была такая обуза, тем более, что никакой материальной выгоды это им не несло. Диане вот-вот исполнится восемнадцать, и она станет единовластной хозяйкой большого состояния своего отца.

Чтобы как-то разобраться со своими чувствами и мыслями, она нашла игуменью Антонию, когда-то вхожую в их дом (покойная мачеха любила монахинь-богомолок, особенно начала привечать их после смерти отчима), а сейчас работающую в госпитале, и попросила принять ее на время.

— Антония, — говорила Диана, — ради памяти моих родителей и моего блага, прошу, не откажи мне, прими в свою обитель. Неразумна я еще и с миром совладать не смогу, — она опустила голову.

— Хорошо, я поговорю с настоятельницей, думаю она будет не против. А поработаешь со мной в госпитале… — Антония была женщиной сильной, волевой и немного жесткой, к Диане же она питала чувства нежные и добрые, но старалась их не показывать. Она видела, как нелегко сейчас этой молоденькой девушке, с таким огромным состоянием, но совершенно неподготовленной к жизни. И обрадовалась ее появлению по целому ряду причин.

— Еще, — Диана, опустив глаза, подошла к Антонии и, не зная, как начать разговор, теребила кружева платочка.

— …Ты не хочешь, чтобы кто-то знал о твоем пребывании здесь?

— Да.

— Не переживай, здесь ты можешь быть спокойна. Ты должна о многом поразмыслить, тебе самое время пожить здесь, рядом со мной. Знай, ты всегда можешь на меня положиться, — глаза Антонии погрустнели, и Диана заметила в них искорку торжества.

— Спасибо вам, матушка.

Антония проводила ее в небольшую комнату, а сама пошла к настоятельнице. Дорогой она быстро оправилась от размягчивших ее душу чувств и стала той же властной и сильной Антонией, которой и была все время.

— Девочка будет прилежно работать, зря хлеба не проест, — убедила Антония настоятельницу, и та согласилась. Лишние руки всегда были нужны.

«Правильно ли я поступила? — задавала себе вопрос Диана. — Может, надо было выйти замуж за Филиппа? А вдруг он окажется таким же, как и Дмитрий, или даже хуже?»

Неподготовленность к самостоятельной жизни, страх перед настоящим, незнание природы человеческих отношений, боязнь обмана, интриг, коварства — все это заставило девушку оставить Филиппа, которого она полюбила, и уехать к единственному надежному, по ее мнению, человеку — Антонии.

Глава 8

Прошел месяц. Филипп объездил все новгородские монастыри в поисках Дианы.

«Ведь она говорила Олегу о своей знакомой игуменье, значит, она должна быть в одном из монастырей!» — упрямо твердил Филипп сам себе.

…А другой жених Дианы тем временем готовился к сложной и неприятной встрече со своими учителями и наставниками.

— Ты не выполнил предназначенной тебе миссии! — раздался сухой и властный голос главы общества антигиппократов, доктора медицины Чернопятова Никаса Асмодеевича.

— Во время своего путешествия я не обнаружил подходящего человека, — ответил Дмитрий Богун.

— Это говорит только о твоей неподготовленности к участию в нашем обществе! Коллеги! — Никас поднялся и обвел взглядом сидящих в полутьме людей. — Я признаю свою ошибку, считаю, что поторопился с принятием Дмитрия Богуна в наши ряды, и приму любое наказание, какое вы сочтете нужным вынести мне!

Он взял острый и длинный нож и трижды полоснул им свою правую щеку, на которой немедленно выступили кровавые линии. То же сделал и Дмитрий Богун. Теперь их ранг понизился на одну ступень; они отныне не могли принимать участия в ежемесячных тайных собраниях своих соратников и лишались денежного содержания в течение всего времени, пока не исправят свою ошибку.

Собрание на этом закончилось.

— Тебе надо вернуться обратно и сделать то, что ты должен был сделать! — зло сказал Дмитрию Никас. — Не то у нас будут крупные неприятности. Уж ты должен понять, о чем я говорю!

— А если я не хочу возвращаться туда! — ответил Дмитрий, не глядя на наставника. Тот резко остановился и, грубо схватив Дмитрия за отвороты сюртука, властно произнес:

— Придется! Если ты помнишь седьмое правило, то должен знать, что, направившись за телом в одно место, ты не можешь его менять ни при каких обстоятельствах! Это закон, а именно благодаря закону рождается любая форма существования, — резко ответил Никас.

Дмитрий смотрел вслед удаляющемуся Никасу.

«Что же мне делать? Где найти больного и обреченного на смерть человека?» — спрашивал он сам себя и тут внезапно вспомнил.

«Точно! Вправду, у нашего общества есть свой бог!»

Он чуть ли не бегом направился в свою временную обитель и стал спешно собирать вещи…

* * *

Тайное общество антигиппократов родилось в XVI веке в Англии и быстро стало пополнять свои ряды молодыми и энергичными медиками. Председатель общества довольно удачно набирал последователей, обещая им неимоверные богатства и всемирную признательность.

Цель их деятельности была такова: они подыскивали людей, страдающих какими-либо неизлечимым недугом и сами вершили над ними суд, используя в дальнейшем их тела для исследования. Больной умирал на столе, во время операции, когда врачи удаляли тот или иной орган и наблюдали за мучениями пациента, записывая все подробно в своих книгах.

С их деятельностью не могли мириться ни власть, ни тем более церковь, и общество было запрещено и объявлено вне закона. Но ведь всем известно: то, что запрещено, произрастает и из камня, и из песка. Так и общество антигиппократов. Оно, подобно липкой невидимой паутине, распространялось по всему миру, заманивая в свои сети все больше и больше народу.

Никто не знал, сколько человек объединяет это общество, где находится центр, кто им руководит. Этим человеком мог оказаться кто угодно — и губернатор, и самый уважаемый врач.

При посвящении в члены общества молодые люди не находят ничего предосудительного в его деятельности, и потому удивляются праведному гневу властей и церкви по отношению к врачам, состоящим в нем.

Главы обществ, сначала в целях общей работы, просят молодых не распространяться об их существовании, а когда молодой человек начинает понимать, что это вовсе не фанатичное служение делу, а некое жестокое извращение, не знающее границ, безжалостное и лишенное гуманности, становится поздно. Им уже не вырваться из круга, ломающего их судьбы и делающего из них рабов, видящих перед собой только тела и деньги. Сострадание покидает их души.

* * *

Неделю Дмитрий Богун добирался до хутора Ближнего, терпел все неудобства этой поездки.

Ведь он знал, что в случае провала его самого ждет та же участь, что и обреченных.

— Я приехал заменить на время Филиппа Одинцова, — сказал он старосте хутора Степану Ярмакову. Тот лишь пожал плечами и определил Дмитрия на постой к Алексею Козлову, ученику Филиппа.

— Поживешь пока с ним, а там видно будет, — сказал он на прощание.

— А меня кто-нибудь спросил? — злой и раскрасневшийся Алексей смотрел в глаза Степану и ждал ответа.

— Ты, щенок, радуйся, что еще под крышей живешь! Скоро можешь и того лишиться! Иди прочь! — Степан уже сел обедать, когда к нему ворвался Алексей, а этого он не любил.

— Может, надо было хоть предупредить мальчишку, — вмешалась жена Степана Ольга, — он ведь с Филиппом работал, а теперь — мало, что Филиппа нет, так еще работать и жить придется с другим чело…

— Ты замолчишь или нет! — закричал Степан и ударил кулаком по столу. — Отыскалась, тоже мне, заступница! Что, небось, тоже скучаешь по молодому лекарю? Знаю я вас, баб, стервы!

— Ты чего мелешь-то? — Ольга подперла руками бедра и смотрела на мужа. — Совсем ополоумел?

Степан настолько резко встал из-за стола, что опрокинул миску со щами.

— А-а-а-а! — заорал он нечеловеческим голосом, держась за причинное место. — Сжег! Все себе сжег! А-а-о-ой! Все из-за тебя, — он выбежал на улицу и влез в дубовую кадку с дождевой водой.

Как только он выбежал, Ольга залилась веселым смехом. Она смеялась так громко, что ее слышал с улицы даже Степан.

— Чего ржешь теперь? Ага, обварила мужика, теперь, наверное, и рада, что калекой останусь! Но запомни! Я и тебе гулять не позволю!

Ревнив он был без меры, оттуда и беды все.

— Ой, ой, помолчи хоть немного, а то у меня живот сведет от коликов! — Ольга вышла на крыльцо и, увидев своего мужа в кадке, опять залилась смехом.

— Ты мне объясни, чего смешного-то? — взорвался Степан.

— Я… я щи эти час назад разогрела, а пока ты с новым лекарем прошатался, они уж и поостыли! Так что рано ты… в кадку-то… — она опять закатилась смехом и вошла в дом. На улице уже начали собираться соседки и с недоумением глядеть на старосту, сидящего в кадке.

— Ой! Сосед, никак стареть не хочешь! Решил себя для молодой жены засолить, — звонкий голос соседки Розы был слышен по всей улице. Раздался дружный смех.

— А может, и меня рядом посадишь? Кто знает, может и помолодею, а? — издевалась над ним старушка Боброва.

Степан не знал, куда деться от пронырливых баб.

— Нет, бабоньки, это он метод от мужского бессилия отыскал! Ведь все же знают, как он Ольгу любит и боится, как бы она к другому мужику не убегла! — раздался голос самой вредной и злословной Агафьи Топорковой.

— А вот это уже лишнее, Агаша, — спокойно, но твердо возразила Ольга, услышавшая ее слова и вышедшая на крыльцо.

Бабы быстренько разошлись. Ольга повернулась к мужу, улыбнулась, подошла и помогла вылезти из кадки.

— Да-а-а, — протянул он, — насмешил я сегодня народ. Сейчас переоденусь и схожу к лекарю нашему, заодно и посмотрю, как он устроился, и лекарь ли по-настоящему.

— Иди.

* * *

Филипп устало брел вдоль высокой белой стены маленького монастыря, примыкавшего к госпиталю. Ворота были закрыты, и из-за них слышались собачий лай и тихие женские голоса. Солнце уже клонилось к закату, и Филиппу нужен был ночлег. Он надеялся, что его пустят переночевать, и постучал в ворота деревянным молоточком, висевшим на косяке.

— Пустите, люди добрые, переночевать, — попросил Филипп.

— Нельзя! Желтушница у нас! — раздался из-за ворот грубый мужской голос сторожа.

— Я сам лекарь! Я бы мог вам помочь! — крикнул Филипп уже в пустоту.

Он устроился под кустом сирени и решил немного отдохнуть, а если удастся, и вздремнуть.

Глава 9

Антония быстрыми шагами возвращалась в палату после вечерней службы, чтобы обрадовать Диану, но тут ей навстречу выбежала молоденькая медсестра Елена.

— Игуменья Антония, там лисица застряла в заборе! За курами охотилась, негодница, и теперь страдает. Надо бы ее высвободить!

— Ты предлагаешь это мне? — строго спросила Антония.

Елена потупила взгляд.

— Но, игуменья, мне нужно для этого выйти за ворота, — наконец призналась она.

— Да? А не лжешь ли ты мне?

Елена встрепенулась, подняла на Антонию испуганные глаза и тотчас ответила:

— Что вы! Нет, нет, как можно? Взгляните сами на страдания этого бедного животного, и ваше сердце тоже проникнется к нему сочувствием, — горячо ответила девушка.

— Ну хорошо, идем посмотрим, — Антония последовала за девушкой.

И вправду, за курятником, у ровных грядок с огурцами в деревянной ограде застряла небольшая лисица. Она недовольно тявкала и извивалась.

— Господи! Божья тварь, — произнесла Антония и склонилась над страдающим животным, но в этот момент лисичка решила справить нужду, и сделала она это так неожиданно и быстро, что Антония даже не успела опомниться.

— Ох! — только и произнесла она, а потом послышались на весь двор ее причитания: — Мы, значит, жизнь ей спасаем, а нам так за то платит? Божья тварь! Ну, погоди у меня! Я тебя самолично выпорю! — Антония разговаривала с лисичкой, как с маленьким ребенком.

Елена еле-еле сдерживала улыбку:

— Игуменья, давайте я сама ею займусь, а вы пока приведите себя в порядок, — предложила она. Антония посмотрела на монахиню, потом на себя и вздохнула:

— Ты права, избавься от этой твари побыстрее, — она направилась обратно к госпиталю.

Филипп прекрасно слышал этот разговор и обрадовался случаю поговорить с девушкой. Он дождался, пока игуменья удалится, и приблизился к забору. Лисичка грозно тявкнула и распушила усики.

— Тише ты! — прикрикнул он.

— Ой! Там кто-то есть? — спросила Елена.

Филипп склонился и, отодвигая лисичку, встретился взглядом с Еленой.

— Я есть, и я могу помочь вам, — сказал он.

— Ох, пожалуйста! Будьте благородны, облегчите бедному животному страдания, — попросила она, и в ее голосе слышалась искренняя жалость.

— Вы знаете, я ведь только этим и занимаюсь всю свою недолгую жизнь, — сказал Филипп, освобождая лисичку из ловушки. Девушка взглянула на него внимательнее, а потом перевела свой взор на его руки, которые старательно и аккуратно высвобождали непослушную лисичку.

— Вы, наверное, врач?

— Откуда вы узнали? — удивился Филипп.

— По рукам, мой отец тоже был врачом, — ответила она. — Это единственное, что я помню о нем. Матери я не знала совсем, — голос ее погрустнел и она вздохнула.

Филипп промолчал. Он не знал, как начать разговор, но так как девушка была не прочь поболтать, это облегчало ему задачу.

— Это наше призвание, помогать людям, ничего не требуя взамен. Ах, если бы только кто-нибудь единственный раз помог мне, я бы поверил, что Бог действительно существует!

— Что вы говорите! — испуганно пролепетала девушка. — Бог есть, и он дает нам то, что мы имеем. Суровые испытания, выпадающие на долю каждого из нас, должны закалять нас и восприниматься как должное!

— Да, может, ты и права, но ответь, почему тогда кто-то всю свою жизнь посвящает здоровью и благополучию других людей, а сам получает от жизни только тумаки?

— Это испытание. Пройдя их с достоинством, ты сможешь заново открыть для себя мир, — ответила она. Лисичка уже убежала, а они беседовали, сидя по обе стороны забора.

— Мой мир открыт, но в нем нет веры, так как нет человека, с которым я бы хотел делить радости и заботы, — грустно произнес Филипп.

— Ты его еще не нашел?

— Нашел. Но…

Елена почувствовала в голосе незнакомца боль и отчаяние и захотела помочь этому человеку, облегчить его страдания, выслушать, посоветовать.

— Расскажи мне. Мне ты можешь довериться, — сказала она.

И Филипп, воодушевленный словами Елены, принялся рассказывать о своей беде. Никто их не тревожил все это время.

— Мне кажется, что ты пришел туда, куда нужно, — выслушав все, промолвила она.

— Она здесь? — спросил Филипп. Голос его выдавал сильное волнение, и оно передалось Елене. Она понимала, что поступает неправильно, но новизна этой ситуации и страстное желание помочь двум любящим людям, как представил Филипп, смело все запреты.

— Да, по всему — это она.

— Сестра, ради Господа Бога, ради памяти твоего отца! Помоги мне, не дай мне разувериться в добрых намерениях Господа и твоих тоже. Если я не найду ее, я потеряю себя!

Елена совершенно запуталась в своих мыслях. Голос этого человека действовал магнетически, и она не могла освободиться от мысли, что обязана ему помочь.

— Что передать этой девушке? — спросила Елена, вставая с помятой грядки.

— Скажи Диане, что Филипп ее нашел! Пусть она… нет, я хочу встретиться с ней! Ты сможешь это устроить?

— Думаю, что да, — ответила она, — жди меня здесь до полуночи. Если я не приду, значит, ничего не получилось. Ведь надо точно узнать, что это та девушка, о которой мы говорим. Нас, будущих монахинь, держат в строгости.

— Вы живете здесь, при госпитале? — спросил Филипп.

— Да. Видишь, вон наш монастырь. Здесь воспитываются сироты, как мы все, — сообщила она.

— Ты придешь? — тихонько переспросил Филипп.

— Если это правда она, то приду!

— Я верю, что это она! Я буду ждать тебя!

Елена быстрым шагом направилась в часовню помолиться.

* * *

…Антония обрадовала Диану новостью:

— Ты можешь оставаться здесь еще на месяц, но должна работать наравне с остальными послушницами, и жить будешь при нашем монастыре.

— Ох! Спасибо вам, я знала, что вы мне поможете, ведь вы всегда хорошо относились к нашей семье, — сказала Диана.

Антония опустила глаза:

— Теперь ты можешь выйти из кельи и осмотреть окрестности, только не выходи за ворота, это запрещено, а к девяти часам приходи на вечернюю службу.

Диана откинулась на жесткую подушку и вздохнула свободной грудью. После скромного ужина, который ей принесла молоденькая послушница, она решила прогуляться, как и посоветовала ей Антония. На освещенной солнышком дорожке Диане встретилась Елена.

— У нас очень красивый сад, я могу проводить тебя, — предложила Елена, обрадовавшись, что все складывается удачно, она может поговорить с Дианой наедине. В келье это сделать сложнее. Ведь и у стен есть уши.

— Было бы неплохо, а то засиделась я тут за месяц, — поблагодарила Диана.

Они вышли на тропинку и медленно пошли по ней в сторону сада. Солнце уже село, и земля скудно освещалась его последними закатными лучами.

Они ни о чем не говорили, Диана любовалась красотой природы, а Елена никак не могла придумать, с чего начать разговор. Она постоянно оглядывалась и старалась побыстрее достигнуть сада, чтобы скрыться от невидимых, но зорких глаз.

— Куда ты спешишь? — смеясь, спросила Диана.

— У меня есть к тебе очень важный разговор, — шепотом произнесла Елена.

— Да? — Диана удивилась. Она не думала, что здесь до нее, никому неизвестной девушки, есть у кого-то дело. Да еще и важное. Это ее заинтриговало.

— Ты знаешь молодого человека по имени Филипп? — глядя в глаза Диане, спросила Елена. Диана остановилась и, схватившись рукой за ветку бука, затаила дыхание, глядя на Елену широко раскрытыми глазами.

— Он… здесь? Это… врач, лекарь, Филипп? — спросила она. Ее взгляд выдавал беспокойные мысли, она никак не могла сосредоточиться. Будучи от природы девушкой эмоциональной, она не сразу овладевала ситуацией.

— Он сказал, что нашел тебя и хочет видеть, — добавила Елена.

— Где он?

— Сегодня в полночь он будет ждать твоего ответа от меня, а потом ты сама решай, — сказала Елена.

— А почему ты… ты решила помочь?

Она и радовалась, что Филипп нашел ее, и в тоже время боялась огорчить Антонию. Ведь она сама попросила ее о помощи, а теперь и не знает, как поступить дальше. Новость о Филиппе выбила почву из-под ног. В какой-то момент она твердо решила убежать вместе с любимым куда глаза глядят, но в тот же момент вспомнила Антонию и испугалась.

«А почему убежать? Я ведь могу просто уйти!» — мелькнула у нее мысль, и она поделилась ею с Еленой.

— Глупая! Ты думаешь, что Антония так старается, чтобы оставить тебя здесь на какое-то время? Что она заботится о твоей душе? Неправда! Она готовит тебя к постригу без твоего ведома, и состоится он на будущей неделе. Мне случайно стало об этом известно. Если бы не твой Филипп, я бы и не подумала, что ты ничего не знаешь! Но когда разговорилась сегодня с Филиппом, а потом с тобою, — поняла, что ты в неведении о своей судьбе. Да и странно, что они держат тебя тут взаперти, у нас это не принято…

Диана была ошарашена:

— Но зачем? Зачем ей, им это надо?

— Вот и вправду глупышка! Ты же богата! И после того, как ты станешь монахиней, все твое состояние унаследует монастырь! Ты даже, наверное, еще и сама не знаешь, сколько у тебя денег, а слух прошел, что много, вот они с матерью-настоятельницей и взялись за тебя!

— Боже! — Диана села на траву и уронила голову на руки.

— Я же настоящая монахиня, и мой долг помогать, а не уничтожать чувства. Вот я и хочу хоть чем-то отличиться в этой жизни! — воодушевленно сказала Елена.

— А если кто-нибудь узнает? — встревожилась Диана.

— Кто? Да никто и понятия не имеет о нашем с тобой разговоре. Ты ведь меня не выдашь? — спросила Елена.

— Что ты!? Конечно, нет.

Глава 10

Диана никак не могла поверить в недобрые намерения Антонии и, чтобы убедиться или разувериться в них, решила поговорить с ней.

— Антония, я хочу поговорить с вами.

— Да, дочь моя, я тебя внимательно слушаю, — голос игуменьи был мягок и спокоен.

«Нет, не может быть!» — думала Диана.

— Завтра или послезавтра я бы хотела покинуть обитель, чтобы наведаться в дом покойных родителей и посмотреть, как там идут дела, — сказала она.

Антония застыла, и Диана все поняла.

— Давай поговорим об этом завтра, дочь моя, — она встала и проводила Диану, а сама задумалась, откуда вдруг такое неожиданное желание?

— Ну, чего ты добилась? Зачем? Неужели ты мне не поверила? — чуть ли не плача, спрашивала и ругала ее Елена.

— Нет, милая, я поверила тебе, но не могла до конца верить в корыстные намерения Антонии, — ответила Диана.

— Сегодня я еще смогу встретиться и поговорить с твоим суженым, но побег устроить уже будет сложно. Даже не знаю, что можно предпринять. Тебя день и ночь охраняют сторожа, одно хорошо — я знаю, как открывать наши двери!

— Филипп! — вскрикнула Диана, и тут же Елена жестом приказала ей замолчать. Именно это имя и услышала Антония, проходя мимо ее кельи. Она остановилась и, приникнув к двери, попыталась услышать, о чем говорят две девушки, но, к сожалению, ничего не услышала и решила с этой минуты не спускать с них глаз.

— Тише! Ты что? — зашептала Елена. — Говори тише! Филипп, Филипп! Я знаю, кто такой Филипп, — она расстроилась из-за неосмотрительности Дианы.

— Филипп, он может устроиться здесь работать! — Диана захлопала в ладоши и обняла удивленную подругу.

— Не все так просто! — оборвала ее Елена. — Они не берут людей с улицы, вот это и странно. Здесь работают только те, кто знает друг друга давно, это я заметила. Моя знакомая хотела работать здесь, чтобы быть рядом с больным мужем, но они категорически отказали ей, хотя людей не хватает.

— Тогда! Тогда, — мысли Дианы лихорадочно вертелись в голове. — Филипп может приготовить какое-нибудь зелье, чтобы усыпить сторожей, и тогда! — она подняла на Елену полные восхищения и радости глаза, и Елена невольна прониклась ее энтузиазмом.

— Точно, и как я сама до это не додумалась! Ну ладно, ты жди, а я сегодня скажу ему о нашем уговоре! Ты согласна? Как только он изготовит снадобье, ты сбежишь отсюда!

— А, может, и ты? — спросила Диана. — Мне кажется, что жизнь тут тебе не в радость. Я богата, мы сможем жить счастливо и в достатке! А? Елена, решайся!

— Ой! Я даже не знаю! Правда, я не знаю, — Елена была растеряна. Она и не представляла себе жизни вне стен монастыря. Вместе с сестрой Анастасией она попала сюда много лет назад, и теперь ей сложно было решиться на уход отсюда.

— Думай, но побыстрее! — предупредила ее Диана.

«Я не могу бросить Анастасию!» — подумала Елена, но все же возможность увидеть мир за этими стенами манила.

Поздно ночью Елена вышла из монастыря и направилась к тому месту, где ранее встретилась с Филиппом. Два раза тихо аукнула, он отозвался. Она быстро склонилась над щелью в заборе и передала все, о чем они договорились.

— Да, это она. Вы встретились на свадьбе твоей сестры, — первым делом начала она и дальше рассказала обо всем, что произошло с Дианой.

— Завтра! Снадобье будет завтра.

— Хорошо, встречаемся в девять, ты передаешь мне зелье, а в полночь я открою ворота и она сможет убежать, а с сегодняшнего дня ворота охраняют солдаты, — тихо сказала Елена и ушла.

* * *

«Если любовь действительно есть, он найдет тебя, и тогда поступай так, как велит сердце!» — вспомнила слова деда Макария Диана и убедилась, что сердце ее трепещет при мыслях о Филиппе.

«Надо проследить за этой девкой! Чего доброго, натворит мне тут делов. Что это за Филипп? Ах, дочка, дочка, если бы знала, сколько мучений пришлось мне перенести, когда твой отец отобрал тебя у меня! А теперь ты будешь со мной и мы вместе распорядимся его богатством!»

О том, что Диана хочет бежать, Антония не думала. Сейчас ее полностью поглотили воспоминания о прошлом.

Она была юной Анной Шубиной, когда устроилась в дом к богатому Половцеву Василию. Через год он изнасиловал ее, а когда узнал, что она беременна, запер в доме и, дождавшись рождения дочери, выгнал, а маленькую Диану забрал себе, наняв кормилицу и няньку. Как к этому отнеслась жена Василия, Антония не знала. Когда она попыталась выкрасть Диану, ее поймали. Василий пожалел ее и вместо тюрьмы отправил в монастырь. Это оказалось гораздо хуже тюрьмы.

С тех пор она поклялась любыми путями отомстить Василию и вернуть себе дочь. Время шло, Анна, а после пострига сестра Антония стала самой лучшей монахиней и быстро заслужила себе славу добрыми делами и постоянной заботой о больных, нищих и бродягах. Через много лет она без труда, когда Половцевы умерли, вернулась в их господский дом, где обосновались сестры Василия, вошла в доверие к этой семье.

И сейчас, когда ее дочь оказалась рядом, Антония хотела рассказать ей обо всем, но вдвойне стала беспокоиться за нее и за себя. «Я никому ее не отдам! Она будет служить только Богу, на свете нет мужчины, который был бы достоин ее!» — решила Антония.

* * *

А в течение того месяца, пока Филипп искал Диану, в Ближнем происходило вот что.

Алексей, не смирившись с совместным проживанием с Дмитрием, переселился в хижину Филиппа, но работать продолжал с ним.

— Мы должны набраться опыта и только потом действовать самостоятельно, — говорил он Олегу, когда тот предложил отделиться от него.

— Я не хочу даже находиться рядом с ним! Слушать его страшные разговоры о мучениях больных, смотреть, с каким презрением он относится к ним! Алексей, ведь и к нам скоро начнут так же относиться, как к нему! Он просто сатана в обличье человека!

— Я тоже так думаю, но также знаю, что мы еще недостаточно сильны и разумны для самостоятельного лечения!

Олег поднялся и, пройдя по комнате, сказал:

— Ты поступай как хочешь, а я уезжаю! Я лучше буду учиться в городе, чем здесь, рядом с этим безумцем!

— Тогда я тоже! Это хорошая мысль, — сказал Алексей. Он и не подозревал, что Дмитрий наметил его своей следующей жертвой, но не последней…

Первой жертвой была Настя. Та самая Настя-Одуванчик, которую Филипп вылечил от простуды. Настя была больным ребенком с самого рождения, и потому любая самая маленькая простуда могла привести ее к смерти.

Дмитрий, будучи врачом от Бога, сразу заметил это, и решил воспользоваться выпавшей удачей, тем более, что приближался срок.

Трава белладонны, настоянная на аммиаке, быстро умертвила девочку, после чего он с помощью своих людей, отправил ее тело в Новгород, где находилась их главная лаборатория. В тот же день он поджег сарай Петровых и сказал матери, что видел, как в сарай вбежала девочка за своим котенком и, вероятно, погибла там.

Через две недели из Новгородского общества пришла весть, что Дмитрий восстановлен в своем сане.

Еще через какое-то время он занес заразу Павлу Полозу, дяде Филиппа. Вспомнив о старой обиде на Филиппа, он даже обрадовался, что следующей жертвой оказался родственник его врага.

«Я и не ожидал здесь таких быстрых результатов, — писал он Чернопятову. — Но условия, в которых живут эти люди, позволяют не затягивать с выбором очередной жертвы, и потому я решил остаться здесь еще на некоторое время. Надеюсь, мой труд будет оценен общиной».

Павел уже не мог ходить. Зараза распространилась до колена, нога раздулась до невероятных размеров.

— Надо резать, — сказал Дмитрий после очередного осмотра, зная, что Павел не согласится на это.

— Господи! — заплакала Глаша. — Где же наш Филипп? Уж он-то наверняка мог бы вылечить!

Дмитрий скрипнул зубами, но не показал вида, насколько ее слова уязвили его самолюбие.

— Его нет, и благодарите Бога, что есть вообще кто-то в этой глуши! — сказал он и, резко поднявшись, вышел из дому.

Олег и Алексей учились в Новгороде и жили у Ольги с Максимом. Глаша не хотела писать сыну о болезни отца, зная, как тот расстроится, тем более, что он не сможет помочь, а Ольга была беременна, и матери не хотелось расстраивать дочь.

Чернопятов написал, что им нужна нога человека, который заболел газовой гангреной, и Дмитрий решил быстрее уговорить Павла на операцию, которую собирался провести сам, но через несколько дней в Ближний приехал сам Чернопятов с коллегой.

— Вы представляете, ведь сам профессор приехал из Новгорода, чтобы прооперировать вас! Ведь и без ноги можно жить! Как вы этого не понимаете? Не сегодня, так завтра начнется общее заражение крови, она свернется, и вы умрете в страшных мучениях! — уверял Дмитрий Павла.

— Ладно, ладно! Черт с тобой, я согласен. Сил больше нет терпеть эту боль, — согласился Павел и наутро уже лежал на столе.

Дмитрий и Чернопятов сделали все так, как им было нужно. Проследив за мучениями Павла, они отрезали ему ногу, но не устранили болезни. Он еще два дня пожил, крича от боли, и умер на руках у жены.

— Теперь мы знаем, в течение какого времени человек способен выдержать послеоперационный период! Это надо записать и обязательно использовать в будущем! Нельзя допускать такие ошибки! Нельзя! — сказал профессор и захлопнул папку.

У них еще было мало опыта, и потому они были жадны до любого заболевания, наметившегося у человека, и тут же принимались за дело. В деревнях и селах они действовали грубо и грязно, но там их защищала буква закона, которой они прикрывали свои опыты, а в городе им приходилось действовать осторожно.

Да, они помогали людям, но если бы знали благодарные пациенты, какими жертвами доставалось им здоровье.

Глава 11

Именно в тот день, когда умер Павел, Филипп наметил выкрасть Диану из монастыря.

В назначенный час он принес зелье для усыпления монашек и солдат и передал Елене. Все прошло хорошо. Ближе к полуночи она и Диана осторожно вышли из кельи и приблизились к воротам монастыря, где ждал их Филипп. Да только он не один ждал их!

Антония, заметив перешептывания Дианы с Еленой, поняла, что дочь затеяла побег, и предупредила полицию. Городовые ждали, спрятавшись в кустах, когда Диана и Филипп встретятся.

— Ты здесь? — спросила Диана темноту.

— Да, да! Милая, я так скучал! — он обнял ее и крепко поцеловал.

— Надо бежать скорее! — Диана была напутана, обрадована и счастлива одновременно.

— Конечно! Я взял лошадей. Ты умеешь ездить верхом?

— Да!

— Тогда вперед! Елена? — он отыскал в темноте ее фигурку и спросил: — Может, и ты тоже, а?

— Елена, решайся! Тебя ничего не держит здесь! Неужели ты не убедилась в коварных и грязных помыслах здешних людей?

Елена стояла и слушала их, совершенно растерянная. Потом она подошла и взяла их обоих за руки.

— Поехали! Даже если я и пожалею, я всегда могу вернуться в святую обитель, но только не в эту! — и они втроем бодро зашагали в сторону привязанных лошадей. Свободные, влюбленные, слегка испуганные.

Елена не могла в последний момент не вспомнить о сестре Анастасии, которая по-настоящему любила свою единственную сестру. Именно из-за нее Елена и колебалась. Анастасия не знала о том, что сестренка задумала, и потому не могла предостеречь ее.

— Стойте! Не то буду стрелять! — раздался голос. Все трое обернулись.

— Бегите! Бегите! — тихо сказал Филипп и толкнул девушек к лесу. Елена дернула за руку Филиппа.

— Нет! Нет! Бегите вы! Уходите, а я останусь! — потом она повернулась в темноту и крикнула: — Мы здесь! Не стреляйте, мы подойдем!

Она толкнула Филиппа к Диане и пошла навстречу голосам. Через минуту один из городовых закричал:

— Где те двое? Стоять! Я стреляю!

В этом варварском и жестоком нападении погибла Елена, Диана была ранена, а Филиппа, попытавшегося спасти ее, поймали. Вернее, он сам сдался, так как не мог оставить любимую.

Антония бежала со всех ног, пересекая маленькую лужайку, разделяющую лес и монастырский двор. Она услышала выстрелы и испугалась, что ее дочь, может быть, убьют.

— Я же просила не стрелять! Что вы за изверги! Вы убили мою девочку? — Она склонилась над Дианой и заплакала.

— Я врач! — крикнул Филипп. — Я смогу им помочь! Пожалуйста, позвольте! Я смогу их вылечить! — слезы катились по его щекам, когда он смотрел на мучения Дианы. Она старалась не плакать, но ее глаза говорили о сильной боли.

— Не положено! Их осмотрит монастырский лекарь!

Городовые донесли обеих девушек до монастыря, а потом отвезли Филиппа в ближайшую тюрьму города.

Елену похоронили на монастырском кладбище. В гробу она была словно спящая красавица. Густые каштановые локоны обрамляли ее спокойное бледное лицо. Ресницы золотыми стрелами лежали на щеках, и казалось, вот-вот они задрожат и поднимутся. Но…

Только Анастасия по-настоящему плакала и не могла смириться с участью, постигшей ее сестру. Она возненавидела Антонию, Диану и всех, кто так или иначе оказался причастен к смерти Елены.

Диана была в беспамятстве все эти дни, и игуменья Антония не отходила от нее ни на минуту. Только теперь она поняла, насколько сильна ее любовь к дочери. Антония отстояла все службы, воздавая хвалу Богу за то, что он уберег ее от страшной потери. Она отослала лекаря Антипа и сама занялась лечением Дианы. По ее бессвязным речам игуменья поняла, кто такой Филипп, и еще более возрадовалась, что смогла помешать влюбленным.

«Пусть охолонится немного! Тюрьма его быстро остудит. Ишь, сыскался лихач! Моя дочь будет невестой Христовой, а не какого-нибудь мужика!» — решила Антония.

…Диана почувствовала необычайную легкость в теле, почему-то очень захотелось спать. И впервые за много дней она уснула здоровым и спокойным сном.

Снились ей родители, Дмитрий Богун в образе змея, видела и Филиппа, на боль он жаловался, и помочь ему никто кроме Дианы не мог. И тут между ними проплыла Елена в белом одеянии. Диана хочет спросить: почему она умерла? Но тут Филипп встает, глаза его устремлены на Елену.

«Ты настоящая монахиня. От Бога. Я благодарю тебя за то, что ты спасла нам жизнь и… мы никогда тебя не забудем!» Он встал пред ней на колени и опустил голову. Диана даже не поняла, как оказалась рядом с ним. Потом они услышали тихий смех Елены и подняли головы. Ее тень медленно растворялась в воздухе.

«Я всю жизнь хотела чем-то отличиться, и вот у меня наконец получилось. Я не жалею, что мне пришлось пожертвовать собой ради вас! Это не страшно, а вы постарайтесь сохранить вашу любовь, пожалуйста», — последнее, что услышала Диана.

— Диана! Доченька, — тихим голосом позвала Антония. Она присела к постели больной и по ровному и спокойному дыханию поняла, что девушка поправляется.

— М-м-м, — протянула Диана и попыталась повернуться, открыла глаза и посмотрела на Антонию.

— Господи! Благославляю Тебя! — взмолилась игуменья.

— За что ты его благословляешь? Зачем ты меня здесь держишь? — спросила Диана. К удивлению Антонии, она быстро пришла в себя и все вспомнила.

— Как же так, доченька? От болезни и от коварства мужского Он тебя оберег, — оправдывалась Антония.

Диана приподнялась и села на постели. Она тяжело вздохнула и потерла виски.

— Я прекрасно знаю, зачем я вам нужна! Вам, как и всем остальным, мои деньги покоя не дают.

— Неправда, — тихо ответила Антония. — Ничего мне от тебя не нужно, — и она рассказала Диане всю свою жизнь от начала до сегодняшнего дня. Диана безучастно слушала ее исповедь. Ни жалости, ни любви к этой женщине. Она помнила о словах Елены, которая объяснила ей настоящую цель Антонии, и потому не могла простить мать. Какая же она мать, если противится счастью дочери?

— Но ведь только из-за тебя погибла Елена и Филипп пострадал. Они ни в чем не повинные люди! Мы! Мы с тобой должны нести ответственность за все! — Диана начала плакать.

— Откуда тебе известно про Елену? — удивилась Антония.

— А что, только тебе одной Бог помогает? Пока я в беспамятстве была. Он мне знак дал свыше, — ответила она и со злорадством посмотрела на Антонию.

Антония рассердилась и, встав с постели, выпрямилась:

— Непослушная! Тебе еще многому надо научиться, чтобы стать достойной невестой Христа!

У Дианы от неожиданности задрожали руки:

— Что? Ты хочешь, чтобы я осталась здесь? Никогда! Слышишь? Никогда! — кричала она вслед уходящей матери, а когда дверь за нею закрылась, откинулась на подушки и горько заплакала.

— Не было у меня матери, так и не надо было посылать ее! Господи, за что мне такое?

Через месяц мать-настоятельница и игуменья Антония заставили Диану подписать акт об отказе от наследства в пользу монастыря.

— Берите! Делайте, что хотите! Только оставьте меня в покое! Я никогда не стану послушницей, я такое устрою в вашем монастыре, что вы сами попросите меня его покинуть!

— Тише! Сама не ведаешь, что говоришь! Бог может наказать тебя за такие слова, — успокаивала ее Антония.

— Он меня и так наказал, послав тебя! — крикнула она.

Как ни старалась Антония приблизить дочь к себе, ничего не получалось. Вместо этого началось противостояние и борьба между двумя женщинами.

— У тебя никого на свете нет кроме меня, ты моя дочь и подопечная, и теперь только я могу распоряжаться твоей жизнью, — убеждала мать. Диана лишь молчала и, отвернувшись, плакала, глядя на отвратительные и холодные стены кельи.

Глава 12

Много раз Филипп перебирал в памяти события, которые привели к такому неожиданному и неприятному повороту.

«Неужели Елена? Неужели она могла нас предать?!» — размышлял он и отбрасывал эту мысль снова и снова.

Он проснулся в камере. Теперь он окончательно понял, что Елена умерла. До последнего момента он пытался сохранить надежду на то, что девушка ранена и уже поправляется, но сон, в котором он увидел ее ангелом, дал ему разгадку. Елена умерла, но благословляет Филиппа и Диану. Он во сне услышал те же слова, что и Диана.

Так они и жили, Диана и Филипп, в разных концах города, как в разных концах света. Засыпая, они умирали, а просыпаясь, оживали в одиночестве, холоде и смятении. И лишь теплящаяся надежда на лучший исход поддерживала в них силы.

Только сейчас Филипп понял, насколько сильно любит Диану. Он знал, что найдет ее, чего бы это ему ни стоило.

А Диана убедилась, что любима Филиппом и тоже по-настоящему любит его. Теперь никто и ничто не сможет разрушить это сильное чувство.

* * *

— Как же я теперь буду жить? Без кормильца-то? — плакала, сидя в одиночестве, Глаша.

Вчера пришло письмо от Олега. Он сообщил, что ближе к весне приедет домой. Глаша решила написать им про отца. Сил больше не было переживать горе одной. В марте Олег приехал. Вместе с Максимом Парфеновым, мужем Ольги.

— Правду говорят, что Дмитрий этот по ночам какие-то колдовства вытворяет? — спросил Максим у Глаши на третий день своего пребывания.

— Ох, сынок! Многое говорят про него, но где правда, где ложь — никто не знает. Врач он хороший, вон, и брата твоего, и мать на ноги поставил, даже денег за это не взял! Как тут судить? А моего… Павла… — тут она расплакалась и вышла в сени.

— Мне кажется, надо разобраться, что творится в Ближнем, — сказал Олег. — Я останусь здесь до весны.

— А учеба? А что я передам сестре и Алексею? — спросил Максим.

— Так и передашь, — ответил Олег.

Он решил пойти к младшему брату Парфеновых Кириллу и расспросить его про Дмитрия Богуна.

* * *

Филиппа перевели в московскую тюрьму, где должно было состояться слушание. Этому способствовала игуменья Антония, которая донесла до митрополита Павла весть, что Филипп пытался украсть послушницу Диану Половцеву для плотских утех, которыми сей молодой человек славится.

Откуда она взяла это? Придумала. Но митрополит, человек очень благовоспитанный, верил Антонии. На суде присутствовали церковные заседатели, и потому приговор оказался суровым. Через месяц, в апреле, Филиппа должны были сослать в Сибирь, но холодных и дальних дорог Филиппу не довелось изведать.

На этап, откуда арестантам была прямая дорога на север, их привезли промозглым весенним вечером. Филипп, в отличие от других, чувствовал себя хорошо, учитывая, насколько, конечно, хорошо может быть заключенному. Физически он был силен и крепок, а душевно еще страдал мало, потому не отчаивался и старался держаться и не показывать своего крайне угнетенного состояния.

Каморка, в которую их заселили, рассчитана была едва на два десятка человек, а их было около шестидесяти. Воздух был невыносимый, люди кашляли, задыхались, стонали, но некоторые, как заметил Филипп, расположились очень даже неплохо по сравнению с остальными.

— Эй, ты, подойди! — услышал он позади незнакомый голос. Филипп обернулся. Здоровый волосатый детина с самокруткой в зубах пальцем поманил его. Филипп подошел к сидящим на нарах. Это были закоренелые преступники. Их лица не выражали никаких чувств и эмоций.

— Чего вам? — спросил Филипп.

— Какой прыткий! Мне такие нравятся! — сказал один из сидящих. Пять пар глаз уставились на него.

— Красавчик, за что загремел? — спросил тот, который позвал его.

Филипп оглядел сидящих, не испытывая страха. Его же спутники вжались в стены каморки и старались не издать ни звука.

Филипп подошел ближе и, смотря в глаза волосатого, ответил:

— Девушку хотел украсть. Не получилось, — гордо ответил он. Волосатый на миг растерялся, но хохот сокамерников быстро привел его в себя. Тут к Филиппу подскочил невысокий, но достаточно крепкий парень с обезображенным до отвращения лицом. Писклявым голосом он заверещал:

— Ты так с самим Тузом не смей разговаривать!

— Это почему? Он спросил, я ответил! — насмешливо улыбаясь, ответил Филипп. Все испуганно примолкли. Даже те, кто попал сюда впервые, поняли, что Филипп влип.

— Да ты, верно, больной! Он ведь у нас главный! — писклявый сорвался на визг, с удивлением рассматривая Филиппа, как будто перед ним стоял оживший труп.

Филипп рассмеялся. В каморке наступила зловещая тишина, слышался только смех Филиппа. Наконец он прекратил смеяться и обвел всех взглядом, выражавшим полное равнодушие и брезгливость. Писклявый кинулся на него с кулаками, но Филипп удачно отразил удар и скрутил руку парня так, что она захрустела.

— Мне смешно, что ваши придуманные в этих стенах законы может кто-то блюсти, тогда как вы сами переступили его там, на воле! — он с силой ударил по серой и влажной стене каземата.

— Заткнись! — сказал волосатый, но Филиппа было уже не остановить. Он сильнее сжимал руку писклявого, и оттого визг парня становился громче. Наконец он отпустил его с таким видом, будто держал в руках какую-то мерзость.

— Так вот знайте! Я не сделал ничего противозаконного! Я пытался украсть девушку, не удалось! Я люблю ее, и она любит меня! Ну, что я натворил? Кому я мешал? — спрашивал он, глядя на каждого по очереди. — Она сирота, никому не нужная! Ее отправили в монастырь, где она наверняка умрет через полгода, так как была ранена при побеге! Потому что даже там она не нужна! — голос его становился громче, он уже не контролировал себя. Просто он выговаривал то, что тяжким грузом лежало на сердце несколько месяцев. Эти мерзавцы спровоцировали его, и его гнев нашел выход.

Он внезапно остановился и медленно сел на пол у стены. Мужчины притихли.

— Да-а-а, — протянул волосатый, — такого спектакля у нас не было давно.

— Оставь его в покое! Не видишь, плохо человеку, молодой еще, сломаться недолго! — раздался голос до того молча лежащего мужчины. Акцент явно выдавал в нем южанина.

— Да мы все тут несчастные страдальцы из-за несправедливого закона, — сказал другой арестант.

Тот, который лежал, поднялся и подошел к Филиппу.

— Ни о чем не думай. Не замыкайся в себе. Ты ни в чем не виноват, и живи только этой мыслью. Понял? — он сильными пальцами схватил Филиппа за подбородок и спросил еще раз: — Ты понял меня?

— Да, — ответил Филипп и отдернул голову.

— Меня зовут Азиз Радуев.

— Филипп, — сказал он в ответ.

— Ну и достаточно, — сказал Азиз и приказал парню по кличке Лавр освободить место для Филиппа. Тот с ненавистью, но исполнил.

Через некоторое Филипп понял, что здесь нужно жить только ради себя. Здесь нет друзей, одни враги. Где нет свободы, там нет души и правды.

Азиз был к нему благосклонен, что повлияло на отношение к нему остальных каторжан. А когда узнали, что он лекарь, к нему стали обращаться все — от заключенных до надзирателей.

«Все они простые смертные, а ты над ними царь и Бог», — вспоминал слова деда Филипп, с каждым разом убеждаясь в их правоте.

Вскоре в тюрьме умер врач, и начальство, чтобы не тратиться на выписку нового специалиста, решило назначить тюремным врачом Филиппа. Единственное, чем он теперь отличался от своих сокамерников, что имел собственный кабинет.

Честно говоря, его обуял трепет при виде медицинских инструментов и книг. Как давно это было! Как же он соскучился по своей работе! Он быстро привел в порядок запущенное владение бывшего врача и начал заводить новые карточки на заключенных. Радость доставляло ему и то, что теперь он смотрел на своих сокамерников не как им подобный, а как врач. Настоящий целитель.

Он много знал, а если в чем-то сомневался, ему помогали книги и справочники, с которыми он не расставался, поглощая новые знания с непомерным рвением и охотой. Ведь только благодаря своему труду он мог еще сохранить человеческий облик.

Филипп много раз писал в госпиталь в надежде, что его письма когда-нибудь дойдут до Дианы, но, эти письма перехватывала Анастасия и упивалась тем, что хоть так может отомстить этим двоим за смерть Елены. Вскоре ей надоело читать письма Филиппа, и она решила заставить написать Диану, и потому одно письмо все-таки отдала ей.

— Мне удалось достать для тебя кое-что, — сказала она Диане за трапезой.

— Что?

— Письмо от Филиппа, — ответила Анастасия и протянула под столом Диане листки бумаги. Дрожащими от волнениями руками приняла Диана это послание. Сидя в своей келье, она, плача, читала слова любви и раскаянья за опрометчивый поступок.

«Я должен был предвидеть это. Вот Бог меня и наказал. Я бы предпочел умереть вместо Елены, но этого не случилось, значит, нам судьба еще жить и, может быть, встретиться когда-нибудь. Я люблю тебя, солнышко! Люблю больше жизни, потому что жизнь отдалила меня от тебя. Но несмотря на расстояние, разделяющее нас, и время, такое неумолимое и быстро текущее, я буду помнить о тебе и молиться за тебя! Ты мой Бог!»

— Господи-и-и! За что? За что мы страдаем? — плакала Диана, когда в келью вошла Анастасия.

— Ну что, ты уже написала ответ? — с нетерпением спросила она.

— Нет, — Диана вытерла глаза и с удивлением смотрела на нее, — а как же я его отправлю?

— Это доверь мне! — ответила Анастасия.

— Почему я должна тебе верить? — спросила Диана.

— А письмо? Думаешь, я бы отдала его тебе? Я это делаю в память об Елене! — и тут вдруг она схватилась за голову и присела на край кровати.

— Что с тобой? — спросила Диана. Она быстро вскочила и подала ей стакан с водой.

— Да нет, просто вспомнила я кое-что. Раньше мне все это вздором казалось, а теперь точно знаю, что сон видела. Вместо тебя Елена сидела здесь и просила меня о помощи, — она замолчала и посмотрела на Диану.

Да, она вспомнила свои сны, в которых видела всю свою жизнь в монастыре. Будто не было здесь Дианы и вовсе, а вместо нее была Елена. Ее Елена, родная, любящая и живая. Поняла теперь Анастасия, что Елена хочет донести до нее из того мира.

«Прими ее, как будто это я», — сказала ей во сне Елена и исчезла. Тогда, утром, Анастасия долго не могла понять, о ком говорила во сне сестра, а теперь вдруг все встало на свои места, и от этого стало легко и тяжко одновременно.

Глава 13

Никак не хотела Анастасия примириться с мыслью, что надо ей помогать людям, из-за которых погибла Елена, но слова с того света приходят по святой необходимости.

— Ладно, ты пока напиши, а я пойду прилягу, — Анастасия поспешно вышла из кельи Дианы.

— Хорошо, — ответила та и, проводив Анастасию, стала искать на чем и, главное, чем бы написать письмо Филиппу. Вместо бумаги она выбрала свой кружевной носовой платочек и угольком стала писать любимому о своей жизни, чувствах, о своей любви.

Отдать письмо она могла только спустя два дня. Антония заметила, как Анастасия выходила из кельи Дианы, и в тот же день учинила ей суровый допрос. Не добившись ответа, она велела запереть непослушную, а сама направилась к Диане, но та даже не поздоровалась с игуменьей, а говорить тем более не стала.

Все последние дни своего пребывания в монастыре Диана жила только своими снами и надеждой, что когда-нибудь, возможно, ей удастся отсюда выбраться и встретиться с Филиппом. «Он опять нашел меня! — радовалась девушка, теперь твердо уверенная и в своих чувствах, и в чувствах Филиппа. — Я буду жить ради него! Я постараюсь выбраться отсюда, чего бы мне это ни стоило!»

С такими мыслями она уснула, и снились ей долины, поросшие небесной красоты цветами, птицы, парящие в небе, но она огорчилась, когда вместо Филиппа рядом с собой увидела сначала Антонию, а потом Анастасию. Проснувшись наутро, она правильно растолковала свой сон.

— Они стараются помешать мне! Я не могу этого позволить! Мне надо спешно бежать отсюда! Но вот как склонить Анастасию на свою сторону? — рассуждала вслух Диана.

«А, может, рассказать ей всю правду? Обо всем, что творится здесь? Рассказать, как Елена пыталась помочь нам, пожертвовав своей жизнью! — Диана решилась сегодня же поговорить с Анастасией. — Другого выбора у меня просто нет!»

* * *

Визит Олега к Кириллу Парфенову не дал никаких результатов. Олег надеялся, что Кирилл или мать расскажут подробности о работе нового врача, о его методах работы. Но ничего такого он не услышал.

— Я сам не знаю, как относиться к такому, — говорил ему Кирилл, — поначалу мы все старались избегать его. Много были наслышаны про его работу, но тут сильно прихворнула мать, и нам волей-неволей пришлось обратиться к нему.

— Значит, ничего такого странного не обнаружилось в его действиях? — спросил Олег.

— На первый взгляд нет, а уж более разглядывать у меня не было терпения. Сам понимаешь, такие боли после этих грибов. Чуть было Богу душу не отдал!

Да, отравился Кирилл сильно. До сих пор, говорит, перед глазами мошки летают, да и никак с тех пор в себя не придет. Благодаря Дмитрию и избежал он смерти.

— Вот скажи, как мне после этого относиться к нему? — спросил Кирилл.

— Это его долг. Он просто выполнял то, что положено медицинской этикой, и никакого чуда он не совершал, можешь мне поверить! Если бы ты видел работу настоящих городских врачей! Это их можно назвать самоотверженными людьми-богами. Я столько увидел и столькому научился у них!

— Нам не с кем сравнивать Богуна, кроме как с Филиппом, — ответил хмуро Кирилл, который был дружен с Филиппом с самого детства.

* * *

Тюрьма, в которой сидел Филипп, была самым старым строением в пригороде, и потому необходимо было перевести узников в более надежное убежище.

Постоянные жалобы и просьбы коменданта тюрьмы терялись в почте к императору Николаю II, и комендант частенько страдал сердечными приступами при каждой новой вести о попытке очередного побега, но стражи зорко следили за узниками, и никому не удавалось еще живым перебраться за колючую проволоку.

Филипп поначалу не задумывался об этом, он только искренне жалел бедолаг, пытавшихся сбежать и убитых при побеге.

— Неправильно они поступают, — как-то сказал Азиз осматривавшему его Филиппу после очередной попытки побега трех заключенных. — Был бы я здоровее — давно бы уже покинул эти стены. — Азиза мучила незаживающая в этих условиях рана на правой ноге.

Еще до болезни он тайно встречался с тюремной поварихой Глашей Ступиной, потом отношения их прекратились из-за болезни Азиза, и они остались просто знакомыми. Как удавалось Азизу встречаться с Глашей, никто не знал. Или Глаша подкупала жандармов? Или?..

Азиз с отвращением посмотрел на стены и потолок кабинета Филиппа и спросил:

— А как ты к этому относишься?

Филипп только пожал плечами.

— А говоришь, что не виноват! Если бы и вправду ничего не совершал и любил по-настоящему, то обязательно бы постарался выбраться отсюда.

— И оказаться свободным, но мертвым? Нет уж, уволь! Я написал депешу императору и, надеюсь, что мое заявление скоро прочтут и пересмотрят дело, — ответил Филипп.

— Ха! Ты меня насмешил! Ты мне сейчас просто ответь: кто здесь главный — ты или комендант?

— Конечно, эта бешеная собака! — зло ответил Филипп. — Я его отравлю, когда освобожусь, — пообещал Филипп и в свою очередь задал вопрос:

— А почему ты спрашиваешь?

— А потому, что челобитные, которые наша бешеная собака отправляет императору, даже не доходят до столицы, не говоря уж о твоих письмах! А насчет отравления коменданта ты отлично придумал! Надо над этим подумать, — сказал Азиз, с трудом поднимаясь на ноги.

Филипп крайне огорчился таким поворотом дела.

«А ведь прав Азиз. Если бы только император знал о плачевном состоянии здания, в котором мы находимся, то наверняка уже давно бы принял меры! Черт, как же быть?» — думал он, сидя в одиночестве после ухода Азиза.

— Как ты думаешь, а домой мои письма доходят? — спросил Филипп Азиза вечером.

— Не знаю, но, наверное, нет, — ответил Азиз, со стоном опуская ногу на пол. Филиппу было искренне жаль его, но помочь ему он был не в силах. Комендант отказывал ему в приобретении необходимых лекарств для лечения тяжело больных.

— Они скорее дадут нам здесь подохнуть, чем будут тратиться на нас, — сказал Азиз Филиппу, когда тот сообщил неутешительные вести.

— Ничего, не переживай, скоро в тюрьму приедет врачебная комиссия, и, может, мне удастся поговорить с кем-нибудь, — обнадежил Азиза Филипп. На том они порешили и легли спать, но Филиппу не спалось. После слов сокамерника о письмах он очень огорчился и уже думал передать весточку домой через приезжих врачей, которые должны нагрянуть на этой неделе.

Но планы переменились, врачи приехали на два дня раньше, и в тюрьме поднялся сущий переполох. Один только Филипп был спокоен. В его личной работе не существовало промахов, но вот по части оборудования, лекарств и содержания больных было много причин для волнения, и потому комендант опять стал мучиться внезапными сердечными приступами, а Филипп не мог даже отлучиться на минуту, чтобы поговорить с казарменным надзирателем.

— Ты… — тяжело дышал комендант Аристарх Демидович Лазарев, — вот что… оставь меня и… иди, иди готовься, а… я в лазарет наш лягу, для сущей убедительности.

— Хорошо, — согласился Филипп, а спустя десять минут во двор тюрьмы под надежной охраной солдат въехала карета с врачами. Филипп был в числе встречающих. Он с завистью смотрел на приезжих, которые брезгливо и в то же время испуганно озирались вокруг.

«Ведь не в первый раз приезжают, а все равно нарочито удивленно смотрят и поражаются всему, — думал Филипп, — и зачем, спрашивается, такой спектакль?»

Он первым отвернулся и вошел в здание тюрьмы. Привычно поплутав длинными темными коридорами, он нашел маленькую дверь лазарета и, миновав ее, открыл другую, своего кабинета. В тишине и спокойствии сидел он недолго. Буквально через четверть часа, гомоня и громко топая ногами, к его двери приблизились незнакомые люди. Врачи.

Филипп поднялся как только отворилась дверь кабинета. Надзиратели выглядели не совсем уместно в такой ситуации, но здесь жизнь была другой, и потому каждый в душе смирился с присутствием этих молчаливых и грубых блюстителей порядка.

Обычный обмен приветствиями плавно перетек в вопросы и ответы с двух сторон. Сторон «за» и «по ту сторону» стен, жизни, гуманности и человеколюбия. Единственное, что их объединяло, это общая работа, интерес и преданность своему делу. Когда вопросы приезжих иссякли и ответы Филиппа их вполне удовлетворили, один из врачей предложил осмотреть лазарет и документы.

— Конечно, конечно, — охотно согласился Филипп, — тем более, что у нас там необычный пациент.

Он пропустил всех вперед и только хотел перешагнуть порог, как почувствовал, что его кто-то легонько толкнул под локоть. Филипп обернулся и увидел…

Глава 14

Темнело. Неясные звезды поочередно зажигали на синем небосклоне свои неизменные холодные фонари. Хутор потихоньку затихал. В редком дворе слышались мычание еще не доенных коров, лай уставших собак, все это перебивал громкий стрекот ночных цикад.

Дмитрий Богун сидел на крыльце дома, оставленного ему Алексеем Козловым, и в последний раз смотрел на эти дома, пруд и небо. Этот хутор помог ему восстановиться в сане помощника главного врачевателя антигиппократова, и он был по-своему благодарен этим людям. Жестокой и насмешливой выглядела его благодарная улыбка.

Чернопятов срочно затребовал его в Новгород для работы, и пришлось Дмитрию покидать это насиженное и теплое местечко, к которому он невольно привык.

«Я познакомился с Григорием Распутиным, — писал Чернопятов Дмитрию, — и вскоре надеюсь завести дружбу еще с кем-нибудь из дворца».

— Вот лиходей! — усмехнулся Дмитрий и представил, как теперь не терпится Чернопятову склонить любимчика императрицы на сторону общины.

«Хотя это может быть и опасным предприятием, но Чернопятов умен и вряд ли ошибется!» — думал Дмитрий. Ему тоже очень хотелось попасть во дворец и хоть одним глазком взглянуть на царствующих особ.

— А правду говорят, что императрица с этим нечестивцем сошлась? — спросил Дмитрий у Чернопятова, прибыв в Новгород.

— Нет, это все враждебные наговоры завистников, она только из-за царевича Алексея дружит с ним, а если ей кто-то нужен, то и император не смеет против ее воли идти. Вот и приходится ему терпеть Распутина, разжигая к себе ненависть окружающих, — ответствовал Чернопятов.

Ему только раз удалось встретиться с Распутиным, и он вполне точно определил для себя этого человека. Во дворце собрался совет из близких к императору врачей, а так как Чернопятов руководил самым большим госпиталем в Новгороде и был в свое время представлен императору, его пригласили на этот симпозиум.

* * *

Диане удалось убедить Анастасию помочь ей.

— Ведь мне даже выходить не позволяют! Неужели твоя сестра отказала бы мне в помощи? Разве для этого она жертвовала своей жизнью? Пойми ты наконец, что никто не виноват в ее смерти кроме Антонии и матери-настоятельницы! — убеждала она девушку.

Понемногу Анастасия проникалась доверием к Диане, и так как больше у нее никого не осталось, она невольно подружилась с ней и со временем согласилась с мнением Дианы, что все в этом госпитале непросто.

— Ты видела Елену в последний день? — спросила как-то Диана у Анастасии.

— Она лежала в гробу такая красивая и будто живая, но Антония приказала закрыть гроб, когда ее несли на кладбище, — ответила Анастасия.

— Почему? — удивилась Диана. — Ведь так нельзя! — она разозлилась на Антонию еще больше и решила сегодня же поговорить с ней. Но в тот вечер случилась еще одна трагедия. Девушка, прибывшая в больницу совсем недавно и страдающая чахоткой, умерла.

— Но ведь врачи говорили, что она будет жить еще около года! — удивлялась Диана.

— Человек предполагает, а Бог располагает! — раздался позади голос Антонии. Диана резко повернулась и посмотрела в глаза женщине, которая была ее матерью.

— Если в вас есть хоть капля чувства ко мне, позвольте мне присутствовать на похоронах Клавдии и совершить поминальную службу вместе с остальными, — попросила она сухим голосом.

Антония, потерявшая было надежду на восстановление отношений с дочерью, на минуту задумалась, а потом, прокашлявшись, ответила согласием.

— А почему ее хоронят у нас? Ведь у нее наверняка есть родственники, вдруг они захотят похоронить ее на родной земле? — спросила Диана Антонию, когда мать пригласила ее на совместную трапезу.

Не задумываясь, Антония ответила:

— Они отказались от больной дочери. В семье маленький ребенок, и родственники не хотели, чтобы зараза распространилась на него.

Диана отставила тарелку, и глаза ее наполнились гневным светом.

— Негодяи! Их покарает Бог за такое малодушие! Она ведь мертва и не может принести вреда!

Антония только вздохнула.

— До полуночи вы можете попрощаться с телом усопшей, а завтра предстоят похороны, гроб будет закрытым, — сказала она послушницам и монахиням, когда те закончили заупокойную молитву.

— Почему? — удивилась Диана.

— Что «почему»? — переспросила Антония.

— Почему гроб будет закрыт? — повторила свой вопрос Диана.

— Такое решение приняла мать-настоятельница, и оно не обсуждается!

Диана только опустила голову и первой покинула святую обитель.

Вместе с остальными девушками она после вечернего богослужения попрощалась с телом Клавдии и скрылась в своей келье.

Поздно ночью она проснулась и услышала на улице какой-то шум, но не придала этому значения. Такое уже бывало много раз, но тут в келью осторожно вошла Анастасия и, приложив палец к губам, тихо приказала Диане одеться и следовать за ней.

— Зачем? — шепотом спросила Диана.

Анастасия помедлила, прислушиваясь, а потом произнесла:

— Когда ты говорила о том, что в церкви творится что-то нечистое, я тебе не поверила, думала, ты просто хочешь оправдаться за смерть моей сестры. Но закрытый гроб сестры меня и тогда немного встревожил, а смерть Клавдии и опять закрытый гроб совершенно сбили с толку, и я решила сама проверить: что же происходит?

Диана внимательно слушала Анастасию и думала, что та вот-вот откроет тайну, но Анастасия замолчала и потянула ее за рукав.

— Там кто-то приехал. Сначала я подумала, что родственники Клавдии одумались, но потом поняла, что это какие-то городские люди. Они разговаривают с матерью-настоятельницей в повелительном тоне, и Антония тут же бегает. И ты знаешь, что самое странное? Никого из послушниц или монахинь они не разбудили для помощи или встречи, как делается в таких случаях! — широко раскрыв глаза рассказывала Анастасия.

— А может, они боятся, что мы увидим мужчин, — предположила Диана.

Долго сидели девушки на чердаке и наблюдали за странными действиями незнакомцев, среди которых Диана узнала Дмитрия Богуна, и только когда увидели они, как незнакомцы погрузили тело Клавдии в карету, Диана поняла, что здесь действительно существует какая-то страшная тайна. Анастасия и Диана договорились вести себя тихо и незаметно, пока не придет письмо от Филиппа, а потом уже действовать, как он посоветует.

Диана в тот же день написала ему обо всем, что здесь увидела, и спрашивала, что же им делать?

Глава 15

— Что вам надо? — спросил Филипп незнакомца, остановившего его на пороге и державшего за руку.

— Ты не узнаешь меня? — тихо спросил тот.

— Нет. И не думаю, что мы когда-то были знакомы. Вам не стоит компрометировать себя знакомством с преступником, — сказал Филипп, разглядывая незнакомца.

Тот лишь странно улыбался, продолжая изучающе разглядывать Филиппа.

— Я бы сам с удовольствием оказался здесь, если бы знал, что встречу тебя, — проговорил незнакомец и приблизился к нему. У Филиппа от неожиданности остановилось дыхание и щеки стали пунцово-красными от внезапно пришедшей на ум догадки. Тут послышались голоса из лазарета, и он опрометью бросился в ту сторону.

«Боже! Ведь я где-то видел этого человека!» — думал Филипп. Он совершенно не слышал коллег, хваливших его за работу и советовавших что-то еще, стараясь побыстрее припомнить всех знакомых лекарей, знахарей, врачей. И тут до него дошло.

— Пестиков! — сказал он вслух. Он вспомнил того студента-медика, с которым познакомился в родном хуторе и который присылал ему книги из Новгорода. Филипп вспомнил также и письма Пестикова, тексты которых он легкомысленно воспринимал как слова искренней дружбы. Но как он изменился! Его когда-то чистое юношеское лицо превратилось в жалкое подобие мужского лица. Он был отвратителен, но мало кто замечал это. Филипп же разгадал его сразу.

— Что? Вы что-то сказали? Простите, я не расслышал? — обратился к нему старенький профессор из Московского эпидемиологического центра.

— Нет, нет! — Филипп успокоил бьющееся сердце и вперил взгляд в говорившего Аничкова Петра Давидовича, блестящего врача-хирурга и столь же блистательного оратора, но ничего не слышал. В палату лазарета вошел Пестиков и, взглянув на Филиппа, опять мерзко улыбнулся. Филипп знал, что в тюрьме сидят личности, подобные Пестикову. Их презирают, избивают и совершенно не признают за мужчин.

— Мужчина, любящий себе подобных, не может быть достойным членом общества, даже общества такого ограниченного, как наше! — сказал однажды Азиз.

«А если кто-нибудь узнает, что я любим мужчиной? Господи, что со мной будет? Но ведь мне-то он противен! Тем более, что я несу наказание за любовь к женщине! О, Боже, зачем ты послал мне его?» — думал Филипп, хотя знал, что Пестикову никоим образом не удастся его соблазнить.

«Никогда этому не бывать!» — сказал сам себе Филипп и немного успокоился. Он уже внимательно слушал Аничкова и даже записывал его дельные советы. Потом, когда все вышли из палаты лазарета, где лежал комендант, Филипп заметил, что Пестиков остался там.

«Наверное, коменданта соблазняет», — подумал Филипп и рассмеялся, представив эту картину.

В два часа, то есть после часового обеденного перерыва заключенных послали на работы. Филипп покинул стены тюрьмы и под конвоем поспешил на вырубку леса. Ему хотелось с кем-нибудь поделиться своей заботой, но здесь у него не было друзей, кроме покровителя Азиза, да и тот… Филипп не знал, как отреагирует Азиз на такое сообщение. После тяжелого трудового дня Филипп, совершенно обессиленный, вернулся в свою камеру и свалился на топчан. Через несколько минут его вырвали из сладких и таких желанных объятий сна.

— Филипп! Филипп! — подбежал к нему Лавр. — Тебя срочно к заместителю коменданта!

— Зачем? — спросил он.

— Не знаю! — и Лавр скрылся. В последнее время в тюрьме нередко вспыхивал тиф, и Филиппу часто приходилось много времени проводить в разных ее казематах, где он вместе с другими врачами оказывал помощь заболевшим. Тиф не щадил никого, врачи, надзиратели тоже заболевали, одного только Филиппа Бог спасал от этой заразы. И, наконец, общими усилиями ее удалось заглушить. Но тут комиссия! Филипп совершенно выматывался, но усталости не чувствовал, давили только рутинность и беспросветность бытия.

Он уже подходил к кабинету Аристарха Демидовича, как услышал голоса людей. Они говорили о нем, о Филиппе. Природная гордость не позволила ему подслушать, и он, постучавшись, вошел.

Взгляд, который кинул на него Пестиков, окатил Филиппа будто холодной водой. Тело покрылось мурашками.

— Мы хотели бы поговорить с вами об одном деликатном деле, — начал Петр Давидович Аничков. — Понимаете, мы никак не можем заставить нашего уважаемого коменданта лечь в городскую больницу, так как он уверяет нас в вашем отличном знании своего дела. Так вот, по этому поводу мы решили помочь вашему лазарету с лекарствами и хозяйственными мелочами. И — познакомьтесь, — он обернулся к улыбающемуся Пестикову, — Николай Алексеевич Пестиков будет контролировать вашу работу все время, пока не убедится в вашей компетентности и честности, — он опустил глаза, поняв, что сказал не совсем то, о чем думал, но потом быстро собрался и добавил: — Я надеюсь, вы понимаете, о чем я?

— В общих чертах, — равнодушно ответил Филипп. Такой тон очень разозлил его собеседника.

— Мы дождемся выздоровления Аристарха Демидовича и отзовем нашего сотрудника! — резко продолжил Петр Давидович и сел в кресло.

— Это все? — спросил Филипп, оглядывая врачей. — Спасибо, что поставили меня в известность, прошу простить меня, но у нас строгий режим.

Филипп вышел, оставив коллег в легком недоумении. Они не могли понять, почему он воспринял в штыки такую новость? Ведь с ним будет работать один из лучших студентов, закончивших в этом году университет! Ответ знали только Филипп и сам Пестиков, который скрывал свою радость, пряча ее за легкой ухмылкой.

«Надо срочно поговорить с Азизом! — решил Филипп. — Только он может помочь мне в этой нелепой ситуации!»

Он развернулся и бегом направился в камеру. Азиз сидел на кровати и со стоном ощупывал ногу. Филипп сел рядом и, тяжело дыша, принялся говорить о сложившейся ситуации.

— Я удивляюсь одному, — промолвил Азиз, — ты сидишь здесь около трех месяцев, а такое ощущение, будто сами боги оберегают тебя от неприятностей. Сначала твой талант оратора заставил меня стать твоим заступником, потом твоя профессия врача, которая очень тебе здесь пригодилась, и, наконец, этот полоумный студент-медик, влюбленный в тебя!

— Последний момент своей жизни я бы не назвал удачным! — ответил Филипп.

— Ну почему же? Он хороший специалист, надежда будущей медицины, и я не думаю, что его оставят здесь надолго. Вот этим и можно воспользоваться, — уже тише произнес Азиз.

— Это как? — еще тише спросил Филипп.

— Я расскажу тебе об этом позже, а пока уходи, — сказал он Филиппу и, привстав на ногу, заорал что было сил и стал осыпать его проклятиями, обвинять во всех смертных грехах и требовать более опытного и серьезного врача. Филипп даже обиделся поначалу, но Азиз подмигнул ему, и он спрятал обиду, хотя все равно мало что понял. Тем не менее он также стал в ответ оскорблять Азиза, и они чуть не подрались, но их тут же разняли, и они разошлись по своим углам.

Вечером Филипп получил письмо от Дианы. Он был так счастлив этой первой весточке, что совершенно забыл о неприятностях с Пестиковым. Придя в камеру, он полностью погрузился в чтение письма.

Ему завидовали, поздравляли и расспрашивали о Диане, о том, что случилось перед их расставанием. Филипп охотно рассказал всю свою историю от начала до конца.

— Дмитрий Богун? — вдруг спросил Прокоп Кулагин, отбывавший срок за тяжкое увечье, нанесенное молодому человеку.

— Да, он был с ней помолвлен, и не сразу отказался от нее, потому что тоже влюблен. Я его понимаю, в Диану нельзя не влюбиться! — горячо сказал Филипп.

— Ты, конечно, можешь мне не верить, но именно из-за Богуна я попал сюда! И еще, я краем уха услышал, что твоя девушка упоминает его имя в письме. Ты позволишь прочесть? — Прокоп был одним из самых уравновешенных и спокойных людей, сидевших тут, и было невозможно поверить в то, что он совершил преступление.

— Да, конечно. А откуда ты знаешь его? — спросил Филипп. Но Прокоп не ответил, он внимательно перечитывал письмо Дианы, и постепенно лицо его принимало серьезный и тревожный вид.

Он отложил письмо и, повернувшись к Филиппу, медленно проговорил:

— Тебе нужно срочно спасать девушку. Если он узнает, что она находится в монастыре, он попытается ее выкрасть, и… — он не договорил и отвернулся.

— Но ведь она под опекой своей матери! Пусть даже она такая, какой описала ее Диана, но, я думаю, игуменья Антония не позволит так поступить с родной дочерью! — воскликнул Филипп и понял, что довод его не слишком убедителен.

И тут Прокоп рассказал, как он узнал про общество антигиппократов и самолично попытался расквитаться с ними.

— Главного я не достал, но вот этого Богуна запомнил на всю жизнь! — договорил Прокоп дрожащим голосом.

— Как же мне быть? — в отчаянии спросил Филипп.

— Надо бежать! — тихо сказал Прокоп, когда все разошлись.

— Я знаю, но вот как?

— А это знаю я! — сказал подошедший Азиз. Прокоп и Азиз уже предпринимали попытку побега, но их поймали и вернули, и все равно ни тот, ни другой не теряли надежды вырваться отсюда, и потому они изучали ходы, замки, составляли график дежурства надзирателей, заводили дружбу с персоналом тюрьмы, и все эти годы готовились к побегу.

— Этот парень поможет нам! — сказал Азиз Прокопу, когда Филиппа назначили врачом. Но они быстро поняли, что поторопились. Филиппу не выдавали нужных лекарств, из которых можно было бы изготовить яд или усыпляющее зелье.

— Ничего. Подождем, — успокоил Азиза Прокоп.

И вот теперь, когда Азиз узнал, что в тюрьме появился человек из мира, до отчаяния влюбленный в Филиппа, он придумал рискованный план.

— Некоторое время я буду издеваться над тобой, — сказал он Филиппу. — Ты станешь жаловаться на меня своему коллеге и попросишь его приготовить какое-нибудь зелье, чтобы убить меня, а мы воспользуемся им и сможем сбежать отсюда. У меня есть дубликаты ключей и план тюрьмы. Но нам надо торопиться! Твоя девушка в опасности, я скоро потеряю ногу, а Прокопу нужно отомстить за своих детей, которые умерли по вине этого Дмитрия Богуна! — глаза Азиза блестели, Филипп видел в них решимость и веру в успешный исход дела. Он согласился.

— Я долго не мог решиться на второй побег, но, увидев тебя, сразу понял, что нам это удастся с твоей помощью! Я поверил в тебя! — сказал напоследок Азиз.

Филипп лег спать, уверенный, что их план сработает и в скором времени он окажется рядом со своей любимой. А пока он вспоминал свое письмо, написанное сегодня, и представлял, как она будет его читать.

«Меня приветствуешь в письме; тебя приветствую в ответе; вот так мы оба узнаем, что мы еще на этом свете! — начиналось послание Филиппа. — Милая Диана, ты не представляешь радость, охватившую мое сердце и мой разум, когда я прочел твои строки. Я столько писал и, наконец, Бог услышал мои молитвы и ниспослал мне твой ответ.

Ты пишешь, что дружна с сестрой Елены и что она такая же хорошая, как и сама Елена, я очень этому рад. Молю тебя об одном: остерегайся человека, которого мы прозвали „Стервятником“. Остерегайся! Скоро я буду с тобой. Мне осталось еще немного! Потерпи, любимая, и пиши мне чаще!

Твой Филипп».

Глава 16

Цензура, через которую проходили письма Дианы и Филиппа, не позволяла им более открыто заявлять о своих планах и опасениях. Диана писала только словами любви и только намеками сообщала о том или ином событии. Они понимали друг друга, и этого было достаточно.

Первую неделю, как и посоветовал Азиз, Филипп избегал встреч с Пестиковым. Он виделся с ним только по делам — при подписании бумаг или получении лекарств.

— Тебе тут еще долго томиться, так что поневоле станешь моим, — плотоядно говорил ему Пестиков, а у Филиппа даже от голоса этого человека волосы становились дыбом. Нет, не от страха, а от отвращения, которое внушал ему Николай, по кличке «Никки», как его здесь прозвали.

— Ну, ну, — только и отвечал Филипп и уходил.

Прошло две недели. Никки не мог не слышать о том, какая вражда существует между Азизом и Филиппом. Азиз никого не подпускал к себе и даже пригрозил Пестикову.

…Вчера Филипп получил тревожные вести от Дианы и поторопил Азиза с финальным актом спектакля, который они разыгрывали уже почти месяц. На руку было и то, что пока в тюрьме никто не знал о наклонностях нового врача. Азиз, Прокоп и Филипп тщательно это скрывали. Иначе плохо пришлось бы в первую очередь Филиппу.

— Мне надо быстрее отсюда уйти, понимаешь? — говорил он. — Твоя нога тоже нуждается в более тщательном уходе. Из-за наших якобы разногласий и Никки к тебе относится хуже! — переживал он, но тут заметил, что мимо прошмыгнул Лавр. Азиз не растерялся и со всей силы врезал… Филиппу по уху. Потом еще, еще, и начал бить его так, что со стороны казалось, будто он решил забить его насмерть.

Филипп кричал, отбивался. Тут вбежали люди, которых позвал Лавр.

— Пошел вон! — кричал на Филиппа Азиз. — Щенок! Ты не заставишь меня лечь под нож! Я лучше подохну здесь, чем буду зависеть от чьей-то милости. — На шум явился и Пестиков. Нужно было видеть его глаза! Этот взгляд, убивающий Азиза своим холодом. Он осторожно поднял почти бесчувственного с виду Филиппа и отнес к себе.

Никки облегчил задачу Филиппу, сам предложив убить Азиза.

— Тебе не надоело все это? — спросил он, прикладывая повязку к раненой голове Филиппа.

— А что я могу сделать? Я хочу просто облегчить ему боль, но этот придурок! — он не договорил. Никки неожиданно прислонился щекой к небритой щеке Филиппа и тяжело задышал.

— П-п-послушай, Никки, я тебя понимаю, но… — Филипп вскочил и отошел к двери. Пестиков умоляюще смотрел на него.

— Не уходи! Я ведь столько времени тебя искал! — слезы на глазах Никки привели Филиппа в бешенство.

— Если любишь меня, так помоги! — закричал он.

Пестиков упал на колени и пополз к Филиппу, вытянув худые белые руки.

— Все… все, что хочешь! — вымолвил он.

Филипп успокоился, обошел его и сел в кресло.

— Первое — надо приготовить сильнодействующий яд. Аква-тофана тебе известна?

— Да, — ответил тихо Никки, глядя на предмет своего обожания.

— Его ведь можно приготовить здесь?

— Да, я попрошу передать мне мышьяк, будто для травли крыс, и мы с тобой убъем всех неугодных и сбежим отсюда! — страстно заговорил он.

— Вот когда сделаем дело, тогда и поговорим, а пока прощай и не попадайся мне на глаза, — Филипп улыбнулся и добавил уже мягче, — до поры, до времени!

У Пестикова перехватило дыхание от последних слов Филиппа. Он стал лелеять надежду на то, что его любовь все-таки будет по-настоящему вознаграждена, Филипп полюбит его!

Несчастный! Если над ним так горько подшутила судьба, значит, и человеку не грех внести некоторые коррективы в его больное воображение.

Уже через три дня Никки дал знать, что мышьяк получен и дело осталось за малым.

— Дай мне хоть толику надежды, что я могу рассчитывать на твою симпатию, — глядя в глаза Филиппу, произнес он.

«Вот напасть-то! Что же придумать?» — раздумывал Филипп.

— Моя просьба разве не повод думать, что ты мне небезразличен? — последние слова он произнес с явным отвращением, но попытался заглушить презрение, звучавшее в голосе; произнося эти отвратительные слова, он, якобы в смущении, потупил взор.

— Конечно! Конечно! Прости, если я… Да, сегодня же ночью аква-тофана лучшего качества будет готова! И мы убьем всех! А ты знаешь, ведь если в малых дозах настоять аква-тофану на траве мурыжника в течение двух часов, этим отваром можно вылечить ногу твоего врага! А мы убьем его! — Никас, в экстазе от будущих событий, говорил, не останавливаясь.

— Можешь показать эту отраву? — спросил Филипп.

Пестиков вскочил и с нижней полки старого деревянного шкафа достал маленький пузырек. Филипп с трепетом посмотрел на яд.

— А хочешь почитать, что случается с жертвой после его применения? Ведь мы убежим и не увидим, как Азиз будет мучиться? — Никки кинулся к полке с книгами, а Филипп ловко подменил пузырек с ядом на свой, точно такой же. Еще с юности он был наслышан об аква-тофане, и ему без труда удалось найти схожий по составу препарат и заменить его, не вызывая у Пестикова подозрений.

Он отказался читать и вышел из лазарета. Теперь у Филиппа было мало свободного времени, так как в тюремной больнице его заменил Никки, и Филиппу приходилось работать наравне с остальными. А раньше его освобождали от общих работ на часть дня для осмотра больных и назначения лечения. Но так как ему доверяли, ему все равно приходилось предупреждать, давать советы, осматривать, перебинтовывать.

Ночью он нарвал мурыжника, который беспорядочно рос вокруг бараков, и из благоухающих цветков быстро приготовил настойку.

Через два часа, уже ближе к утру, он разбудил спящего тревожным сном Азиза и быстро обработал воспаляющийся гнойник.

— Это пустое! — отмахивался Азиз. — Оставь эту затею! Я знаю, что мне придется подохнуть, но все равно я тебе благодарен! Ты настоящий человек и преданный своему делу лекарь! За это мы тебя здесь и ува-а-а-жаем!!! — заорал он на весь барак.

— Тише! Не ори! Черт тебя побери! — приказал Филипп.

— Что ты со мной сделал, неверный? Ведь говорили мне — не верь русским, а я? Как последний осел! — ругал сам себя Азиз. Он стонал добрых полчаса и проклинал Филиппа и всю эту братию, посмевшую, как он говорил, калечить людей.

Филипп только устало улыбнулся и, пожелав ему спокойной ночи, лег спать. Наутро он Азиза не мог добудиться.

— Эй! Вставай! — нарочито командным голосом приказал Филипп. Он видел, что Азиз впервые спит спокойным и здоровым сном, оттого и проснуться не может. Через минуту показались жандармы, и кандальники двинулись на завтрак. Азиз шел, слегка прихрамывая, и все больше удивления было в его огромных черных глазах. Филипп, заметя это, лишь подмигнул ему и встретил полный благодарности взгляд. Вечером того же дня, пока Никки не обнаружил подмены, он приготовил отраву, а Азиз передал ее Глашке, которая к тому моменту готовила еду для надзирателей.

Бедняжка! Ей тоже пришлось пострадать, но Филипп никогда об этом не узнает. Азиз сам принял такое решение, значит, смерть Глашки остается на его совести.

Яд действует ровно через час. Тюремщики, злые, усталые и вечно голодные, даже не подождали и десяти минут после того, как Глашка попробовала приготовленную пищу. Они с волчьим аппетитом съели ужин и, немного передохнув, вышли опять на посты.

Азиз, Прокоп и Филипп с замиранием сердца следили за ходом дальнейших событий. Азиз уже держал наготове ключ-отмычку, Прокоп маленькую, но внушающую страх дубинку, а Филипп... Филипп уже сделал все, что мог, и потому сейчас только молился, чтобы скорее яд подействовал, чтобы они смогли сбежать.

У них был точный и подробный план побега. Они знали, что остальные, кто побежит следом, не протянут и пары километров, как за ними пошлют собак и жандармов, а они трое (вернее, Прокоп) выведали, что губернатор недавно обзавелся новшеством, единственным на всю округу автомобилем, и что стоит эта диковинка в его сарае на заднем дворе. Благо, что губернатор жил недалеко от тюрьмы, а Прокоп, механик-самоучка, еще до ареста, в Москве, научился и заводить машины, и даже управлять ими. Так что у них больше шансов достигнуть желанной свободы.

— Господи! — один жандарм, сидевший на стуле напротив камеры Филиппа, схватился за горло и, сжав в руке газету, повалился на пол. Следом за ним попадали словно мухи все остальные. Они даже не успели понять, что произошло.

— Пошли! — крикнул Филипп, и Азиз стал быстро отмыкать тяжелую дверь. В это время проснулся еще один из узников — Коршунов, которого загнали в кутузку по воле злодея-чиновника, оговорившего его в воровстве. Увидев, что делают сокамерники, он, ни слова не говоря, схватил свою торбу с бельишком и побежал следом. Азиз кинул отмычку в соседнюю камеру, и они выбежали в длинный и плохо освещенный коридор тюрьмы. По темному, много раз исхоженному тоннелю Азиз вел друзей к знакомой маленькой двери. Она оказалась забетонированной. Они повернули назад и тут услышали крик Никки.

— В окно! — крикнул Азиз. — Прыгаем в окно!

Они с трудом освободили маленький проем от решеток и по очереди попрыгали в ночную мглу.

Глава 17

— Не-е-е-ет! — плакал Никки, стоя над разобранной решеткой.

За этим маленьким окном был высокий и крутой утес, а внизу плескались холодные воды реки.

Через два часа к тюрьме прибыли начальство и городская полиция. Охранники начали приходить в себя! Да, да! Филипп не хотел брать на душу такой тяжелый грех и на свой страх и риск добавил яд только в той дозе, которая не может убить. Ему все удалось! Другого быть и не могло!

Визг выздоровевшего коменданта, топот множества ног надзирателей, лай собак, стрельба, поиски сбежавших по всему лесу — весь этот хаос длился двое суток, а на третьи жандармы приволокли обратно около тридцати человек убитыми и пятьдесят восемь раненых.

Двенадцать человек пропали.

— Ну, эти трое, я надеюсь, разбились и утонули! — брызгая слюной, орал комендант. — А где еще девять?! — голос его срывался на фальцет, и эта истерия грозила ему очередным походом в больницу.

* * *

Диана покорно доверилась судьбе и, получив последнее письмо от Филиппа, решила просто ждать. Анастасия вскоре заболела, и Диана не на шутку испугалась, что ее ждет та же участь, что и остальных.

— Я сама буду за тобой ухаживать! Только ты не показывай вида, что тебе плохо! Постарайся, от этого зависит твоя судьба! — просила она Анастасию.

— Бог учит нас терпению, и теперь я знаю, что его проявить надо именно сейчас. Я постараюсь, Диана! Будь уверена!

— Храни тебя Господь! — прошептала Диана и перекрестила девушку, когда та вышла из ее кельи.

* * *

Выплыв на берег, Филипп первым делом проверил: целы ли руки, ноги? И убедившись, что цел и невредим, стал искать своих друзей. Азиз лежал неподалеку и стонал.

— Азиз! Ты цел? Как нога? — спрашивал Филипп, подойдя ближе.

— Все, слава Всевышнему, хорошо! — крикнул Азиз. Холодные воды реки накатывали на берег и заглушали их голоса.

— А где Прокоп? — спросил Азиз, поднимаясь на ноги. Они поискали друга, и не найдя его, решили быстрее уходить. В любой момент их могли настичь. Они удачно миновали все возможные опасности и с огромным удовольствием углубились в лес, где надеялись найти хоть временное спасение и передышку.

— Как нога? — опять спросил Филипп.

— Побаливает, но не так, как раньше, а ведь после такого прыжка она должна была, наверное, сломаться! — смеялся Азиз.

— Ладно, ты посиди немного, а я по лесу поброжу. Может, найду чего перекусить, — сказал Филипп и пошел в темнеющую чащу.

Как ни странно, усталости или страха он не ощущал. Только дикое чувство голода владело им, а еще ему очень хотелось помочь Азизу. Именно из-за этого он и пошел в лес. Крапива, корни и листья папоротника могли хоть на время облегчить ему боль, которую он тщательно скрывал.

Филипп нашел много грибов, ягод и они с Азизом перекусили. Потом он занялся ногой Азиза. Так они прожили в лесу около трех дней, за которые рана на ноге заметно затянулась, и они могли продолжить свое нелегкое путешествие.

Филипп знал, что его побег не будет оправдан, если он не разберется с Дмитрием Богуном и не предаст его суду. Но первым делом он хотел добраться до Дианы и спасти ее из лап этого хищника. Рассказ Прокопа Кулагина о действиях секты, в которой состоял Дмитрий Богун и которая имела огромную власть, взволновал Филиппа.

Постояв на развилке дорог, Азиз и Филипп попрощались.

— Ты знаешь, где меня найти, — говорил Азиз. — Если возникнут проблемы, приезжай! В нашем горном ауле тебя никогда и никто не найдет.

* * *

Тюрьма в которой был заточен Филипп, находилась далеко от Новгорода, где томилась его любимая, и потому он первым делом решил быстрее попасть в город.

Он выкрал документы у молодого офицера и, купив билет, сел в поезд. Деньги были вместе с документами. Он разместился в вагоне и вздохнул лишь тогда, когда поезд потихоньку двинулся и, набирая скорость, помчался в сторону Новгорода.

За окном мелькали хутора и деревеньки. За время, которое Филипп провел в тюрьме, казалось, ничего не изменилось здесь, на воле. «Если по прошествии какого-то времени ты не замечаешь резких перемен вокруг себя, это значит, что ты сам переменился и очень сильно», — вспомнились вдруг Филиппу слова какого-то древнего мудреца.

Подперев голову обеими руками, он долго сидел, не думая ни о чем. Просто смотрел в окно и наслаждался видом, который простому обывателю показался бы не слишком и примечательным. Эти обыватели сейчас бестолково шныряли по вагонам, пили горькую, встречали знакомых, опять пили, и так до бесконечности.

Филипп вдруг ощутил острый голод. Он вышел в вагон-ресторан и, заказав плотный ужин, с удовольствием принялся за еду. Проехали уже пару станций, где так же толпились люди, куда-то ехали, откуда-то приезжали. Филипп наблюдал за людским водоворотом с полнейшим равнодушием, а иногда и с завистью.

Вернувшись в свое купе, он заметил на верхней полке чьи-то вещи, и только сейчас подумал, что, возможно, рядом с ним будет сосед. Этого ему хотелось меньше всего.

— Я не помешал? — раздался голос. Незнакомец сидел спиной к двери, и когда он обернулся, двое мужчин застыли в изумлении.

— Филипп?!

— Олег!?

Филипп кинулся обнимать брата. Они долго обнимались и не могли поверить в то, что вот так неожиданно встретились. Наконец они сели, и потекло время за разговором. Много чего узнал Филипп и многое услышал Олег.

— Я ни одному слову не верил о том, что мне рассказывали, — говорил Олег. — Я знаю тебя больше, чем все остальные, но со временем стал сомневаться. От тебя не было никаких вестей, и мы уже не знали, что и думать.

— Да, — вздохнул Филипп, — я сам виноват в том, что произошло и может произойти, но, поверь, ничего плохого я не делал. Я очень люблю эту девушку и не жалею, что судьба так со мной обошлась! Это испытание.

Филиппа очень огорчили вести о смерти Насти-Одуванчика, Павла и других знакомых, которых он лечил и с кем просто дружил.

Он заметил, как стал печален взгляд Олега, и добавил:

— Не переживай, брат. Тебе тоже выпало немало на долю, но поверь, несчастья и беды закаляют людей и делают их более сильными.

— А ты знаешь, ведь я сам хочу найти Богуна, но помню твой совет, который ты мне дал еще тогда, когда тебя Мишка подстрелил. Помнишь?

— А как же, — ответил Филипп, — только, видишь ли, я про то забыл, потому как… — он посмотрел в окно. Сложно ему было признаться брату, что виноват в смерти Василисы.

— Что? О чем ты сейчас думаешь? — спросил Олег.

— Да понимаешь, братишка, ведь я сам виноват в том, что Василиса умерла! Если бы я был внимательнее и…

— Перестань! — перебил Олег. — Ты ни в чем не виноват, а если даже и так, то ты полностью это осознаешь, но Богун! Он ведь сатана! — в сердцах крикнул Олег.

И тут Филипп решил рассказать Олегу всю правду о Богуне. И этот разговор затянулся еще на несколько часов, в течение которых Олег становился все мрачнее и злее.

— Надо его срочно ловить! Ведь он сейчас в Новгороде и, возможно, там у них и находится центр.

— Там сейчас и Диана, — мрачно добавил Филипп.

Олег посмотрел на Филиппа и ему стало очень жаль старшего брата.

«Какая-то нелепая судьба! Человек страдает из-за любви!» — думал Олег и понял, что должен во что бы то ни стало помочь ему.

Олег собирался в Новгород, чтобы продолжить учебу, но встреча с братом резко изменила его планы.

— Я поеду с тобой! — сказал он Филиппу рано утром.

— Да мы и так держим путь в одну сторону, — ответил Филипп.

— Я не о том! — Олег посмотрел в глаза Филиппу и добавил тоном, не терпящим возражений:

— Я хочу помочь тебе найти Диану!

Филипп с минуту смотрел на Олега, понимая, что отказать ему не в силах. Настойчивость и решимость во взгляде младшего брата заставили его принять это предложение.

Глава 18

Поезд медленно подходил к перону, представлявшему собой скопище солдатни и жандармов, лишь кое-где разбавленное небольшими группами гражданских. Филипп с удивлением смотрел на эту сумятицу.

— Начинается! — недовольно буркнул Олег. Ему было не привыкать к проверкам. Во всем ощущалась тревожная предвоенная атмосфера, к тому же усугубленная бесконечными выступлениями большевиков, и поэтому на крупных железнодорожных узлах привычной стала проверка багажа и документов.

— И что же мне теперь делать? — озадаченно спросил Филипп. — У меня ведь чужие документы, да и вид еще тот.

— Не беспокойся! — решительно заявил Олег. — Разденься и ложись, я скажу, что ты болен, и попрошу их быть деликатнее при проверке.

Олег выскочил из вагона и закурил сигару, ожидая жандармов.

Наконец, группа из шести человек, гомоня и споря, ворвалась в их вагон.

— Я же говорил, что это бесполезно! — сказал один из них, самый молодой.

— Не тебе судить! — отрезал бородатый.

— Пропусти! — отодвинул Олега третий и широкими шагами направился в первое купе. Переворошив всё вещи молодой семьи, они устало извинились и двинулись дальше.

— Я попрошу вас быть снисходительнее к моему соседу. Это ученик Распутина, он очень болен и едет в Новгород на лечение, — сказал Олег.

Филипп напряженно посмотрел на старшего, потом медленно перевел взгляд и на остальных членов группы.

При этом он заметил, что все они опускали глаза и старались не смотреть на него. Что-то во взгляде Филиппа казалось им нечеловечным. А Филипп живо ощущал их состояние, как будто сам переживал их чувства. Мысленно он заставил их выйти, не причиняя ему неудобств и забыв о нем.

«Наверное, серьезно болен, бедняга», — подумали они и решили не трогать Филиппа. Они переглянулись и старший, что-то невнятно прокряхтев, извинился и вышел.

— Как говорят в нашей среде — «сразил только взглядом»! — засмеялся Олег, плотно закрывая дверь.

Филипп скинул одеяло, сел и облегченно вздохнул. Только сейчас он открыл в себе способности к гипнозу. Это, конечно, далось с трудом, но все же получилось! Он и радовался, и пугался открывшейся способности.

— Я устал, — сказал он и потянулся за стаканом с вином. Выпив до дна, он лег и заснул крепким, но не очень спокойным сном.

Снился ему Азиз, побег, Прокоп, похоже, покойный, всё руки протягивал к нему и о помощи просил, но никто не был в силах помочь ему. Липкая и зеленая речная тина опутала тело Прокопа, и никому не удавалось дотянуться до его протянутых рук.

«Ты сможешь! Ты сможешь! Ведь в тебе сила чудесная заложена! — кричал во сне Прокоп Филиппу. — Посмотри, как перед тобой расступились речные оковы! Вытащи меня!»

Но Филипп поспешно всплывал наверх и не оглядывался, и тут такой вой раздался за его спиной, что стало страшно и тело покрылось крупными мурашками.

— Что? — Филипп вскочил с постели и только спустя несколько мгновений окончательно проснулся. Встряхнув головой, он услышал протяжный гудок поезда.

— Господи! — сказал он и хотел было перекреститься, но в этот момент в купе вошел Олег, неся на подносе завтрак.

— Ты уже проснулся? А что такой мрачный? Сон плохой? — вопросы словно горох посыпались на Филиппа.

— Да, — коротко ответил он и пошел умываться.

— Где мы будем искать Дмитрия? — спросил Филипп, когда до Новгорода остался день пути.

— Когда Богун работал на хуторе, с ним сдружился Кирилл Парфенов, но не так, как ты думаешь, — добавил Олег, видя как нахмурился Филипп, — Богун долго лечил его, и Кирилл единственный, кто терпел его присутствие. Прощаясь, Богун сказал, что поедет в военный госпиталь Новгорода, где его ждут на работу.

— Интересно, а сколько военных госпиталей в Новгороде? И где сейчас Диана? — в отчаянии спросил Филипп.

— Это я узнаю! Максим ведь в ведомстве работает, он и поможет, — убедил Олег его.

Вскоре они были уже в Новгороде.

— К Ольге наведаемся, — сказал Олег, — тебе надо в порядок себя привести, да и с документами что-то решить.

— Да, ты прав, — ответил Филипп, — да и домик хочется еще раз посмотреть, который мне Емельян с Праной подарили, — он улыбнулся, вспомнив этих чудных стариков.

* * *

— Ты дюже на сына моего покойного похож, — как-то сказал Филиппу Емельян, — только сердцем ты чище.

Филипп ничего не ответил на это. Ему стало жаль богатого, но несчастного старика, потерявшего сына, но причину выяснять не хотелось. Видел Филипп, что не расположен говорить он об этом.

Но крепко задумался с той поры Емельян, и частенько Филипп заставал его в раздумьях.

«Наверное, по сыну скучает», — решил Филипп и решил оставить старика в покое, а Емельян думал о другом.

Наследство-то у него немаленькое, а оставлять некому. А Филипп своей похожестью на сына и своими заботами крепко запал ему в душу. Вот он и решил полезное дело совершить.

— Решил я, жена, домик наш в Новгороде спасителю своему подарить, но, думаю, и этим не смогу отблагодарить его, — объявил он жене после приезда из Ближнего.

— Что ж, хозяин — барин, — только и ответила она.

— А ты посмотрела на него! Вылитый Василий, наш сыночек, — грустно закончил Емельян.

Прана как-то встрепенулась, глаза заблестели, и стала мужа о парне этом расспрашивать, а Емельяну только в радость о нем поговорить. Вскоре и Прана согласилась с тем, что дом надо Филиппу подарить.

— Молодой он. Семьей обзаведется, вдруг захочет в город переехать. Ему еще и учиться надо. Дом ему как раз пригодится, — размышляла вслух Прана.

Так и случилось, что при последнем визите Сваровых в Ближний Емельян и преподнес ему подарок. А Прана, увидев Филиппа, согласилась, что, возможно, это Бог им послал его вместо покойного сына Василия, и они должны отнестись к нему как к родному.

* * *

Всего один раз он был в новом доме, и теперь с трудом узнавал и двор, и сам дом. Окруженный большим красивым забором, он гордо высился в ряду с соседними домами, такими же добротными и основательными. Раскидистые деревья склонились до земли от изобилия яблок, груш и слив. Филипп заметил на другой стороне улицы совершенно запущенную лачугу, из которой вышли двое детей, а следом пьяный отец. Он с отвращением отвернулся и поклялся, что не допустит в своей жизни такого.

«Легко тебе такими клятвами разбрасываться при таком даровании!» — раздался вдруг голос.

— Что?! — спросил вслух Филипп. Олег удивленно обернулся.

— Ты со мной говоришь? — спросил Олег.

— Да нет. Это так, мысли вслух, — ответил Филипп и, поражаясь услышанному, твердыми шагами направился к дому Ольги и Максима Парфеновых.

Встретили их так, что и словами не описать. Ольга, так переживавшая за брата, совершенно не ожидала, что увидит его в скором времени в своем доме. Она позвонила на работу мужу, и тот приехал уже через час.

— Прямо как дворяне зажили, — смеялся над Парфеновыми Филипп.

— Нет, нам просто повезло. С таким образованием, какое я получил, меня сразу призвали в интендантский штаб, где дослуживаю начальником охраны.

— А потом? — спросил Филипп.

— Надеюсь как-то определиться в войсках. Знаешь же, похоже, война близится, нам грозит большая опасность.

Филипп слышал, что в стране грядут перемены, и царствование императора Николая II продлится недолго, но сам не мог еще сориентироваться в сложившейся ситуации.

— Я не знаю, как мне жить дальше! Да и жить ли вообще? — жаловался он Максиму.

Максим понял, о чем горюет его друг и родственник. Он по-братски обнял его и произнес:

— Ничего, ничего. Мы это дело завтра же утрясем, за зазнобу свою не переживай, — подбадривал он названого брата, который тоже изрядно выпил в этот вечер.

Олег с вечера поехал по своим делам. Ольга сидела с ребенком. Максим же с Филиппом после ужина решили продолжить празднование встречи и, достав из погреба медовухи, пошли в сад.

— Господи! Да что со мной такое происходит? — Филиппу стало и вправду худо от выпитого. Непривычен он был к спиртному.

— Да ты приляг, на улице еще тепло, — Максим принес из дома несколько старых одеял и, постелив на землю, уложил Филиппа и уснул сам.

Глава 19

На следующий день Максим попросил своего друга из административной части провести срочную проверку всех госпиталей города с целью выявления сбежавшего преступника.

— Мы сделаем так, что тебя никто и никогда не узнает. Мы просто обязаны заняться этим раньше твоих врагов. У меня есть возможность спутать их намерения, и я сделаю это! — сказал Максим.

«Он ранен и, возможно, вооружен! Мужчина лет сорока, хромает на правую ногу!» — такими заголовками пестрели газеты, и мальчишки-продавцы выкрикивали эти заученные с утра фразы на каждом углу. Таким описали Филиппа в газетах…

Филипп с Олегом шли по улице и улыбались этим нелепым и таким расхожим заявлениям. Оба молодые, красивые и подтянутые, они не обращали внимания на эти выкрики. Как не обращали внимания и на них, хорошо одетых молодых людей.

— Хорошо поработал Максим! — сказал Олег.

Максим с утра назвал им адреса нескольких госпиталей, находящихся под патронажем монастырей. Филипп с Олегом отправились на поиски сразу же после завтрака. Дело осложнялось тем, что Одинцов не мог вспомнить местности, где был монастырь, откуда он чуть не выкрал Диану. Набрел он на него той поздней осенью случайно и все три дня прятался в кустах, никуда не отлучаясь и нетерпеливо подгоняя время.

Они отказались от коляски и от машины, предложенных Максимом.

— Мы пройдемся пешком, а потом что-нибудь подыщем, — сказал Филипп, — не хочу уж слишком взваливать на вас свои проблемы. Вы и так рискуете, приютив меня.

— Если ты и вправду не виноват, я считаю своим долгом помогать тебе, — ответил Максим и посмотрел в глаза Филиппу.

«Неужто не верит? — пронеслось у Филиппа, — проверяет? Он ведь знает меня не один год!» Филипп немного огорчился такому открытию, но понял состояние Максима и зла не держал.

* * *

В монастыре отслужили службу, и молодые послушницы вместе с монахинями отправились по кельям.

— Диана, я тебе весточку от Филиппа принесла, — тихо шепнула Анастасия. После того как она оправилась от болезни, никто не мог понять, что произошло с этой спокойной и милой девушкой. Ее как будто подменили. То она хохочет и заигрывает со всеми подряд, то днями молчит и исступленно молится. А письма… Письмами она извела Диану совсем.

Диана посмотрела на подругу удивленными глазами. Опять. Который уже день она морочит голову придуманными историями о письмах Филиппа.

— Опять смеешься надо мной? Не надо, прошу тебя, оставь меня в покое! — чуть не плача произнесла Диана и быстро исчезла в своей келье.

— Ха-ха, вот дурочка! Я ведь и вправду тебе кое-что показать хочу, — смеялась Анастасия и, прячась от несуществующих свидетелей, стала острожно доставать из нижних юбок… листья клена.

— Вот они, письма Филиппа! А мне никто не верит. Может, Антонии показать? Точно! Уж она наверняка поверит мне! — разговаривала сама с собой Анастасия. Взгляд ее был нездоров и глаза светились каким-то неестественным огнем. Руки дрожали, всклоченные волосы разметались по лицу.

Она бегом направилась к Антонии и без стука ворвалась в келью.

— Что такое? — возмутилась игуменья. — Дитя мое, что с тобой? — она подошла к Анастасии, удивившись ее состоянию.

— Вы мне верите? — спросила Анастасия, поглядывая на дверь и озираясь по сторонам. — Верите? Я больше никому не могу доверить свою тайну, да и не верит никто.

— Да, да, детка! — поспешно ответила Антония.

— Тс-с-с, — Анастасия по-детски приставила пальчик к губам и стала рассыпать перед Антонией листья клена. — Вот это письма! Берегите их! Диана ими очень дорожила, а теперь не хочет! Гонит меня как чумную, но она добрая, просто не верит мне!

Антония смотрела, как настойчиво Анастасия пытается убедить ее в правоте своих действий и помыслов, и жалела бедную девушку. Она собрала листья и аккуратно сложила их на столе.

— Значит, он писал ей письма, а ты передавала? — тихо спросила она.

— Да, матушка! Но я не совершила ничего греховного! Это моя сестра Елена сводницей была и с ними убежать хотела, оставив меня! — плача, произнесла она. — А вчера она во сне ко мне приходила и просила прощения. Теперь я прошу прощения у вас, — Анастасия низко опустила голову. Капли слез падали на пол и расплывались маленькими дождинками.

Внезапно она подняла глаза к потолку и засмеялась. Антония не на шутку испугалась. После того, как из госпиталя выписался Гроцев Александр, Анастасия сникла совсем. Многим было известно, что между молодыми людьми завязывались довольно нежные отношения, но когда Антония узнала об этом, она тотчас же попросила Гроцева покинуть госпиталь. Еще не совсем оправившаяся от болезни, Анастасия тяжело переживала разрыв с нежным Гроцевым, потому, наверное, и блажить стала.

— Ничего! Это ей только на пользу! — рассудила после отъезда Александра Антония. Но, как видно, ошиблась. Анастасия стала с той поры сама не своя.

— К нам скоро приедут гости! От них идет одна беда! — закричала Анастасия и выбежала из кельи Антонии.

Игуменья только вздохнула и начала размышлять: как поступить?

Наутро ей сообщили, что в госпиталь приезжает делегация врачей во главе с Чернопятовым, и монахиням с послушницами надо присутствовать при встрече в госпитале и быть там до отъезда делегации.

Антония быстро собрала девушек и они пошли в госпиталь. Чернопятов в окружении своей свиты выглядел как настоящий царь-сатана. В черных одеждах, с длинной черной бородой и совершенно лысый, он наводил панический страх не только на детей, находившихся в госпитале, но даже и на взрослых.

Антония почтительно встретила гостей и предупредила, что мать-настоятельница в настоящий момент находится по делам в городе, встречается с благотворителями.

— Похвально, похвально! — поглаживая бороду, сказал Чернопятов, а сам похотливо поглядывал на молоденьких монахинь.

Диана смотрела на Дмитрия Богуна и мысленно проклинала его. Он узнал ее сразу и, хищно улыбаясь, поздоровался. Она кивнула и прошла мимо.

«Интересно, кого они в этот раз заберут?» — спросила девушка сама себя и помолилась, чтобы это не были ее подруги, а особенно Анастасия. Бедная Настя совершенно в последнее время на себя не похожа. Редко сейчас Диана сидела с ней в келье или гуляла, а когда они сталкивались, Анастасия рассказывала ей совершенно невероятные вещи, и если Диана начинала сомневаться в их правдоподобности, Анастасия тут же обижалась, обзывала Диану последними словами и убегала.

Только придуманные рассказы Анастасии о будущей жизни Дианы и Филиппа веселили ее и вселяли надежду. Но Анастасия, кажется, стала говорить очень много и не по делу. Диана жалела ее, как могла успокаивала, когда та плакала или скучала по Елене, но вскоре и это стало невыносимо.

— Скоро я умру, Диана, поэтому и хочу взять от жизни все, что она может подарить! — сказала как-то она и умчалась в поле. И сколько Диана ее ни искала, найти не могла, а рассказать никому не отважилась. Анастасию сразу бы отправили в психлечебницу. А там она и вовсе бы сгинула.

Но ранним утром следующего дня, когда Диана выглянула в окно кельи, она увидела Анастасию с каким-то солдатом, провожавшим ее.

— Что ты себе позволяешь? — воскликнула Диана, когда Настя вошла в келью. — Ты не должна себя так вести! Почему я так не поступаю? Мне ведь тоже нелегко! — она плакала, понимая, что это бесполезно. Ничто и никто теперь не спасет девушку, которую тоска довела до этой страшной и неизлечимой болезни.

Как-то Диана спросила у Антонии:

— Вы знаете Анастасию не первый день, да и ее родственников тоже, скажите, ее можно излечить?

— Нет, дитя мое, — стальным голосом ответила Антония, — отец бедняжки в конце жизни стал таким же, как и она. Очень жаль, что нашу сестру и дочь постигла такая участь в юном еще возрасте.

Верила ей Диана с трудом, но ее слова подтвердили и родственники, приезжавшие проведать Анастасию.

Сейчас она превращалась в ребенка. Ее ребенка, и Диана добилась, чтобы Анастасию оставили под ее присмотром. Антония хотела отправить ее на лечение, но Диана, плача и умоляя, все-таки разжалобила сердце игуменьи.

Частенько вечерами Анастасия умудрялась выйти из монастыря и гулять по улице. Это было небезопасно и неприлично, поэтому и Антония, и мать-настоятельница хотели от нее избавиться, пока она не не наделала глупостей.

…Диана молилась в маленькой часовне.

— Что, прячешься от меня, невеста? — раздался позади голос. Диана вздрогнула, узнав его.

— Даже не смей так меня называть! Припозднился невестой меня величать, я давно уже Филиппу принадлежу! — резко оборвала она его и хотела уйти. Он же крепко схватил ее за руку и, приблизив к ней свое лицо, сказал, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Твой лекарь разбился, когда из тюрьмы хотел сбежать! Вот видишь, я сказал когда-то, что добьюсь своего, так тому и быть! Даже эта старая стерва тебя теперь не спасет! Мне все равно, кому ты раньше досталась! Главное, что его сейчас нет! — он отпустил ее.

Диана выскочила из часовни и помчалась куда глаза глядят. Далеко убежать она не могла, села под дубом и горько заплакала.

— За что мне все это? Филипп, зачем ты меня оставил?

Ее нашла Анастасия. Девушка как будто на время пришла в себя и прозрела. Никаких признаков душевной слабости и нездоровья не выдавало ее лицо, и в Диане даже проснулась робкая надежда. Анастасия заботливо укрыла подругу пледом и привела в келью.

— Он лжет! Ты ему не верь, но тебе надо умереть, прежде чем с Филиппом встретиться! — не глядя в глаза Дианы, сказала Анастасия.

Та лишь тяжело вздохнула.

«Я уж думала, что она поправляется, а она опять за свое!» — подумалось ей.

Вечером она и не обратила внимания, что Анастасия исчезла. Проснувшись в четыре утра от жажды, она заглянула по обыкновению в ее келью и увидела, что ее постель даже не смята. Диана бросилась искать ее повсюду. Не было еще одной молоденькой послушницы. Диана помчалась в келью Антонии за помощью, но и ее не было на месте.

Глава 20

Она вышла за ворота и поглядела в сторону госпиталя. В двух палатах горел свет, было видно, что там что-то происходит. Она добежала до госпиталя, а когда услышала крик Анастасии, не помня себя, влетела в палату и застала там страшную картину.

Трое мужчин, двое из которых были Чернопятов и Дмитрий Богун, измывались над несчастной девушкой. Они даже не заметили Диану. Лицо Анастасии было в крови, она пыталась от них отбиться, но получала за это сильные пощечины. Ее молодое и нежное тело поганили эти сволочи. У Дианы перехватило дыхание.

— Что, что вы делаете? — закричала она и кинулась на помощь. — Это же ребенок! Она больна! — слезы катились из глаз, а злость и ненависть добавляли сил.

Она выхватила почти бесчувственную Анастасию, накинула на нее платье и почти бегом выскочила из палаты, пока трое насильников приходили в себя от внезапного визита Дианы.

— Бегите, догоните и убейте! Обеих! — приказал Чернопятов Дмитрию и Сергею Вишнякову, третьему участнику. — А потом надо срочно уехать! — уже себе сказал он.

Чернопятов понимал, что всему когда-то приходит конец. И общественный резонанс мог быть таким, что от него и его свиты и следа не останется. Как говорят: «Сколько бы веревочке не виться…» Он рассудил, что надо покинуть монастырь как можно скорее.

Дмитрий и Сергей выскочили из палаты и помчались вслед за девушками.

— Послушай, Сергей, я сам разберусь с ними. Ты схоронись где-нибудь, а потом вместе вернемся, хорошо? — попросил Дмитрий.

— Ладно, — согласился Вишняков. Явное желание оказаться подальше от всего, что здесь происходит, было в Вишнякове сейчас самым главным, и он с удовольствием остался пережидать у ближайшего стога сена.

— Быстрее, Анастасия, ну же, помоги мне! — Диана тащила ее на себе и тут к своей радости увидела невдалеке силуэты двух женщин. Антонию она угадала сразу.

— Антония! — закричала Диана, видя, что женщины идут совсем в другую сторону. — Антония! — повторила Диана, но их не слышали. — Мама!!! — закричала из последних сил Диана, и тут Антония обернулась.

Сколько сразу чувств всколыхнулось в душе старой игуменьи, не описать, но этот крик отчаяния, зов о помощи, полный трагических нот, влил в ее тело новые силы, и она, не останавливаясь и не чуя усталости, побежала на зов своего ребенка, как и любое другое живое существо, стремящееся спасти свое дитя.

Последнее, что увидела Диана, как Антония подбежала и склонилась над ней, потом она надолго потеряла сознание.

А с другой стороны бежал Дмитрий. Расстояние между монастырем и госпиталем было небольшое.

Антония первая склонилась над телами дочери и Анастасии. Она в ужасе глядела на них и не знала, что думать, что делать?

— Антония, я сам позабочусь о них! — сказал подоспевший Дмитрий. — Мне кажется, я знаю в чем дело. Анастасия пыталась покончить с собой, а Диана ей помешала.

Игуменья недоверчиво посмотрела на молодого человека, но сильный испуг и вера в добрые намерения верного ученика известного медицинского светила Чернопятова, заставили в этот момент Антонию принять помощь Дмитрия. Дмитрий помог женщинам отнести девушек в лазарет.

* * *

— Ты должен был убить их! — кричал Чернопятов. — Ладно, Анастасию не трогай, Бог ее без того разума лишил, но вот с Дианой надо что-то решать! Второй раз община тебе не простит. Я пока промолчу, но тебе полдня на то, чтобы от нее избавиться!

Дмитрий, до боли сжав кулаки, молча выслушал гневную речь своего шефа и, ничего не говоря, покинул комнату.

«С одной стороны он прав, — думал Дмитрий, — но ведь я люблю ее! Как я могу лишить жизни человека, которого люблю?»

Не прошло и часа, как прибежал Вишняков:

— Никас требует, чтобы ты немедля покончил с Дианой! Нам дан приказ возвращаться в центр!

Дмитрий, не раздумывая больше ни минуты, помчался в лазарет.

«Все равно любви от нее мне не добиться, а что может быть хуже? Хуже только отречение и гнев общины, а это еще страшнее — это смерть!»

Антония после бессонной ночи решила на несколько минут оставить дочь, чтобы немного передохнуть и перекусить, и в этот момент Дмитрий, придерживая в кармане пузырек с ядом, пришел в монастырь. Охрана, выставленная Антонией, знала Дмитрия в лицо и потому безропотно пропустила его.

Диана лежала в беспамятстве. Бледная, с впалыми щеками, она была похожа на покойницу. Распущенные волосы разметались по подушке, и только прерывистое дыхание говорило о том, что она еще жива.

— Диана, Диана? Ты меня слышишь? — тихо спросил Дмитрий. Она слышала его, но ей чудилось совершенно другое. Ей мнилось, что она рядом с Филиппом, счастливая и спокойная.

— Диана, я пришел попрощаться! Прости меня, любимая! — он схватил ее за руку и нежно поцеловал.

— Не уходи, — тихо произнесла она, — не оставляй меня здесь.

Дмитрий опешил. Конечно, он знал, что эти слова обращены не к нему, но вдруг на мгновение представил, что Диана говорит именно с ним. И тут же стряхнул с себя это наваждение, ведь действительность куда реальнее. Он вскочил и, не раздумывая больше, быстро приготовил зелье. Приподняв девушке голову, он влил ей микстуру и вышел. Буквально через полчаса Диана перестала подавать признаки жизни.

Утром следующего дня Чернопятов покинул госпиталь, убедившись, что Диана умерла.

* * *

На следующий день, после утомительных поисков, Филипп и Олег уже решили было направиться домой, как извозчик рассказал им о госпитале, находящемся на противоположной окраине Новгорода.

— Нам же все равно возвращаться в том направлении, так что можно и заехать! — предложил он, надеясь, что заработает еще.

Филипп устало посмотрел на Олега, тот кивнул и приказал кучеру ехать в том направлении.

Смеркалось.

— Как мы представимся? — спросил Олег.

— На этот раз я не намерен представляться! Я просто скажу, кого ищу и буду искать, пока не найду, пусть только попробуют остановить!

— Их может остановить только звон монет, которые у нас, к твоему сведению, кончаются, — предупредил Олег. Филипп только отмахнулся.

Они подъехали к воротам, и Филипп увидел маленькую церковь, прилепившуюся к монастырю. Сердце забилось: он узнал эти места.

— Она здесь! — сказал он.

Они поспешно вышли из кареты и направились к госпиталю. Часовой остановил их, но, выслушав, пропустил к взводному.

— Мне кажется, он может вам объяснить кое-что, — опустив глаза, сказал молоденький часовой. Филипп бегом было направился в казарму, но что-то в голосе часового заставило его остановиться на полушаге и обернуться.

— Ч-ч-то объяснить? — спросил он.

— Вам лучше… — хотел сказать часовой, но Филипп схватил его за отвороты мундира и, глядя в глаза, спросил еще раз:

— Где она? Что с ней?

Отвечать солдату не пришлось. В его глазах Филипп прочел ужасный ответ.

Он отпустил часового и, глядя безумными глазами, повторял:

— Нет, нет, нет! Не может быть! Нет! Я не верю!

Олег подхватил брата и постарался вывести за ворота.

— Филипп, погоди! Может, это не она! — успокаивал он.

— Это она! Этот солдат, я уверен, говорил о ней, но я не верю, что она умерла! Понимаешь?

— Нет! — ответил Олег.

— Олег, я всегда чувствую это! У меня какой-то дар, я могу чувствовать лучше, чем все остальные! Я знаю, что она не умерла!

Внезапно его осенила какая-то мысль, он развернулся и побежал обратно. Но на посту уже собралось достаточно солдат, вызванных часовым.

— Кто-нибудь скажет, был ли здесь Дмитрий Богун? — чуть не плача, спрашивал Филипп то одного, то другого.

Все стояли словно каменные изваяния и молчали. И среди этой тишины вдруг скрипнула дверь лазарета. В свете проема двери показалась худенькая фигурка девушки. Было видно, что любое движение доставляет ей боль, но она упорно двигалась вперед. Филипп растолкал солдат и медленно пошел навстречу ей. Подойдя ближе, он чуть не потерял дар речи.

«Боже! Да это же Елена!» — но потом вспомнил, что у Елены есть сестра Анастасия, и понял, что перед ним именно она.

— Подойди ближе, Филипп, — сказала она, — я услышала, как ты спрашивал о Богуне, и сразу поняла, кто ты и зачем пришел. Диану похоронили.

Она замолчала. В воздухе повисла тишина. Все понимали, что сейчас переживает Филипп, ведь всем им приходилось когда-то хоронить дорогих им людей, а кому-то еще придется. Диану знали все и очень любили. Потому ее смерть казалась нелепой и чудовищной ошибкой.

— Ей надо заново родиться, чтобы быть с тобой! — сказала Анастасия и засмеялась. — Ведь я правду ей говорила, а она мне не верила! Иди, иди к ней! — ее смех надолго останется в памяти Филиппа.

Люди смотрели на нее и жалостливо отводили глаза, все, кроме Филиппа. Он внимательно прислушивался к ее словам и все больше находил в них смысла.

«Заново родиться, заново родиться, без тебя она умрет!» — эти слова горящими стрелами обжигали его. Они крутились в голове, не находя выхода.

«Когда-нибудь блаженный поможет тебе спасти свою любовь от смерти!» — вспомнил он слова деда и, круто развернувшись, помчался в сторону кладбища.

— Захватите лопаты! — крикнул он солдатам и Олегу. — Она жива! Ее надо быстрее спасти! Торопитесь!

Солдаты стояли в оцепенении и не знали, как поступить. Они вопросительно смотрели на взводного в ожидании приказа. Вероятно, если бы не общая любовь и привязанность к Диане, он бы ни за что не приказал своим парням помочь Филиппу, но огромная вера в его глазах заставила старого бойца кивнуть солдатам в знак согласия.

Глава 21

Филипп и сам не знал, как он в полной темноте на неизвестном кладбище смог найти могилу Дианы. Наверное, чувствовал.

Он, словно одержимый, стал руками раскидывать свежую землю. Вскоре подоспели солдаты с факелами и лопатами.

Олег попытался оттащить его, но это было невозможно. Филипп обезумевшими глазами смотрел на них, а потом припал к земле.

— Она стонет! Вы слышите, она стонет? — спрашивал он, а потом, видя, как недоверчиво они смотрят на него, стал тянуть их к земле. Первым нехотя прислонил ухо к земле Олег. Ему было жаль Филиппа, и он сделал бы что угодно, лишь бы как-нибудь облегчить его страдания.

— Черт! — выругался Олег. — Что за чертовщина? Ты колдуешь, что ли? — спросил Олег, глядя на Филиппа. Тот понял, что Олег тоже услышал.

— Ну что? Я прав? — судорожно спросил он. Тут к земле припали еще несколько солдат и тоже услышали сквозь рыхлую плоть земли протяжный стон.

— Быстро! — раздался голос взводного. — Быстро, но осторожно раскапывайте, не напугайте ее! Мало ли что с ней сделали! Быстрее, ребятки! Надо ее обязательно спасти! — Солдаты, до конца еще не веря в случившееся, осторожно принялись раскапывать могилу, молясь, чтобы все закончилось благополучно.

Филипп помогал им руками, но потом Олег оттащил его. Наконец лопаты застучали по деревянной крышке гроба, и тут солдаты, отбросив лопаты, стали потихоньку руками разгребать землю. Плач и стоны Дианы, слышные теперь отчетливо, разрывали им сердца, и они были рады, что смогли вовремя помочь, и мысленно благодарили Филиппа за своевременность его действий. — Я здесь, Диана, любимая, слышишь меня? Ответь, Диана… — со слезами в голосе говорил с ней Филипп. И тут же обратился к солдатам:

— Если она не узнает, что с ней произошло, так будет лучше. Что делать?

— Ты забирай ее отсюда сразу, увози подальше и никогда не рассказывай о том, что с ней произошло, — посоветовал один солдат и протянул Филиппу руку, — я Иван Медведев. Я очень поражен твоим поступком и верю, только настоящая любовь способна на такие чудеса! И ты это совершил!

Гроб уже подняли и потихоньку отрывали крышку.

— Уберите свет, чтобы она не видела, что здесь происходит! — приказал Медведев. Так и поступили. Солдаты отошли, а Олег с Филиппом продолжили их дело.

— А-а-а, ма-ма-а-а, — послышался тихий голос Дианы.

Крышка открылась и она подняла глаза.

— Филипп? Ты пришел? — спросила она и протянула к нему руки. Он заплакал. Такое не мог выдержать и он. Он схватил ее и поднял на руки, крепко прижав к груди. Двое солдат быстро убрали гроб. Филипп видел, что она еще не в состоянии что-то осознавать, и это ее спасало.

Там же и договорились, что кроме присутствующих никто больше не узнает о том, что Диана жива и находится с Филиппом.

— Поймите, ради ее безопасности и ради нашей любви, свидетелями которой вы являетесь, я прошу вас сохранить молчание! Никто не должен знать, что она жива! Никто! — сказал Филипп.

Солдаты поклялись в молчании. А Медведев добавил:

— Вам нужно уехать быстрее, ей необходима врачебная помощь. Берите нашу машину, а с кучером я сам расплачусь! Поезжайте, и не теряйте ни минуты!

— Спасибо тебе! Но я сам врач и теперь смогу спасти ее, а машина тебе самому пригодится, — сказал Филипп и крепко пожал ему руку в знак благодарности.

— Поезжайте, — перебил его Михаил, — поезжайте с Богом! — и перекрестил их, проводив за ворота. Филипп почувствовал это крестное знамение спиной. Словно раскаленными щипцами провели.

— В наш век, а творится что-то поистине чудовищное! — сказал сам себе вслух Михаил и устало сел на землю.

Так никто и не узнал, что случилось той ночью на кладбище. Только одна Анастасия, обладавшая даром ясновидения, знала об этом, но ей никто не поверил.

* * *

Уже ближе к рассвету они вернулись домой. Диана так и не могла до самого утра прийти в себя и что-то понять. Это было на пользу ей же самой.

— Надо придумать какую-нибудь легенду, — предупредил Олег.

— Сначала мы послушаем ее, а потом придумаем, что говорить, — ответила Ольга.

Максим быстро связался с полицией и доложил о творящемся безобразии на территории госпиталя и прилегающего к нему монастыря.

— Вы должны послать туда жандармов и сведущих медиков, которые смогли бы дать заключение о состоянии здоровья Анастасии Блиновой! — убеждал он полицмейстера.

Тот нехотя послал своих людей. Солдаты, помогавшие Филиппу и Олегу, пострадали от их визита. Анастасию признали невменяемой, и многочисленные свидетели ее ночных похождений не смогли установить, что в ту злополучную ночь Анастасию изнасиловали.

Чернопятов вместе со своими людьми быстро ретировался, не оставив адреса и вообще никаких сведений о себе. Филипп только раздраженно размахивал руками, понимая безвыходность положения:

— Я сам должен найти его! Сам, я не могу больше ни на кого уповать! Ни на Бога, ни на черта!

— Мы тебе поможем! Слава Богу, мы не относимся ни к одной из перечисленных тобой категорий, — сказал Максим и улыбнулся, желая немного ободрить друга. Филипп посмотрел на них с благодарностью, но покачал головой:

— Вы и так помогли, и этого больше, чем достаточно!

Он поднялся на второй этаж, где находилась Диана:

— Извините, я бы хотел побыть немного наедине с ней, — сказал он сиделке, и та безропотно вышла из спальни.

Прошло около месяца. Диана постепенно приходила в себя. Она узнавала всех, и это давало уверенность в том, что она выздоравливает.

— А что с Анастасией, Филипп? — спросила она как-то.

— Она под покровительством Антонии, — сухо ответил он.

— Она ничего не знает обо мне? — спросила Диана.

— Никто ничего не знает, мы тебя… выкрали, — он откашлялся.

— Думаю, ты правильно поступил. Да, это самое лучшее, — сказала она, глядя перед собой.

— Диана, я люблю тебя, — произнес Филипп и посмотрел на нее. Ей и не надо было ничего отвечать, он и так понял, что это взаимно.

Он впервые ее поцеловал. Почувствовав сильное волнение и желание, он тут же решил сказать ей о своих чувствах и планах заодно, чтобы она была уверена в его любви и серьезных намерениях.

После обоюдных признаний он наконец произнес:

— Диана, тебя разыскивает Дмитрий Богун. Я знаю, что случилось с Анастасией! Не спрашивай меня ни о чем, я сам не понял, откуда мне это известно. Просто, когда я разговаривал с ней, я все видел в ее глазах! Так вот, тебя надо будет спрятать — и подальше, и надолго.

— А как же ты? — спросила.

— Я буду искать Богуна и его свору, чтобы положить конец их деятельности!

— Когда все это кончится, Филипп? Когда мы сможем жить спокойно и счастливо? — она поднялась с подушек и обняла его за шею.

— Ничего, все образуется, все будет хорошо, — успокаивал он ее.

— Мы не можем здесь оставаться? — спросила она.

— Нет, Максим — человек известный, и его дом часто посещают гости. Они могут увидеть нас, а нам это совершенно ни к чему, да и рисковать семьей сестры я больше не могу! Это моя беда, и я должен сам с нею справиться! — сказал он.

— Когда мы уезжаем? — спросила Диана.

— Думаю, что скоро, — он посмотрел в печальные глаза Дианы и попытался сразу же успокоить ее, но получилось наоборот. — Милая, мы пока не можем открыто показываться на людях. Это какая-то горькая ирония судьбы, для всех твоих врагов ты умерла, а я… я просто беглый, которого наверняка если не считают мертвым, то уж разыскивают непременно.

— Но я верю, что все будет хорошо, — тихо продолжила за него Диана, крепко сжав его сильную ладонь в своих нежных руках, — я буду молиться за тебя, за нас, за наше будущее.

Глава 22

Вечером Диана уже могла спуститься к ужину, и за столом они решили рассказать родственникам о деятельности Богуна и о своих планах.

— Тебе некуда сейчас идти! — возразил Максим, и Олег его поддержал.

— Брата я знаю, он упрям, и не думаю, что мы сможем его остановить, но, Филипп, послушай, оставь Диану у нас, пока все не образуется! — просила Ольга.

Диана вскинула на нее глаза и прижалась к Филиппу.

— Я больше никогда не расстанусь с ним, — сказала она решительно, и все поняли, что бесполезно отговаривать их. Они слишком долго ждали этой встречи, им столько пришлось пережить и вместе, и по отдельности, что было бы глупым сейчас предлагать им расстаться.

— Я нанял несколько человек, которые сейчас ищут Богуна и Чернопятова. Они будут следить за ними до тех пор, пока не обнаружат что-нибудь. В любом случае я дам тебе знать, только не теряй связи со мной. И знай, что всегда можешь рассчитывать на нашу помощь! — сказал Максим.

— Мне нужно как можно скорее добраться до Емельяна Сварова. Он человек мирный и всегда готов мне помочь, тем более, что живет в такой глуши, куда полиция, разыскивающая меня, не доберется, и нам с Дианой будет безопасно там некоторое время, — сказал Филипп, крепко обнимая невесту.

— Да, ты прав, некоторое время вам надо где-то схорониться, — сказал Олег. — Я помогу вам с переездом и провожу до Екатеринбургской губернии, а там посмотрим.

— Хорошо, — согласился Филипп.

В Новгороде Дмитрия отыскать не удалось.

— Они теперь спрятались, но ими уже занимается государственная полиция. Они в розыске, и им никуда не деться, — сказал Максим.

— Это хорошо, — только и ответил Филипп.

Максим многозначительно молчал и смотрел перед собой. Несколько раз глубоко вздохнув, он отвел глаза от вопросительного взгляда Филиппа и произнес:

— Когда наше начальство отчитывалось за деятельность общины антигиппократов перед императором, рядом был Распутин, и он произнес такие слова:

«Император, прикажите словить этих злодеев! Ежели не лишить общины главаря, они запрячутся, но все равно будут существовать еще много десятилетий», — а потом рассказал об этой секте такие чудовищные вещи, что на миг я подумал, может, он сам в ней состоит?

— Нет, он не состоит! — возразила Диана. — Если бы он состоял — он был бы главным, а их главного я знаю в лицо, и видела, как перед ним преклоняются остальные.

— А ты знаешь, ведь ваша мать-настоятельница — жена Чернопятова, — сказал Максим, не глядя на девушку.

У Дианы от удивления перехватило дыхание. Она стала бледна, губы задрожали, и Филипп испугался.

— Что с тобой? — тихо спросил он.

— Н-н-нет, нет, ничего. Я просто вспомнила…

— Что вспомнила? — хором спросили мужчины.

Она вздрогнула от их голосов и ответила:

— Вспомнила, что он, когда приезжал к нам, вел себя с матерью-настоятельницей очень грубо и надменно. Мы еще всегда удивлялись такому отношению. Ведь никто не мог так открыто игнорировать ее и высказывать свое неудовольствие при ней. А Чернопятов пил безбожно вместе со своими прислужниками, приводил падших женщин в святую обитель, издевался над животными. Господи! Столько всего он творил! Его надо поймать! Он опасен, — закончила она свою речь и перевела дыхание.

Все внимательно слушали ее рассказ и живо представляли себе этого человека. Потом настала очередь Филиппа рассказать об обществе антигиппократов то, что он узнал от Прокопа Кулагина.

— К сожалению, властям это стало известно только недавно, и потому сейчас мы не можем отыскать их, — печально подвел итог Максим.

— Когда-нибудь их все равно найдут! — воодушевленно воскликнул Олег.

* * *

Вот и долгожданный конец поездки! Филипп вздохнул с облегчением.

«Интересно, как нас встретит Емельян? Будет ли рад?» — задавал он себе вопрос и, улыбаясь, сам себе же отвечал:

«Конечно, будет рад. Я это чувствую, мы будем заботиться о нем, и он полюбит Диану как дочь».

На вокзале, шумном и многолюдном, Филипп без труда определил, где их ждет Емельян. Протискиваясь среди огромных тюков, недовольных людей, наступая на собак, Филипп вдруг услышал зычный грудной голос Сварова.

— Филипп! Сынок! Я тута, — размахивая огромными, словно крылья, руками, Емельян быстро, насколько мог, приближался к ним. Диана, испугавшись этого большого, похожего на медведя мужика, прижалась всем телом к Филиппу и нахмурилась. Она смертельно боялась незнакомых людей.

Филипп остановился и с безграничной любовью и уважением посмотрел на Емельяна. Вот он развел руки для дружеских объятий и кинулся к Сварову. В этот момент он понял, насколько этот человек ему дорог.

— Емельян Иванович! — и Филипп потонул в объятиях добродушно смеющегося мужика. Диана осталась стоять одна, растерянная и испуганная, словно маленький ребенок. Наконец Филипп вспомнил о ней и, вырвавшись из рук Емельяна, обнял ее и представил ему.

— Это моя невеста, Иваныч! — по-свойски сказал Филипп и, увидев, как расплывается в улыбке лицо немногословного Сварова, добавил:

— Диана, — потом, повернувшись к ней, произнес, — Диана, это тот самый человек, о котором я тебе столько рассказывал.

— Да, мне очень приятно. Я… — она растерянно поглядывала на Филиппа, так как Емельян уже раскрыл для нее свои объятия.

— Ну же, — подтолкнул ее, смеясь, Филипп, — это хороший человек. Он не сделает тебе ничего дурного.

Она внимательно выслушала своего жениха и взглянула на Емельяна. Тот сразу понял, что девушка многое пережила. Он смягчил свою улыбку, насколько смог, и сам подошел к ней:

— Ну, детонька, не боись. Я теперь вместо отца тебе буду. Жаль только, что Прана не дождалась такого счастья, — и посмотрел на Филиппа, — она ведь умерла. Горько мне, жизнь вместе прожили, думал, не выдержу одиночества. Но вы мне явились на избавление. — Он взял ладони девушки своими большими шершавыми руками и нежно сжал их.

Диана опустила глаза. Тут из-за спины Емельяна Ивановича показался разбитной парень и спросил:

— Ну что, хозяин, до дому едем?

Емельян встрепенулся и, приобняв молодых людей, ответил:

— Да, Гришка, вот чемоданы. Филипп, доченька идите, идите, — он подтолкнул их, а сам тяжелой поступью побрел следом.

Всю дорогу до самого дома Гришка не переставал болтать. Его рассказы носили поучительно-ознакомительный характер. Он рассказывал обо всем, что встречалось на пути их следования, сдабривая свой рассказ язвительными характеристиками. Напрасно Емельян пытался заставить его замолчать. Гришка только вздыхал нарочито трагически и продолжал болтать. Филиппу он понравился сразу, да и глаза Дианы, заблестевшие впервые с момента приезда, говорили о том, что Гришка небезопасный человек.

Дом Сварова был добротным строением с красивым крыльцом и большими окнами, выходившими на тихую улочку города, с одной стороны, и окнами поменьше во внутренний двор, с другой. Ворота открылись, и показалась немногочисленная прислуга. Емельян уже года два не занимался пушниной, но слуг держал.

— Вот и прибыли! — сказал он торжественно. — Теперь ты, доченька, будешь здесь хозяйкой при Филиппе. И слава Богу, что мне, я надеюсь, удастся избежать этих непривычных домашних хлопот, которыми обычно занимаются женщины. — Этими словами он хотел придать девушке немного уверенности в том, что она здесь не чужая и не должна бояться никого. Филипп это понял, в душе искренне благодаря Емельяна.

Филипп и Диана сразу почувствовали себя как дома и были по-своему счастливы и благодарны Емельяну. Ведь после стольких мучительных месяцев они, наконец, могли спокойно спать, есть, говорить.

Немногочисленной прислуге было строго-настрого наказано никому не говорить о приехавших. Филипп и Диана жили в своем мире. Гуляли по саду, долго сидели в огромной просторной зале, где каждым вечером читали книги и пили душистый чай.

Филипп, несмотря на настойчивый и красноречивый отказ Емельяна, все же заплатил ему золотом, и теперь искал, как бы устроиться на работу.

— Боюсь навыки свои потерять. Надо что-то делать, лечить ваших слуг каждый день не имеет смысла, — как-то заявил он, и утром следующего дня, пока Диана еще спала, ушел в город в поисках работы. Но все пока было напрасно.

Глава 23

Вечерело. Одинцов вошел в пустеющий городской парк и медленной, усталой походкой побрел по тропинке. Холодный ветер обдувал лицо и пытался забраться за ворот пальто. Филипп решил сократить путь и решительно срезал дорогу. И тут остановился. По-своему удивительная и непонятная картина открылась его очам. На одной из лавочек сидела немолодая женщина с отроком. Рядом присел мужчина, который нежно держал мальчика за руку.

Женщина, улыбаясь, что-то безостановочно рассказывала ему, мужчина заинтересованно отвечал, а мальчик жадно слушал. Филиппу не было видно их лиц, но он чувствовал, что мальчик и женщина очень страдают. Филипп уж решил, что причиной страданий является мужчина, но…

Женщина поднялась и осторожно взяла мальчика под руку. И они медленным шагом направились по дорожке. Мужчина шел позади, беззаботно раскидывая опавшие листочки тростью. Филипп, пригнувшись, следовал за этой процессией и держался около женщины с мальчиком. И тут ветер донес до него обрывки фраз.

— Мама, а солнце уже село?

— Да, милый, уже смеркается, но не настолько темно, — ответила женщина, ласково гладя руку сына.

— Такой замечательный воздух вечерами в этом парке, поэтому я и люблю приходить сюда, — опять начал мальчик.

— Да, Станислав, я это знаю, и пока я в состоянии, я буду приводить тебя сюда каждый день, — ответила мать.

— Мне хорошо здесь. Спасибо.

Внезапно Филипп споткнулся и вскрикнул, чем и выдал себя.

Женщина инстинктивно прижала к себе сына, а мужчина, шедший позади них, бегом направился к кустам.

— Кто здесь, черт дери? — спросил он у лежащего Филиппа.

— Это я, — невозмутимо ответил он и стал приподниматься.

— Что ты делаешь здесь в такое время?

— То же, что и вы!

Мужчина растерялся.

— Но почему вы бродите по кустам? — удивленно-испуганно спросила женщина. — Ведь здесь есть тропинки, дорожки и нет никаких ограничений и запретов…

Она оглядела Филиппа с ног до головы и поняла, что этот красивый молодой человек — не бродяга и не хулиган.

— Мама, что происходит? — раздался красивый мелодичный голос мальчика.

Филипп встал и, не сводя глаз с мальчика, ответил:

— Извините, что помешал вам, я не хотел, так получилось.

Вдруг этот отрок, которого мать назвала Станиславом, осторожно отвел от себя руки матери и стал медленным шагом приближаться к Филиппу. Тот отодвинулся, мальчик угадал его движение и, повернув налево, опять пошел на него.

— Постой, пожалуйста! Ты… Ты первый, кого я чувствую. Я могу идти за тобой, не боясь! В тебе есть сила! — на лице мальчика блуждала лихорадочная улыбка. Внезапно он растерялся и, опустив плечи, сгорбился и стал похож на старика. Его глаза стали пусты, а речи медлительны и бесцветны.

— Мальчик мой! Станислав! О чем ты говоришь?! — взмолилась мать, а потом, обернувшись к Филиппу, спросила: — О чем он говорит? Что это было? Почему он так поступил?

— Я не разбираюсь в душевных болезнях, я обычный знахарь, — ответил Филипп.

— Но с ним такое впервые! Молодой человек, — с мольбой в голосе обратилась к нему женщина, — если вы можете, помогите ему! Я… я вас отблагодарю! Он вас чувствует, значит, может еще поправиться! Он слеп, но это не врожденная слепота, помогите! Я вас умоляю! Он не душевнобольной! — она не рыдала, не закатывала истерики, она просто смотрела на него глазами, полными отчаяния и надежды. Было видно, что женщина пережила очень много горя и страданий, но умела держать себя в руках. Филипп растерялся.

— Помилуйте! Но я даже… — он хотел объяснить, что не в его силах спасти мальчика, но слова застряли у него в горле. Внутренний голос сказал ему, что он сможет.

Он опустил глаза и отступил от женщины на шаг. К ней подошел мужчина, наблюдавший за этой сценой. Он накрыл ее ладонь своей рукой и стал что-то тихо нашептывать, успокаивая ее. Филипп подошел к отроку.

Станислав стоял, не шелохнувшись, и Филипп, подойдя ближе, испытал необъяснимое чувство смятения. Он протянул руку и внимательно посмотрел на мальчика. Спустя мгновение, мальчик тоже вытянул свою бледную, худенькую ручку навстречу Филиппу.

— Ты чувствуешь тепло? — спросил Филипп.

— Да, но не только. Мне кажется, что мы с тобой единое, — ответил Станислав.

На улице уже совсем стемнело, и Филипп почувствовал, что дальше находиться здесь опасно, да и бесполезно.

— Мне трудно здесь сосредоточиться. Мне нужен свет, — сказал он.

Через четверть часа машина привезла их к дому губернатора. Филипп понял это сразу, как только они подъехали. Емельян не раз показывал ему этот дом, хвалясь своим знакомством с таким человеком, как Плетнев. И только теперь он вспомнил рассказ Емельяна о единственном сыне губернатора, болезненном мальчике.

Филипп осмотрел дом и убедился, что Емельян говорил правду. Губернатор был богатым человеком, но богатство это не принесло ему радости. Если бы Станислав был здоров…

— Если вы поможете нашему сыну, мы не останемся в долгу, — произнесла женщина. Филипп заметил, что она так и не представилась.

Отец мальчика, тот самый Плетнев, оказался совсем не таким, каким представлял его Филипп. Он сразу же показал, насколько равнодушно относится к новому «спасителю» своего сына. Одной лишь фразы было достаточно, чтобы Филипп понял, что он не первый, пытавшийся вылечить Станислава.

— Слугами распоряжайтесь по своему усмотрению и, пожалуйста, не тешьте сына напрасными надеждами. Я боюсь, что он вовсе перестанет верить в свое выздоровление после вашего визита, а это ему крайне необходимо, — он вздохнул и, смутившись своей прямоты, добавил, уходя: — Надежда — это последнее, что человек теряет в своей жизни. Он еще слишком молод. Он должен верить, даже если до конца своих дней не прозреет.

Филипп промолчал. Что он мог ответить человеку, разуверившемуся в выздоровлении единственного своего ребенка?

Ответить он не мог, но вот сделать… Филипп чувствовал, что сможет помочь мальчику. Он знал, что сам недуг излечим, но вот не мог никак сосредоточиться, чтобы выявить причины, приведшие к слепоте.

Два дня он не выходил из дома Плетневых, занимаясь Станиславом. Домой Емельяну послали курьера, чтобы предупредить родных, что с Филиппом все в порядке.

— Начиная с сегодняшнего дня, закапывайте в каждый глаз по одной капле цветочного меда и продолжайте эту процедуру после прозрения, — устало сказал он перед уходом матери Станислава Вере Степановне.

— Так… Филипп, вы… Вы уверены, что он? — она была испугана, растеряна и до конца не могла поверить в то, что скоро ее сыночек сможет увидеть ее.

— Да, я уверен. Пока не снимайте повязку с его глаз, подождите до утра, а утром, — он улыбнулся, представив, как утром Станислав сам снимет эту повязку и придет к матери.

— Значит, вы смогли… — не то спросила, не то ответила она.

— Доброй ночи, Вера Степановна.

— Храни вас Бог! — она перекрестила его.

Филипп успел спуститься с крыльца и тут же без сил рухнул на холодную землю. Голову словно сжало тисками, а руки и ноги не хотели слушаться. Туман окутывал его сознание, он никак не мог выбраться из этой давящей и стягивающей пустоты.

Глава 24

— Филипп! Филипп, — донеслось до него издалека. Голос был такой нежный, ласковый и тихий, что под его звук он опять провалился в приятную дрему.

На этот раз ему приснился удивительно красивый, но в то же время и странный сон. Он стоял на обрывистом берегу реки. На противоположном берегу он увидел толпу людей, среди которых была его мать. Она что-то кричала ему. Он не слышал ее слов, но понимал, что она хотела сказать. Она была растеряна. Ее обреченный взгляд, опущенные плечи и потухшие глаза говорили о бесполезности того, что она скрывала всю жизнь.

— Зря, все это, напрасно. Ты все равно встретил его. Вы нашли друг друга, — говорили ее глаза. И тут она испуганно спряталась в толпе, но перед этим посмотрела за спину Филиппа. Кто-то или что-то ее страшно напугало. Филипп обернулся и… открыл глаза.

Перед ним стоял Иван Иванович Плетнев.

— С добрым утром, — произнес он. В его голосе было столько тепла, что Филипп улыбнулся. Плетнев сел рядом и облегченно вздохнул.

— Так что случилось? — спросил Филипп.

— Много чего. Но ты пока лежи, отдыхай. Тебе все расскажут после. Лежи, — он по-отечески накрыл Филиппа одеялом и вышел.

Филипп закрыл глаза и вспомнил сон.

«Что же это было? Предостережение? Намек? Ах, мама, мама, почему ты ушла так рано?»

Хотя он не любил жалеть себя, но именно сегодня ему так было необходимо присутствие и участие родного человека, что он позволил себе эту маленькую слабость.

«А почему, собственно, я здесь? И долго ли я тут нахожусь?!» — спросил он себя, удивленно осматривая богато убранную комнату.

Тут отворилась дверь и, сияя ослепительной улыбкой, вошел Станислав. Он смотрел на него! Станислав смотрел на Филиппа и улыбался!

Филипп все вспомнил.

— Как ты? — не скрывая своей радости, спросил он.

— Да вот, сам видишь, — улыбаясь, ответил Филипп. Станислав присел на край кровати и крепко пожал руку своему избавителю.

— У меня нет слов, только огромное чувство благодарности, — глаза мальчика блестели. Немного щурясь, он посмотрел в окно.

— Знаешь, для меня это и есть награда. Я очень рад, что сумел тебе помочь, — ответил Филипп. И сразу же переменив тон на более непринужденный, спросил: — А что со мной произошло?

Станислав оживился и, встав с постели больного, стал расхаживать по комнате.

— Ты упал без памяти возле крыльца. Мы благодарим судьбу, что это случилось у нас, а не где-нибудь по дороге. Папа вызвал к тебе лучшего доктора, но ты только сегодня пришел в себя.

Филипп нахмурил брови в неприятном ожидании.

— И сколько я здесь нахожусь? — спросил он наконец.

— Три дня. Да, сегодня три дня, — ответил Станислав.

Они еще немного поговорили, а потом Станислава позвала служанка.

— Мы с отцом собираемся посетить церковь, что на окраине города, а заодно навестим мою старую тетушку, которая ждет не дождется меня. Ты же понимаешь, все, что произошло со мной, это просто чудо, и все хотят воочию убедиться в этом. Кстати, тебя тоже вскоре ожидают подобные встречи. Молва о твоей чудесной силе уже разошлась по городу, — Станислав хитро подмигнул и вышел.

— Этого мне и надо! — сказал вслух Филипп.

Кого он не ожидал увидеть в доме Плетнева, так это Диану. Но зачастую даже самые заветные желания могут исполняться, словно по одному только велению сердца.

Как только он вспомнил о ней, ему страстно захотелось увидеть ее лицо, обнять ее и целовать, целовать без устали. Даже слезы навернулись на глаза. Он смял рукой край простыни и закрыл глаза. Вставать не хотелось, тело словно осталось бескостным.

— Можно и мне посетить самого знаменитого больного в нашем городе?

Он подумал, что это просто слуховая галлюцинация. Он даже не повернул головы.

— Нет, нет, не может этого быть, это просто мое желание и… — стал бормотать он, но глаз не открывал.

— … и твое желание сбылось, любимый, — зашептала Диана, стоя у его изголовья.

Он резко вскинул голову и посмотрел. Да, это была она. Его любовь, его печаль, его жизнь. Он, словно ребенок, потянулся к ней руками, а она опустилась на колени и стала целовать его руки.

— Слава тебе, Господи, за все! — молилась она сквозь слезы. — Я так… я так переживала, я думала, что сойду с ума. Филипп, любимый, я не переживу, если с тобой что-нибудь случится! Я живу благодаря тебе и ради тебя! Я так люблю, что мне порой страшно за нас!

— Милая, солнышко ненаглядное, — шептал Филипп, гладя ее по волосам, — я больше никогда тебя не оставлю и не дам тебе повода волноваться за себя.

Он целовал ее ладони, безотрывно смотрел в глаза любимой и молчал. Но она и так все понимала. Они уже давно общались без слов.

На следующий день они покинули гостеприимный дом губернатора и вернулись к Емельяну.

* * *

Вскоре Плетнев пригласил их к себе. По случаю выздоровления своего сына он давал бал, на котором должны были присутствовать Диана и Филипп. Это был их первый выход на люди. Филиппу удалось найти хорошую работу, и вскоре он должен был приниматься за дело.

… — Даже не знаю, стоит ли идти? — делился Филипп своими мыслями с Емельяном.

— Как? Ты еще раздумываешь? Ты что? Обидишь человека, коли не пойдешь! Он у нас человек хороший и уважаемый, ты не только его обидишь, но и весь честной народ! — уговаривал Емельян.

— А почему вот ты не идешь? — в свою очередь спросил Филипп. Емельян как-то грустно вздохнул и сказал:

— На празднике будет человек один, с которым мы во вражде состоим, не хочу с ним встречаться! Да и стар я уже для таких веселий!

— Ну, ты о старости рановато! А кто ж таков этот человек? Почему ты мне раньше не рассказывал об нем?

— Да не важно все это! Это мое дело, стариковское! Случится — помиримся, а нет, так и разойдемся с ним, — уклончиво ответил Емельян.

— Ну а все-таки? Имя хоть скажи, — не унимался Филипп.

— Тьфу ты! Прилип! — выругался Емельян. — Валька! Валентин Далсаев это, комендант губернский!

Филипп улыбнулся и, похлопав его по плечу, сказал:

— Вот вы меня и уговорили.

Диана лишь тихонько посмеивалась над бесполезными попытками мужа отказаться от приглашения.

…Карета подкатила к летнему домику губернатора ровно в девять часов вечера. Их вышел встречать сам хозяин!

— Счастливы вас видеть! Добро пожаловать! Филипп Игнатьевич, я рад, очень рад. Вы уж не сердитесь, раньше никак не удавалось самому с вами встретиться! Да у вас жена — просто красавица! Королева! Вы не будете против, если я стану ее кавалером на сегодняшнем вечере, Филипп? — спросил он.

— Если она сама не будет против, — ответил Филипп, улыбаясь Диане.

Диана засмущалась, но позволила взять себя под руку. Филиппа в ту же минуту окружили малознакомые и незнакомые люди.

— Вы знаете, Филипп Игнатьевич, — обратился к нему старенький купец, — я хочу вложить кое-какие сбережения в ваш фонд, но вот мой племянник никак не поймет, какую пользу это ему принесет…

— Но это благотворительная акция, и человек, принявший в ней участие, должен знать о бескорыстных намерениях и безвозмездности вложений! — перебил его Филипп.

— Да-а-а, — протянул Никанор Петрович, — я-то понимаю, но ведь ему этого не докажешь! Конечно, я могу с ним и не согласовывать свои действия, но он единственный мой наследник, и я хочу, чтобы он приобщался к делу.

— А чем он занимался раньше? — спросил Филипп.

— Не знаю я, и он не говорит. Мне все равно, чем он раньше промышлял. Сейчас у него семья, маленькая дочь, которую я безумно люблю, словно свою внучку. Я виноват перед его матерью, и теперь хочу искупить свою вину, но парень оказался настолько несговорчив и непонятлив, что мне порой приходится трудно! А мне хочется научить его всему побыстрее, пока я жив!

— А вы уверены что он ваш племянник? — вдруг спросил Филипп. Он спросил об этом потому, как почувствовал, что купец сам сомневается в своих поступках и словах.

— Я бы не хотел это обсуждать, — мрачно ответил Никанор Петрович, но потом резко добавил, — хотя что тут обсуждать! Привез мне письмо от матери своей, моей сестры, и мне ничего не оставалось, как поверить! Но вы не представляете, как я был рад, что встретил наконец племянника, и могу теперь искупить свою вину перед сестрой, позаботившись об ее сыне!

— Да-а-а, — протянул Филипп.

— Кстати, он будет здесь сегодня. Может, вы все-таки поговорите с ним? — спросил купец, жалостливо глядя в глаза Филиппу.

— Ну а я-то при чем? Я не занимаюсь такими делами, я просто лекарь. У меня нет даже соответствующего образования! — не выдержав напора неугомонного купца, сказал Филипп.

— Но вы молоды! — не унимался тот. — Я просто уверен, что вы найдете с ним общий язык, тем более, что вас так уважают люди, — Никанор Петрович посмотрел на него заговорщицки и, хитро подмигнув, удалился.

Глава 25

Филипп ничего не успел сказать ему. Он только помолился в душе, чтобы этот племянник не появлялся сегодня и им не пришлось бы встретиться.

Вечер удался на славу. В самый разгар праздника пожаловал и пятнадцатилетний сын губернатора Ивана Ивановича Плетнева — Станислав, прозревший после десяти лет ужасной слепоты, связанной с какой-то болезнью. Филиппу, к удивлению многих врачей, удалось вернуть ему зрение.

Этот случай сделал его знаменитым в городе и за его пределами. К нему съезжались со всех концов за помощью, и губернатор решил выделить ему помещение для работы и приема пациентов. Теперь он готовился принять целую больницу со штатом.

Станислав, улыбаясь подошел к Филиппу, шутливо поклонился и, благодарно взглянув, обнял его по-братски. Внезапно Филипп почувствовал, что Станислав словно его второе «я». Как будто он прикоснулся к родному телу, но потом, приняв ощущение за простое волнение, он отпустил его и протянул руку.

И опять рукопожатие Стаса обожгло его, словно огнем.

— Ай! Да ты и вправду кудесник! — воскликнул Станислав. — От тебя сила исходит, — засмеявшись, добавил он, и тут его взор обратился на Диану.

— Мадам, — он грациозно поклонился и поцеловал ей руку, — Диана, я решил, что с этого дня буду называть Филиппа своим братом, а вас сестрой. Их у меня нет, и я попрошу вас занять их место. Вы не против? — спросил он, поглядывая на них по очереди.

Молодые супруги, немного поколебавшись, засмеялись и ответили согласием. Губернатор был счастлив, что сын наконец здоров, выходит из депрессии и проявляет хоть какой-то интерес к жизни.

— Папа, ты не против, чтобы так и было? — спросил Стас у отца.

— Ну что ты! Конечно! Я только рад, что в нашей семье такое пополнение! — ответил он, обнимая Филиппа и Олега. Диана оказалась рядом с женой губернатора Верой Степановной и про себя благодарила судьбу и Бога за такое счастье.

— Ох уж эти мужчины! — сказала Вера Степановна, и Диана, соглашаясь с ней, покачала головой. — Пойдемте, милая, посмотрим, чем будут сегодня угощать наши повара! — она подхватила девушку под руку.

Филипп был счастлив, но какое-то неприятное волнение временами охватывало его. Смятение и тревога ни на минуту не покидали его. Он постоянно находился рядом с женой и справлялся о ее настроении и самочувствии.

— Что с тобой происходит? — тревожно спросила Диана. — Ты что-то чувствуешь? Скажи.

— Да, мне тяжело здесь, но я сам не знаю, отчего. Может, кучера домой послать?

— Ты думаешь, Емельян? — спросила она тревожно.

— Нет, не думаю, но я могу ошибаться! — он вышел и приказал кучеру съездить домой и проверить, все ли там в порядке.

Он выходил из дома и нос к носу столкнулся с… Дмитрием Богуном! Или это ему показалось? Тот сделал вид, что не заметил его, и прошел мимо.

«Не может быть! — думал Филипп. — Скорее, мне показалось! Да, наверное, это так. Этот человек не смог бы пройти мимо», — успокаивал он сам себя, но облегчения от этого не получал.

* * *

Дмитрий Богун навсегда порвал со своей общиной, как, впрочем, и многие, кому удалось спастись от охоты, которую на них устроили власти.

Он поменял имя, женился на женщине, с которой давно состоял в связи, и она растила его дочь — ей исполнилось уже три года, нашел своего единственного родственника и уехал подальше от мест своей прежней деятельности. Он поклялся, что никогда не вернется к общине, но знал, что ничем не сможет искупить свои грехи. Оставалось только молиться.

Он решил построить школу на деньги, заработанные в общине, и построил ее, а когда дядя заговорил о благотворительности, он поддержал эту идею, но, услышав имя Филиппа, который стал очень знаменит в городе, передумал. И так рьяно отказывался, что расстроил бедного родственника.

Дмитрий совершенно запутался в своих мыслях, чувствах и уже подумывал о том, чтобы свести счеты с жизнью.

«Я так больше не могу! Прости меня, дочка, простите, жена, дядя!» — думал он, и, написав предсмертное письмо, положил его под подушку дочери. Теперь он твердо решил, что достаточно пожил, и дальше продолжать свое существование не имеет для него смысла и значения.

Именно сегодня, когда дочь спросила его, кем он был раньше, Дмитрий почувствовал такое разочарование в себе и страх, что схватил пистолет и выбежал из дома. Незаметно ноги привели его к дому губернатора.

Он знал, что Филипп будет на этом вечере. А как же иначе? Из-за него это и устраивалось! Губернатор так и сказал, что вечер организован по случаю выздоровления его сына. А благодаря кому? Все и так знали. Но Дмитрий все равно пришел.

Он обещал дяде поговорить с ним о предстоящей работе и познакомиться с нужными людьми. Да, он сделает сегодня все как обещал, порадует старика, но потом…

Пусть потом его не станет, но исполнить просьбу старика он должен, и попрощаться с Никанором Петровичем стоит, и еще он расскажет ему всю правду. Никанор старик добрый, он поймет и простит. Может, и присмотрит за его женой и малюткой первое время, а там…

Дмитрий не хотел думать, что будет после. Деньги на дальнейшее безбедное существование у его семьи есть, значит, будет и все остальное! Дмитрий надеялся встретиться с Филиппом и поговорить по-мужски, начистоту. Он хотел попросить прощения у Дианы.

«Надеюсь, они поймут меня, если я попрошу их никому не рассказывать о том, что было раньше! Главное — чтобы моя дочь никогда не узнала всей правды обо мне!» Сегодня он решил покончить со всей своей прошлой жизнью и покаяться перед теми, кому принес столько горя и страданий, несбыточных надежд и разочарований.

«Каким бы ни было их решение, больше жить мне нельзя! Я погряз в грехе, и продолжать мне жить дальше — преступление!» — решил он.

— Наконец я смогу познакомиться со знаменитым племянником нашего Никанора Петровича! — воскликнул добродушный губернатор. Дмитрий и не заметил, как оказался в его доме. Он представился. Губернатор повел его знакомить с семьей и друзьями, а тут и последовало приглашение отобедать:

— Прошу к столу, — он жестом пригласил Дмитрия в огромную залу, где были накрыты столы. Ничего не оставалось, как последовать примеру прочих гостей и занять место за столом.

Не поворачивая головы, он обвел взглядом окружающих и, убедившись, что Филиппа и Дианы рядом нет, вздохнул.

— Здравствуй, Дмитрий! — незнакомец, пьяно ухмыльнувшись, сел рядом, дохнув на Дмитрия перегаром. Один глаз незнакомца был перевязан, а нос из-за ран потерял естественную форму и был похож на уродливую картофелину.

— Здравствуй, — сухо поздоровался Дмитрий, сведя брови на переносице. Он тщетно пытался вспомнить этого человека.

— Не старайся, меня не вспомнишь, так как и не знаешь обо мне ничего и прежде не видал! Я — Мишка Петров, и, как и ты, хочу уничтожить Филиппа Одинцова! — он посмотрел на Дмитрия одним глазом, и показалось ему, что этот глаз Мишки вобрал в себя столько злобы и ненависти, что хватило бы и на два!

— Я ему зла не желаю! С чего ты взял? — спросил Дмитрий и отодвинулся от Петрова.

Тот ехидно ухмыльнулся и, опрокинув стакан с водкой, проговорил:

— Коли так дело обстоит, придется мне рассказать честному народу, кто ты таков есть и чем раньше занимался! Думаю, многие захотят с тобой здесь расквитаться!

«Господи! Только не это!» — пронеслось в голове у Дмитрия. Он встал и жестом увлек Петрова на улицу.

— Откуда тебе известно обо мне? — спросил он, оттягивая ненавистный разговор.

— Долгая история, — многозначительно сказал Мишка. — Хотел я было в вашу общину попасть, но Чернопятов мне отказал. В тот раз я не убил Филиппа, с того света, гад, вернулся и как ни в чем не бывало — живет теперь! — Мишка зло сплюнул.

— Что, не выполнил миссии, и Чернопятов тебя под зад? — усмехнулся Дмитрий.

Мишка не ответил, а Дмитрий продолжил:

— Наша община распалась, всех разогнали, а Чернопятов скрылся в Румынии. Зачем тебе сейчас это?

— Это дело чести! Не было бы вас — я бы все равно искал бы способ свести с ним счеты! С вами было гораздо удобнее, вы всегда знали, где он находится, да и девка его при вас была! Как было велико мое искушение убить ее в отместку за Василису! Но ничего, сегодня они вместе со своим домом взлетят на воздух, я приготовил для них веселенькое путешествие в ад! Бочки с порохом никогда не подводят!

У Дмитрия пробежали мурашки от слов Михаила. Ненависть и жестокость сквозили в каждом слове собеседника. Они помолчали еще немного, прислушиваясь к красивой мелодии, доносящейся с веранды дома, и Мишка немного успокоился. Он долго еще говорил о своей обиде, неудачной жизни, и во всем обвинял Филиппа.

— Если я пойду с тобой, обещай, что Диану мы оставим в живых! — потребовал Дмитрий.

— Посмотрим, — не глядя на него, ответил Мишка. — Пока гуляй, но в полночь встретимся у ворот Синего сада.

Дмитрий решил предупредить Одинцовых.

«Не судьба мне помереть сегодня!» — подумал он и незаметно покинул гостеприимного губернатора. Уходя, он слышал, как Филипп сыпал шутками. Народ веселился, никто ни о чем не подозревал.

Гости начали разъезжаться из дома Плетневых ближе к вечеру. Дмитрий молился про себя, чтобы Филипп и Диана вообще не вернулись домой, а остались ночевать у губернатора. С противоположными чувствами их ждал Мишка Петров, спрятавшийся в опустевшем, мрачном саду.

Недолго пришлось ему ждать Филиппа. Ровно в одиннадцать их карета подкатила к дому Емельяна и счастливые молодожены отправились отдыхать.

Дмитрий только хотел выйти из своего убежища и предупредить их, как вдруг почувствовал холодное прикосновение стали на своей шее.

— Какой молодец! Хотел один справиться? Уважаю, но, пойми, мне надо самому с ним расквитаться! Или ты удумал предупредить его, а? — ядовитый голос Мишки вывел его из оцепенения и вернул хладнокровие бывшему участнику и свидетелю множества убийств и смертей.

— Отпусти, — тихо сказал он. Мишка послушался и ослабил хватку. Дмитрий развернулся и, неожиданно присев, головой боднул Мишку и стал отступать назад. Мишка быстро вскочил на ноги и бросился вслед, но споткнулся о корневой выступ. В два прыжка он настиг Дмитрия и с шипением произнес:

— Ошибался Чернопятов, когда мне в пример тебя приводил!

Дмитрий развел руки, ловко кувыркнувшись, встал на ноги и бросился бежать, но нож Мишки настиг жертву…

Глава 26

— Я быстро! Помою руки и приду, — сказала Диана Филиппу и вышла из спальни. Филипп откинулся на большой кровати и, приложив руку ко лбу, задумался. Вдруг заколыхались занавески на большом окне. Ветра не было и в помине. Филипп обернулся. От ужаса и неподдельного страха свело руки, он не мог даже произнести слова.

У окна стоял Дмитрий, а если точнее — его слабое отражение. В бледном свете высвечивалась его изломанная фигура.

«Привидение!» — догадался Филипп.

— Уходите! Уходите скорее! Вас хочет убить один человек, его имя Михаил Петров! Умоляю, беги, спасай Диану и… — привидение обернулось. Филипп, как и Дмитрий, увидел свору черных призраков, несшихся невесть откуда с дикими завываниями. Холод пробегал по коже от их ужасных воплей. Он понял, что это демоны пришли за Дмитрием, и потому он так торопился предупредить Филиппа об опасности, пока не ушел в небытие.

— Простите меня, — искренне произнес Дмитрий, и Филипп увидел, как призраки с остервенением накинулись на Дмитрия и уволокли его.

— Господи! — воскликнул Филипп, выйдя из состояния ступора. — Диана! Диана! — он вскочил с постели и, на бегу собирая вещи, кинулся за женой. Ничего не объясняя, он быстро вывел ее на улицу, разбудил Емельяна и, посадив всех в еще не распряженную карету, стоящую на заднем дворе, приказал кучеру гнать.

Кучер непонимающе глядел на Филиппа, который сам стоял еще на земле и, по-видимому, не собирался покидать дом.

— А вы, барин? — спросил он. В ответ Филипп со всей силы ударил лошадей, и они пустились в галоп. Последнее, что он увидел, — обреченный взгляд жены. Она поняла его. Он ничего не сказал, но она прекрасно поняла, что им грозит опасность.

— А мне надо еще кое-что сделать, — сказал сам себе Филипп, глядя вслед удаляющейся карете. Он повернулся к дому и в тот же момент раздался оглушительной силы взрыв. Филиппа отбросило в сад. Он довольно мягко приземлился на траву, не ощущая боли.

Зарево начавшегося пожара осветило округу, и через несколько минут стали сбегаться люди. Филипп очнулся и стал пробираться сквозь поваленные деревья к дому. Он хотел быстрее открыть конюшню и сараи, чтобы выпустить бедных животных.

Огонь уже переметнулся в сад. Филипп бежал, спотыкаясь. Внезапно он почувствовал, что носком сапога задел что-то мягкое. В тот же миг крыша близлежащей постройки загорелась, ярко осветив все вокруг. Филипп наклонился и увидел… труп Дмитрия. Позади стало жарко, он обернулся и с ужасом увидел, что столб огня с бешеной скоростью приближается к месту, где он стоял.

Перемахнув через забор, он столкнулся нос к носу с губернским комендантом — князем Далсаевым Валентином Ивановичем.

— Что вы тут делаете? — удивился Филипп, зная о натянутых отношениях Емельяна и Валентина Ивановича.

— Я… Ох! Господи! Горе-то какое! — запричитал Далсаев, — руками прикрываясь от яркого пламени. — Сегодня вот подумал, ну что нам на старости-то лет отношения выяснять, и пришел помириться, а подхожу — и меня кто-то обухом по голове и огрел. Вот очухался и такое тут вижу! — он прослезился. А Филипп, прикрывая лицо от палящего огня, внимательно смотрел на Далсаева.

— Это мы в суде выясним, хотел ли ты помириться или избавиться от своего недруга! — Филипп схватил Валентина за руку и потащил подальше от огня.

Подъехавшие пожарники и полиция окружили дом и стали тушить пожар. Начальник полиции майор Денисов Семен Павлович внимательно слушал рассказ Филиппа и тяжело вздыхал, глядя на испуганного и еще не протрезвевшего Далсаева.

Филипп вернулся в сад и, найдя там обгоревшие останки Дмитрия, наскоро закопал их. Одного он не мог понять: кто же на самом деле пытался их поджечь?

Главный городской судья решил ускорить судебное разбирательство. Вернувшийся Емельян лишь горестно покачивал головой, узнав, каким путем хотел от него избавиться Далсаев.

— Перед тем как пойти на прием к губернатору, я говорил с Емельяном, и он поведал мне печальную историю своей дружбы с Далсаевым. Он искренне надеялся на то, что им удастся помириться. Ведь так? — Филипп обратился к Емельяну.

— Да, да, сынок, все верно, — подтвердил Емельян, утирая глаза.

— Потом я видел Далсаева в доме губернатора, но не стал с ним беседовать. Это личные дела, и мне не резон в них вмешиваться. Поздно ночью мы возвратились домой. Хозяин уже спал, жена пошла готовиться ко сну, и вдруг я услышал странные звуки, доносившиеся из сада. Слишком поздно я заметил бочки с порохом и бикфордов шнур, который уже горел, приближаясь к бочкам.

Дальше он рассказал все, как и было. Только одно он намеренно скрыл, что не Далсаев это был. Филипп помнил, что привидение говорило о другом человеке.

Далсаев искренне рыдал:

— Пьян был, но никаких бочек не носил и друга своего не поджигал!

— У вас был для этого повод, время подходящее, — возражал судья, — поэтому сложно исключить вашу причастность к преступлению и, подчеркну, — злостному преступлению. А если бы в результате пожара погибла беременная женщина, которая вообще не причастна к вашей ссоре с Емельяном Сваром?

Далсаев посмотрел на Диану, и такое сочувствие и неподдельная горечь были в его глазах, что Диана почувствовала дурноту.

Много сторонников было у Емельяна и Филиппа, но не больше, чем у Далсаева. Родственники и друзья его не верили в то, что Валентин Иванович мог такое совершить. Свидетели с двух сторон пытались высказать свои версии происшедшего. Но главным в этом деле, конечно, был Филипп. Благодаря доброй расположенности к нему губернатора, он был уверен, что ему поверят больше. Так и случилось.

Далсаева обвинили и в тот же день посадили в тюрьму, запретив родственникам даже попрощаться с ним. Единственное, что оставило после суда неприятный осадок, это разговор с младшим братом Валентина Ивановича — Виктором.

— Этого я не забуду вам обоим! — прошипел он. — Я отомщу за своего брата!

Губернатор тоже присутствовал на суде и там же пообещал Емельяну помочь отстроить новый дом. Филипп в глазах союзников Сварова стал еще авторитетнее, а губернаторское покровительство делало его недосягаемым.

Только они вышли из зала суда, Филипп почувствовал дурноту. Будто тело его свинцом налилось, а боль от руки, на которой кольцо дедово носил, по всему телу разлилась. Народ шумно выходил из здания и окружал Филиппа, Диану и Емельяна.

— Боже мой! — Филипп схватился за руку и упал. Дальше он ничего не помнил. Очнулся он уже дома и, открыв глаза, увидел склонившуюся над ним Диану.

— Как ты? — тихо спросила она. — Врач сказал, что утомился ты, вот и упал.

— Возможно, — тихо сказал он. Но чувствовал, что это не от утомления. Он вдруг вспомнил, что однажды с ним такое было. Но вот когда и при каких обстоятельствах — из памяти ушло. Через час ему стало уже лучше, он вовсю помогал Емельяну собирать оставшееся добро для переезда в другой дом. Дело решилось быстро — губернатор посодействовал тому, чтобы в городе подыскали для погорельцев подходящее жилье. Дом был не так хорош, как прежние хоромы Емельяна, но все же просторен, светел и уютен.

Хотел было Филипп в связи с этими обстоятельствами уйти от доброго деда Емельяна, но ему это не удалось. В слезы старик ударился, умоляя остаться с ним, не покидать в одиночестве. Сил не было смотреть на это, и Диана уговорила Филиппа остаться.

— Мне все равно скоро одной оставаться. Ты, вон, на войну собрался, а мне с дедом Емелей хоть не страшно будет, — она не смотрела на мужа, а вышивала рушник. Ее страшила предстоящая разлука, но она понимала, что иначе муж поступить не мог.

— Не моя это воля. Россия в опасности, неужели хочешь ты, чтобы немцы или другие иноземцы селились тут да правила нам свои диктовали? — он сел перед ней и пытался успокоить. Слезы уже давно катились из глаз молодой жены, и остановить их она не имела сил.

Глава 27

1 августа 1914 года Россия вступила в войну.

Поздним вечером приехал Олег Полоз с девушкой.

— Я не мог уговорить Ольгу ехать с нами! В городе небезопасно, но она отказалась наотрез, так как ждет своего Максима! — сообщил Олег.

И тут на вопросы родных о девушке он ответил:

— Ее родственников убили, Софья чудом избежала этой участи. Поэтому нам пришлось скрыться. Вы примете ее?

— А почему только ее? — спросили хором Емельян и Филипп.

— На послезавтра назначен сбор, я ухожу на войну, а она остается совсем одна. Когда я вернусь, мы поженимся.

— Батюшки мои! Ну конечно, конечно! Я ведь только рад, а ты как, Диночка? — обратился он, заранее зная, что ответит Диана.

— Мне это только в радость, поверьте, — она встала и, подойдя к Софье, обняла ее и усадила на оттоманку. — Я буду относиться к тебе с таким же уважением и любовью, как и к Олегу.

— Спасибо, я тоже, — девушка бросила кроткий взгляд на всех и остановила свои зеленые глаза на Филиппе. Тот, откинувшись на стуле, внимательно разглядывал девушку. Было в ней что-то таинственное. Это и заинтересовало Филиппа, потому и взгляд его был острее остальных.

В те же дни вышел императорский указ о всеобщей мобилизации. Создавался Земской союз, его целью было оказывать помощь правительству в организации снабжения русской армии продовольствием и прочими необходимыми вещами. В обеспечении русских солдат теперь было заинтересовано все общество — и дворяне, и простой народ. Война сплотила людей.

И Олег Полоз, и Филипп Одинцов попали в Первую армию Северо-Западного фронта под командованием Я.Г. Жилинского.

Так начался знаменитый поход на Восточную Пруссию.

* * *

…Осень пришла с холодными дождями и пронизывающими ветрами. Емельян и женщины старались лишний раз не выходить из дому. Софья была кроткой и тихой девушкой. Емельян и Диана по-доброму иногда посмеивались над ней, говоря:

— Ты у нас словно тень, не слышно, порой не видно. Смотри, забудем про тебя когда-нибудь.

Она только улыбалась и отмалчивалась. Вскоре заметили домашние, что Софья беременна, и Диана запретила ей что-либо делать по дому, хотя и сама уже на днях должна была родить.

— Не запрещайте мне, у меня никогда не было своего дома, так позвольте мне здесь немного почувствовать себя хозяйкой, — просила Софья. Диане не хватило мужества отказать ей. Только наказала ей не переутомляться. Спрашивать же ее о чем-то было бесполезно. Сколько раз она пыталась разговорить девушку, расспросить ее о семье, но все заканчивалось скупыми фразами, из которых трудно было что-либо узнать, и Диана отступилась.

— Не говорит, значит, не знает или не хочет вспоминать, — делилась она с Емельяном, и тот по-стариковски покачал головой в знак согласия.

— Что-то ты, дедушка, в последние дни мрачен стал. Неужель гложет тебя какая-то печаль? — спросила Диана.

— Нет, нет, доченька, не печалься обо мне. Ты о дитяти думай, а я что? — он тяжело встал и, пожелав всем доброй ночи, пошел спать.

Как мог он признаться Диане в том, что даже для него явилось потрясением. Вчера пришло письмо от тетки Филиппа — Глаши Полоз. На смертном одре женщина решила открыть Филиппу тайну его матери.

«Не знаю, застану ли вас, сыночки мои, Олег с Филиппом, а, может, вы давно уже врага бьете? Но что бы ни случилось, меня не вините. Мать твоя, Филипп, просила, чтобы перед смертью я рассказала тебе правду об отце твоем. Не буду обо всем писать: что да как получилось. Об одном прошу: не вини никого, ни мать, ни отца. Она ведь завидной невестою считалась — и красива, и богата, а влюбилась в ученого, да не совсем честного человека Ивана Плетнева. Я знаю, что тебе уже довелось встретиться с ним в Екатеринбурге и даже вылечить его сына, то бишь, своего брата. Не знаю, что тебя еще связывает с этим человеком, мое дело предупредить тебя. Сейчас он, может, изменился, ведь у него и власть, и жизнь не такая, как у нас. Об одном просила мать твоя — не торопись с выводами и не теряй головы. Помирись с отцом своим, мало ли что было в молодости! Тебе не судить, а жизнь свою налаживать надо, чтобы и детей, и семью свою от таких, как Мишка Петров да Богун этот, сберегать! Думай сам и решай сам!

Твоя тетка Глаша. Октябрь 1914 год».

Не знал Емельян, рассказать ли Диане? Рассказать ли Ивану Ивановичу обо всем? В последнее время плохо чувствовать стал себя губернатор, и многие боялись, что не доживет до весны.

«Может, предупредить его? Пусть хоть перед смертью покается, да признает Филиппа, а, может, и вправду посодействует в чем. Хотя у Фильки и так все есть. Что ему еще надо? Отца!» — ответил сам себе Емельян и решил завтра же пойти к Плетневу.

Наконец дожди прекратились, установились ясные, солнечные, с морозцем деньки. Софья и Диана решили этим воспользоваться. Надо было разобрать старый теплый сарай, стоявший на заднем дворе. Прошел слух, что будут в этом месте тянуть тракт, и его, возможно, придется снести.

— Прежде чем на снос сарай отдавать, надо бы разобраться там. Может, что полезное осталось. Мало ли какие времена еще настанут, — рассудила Диана.

— Вам не надобно туда ходить. Там прогнило все, не дай Бог, случится что, — предупредил девушек Емельян. Диана только улыбнулась.

— Вам это тоже непозволительно, — кротко произнесла Софья. Емельян так удивился словам девушки, что не нашелся, что ответить, а они тем временем вышли во двор.

Емельян и вправду чувствовал себя не очень хорошо последние дни. То ли изменчивая погода неблагоприятно действовала, то ли были у него свои проблемы, но молодые женщины строго запретили ему заниматься делами. Диана попросила помочь кучера и наняла еще двух мужчин для работы во дворе.

Ни поварих, ни горничных в доме не было. Молодые женщины домашней работой занимались сами, находя в этом приятное и полезное времяпрепровождение.

Софья рассказала Диане, что в прошлый раз в сарае заметила тюки добротной еще материи.

— Нам надо бы самим с этим разобраться. А то мужики разнесут все по своим домам или сожгут, а нам они бы пригодились, — сказала она Диане.

— Да, ты права. Работы там не слишком много. Мы заберем все, что нам нужно, а с остальным пусть они разбираются, — и Диана, взяв под руку Софью, смело пошла вперед.

В сарае они нашли много полезных вещей. Диана разбирала их, не поднимая ничего тяжелого, а Софья складывала все добро в кучу, которую потом слуги должны были отнести в дом.

— Софья, погляди, — Диана склонилась над большой корзиной и стала ее медленно передвигать.

— Что вы делаете? Вам нельзя! — испугалась она и поспешила на помощь. Они вместе отодвинули корзину и обнаружили в земле небольшой прикрытый лаз.

— Это, наверное, погреб, — сказала Диана.

— Похоже. Надо позвать слуг, чтобы они подняли крышку и заглянули внутрь, — сказала Софья и вопросительно посмотрела на Диану. Та кивнула головой, и Софья ушла за мужчинами.

Диана встала. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота.

— Сколько раз Филипп меня предупреждал, чтобы я не делала резких движений! — ругала сама себя Диана. Она прислонилась спиной к столбу, поддерживающему потолок, и перевела дыхание.

Старый столб, прогнивший и источенный древесными червями, не рассыпался, а просто переломился в середине и упал на землю. Вслед за этим рухнула часть крыши.

Еще издали увидели Софья и слуги столб пыли на месте провалившейся крыши. Один из слуг первым вбежал в сарай и увидел лежащую Диану. Он осторожно разобрал завал и стал поднимать женщину. Тут подоспел второй, и они вдвоем, не подпуская близко Софью, осторожно вынесли Диану на воздух.

Как только они вышли, рухнула остальная часть крыши.

— Лекаря! Живо! — приказала Софья. Более молодой и расторопный слуга чуть не вылетел из своих сапог, пока несся к соседнему дому. Там жил старенький доктор Захарьев Давид Ипатьевич, который не заставил себя долго ждать.

Второй слуга под присмотром Софьи отнес бесчувственную Диану в спальню и ушел доложить Емельяну о случившемся.

Давид Ипатьевич довольно долго находился в спальне пострадавшей, потом позвал на помощь Софью:

— Милая, Диана очень слаба. На ее организме, к сожалению, сказались события последних месяцев жизни. Я знаю от Филиппа, что им несладко пришлось, да, — он, казалось, забыл, о чем говорит.

— Доктор? — тихо вывела его из прострации Софья.

— Да, да простите. С ней будет все хорошо, но не скоро, а ребенок…

— Господи, помилуй!!! — в спальню вбежал Емельян. Он заметил, что дверь открыта, и потому опрометью вбежал и упал на колени перед Давидом Ипатьевичем. — Спаситель ты мой! Не губи! Не дай помереть ей! Богом молю, не пожалею ничего! Все! Все бери! — Емельян вскочил и стал лихорадочно теребить руки доктора. Тот с невозмутимым спокойствием ждал, пока эмоции немного поутихнут и можно будет говорить по-человечески.

— Поздно, Емельян! Ребенка она потеряла, — сказал доктор каким-то чужим голосом. Вмиг он стал каким-то незнакомым и холодным.

Емельян остолбенело глядел на него, не в силах поверить в такое. А Софья поразилась такой резкой перемене в человеке.

«А вроде бы с виду старичок, как и многие. Бедняжка Диана! Господи, и за что им такое наказание? Ведь Филиппу тоже много раз приходилось идти к незнакомым людям, лечить их, успокаивать, радовать и огорчать. За что же судьба так неблагосклонна к ним?»

Емельян вышел из спальни, а через некоторое время прибежал слуга и сказал, что Емельян лежит на полу в гостевой комнате.

Старик-врач вышел из спальни Дианы и поспешил к Емельяну.

Теперь одна Софья управляла домом. Емельян слег, Диана не проронила ни слезинки, и это больше всего пугало окружающих. Она скоро поправилась, но стала совершенно неузнаваемой. Постоянно твердила о том, что она мертва.

— Зачем он меня оживил? — спрашивала она сама себя. — Лежала бы я в земле. Ох, все плохо.

В конце февраля к ним заглянула Вера Степановна. Она узнала, что Емельян болеет, а Диана потеряла ребенка.

— Словно внука родного похоронил, сходи уж, проведай их, — попросил Иван Иванович жену.

Вера Степановна нашла Диану в состоянии полнейшей апатии, и оттого разговор у них не сложился, даже молчаливая Софья на этот раз постаралась быть разговорчивей, но и это не спасло положения.

Вера Степановна составила о несчастной свое впечатление, с которым поторопилась поделиться с мужем.

— Диана больна, какого ребенка она могла родить? Бог ее еще пожалел, отобрав дитя, — рассудила она. Только Филиппа ей стало жаль. Все-таки неплохой он человек.

Глава 28

1915 год. Март.

Иван Иванович слег. Многие любили его и уважали, и потому волновались за его здоровье не меньше, чем родственники.

— Ах, если бы Филипп был с нами, уж он-то помог бы отцу! — сокрушался Стас.

Жена Ивана Ивановича, похоже, и не надеялась на какое-либо чудо. Потому что знала: вряд ли что-то поможет ему. Неделю назад она телеграфировала Распутину, который предсказал выздоровление Стаса еще год назад, а теперь от него не было вестей. Значит…

— Значит, он просто не хочет нас расстраивать, — сказала она служанке Матрене.

— Да что вы! Не надо так думать, молиться надо! На все воля Божья есть, — ответила Матрена.

«Нет, Матрена, все не так. Бог, он и вправду есть, и карает он нас с Иваном по справедливости!» — размышляла Вера Степановна. Кроме священника, никто на свете не знал правды, горькой и жестокой, и ни одному живому человеку не могла она открыться. Очень муж просил, и до сих пор нет-нет да и напомнит о ней.

— Не будет тогда ни у Стаса жизни, ни нам пощады! Слышишь, Вера? — говорил он, умоляюще глядя на жену. Она лишь смахивала привычные слезы и кивала головой в знак согласия. Говорить в такие моменты было для нее невыносимо.

В семье этой, как, наверное, и во многих семьях на земле, была своя тайна. Давным-давно, когда голод в перенаселенных плодородных губерниях скосил значительную часть населения, Иван Иванович не был таким влиятельным и богатым человеком. Его семье тоже пришлось много выстрадать в то время. В 1892 году у них родилась дочь. Что подействовало — неизвестно, но у девочки обнаружилось редкое заболевание крови. В то же время Бог, казалось, видя страдания этой семьи, послал Ивану Ивановичу работу, благодаря которой он стал известен и уважаем.

Видеть дома мучения жены из-за болезни дочери ему было невыносимо, и от этого он все свое время заполнял работой. Его частые отъезды коллеги и начальство принимали за старание и усердие в работе. Он стал быстро продвигаться по службе и достиг нынешнего положения.

А с маленькой Ниной надо было что-то решать. Больная девочка всегда была на руках матери, между тем той требовалось хотя бы иногда бывать на приемах вместе с мужем, изображая счастливую супругу.

Многочисленные переезды не могли положительно сказаться на здоровье девочки, ей становилось все хуже. Тогда и предложил Иван Иванович оставить девочку в каком-нибудь госпитале или монастыре.

— Когда все образуется, мы заберем ее, — уверял он жену. Та, закрыв глаза, лишь качала головой.

— Нет, нет, Иван, это же грех какой, — плакала она.

— Так не отказываемся ж мы от нее! — раздраженно говорил он. Манили его высокие чиновничьи должности, и он опять готовился к переезду. — Мы делаем ей только хуже своими частыми переездами. Думаешь, мне легко видеть это?

— А ты уже согласен? — злоба в голосе жены заставила его посмотреть ей в глаза.

— Да, Вера. Все уже решено, я договорился с монахинями в селе Демидово. Они согласны принять Нину на некоторое время, — сухо сказал Иван. О Нине мало кто знал из окружения губернатора, и он хотел, чтобы так и было.

Веру поразили в самое сердце услышанные слова, она поняла, что решение мужа обсуждать бесполезно. За какой-то миг он стал совершенно другим человеком. Чужим. Сколько потом было пролито слез и послано проклятий, сколько потрачено сил и терпения в надежде найти дочь. Все тщетно. На монастырь напали какие-то люди, проповедовавшие культ Сатаны. Они растерзали всех, добиваясь признания своего учения и отказа от христианства. Но некоторые свидетели бесчинств говорят, что многим удалось скрыться в лесу. Среди скрывшихся губернатор и жена надеялись найти дочь, потому что среди убитых ее не было.

И вот теперь, по прошествии стольких лет, часто снится ему дочь Нина. Все получилось у Ивана Ивановича как нельзя лучше, только об одном просил он Господа — дочь найти.

— Все бы отдал! Господи! Помоги, Святая Богородица, не оставь меня, помоги! — молился он каждую ночь, и словно в наказание снился ему один и тот же сон, где видит он дочь свою здоровой и красивой.

Он и нарочных посылал на ее поиски, да все без толку.

— Нам в наказание дано это мучение, — сказала Вера мужу, когда и последний нарочный вернулся с неутешительными вестями.

— Молчи, жена! — прикрикнул на нее Иван Иванович. — Стаску вылечили, может, и Нину найдем, не оставит, надеюсь, Господь нас милостью своей и благо… — он тяжело задышал и махнул рукой, давая понять, чтобы его оставили в покое.

* * *

Рано утром 22 марта Емельян Сваров подъехал к дому губернатора и, доложив о своем визите, стал с волнением ждать.

— Ну, что же ты стоишь-то в прихожей? — спросил Иван Иванович, беря под руку Емельяна. — Проходи, садись. Что-то ты давненько ко мне не заглядывал, а? — он посмотрел на Емельяна и, заметив тревожные искорки в его глазах, крикнул:

— Лукерья! Водки и закусить чего подай! Живо!

Емельян разделся, прошел за губернатором и удобно расположился на мягком диване. Надеясь хоть как-то облегчить свою миссию, он завел разговор ни о чем.

— С чем пришел-то? — спросил Иван Иванович после пары рюмок водки, наперёд зная, что просто так Емельян не приходит.

— Да вот и думаю, как начать с тобой сей разговор, — заговорил он, но губернатор его перебил:

— О чем? Или о ком? — глаза его заблестели, а стакан с водкой заметно задрожал в руках.

— Дело вот в чем, — он по-отечески коснулся рукой рукава домашнего халата Ивана Ивановича и, внимательно глядя в глаза, произнес: — Вспомни, поройся, Иван, в памяти, припомни девушку, Гелю Одинцову, — прищуря слезившиеся глаза, попросил Емельян.

Иван Иванович задумался. Не стал он торопливо отвечать на вопрос деда, но и вспомнить ничего не мог.

— Откуда сия барышня и какого положения? — осторожно спросил он, чувствуя как из глубины памяти поднимается что-то давно потерянное и забытое.

— В Подмосковье есть небольшой хутор Ближний. История это давняя, отец девушки лекарь Игнатий…

— Батюшки! — воскликнул Иван Иванович и вскочил с кресла, словно ошпаренный. — Конечно! Конечно, я помню ее! Необыкновенная женщина, — мечтательно произнес он. Емельян ждал.

— Да, да, было время, полное радостей и… — заговорил Иван Иванович и недоуменно посмотрел на Емельяна, — а ты... тебе откуда известно про нее?

— Точнее, про вас обоих? — поддел Емельян.

Иван Иванович как-то тяжело вздохнул. Веселое и доброе выражение лица погасло.

— Да, был у меня с ней роман. А потом я ее бросил, — он смял салфетку и кинул ее на пол.

— Да, все точно, — подтвердил Емельян, — ты ее бросил, а она родила мальчика.

Губернатор не сводил взгляда с Емельяна, и когда услышал такую новость, тяжело откинулся на спинку кресла, сжав подлокотники пальцами так, что суставы побелели.

— И? — хрипло спросил он.

— «И» будет, если его убьют на войне! Дочь потерял, так хоть сына прими! — Емельян редко позволял себе резкости при разговоре с таким человеком, как Иван Иванович, но ситуация требовала.

— Кто он, и… и где мне найти его? — прямо спросил Иван Иванович.

— Это Филипп Одинцов! Неужель не догадался сразу? — ответил Емельян, вставая с уютного дивана. — Вот теперь внимательно подумай над моими словами, над своей жизнью, а я пойду. Дела у меня, женщины в доме одни, — сказал Емельян уже с порога.

Глава 29

Иван Иванович уронил голову на руки и сидел так еще долго, припоминая события тех лет, живо всплывающих сейчас в памяти, словно в отместку за его жестокость, недоверие, показное довольство.

«Простит ли он меня?» — задавал себе вопрос Плетнев. Он с трепетом и страхом вспоминал мимолетный разговор с Филиппом, когда тот нелестно отозвался о своем отце. Ивана тогда так удивила эта жестокость и ненависть молодого человека, что он не стал больше ничего выспрашивать у Филиппа, но сам признался, что, наверное, убил бы человека, который оставил его и его мать на руках стареющего деда.

— Кем бы ни был мой отец, я надеюсь, он жестоко страдает за то, что совершил! А если мне самому удастся найти его, я позабочусь о том, чтобы зло было наказано!

— А он позаботится! — сказал сам себе Иван Иванович и от таких невеселых мыслей решил выпить водки. Но одним стаканом он не ограничился. Его нашли утром в совершенно невменяемом состоянии.

* * *

Вот после этого разговора и последовавшей за ней попойки Иван Иванович слег. Сердце прихватило у старого губернатора, и остались, по словам врачей, ему считанные дни. Он попросил призвать к постели священника отца Андрея для исповеди. У постели сидели, не отлучаясь, жена и сын.

— Я… — он задыхался, и потому речь его была бессвязной и невнятной, — я сказать вам хочу… Вера, прости, Стас, сынок… братец у тебя нашелся! Да еще какой братец-то!

— Что ты говоришь-то? — тихо плача, воскликнула Вера, решившая, что муж умом тронулся.

— Замолчи! Слушайте, давно это было, — он замолчал, — Емельян… он. Нет, лучше я сам. Емельян знает, что сын у меня нашелся, давно-давно это было, но Бог… Бог меня простить должен за это, не знал я и не ведал о таком. Сын у меня… сын! — вздохнул Иван Иванович, а домочадцы и священник слова не могли вымолвить после всего услышанного.

— Папа, а кто он? Где нам его найти? Скажи, я отыщу! — страстно произнес Стас, припав к ложу отца. Тот погладил сына по голове горячей рукой и сказал:

— И искать не надо, сам пришел, теперь только ждать надо, пока война кончится, и в семью принять, — рука вдруг остановилась на голове отрока, и Иван каким-то чудом привстал и, глядя горячечным взглядом на жену, продолжил:

— О-о-обещай, Вера, обещай, что примешь его в семью! Обещай, ведь ему мы обязаны выздоровлением Стаса! А, может, бумагу послать да вызволить? А? Сынок, как ты думаешь? — он откинулся на подушки, тяжело дыша.

— Филипп? — в один голос произнесли мать и сын. На их лицах отразились совершенно противоречивые чувства и эмоции, только вот какие, Иван заметить не успел. Он, закрыв глаза, все повторял, словно молитву:

— Прими его, Вера, — потом, обратив взор на сына, добавил: — Люби его и ты, Стас, почитай. Вера, пред Богом мы виноваты за Нину, так что Филиппа не обидь, слышишь, Вера?

— Да, да, слышу. Конечно, все как ты скажешь. Да ты и сам его встретить сможешь, покаешься и обнимешь по-отцовски, — успокаивала Вера, до конца не веря в этот бред.

Стас после услышанного смотрел в одну точку, словно столб соляной. Он знал о своей сестре немногое, но исповедь отца открыла ему глаза, и он понял, что дело тут гораздо серьезнее. Его родители виноваты в том, что Нины сейчас нет рядом.

Вера испугалась, как бы мальчик опять зрение не потерял, ведь Филипп предупредил, что сильное потрясение может сказаться на его здоровье.

— Стас! Сыночек, миленький, что с тобой? — она кинулась к мальчику и одновременно смотрела на мужа, который в мучениях отходил в мир иной. Священник попросил всех удалиться и оставить его наедине с умирающим.

— Мама, давай я тебя провожу, — тихо проговорил Стас, видя, что она уже не в состоянии двигаться самостоятельно.

— Нет, нет, я сама. Я смогу, — она поднялась, и они покинули комнату Ивана Ивановича.

Знакомые и родственники, знатные горожане собрались в большой гостиной и молча ждали каких-либо известий о состоянии здоровья губернатора. Многие говорили о том, что один человек мог бы спасти Ивана Ивановича, даже несмотря на молчание Распутина. Надо сказать, что мало кто из окружения губернатора верил этому «нечестивому» монаху.

— Да-а-а, — важно протянул комендант Рассат, — может, и есть надежда на спасение Ивана Ивановича, да вот только далеко она. Все понимали, о ком говорил Рассат.

* * *

А тем временем Филипп и Олег направлялись обходными путями в тыл противника.

События последних недель войны наложили свой отпечаток на лица, судьбы и характеры солдат. Некоторые задумались над своей прошлой жизнью: правильно ли они поступали? честно ли жили?

А большинство из них, конечно, хотели изменить настоящее. Изменить его в корне, чтобы их детям никогда не пришлось видеть того, что видят отцы и матери.

Неправы те, кто говорят, что храбр тот солдат, который не боится. Нет, именно тот, кто боится, храбрее остальных. Страх и ужас заставляют действовать его по велению не рассудка, а каких-то древних инстинктов самовыживания, и тогда он творит чудеса, в которые потом сам с трудом верит.

Так случилось с Олегом. Когда их отряд был окружен врагами около маленькой деревеньки в Пруссии, вот тогда Олег испугался. Испугался за молодых ребят, доверенных ему, за честь армии, за себя! И этот испуг послужил толчком к действию. Мозг лихорадочно работал и искал выход из создавшегося положения. Он прекрасно осознавал, что большая ответственность лежит на нем, и он совершил невозможное: его отряду удалось выбраться практически из полного окружения.

В тот же день Филиппа послали сопровождать раненого генерала. Эта поездка была сопряжена с большим риском, и Филипп перед тем, как отправиться в путь, позвал Олега и сказал:

— Времени нет, Олег, да и не место сейчас. Одно хочу сказать и передать кое-что. Ты сам прекрасно знаешь, что мы можем не вернуться, а если и останемся в живых, то как бы не в плену. Так вот, пока ты со мной, я перстень тебе отдаю, — Филипп снял кольцо и протянул его оторопевшему родственнику.

— Нет, нет! Я не могу, это твое, — начал отказываться Олег, но Филипп его тотчас же остановил.

— Я старший из мужчин в нашей семье! Этот перстень — наш родовой оберег и должен передаваться из поколения в поколение. Он у меня, значит, я несу ответственность за его сохранение, — он надел перстень на безымянный палец левой руки брата и крепко ее сжал, — я не хочу чтобы он бесследно исчез, если со мной случится беда!

Но беды, которой боялся Филипп, не случилось. Филиппу без труда удалось доставить генерала Волоколамского Леонида Ильича в госпиталь.

— Я и не подозревал, что ты великолепный врач! — восхищался Леонид Ильич, прося, чтобы Филипп остался с ним в госпитале до полного его выздоровления. — Уж не больно я люблю эти лазареты, но если ты будешь рядом, я постараюсь быть послушным пациентом, — уговаривал он, и Филиппу ничего не оставалось, как согласиться.

Леонид Ильич просил не просто из прихоти. Военная разведка донесла, что как только они пересекли границу, немцы напали на лагерь и отряды русских войск. Когда же Филипп узнал об этом и захотел присоединиться к армии, он услышал:

— Это опасно! Да и не время, надо переждать и обдумать новый план наступления! — в сердцах крикнул Леонид Ильич, крайне расстроенный сложившейся ситуацией.

Глава 30

Филипп уже не ходил в госпиталь, а постоянно находился в казармах и на приемных пунктах. Он расспрашивал поступающих раненых об Олеге и не слышал ничего утешительного. Немцы пробили кольцо окружения, а австрийцы и венгры атаковали с востока.

Как-то раз он услышал свое имя. Его кто-то позвал.

— Филипп? — молодой человек с необыкновенно красивым лицом внимательно смотрел на него.

— Да, это я, — ответил он.

— Я знаю Олега, он очень просил передать вам кое-что. Я не мог сразу, думаю, вы понимаете. Он говорил, что эта вещь очень дорога вам, и потому просил передать ее…

— Что?! — Филипп в один прыжок очутился рядом с незнакомцем. Он сразу понял, о какой вещи идет речь, но его беспокоило другое. — Как она оказалась у вас? И почему… — в растерянности он смотрел на парня, и глаза его выражали крайнюю озабоченность.

— Давайте по порядку, — произнес молодой человек, — во-первых, зовут меня Степан Кузнецов, а рассказывать в общем-то и нечего. Перед тем как пойти в наступление, Олег со своим отрядом был в разведке, и поняв, что дело серьезное, он попросил меня об этой услуге. Он объяснил, что эта вещь много значит для вас, — с этими словами Степан передал кольцо Филиппу.

— И после этого вы его не видели? — спроси он.

— Я был ранен и находился в госпитале. Извините, мне пора, — Степан махнул рукой на прощание и исчез.

— Он жив! Я верю, что он жив, и я обязательно его найду! — поклялся Филипп, надевая кольцо на палец. Всего на мгновение, как показалось владельцу, вспыхнуло в камне алое зарево и тотчас же погасло.

Нечеловеческая улыбка, больше похожая на звериный оскал, коснулась его губ. Сам он этого не заметил, но вот если бы кто-нибудь увидел его в этот момент, непременно принял бы за демона.

* * *

— Я поеду следующим эшелоном! — резко заявил Филипп Волоколамскому.

— Куда? Они едут на восточный фронт, а твой полк, как мне известно, базируется на юге! — удивился генерал.

— Я это знаю, и повторяю: я поеду на фронт! Мой брат был в окружении и, вероятно, погиб! Я… — он сам с трудом верил в такое, и его голос предательски срывался.

Волоколамский, видя твердую решимость молодого человека, смирился.

— Ладно! Поезжай, я сегодня же распоряжусь о твоем назначении в дивизию Батурина, — он вдруг почувствовал дурноту и попросил Филиппа позвать сиделку.

— Вам необходим свежий воздух! И запретите этим глупым женщинам закрывать окно! — сказал Филипп, принявшись открывать окна. Он напоил генерала микстурой, и тому сразу полегчало.

— Филипп, я отлично вижу, непростой ты человек. Есть в тебе отметина Божья. Еще бабушка моя говорила, что у таких людей, как ты, и простая вода за святую идет. С тобой мне не страшно, может, и смешно говорю, но поверь мне. От моей бабушки кое-какой дар передался и мне, но рядом с тобой я ощущаю себя слепым котенком, а ты — вроде ангела-хранителя. Вот такие дела, брат! — Леонид Ильич прилег и уже через несколько минут погрузился в сон.

«Пусть в твоем сне родится хороший план, который поможет одолеть врагов!» — пожелал Филипп командиру, не отрывая от него взгляда.

Внезапно он почувствовал смертельную усталость. Глядя на Леонида Ильича, он вдруг почувствовал, будто в его мозг и тело вкрадывается чужая сила, желающая разрушить его изнутри. Борьба длилась несколько секунд, и Филиппу удалось избавиться от наваждения.

* * *

На следующий день пришел приказ выехать Волоколамскому в Москву.

— Тебе велено сопровождать генерала! — сказал Филиппу Корнилов Степан Ефимович, адъютант Леонида Ильича.

— Как в Москву? — спросил удивленно Филипп. Он с нетерпением ждал, когда сможет приступить к поискам Олега, а тут словно снег на голову — Москва!

В душе он был, конечно, рад. Ведь он сможет при хорошем стечении обстоятельств встретиться с женой, хотя положение в стране могло и помешать этому.

* * *

Деваться было некуда. Он подчинился приказу, и уже через неделю, как только Волоколамский смог самостоятельно передвигаться, они сели в поезд и отправились в Москву.

Выздоровление генерала вначале обрадовало Филиппа, а теперь он серьезно задумался над природой его болезни.

«По результатам моих наблюдений, генерал не должен был поправиться за такой короткий срок, — рассуждал он. — Это, конечно, радует, но вот пигментация его кожи, выпадение волос и постоянная температура, на которую он не обращает внимания, — все это настораживает».

Сгущается сумрак в холодном, дребезжащем вагоне. Мелькают стволы высоких, многолетних сосен, кучками теснятся на пригорках сестрички-елочки в своих вечнозеленых бархатных одеждах… Порой лес расступается, и вдалеке виднеется скучная болотная низина, уныло темнеет амфитеатр лесов, и полосой висит молочно-свинцовый туман над лесами.

А потом снова около самых окон зачастят сосны и ели, глухими чащами надвинется чернолесье и потемнеет в вагоне.

Стекла в окнах дребезжат, плавно ходит на петлях непритворенная дверь, а колеса, перебивая друг друга, ведут свой неторопливый и невнятный разговор.

В вагоне многолюдно и душно. Филипп решил выйти в тамбур, осмотреться и подышать свежим воздухом.

* * *

В это же время императрица Александра, крайне обеспокоенная здоровьем своего сына и наследника престола Алексея, срочно вызвала единственного человека, который помогал ей советами и молитвами во время приступов болезни цесаревича, — Григория Ефимовича Распутина.

Распутин решил навестить наследника. Он знал, что его присутствие благотворно повлияет на настроение угнетенной императрицы, и, соответственно, мальчику передадутся ее положительные эмоции.

У него были свои методы лечения. Всем они казались непонятными, но не было никаких сомнений, что Распутин обладал способностью исцелять. И многие самые известные доктора признавали это, хотя не любили Распутина из-за этого еще больше.

Он прекрасно знал об этом и лишь посмеивался себе в бороду, глядя, как ненавистники пытаются против своей воли быть любезными. Они завидовали и не могли смириться с тем, что Распутин стоит ближе к царю, нежели все эти чиновники, занимающие при дворе не последнее место.

У Александры Федоровны постепенно возникло убеждение, что Распутин послан Господом Богом лично ей, ее мужу и всей русской земле. У него были для этого все необходимые качества: крестьянин, преданный царю и православной вере. В ее глазах Распутин превратился в воплощение триединой формулы — православие, самодержавие, народность.

И то, что Распутин оказался способен исцелять наследника, было еще одним неопровержимым доказательством его божественной миссии, которую он торопился исполнить.

Он задумался.

«Молитвами и заговорами тут не помочь, — рассуждал Распутин, стоя в прокуренном и наполненном людьми тамбуре. — Болезнь серьезная, в любой момент наследник может испустить дух, но пока этого не случилось, надо поддерживать веру в отце и матери наследника. Звезды не предсказывают его скорой смерти, но…»

Внезапно Григорий Ефимович почувствовал, что кто-то или что-то мешает ему сосредоточиться. Это не были люди, стоящие рядом и пьяно бубнившие всякий вздор, это была сила — непонятная и ощутимая.

Молодой человек стоял спиной к нему и, судя по всему, напряженно о чем-то размышлял. Распутину почему-то показалось, что собери он всю волю в кулак, и то не смог бы узнать мыслей этого человека.

Филипп провел рукой по волосам, и Распутин заметил на пальце левой руки парня какой-то блеск. Сначала он принял его за обман зрения, но тут же убедился, что это необычный перстень.

«Странно. Почему меня заинтересовал этот человек? А кольцо? Оно привораживает. Надо спросить о его происхождении», — решил Распутин.

Когда в тамбуре не осталось никого, Распутин решил подойти к парню и, познакомившись, первым делом узнать о кольце, очень его заинтересовавшем.

— Молодой человек, — обратился он к Филиппу, но не успел договорить фразы, как поезд сильно качнуло.

Дверь тамбура была открытой. Поезд сильно тряхнуло, и Филипп вывалился из вагона. Распутин, не долго думая, схватил его за шиворот и потащил обратно, но рубаха Филиппа стала предательски трещать. Тут он изо всех сил крикнул:

— Руку! Руку давай! — и сам рискуя вылететь в холодную ночь, протянул ему свободную руку. Филипп, испытывая неописуемый ужас, не мог расцепить пальцы, словно приросшие к холодной ручке.

В соседнем тамбуре солдаты, заметив волочащегося парня, криками подбадривали его, а некоторые поспешили на помощь, но, встретив мощное сопротивление Распутина, который пытался справиться сам, остались в роли наблюдателей. Впереди показался тоннель, а поезд все не удавалось остановить. Стоп-краны были сорваны. Что-то серьезное сломалось в механизме бездушной машины.

Сквозь зияющее жерло тоннеля Распутин видел пригвожденные по сторонам дорожные знаки. Их было немного, но и одного хватило бы, чтобы убить человека, который, волочась, почти летел на них.

— Отпусти меня! Отпусти! — крикнул Филипп и с силой, поразившей Григория, вырвался из цепких объятий, кубарем скатился под откос в заросли кустарника, и поезд въехал в мрачное чрево тоннеля, а в сжатом до боли кулаке Распутина осталось кольцо. То самое.

Глава 31

Проехав темный тоннель, проложенный стараниями людей, поезд внезапно стал сбавлять скорость. Выпуская клубы пара и урча, он наконец затих.

Из вагонов высыпали солдаты, дети, женщины. Все были в недоумении и пытались узнать причину происшествия. О бедном пострадавшем мало кто знал, и Распутин, воспользовавшись ситуацией, решил поискать молодого человека. Он бегом достиг того места, где упал Филипп, и нашел его. Тот потерял сознание при падении. К тому времени стрелочники, выяснявшие причину аварии, заметили, что высокий бородатый мужик несет на руках молодого парня.

— У вас беда? Что случилось? Вам нужна помощь?

Распутин отрицательно покачал головой:

— В этом нет необходимости. Вы бы лучше своим делом занимались, — это было сказано таким тоном, что стрелочники испытали и стыд, и страх, и свою вину.

Когда, наконец, Филипп оказался в своем купе, а поезд благополучно двинулся в свой путь, Распутин облегченно вздохнул.

Волоколамский спал, так ничего и не узнав о случившемся. Снотворное, которое дал ему Филипп, действовало безотказно. Распутин порылся в бумагах, лежащих на столе, и, с трудом прочитав их, понял, кто перед ним.

— Так ты, значит, Филипп Одинцов. Ну, что ж, будем знакомы, — сказал он и, вспомнив о кольце, вернул его владельцу. Как только колечко оказалось на пальце, Филипп застонал и открыл глаза.

— Тихо, тихо! — прикрикнул на него Распутин. — Лежи смирно, ты сам лекарь, вот и попробуй определи, есть ли у тебя повреждения?

— Нет, все хорошо. Так, царапины, — отмахнулся Филипп, удивив отца Григория уже во второй раз.

— Крепок ты на диво! — заметил он.

— Порода такая, — улыбаясь, ответил Филипп и, приподнявшись на локте, посмотрел в глаза этому бородатому мужику, пытавшемуся спасти его.

— Благодарю тебя, отец! Даже не знаю, чем выразить свою признательность, — начал Филипп, но Распутин его прервал:

— Ты мне лучше расскажи про колечко свое. Больно в душу оно мне запало. Уж не знаю, от старости ли мне померещилось, но, увидев его впервые…

— Да, да, — Филипп вдруг сменил свой мальчишеский и благодарный тон на деловой, заинтересованный, — непростое оно. И никогда бы не рассказал вам о нем, но и вы непростой человек, как я погляжу.

— И то верно, — Распутин пересел на соседнюю полку, и поглаживая черную бороду, приготовился внимательно слушать.

— Может, познакомимся, — предложил Филипп и, протянув руку, представился.

Распутин не торопился. Он сложил руки на груди и взглянул на Филиппа. В этом взгляде молодой собеседник заметил что-то, не поддающееся описанию. За свою недолгую жизнь Филиппу много раз приходилось испытывать на себе чьи-то взгляды, но всегда он выходил из таких состязаний победителем, он никогда не отводил первым глаза. Вспомнить хотя бы Богуна, о магической силе взгляда которого ходили легенды, но Филипп и у него выиграл битву там, в церкви. Или Азиза Радуева, чей тяжелый и властный взгляд заставлял трепетать и выполнять любое его приказание, но он и его одолел, а Азиз сам не мог долго смотреть в глаза Филиппа.

А этот простой русский мужик, по виду странник, так повлиял на Филиппа, что тот готов был выполнить любую просьбу.

Наконец, дав Филиппу время на размышление, Распутин заговорил:

— Мое имя может испугать тебя, и ты враз захочешь переменить свои намерения. Так пусть же все останется как есть. Я — твой спаситель, ты — мой благодарный спасенный, и в знак благодарности и, как ты сам сказал, признательности просто расскажи мне о кольце, а уж потом и я поведаю тебе немного о себе. Я человек непростой и всякому встречному о себе не рассказываю, но ты меня удивил!

— Признаюсь, отец, я тоже несколько взволнован, — Филипп вздохнул и с удивлением заметил, что не чувствует больше спазм, которые сдавливали грудь, да и руки уже не болели.

Распутин, видя некую скованность Филиппа, пригласил его к себе в вагон, где его сопровождали две барышни. Филипп согласился, и уже через минуту они сидели друг против друга в теплом вагоне в хорошей компании. С этого часа Филипп и Распутин начали молчаливое изучение друг друга. Женщины вели неторопливую беседу, разглядывая пробегающий за окнами ландшафт. Из разговора Филипп понял, кто сидит перед ним. Но, к своему удивлению, ничего не испытал. Ни радости, ни потрясения, а ведь он мечтал познакомиться с Распутиным!

Филипп представлял себе этого человека похожим на Бога или апостолов. Они долго испытующе смотрели друг на друга и поняли, что могут стать достойными соперниками и такими же друзьями. Григорий Ефимович чувствовал, чего не хватает этому молодому, одаренному чудесной силой парню, а Филипп понимал, что может получить от этой дружбы.

Красота Филиппова лица притягивала Распутина. Он любил разгадывать людей под их личиной. И никогда не ошибался.

Распутин время от времени вступал в разговор, но только для того, чтобы привлечь внимание Филиппа, который сидел, не отрывая глаз от знаменитого лекаря, приближенного к императорской семье.

— Пьешь горькую-то? — спросил Григорий Ефимович, разливая водку. Ответа или согласия от Филиппа и не потребовалось. Он пил одну рюмку за другой, но совершенно не пьянел. Наоборот, его мозг работал необычайно четко.

— Смотри, смотри. Запоминай, — сказал Распутин, ловя взгляд Филиппа, — ведь все мы смертны. Вот не станет меня, будешь своим внукам рассказывать об этой встрече, а, может, и не скажешь никому. Ведь все от дальнейших обстоятельств зависит. Не так ли?

Филипп ничего не понял из сказанного, но кивнул утвердительно. Опрокинув очередную стопку водки, он решил пойти проведать Волоколамского.

— Не волнуйся ты. Сиди, спит твой командир. Утром, как проснется, дай ему вот этот отвар, и к полудню вся хворь пройдет, — с этими словами Распутин протянул Филиппу темно-синий пузырек с жидкостью. Его прямолинейность, иногда граничившая с элементарной грубостью, была естественной и необидной.

— Спасибо, — поблагодарил Филипп.

Распутин лишь слабо усмехнулся в ответ своими необычайно живыми светло-голубыми глазами. Они выглядывали из-под кустистых бровей, как будто постоянно что-то искали. В них было что-то такое, что вызывало беспокойство. А когда они на минуту задерживались на ком-то из присутствующих, становились пронзительными, будто хотели заглянуть в тайники души. Иногда же они выражали снисходительную доброту.

— Ты ведь сам лекарь, и неплохой. Только не хватает тебе опыта, но и это вскоре появится, — сказал Распутин и вальяжно, насколько это было можно, развалился на подушках.

Женщины вышли в тамбур, а Филипп, словно пригвожденный, сидел и рассматривал собеседника. Распутин уже засыпал.

Непричесанные темно-русые волосы, небрежно разделенные пробором посредине большой головы, длинными космами падали на плечи, открывая большой лоб, на котором виднелось темное пятно, следствие какой-то травмы. На лице выделялся широкий нос со следами оспы, тонкие бледные губы скрывались под неряшливыми усами. Опаленная ветрами и солнцем кожа была прорезана морщинами, глаза глубоко посажены. Когда во сне он внезапно открыл глаза, Филипп заметил обезображивающее желтое пятно на правом глазу, чего раньше не замечал.

Глава 32

Филипп решил уйти. Ночь прошла в странном оцепенении. Как будто кто-то колдовал над ним. Он хотел встать и выйти, но не было сил, хотел открыть глаза, но они не поддавались, и так всю ночь. Наконец под утро оцепенение спало и он, вернувшись к себе, уснул. Но буквально через несколько мгновений его разбудил веселый голос Волоколамского:

— Вставайте, голубчик! Ночью я выпил вашего зелья, которое вы мне дали, и теперь чувствую себя на двадцать лет моложе! — он возбужденно размахивал руками, тряс головой, глядя то в окно, то на просыпающего Филиппа, и повторял: — Это надо же! Это просто чудеса! Вы, Филипп, просто чудотворец!

Филипп хотел рассказать, кому обязан Волоколамский своим выздоровлением, но промолчал. Каким-то шестым чувством он вдруг осознал, что Распутина уже нет в поезде, но им еще придется встретиться, и эта встреча будет куда более важной.

* * *

Екатеринбург. 1916 год. Страшными мучениями сопровождалась болезнь Ивана Ивановича. И умереть Бог ему не давал, и жизнь его была сплошным мучением.

Иссохла и состарилась Вера Степановна, не по возрасту возмужал и окреп Станислав. Он уже ходил на ускоренные курсы юнкеров. Мобилизация затронула все слои общества, и Стас был рад возможности отправиться в армию и стать настоящим военным. Он понял, чего хочет в этой жизни, и упорно добивался своей цели.

— Стас, сынок, — плакала мать, — почему же на войну? Это ведь не игрушки, это война-а-а!

— Знаю, мама! Вот потому и выбрал себе профессию на всю оставшуюся жизнь! Я не переменю своего решения! Даже Филипп, знахарь, и тот ушел служить! Чем я хуже своего брата?

Вера Степановна ошарашенно смотрела на сына. Никогда прежде не было у них разговора о Филиппе. Вера Степановна решила забыть о больном бреде мужа, а Стас, как видно, принял все достаточно серьезно.

— Ты веришь в то, что…

— А как же, мама? Зачем отцу врать? И дяде Емельяну? А ты что, надеялась, что я не приму Филиппа? Да, мама? — в эту минуту он стал совсем не похож на обычно хмурого и неразговорчивого мальчика. Это был отрок с серьезными намерениями относительно своей жизни. Это и радовало, и одновременно больно ранило сердце матери.

Вера Степановна ничего не ответила на вопрос сына. Она отвернулась и молча прокляла судьбу, связавшую ее с Иваном.

«Чтобы тебе так до конца столетия мучиться! Развел детей по всей стране, а мне — собирай их, принимай, да еще и от сына отказывайся, потому что ему вздумалось с братом подружиться!»

— Неблагодарные! Все неблагодарные! — сказала она, еле шевеля губами.

Софья, невеста Олега Полоза, родила крепкого мальчика и назвала его Георгием.

Вестей не было ни от Филиппа, ни от Олега.

Со временем Диана пришла в себя, отчасти благодаря маленькому Георгию, который стал всеобщим любимцем. Его одинаково любили все — и прислуга, и хозяева.

* * *

Волоколамский добрался до Москвы, где тепло, но с неохотой попрощался с Филиппом.

— Понимаю, тебе не терпится домой попасть, своих родных повидать. Что ж, поезжай, отпуск тебе по праву положен, до Екатеринбурга путь не близкий, — сказал генерал и благословил Филиппа на долгожданную поездку.

В одну из ночей Филиппу приснился сон, до того красочный, что он вспоминался ему в мельчайших подробностях вот уже целую неделю. Никогда прежде не видел он во сне незнакомых людей. Если ему снился человек, то это был кто-то из его окружения или давно исчезнувший из памяти знакомый.

На этот раз приснился ему мужчина, достаточно молодой и счастливый, а рядом Филипп увидел незнакомую женщину, хотя откуда-то знал, что это его мать. Двое молодых — мужчина и женщина — были самыми счастливыми существами. Их объединяла не просто любовь. Их связывало нечто гораздо большее. В глазах мужчины жила мечта. В глазах матери Филиппа — воплощение мечты. Они, как два самых ярких светила, озаряли все вокруг себя.

Филипп же наблюдал за ними откуда-то сверху. Вдруг мать взглянула на сына, и глаза ее наполнились слезами. Она повернулась к мужчине и произнесла:

— С его приходом мы разлучимся и больше никогда не встретимся. — Но мужчина не слышал ее, так как глядел на других ангелов. Их двоих к тому времени разделила река. Мать Филиппа умоляюще смотрела на мужчину, но тот уходил все дальше и дальше, так и не произнеся ни слова.

«Он бросил мою мать!» — подумал во сне Филипп и с этой мыслью проснулся.

— Мне всегда снятся реки, — он не удивлялся этому, а только констатировал. Подсознательно он знал, что это своего рода предупреждение сыграет в его жизни не последнюю роль. Это предопределено, и никуда не деться.

* * *

Неожиданно выздоровевший губернатор стал сам приходить к Емельяну в дом. Ведь там жил его сын, а теперь живет жена его сына! Часто он беседовал с Дианой, словно с родной дочерью. Советовался насчет Стаса и просил повлиять на его решение идти на фронт.

— Ведь его теперь не удержишь, Иван Иванович, и надо только радоваться, что по душе ему служение Отечеству нашему. Не все этим могут гордиться, — говорила Диана, баюкая маленького Георгия.

Иван Иванович в такие минуты внимательно и с трепетом наблюдал за ней. Не испытывает ли она тоски по потерянному малышу? Не злится ли за это на маленького ребенка, которого держит в руках, и каковы ее чувства в данный момент? Все было понятно старому губернатору, кроме одного. Не мог он определить, что сейчас творится в душе молодой женщины. Он не мог этого сделать, так как не знал всего, что ей пришлось вынести за ее короткую, но, по слухам, полную тяжелых испытаний жизнь.

И никак не мог признаться Диане, что ее мужу — отец родной. Все пытался завести разговор, да не выходило. Как-то после очередного визита вызвал его Емельян на разговор.

— Ты, это, не серчай, Иваныч, но я тебе вот что скажу. Слухи уже по городу идут, что ты ко мне не просто по дружбе приходишь.

— Конечно! Я к невестке в гости… — и осекся под пристальным взглядом Емельяна.

— Вот! Вот то-то и оно, — старик поднялся и в волнении стал ходить по маленькой гостиной. — К невестке! А кто про это знает? И кто поверит, пока ты во всеуслышание не подтвердишь, что Филипп сын тебе? И еще послушай, — Емельян сел, — эти две молодые женщины мне словно дочери! Пойми, не могу я ихними жизнями играть! Люди уж на них искоса поглядывают! Каково Софье с ребенком? А Дианке? Сама, бедная, измучилась, а тут ты ходишь вокруг!

Его слова были справедливы, но уж очень больно ранили и без того больное сердце Ивана Ивановича. Сам-то он понимал, что не доведут до добра его визиты, а все равно ходил и заклинал себя, что в следующий раз обязательно расскажет обо всем. А теперь вона как дело обернулось! За кресло губернатора он уже не держался, а вот честь стариковскую берег. Да и за сыновей боялся, что не поймут, оттолкнут и без того несчастного человека.

— Прав, ты, Емеля, прав! — только и сказал он, и тут вошла Диана.

— Извините, что помешала, но там какие-то офицеры приехали. Требуют вас, Иван Иванович, — тихо сказала она.

— Что? — воскликнули в один голос мужчины. И тут до них дошло, что население все-таки не осталось равнодушным к поведению своего горячо любимого губернатора.

Глава 33

Толпа, собравшаяся на площади, куда офицеры любезно пригласили отца города, состояла в основном из солдат, юнкеров и младших офицеров и гудела на все лады. Где-то слышались ругательства, где-то смех, а где-то и раздавались звуки каких-то музыкальных инструментов.

«Что за бардак?» — устало подумал Иван Иванович, и тут из толпы раздалось:

— Вы пользуетесь войной в своих целях!

— Долой самодура-губернатора!

Тут из толпы вышел молодой поручик и заявил:

— Давайте послушаем, что скажет в свое оправдание этот господин?

А губернатор тем временем подумал:

«Невежество не победить. И все же, чего бы им хотелось от меня услышать, чем они так возбуждены? И как выбираться из этой щекотливой ситуации? Что ж, послушаю, а потом решу, что говорить».

— Господа, граждане, — начал осипшим голосом Иван Иванович, — все мы находимся под влиянием сложившихся тяжелых обстоятельств, и потому прошу вас вести себя достойно. Я не знаю ваших требований, мне неясно, что послужило поводом для вашего прихода? Вы — достойные защитники Отечества, и знаете, что пока вы находитесь в нашем городе на излечении и отдыхе, мы делаем все, чтобы вам здесь жилось хорошо…

Тут из толпы опять послышался голос:

— Как можно верить губернатору, когда он вместо решения этих задач, бегает в дом Сварова, где живут дамы, чьи мужья на фронте? Мы не можем ждать, пока вы…

— Постойте! Постойте, я хочу сказать вам кое-что. Прежде, чем вы начнете обвинять меня в не совершенных мною грехах, я опережу ваши нелепые домыслы. В доме уважаемого Емельяна Сварова живет женщина… — губернатор замолчал. Даже себе он боялся вслух признаться в том, что Филипп его сын. Вернее, не боялся, это было неожиданно. — В доме Сварова живет жена моего сына!

Когда он говорил, то смотрел сквозь толпу, а теперь его взгляд блуждал по лицам озадаченных людей. Он внимательно рассматривал каждого и понимал их растерянность. Он продолжил:

— Да, вы не ослышались: Филипп Одинцов мой сын! Это может подтвердить и Емельян, так как у него есть письмо от тетки Филиппа, а также вы сами можете в этом убедиться, послав запрос на имя тетки Филиппа. Если она в здравии, то подтвердит это!

Толпа молчала, осмысливая услышанное. Некоторые искали слова поддержки и одобрения, некоторые думали над тем, как бы этот факт использовать против губернатора. Это было подходящее время и для первого, и для второго.

Софья стояла в толпе и слышала все, что говорил губернатор. Она не была озадачена или удивлена, в ней жило ощущение, что ей это известно давно. Когда народ стал расходиться, она подошла к губернатору и тихо спросила:

— Вы сами ей об этом скажете? Или пусть она услышит это от кого-нибудь?

Иван Иванович на минуту задумался, и тут Софью осенила мысль, которую она не преминула высказать:

— А может… может, это неправда? Может, вы хотите таким образом завоевать ее расположение? Только зачем?! — она смотрела ему прямо в глаза, отчего старый губернатор пришел в некоторое смущение.

— Нет, нет, деточка! Не торопись делать поспешные выводы! Мое молчание не означает того, о чем ты могла бы подумать! Нет! Не приведи Господь! Ты еще очень молода и не пережила всего того, что пришлось вынести мне. Так вот, я просто задумался над своей жизнью, хотя понимаю, сейчас не время для раскаянья!

— В таком случае вы видите, в каком состоянии ваша невестка, и мне кажется, что любая поддержка ей будет на пользу, а ваша тем более!

Он улыбнулся, глядя на красивое лицо юной Софьи, и подумал, что она права. Сто раз права эта девочка! Ему стало легко.

— Ты проводишь меня? — спросил он.

— Конечно!

— Я заметил, что события последних дней совершили чудо с неразговорчивой доселе Софьей! — заметил губернатор.

— Просто раньше меня все устраивало! — она кокетливо улыбнулась, потом, вспомнив о чем-то, повернулась к собеседнику, взяла его под руку и продолжила: — Слышали о таком случае, когда в одной английской семье родился ребенок, но оказался немым. Близкие, а особенно родственники, очень переживали. Исполнилось ребенку шестнадцать лет, и вдруг, сидя за ужином, он произносит фразу: «Бифштекс не прожарен». Представляете? — она залилась чистым смехом, смотрела на недоумевающего Ивана Ивановича и еще громче смеялась.

— Ну, и что же дальше? — в нетерпении спросил он.

— Дальше начались ахи-вздохи! Его все окружили, целовали, плакали от радости, и тут мама его спрашивает: «Сынок, как же так, почему ты раньше молчал?» — а он и отвечает: «А меня раньше все устраивало!» Представляете?

Губернатор засмеялся, но не потому, что анекдот оказался смешным и напомнил ему одного знакомого. Просто смех Софьи был таким заразительным и звонким, что он не удержался.

— Да, этот случай весьма характеризует чопорных жителей туманного Альбиона! — сказал он.

Экипаж остановился у дома Сварова. Губернатор помог выйти Софье и, помолившись мысленно, последовал за ней в дом. Диана в гостиной играла с ребенком. Увидев Ивана Ивановича, она встала, одернула юбки и вежливо поздоровалась.

Софья взяла Георгия на руки и направилась к выходу. На немой вопрос Дианы она сказала:

— Господин губернатор хочет поговорить с вами.

* * *

Емельян по молчаливой просьбе Ивана Ивановича остался сидеть в гостиной. Диана смотрела на мужчин с плохо скрываемым любопытством. В ее глазах затаился страх, — и мужчины понимали, о ком она думает.

— Не переживай, доченька, — спокойным голосом произнес Емельян. Он нежно коснулся ее руки, и она вправду успокоилась.

— Только скажите мне, что с Филиппом все в порядке, и тогда я выслушаю вас с должным вниманием, — попросила она.

— О нем нам, как и тебе, ничего пока не известно, но очень бы хотелось узнать хоть что-нибудь, — сказал губернатор.

— Ты, Иван, не томи девушку, говори скорее, да и дело с концом, — Емельян поднялся с оттоманки и заходил по гостиной взад-вперед.

Иван Иванович взял ладони девушки в свои большие руки и, посмотрев ей прямо в глаза, тихо произнес;

— Диана, твой муж Филипп — мой сын.

Она, не моргая, пристально смотрела на него и не знала, как отреагировать на такую новость. И сказала нечто совсем необычное.

— Он мне пока не муж, — и потупила глаза, осознав, что говорит совершенно не то. — Простите, я… я не знаю…

— Я сам не знаю, милая. Тебе нелегко, но и мне тоже.

Он замолчал.

— Как вы узнали об этом? — спросила она.

В разговор вступил Емельян.

— Мне пришло письмо от тетки Филиппа, из него я все и узнал. Думаю, что поступил правильно, рассказав об этом тебе, Иван.

— Да, да.

Иван Иванович так выразительно посмотрел на Диану, что ее осенила мысль. Неожиданная и не очень приятная.

«А вдруг он захочет забрать меня с собой? Нет, нет, я не поеду. Я не оставлю Емельяна, пока не приедет Филипп. Он оставил меня здесь, здесь он меня и найдет!» — подумала она.

Никто из присутствующих не предполагал, что их мысли почти совпадали. Емельян боялся, Иван Иван Иванович надеялся, а Диана пребывала в полной растерянности.

— Я думаю, единственное, что сейчас нам нужно, это молиться за него. Филиппу это необходимо. Пока он не вернется, мы не можем ничего предпринимать, — рассудила Диана.

— Да, ты права, но мой сын, мой младший сын, Станислав, — поправился губернатор, — собирается искать брата.

— Не позволяйте ему этого. Сейчас не время, да и не вошел он еще в возраст, чтобы самому такие решения осуществлять, — посоветовала Диана.

— Отец ты или кто? — воскликнул Емельян. — Мало ли чего он хочет?! Филипп вернется, и тогда…

— Вы, конечно, правы, но, Емельян, когда я узнал об этом, я хотел было сам искать его, но это не в моих силах уже, и, вероятно, поддавшись какому-то необъяснимому порыву, я не возразил против решения сына. Нет, я был неправ. Я сегодня же поговорю с ним! — губернатор решительно поднялся и тут же, схватившись за сердце, опять сел на оттоманку.

Диана вскочила и, наполнив стакан водой, поднесла к губам бледнеющего Ивана Ивановича.

Емельян бросился из гостиной за врачом.

— Вот, выпейте, вам станет легче… — она помогла ему выпить воду и отошла, внимательно глядя на больного.

— Диана, — хрипло произнес он, — милая, если вдруг со мной что-то… что-то произойдет, передай моему сыну… передай мою просьбу. Хорошо?

— Конечно! — потом, спохватившись, она быстро заговорила: — Ну что вы такое говорите! Вы сами сможете все ему сказать…

— Не перебивай, милая. Сама видишь мое состояние. Не слишком крепок я. Отжил, видимо, да и правильно это, — он тяжело задышал и закрыл глаза.

Диана решила дать человеку выговориться. Она понимала, что это ему сейчас крайне необходимо.

Глава 34

В дверь тихо постучали и, не дождавшись ответа, вошел седой доктор Анисимов Петр Флегонтович.

— Добрый день, сейчас мы все исправим, — его голос был мягким и убаюкивающим, а небольшой дефект речи делал его обаятельным и беззащитным. Он обратил взор своих добрых выцветших глаз на девушку.

— Если что-то нужно, я…

— Милочка, — он улыбнулся, чем окончательно расположил ее к себе, — я курирую своего драгоценнейшего пациента уже пять лет, и вы можете не беспокоиться. Я справлюсь.

Она вышла. Прислонившись спиной к двери и шумно выдохнув, Диана поднялась к себе в комнату и без сил рухнула на кровать. Вскоре она заснула и увидела чудесный сон, который к утру почему-то превратился в кошмар.

Окончательно проснувшись, она услышала надрывный крик ребенка. Многовековой инстинкт матери, заложенный в каждой женщине, подсказал ей, что с Георгием не все ладно. Наспех одевшись, она выскочила из комнаты и бросилась к Софье, которая в слезах сидела над ребенком, покрытым сыпью.

— Петр Флегонтович ушел вчера поздно, я не хотела беспокоить его опять, но Емельян сам уехал за ним, — всхлипывая, поведала она Диане, — Диана, что это? Я так боюсь! Мне страшно до такой степени, что немеют руки, ноги!

— Что это? — спокойно переспросила Диана. — Это, милая, ветрянка. Случается она у каждого ребенка в возрасте нашего малыша и проходит так же незаметно, как и приходит. Это не смертельно, скорее, это неизбежно. В более старшем возрасте ветрянка опаснее, — она подошла к малышу и освободила его ручки и ножки.

— А… а откуда ты…

— Ты вспомни, кто у меня жених, милая! — смеясь, сказала Диана. — Я благодаря ему многое узнала. Поверь, Петр Флегонтович скажет тебе то же самое.

— Но что мне делать до его прихода?

Диана, склонившись над мальчиком, произнесла:

— Поиграй с мальчиком. Он уже успокоился. Покорми его или давай я займусь им, — и Диана протянула руки к малышу. — Ты отдохни, устала, наверное. Этот малый утомит любого, — она ласково поцеловала его и принялась нашептывать ему какие-то нежные слова.

С души Софьи свалился камень. Она облегченно вздохнула и села в плетенное кресло.

— Как неудобно получилось перед Петром Флегонтовичем, — проговорила тихо она, — заставлять человека ехать из одного конца города в другой.

* * *

…Жизнь менялась на глазах. Смута, хаос, беспорядки, дезертирство множились, как на дрожжах. И как и следовало ожидать, все завершилось революцией.

Филипп волновался. Дорога казалась нескончаемой, а остановки неоправданно длительными. Со всех сторон он слышал, что повешены, расстреляны, похищены те или иные люди. Филипп переживал за Максима Парфенова, за свою сестру, за Емельяна, который происходил из знатной семьи и был очень этим горд, за губернатора и его сына Станислава, испытывая к последнему необъяснимое чувство симпатии и привязанности.

Близился к концу ноябрь 1917 года. На одной из пересадочных станций Филипп увидел Антонию. Сразу он и не узнал в этой женщине бывшую игуменью. Это она его узнала, но не подошла, выжидая, когда он сам обратится к ней.

— Какая удивительная встреча! — воскликнул он.

— Твое удивление меня поражает и заставляет в свою очередь удивиться тоже, — ответила она.

Филипп молча рассматривал ее и пытался понять, какие чувства она вызывает у него, а какие испытывает сама. Ведь она почти погубила свою дочь, если бы не он, Дианы давно бы уже не было в живых. Интересно, знает ли она, что ее дочь жива? Словно прочитав его мысли, она вдруг обернулась и, глядя прямо в глаза Филиппу, сказала:

— Не долго тебе на волюшке-то быть да с моей дочерью забавляться, — и, злорадно усмехнувшись, прошла мимо.

Филипп остолбенел, но понимал, что ничего не сможет сделать этой женщине, не сможет предотвратить того, что она задумала. А задумала она недоброе по отношению к нему и к Диане.

«Но как она узнала?!» — спрашивал он себя и предположил, что она могла следить за ними в то время, когда они выкапывали Диану. И был недалек от истины.

Пока он раздумывал, стоя в тамбуре, Антония куда-то исчезла. Сколько потом он ни пытался ее отыскать — не смог. До дома он ехал в печальной задумчивости, но, как сказал один из мудрецов, «способна грудь нести страданья тихо, но радости безмолвно не несет», так что к концу пути он уже забыл об Антонии и предался мечтам о будущей встрече с Дианой.

Они были до сих пор не женаты, и потому первым делом по приезде Филипп решил жениться. Свадьба должна быть скромной, в кругу самых близких родственников.

На станции городка Ревда Филипп вышел из вагона, чтобы подышать свежим воздухом.

— Не думай, что я все так оставлю! Мне нужна моя дочь, я ее верну! Я раскопала эту проклятую могилу, — прошипел кто-то над ухом. Он резко повернулся и увидел быстро удаляющуюся спину Антонии. Филипп хотел догнать ее, но внутренний голос подсказал ему, что это бесполезно.

Он так и стоял, пока к нему не подбежала бойкая старушка, продававшая горячие пирожки с капустой. Филипп отсчитал мелочь, взял пирожки и вернулся в вагон.

«Что надумала эта женщина? Чего нам ожидать от нее?» — размышлял Филипп. До дома осталось совсем ничего, и вдруг какой-то смутное чувство тревоги и страха охватило его.

Ночь опустилась незаметно и неожиданно. Он решил поспать, так как день предстоял беспокойный. Расположившись поудобнее, он решил почитать перед сном. В дверь купе постучали.

Не отвечая, он открыл ее и увидел перед собой маленькую сухонькую старушку.

— Сынок, — обратилась она к нему, — мне б сюда вещички перетащить. Подмогнешь?

— Подмогну, — ответил он.

Предчувствуя беспокойный вечер в компании этой бойкой попутчицы, Филипп тяжело вздохнул и обреченно уставился в окно.

— Лукерья Павловна я, повитуха, — сказала старушка, вынимая из баулов разную снедь, при виде которой у Филиппа невольно потекли слюнки, — от дочери еду. Она у меня славная, — Лукерья Павловна так добродушно улыбнулась, что Филипп постыдился своих дум.

— А я Филипп Одинцов. Очень рад за вашу дочь, — он убрал книгу и приготовился к дальнейшей беседе.

— Прошу, — Лукерья широким жестом пригласила Филиппа к столу, и тот не заставил себя долго ждать.

Славно отужинав, Лукерья, к глубокому удивлению Филиппа, собралась спать, но какое-то беспокойство мучило ее, и она искоса поглядывала на попутчика.

— Вы, Лукерья Павловна озабочены чем-то? Я же вижу, — хитро прищурив глаза, спросил Филипп.

— Родненький, — она вся сжалась и стала похожа на маленький комочек, — я ведь, милый, крещеная. Помолиться мне надо бы, но боюся я. Человек ты, я вижу, неплохой, не выдашь, надеюсь? Времена-то сейчас смутные, неспокойные.

Филипп не выдержал и расхохотался.

— Да что вы! Конечно, только я, наверное, выйду. Не по мне все это, я человек неверующий.

Лукерья промолчала, а когда он вышел, только огорченно покачала головой, бубня про себя, что молодежь нынче пошла не та.

Глава 35

Как только она принялась за молитву, почувствовала вдруг сильную дурноту и, с трудом выглянув в тамбур, крикнула что есть мочи:

— Помогите! Люди, помогите!

Филипп услышал и подбежал к ней, подхватил и стал заносить хрупкую старушку обратно в купе, и тут она потеряла сознание.

Приведя ее в чувство, он сказал:

— У вас сердечко шалит, нельзя вам волноваться сильно. С чего вдруг вам так плохо стало?

Она, отдышавшись, посмотрела на него непонимающим взглядом и произнесла:

— Никогда мне не было так плохо. Я сама от всех болезней лечу, много заговоров знаю, а такое со мной впервые сделалось. Это, мил человек, из-за тебя. Отметина в тебе есть сильная. Давит она на людей, — она отвернулась.

Такое ему уже приходилось слышать, но никогда он не обращал на это внимания, а теперь стало страшно. Может, из-за этой непонятной, но проклятой отметины и жизнь у него не складывается?

— Лукерья Павловна, — тихо произнес он, — ты вот говоришь, что заговоры всякие знаешь, может, и меня от отметины той избавишь.

Бабка повернулась к нему и, проведя теплой ладонью по его лицу, ответила:

— Не с тобой пришло это, не с тобой и уйдет. Я тут не смогу ничем помочь.

— Как же мне быть? Ведь жизнь моя еще продолжается и, значит, мне до конца нести это проклятие?

— Может, и не проклятие это. Я ж говорю, отметина Божья. Она может и благословением быть. Спи, сынок. Много тебе в жизни придется еще испытать, силы нужны будут, — уже сквозь сон проговорила она.

Не сказала ему бабка главного. Когда пирогом угощала, прочла по руке судьбу его, да и ужаснулась. А плохо стало, как только молитву за него читать начала.

«Некрещеный, никак байстрюк, с отметиной — тяжелой судьбы человек, а умом и челом видный», — сделала вывод старушка, так и не решив, кто же есть на самом деле ее попутчик.

Наутро он уже не застал Лукерью в вагоне, зато увидел в окне знакомые пейзажи Екатеринбургских пригородов. Через четверть часа поезд остановился на вокзале.

— Филипп! Филипп, — такой родной голос прозвучал где-то среди толпы. Он наконец увидел Емельяна. — Скорей! Скорей, батьку твоего казнить собираются, ироды проклятые!

— Что?! Какого батьку? Ты чего…

— Отец твой нашелся! Иван Иванович Плетнев! Его анархисты повесить сегодня решили на Безымянном пустыре! Я от своих людей узнал, проститься с тобой хочет, эти проклятые разрешили! Ой, беда! И спасти не можем, народу их тьма, самим бы потом ноги унести! — Емельян плакал, а Филипп понимал, что старик говорит правду.

Быстрее ветра они достигли пустыря, где собралась немногочисленная толпа. Какой-то важный чиновник читал приговор, а Плетнев стоял и внимательно всматривался в толпу. Он надеялся увидеть хотя бы одного из своих сыновей.

— Отец! — крикнул Филипп и сам не узнал своего голоса. Иван Иванович повернул голову на крик и улыбнулся. В эту улыбку он вложил столько любви, нежности и мольбы, что Филипп не выдержал и рванулся сквозь бесновавшуюся толпу.

— Отец! Нет, нет! Не надо, — слезы текли из глаз, и он уже не смог разглядеть отца. Сзади его держал Емельян и какой-то незнакомый мужчина.

— Ты можешь попрощаться с ним, — сказал незнакомец. — Они не сделают тебе ничего, у них свои счеты с губернатором, а ты их пока не интересуешь, но это только пока, учти.

Филипп подошел к отцу и, видя вокруг себя враждебно настроенных людей, громко сказал:

— Прости меня, я не знал…

— Это ты меня прости. Не надо было тебе появляться здесь, но я думаю, тебя они не тронут. У меня с ними свои счеты, а ты живи. И брата своего найди, Станислава, ты уж последи за ним!

Тут их растащили. Филипп отвернулся и быстрым шагом подошел к Емельяну.

— Это ведь люди Максима! Почему он не остановит это безумие?

— Максима больше нет, его мы похоронили недавно. Филипп, никого у нас нет, — плакал Емельян.

— Но почему? — и, увидев уже мертвого отца, потерял сознание.

Очнулся он уже дома. В бреду он звал Диану, разговаривал с Лукерьей и просил снять с него заклятье. Ему снились мосты, которые раскачивались под ногами, бурлящие реки, в которые он боялся упасть.

— Опять, опять реки. Нет, мама, мама помоги! — бредил он.

— Господи, помоги ему! — молилась Диана. В доме было тихо, как на кладбище. Но в каком-то смысле дом и был в настоящий момент кладбищем.

Под пытками умер Максим, жену его, Ольгу, арестовали и отправили в ссылку, умер Иван Иванович, Станислав исчез. Вера Степановна серьезно заболела и находилась на грани помешательства.

Олег, вернувшийся с войны инвалидом, и Софья избежали суровой участи, Емельян жил в ожидании расправы, Диана уже ни на что не надеялась и ничего не боялась. Она ждала только Филиппа.

* * *

Через неделю Филипп пришел в себя. Первый человек, которого он увидел, была Диана. Взяв худенькую ладонь любимой в свои руки, он долго держал ее, не веря, что наконец увидел Диану.

— Я так тебя люблю, — прошептал он тихо.

— Я тоже, я очень тебя люблю, — ответила она и поцеловала его в покрытый испариной лоб.

— Это правда? Это все мне не приснилось? — спросил он. Она понимала, о чем он говорит, и, зная, что все равно ничего утаить не удастся, медленно кивнула. Он отпустил ее руку и, отвернувшись к стене, тяжело вздохнул.

— Расскажи мне обо всем, про нашего ребенка, Емельян мне написал о беде, — он заглянул в ее глаза, боясь, что увидит боль и страдание, но ошибся. Со временем Диана стала сильной женщиной, так как достаточно пережила в жизни. Человек ко всему привыкает, и она стала сильнее, ей надо было стать такой, иначе не вынести всех выпавших на ее долю страданий.

Конечно, смерть ребенка сказалась на ней, но она выстояла, несмотря ни на что. Выстояла и выжила ради себя, ради Филиппа, ради их любви.

— Мне жаль, но надо жить дальше. Мы много пережили, Филипп, и не думай, что я бесчувственная, я вынесла это ради нас, — сказала она тихо.

— Нет, милая, я ни в чем тебя не виню. Скорее, это я виноват, что оставил тебя одну. Это моя вина, но поверь, — он приподнялся и, гладя ее по лицу, добавил: — поверь мне, я больше никогда тебя не оставлю. Теперь все беды и радости мы будем переживать вместе. Мы это заслужили.

— Ох, Филипп, с нашими близкими людьми происходят такие несчастья, а мне горько, что мы ничем не можем им помочь, — она расплакалась и уткнулась ему в плечо.

Он крепко обнял ее и принялся успокаивать, словно ребенка. Она так скучала по этим объятиям, по его рукам, по голосу, такому спокойному и успокаивающему.

— Ты нужен мне. Я боюсь, я всего на свете боюсь. Сама не представляю, как смогла столько прожить без тебя!

— Ничего, ничего. Скоро все образуется, мы уедем в Новгород. Мы будем жить долго и счастливо. Я люблю тебя, никогда об этом не забывай. Слышишь? Никогда!

— Нам нельзя в Новгород, нам пока никуда отсюда нельзя, — Диана напомнила ему о том, что он еще в бегах и не может появляться там, где оставил о себе не очень приятные воспоминания.

— Тогда мы уедем в Москву или другой город, где нас никто не знает, — предложил он, хотя и понимал, что это все равно ничего не даст. Он должен быть здесь. Пока все не уляжется.

Глава 36

О своей встрече с Антонией он не сказал, и о своей смутной тревоге, терзавшей его с момента встречи с нею, он тоже умолчал. Достаточно неприятностей выпало им обоим за это время.

Не хотелось думать ни о чем. Единственным желанием было сидеть вот так, обнявшись, и тихо говорить ей о своей любви, о безграничном чувстве нежности и преданности. Но их маленькая идиллия вскоре закончилась. Олег пришел попрощаться.

— Я ухожу, меня вызывает друг. Я должен ему помочь, — сказал он.

— Интересно, как это? Ты же без руки, чем ты можешь… — начал Филипп, но брат его перебил.

— Я без руки, но не без головы! И слушать никого не собираюсь! Я пришел просто попрощаться, — он поднялся и, кивнув им на прощание, вышел из комнаты.

— Нехорошо это, — проговорила Диана и вышла вслед за ним. Филипп остался один. Его немного покоробило поведение младшего брата, но он не подал вида.

За окном послышался надрывный плач Софьи и писк маленького Георгия. В их голоса вплелось бубнящее бормотание Емельяна, и Филипп не выдержал. Медленно одевшись, он вышел из комнаты и спустился с крыльца.

Олег поднял на него глаза, и Филипп понял, что брат не держит на него обиды. Молча подойдя, он обнял и похлопал его по плечу.

— Удачи тебе!

— Только не предлагай мне наш родовой амулет, — смеясь, сказал Олег. — Мне он не поможет, как, кстати, и тебе.

— Ну, ты это зря! — нарочито обиженно сказал Филипп, а сам и вправду готов был сказать братишке пару крепких выражений, но вместо этого он выдал такую тираду, что у провожающих появилось сомнение относительно кольца и его роли в истории их семьи. — На тебя оказывают дурное влияние все эти новомодные течения, которые отрицают все святое, а твоя слабая натура восприимчива и не может противостоять им.

Олег задумался. Можно было, конечно, посмеяться в душе над словами старшего брата и не обращать на них внимания, но было что-то в голосе Филиппа, что заставило всех задуматься.

— Возможно, ты прав. Возможно, но я, как ты правильно заметил, подвержен влиянию общества, а ты находишься в полном подчинении у этого, — он взял руку Филиппа и показал на кольцо, — этого семейного амулета, — последние слова он произнес с явным пренебрежением, что взбесило Филиппа.

Он резко отнял руку и проговорил:

— Благодаря кольцу ты остался тогда жив, а если бы ты его не отдал через вторые руки мне, не находился бы сейчас в таком плачевном состоянии! — круто развернувшись, он пошел обратно в дом.

— Он заговоренный, лечить его надо! — сделал вывод Олег.

* * *

Антония медленно брела по улицам города и продумывала до самых мелочей предстоящий разговор. В душе она была уверена в удачном исходе дела.

«Никуда они не денутся, как миленькие согласятся с моими требованиями. Времена не те, чтобы гонор свой показывать. Солдат наведу, про побег расскажу и дочь свою из лап этого срамника вытащу!»

Она уже несколько раз проходила мимо дома Емельяна Сварова, и когда там проводили Олега, решила, наконец, навестить родственников. Она надеялась, что увидев дочь, обязательно убедится в правильности своего решения. Характер дочери она изучила за время ее пребывания в монастыре и не сомневалась в своем даре убеждения.

Главным ее козырем был Филипп. Если только Антония намекнет о том, что грозит ему, Диана согласится последовать в ад, лишь бы спасти любимого.

«В какой-то мере земная, плотская любовь дает свои преимущества. Человеческие слабости так уязвимы!» — думала Антония, и злая улыбка расползалась по ее лицу.

Рано утром после завтрака Диана спешно поднималась наверх, когда ее остановил Емельян.

— Диана, доченька, тебе тут письмецо передали, мальчишка посыльный.

— Мне? — удивилась она, но спустилась и подошла к Емельяну, взяла из его рук маленький, аккуратный конверт. Он был тщательно запечатан, что немного насторожило ее.

Надпись «Лично», сделанная красивым размашистым почерком, заставила девушку передумать читать письмо вместе с Филиппом. Она спустилась в сад и растерянно распечатала конверт.

«Деточка моя, — начиналось письмо, — я была уверена, что это послание дойдет до тебя. Ты должна была это предвидеть, а я-то уж точно знала, что ты жива. Хотя он и пытается разлучить нас, и у него это неплохо получалось, я все время искала тебя и верила, что мы будем вместе. Нам Богом дано быть невестами Христа, а не этих мужланов. Доченька! Пойми, ведь наша истинная цель на земле обетованной — служить Богу и быть послушницами его. Ты стала жертвой обмана, твой Филипп хотел тебя похоронить живьем, но потом передумал. Спроси его, что произошло на кладбище военного госпиталя? И почему он до сих пор не женится на тебе? Ведь это грех! Думаю, что правду он тебе не скажет. Даже если ты простишь его, я простить его не смогу. Как только я получу отказ от тебя, я тут же насылаю на дом Сварова солдат, пусть разберутся с ним. Так что думай, до заката ты должна оставить свое послание у березки, что растет в конце сада, а лучше, если ты сама придешь, и мы тихо покинем эти беспокойные и опасные места. Доченька, надо уметь переносить то, чего нельзя избежать!»

Последние строчки проклятого письма уже расплывались перед ее глазами, так как слезы застилали их.

— Опять! Все снова начинается! — она застонала и разрыдалась. — Не должно было так случиться! Я не хочу, — она рвала, топтала белые листочки. — Это мой саван! Я лучше сошью себе саван, чем пойду, — и тут она задумалась.

Если она не сделает так, как велит Антония, Филиппа опять посадят в тюрьму. Этого допустить она не могла. Он столько выстрадал с самого первого дня знакомства с ней. Нет! Она не может так поступить с ним.

Успокоившись и взяв себя в руки, через четверть часа она уже точно знала, как ей поступить. Мысли текли плавно и четко. Она даже усмехнулась про себя от такой жесткой, странной и неожиданной работы своего мозга.

«Что ж, милый, — мысленно обращалась она к Филиппу, — может, и права моя матушка, что карает нас Бог за союз наш, не освященный Богом. Придется нам…»

Она бегом вернулась в свою спаленку и принялась писать последнее письмо любимому.

«Обстоятельства переменчивы, любовь — никогда. Мы думали, мечтали, надеялись. Я благодарю тебя за все — за счастье, что пришлось испытать мне с тобой, за боль и нежность, за страх и силу, за любовь и страдания. Именно благодаря тебе я стала сильной, мудрой. Женщиной, по-настоящему любящей только тебя. Бог дал меня моей матери в наказание, теперь мать отдает меня Богу в награду. Это и справедливо, и страшно!»

* * *

На краю сада она увидела средних лет мужчину, а невдалеке — свою мать, женщину, наполовину лишившую жизни свою дочь.

— Я готова, но прежде чем мы уедем, вы должны пообещать мне кое-что, — сухо проговорила она, глядя на Антонию.

— Да, милая, этот человек имеет множество знакомств среди нынешней власти, и он найдет возможность помочь мне и арестовать твоего дружка. И документиков подходящих мы поднабрали…

— Почему я должна верить вам?

Тут мужчина вытащил из-за пазухи небольшой холщовый мешочек, вытащил оттуда кучу бумажек с печатями и довольно ухмыльнулся:

— Здесь хватит на десяток врагов, даже свидетельские показания, что он контрреволюционер, сочинили. И нам поверят, потому как мы трудящиеся, а он кто? Сын губернатора!

Сомневаться не имело смысла. Антония пойдет на все, чтобы получить свою дочь, и Диана знала это.

Глава 37

— Филипп! Там по твоей части, — раздался крик дежурного врача санитарного поезда.

— Что там?

— Ребенок, шесть месяцев, бронхит.

Филипп, переодев халат, быстро направился в бокс и… столкнулся с Дмитрием Коршуновым, тем самым, который тогда увязался с ними в побег. И вот — повезло.

— Ты??? — Вопрос задали сразу оба.

— Но… как? Что ты, — пока Филипп пытался найти разумное объяснение присутствию здесь своего знакомого, у того наворачивались на глаза слезы, а в самих глазах стояла мольба и теплилась надежда.

— Филипп, мой сын! Мой ребенок, он умирает! Помоги! — и мужчина разрыдался.

Филипп ободряюще похлопал его по плечу и заторопился в бокс, где санитарка нетерпеливо ожидала его.

— Все будет хорошо! Дмитрий, слышишь? Я обещаю, что спасу твоего ребенка! — и Филипп поспешил к ребенку.

Ангелоподобное существо лежало на маленькой кушетке.

— Правда, это просто чудо? — спросила санитарка, утирая слезы.

— Да, этот малыш должен жить, чтобы явить себя миру! — уверенно сказал Филипп и натянул перчатки. Повернувшись к женщине, он с улыбкой проговорил: — И хватит лить напрасные слезы.

Она в растерянности подняла на него свои изумленные зеленые глаза, которые очень нравились ему.

— Он. Будет. Жить! — чуть ли не по слогам ответил Филипп на ее немой вопрос. Санитарка выскочила из бокса.

Разговаривая с малышом, Филипп провел тщательное обследование. Затем он с уверенностью принялся за лечение.

К вечеру спала температура, здоровым румянцем покрылись щечки, и малыш важно потянул молочко из бутылочки. Санитарка не могла поверить в свершившееся. Только на прошлой неделе, когда Филипп был в отлучке по своим никому не известным делам, умерло пятеро детей, и все они гораздо лучше себя чувствовали, нежели этот.

— Его отец еще здесь? — устало спросил молодой врач. Санитарка кивнула, не обращая на него внимания; она была полностью поглощена мальчиком.

Филипп вышел. На улице, несмотря на тревожные события в стране, было тихо. Начало 1918 года обещало мягкую зиму и раннюю весну.

— Мне сказали, что он поправится? — с надеждой спросил Дмитрий. Его уже давно известили об улучшении здоровья малыша, но он жаждал услышать это от самого Филиппа.

— Да, конечно, — он устало улыбнулся и плотнее закутался в овчинный тулуп, подаренный ему Боткиным. Волосы его разметались, а снег запорошил ворот.

Дмитрий снял с себя шапку и надел ее на голову Филиппу.

— Это тебе, — тут Дмитрий не выдержал, и опять скупые мужские слезы скатились по обветренным щекам. Он обнял Филиппа, чтобы тот не видел его слез. — Как говорят мудрецы, не всегда пышная шляпа покрывает достойную уважения голову, но мне кажется, что для тебя такой шляпы еще не придумали, — сказал Дмитрий и улыбнулся.

— А эта? — Филипп показал на свою голову.

Они рассмеялись, и Филипп выслушал печальную историю жизни своего сокамерника.

— …Потом жену вместе с семьей куда-то увезли. Сына она чудом смогла передать мне через свою знакомую портниху. Я даже не знаю до сих пор, жива ли она, — он погрустнел, вспомнив о своей жене Анастасии Кронской, которую любил больше жизни.

— А как же ты справляешься с таким малышом?

— Сам видишь, — горько усмехнувшись, ответил Дмитрий.

Филипп моментально оценил ситуацию и, схватив Дмитрия, чуть ли не бегом направился в бокс.

— Эта женщина, санитарка м-м, дай Бог памяти вспомнить… Ах да, Ксения Болотникова. Она может следить за твоим сыном, пока ты будешь в охране. Ты рассказывал, что бывшая кормилица сущая ведьма? Ну, тогда считай, что она уволена. Я сам скажу ей, что она совершенно не подходит Ярославу, — с этими словами они вошли в бокс.

Ксения уже укладывала выздоравливающего мальчика и на внезапный визит двух мужчин отреагировала соответственно.

— Вы не могли бы потише?

— Ксения, радость моя! С этого дня вы освобождаетесь от всей работы, но получаете то же жалование при условии, что вы будете как следует ухаживать за Ярославом! — на одном дыхании выпалил Филипп.

— Что значит «как следует»? — обиделась Ксения, оглядывая мужчин с ног до головы. Потом она демонстративно отвернулась, продолжая покачивать колыбельку, которую кто-то принес для Ярослава.

Филипп подлетел к ней и, видя, что она согласна, крепко обнял девушку.

— Ну, пожалуйста, я прошу тебя, — усталость как рукой сняло. Хотелось веселиться, петь и напиться.

— Тогда и я выставлю вам свои условия, — сказала Ксения, вздернув упрямый подбородок. Двое мужчин в растерянности уставились на нее. — Вы, Филипп Игнатьевич, прежде всего должны познакомить меня с отцом малыша!

* * *

Прошло полгода с той поры, как бесследно исчезла Диана. Филипп искал ее в Новгороде, но, к сожалению, не нашел. Тот монастырь был превращен в госпиталь, а монашек выслали. Куда? Никто не знал.

Со временем он примирился с потерей, но в душе продолжал верить в то, что найдет Диану. Все эти беды и несчастья закалили его. Даже внешне он стал выглядеть намного старше своих лет.

— Величина всякого несчастья измеряется не сущностью его, а тем, как оно на человеке отражается, — сказал как-то лейб-хирург его величества профессор Сергей Петрович Федоров, видя как Филипп старается забыть прошлое, и потому все силы отдает работе.

С профессором у Филиппа сложились теплые отношения. Федорова радовала честность молодого человека. Филипп ни разу не предложил лечить больного царевича, как это делали все, кто так или иначе промелькнули в жизни императорской семьи.

Казалось, что Одинцов, наоборот, избегает всякой публичности, но, как это обычно происходит, со временем он приобрел репутацию отличного врача и очень одинокого человека. Он так себя вел, что всем было ясно — он не нуждается в чьем-бы то ни было участии.

Встретив же Дмитрия, Филипп понял, как он нуждался последние полгода в ком-то. Он словно отрезвел. Сравнивал свою жизнь с состоянием глубокого похмелья.

— Ну что, Коршунов, может, посидим где-нибудь? Допустим, у меня, — предложил Филипп.

— Нет, лучше ко мне. У тебя нет кухарки, а моя готовит отлично. Я в последнее время совсем потерял аппетит, теперь же хочу его нагнать.

— Ладно, договорились, — согласился Филипп, и они разошлись. Дмитрий, служа часовым Георгиевского батальона, охранял семью императора. У него уже заканчивался срок отпуска, и он поспешил на пост.

Филипп вернулся к своим обычным делам. Только войдя в палату-вагон медицинского персонала, он поймал на себе любопытные взгляды. Он взял последние сведения о состоянии своих больных и хотел поспешно удалиться.

— Ой! — Ксения, смутившись, стала протискиваться между дверью и Филиппом. Последний же, догадавшись, в чем, собственно, дело, так и стоял, прижав бедную девушку к косяку. — Может, вы позволите? — робко спросила она.

Не обращая внимания на присутствующих, Филипп обаятельно ей улыбнулся и, бросив взгляд порочного и страстного любовника-кавалера, галантно пропустил ее вперед. Пройдя несколько шагов, он услышал из палаты-вагона дружный смех. Для коллег сцена, устроенная Филиппом, была настоящей неожиданностью.

Глава 38

За все время работы он не давал никому повода судачить о себе как о волоките. Ведь почти все были осведомлены о пропаже его любимой женщины и о том, что его отлучки связаны с ее поисками.

Ксения была смущена, растеряна и не понимала, что значило сегодняшнее происшествие и как к нему относиться. Ей очень нравился Филипп, но были некоторые причины, из-за которых она лишь наблюдала за ним, стараясь держаться подальше. А после знакомства с Коршуновым она призадумалась.

«А не лучше ли заняться им, чем безуспешно пытаться завоевать Филиппа? Ведь и так понятно, что для женщин Одинцов потерян, а даже если и нет, то сколько времени потребуется, чтобы завоевать его расположение и опять поселить в его сердце любовь? Ответа никто не знал. А вот Коршунов так беспомощен и раним. Если его приласкать, а к тому же принять деятельное участие в их с ребенком жизни, можно завоевать его сердце», — такими мыслями была заполнена голова Ксении.

А Филиппа эта встреча взволновала. Не потому, что Ксения ему вдруг понравилась. Нет, в тот момент он испытал естественное чувство возбуждения.

«Даже живя с Дианой, я такого не испытывал!» — для него это было открытием, ударом, неожиданностью. Он не мог понять, почему его так сильно тянет к Ксении, ведь с Дианой он не ощущал подобных чувств.

Да, несомненно он любил ее. Любил так, как, наверное, никого больше не сможет полюбить! Но почему так происходит? Страстным и любвеобильным человеком он, по своему разумению, никогда не был, а вот теперь стал сомневаться в этом.

Мысли путались, рисуя в воображении невероятные картины близости с Ксенией. Ему захотелось в тот же момент овладеть девушкой. Не имели значения место, время. Но он успокоился, разум все-таки победил.

— Да-а-а! — произнес он, поражаясь своему открытию.

Филипп и не заметил, как опустились сумерки и стало прохладно. По дороге домой он встретил знакомых, зазывавших его составить им компанию.

В горном институте студенты отмечали Татьянин день. Конечно, все это было тщательно завуалировано, но веселье витало в воздухе. Еще в обеденный перерыв к Филиппу подошел один из знакомых студентов, Александр Милкин, и выпросил у него четвертину спирта.

— Ты приходи, если что, — подмигнул Милкин. Но Филипп отрицательно покачал головой. Он надеялся провести этот вечер, как и все остальные — за чтением и подготовкой к следующему дню, но встреча с Коршуновым изменила его планы.

Вот уже показались окна коршуновского дома, как вдруг он заметил впереди мелькнувшую фигуру в белом. Она скрылась за деревьями, но, к удивлению Филиппа, остановилась, словно ждала его. Он даже смог разглядеть ее светлые волосы, локонами спускавшиеся по плечам, видел, как она дрожит на холодном ветру.

«Наверное, муж дома покоя не дает, или получила нагоняй от хозяев. Надо бы хоть спросить ее. Ведь простудиться сейчас ничего не стоит», — и он уверенным шагом направился к незнакомке.

Перешагнув небольшую яму, он вдруг столкнулся с ней нос к носу! Хотя расстояние между ними было приличное, и так быстро ни она не могла его преодолеть, ни он не смог бы дойти.

Он поднял глаза на нее, но не смог увидеть ее лица. Оно было закрыто густыми вьющимися волосами. Он протянул руку, чтобы убрать локоны, но девушка отпрянула в сторону и отвернулась.

— Постойте, девушка, вы… — он не договорил, так как она вдруг громко расхохоталась. Она вся содрогалась от смеха, но Филипп чувствовал, что она напряженно смотрит на него.

— Девушка? — ее булькающий голос неприятно резанул слух.

«Она очень больна. Вероятно, чахотка», — определил Филипп и двинулся к ней с намерением выяснить, кто же она.

Она явно кого-то напоминала ему. Только вот кого, вспомнить он не мог, но был уверен, что это не кто-то из пациентов, которые десятками проходят через его руки. Это был кто-то из прошлой жизни Филиппа.

— Ну же, вспоминай! — крикнула девушка. — А лучше тебе не делать этого, — она хохотнула и вдруг исчезла, словно растворилась в воздухе.

С момента, как он начал вспоминать ее, он понял, что эта девушка не человек. Это, как говорил его дед, — «нежить». Но что самое удивительное — он чувствовал к ней влечение. Как к родственной душе.

Тряхнув головой, он набрал полную горсть снега и протер лицо. Попрыгав на месте и убедившись в своем здравом рассудке, он продолжил путь.

Не прошел он и пяти шагов, как ему на голову упало что-то ужасно тяжелое и придавило к земле. Теряя сознание, он успел заметить двух мужчин, лихорадочно обыскивающих его карманы.

«Воры», — промелькнуло у него в голове, и он потерял сознание.

* * *

— Филипп, — раздался голос откуда-то сверху. Как не хотелось открывать глаза и просыпаться. Сегодня это давалось почему-то с большим трудом.

Но голос настойчиво и беспокойно звал его, а чьи-то сильные руки осторожно тормошили его.

«Опять что-то случилось! Но почему я?»

— Сейчас, сейчас, одну минуту, — пробормотал он.

— Какую минуту?! — воскликнул Дмитрий. — Ты тут уже второй день! И слава Богу, что наконец очнулся! Профессор сказал, что ты очнешься не раньше, чем через неделю.

Филипп открыл глаза, и сильнейшая боль резанула его так, что он опять закрыл их.

— Что… что произошло? — спросил он.

Дмитрий сел рядом и поведал другу, как нашел его, полуживого и замерзающего, вдали от дороги, ведущей к его дому.

— Что ты делал там? Это ведь надо было так забрести! Ты был пьян? — Дмитрий был расстроен и очень озабочен состоянием своего друга.

— Да нет, не пью я, — ответил Филипп и увидел, как вошла Ксения, неся в руках ковш с рассолом.

«А они так и не думают, наверное», — усмехнулся Филипп и потянулся к ковшу, с которого падали на пол мутные капли. Вот тут и обратил он внимание на девушку.

Боже! Он чуть не вскрикнул. Это ведь была она! Та девушка за деревьями. А может, нет? Нет, он ошибся. Та была ниже ростом, и волосы светлее. Та, привидение, ненавидела его. Это он знал точно, а в чувствах Ксении и ее отношении к себе он был уверен. Он нравился ей и пока не давал повода думать о себе плохо.

— Спасибо, — виноватым голосом поблагодарил он. Ему показалось, что она читала его мысли.

— На здоровье. Вы нас всех перепугали, Филипп Игнатьевич, — с искренней заботой и тревогой сказала она.

Наконец Филипп вспомнил.

— У тебя есть сестра? — спросил он.

Лицо Ксении омрачило неприятное и тягостное воспоминание. Она отвернулась и не могла ответить сразу.

— Ну? — повторил он более настойчиво.

— А вам-то зачем? — наконец спросила она.

Тогда Филипп решил идти напролом.

— Встретил я ее вчера.

У Ксении сначала глаза расширились, а потом, взяв себя в руки, она ответила:

— Не могли вы ее встретить. Умерла она еще при родах в деревеньке какой-то. Мне ее муж про это сказывал. Все знахаря местного винил, поклялся башку ему открутить! — ответила она, явно одобряя мнение своего зятя.

— А ребенок где ж? — изобразив на лице безразличие, спросил он.

— Со мной был. Потом Мишка его забрал, — бросила она через плечо и вышла.

Филипп совершенно не думал о том, что Ксения может заинтересоваться им. Он в другом положении, нежели раньше. Знахарь, как сказала Ксения. Теперь же, с легкой руки Распутина, он стал уважаемым врачом, и вряд ли она поймет, что тот знахарь и есть он.

— Воры те сдалися. Их патруль задержал, а когда тебя им показали, один даже прослезился. Сказал, что ты его вылечил, он так сокрушался. Все поговорить с тобой хочет, — сообщил Дмитрий.

— Что ж, поговорим, — ответил Филипп.

Глава 39

Проснулся он затемно. Большие напольные часы отбили лишь два часа ночи. Но спать ему не хотелось совершенно. Он вышел из своей комнаты, прошел по коридору. В доме стояла сонная тишина.

— Пойду обратно, — решил он и повернулся. Тут его глазам предстала удивительная картина. В этом доме он находился всего несколько дней, да и то лишь ночевал, и расположение комнат определял с большим трудом. Перед ним были три закрытые двери, и Филипп не помнил, из которой вышел, следовательно, и в какую идти, тоже не знал.

Немного поразмыслив и посмеявшись над собой, он остановился перед белой, слегка облупившейся дверью и заметил пробивавшийся из-под нее луч света. Его внимание привлекли приглушенные голоса.

— Этого не может быть! Ты ошибаешься, я знаю его! — звучал голос Дмитрия.

— Ха! Мишка не зря сюда приехал, он его давно вычислил, это он! — возражал ему спокойный женский голос, но Филипп чувствовал, что женщина нервничала.

— И что ты намерена делать? Постой, не отвечай. Сначала я скажу тебе, — послышались шаги, затем Дмитрий остановился, — он спас моего сына, и я не позволю тебе предпринимать против него то, что ты задумала!

— Может, я ничего и не задумала? С чего ты взял?

— Даже если это и он, ты не можешь обвинять его в убийстве. Каждому дано право на ошибку, но вот не каждый потом старается ее исправить, — слышно было, что Дмитрий сел, под его телом жалобно заскрипели пружины.

— Ты хочешь, чтобы я продолжила твою мысль словами, «а вот Филипп вполне может считаться человеком, исправившим свою ошибку», так?

— А что, ты думаешь, все по-другому? Он что, по-твоему, только и занимается тем, что отправляет своих пациентов на тот свет? По рассказам его коллег, еще ни один больной, лечившийся у него, не погиб. Он считается лучшим!

— Ну и что? По его вине умерла моя сестра, и я еще ничего не знаю о судьбе своего зятя, — она тоже села на кровать, — но допускаю мысль, что если и он сгинул, то руку свою Филипп и к этому мог приложить!

— Твой братец — известный в городе вор, он вполне мог сгинуть из-за своих грязных дел! И вообще, что ты так на Филиппа взъелась?! — недоумевал Дмитрий.

«А с того, что не я вместо тебя там нахожусь!» — мысленно ответил Филипп. Он отошел от двери и, глубоко задумавшись, побрел к другой, где и оказалась его комната.

…Скоро он убедился, что у Ксении развивается бурный роман с Дмитрием, и тогда вовсе перестал думать о ней. Главное — Ярослав теперь был в надежных руках, и волноваться не имело смысла. Он пообещал Ксении, что она останется присматривать за ребенком, так и получилось. Брать свои слова назад было не в правилах Филиппа, даже несмотря на то, что работы было очень много и Ксении очень не хватало в лазарете.

Изменился и Дмитрий. Былое отчаяние исчезло. Парень просто расцвел. Заметив это однажды вслух, Филипп убедился, что дела с Ксенией идут у них на лад.

— Если бы не ты! — постоянно повторял Дмитрий, вкладывая в эти слова столько благодарности, что Филиппу стало неловко на миг относительно его собственных планов на Ксению.

— Да ладно тебе! Вот если бы не ты, не видеть бы мне ее такой счастливой, — говорил Филипп, провожая взглядом точеную фигурку Ксении.

— А ты не задумывался о себе? — осторожно спросил Дмитрий. — У меня, вон, и сын остался, и как бы я ни любил Анастасию, ведь все равно в ласке нуждаюсь, да и просто в присутствии женщины. И я сделаю все, чтобы оградить ее от бед. Теперь-то я буду на страже и не позволю, чтобы с ней что-то случилось!

Может, Дмитрий и не вкладывал в свои слова особого смысла, но Филипп заметил в них угрозу, будто он ему на что-то намекал.

Надо было что-то делать. Если Ксения затеет эту канитель, начнется глупость, а там, где ее много, умному человеку трудно доказать, что он не верблюд. Сколько невиновных томятся в тюрьмах, а сколько их дожидаются своей очереди!

План созрел моментально. Еще когда он только приехал в Екатеринбург, немало слышал о знаменитом воре по кличке Перышко. Сначала он не придал этому значения, но теперь, после подслушанного разговора стало ясно, что это Мишка Петров.

Если Филиппу повезет, он сумеет подробнее разузнать о его жизни здесь и связях. Ксения знает все о том несчастном случае с Василисой и ждет удобного момента. Этой глупой и упрямой курице ведь не объяснишь, что в тот день случилось просто несчастье, и его вина косвенная. А Мишка? Разве он не подумал еще тогда, что надо было ехать в больницу, а не оставлять жену на сносях на произвол судьбы! Ведь сам-то он не задумался, когда в лес пострелять дичину пошел. Ну да что теперь…

Неужели это видение — предупреждение ему? Нет, не может быть. Значит это неизбежность. Нет, в это он тоже не мог поверить… Филипп и не заметил, как его размышления сменились глубоким сном…

Огромный особняк, где жило большинство персонала лазарета, в том числе и Одинцов, принадлежал теперь государству. Хозяева особняка, поляки бежали за границу. Но уехали не все, кто не успел — остались мыкать горе в стране, которую все больше поглощал хаос и заливала кровь.

* * *

Утром, после подслушанного разговора, Филипп как ни в чем не бывало поздоровался с обитателями дома-общежития, позавтракал и поспешил на работу. Перед самым уходом он вернулся в гостиную и, обняв Ксению, крепко поцеловал ее в щечку.

Да, хладнокровия и выдержки ей не занимать. Она вела себя ласково и приветливо. Как будто и не было между нею и Дмитрием разговора о Филиппе.

— Скажи, Ксения, а ведь ты давно живешь в этом доме? — как бы между прочим спросил он, оглядывая ангелов на потолке.

— Да, батюшка служил у местных богатеев, и здесь у нас были три комнаты. Как сам видишь, приходится мне делить их с конторскими и прочими служащими, — она вздохнула, но потом быстро взяла себя в руки. — Но я не ропщу! Ведь власти могли выселить и меня на улицу, а так я вроде и осталась одна из прежних — хозяйкой!

— У тебя и хозяин появился! — он заговорщицки ей подмигнул. Она прекрасно поняла, о ком говорит Филипп, но нарочито удивленно посмотрела на него и пожала плечами.

— Ах, да! — словно вспомнив что-то важное, сказал он. — Могу ли попросить тебя об одной услуге?

— Конечно!

— В скором времени мне понадобится подвал, хочу кое-что из старых вещей перенести, — он внимательно наблюдал за ее реакцией. На этот раз хладнокровие ее покинуло. Она растерялась, стала нервно теребить кружево платочка, потом взяла себя в руки и решительно ответила:

— Скажешь, когда надо будет!

— Хорошо, — ответил он, обольстительно улыбаясь, и уже уходя, добавил: — жаль, конечно, что эти недоумки сделали с таким прекрасным зданием, да и тебя загнали в комнатенку, но ты права, у тебя могли бы отнять и ее! — с этими словами он вышел, а Ксения стала проклинать себя за то, что не могла в который раз не поддаться обаянию этого человека.

— Идиотка! Еще бы всплакнула! Боже! Но почему этот человек так на меня влияет? Люблю я его, что ли? Или месть меня так гложет? — она заламывала руки, злилась на себя, на него, но ничего не могла поделать с собой, так как, наверное, и вправду любила его, потому и отомстить за его нелюбовь хотела. Благо, можно смертью сестры прикрыться!

Филипп первым делом направился в участок, где, по словам Дмитрия, находились воры, оглушившие его. Пока Ксения не сбежала никуда со всем награбленным добром, надо предпринять меры. Ему нужен был один человек. Дай Бог вспомнить его лицо, но может случиться так, что он сам объявит о себе, если все еще находится в камере.

Охранник беспрепятственно пропустил хорошо одетого молодого человека, а дальше уже в дело пошли ассигнации, послужившие пропуском до самой камеры.

Следователь, Никитин Иван Петрович, посеревший от усталости и соответствующей обстановки, молча кивнул Филиппу в сторону камеры.

— Тебя, что ль, третьего дня хлопнули? Помнишь, кто? — безразличным голосом спросил он.

— Они сейчас сами расскажут, — улыбаясь, уверенно ответил Филипп.

— Ну да, — как будто это привычное дело, сказал Никитин и с таким же непроницаемым видом продолжал лузгать семечки.

В камере сидели воры, спекулянты, насильники, разбойники. Он подошел поближе и тут же услышал смех.

— Что, родной, братца ищешь?

— Да вроде того, — ответил он, оглядывая мужчин, которые, казалось, были все на одно лицо.

— Это он опознавать нас пришел, — отозвался молодой паренек.

Филипп, не обращая внимания, продолжал изучать лица заключенных.

— Кто из вас третьего дня у Сторожевой развилки на меня напал? — осторожно спросил он. И тут же опять раздался этот оглушительный и отвратительный смех.

— Так мы тебе и сказали! Мы тут все по ошибке находимся, иль не знал? — издевался над ним первый.

Лицо Филиппа исказила усмешка. В камере все умолкли. Было что-то демоническое в лице этого красивого и ладного парня. Те, кто точно знал, что не являлись причиной его визита сюда, мысленно молились, чтобы больше никогда не видеть его.

— Ну ничего, я подожду, — веселая ребячливость и обычное настроение быстро вернулись к нему, и он уже не казался таким страшным, — это нужно вам же! — он круто развернулся на каблуках и уже стал отдаляться от камеры, как его окликнул грубый мужской голос.

Глава 40

Если честно, то Филипп сразу нашел того, кого искал. У Исидора Ипатова остался довольно-таки заметный рубец на лбу. И Филипп был уверен, что он отзовется. Он просто проверял свой дар предвидения и не ошибся.

— Эй! Погоди!

Филипп обернулся, но не сдвинулся с места.

— Тебе ведь что-то нужно? Просто так сюда визиты не наносят, а ежели и приходят, так по делу.

Филипп, склонив голову, медленно развернулся и пошел обратно:

— Я вытащу тебя отсюда, если ты мне кое-что пообещаешь, так? — голос его был тих и тверд, словно кремень. Исидор на миг струхнул. Мало ли что придет в голову этого непонятного парня…

— А чего тебе от меня надо? Я человек маленький…

— Перышко знаешь? — тихо спросил Филипп, прерывая его речь.

Исидор оглянулся по сторонам. В Филиппе он ошибиться не мог, этот человек не из агентов, потому, подойдя ближе, ответил:

— Эта падла всю кодлу кинула! Мы добра в последний раз набрали на многие тысячи…

— Ну все, хватит! — Филипп отвернулся и направился к Никитину. У Исидора сердце замерло от неожиданности.

— Неужель сдаст? Неужель сдаст? — вцепившись корявыми пальцами в железные прутья камеры, задавал он сам себе вопрос.

— А ты думал? — подначивал его молодой. И сокамерники сочувственно зашептались.

Но тут все примолкли. Никитин и Филипп о чем-то поговорили, и следователь, гремя ключами, подошел к камере.

— Ипатов, на выход! С тобой в другом месте пообщаются! — неожиданно громко произнес он. Видимо, сумма, предложенная Филиппом, привела в норму его речевую систему.

Исидор заволновался. Он уже стал проклинать себя. Неопределенности он не любил более всего, и когда они с Филиппом покинули участок, напрямую спросил:

— Чего тебе? Говори, да проваливай, сам видишь, у нас с тобой пути-дороженьки разные!

— Да? — изогнув дугою черную бровь, поинтересовался Филипп. — А добро вернуть свое не желаешь? Да владеть им единолично? Наверное, подельнички-то позабывали о нем?

У Исидора при упоминании о провороненном богатстве загорелись глаза, словно у бешеного коня. Уж на его возврат никто не надеялся, даже скупщики все разводили руками, когда начались его поиски.

— Где? — во рту пересохло. Он не хотел произносить это вслух, но жадность взяла свое. — Где оно?

— У бабы одной, — Филипп, сам одно время находясь в застенках, быстро перенял манеру разговора преступников; послушай их обыватель, он принял бы их за сокамерников.

— Но ведь не без пользы для себя малюешь дельце? — левый глаз Исидора стал нервно подергиваться.

— А то!

* * *

Емельян часто навещал Филиппа в особняке, теперь мало напоминающем то величавое сооружение, какое он помнил. Филипп, оберегая честь Софьи, сначала остановился в здании около Ипатьевского дома, где жил медицинский персонал санитарного поезда, а когда Дмитрий предложил ему поселиться рядом, недолго думая, переехал в этот особняк-общежитие.

— Извини, отец, но жить я буду теперь здесь, — Филипп с некоторых пор стал обращаться к старику именно так.

— Что ж, поступай, как считаешь нужным, только помни, мой дом всегда твой, — он отвернулся и, уже уходя, добавил вроде в шутку, но она у него получилась печальная, — ты нам нужен. Все-таки мужик в доме.

Ничего ответить не мог он Емельяну, да и не надо было. Старый человек понимал, что у Филиппа свои дела, своя жизнь. И он хотел жить именно так, как велит ему разум.

Со временем Одинцов понял, что поступил правильно. Он был уверен, что подвалы особняка хранят богатства, украденные Мишкой Петровым по кличке Перышко. Не богатства нужны были Филиппу, Ксению хотел проучить, да так, чтобы о смерти своей сестры и об отмщении забыла совсем.

Словно два тайных врага, ходили они по дому, но ни тот, ни другой не торопились открыться. Филипп не понимал, чего ждала Ксения. Может, Дмитрий ее удерживал? Но Филипп медлить не желал. Как только он убедится, что краденное добро в подвале, он даст знак Исидору, и тогда…

Дмитрию придется его простить, ведь каждый спасается как может! И раз он определился со своим решением, значит, его надо осуществить, пусть даже нагрянет еще одна революция или оживет Василиса. Это не имеет значения!

Он даже заметно повеселел. Он играл с Ксенией, как кошка с мышью. Даже позволял себе при ней разговоры типа:

— Ты слышала, что подельников Кривого собираются арестовать? А ведь времени сколько прошло! Несправедливо-то как!

Она пыталась не обращать внимания, но потом стала нервничать. Филипп посмеивался над ней, а однажды так и сказал:

— А чего ты заволновалась? Неужель родственники грешили этим? А, может, зятек твой? Ксения, а не сам ли он сестрицу-то твою это… Может, у него свои планы на ваше добро были? А жаль, что имени ты знахаря того не знаешь! Эка жалость! Хотел бы я посмотреть, как ты с ним справишься! — и он выразительно поднимал глаза к небу.

— Ох, и жалею я, что рассказала тебе об этой истории. Неужели ты не можешь обойтись без издевательств? И не сестра она мне, Василиса, мы звали ее Лиса, дочь моей тетки, точнее, сестры моей матери. Ясно?

— Ну-ну, — и он уходил, презрительно ухмыляясь. Надо сказать, что так отвратительно он вел себя только с нею. Он потерял к ней всякое уважение после подслушанной беседы, когда понял, насколько корыстна и мелка ее душа.

Окружающие, коллеги, пациенты, знакомые и даже Дмитрий были очень хорошего мнения о нем. Это злило Ксению, но она не могла привести точных аргументов против Филиппа. Он умел вести беседу так, что человека обижал и унижал, но конкретно чем, бедняга-страдалец не понимал.

…Ксении понадобились какие-то предметы обихода, за которыми надо было ехать в Уральск. Дмитрию в тот день некогда было проводить ее, и он попросил об этом Филиппа.

— Конечно! — согласился тот.

Ксения была очень огорчена, но не подавала виду. Она давно поняла, как опасен этот человек, но пыталась убедить себя, что ей он вреда не причинит. Ведь сам говорил, что маленький Ярослав так нуждается в ней, и именно благодаря ей он становится таким прекрасным малышом.

«Ради ребенка, ради своего друга он не сделает мне ничего плохого!» — уверяла она себя, но с каждым разом эта уверенность таяла, хотя, по мнению окружающих, Филипп становился более ласковым и общительным, нежели был после исчезновения Дианы.

Стоя на платформе вокзала, она чувствовала себя обреченной. Народу столпилось видимо-невидимо, но было ощущение, что они тут вдвоем. Атмосфера накалилась, Ксения уже несколько раз посматривала на часы, но стрелки будто замерли.

— Торопишься? — издевательски спросил Филипп.

— Да не так чтобы очень.

— Ну и правильно, — он поправил на ней шейный платок. Со стороны они казались счастливой семейной парой. Он ухаживал за ней, она улыбалась и старалась вести себя непринужденно.

Наконец поезд, пыхтя, подкатил к платформе, и Ксения заторопилась в вагон.

На прощание он поднес ее руку к губам и тихо произнес:

— Я просто восхищен твоей выдержкой! Буду ждать тебя, чтобы сказать это еще раз, но при других обстоятельствах! — он смотрел на нее снизу вверх, и в этом взгляде Ксения уловила нечто совершенно неожиданное.

«Он любит меня?! Боже! Нет, этого не может быть! А если?.. Да! Он все это время ревновал! Он поступал со мной так из-за ревности!» — и она, ошарашенная своим открытием, даже не заметила приезда в Уральск и вообще не помнила, как прошли три дня, проведенные в городе.

Когда она приехала домой, Филипп заметил ее состояние и решил подыграть ей. Он убедился, что награбленное Перышком добро хранится в подвале особняка, и нужно только подобрать удобный момент, чтобы все это передать Исидору. Теперь он мог бы в одночасье ее очаровать и заставить сделать все, что ему вздумается. Нет, он желал отомстить. Он хотел пустить по ветру все богатство, с которым она намеревалась уехать в Польшу.

Вспоминались их с Дмитрием тихие разговоры поздней ночью. Вспоминалась Диана, потеря которой так отразилась на всей его дальнейшей жизни, что его обвиняли Бог весть в чем.

Глава 41

— Исидор, настала пора платить по счетам! — заявил Филипп, когда тот пришел к нему в назначенное место.

— Так я с удовольствием! — ухмыляясь, он ощерил рот в подобии улыбки.

Филипп улыбнулся в ответ. Глупо было заставлять этого проходимца воровать. Исидор считал, что просто забирает свое, что ж, пусть так оно и будет.

— Но запомни одно, Исидор! — грозно зашептал Филипп, — ни моего имени, ни моего участия нет и не было, никоим образом нигде это не должно высветиться! Ясно?

— Отчего ж нет? — испуганно согласился домушник.

— Может, ты и не знаешь, но, думаю, мозгов хватает, чтобы додуматься, что я смогу сделать с любым из смертных?! — не сводя взгляда с растерянного лица Исидора, спросил Филипп.

— Да, чай, не один год по земле ходим. Всякое встречалось, — ответил тот.

Филипп усмехнулся и добавил:

— Будь уверен, такое тебе еще не встречалось. И моли Бога, чтобы больше не встретиться со мной!

Исидор сидел словно пригвожденный. Он и так уже подумывал, как бы скрыться от этого непонятного человека, но жажда богатства не дала ему этого сделать.

Небрежным жестом Филипп кинул на стол ключи от подвала и двух кладовых. Таким же небрежным движением он достал из внутреннего кармана пальто бумагу, где был нарисован план помещения.

— Можешь приступить в субботу, не позже! — он встал и, затушив сигарету, вышел из дома, на ходу запахивая пальто.

* * *

Дмитрий вместе с генерал-майором Сергеем Александровичем Цабелем отправился в Орск. Сколько должна была продлиться эта поездка, не знал никто, но он поделился своими будущими планами с Филиппом.

— По приезде мне выделят содержание и жилье, — глаза его радостно блестели, и Филипп, в душе удивляясь этому простачку, решил играть по его правилам. — А потом я хочу предложить Ксении выйти за меня замуж, — он повернулся к Филиппу в надежде на то, что он одобрит это.

— Что ж, хороший достанется ей муж, — ответил Филипп.

Дмитрий улыбнулся, ему льстило отношение друга. И еще он подозревал, что Ксения нравится и Филиппу, потому соперничество, хоть и скрытное, как он считал, выиграл он.

«Как наивны люди, особенно когда их чувства ранимы и душа открыта. Они слабы и уязвимы! Их даже жаль больше, чем детей!» — думал Филипп, а вслух произнес:

— Возвращайся скорее, а я буду готовиться к свадьбе.

Конечно, это было громко сказано. В это время в стране было крайне туго не только с продуктами, но и пару приличных брюк или платье найти стоило большого труда и огромных денег.

Филипп знал, что этой свадьбы не будет!

* * *

— Убивать ее не надо! Припугни, что ее хотят арестовать за связь с Перышком, после этого, надеюсь, она сама сбежит отсюда! — приказал он Исидору.

— Так это было твоей главной целью? — прищурившись, спросил он.

— Тебе ясна задача? — вопросом на вопрос ответил Филипп, и когда Исидор кивнул, он запрыгнул на подножку отходящего от перрона поезда, чтобы не быть в городе во время ограбления.

— …И еще, — они обернулись одновременно, — совет тебе бесплатный, позаботься о своих глазах. Недалек тот час, когда ослепнешь!

— Убедил!

* * *

После приезда из Уральска Ксении редко приходилось видеть Филиппа. И тогда она решила предпринять самостоятельные шаги. Но… но столкнулась с недоумевающим и холодным взглядом своего избранника. Этот разговор произошел буквально перед его отъездом, потому она и торопилась рассказать ему о своих чувствах.

— Ты в своем уме? — Филипп привстал. — В тот день, когда я провожал тебя, ты, вероятно, не так поняла мои слова. Я надеялся на то, что выдержки у тебя действительно хватит, но ошибся!

— О чем… о чем ты? Неужели я?..

— Вот именно! Ты ошиблась, я не виню тебя, но если ты была так увлечена мной, почему Дмитрию не сказала об этом?! Берегла тылы? Молодец! Вот где твоя сущность проявилась!

— Свинья! — выкрикнула она и тут же получила звонкую затрещину.

— Не смей! Никогда, слышишь? — он схватил ее за волосы.

— Да, да, — испуганно пролепетала она, не чувствуя боли, а только горечь унижения и обиду.

А вечером он покинул дом, оставив его на растерзание Исидоровой шайке.

* * *

— Эй! Хозяйка, — обратился к Ксении молодой комиссар, живший в особняке, — что это у тебя подвалы взломаны?

Внезапная слабость парализовала все ее тело. Она опустила голову на руки и сидела так несколько мгновений. Ноги не слушались ее.

Все рухнуло! Ее надежды, ее помыслы. Ни с кем теперь она не сможет осуществить свою мечту. У нее не осталось даже денег на дорогу.

Она поняла, что это конец! Истерика, начавшаяся у нее, подняла на ноги весь дом. Вызвали наряд милиции для составления протокола, но что она могла сказать? Нет, она не знает, кто мог так поступить! Жильцы не знали! Стоп!

— Так вы говорите, что в подвале были драгоценности и картины? Посуда? Откуда у вас все это? — следователь Никитин был деловит и серьезен.

Ксения что-то промямлила.

— Как известно, после установления Советской власти все имущество в доме было описано и отдано государству. А знаете ли вы, что пропавшие вещи, из-за которых вы подняли такой переполох, являлись скрытым достоянием народа и страны? И кто это скрыл? Ваши хозяева уехали сразу. Отец же ваш умер. Или же он до своей кончины успел…

— Не смейте! Мой папа… он… он был честным человеком! — закричала Ксения.

— Кто ж тогда хранил в вашем подвале богатства? — допытывался следователь.

И поняла бедняжка, что деваться ей некуда. Выложила все как есть. И про Перышко рассказала, и о своем содействии ему, только умолчала, что Дмитрий обо всем этом знал. Понимала, что и ему может достаться.

«Да, Филипп, вот сейчас выдержка мне бы понадобилась!» — подумала она, когда конвой уводил ее из родного особняка. Почему-то не было в душе раскаяния и жалости к себе. Только жгучая злоба и досада, что не смогла совладать с чувствами, которые взыграли в ней некстати.

* * *

Возвратился Филипп в тот же день, что и Дмитрий, но на час позже. В особняке хозяйничали люди Никитина. Филипп подумал, что вызволение Исидора и находка такого клада не совсем равноценный обмен.

Они обменялись приветствиями с Дмитрием и, сделав недоуменный вид, Филипп спросил, что здесь происходит?

— Ты не представляешь! — Дмитрий схватился за голову и рассказал то, что знал сам.

— Я даже не знаю, сочувствовать тебе или порадоваться за тебя, — тяжело вздыхая, сказал Филипп.

Дмитрий смотрел на него и ничего не понимал.

— Чему ж тут радоваться?

— А тому, друг мой, что ты остался на свободе только чудом! Если б до Никитина дошло, в каких тесных отношениях ты был с арестованной, он мог бы и тебя захватить до кучи.

— Ты думаешь, ему никто не сказал еще?

— Видимо, нет.

* * *

Дальше жизнь пошла своим чередом. Дмитрий, обреченно смирившись с потерей Ксении, продолжал нести свою службу. Только стал более замкнут. Частенько Филипп с каким-то злорадным удовольствием наблюдал за его страданиями, видя в нем себя самого.

— Тяжко мне, — признался как-то тот Филиппу. И тот, не долго думая, сразу же нашел, как скрасить жизнь приятеля. Один из известных ловеласов сказал ему адресок, он сходил туда, и в назначенное время пришли несколько девушек, и они развлеклись.

Молоденькая Катрин, одна из девиц, была немного напугана сначала, но потом пришла в себя. Кокаин, купленный у барыг на базаре, быстро раскрепостил всех. Через полтора-два часа все уже любили и уважали друг друга. Катрин с небольшой опаской, но все же решилась провести ночь с Филиппом.

* * *

Весна была теплой и ветренной, такой, какая бывает только в России, в ее северной части. Все было здесь спокойней и медлительней. Медленно набухали почки на деревьях, медленно и спокойно текли ручьи, велись неспешные беседы.

Филипп сидел под раскидистым дубом и подводил итог своей жизни. Что было и что осталось?

Была Диана, ее нет, а последний сон убедил его, что ее нет даже в живых. Был брат Олег, теперь он пропал без вести, Максим погиб во время переворота, Ольга исчезла окончательно в кривых хитросплетениях жизни и ссыльных дорог.

Ему одному еще как-то везло. Он не был гоним, нищ и гол. Это большое преимущество не только перед родственниками, но и перед многочисленными знакомыми, чья жизнь менялась не в лучшую сторону ежечасно.

На день рождения Георгия он приехал поздно вечером. Он чувствовал необходимость навестить Емельяна и Софью, хотя последние месяцы отдалили их друг от друга, и Филипп не считал себя вправе навязываться этому спокойному семейству. Но иногда очень хотелось видеть тех, с кем были связаны хоть и недолгие, но прекрасные мирные дни.

— А, Филипп! — Емельян искренне обрадовался визиту своего названого сына, а Софья видела в нем единственного родственника, и его посещение было хоть и небольшим, но приятным событием в нынешней тусклой жизни. Она надеялась, что Олег все-таки вернется, и они заживут крепкой семьей. Вслух она этого не произносила, так как понимала, что не слишком-то умно выказывать свои радужные планы, видя настроение окружающих. Встреча прошла сдержанно, хотя теплые чувства, которые эти люди испытывали друг к другу, согревали их.

— Я убедился, что в городе можно отыскать и золотого теленка, имея нужную сумму, — сказал Филипп, когда Софья по-детски удивилась и обрадовалась подарку, который он преподнес Георгию.

— Филипп, ты не заметил, что Емельян беспокойным стал в последнее время?

— Ты же знаешь, я редко вижусь с ним, — пригубив вина, ответил он и насторожился. Ему стало тревожно за Емельяна.

— Как? Так разве не к тебе он ходит ежедневно и пропадает по нескольку часов? — изумилась Софья, и по удивленному взгляду Филиппа поняла, что Емельян обманывал ее.

— Надо с этим срочно разобраться! — решительно сказал Филипп и пообещал девушке проследить за стариком.

— Будь осторожнее, мне кажется, что не к добру он что-то затеял. Он очень мрачен.

— С какого времени он уходит? — спросил Филипп, уже стоя на пороге.

— Да уж с неделю, наверное, — она подала ему шарф.

Он задумался, потом поблагодарил за превосходный вечер:

— Спокойной ночи, Софья, береги сына! — он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, но она неловко качнулась и поцелуй пришелся прямо в губы. Он застыл на месте, словно пригвожденный. До того нежными и сладостными показались ему эти губы.

Софья смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она ждала, он понял, что она просто ожидает, как поступит он. Что бы он сейчас ни предпринял, она его не осудит.

— Прости, — прошептал он тихо.

— Да… ты, ты тоже, — она опустила глаза, но в них не было упрека. Он это успел заметить.

Когда, стоя на пороге, он смотрел на закрывающуюся дверь, вдруг со всей ясностью он осознал, что поступает неправильно. Быстрыми шагами он перемахнул немногочисленные ступеньки и заколотил кулаком в дверь. Она распахнулась сразу.

— Постой! Софья, прости меня, но, — слова застряли в горле, он не мог выразить чувство восторга, нахлынувшее на него во время поцелуя. — Это, наверное, безумие, но мне… — он обнял ее за талию и посмотрел прямо в глаза.

— Не говори ничего, — она погладила его по волосам и прижалась к нему, — я это предчувствовала, тебе не за что винить себя.

— Я хочу тебя, твоего тепла, ласки! Ты такая нежная, — он зарылся головой в ее пушистые золотые локоны, распущенные по плечам, и целовал их.

Они проснулись от шума и плача Георгия. Филипп вскочил первым и, тормоша Софью, принялся спешно одеваться.

— Что случилось? — сквозь сон пробормотала она.

— Вставай, я не знаю, что произошло… Там Емельян и мальчик, Софья! — он уже нервничал. — Софья, Георгий плачет!

При упоминании о Георгии Софья быстро вскочила и тоже оделась. Филипп легкими прыжками спустился вниз. В гостиной было темно.

— Я один в доме! Что надо? — раздался голос Емельяна. Филипп нашел дверь в кладовую, вошел туда и уже оттуда слушал диалог. Голос, бубнивший Емельяну что-то, был знаком, но Филипп не мог вспомнить, кому он принадлежит.

— Мой брат недавно умер в тюрьме! А ты поживаешь, я смотрю, в свое удовольствие!

«Боже! Да это же Виктор Далсаев!» — дошло до Филиппа, и он вспомнил клятву, которую брат Валентина дал на суде. Он поклялся найти Емельяна и отомстить за брата.

Только он хотел выйти из кладовой, как ему на шею кинулась Софья, появившаяся в этот момент.

— Нет! Пожалуйста, нет! Не оставляй меня! — она быстро высвободилась из его объятий и, закрыв дверь на щеколду, скрылась в доме. Как ни пытался Филипп без лишнего шума открыть это деревянное сооружение, не смог.

После несколько минут безуспешной борьбы с дубовой дверью, он решил отдохнуть и прислонился к косяку.

— Нет!!! — послышался исступленный крик Софьи и раздались выстрелы.

* * *

«Они живы! Почему никто не может прекратить это?! — Филипп в гневе пытался добраться до людей, которые хоронили Емельяна и Георгия, но у него ничего не получалось. — Да что же это такое?» Он проснулся.

Он увидел лицо Дмитрия, склонившегося над изголовьем так низко, что Филипп чувствовал запах банного мыла и терпкой мяты. Лицо друга выражало озабоченность и тревогу.

Шорох, раздавшийся в углу, заставил Филиппа повернуть голову, хоть и удалось это с большим трудом. Он увидел… ба! Кого он не ожидал увидеть, так это Алексея Козлова — своего первого ученика. Тот стоял за столом и что-то внимательно разглядывал. Потом, вернувшись к колбам, смешивал их содержимое.

— Что произошло? — хриплым голосом спросил Филипп.

Алексей, услышав, что больной пришел в себя, быстро произвел какие-то манипуляции — и перед лицом Филиппа оказалась небольшая чашка с дымящейся жидкостью. Алексей молча протянул ее.

— Пей! — скомандовал Козлов так, что сопротивляться было бесполезно.

Филипп выпил микстуру и зашелся кашлем, вызванным большим содержанием мятного спирта.

— Как ты? — испуганно спросил Дмитрий и, не дождавшись ответа, добавил: — Слава Богу, что ты остался жив! Приехавший Никитин сразу опознал тебя и отвез в госпиталь, иначе ты оказался бы в другом месте…

— Что было… где Емельян? Софья?

— Ты сначала окрепни, а потом мы все тебе…

— Нет! — Филипп крепко сжал локоть друга и приподнялся. — Ты скажешь мне все сейчас! Я в своем уме и не умру! Говори же!

Дмитрий обреченно вздохнул и сел рядом.

— В тот день, когда ты остался ночевать у Сварова, на его дом напал Виктор Далсаев, он бандит. С Емельяном у него были старые счеты, а ты оказался там в неподходящее время. Но, к счастью, мимо проезжал граф Бородин, из свиты императора, и увидел бандитов во дворе. Благодаря ему ты и остался жив.

Филипп пропустил его слова мимо ушей, он думал только о Софье, Емельяне и Георгии.

— Что с ними? — спросил Филипп.

Дмитрий склонил голову и вздохнул. Филипп повторил свой вопрос, и Дмитрию ничего не оставалось, как продолжить:

— Софья, она мертва. Ты пытался закрыть ее своим телом, но…

— А Емельян? — неслышным голосом спросил Филипп.

— Нет его. Служанка тоже погибла, — сказал Дмитрий.

— А мальчик? Ребенок? Сын Софьи? — Филипп посмотрел на Дмитрия в надежде, что мальчик жив и находится здесь же.

— Какой ребенок?

* * *

Филипп смотрел в потолок широко открытыми глазами и никак не мог сосредоточиться. Почему-то вспоминались поцелуи Софьи, больные дети, Диана, но смирение не приходило!

«Нет! Такого не может быть! Они не могли просто исчезнуть!» — думал Филипп, хотя предчувствовал, что больше никогда не увидит никого из тех, с кем провел вечер перед такой нелепой трагедией.

Виктор Далсаев, как и обещал, выполнил свою угрозу. Он знал, что его брат Валентин не мог поджечь дом своего друга, и потому не верил Емельяну. Понимая, что Емельян руководствовался не только собственным убеждением в виновности Валентина, он тем не менее задался целью свести с ним счеты. Так жестокий поступок Одинцова повлек за собой смерть невинных и близких ему людей. А он остался жив.

Вернее, пострадала одна — Софья! А Емельяна и Георгия найти не могут ни следователь Никитин, ни подельники Виктора Далсаева.

* * *

Боткин пообещал Филиппу устроить встречу с Бородиным. Ему хотелось поблагодарить графа за спасение. Но раненая нога не дала ему возможности осуществить задуманное. Только спустя месяц, то есть в апреле, он встретился с графом.

Сходство с Распутиным, о котором говорили все, потрясло Филиппа. Он даже подумал, что сошел с ума. Они сидели за большим столом. Граф медленно пил вино и изучающе смотрел на своего гостя.

— Нравишься ты мне! — громогласно произнес он. По тону его голоса Филипп понял, что Бородин пьян.

— Очень приятно, вдвойне приятно, что вы, еще не зная меня, спасли мне жизнь, — проговорил Филипп.

Бородин, не сводя с него осоловевших глаз, пьяно икнул и, резко кинув салфетку на стол, встал.

— Идем, поговорим, — сказал он.

В уютном кабинете Филипп почувствовал себя непринужденнее. Бородин предложил ему удобное кресло, а сам сел за стол.

— Варвара! — заорал он что есть мочи. В тот же миг, словно стояла за дверью, в кабинет вошла служанка. — Вина неси.

Варвара исчезла.

— Так вот, — граф казался совершенно трезвым, — дочка моя, Катька, понесла. Говорить тебе о последствиях, думаю, не имеет смысла.

— Мне надо на ней жениться? — спросил Филипп.

— Нет, плод надо вытравить, — резко ответил Бородин, — а жених у нее и так есть, — он опрокинул стопку водки, стоявшей на столе, видимо, заранее приготовленную Варварой.

— Я не знаю, — ответил Филипп, понимая всю сложность положения.

— Зато я знаю! — граф встал и стал нервно теребить и без того редкие волосы на голове. — Ты самый лучший, по словам Боткина. Ты должен это сделать, понимаешь?

— Понимаю. Если есть человек, готовый поручиться за мою профессиональность, я не могу не сделать этого! — Филипп встал и, давая понять, что собирается домой, взял свои перчатки. — Вы можете обратиться ко мне в любое время.

Уже дома он мысленно вернулся к этому разговору. От графа теперь не отделаться. Ему хотелось осмотреть девушку, чтобы знать наверняка исход операции. Раздумывая над этим, он уснул.

Во сне к нему явился дед Игнатий. Дед сидел верхом на спине его отца — губернатора Плетнева и погонял его хлыстом. Отец Филиппа истерично смеялся, но глаза его были полны боли и раскаяния. Филипп хотел подойти, но не смог. Их разделяла река, воды которой неслись с невероятной скоростью. Внезапно дед пригнал отца к реке и они потонули в ней, хохоча уже вдвоем. Филиппу показалось, что они смеялись над ним.

Он проснулся. Было уже близко к полудню. Спешно одевшись и умывшись, он без завтрака помчался на работу. Сегодня должна была прийти дочь графа Бородина.

— К вам Катерина Андреевна Бородина, — сказала санитарка Люба, которую взяли вместо Ксении.

— Проси, — Филипп приготовил инструменты и необходимые медикаменты для операции.

Дверь отворилась и, шурша атласными юбками, в кабинет вошла…

— Катрин!? — в недоумении вскричал Филипп.

— Вы? — она словно увидела привидение. Катерина-Катрин остановилась на пороге и во все глаза смотрела на человека, из-за которого она и должна была перенести эту жестокую операцию.

Он отложил шприц и смотрел на нее с недоумением. Рассудок отказывался воспринимать происходящее. Столько совпадений за последние дни! У него было ощущение, что жизнь создает их нарочно, чтобы он извлек из всего этого хоть какой-то урок.

Вспомнив обстоятельства их встречи, можно было предположить, что отцом этого несчастного ребенка мог быть кто угодно, но вот упрямое подсознание, которое никогда не ошибалось, твердило, что это его ребенок!

— Вы сделаете это? — пролепетала девушка. Сейчас она напоминала маленькую собачку — сжалась в комочек и слегка дрожала.

— Ты боишься? — спросил Филипп, стараясь придать своему голосу легкость и непринужденность.

— Нет, — она выпрямила спину и разгладила складки на юбке.

— Тогда приступим, — он вышел из приемной и принялся мыть руки. Вернувшись, он нашел Катерину в том же положении, что и десять минут назад. Она сидела и безразлично рассматривала лепной потолок. Длинные ресницы стрелами доставали бровей, пухленькие розовые губки были слегка приоткрыты, на щеках играл румянец. Беременность была ей к лицу.

— Я хотела поговорить с вами, — не отрывая взгляда от потолка, произнесла она.

— Я не священник, Катрин, я просто врач, — оборвал он резко.

Она медленно повернула голову и, прищурившись, посмотрела ему в глаза.

— Но в вас есть что-то от святого и от дьявола, и потому вы мне поможете! Вы должны мне помочь! — она поднялась и приблизилась к нему.

— Чего ты хочешь от меня? — он уже готов был согласиться на все, лишь бы все осталось позади.

— Помогите мне уехать отсюда, мне надо покинуть страну, — сказала она.

Филипп опустился на стул и улыбнулся. Его и смешила, и раздражала вся эта ситуация. Внезапно сознание вернуло его в комнату Ксении. Стол. Скатерть…

«При чем здесь все это?» — подумал он и тут же понял, что там, под скатертью находятся документы Ксении. Ведь она собиралась уехать в Польшу.

Он удивился своему внутреннему чутью, помогавшему ему во всем. Такое ощущение, что в Филиппе жил еще один человек, оберегавший его от неприятностей.

— …Вы слышите меня? — раздался голос Катерины.

— Да, да. Знаешь, Катрин, — он уже пришел в себя и нашел способ помочь ей. — У меня есть возможность помочь тебе, но, — он схватил ее за руку и посмотрел в глаза, обжигая и леденя душу. — Но ты должна мне кое-что пообещать. Я уверен, что ребенок, от которого ты хочешь избавиться, мой…

— Да вы что?! — вскричала она. — Я сама не знаю, чей он, а вы…

— Не перебивай! Я уверен в этом, понимаешь? Ты сама сказала, что во мне есть что-то от Бога и дьявола. Так вот, послушай…

Он рассказал ей о кольце. Во время разговора он словно снимал с себя тяжкую ношу. Она слушала его, не перебивая, с вниманием, присущим молодым любознательным людям, которым предстоит нечто серьезное в жизни.

— …если ты вернешься в Россию, найди меня или Емельяна. Он пропал, но он жив, я в этом уверен. Кольцо будет у кого-то из нас двоих. Катрин, не относись к этому легкомысленно. Это очень серьезно. Перстень имеет очень большую силу.

Она ничего не ответила, но по ее глазам он понял, что она выполнит то, о чем он просил. Он написал ей несколько адресов и фамилий людей, которые могут вывести ее на его след. Это будет не скоро, но это случится.

Поздно ночью он вместе с ней вышел из санитарного вагона и проводил на вокзал. Там он вручил ей документы и посадил в поезд.

— Береги себя, — сказал он, и голос его слегка дрожал.

— Все будет хорошо. Я сделаю все, как вы говорите, — она обняла его крепко и поцеловала в лоб.

Филипп делал это не из-за нее, он хотел спасти своего ребенка. Свое продолжение. Она это понимала и была благодарна ему за все. В том же поезде ее ждал молоденький офицер-поляк, любовь которого заставила ее бросить дом и отца.

«Смелая девушка! Достойная мать для моего сына!» — глядя вслед уходящему поезду, думал Филипп.

* * *

Сибирь. Екатеринбург 1918 год. Весна.

Еще тогда, когда отец Григорий был жив, Филиппу впервые удалось увидеть семью императора.

Татьяна, вторая дочь императора, запала в израненную душу Филиппа как яркое и теплое солнышко, осветившее его жизнь после всех бед и несчастий, выпавших на его долю.

Первые мгновения Филипп не мог понять: почему вдруг именно Татьяна? И не мог сам себе ответить…

А потом, уже спустя какое-то время, он узнал причину своего беспокойства. Диана!

Татьяна была так похожа на его Диану. Возлюбленную, жену и лучшего человека в мире, который вовсе не радовал ее.

Он так и не смог забыть ее. Не смог стереть из памяти этот милый сердцу образ. Как ни пытался.

Память — это наша совесть, которая посылает нам из глубин подсознания порой такие метки, от которых нас корчит чувство стыда. О многом мы пытаемся позабыть, надеясь таким образом зачеркнуть не красящие нас страницы. Наивно.

После ухода из его жизни Дианы он хотел остаться только с воспоминаниями, но понял, что так продлевает свои страдания и усиливает боль.

Чувство страха, беззащитности и огромной вины не за разлуку с любимой, а за свое существование не покидало его до сих пор.

«Я должен был предотвратить это! Я мог, но не сделал!» — мысли, с которыми он ложился и вставал.

И вот теперь, встретив Татьяну, он хотел стать ее невидимым ангелом-хранителем. Пусть она даже никогда и не узнает о его намерении, но он будет делать то, что считает своим святым долгом.

Ему нужен был человек, с помощью которого он смог бы искупить свою вину перед Дианой.

«Что случилось с нею? Я до сих пор не знаю, и это тревожит меня больше всего!»

Смятение, неизвестность, боль и отчаяние охватывали порой душу Филиппа, когда он хотел вспомнить лица родных, а вместо них появлялось светящееся улыбкой безмятежное лицо молодой царевны Романовой.

Как и перед уходом Дианы, Филипп видел во сне над головой Татьяны тот же черный крест. Он оправдывал это видение своими переживаниями и страданиями, но смутная тревога не покидала его.

— Что же мне делать? — в отчаянии вопрошал он, мысленно обращаясь к отцу Григорию, и почудился ему ответ старца, возвещающий с высоты небес:

«Покорись! Покорись, сын мой! Ибо все мы смертны. Будь ты мужик, будь сам царь!»

Что означали эти слова, Филипп не мог понять, но загляни он на несколько недель вперед — уверовал бы в пророчество Распутина твердо.

Наступил июль. Середина лета, середина года. Филипп уже состоял врачом в санитарном поезде. Их было немного, но все врачи были настоящими знатоками своего дела. И к Филиппу они отнеслись хорошо.

Сегодня профессор Боткин обещал взять его с собой в Ипатьевский дом, и если сложится, то Филипп сможет пообщаться с кем-то из семьи императора. От этого у него начинала кружиться голова, мысли путались.

— Почему мне так тяжело? — терзался Филипп и не мог найти ответа. Туманное будущее не могло рассеять его мрачного настроения, с каждым днем становившегося все более давящим. Теперь даже ожидание второго визита не приносило радости.

Наконец этот день настал. С самого утра Филипп начистил ботинки, принес от портного новый костюм и, отобедав в трактире, отправился к Боткину.

— Сегодня для тебя великий день! Увидишь не только императрицу, но, возможно, и дочерей Романовых! — вместо приветствия сказал профессор.

— Да, да, — запинаясь, ответил Филипп. Он еще был в плену своих ночных снов и утренних видений. Профессор был прав. Первая встреча Филиппа с императорской семьей осталась для всех тайной, так как была неофициальной и носила характер почти родственной встречи, и все это благодаря Григорию Ефимовичу, который и привел его с собой. И благодаря протекции старца императрица отнеслась к Филиппу, пусть и с некой долей иронии, но благосклонно.

— Вижу, что маешься, да не дрожи. Благодаря Распутину императрица благосклонна к тебе, хотя и не проявляет своей расположенности. Не время сейчас, — мудро заметил профессор.

Всю дорогу к Ипатьевскому дому Филипп чувствовал растущее напряжение. И волнительный трепет перед встречей с бывшим правителем страны, и одновременно гнетущую атмосферу окружающей действительности. Везде, где большевики останавливали их, слышались нелестные и порой оскорбительные отзывы об императорской семье и о всех, кто был приближен к ней.

Революция, природу которой Филипп так и не смог понять, свершилась. Но что она принесла в его жизнь? А в жизни тех людей, которые боролись за власть народа со своим же народом?

Что? Смерть родных, развалившуюся страну, раскол общества и нелепые попытки обеих сторон доказать свою значимость, голод, страх, неизвестность и неуверенность и, наконец, еще большую ненависть — вот что!

* * *

Боткин, казалось, задремал и не мог видеть искаженные злобой и ненавистью лица солдат.

Во дворе Ипатьевского дома их встретил комендант, не выказавший никаких эмоций. Как будто за этими железными стенами жили обычные люди. Но ведь это были цари!

Им навстречу вышла Анна Вырубова, ближайшая подруга императрицы, и проводила в отдельную залу для бесед. Ни императрицы, ни членов семьи видно не было. Боткин после нескольких минут удалился по зову царицы, а Филипп и Анна остались одни.

Как хотелось Филиппу в эти драгоценные минуты увидеть Татьяну. Хоть издали… Но время проходило в тихой беседе, а смелости спросить о ней у Филиппа не хватало.

По неторопливым разговорам и обрывкам фраз, доносившихся от Анны и присоединившихся к ней слуг, Филипп все больше убеждался в своих догадках относительно неизбежного конца величавых правителей страны.

Какой же жалкий вид был у тех, кто окружал Николая II и Александру, по сравнению с великолепными свитами прежних царей. Казалось, что это замечают все, но уже давно смирились.

Тут Филипп стал вспоминать туманные рассуждения Распутина о Романовых.

— Для Николая и Александры, как и для всех родителей, самым важным в жизни стала забота о царевиче Алексее. Но несведущие люди не понимают их печали, потому и норовят отравить их жизнь. Я все больше и больше удивляюсь лицемерию и интриганству его ближайшего окружения!

Тогда Филипп не совсем понял, о чем говорил Григорий Ефимович, а теперь все стало на свои места. Здесь не было двора со всеми знаменитыми личностями, здесь была семья. Семья со своей бедой, со своими радостями, заботами и… императором.

* * *

Из книг и по рассказам Филипп знал, что предыдущие цари России окружали себя выдающимися государственными мужами, искусными дипломатами, ловкими интриганами. В те поры затевались изощренные интриги на фоне пышных балов и войн, велась тонкая политическая борьба и совершались государственные перевороты.

Хоровод разномастных личностей составлял в те времена царское окружение: великие князья и княгини, многочисленные дядья и тетки, кузены и кузины царя, которые в зависимости от степени родства оказывали на него влияние, гордые наследники древних родов, министры, призванные на аудиенцию, в парадных, расшитых золотом мундирах, полководцы при орденах, высшие иерархи церкви с золотыми крестами на груди, курьеры и адъютанты, постоянно снующие с важными сообщениями, букет придворных дам, княгинь и графинь — молодых и старых, прекрасных и некрасивых женщин в богатых туалетах, усыпанных драгоценностями.

Все они посещали пышные приемы, торжественные обеды, великолепные балы, придавая царскому двору красочное оживление, только ему присущий колорит, который соединял в себе утонченность и импульсивность европейских городов с тяжелой роскошью азиатского деспотизма.

В тот период царская резиденция, где бы она ни находилась, была подлинным центром государственных и политических интересов, общественных устремлений, интриг и тщеславия.

Но уже при Александре III жизнь царского двора понемногу начала терять прежний блеск. Последние годы своего правления царь проводил вдали от Петербурга — во дворце в Гатчине или в Крыму. Зимний дворец, где раньше была сосредоточена придворная жизнь, опустел.

Когда наступило время Николая II, практически прекратились официальные приемы. Царь любой ценой старался не приглашать к себе министров и советников, предпочитая получать их доклады письменно. Все реже появлялись при дворе уважаемые и выдающиеся личности. Непонятно было, живы ли они вообще. Ни царь, ни царица не проявляли к ним интереса. Не хватало также новых молодых государственных мужей и дипломатов. Царь не умел, да и не хотел привлекать новых, достойных людей. Целеустремленным политикам не хватало просто стимула для крупных политических баталий между интригующими дипломатами, которые когда-то держали всю Россию в напряжении. Они самоустранились, оставляя поле борьбы карьеристам мелкого пошиба.

Так и ближайшие родственники царственной четы — дядья и тетки, кузены и кузины — исчезали с горизонта один за другим. Из года в год сокращалось число приборов на столе, за которым во время официальных приемов собиралась вся семья. И теперь семья, как правило, собиралась лишь на траурных богослужениях, когда кто-то из князей умирал или становился жертвой покушения.

Представители древних родов также все реже бывали гостями в Царском Селе. Часть из них самоустранилась, остальных царь мягко устранил сам.

Холодные и лживые спутники императора — министры, полководцы, высшие церковные иерархи — были ненавистны царю. Они приводили его в отчаяние своими вечными докладами, и царь был счастлив, когда ему удавалось отделаться от них.

Филипп был сам свидетелем того, как курьеры и адъютанты часами ожидали в приемной, потому что царя в данный момент не интересовали важные события, происходящие где-то в мире. Экзотические привратники в белых тюрбанах целыми днями скучали и зевали у дверей, которые теперь редко открывались для гостей.

Царица ненавидела, боялась и не терпела своих придворных дам, этих княгинь и графинь, молодых и старых. По ее мнению, они были «плохими, лживыми, готовыми в любой момент предать, начать интригу, распустить слухи». Мужчины, по ее мнению, были куда благороднее и не такие лживые лицемеры.

Филипп, теперь уже зная, что Николай и Александра опасались любого постороннего человека, был благодарен Распутину, который без труда сумел убедить сиятельных особ в крайней преданности молодого знахаря. И первой поверила ему царица.

Она же и поддержала Вырубову, когда та решила познакомить Филиппа с принцессами.

С тех пор Филипп грезил мечтой увидеться с Татьяной. Та, первая встреча была так неожиданна и скоротечна, что у него не было в тот момент ни одной мысли в голове. Он просто смотрел на нее и не мог понять причину своего смутного беспокойства.

* * *

— …Вы составите мне компанию, мой молодой друг? — вдруг донесся до него голос Анны.

— А? Что? Простите, я задумался, — рассеяно ответил Филипп.

Нилов, внимательно следивший за ним, неприятно рассмеялся, но не произнес ни слова вслух.

— Я предлагаю вам встретить великих княжон с прогулки, — очаровательно улыбаясь, повторила Вырубова.

Филипп и сам не заметил, как встал и предложил руку Анне.

— Да, конечно.

Они вышли из дома и под строгим надзором охранников и в сопровождении конвоя солдат, пошли к воротам.

— Вы странный человек, Филипп. У вас была бы выдающаяся судьба, так как личность вы, несомненно, сильная. Но оказавшись в тени Распутина и затерявшись в круговерти непростых событий вы стали совершенно незаметны. Вам не жаль себя? — спросила Вырубова. Он понял, что она имела в виду его чувства, испытываемые к молодой княжне.

— Вы умная женщина, Анна, я восхищен вашей проницательностью, но, поверьте, я готов стать даже неодушевленным предметом, лишь бы быть рядом, — нисколько не смущаясь, ответил Филипп.

— Вы влюблены? — осторожно спросила она.

— Думаю, вам не понравится описание, которым я определяю свое состояние, — он внимательно посмотрел ей в глаза и, убедившись, что этой женщине можно доверять, добавил: — Это жалость.

Тут показалась карета и Анна помахала рукой выглядывающей Татьяне. При виде молодого человека щеки княжны стали пунцовыми, а из кареты послышался дружный девичий смех.

Словно из-под земли, появилась еще дюжина охранников, которые встретили девушек и проводили их в дом. Филипп же, наскоро попрощавшись с Вырубовой, медленно побрел в гостевой отсек.

Утром он уже садился в машину к Боткину, когда к нему подошла Анна Вырубова и незаметно передала маленький листок бумаги.

Филипп дрожащими руками спрятал его в перчатке, и машина тронулась.

* * *

Когда белые вплотную подошли к Екатеринбургу, в городе начались повальные аресты. Забирали всех, кто мог оказать хотя бы потенциальную помощь белогвардейцам. Положение стало невыносимым. То там, то здесь почти каждую ночь раздавалась стрельба.

В числе опальных у новой власти оказалось много прежних друзей и знакомых Одинцова. Да и на него самого поглядывали косо, но у него в душе горел свой огонь, испепелявший все чувства. Поэтому, видимо, его и не тронули — остановила некая мощная сила, исходившая от него. Не было в нем ни боязни, ни страха, а жила надежда, что сумеет он что-то сделать для княжон и всей царской семьи. Не подавал о себе вестей и Емельян Сваров, исчезнувший вместе с маленьким Георгием, и сейчас это Филиппа даже радовало: он мог целиком посвятить себя одному.

* * *

В записке Татьяны было несколько строк из Максимилиана Волошина. Прочтя их, Филипп понял, что он как человек представляет собой со стороны.

«Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, Тому, кто жив, но брошен в темный склеп, Кому земля — священный край изгнанья, Кто видит сны и помнит имена, — Тому в любви не радость встреч дана, А темные восторги расставанья!»

«Значит, ей видно мое состояние? Какую маску я бы ни надел, ей все же удалось меня разгадать. А ведь мы виделись всего два раза, и те два раза — лишь мимолетно. Ах, как эта девушка похожа на Диану. Они даже думают обо мне одинаково!»

Филипп чувствовал, что на него надвигается с неизбежностью какая-то катастрофа. С каждым днем это чувство усиливалось, и он стал физически ощущать угрозу своей жизни. Но не боялся.

* * *

Летняя ночь 18 июля была душной. Резкий запах травы и цветов, казалось, наполнил комнату до краев. Филипп не спал. Смятые, немного влажные простыни противно липли к телу. Он ворочался на постели, словно больной, и никак не мог уснуть.

День выдался тяжелый. Санитарный поезд совершил сегодня гигантскую работу. Сотни больных и раненых за день прошли через руки врачей и медсестер. Боткин на предложение Филиппа отдохнуть после работы в парке, отказался и вернулся в дом к царствующим особам.

Семья императора находилась в Ипатьевском Доме. Во избежание угрозы для их жизни, якобы усилившейся из-за близости фронта, никого, кроме обслуживающего персонала, многократно проверенного, сюда не допускали.

Что происходило в доме, никто не знал, а если и знал, то молчал, так как говорить об этом было категорически запрещено. По поведению и настроению приближенных Филипп мог составить собственное мнение, и он не ошибался. Дом, где сейчас жил Филипп, находился недалеко от ставшего в последнее время известным всему городу Ипатьевского особняка.

Ближе к часу на улице послышался шум мотора. Филипп наскоро оделся и вышел из дома. Душа была полна смятения и непонятного ужаса. Приближаться к временному пристанищу Романовых он не стал. Взобравшись на пригорок, он с каким-то отрешенным видом наблюдал за происходившим во дворе. Залаяли собаки, автомобиль сильно шумел.

«Что там происходит? Почему такой шум среди ночи?» — недоумевал он. Спешно одевшись, он направился туда, уже уверенный, что грядет неизбежное. Так же точно он знал, что уже ничем не сможет помочь, но все равно продолжал идти вперед. Не идти, а бежать, и казалось, никакая сила не сможет остановить его.

«Только смерть! Только смерть остановит меня и помешает сделать то, что я должен был сделать еще тогда, когда я отдал свою Диану. Я не хочу больше переживать этот ужас, это одиночество потери. Я не вынесу!» — крупные капли холодного пота скатывались по лицу и слепили глаза. Голова горела, руки дрожали.

Вот уже видны ворота, вот и солдаты охраны, пока еще не заметившие Филиппа. Они были очень взволнованны, нервно переговаривались и курили.

Вышел Кабанов. Филипп часто видел его у дома Романовых. Он что-то резко сказал охранникам и те, побросав окурки и не глядя друг на друга, вошли в дом, закрыв ворота.

Филипп стал молотить кулаками по воротам:

— Откройте! Откройте! Не смейте, вы не имеете права! — потом он обернулся и крикнул в онемевшую ночь:

— Люди! Люди, кто-нибудь, предотвратите этот ужас! Это грех для России! Нас накажет Бог за это!

Он кричал так до тех, пор пока не услышал режущие слух гулкие выстрелы. Хотя лаяли собаки, гудел мотор, в окрестностях эхом отдались эти страшные звуки.

Филипп, выбившись из сил, сполз на землю и, уткнувшись лицом в колени, завыл. По-настоящему. От безысходности, от всепоглощающего горя, от безвозвратности случившегося, от безмолвия небес в такой момент, когда в маленьком доме рушилась справедливость. Он даже не услышал, как из дома начали выходить солдаты. Ворота открыл Дмитрий Коршунов. Он заметил человека и тут же подбежал к нему. Узнав Филиппа, он изумился, но не мог позволить, чтобы его товарища заметили. Ведь его сразу же убьют.

— Филипп! Филипп! Вставай, Филипп, уходи сейчас же! Если тебя заметят — убьют. Убьют и меня вместе с тобой. Ты не знаешь, что здесь произошло, понятно?! Тебя здесь не было! — он присел рядом и стал изо всех сил тормошить лекаря. — Филипп, пожалуйста! Только в благодарность за спасение моего сына, Филипп, уходи! Я не хочу, чтобы тебя убили! — шептал он ему, чуть не плача.

Одинцов понимал, что подводит и Дмитрия, и самого себя. У того, что сейчас здесь произошло, не должно быть свидетелей. Его непременно убьют, если заметят. Дмитрий рискует, причем, вдвойне. У него на руках сын, которого он воспитывает один, и если с ним что-то произойдет, маленький Ярослав останется сиротой.

Филипп это понимал, но не мог сдвинуться с места. Мысль, что он не выполнил своего предназначения, не давала ему сил подняться и уйти.

— Дмитрий! — послышался голос Юровского. — Чего ты там возишься?!

Филиппа словно подтолкнуло. Он вскочил и бросился бежать. В здании Горного института и в доме напротив зажглись огни. Он бежал на них, не замечая ничего вокруг.

Его царапали ветки деревьев, рвали одежду цепкие пальцы кустарников, он спотыкался о камни и пни, но все равно продолжал бежать.

Выстрелы загремели ему вслед. Он чувствовал, как кровь течет по телу, но не обращал на это внимания. Перед мысленным взором маячили лица Дианы и Татьяны. Они обе ласково улыбались и протягивали руки ему навстречу.

«Ты свободен! Ты наконец свободен! Ты мой! Ты мой!» — он путал их голоса, их образы, их руки, но бежал и бежал к ним.

Солдаты, испугавшись случайных свидетелей, пару раз выстрелили без разбора в темную, непроглядную ночь.

Две пули, две жизни, две случайности…

Дмитрий Коршунов был не самым примечательным человеком, и имя его не увековечено в истории России. Может быть, это и правильно. Но он не заслуживал участи случайного свидетеля этих событий. Он волею рока стал одним из тех, кто совершил его.

Филипп вдруг осознал, что Дмитрия больше нет, так как услышал его смех позади себя, и страшной болью в руке отозвались все его страдания и беды. Кровь обагрила белую сорочку на груди и огромным пятном расползалась по телу. Он не чувствовал боли, наоборот, ему казалось, что из тела вместе с кровью выходят страдания и мучения последних дней, облегчая его душу. Он становился легче, легче становилось и на душе, и он уже парил над землей.

Он посмотрел на руку. Алый огонь, словно молодая кровь, бешено полыхал в камне перстня. Чудовищная боль корежила тело, но он продолжал бежать.

Очнулся он, когда ноги уже сводило судорогой. Посмотрев вниз, он увидел, что полностью погрузился в прохладные воды реки. Устремив взор в светлеющий горизонт, пошел дальше…

Эпилог

Из центра пришел приказ снять охрану с дома особого назначения и под страхом смерти забыть обо всем, что здесь произошло.

Дмитрия Коршунова, одного из солдат охраны, совершенно незаметного человека, решили похоронить быстро и незаметно.

Через неделю, когда поутихли страсти по поводу расстрела императорской семьи, далеко от Екатеринбурга к берегу Нижней Пышмы прибило обезображенный труп молодого мужчины.

— Свят! Свят! Пречистая дева Мария! — возвел к небу дрожащие руки старик, живший отшельником, и стал неистово молиться, призывая Бога принять душу усопшего.

Емельян, прищурив ослабевшие глаза, выбирал место на берегу, где мог бы похоронить бедного утопленника.

— Э-эх! — крякнул он и, скрывая отвращение к бренным останкам, издававшим зловоние, перевернул труп.

Кольцо он увидел сразу. И когда до него дошло, кто перед ним, Емельян мешком осел на землю и застыл. Не замечая ни запаха, ни мух, слетевшихся в огромном количестве, и даже времени, он тяжело вздыхал и предавался воспоминаниям, которые и вызывали из его впалой груди эти вздохи.

— Эх! Сынок, сынок! Ну как же так? А? — он плакал, гладя шершавой рукой голову Филиппа.

Несчастливая судьба постигла всю семью Плетневых. Убили сначала Ивана Ивановича. А в тот памятный, черный для России год Стаса повесили большевики. Вера Степановна, решившаяся было бежать за границу, была застрелена и похоронена в общей могиле.

Емельян думал о них, и печаль омрачала его сердце. Он корил себя за то, что остался в живых, но в то же время ему надо было думать о маленьком Георгии, единственном живом человечке, к которому Емельян испытывал огромное чувство любви и нежности. И которому он когда-нибудь отдаст это колечко. Единственное доказательство существования в прошлом семьи Георгия.

«Это наш семейный амулет. Переходит он от отца к сыну или просто по мужской линии. Удачу он несет или позор. Надо правильно жить, чтобы люди тебя уважали, вот тогда и благоденствием тебя Господь не оставит», — вспоминал Емельян слова Филиппа.

— Не далась, видимо, тебе жизнь, как ни старался. Оно и понятно, — старик по-своему пытался оправдать смерть Филиппа. Ведь не бывает в жизни очень правильных решений и ходов.

* * *

Похоронив Филиппа, Емельян долго стоял над могилой, опершись о черенок лопаты. Глаза его смотрели вдаль, он улыбался, покачивал головой, вспоминая события недавних, а как будто давно прошедших дней, а потом взгляд его возвращался на этот маленький холмик, и он опять тяжко вздыхал, закуривал новую цигарку и глаза его грустнели.

На крыльце показался малыш. Утирая глаза пухлыми кулачками, он заулыбался, завидев Емельяна.

— Де! — крикнул он протяжно.

Емельян очнулся и, повернувшись к малышу, вмиг забыл все невзгоды и потери.

— Иду, иду, мой родненький! — опираясь на лопату, Емельян лихо заковылял к домику. Подняв мальчонку на руки, он вошел в маленькую хижину, служившую временным пристанищем двум людям, жестоко пострадавшим в этой страшной людской буре.

Георгий стал играть бородой деда, а тот, смеясь, вертел головой из стороны в сторону. Потом, пригрозив мальчонке пальцем, посадил его на лавку.

— Де! — на этот раз голос мальчишки был резок и звонок, глаза блестели, а маленьким упрямым пальчиком он показывал на кольцо, завладевшее пальцем Емельяна. Малыш увидел то, что больше никто на земле не смог бы заметить, поэтому взгляд его детских глаз выражал не по-детски серьезную озадаченность. Алый сполох взметнулся по камню и погас, словно призывая хозяина забрать его.

Ребенок стал капризно кричать, требуя колечко.

— Вот порода! Свое сразу угадывает, — смеясь, делился своими выводами с невидимым собеседником Емельян, — ладно, ладно, не кричи. На, поиграй, но смотри — не потеряй! — он протянул мальчишке кольцо, назидательно при этом грозя пальцем и объясняя значение этой вещи маленькому обладателю дорогой семейной реликвии. Реликвии, которая сама определяет жизнь ее обладателя и строит его судьбу. В этом было назначение вещи — в ней была какая-то неизбежность, предопределенность.

Емельян и раньше догадывался, что благодаря родовому амулету Филипп стал таким человеком, но, не выдержав испытаний, выпавших на его долю, поддался влиянию чужих сил.

А в маленькой польской деревеньке близ Познани Катрин-Катерина Збигнева-Бородина с нескрываемой любовью смотрела на своего маленького сына. Она совершенно забыла об обещании, которое дала Филиппу, но вчера ночью увидела его во сне и вспомнила.

— Когда-нибудь, милый мой Анджей, ты поедешь на родину своего настоящего отца и станешь сильным, красивым, как и он. Я сделаю все, чтобы выполнить клятву, данную твоему отцу, — она ласково поцеловала спящего сына и отправилась встречать своего мужа.

А далеко в сибирском крае, у могилы Филиппа, мудрый старик поклялся, что воспитает Георгия, следующего обладателя семейной реликвии, достойным человеком, которому кольцо принесет счастье и богатство.

Может, у них и получится…

Content

Марина Александрова
ЗНАХАРЬ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Эпилог