Роджер Желязны

КОЛЕСО ФОРТУНЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я не игрок в традиционном смысле слова, хотя процесс заключения пари меня завораживает. Пожалуй, я мог бы назвать его квинтэссенцией жизни. Мне с лихвой хватает острых ощущений в реальном существовании, так что нет потребности играть для развлечения. Оглядываясь на свое происхождение и полагая, что исполняю собственное предназначение, я начинаю испытывать такие чувства, будто сорвал Большой Куш. А когда я прикидываю, как мало шансов у человека стать весьма известным профессиональным писателем, то и вовсе ощущаю, что удача здесь поработала больше, чем достигнутое мастерство. Это делает меня излишне консервативным, когда речь заходит о том, чтобы поставить на кон больше, чем мне нужно.

Страховые компании, похоже, специализируются на выявлении победителей — тех, кто успешно поставил на свою смерть, катастрофы и несчастья. В целом среднестатистический персонаж современной действительности постоянно борется с обстоятельствами. В то время как теория хаоса и поведение субатомных частиц провоцируют вспышки непредсказуемости, люди, пытающиеся их обмануть, становятся все более изобретательными. И это хорошо. Это добавляет событиям остроту, дает мне сюжеты и позволяет не чувствовать себя жертвой жесткого детерминизма.

Все же во вспышках удачливости есть нечто восхитительное. В ее единичных проявлениях в некий особенно благоприятный момент. В ее разветвлениях. Подобно многим писателям, я всегда чувствовал, что одно совпадение в рассказе приемлемо, поскольку совпадения происходят в жизни. Но большее количество совпадений — это уже плутовство. Первое является метафорой жизни. Второе — плохим построением сюжета. В ходе одного из случайных обзоров собственной жизни я стал искать в ней поворотные моменты, которые оставляли меня совсем другим человеком в некоем параллельном мире, а также проблески везения — доброго или злого, — которые помогали или мешали мне в этом мире; при этом я пытался, насколько возможно, проследить эти гипотетические пути.

На Лунаконе в 1969-м мне случилось обмолвиться Айзеку Азимову, что в мае того года я планирую оставить государственную службу и стать профессиональным писателем. Он сказал, что на первых порах я буду чувствовать себя не в своей тарелке, приспосабливаясь к новому ритму дня, на какое-то время это может помешать делу, но вскоре пройдет, и пожелал мне удачи.

В мае, еще не освоившись с новым ритмом, я получил письмо от Сильвии Бьюрак, редактора журнала «Райтер». Она сообщала, что недавно просила у Айзека Азимова статью о создании научно-фантастических произведений и тот ответил, что в настоящий момент очень занят и рекомендует обратиться к одному из новых авторов, Роджеру Желязны, снабдив ее при этом моим адресом. До сих пор не знаю, действительно ли он был так занят или просто хотел подбросить мне подработку в тот момент, когда у меня не было регулярных поступлений на счет. Я сильно подозреваю, что второе вернее.

Итак, я написал статью. После публикации мне очень скоро позвонили из секции научной фантастики Индианского университета с предложением преподавать у них.

Я ухватился за это и в первый же день по прибытии — на традиционной вечеринке, где меня представляли, — познакомился с редактором «Райтер’с дайджест» Джеймсом Брэди, который вел там курс журналистского мастерства. Он похвалил мою статью и упомянул, что «Райтер’с дайджест» публикует серию интервью с жанровыми авторами и что у них уже побывали все, кроме фантастов. Не соглашусь ли я надиктовать интервью в один из следующих вечеров? Я согласился, это заняло меньше двух часов, аванс мне показался чрезмерно щедрым, но гонорары, как выяснилось, этим не ограничились. Позже Брэди неоднократно заказывал у меня материалы для журнала, а один из них открыл передо мной далеко идущие перспективы.

Я был приглашен в Индианский университет еще на два лета, в одно из которых моим техническим ассистентом работал молодой писатель Джордж Р. Р. Мартин. Это явилось началом долгой дружбы. Как далеко распространяются вспышки удачи? Если бы я не знал Джорджа, он бы никогда не переработал мой рассказ «Последний защитник Камелота» для «Сумеречной зоны», дав мне при этом потрясающие рекомендации по редактированию для телевидения. Или я никогда не создал бы такой персонаж, как Кройд Кренсон для серии Джорджа «Дикие карты».

Вместе с тем мы с Джорджем могли познакомиться каким-нибудь иным образом, и все сложилось бы именно так, как сложилось. Где лежит точка отсчета? Хотя не могу утверждать наверняка, я все же считаю всю описанную последовательность результатом первоначального благодеяния, оказанного мне Добрым Доктором. Время от времени я думаю об этом, надеясь на существование нравственного закона вселенной.

Каждый рассказ в этой книге рассматривает проблему удачного выбора под особым углом зрения. В конце концов, написать рассказ — это игра, издать книгу — это игра, купить книгу — это игра и прочитать книгу — тоже игра.

Я хочу поблагодарить вас, дорогой читатель, за участие в этой игре.

Роджер Желязны

Нельсон Бонд

ПРЯМАЯ СВЯЗЬ С РАЕМ

Телефон затрезвонил перед рассветом. Звонил Маркус Кейн. Его голос был тонок и искажен расстоянием, но, как всегда, искрился весельем.

— Блейк, детка, это Маркус. Как поживаешь, браток?

Блейк Арнольд сморгнул сон с ресниц и вскипел.

— Ты что, совсем спятил? — брюзгливо спросил он. — Ты знаешь, который час? Четыре утра! А я только что избавился от прадедушки всех головных болей на свете.

Внезапно он запнулся. Раздражение сменилось растерянностью.

— Маркус? — повторил он. — Маркус Кейн?

— Он самый, — отозвался далекий радостный голос. — Собственной персоной, безо всяких подделок.

— Но это невозможно, — сказал Блейк. — Марко… ты же умер!

Телефон на миг замолчал. Это было не вполне молчание, скорее собеседник переводил дух, прежде чем отозваться. Затем донесся ответ, столь же жизнерадостный, как и предыдущие реплики.

— Это точно, — ликующе сказал Маркус. — А разве это имеет значение?

— Значение! Имеет ли это значение? Марко, откуда ты, черт подери, звонишь?

— Чертей здесь нет, — засмеялся Маркус. — Я звоню из другого места. Я добился этого, малыш. В полном смысле слова. Награда за хорошее праведное житье. Хочешь верь, хочешь нет, а я звоню тебе с небес.

Арнольд опустил сдавленно хихикающую трубку на колени и недоверчиво уставился на Нее. «Это все не на самом деле, — подумал он. — Это сон. Самый проклятущий шизоидный сон, какой мне когда-либо снился. Не кошмар. Потому что ничего страшного в нем нет. Нельзя пугаться знакомого голоса, который смеется, шутит и называет тебя деткой, совсем как пять лет назад во Вьетнаме. Это дико. Ненормально. Совершенно невозможно».

— Я сплю, — сказал он вслух. — Через минуту-другую я проснусь и перевернусь на другой бок…

— Ты бы сказал что-нибудь, Блейк, детка, — верещал комариный голосок у его колена. — Я тебя что-то плохо слышу.

Растерянность исчезла, уступив место нарастающей ярости. Блейк снова поднес трубку к уху.

— Послушай, ты, умник, — вспылил он. — Не знаю, кто ты такой, но это дьявольски безвкусная шуточка! Если тебе кажется забавным звонить человеку среди ночи и выдавать себя за его друга, умершего пять лет назад…

— Блейк, любовь моя, не будь таким высокомерным, — усмехнулся голос. — Это действительно я звоню. Как мы и договаривались с тобой, если один из нас уйдет прежде другого.

Голос спокойно продолжал говорить, настойчиво убеждая самой своей ненастойчивостью.

— Та ночь в солдатском клубе… помнишь? За несколько недель до наступления Тета. Мы с тобой заключили пари. Тот, кто уйдет первым, постарается дать о себе знать другому. Я ставил на то, что это возможно…

— А я сказал, что нет, — прошептал Арнольд.

— И мы с тобой придумали пароль для доказательства. Помнишь?

— Пароль, — повторил Арнольд. Действительно, был пароль. И только они двое знали о нем. — И ты знаешь пароль?

— Конечно, — хихикнул голос. — Ведь это я его и выбрал. Пароль, детка, такой: «Бриллиг!»

Теперь действительно наступило молчание, это было молчание страха и растущей уверенности в том, что все происходящее — не сон. Забыта была сонливость; забыта сверлящая боль в черепе, которая долго не давала Блейку Арнольду заснуть после полуночи. Забыты были и поздний час, и ночной холод, подбирающийся к босым ногам, и приглушенный шум улицы далеко внизу. Блейк Арнольд мгновенно перенесся со своего шестнадцатого этажа дома посреди Манхэттена. Он вновь оказался в Да Нанге, его обступала пряная мартовская ночь; одной рукой он сжимал тепловатую банку пива, а другой барабанил по столу в такт раздрызганному музыкальному автомату, нестройно изрыгающему очередной битловский хит. Запах теплого пива и распаренных тел ударил в ноздри. Он даже расслышал монотонный гул публики, подпевающей автомату по-английски с французским акцентом и с восточными интонациями. А по другую сторону исцарапанного стола слегка нетрезвый Марк Кейн, старательно фокусировал на нем блуждающий взор, повторяя: «Бриллиг, детка… бриллиг. Это будет нашим паролем, когда один из нас попадет в большую, светлую, красивую страну чудес по ту сторону звезд и вернется, чтобы рассказать о ней другому. Бриллиг. Вроде „глокой куздры“. Запомнил?»

Арнольд наконец прервал молчание.

— Значит, тебе это удалось, — прошептал он. — Ты и в самом деле прорвался. Но, Марко, прошло пять лет!

— Земного времени, браток. Земного времени. Которое в этих краях не существует. Это факт, — задумчиво протянул Маркус. — Я бы и не знал, если бы ты мне не сказал. Сначала было ничто, и один Бог знает, сколько оно длилась. Потом вернулось сознание. А потом пришло и все это — то, что меня окружает.

— Что? — спросил Блейк с жадностью. — Что тебя окружает?

— Позже, — засмеялся Маркус. — Я тебе постепенно нарисую всю картину. Но не сейчас. Я научился дозваниваться только что и пока не могу долго разговаривать.

— Но ты действительно там, — настаивал Арнольд, — где ты сказал? В раю?

— Ну, давай назовем это так, — хихикнул Кейн. — Именно так они мне сказали. Оно и в самом деле выглядит не так, как то, другое место. Во всяком случае, если другое место таково, каким его описывают священники.

«Он отвечает уклончиво, — подумал Блейк. — Правду он говорит или врет?» Подозрения возникали в его мозгу, как бутоны, и расцветали пышным цветом. «Предположим, ему действительно удалось прорваться. Но звонит он не с небес, а как раз из другого места. И в силу каких-то тайных целей… целей, о которых я, возможно, знаю… он хочет, чтобы я думал иначе. Мне нужно это выяснить. Мне нужно знать это точно».

— Мне нужно это знать, — сказал он.

— Знать?

— Где ты на самом деле находишься, — сказал Блейк. — И, помимо нашего уговора, зачем ты на самом деле мне звонишь? Чего ты от меня хочешь?

— От тебя? Блейк, детка, ты все выворачиваешь наизнанку. Мне ничего от тебя не нужно. Я как раз хочу помочь тебе.

— Помочь мне? Чем?

— А это ты мне должен сказать. Что я могу для тебя сделать? В роли старого доброго ангела-хранителя. Маркус Кейн, Инкорпорейтед. Всевидящий, всезнающий. Неотложная помощь к вашим услугам. Ты говоришь — я действую. Есть проблемы, которые нужно решить?

— Проблемы?

— Слава? Судьба? Тайные желания?

— Ты смеешься?

Голос Маркуса звучал немного огорченно.

— Ну должно же быть что-то, что я могу сделать для моего старого друга, чтобы доказать, что я слежу за ним с того света?

— Это слишком пошло! — взорвался Блейк. — Вся эта чертова ситуация чересчур банальна. Как дешевая фантазия в газетных комиксах. Теперь ты станешь мне навязывать имя завтрашнего победителя в бегах на Акведуке. Потом я поставлю на эту лошадь, а она придет последней, и тогда выяснится, что ты звонишь мне не с небес, а из ада…

— Тонкий сценарий, — хихикнул Кейн, — но все неверно. Нет, детка, я действительно на небесах. Если не веришь мне, спроси Еву.

— Еву? Какую Еву?

— Ой, ну не дури, малыш! У тебя только одна знакомая Ева. Спроси у нее. А с тобой я поговорю позже. Мое время вышло, — голос стал таять. — Я позвоню тебе еще раз. Скоро.

— Марко, подожди! Не вешай трубку. Как я смогу с тобой связаться?

— Никак не сможешь, — голос с каждой минутой делался все тоньше. — Но я с тобой свяжусь. Скоро. Надеюсь.

И голос рассыпался хлопьями по проводу, пронизывающему звезды. Послышался отдаленный щелчок. Потом тишина. Потом обычный гудок.

Никто не знал, где Ева.

Арнольд позвонил ей на работу незадолго до полудня. Секретарша сказала:

— Простите, сэр. Мисс Аддамс сегодня нет. Может кто-нибудь еще помочь вам?

— Я звоню по личному вопросу, — сказал Арнольд. — Вы не знаете, где я смогу ее разыскать? Она дома?

— Я правда не знаю, сэр. Я могу дать вам ее домашний телефон.

— У меня есть, спасибо.

— Ах, это вы, мистер Арнольд? — Холодок официальности в голосе растаял. — Я, честное слово, не знаю, где Ева. Она сегодня не показывалась. И не сообщила, что заболела. Я надеюсь, с ней все в порядке.

— Я дам вам знать, — сказал Арнольд.

Он набрал телефон квартиры Евы, но никто не взял трубку. Арнольд нахмурился. «Полная бессмыслица, — подумал он. — Ева не такая девушка, чтобы уйти в туманную даль, не оставив никакой записки, никакого знака о том, куда уехала». Всего двенадцать часов прошло с того момента, как они ужинали вместе. Она ничего не говорила о том, что плохо себя чувствует или собирается покинуть город, или о чем-то таком, что побудило бы ее исчезнуть из дома, не появляться на работе и даже не позвонить в офис и не объяснить, почему не пришла. Ева серьезная девушка. Честная и открытая. Никаких тайн и загадок.

До сих пор.

Он названивал ей в течение часа. И потом еще, собираясь пойти поужинать. И после ужина. И много раз перед сном. Но никто не отвечал. Он лег спать встревоженный и растерянный, с призраком вчерашней головной боли в висках.

В предрассветной тьме опять затрещал телефон, звонил Маркус Кейн.

— Блейк, детка… это Марко! Ну как, поговорил с Евой?

— Мне не удалось с ней связаться. Марко, скажи мне… — В голосе Блейка отчетливо звучали сомнения, которые грызли его весь день. — Скажи мне правду. Ты правда на небесах, парень? Я хочу сказать… это точно?

И вновь этот смешок, который уже начинал раздражать Блейка.

— Что же, я тебя дурачу, браток? Ну конечно, на небесах.

— Но как тебе удается звонить мне? Ведь на небеса не проложен кабель.

Маркус рассмеялся.

— Блейк, детка, это же двадцатый век! Я пользуюсь самой прямой и современной связью. А ты чего ожидал? Столоверчения?

— Не шути, — настаивал Блейк. — Объясни мне. Зачем все это нужно?

— Это нужно тебе и мне, браток. И чтобы выиграть пари, которое мы с тобой заключили. И посмотреть, что я могу для тебя сделать. Мог ли ты мечтать, что у тебя будет собственная прямая линия связи с раем?

Он держит меня за простака, — разозлился Блейк, — и думает, что я заглотил наживку. Он втягивает меня во что-то… Я выясню позже, во что именно. Он вроде бы навязывает мне беспроигрышную лотерею. А когда я проиграюсь в пух и прах, на том конце провода раздастся глумливый голос: «Ну конечно, это не небеса, браток. Это преисподняя. Хочешь сказать, что ты не догадывался?» Но в том-то и дело, что я догадался. На самом деле я почти уверен в этом. Потому что с чего бы Марку Кейну делать что-то для меня? Особенно если он знает…

— Марко?

— М-м-м?

— Что происходит, когда ты… ну, попадаешь туда? Это правда, что говорят насчет всеведения? Ты действительно ясно видишь все, что было и что будет?

— До некоторой степени, — сказал Маркус. — Не совсем. Во всяком случае, я еще не вполне освоился. Думаю, в это надо врасти, что ли.

Тогда, может быть, он не знает?

— А Ева? Как она вписывается в эту ситуацию? Какое отношение она имеет к тебе и ко мне? Что она может мне сказать такого, чего я еще не знаю?

— О, она часть всего этого, поверь мне. Важная часть. Но если ты не можешь с ней связаться…

Голос начал таять. Странно, перед концом разговора Маркуса становилось слышно так, будто он ускользает за миллионы миль, миллионы лет отсюда.

— Если я не могу с ней связаться? — настойчиво повторил Блейк.

— Попробуй спросить официантку, — предложил Маркус. — Она знает, где Ева.

— Официантку? Какую официантку?

— Да ту, из кафе, — сказал призрак призрачного голоса. — Из кафе «Парадиз», — тень усмешки. — Откуда же еще? Пока, Блейк, детка.

Молчание.

«Парадиз» был таким ночным местечком, куда заходили исключительно избранные ночные завсегдатаи, любившие, чтобы было побольше крепкой выпивки, побольше громкой музыки и побольше розовой плоти, как можно больше обнаженной. Идти туда до десяти вечера не имело смысла. Это как раз подходило Арнольду. Потому что у него снова появилась изматывающая головная боль, все чаще и чаще повторявшаяся последние несколько месяцев.

Свирепая огненная мигрень, которая захватывала его и трепала, словно флажок на мачте; она ослепляла, обессиливала и делала его беззащитным; из-за нее он с трудом осознавал, кто он такой и где находится; в течение нескольких опустошительных часов он становился утлым челном в океане боли.

Наконец, незадолго до полуночи, он вынырнул из мигрени; боль рассосалась так же быстро и необъяснимо, как началась. Он осознал, что сидит дома, на кровати, раскачиваясь и сжимая голову руками, хотя и не помнил, как добрался туда. Но с исчезновением боли пришло воспоминание о необходимости завершить дело. И Блейк отправился в кафе.

У кафе «Парадиз» стояла сердито гудящая толпа. Блейку пришлось запарковаться в квартале от кафе и расталкивать плечами волнующуюся толпу, стараясь подобраться поближе. Перед входом стояла патрульная машина, и офицер сдерживал любопытных.

— Проходите, ребята. Вас это не касается. Проходите!

— И ты тоже, — сказал он Арнольду, который пробивался сквозь толчею, круглыми от ужаса глазами глядя на двух людей в белых халатах, которые тавшли носилки к карете «Скорой помощи». На носилках лежало тело под белой простыней. На простыне виднелись красные пятна.

— Что случилось? — выдавил Арнольд.

— Проходи, — сказал коп. — Не задерживайся.

Рядом кто-то начал рассказывать:

— Это официантка. Какой-то хиппи вошел через заднюю дверь и застал ее на кухне одну. Пырнул ее ножом три раза.

— Проходите! — раздраженно сказал коп. — Не задерживайтесь! — И внезапно с отвращением: — О, великий Боже!

Арнольд свалился на мостовую. Толпа в этом месте напирала особенно сильно.

И вновь перед рассветом зазвонил телефон.

Блейк Арнольд, который и не думал спать, схватил трубку с безумным видом.

— Маркус, — закричал он, — это ты?

— Ага, вот он, мой браток! — одобрительно сказал Маркус. — Ждешь моего звоночка? Ну как, поговорил с официанткой?

— Марко, она мертва! Кто-то убил ее как раз перед моим приходом. Марко, что она такого знала, что мне следовало разузнать? И почему со мной случаются все эти странные вещи?

— Тебе просто не везет, детка, — утешил его Маркус. — Просто полоса невезения. Убили, говоришь? — Можно было почти расслышать, как Маркус пожимает плечами. — Что ж, такое случается. А смерть вовсе не такая уж плохая штука. — Его смех был крайне вульгарен. — Мне следовало знать.

— Но ты говорил, что она могла знать, где Ева. Как же мне теперь найти Еву? Если эта девушка была единственной, кто знал…

— Ну, возможно, не единственной, — сказал Маркус. — Еще телефонистка. Она может тебе сказать.

— Какая телефонистка? Где?

— В отеле, где живет Ева, — донесся стремительно затихающий голос. — Та, которая дежурила в тот вечер, когда вы ужинали вместе. Попробуй поговорить с ней.

И вновь далекий щелчок. И гудок.

Арнольд позвонил в отель. Голоса этой телефонистки он никогда раньше не слышал. Но он никогда не звонил Еве в такое время. Девушка сказала, что напарница сменилась в двенадцать. Может ли она что-то сделать?..

— Нет, спасибо, — сказал Блейк. — Позвоню ей завтра вечером.

Но он опоздал. Потому что вновь после обеда в голове застучало. На этот раз он даже не пытался бороться с болью. Он уже знал, что это бесполезно. Поэтому просто остался дома и лег на постель. Если опять наступит затмение, лучше, чтобы это произошло в знакомой, безопасной обстановке. Он действительно отключился на некоторое время. Но около десяти пришел в себя, полностью одетый, вытянувшись на постели.

Голова чудесным образом прояснилась. Он посмотрел на часы. Было поздно, но не слишком. Пожалуй, в самый раз. Девушка, которая ему нужна, все еще на дежурстве и не слишком занята. Блейк поехал в город.

Перед отелем царило необычное оживление. Толпы, правда, из-за позднего часа не было. Но вновь, как в прошлый вечер, перед входом стояла патрульная машина и полицейский что-то строчил в блокноте. Когда Блейк припарковался у обочины, офицер подошел и склонился к окошку.

— Не паркуйтесь здесь, мистер, — сказал он.

— Простите? Разве здесь запрещено?

— Сейчас да. С минуты на минуту подъедет «Скорая».

Глаза копа зашарили по его лицу, полускрытому в темноте.

— Вы здесь живете?

— Нет. Просто в гости к… к другу.

— Я вас раньше не видел?

Блейк подумал: «Видел, конечно. Меня угораздило грохнуться тебе прямо под ноги вчера вечером у „Парадиза“». Но он только сказал:

— Не думаю. Ладно, офицер. Я отъеду. — Он завел мотор, а потом спросил осторожно: — А что там случилось?

— Девушку убили, — лаконично сказал коп. — Телефонистку. Не знаем, кто это сделал и почему, но она уже окоченела. Ага, вот и «Скорая». Давай проезжай.

Блейк отъехал. О ребра грудной клетки, словно о прутья клетки, бились крылья паники. Полицейский задумчиво посмотрел ему вслед. Затем вынул блокнот и записал номер машины…

Маркус Кейн не позвонил в эту ночь. И на следующую ночь тоже не позвонил. И на следующую, и на следующую. До Евы Блейку тоже не удалось дозвониться. Ни в офис, где начальник не мог объяснить ее отсутствия. Ни домой… Впрочем, он и не пытался, потому что каким-то внутренним чутьем, сам не зная почему, Блейк опасался звонить ей.

Три дня прошли в мучениях. «Незаслуженных мучениях, — думал он. — Что со мной происходит? Всего неделю назад я был счастливым человеком, у меня была постоянная девушка, хорошая работа, хорошее здоровье, хорошие перспективы. И вдруг целый мир полетел к чертям, словно в мусорную корзину. А причина всему — телефонный звонок на рассвете и мертвый человек, которому известно то, чего не знает больше никто».

Никто, кроме Евы. Во всяком случае, так говорит Маркус. Еве что-то известно.

Но все подступы к Еве отрезаны.

Все подступы?

Все подступы к ней отрезаны?

Официантка, которая могла сказать, куда уехала Ева… мертва. И телефонистка, которая тоже, возможно, что-то знала… мертва.

Но Маркус сказал, что с Евой необходимо связаться.

Думать было трудно, потому что в голове стучало. Но он все же сел на край кровати и заставил себя думать.

Ева Аддамс. Где она может быть, кроме как в своем отеле? В городе у нее нет близких друзей… во всяком случае, Блейку о них неизвестно. Ее семья живет далеко. Где-то в Дакоте, припомнил Блейк. Она, конечно, могла поехать их навестить. Но об этом она обязательно сказала бы ему.

Куда же она делась?

Внезапно в голову пришел самый очевидный ответ.

— В бунгало! — сказал он вслух. — Я же дал ей ключи от своего домика. Она там и ждет меня!

Он возбужденно вскочил и оделся. В голове еще тупо постукивало, но теперь, когда всей этой неразберихе, похоже, наставал конец, боль стала терпимой. Он нащупал разгадку всех тех тайн, которые изматывали его и сбивали с толку с той самой ночи на прошлой неделе, когда впервые позвонил Маркус.

Ночью на дороге было мало машин и становилось все меньше. Передние фары встречных автомобилей сначала казались тусклыми, затем вспыхивали и исчезали позади. Город растворился в пригородах, а пригороды плавно перетекли в сельскую местность. Асфальт сменился грунтовой дорогой, которая начала превращаться в изрытый проселок по мере того, как Блейк углублялся в холмы, приближаясь к своему домику на берегу Гудзона.

Он добрался до места за час до рассвета. По мере приближения его охватывала экзальтация победителя. В спальне горел свет! Значит, она там, догадался он. Блейк достал свои ключи и заспешил к двери…

Дверь была открыта.

— Ева? — позвал он, бросившись к спальне. Ева не отвечала. Но то, что когда-то было Евой, лежало на кровати. Ева стала незнакомой вещью, мертвой вещью недельной давности, вытянувшейся на запятнанных красным простынях. Когда-то красивое лицо превратилось в серую маску, застывшую в агонии.

— Боже мой! — задохнулся Арнольд. — Боже мой!

И тут зазвонил телефон.

Как нетрудно догадаться, это был Маркус. Только на этот раз хихиканье Маркуса не было ни дружелюбным, ни веселым, а скорее мрачным.

— Марк! — закричал Блейк Арнольд. — Она мертва! Кто это сделал?

— Я это сделал, браток, — язвительно отозвался Маркус Кейн. — Но это не имеет значения. — А имеет значение только то, что они подумают, будто это сделал ты.

— Ты это сделал? С Евой? Но почему? Как?

— Пожалуйста, задавай вопросы по одному, моя радость, — хихикнул Маркус, и в голосе его звучала какая-то бессмертная злоба. — Именно так мы разговариваем с каждым клиентом. Почему? — Голос стал жестким. — Ты чертовски хорошо это знаешь! Чтобы отплатить тебе за то, что ты сделал со мной. Во Вьетнаме.

— Значит, ты знаешь, — прошептал Блейк. — И ты никогда не забывал об этом.

— Да уж, не сомневайся. И ты не забудешь.

Арнольд сквозь слезы смотрел на безобразную вещь на кровати.

— Но как? — спросил он с бешенством. — Ты же ничто… голос по телефону. Как ты смог…

— Очень просто, браток. Точно так же, как я и других достал…

— Значит, ты и остальных тоже?

— Официантку в кафе «Парадиз»… руками обколотого хиппи-подростка. Телефонистку — руками милейшей пожилой леди, которую копы и через миллиард лет не заподозрят… и которая сама не знает, что ее использовали таким образом. А твою милашку… руками трусливого воришки, который ничегошеньки об этом не помнит, за исключением того, что неделю назад обчистил чей-то летний домик…

— Но это невозможно! — в отчаянии закричал Арнольд. — Ты не можешь контролировать разум живого человека. И тело.

— Думаешь, не могу? — расхохотался Маркус. — Ты никогда не слышал о демонической одержимости?

— Демонической! Значит, я был прав. Ты вовсе не на небесах! Ты…

— В преисподней, — жизнерадостно признался Маркус. — Точно, детка. Наконец-то ты угадал. Но поскольку здесь меня арестовать невозможно, им понадобится козел отпущения. Как ты думаешь, кто это будет?

— Ты подставил меня, — прошептал Блейк. — Подставил из мести.

— Из-за нее, родимой, — злобно усмехнулся Маркус. — И чтобы выиграть пари. Ты поставил свою жизнь! Тогда ты этого не понимал, но ты поставил свою жизнь, моя радость. А теперь видишь огни?

Внезапно все заполнилось огнями. Темноту рассекали белые лучи карманных фонарей, резкая желтизна фар, алое мелькание вращающихся мигалок на крышах машин. Комната превратилась в калейдоскоп холодных белых, охряных и красных пятен. И красные пятна сливались с пятнами на простыне.

Арнольд швырнул трубку на рычаг и бросился к двери. Там его и остановили. Он почувствовал на себе крепкие руки. Резкий голос загремел в ушах:

— Не торопитесь, Арнольд!

Голос стал жестким и ледяным от отвращения.

— Зачитайте ему его права и уведите этого подонка!

Ему назначили адвоката, поскольку Арнольд оставался безучастным к своей судьбе. Адвокат был молод, горяч, честолюбив… и разочарован.

— Дайте же мне хоть что-нибудь, с чем можно работать, — умолял он. — Они думают, что у них беспроигрышное дело. Дайте же мне какую-нибудь зацепку, чтобы спутать им карты. Алиби, свидетеля. Какое-нибудь доказательство, что вы не совершали эти ужасные преступления.

— Это хитрый трюк, — сказал Арнольд. — Он с самого начала замыслил отомстить. Он никогда не был на небесах.

— Кто? — спросил опешивший адвокат. — Где не был?

— Все оказалось так, как я с самого начала догадывался. На самом деле он в аду, где ему и положено быть. И он хочет, чтобы и я туда попал.

— Кто это? — переспросил адвокат. — О ком вы говорите?

Арнольд ничего не сказал. Он сидел на краю металлической койки и смотрел в пустоту. Он видел то место, которое находилось за пределами пространства и времени. Царство, недоступное человеческому зрению и слуху. Преисподнюю двадцатого века с прямым проводом в квартиры проклятых.

Адвокат был красноречив… и беспомощен.

— Скажите мне хотя бы вот что, — проникновенно умолял юрист. — Поймите, мне необходимо это знать. Арнольд, вы действительно убили всех этих девушек?

— Я убил Маркуса, — сказал Арнольд бесцветно.

— Арнольд, пожалуйста…

— Маркуса Кейна. Моего братка. Мы были в патруле. Они выскочили из высокой травы, вьетконговцы в своих черных пижамах, они вопили, как косоглазые демоны. У него был только «М-16», и его заело. У меня был пулемет «М-30». Я мог спасти нас обоих, но я запаниковал и дал деру. Они набросились на него все разом. Марко успел только выкрикнуть мое имя…

— Вы говорите о Вьетнаме…

— Я говорю о той ночи, когда я убил Маркуса Кейна, — сказал Блейк. — Моего братка. Моего лучшего друга. Который нашел способ отомстить.

Адвокат сказал терпеливо:

— Арнольд, пожалуйста! Мы просмотрели архивы. Это все ваше воображение. Нет никакого Маркуса Кейна. Мы проверили все записи. Никогда не было такого человека. Ни в армии, ни в морской пехоте, ни в военно-воздушных силах…

— Мне плохо, — заныл Блейк. — Голова начинает болеть. Вы не могли бы уйти?

Он лег на спину и закрыл глаза. Адвокат беспомощно смотрел на него. Спустя некоторое время он тихо вышел…

Адвокат был горяч и целеустремлен. Он позвонил психиатру, который осматривал Арнольда. Они вместе пошли к окружному прокурору.

— Вы не можете квалифицировать это как убийство первой степени, — настаивал психиатр. — Этого человека нельзя казнить. Я не люблю этого слова, но он, безусловно, помешан. Вся история событий подтверждает это. Все эти телефонные звонки с небес…

— Из ада, — поправил адвокат Арнольда.

— С небес… из ада… из подсознания! Это звонки от глубоко укоренившегося чувства вины, которое настолько крепко срослось с каждой клеточкой его существа, что не дает ему покоя ни на минуту.

— Эти головные боли. Слепящие, изнурительные головные боли каждый раз перед тем, как жертва оказывалась убитой. Быстрое облегчение после того, как дело сделано. Типичная реакция шизоидного параноика.

— У нас есть другой эксперт, — сказал окружной прокурор, — который подтвердит, что Арнольд достаточно нормален, чтобы отличить добро от зла.

— Его иллюзии, — настаивал психиатр, — от начала до конца являются плодом фантазии, основанной на библейских мотивах. Ева Аддамс. Кафе «Парадиз». То же самое можно сказать про изобретенное имя мифического убийцы… Маркус, или Марко, Кейн. Марка Кейна, то есть Каинова печать! Воплощенное в словах чувство вины настолько отпечаталось в его душе, что он ощущал его запечатленным на собственном лбу. Он убил свою Еву из рая, и Каинова печать трансформировалась в имя небесного обвинителя.

— Тем не менее, — сказал окружной прокурор, — он должен умереть. Он убил Еву Аддамс… только ему известно, по какой причине. Затем он стал заметать следы. Официантка в кафе «Парадиз» обслуживала их в тот вечер, когда они вместе ужинали, стало быть, ее пришлось убрать. Телефонистка в отеле, где жила мисс Аддамс, знала, что Арнольд назначил ей свидание в тот вечер, значит, убрать пришлось и ее.

— Он сделал шесть ошибок, классических, но фатальных. Он возвращался на место каждого из преступлений. Полицейский видел его возле кафе «Парадиз» в тот вечер, когда была убита официантка. Тот же самый полицейский видел его около отеля в ночь убийства телефонистки. Он узнал Арнольда и записал номер машины. Это и навело на его след. Мы следили за ним. И он привел нас к домику, где мы и обнаружили его первую жертву.

— Это три ошибки, — сказал адвокат. — Какие же остальные три?

— Он хладнокровно убил трех девушек, — мрачно сказал окружной прокурор. — И он заплатит за это своей жизнью.

Присяжные согласились с ним. Они совещались недолго и за рекордное время вынесли единогласное решение. Убийство первой степени, никакого снисхождения. Судья, зачитывавший приговор, не выказал ни малейшего сожаления.

Адвокат был настойчив. Он сам подал апелляцию губернатору. Его превосходительство вежливо выслушал его, но сказал извиняющимся тоном:

— Видите ли, я связан по рукам и ногам. Мы только что отказались от этого неразумного запрещения смертной казни. Население сыто по горло зрелищем преступников, избегающих заслуженного наказания. Я опасаюсь вмешиваться.

— Вы — его последний шанс, — умолял адвокат.

— У меня нет достаточных оснований для применения своей власти.

— У вас есть наилучшее из всех возможных оснований: отсутствие доказательств. Не существует прямого подтверждения тому, что он убил всех этих девушек. Он знал только одну из них… Еву Аддамс… и он ее любил. Два других случая могут быть простым совпадением. В Нью-Йорке каждый год происходят сотни нераскрытых убийств. Все улики против моего клиента являются сугубо косвенными.

— Попал, как кур в ощип, — бесцветно заметил губернатор.

— Арнольд — несчастная душа, израненная чувством вины, — сказал адвокат. — Его трусость явилась причиной смерти лучшего друга, и он полагает, что сам убил его. Вот почему он не пытается защищаться. Потому что он убежден, что должен быть наказан за смерть Маркуса Кейна.

— Нет никакого Маркуса Кейна. Вы же сами все досконально проверили.

— Мы не нашли Маркуса Кейна. Но это не значит, что такой человек никогда не существовал. Возможно, мы недостаточно тщательно проверили. Во Вьетнаме были не только американские войска. Там были и австралийцы. И американские советники у вьетнамцев, не числившиеся в армейских списках. Возможно, Кейн был одним из них?

Губернатор пожал плечами.

— Можете продолжать поиски, если хотите. Если сумеете доказать такой факт, это может повлиять на мое решение.

— А если сумею?

— В моем офисе прямая линия в камеру казни, — сказал губернатор. — Я сделаю то, что сочту правильным. Это все, что я могу вам обещать.

Они не нашли никакого Маркуса Кейна. Во всяком случае, до часа казни. Печальная процедура началась по графику. Заключенному был предложен выбор блюд для последнего обеда — Блейк Арнольд не стал ничего есть. Предусматривался визит тюремного капеллана — Арнольд отказался говорить с ним. Последовала ужасающая интерлюдия парикмахера, который выбрил два маленьких участка у него на голове, только два. Затем неспешный проход по отдающему эхом металлическому коридору к темной двери, в которую он упирался.

В контрольной комнате перед камерой казни директор тюрьмы хрипловато спросил с надеждой:

— Никаких звонков?

Дежурный офицер покачал головой. Директор вздохнул.

— Очень хорошо, — сказал он. — Начинайте.

Ручка рубильника опустилась. И поднялась.

И снова опустилась. Свет лампочки под потолком потускнел, вспыхнул, вновь потускнел и загорелся ярко. Людям в комнате не хотелось смотреть ни друг на друга, ни на вонючий предмет, который несколько секунд назад был Блейком Арнольдом. И тут…

И тут зазвонил телефон.

Лицо директора посерело.

— О Боже! — сказал он. — Только не губернатор! Только не сейчас!

Трясущейся рукой он взял трубку.

— Да, губернатор? — прохрипел он. — Да, губернатор?

Время затрепетало и застыло в небытии. Затем на лице директора появилось изумленное выражение. Он осмотрел всех, собравшихся в комнате с металлическими стенами.

— Это некто по имени Маркус Кейн. И он хохочет так, что его проклятая башка вот-вот оторвется!

Уильям Браунинг Спенсер

ДОЧЬ ХРАНИТЕЛЯ ШАНСОВ

Прочь из черной ночи, из черного дождя.

Грег присел на скамью в здании железнодорожной станции и уставился на дождь за окном, сжимая левой рукой голографический поцелуй Холли, словно это был последний билет на выезд, из Свипер-Сити.

Каковым, впрочем, он и являлся.

Грег ехал в Даунтаун, чтобы решить свою судьбу.

— Да, конечно, — сказала чиновница. — Числа забрали вашу жену и дочь. Вы желаете отыграть их обратно.

Человеческим воплощением чиновницы была молодая женщина с приятными чертами лица, спокойная, из тех, кого забываешь в тот момент, когда поворачиваешься к ним спиной.

— Закон требует предоставить вам шансы, — сказала она, и ее голос переключился на магнитофонную запись. — Сейчас я подсчитываю эти шансы, основываясь на имеющихся сведениях и исходя из того, что предоставленная вами информация точна.

Пауза в этом месте была необязательной, рассчитанной на эффект. Затем она продолжила:

— Шансы против того, что вы отыграете Холли и Мириам, равняются 1.230.227 к 1.

Грег снова кивнул. На самом деле это было немного лучше, чем он ожидал.

— Я могу предоставить вам аудиенцию у Хранителя шансов, но, разумеется, это будет последняя аудиенция.

— Да.

— В таком случае все в порядке, — сказала она. — И последняя формальность. Мне нужно получить от вас заявление, обосновывающее вашу мотивацию.

— Конечно, — сказал Грег. — Я здесь потому, что люблю жену и дочь больше самой жизни. Моя вселенная без них лишается смысла. И… — Грег уставился сквозь нее на мерцающие призрачно-зеленые цифры, ползущие по стенам всех комнат в Свипер-Сити.

Пауза затянулась несколько дольше, чем предусматривал автоматический режим выслушивания, и чиновница предложила подсказку:

— Ваше заявление завершено?

— Для записи, — объявил Грег. — Я хочу заявить об очевидном. Я чувствую, что мне повезет.

Они казались каким-то лубочно-прекрасным литературным штампом: влюбленные старшеклассники. Они сидели в одном классе на биологии, она через три парты от него справа. Он завороженно рассматривал, как ее скулы вбирают в себя льющийся в окно солнечный свет, производя посредством загадочного фотосинтеза тепло, радость и энергию.

Ее звали Холли Бил. Его звали Грег Хэлли.

Она приехала в город поздней осенью, через шесть недель после начала учебного года, и наполнила класс светловолосой грустью и голубоглазой улыбкой.

Холли Хэлли, подумал Грег. Как можно устоять против очарования такого имени? Она должна выйти за него замуж.

Он поспорил с лучшим другом Эмметом, что будет танцевать с ней.

— Когда собаки запляшут на луне, — сказал Эммет. Эммет лишился пяти долларов.

— Я чувствовал, что мне повезет, — сказал Грег, покаявшись Холли, что заключил на нее пари.

— Мне тоже, — сказала она и поцеловала его среди опадавших листьев, возле спортзала, под звездным небом. Ее свитер трещал от электрических разрядов.

Две недели спустя она сказала ему, что должна кое в чем признаться.

Он кивнул, готовясь услышать самое худшее: у нее есть парень в другом штате или на соседней улице, ее родители снова переезжают, она испытывает к нему чувство физического отвращения…

— Я не человек, — сказала она.

Он рассмеялся, облегченно переводя дух.

— Нет, правда, — сказала она. — Кроме шуток.

— Ну, конечно, — сказал Грег. Он не был удивлен. Это объясняло ее удивительную грациозность, красоту, элегантность. Какой молодой человек, охваченный страстью, верит, что его любимая — человек? Разумеется, она — ангел.

— Нет, не ангел, — сказала она, смеясь и поглаживая его руку.

— А кто тогда?

Холли нахмурилась.

— Трудно сказать. Я хочу сказать, что я-то прекрасно знаю, кто я такая, но это трудно объяснить. Не знаю, как бы ты это высказал. Я — некто, кем могу быть.

Грег улыбнулся.

— Некто, кем могу быть.

— Точно, — сказала Холли, прижимаясь к нему. Грег почувствовал, что ей нравится, как быстро он схватывает. Ему очень не хотелось ее разочаровывать.

Но все же он признался в своей растерянности.

Она попробовала снова.

— Я бы сказала, что принадлежу к определенной религии. Ну вот как у вас есть религии — христиане, мусульмане, республиканцы и тому подобное.

— Ну, есть.

— Вот. Я принадлежу к религии событий. Случившееся есть чудо. Потому что все, что происходит, в принципе почти невозможно. Все шансы против того, чтобы это произошло, если сопоставить данное событие с теми, что должны были произойти вместо него. Но оно происходит, поэтому любое событие — чудо, подарок слепого случая.

— Не улавливаю, — сказал Грег.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Для меня этого достаточно.

В самом деле. Счастье не зависит от понимания, любовь не требует глубокого постижения объекта желания. Людям, объединенным любовью, в течение многих лет достаточно лишь поцелуя, чтобы плыть вместе.

Вопрос о нечеловеческом происхождении Холли вставал не часто. Грега он беспокоил лишь в одном отношении. Казалось, она считала себя неуязвимой. У нее не было страха. Она могла броситься со скалы в черные ночные воды карьера или с безбожной скоростью гнать папашин «БМВ» по проселочной дороге, не обращая внимания на Грега, который, сидя рядом с ней, старался не вопить, чтобы оказаться достойным этой безрассудной красоты.

Родители Грега внушили ему, что страх есть дань уважения судьбе. И он был от рождения осторожен, пробовал игрушки пальчиком, словно они могли оказаться пластиковыми бомбами, делал первый глоток молока с видом человека, подозревающего, что его хотят отравить.

Он был осторожным мальчиком и осторожным молодым человеком и по этой причине заранее положил презерватив в тумбочку в ту первую ночь любви, когда его родители уехали за город на уикэнд. Грег привел Холли в свою комнату после кино — никаких уловок не потребовалось. Они сразу же упали на постель, одежда куда-то испарилась, и тела светились в темноте, как у дельфинов.

Она сорвала с него презерватив и зашвырнула его в дальний угол комнаты.

Ситуация не располагала к спорам, но позже Грег высказал свои опасения. Неужели она хочет забеременеть? Они же, в конце концов, еще школьники.

Холли пожала плечами. Это не вопрос желания или нежелания. Это ее путь, путь ее Последовательности. Случай священен. Пусть случится то, что должно. Лишь Сатана правит Бал.

— Я нахожусь здесь потому, что выиграла в лотерее данного момента, — объясняла она. — Не диктуй судьбе: благодаря ей я сейчас с тобой.

Зачатия не произошло. Ни в этот раз, ни в последующие. Они перешли в выпускной класс.

— Я незнаком с твоими родителями, — сказал Грег.

— Придется вынуть их из кладовки, — сказала Холли. — Правда, думаю, тебе с ними будет скучно. У них очень ограниченная программа. Они ведь роботы, сделанные для представительства.

В субботу вечером Грег пришел к ним, и мама Холли приготовила мясо в горшочке, а отец Холли, красивый мужчина с серебряной шевелюрой и квадратной челюстью, говорил о футболе.

Родители Холли были довольно занудливыми и частенько повторялись, но Грег не заметил в них ничего нечеловеческого.

Он попытался поддеть Холли.

— Если твои родители роботы, значит, ты и сама робот.

Холли закатила глаза.

— Тебе что, все люди в одинаковой одежде кажутся одинаковыми? — спросила она. — Не притворяйся дураком.

Она объяснила. Тело Холли Бил, тела ее родителей, эти смертные движущиеся оболочки, были абсолютно подлинными. Вскрытие доказало бы, что все три тела принадлежат людям. Но два из них управляются ограниченным синаптическим слоем. Третье же тело — сама изумительная Холли Бил — недавно прибыло на Землю из… из другой возможности. И если ее приятель по имени Грег не может увидеть разницы между парой усовершенствованных тостеров и несравненной, потрясающей личностью Холли Бил, то, возможно, он не заслуживает ее общества, возможно, ей следует поискать более тонко чувствующего любовника.

Грег извинился за свою неотесанность.

— Даже не заикайся о том, чтобы бросить меня, — сказал он. — Я без тебя не смогу жить.

— Осторожнее, — сказала Холли, прикасаясь пальцем к его губам. — Никогда не бросай вызов будущему. Достаточно того, что есть.

И вот теперь ее нет, но ему этого не может быть достаточно. Он не хочет удовлетвориться теми годами, которые они провели вместе.

Шел дождь, и Грег подумал, не является ли погода продолжением его собственного состояния, его внутреннего ненастья. Когда он оказывался здесь раньше с Холли, в Свипер-Сити всегда светило солнце и улицы были заполнены праздничной шумной толпой.

Когда вы прибываете в Свипер-Сити с Земли, он приобретает человеческие черты. Они приходили сюда часто, особенно после рождения ребенка. Ставили свои маленькие ставки, открывали свои двери, забирали свое добро и свое зло и везли обратно в Лисбург, штат Вирджиния, где жили постоянно.

Они были молоды и удачливы.

Грег сел на поезд, нашел свободное место. Он предпочел бы остаться один, но вагон быстро заполнился, и рядом присел человек средних лет, в очках в проволочной оправе и шляпе котелком.

— Не возражаете, если я закурю? — спросил мужчина, извлекая трубку.

— Конечно, нет.

Человек посмотрел на блестящую голограмму в руке Грега.

— Петиция? — спросил он.

— Да.

— Возлюбленная?

— Жена.

Человек кивнул и пососал трубку. Вздохнул.

— Мы случайно приходим, случайно уходим, — сказал он.

Замечание было вполне безобидным. Каждый обитатель Свипер-Сити время от времени произносит его. У Грега же оно вызвало необъяснимую ярость, захотелось схватить это факсимильное изображение попутчика за шею и сжать его с криком: «Твоя удача тебе изменила. Ты сидишь рядом с неверным».

Вместо этого Грег уставился на проносящиеся за окном огни Свипер-Сити, которые вскоре остались позади, и загородная тьма превратила окно в черное зеркало. Он рассматривал свое отражение — крепкий молодой человек с темными волосами, меланхолическим выражением лица и отрешенным взглядом, словно он уже принял поражение, увидев, как бегущее море цифр внезапно застыло и вспыхнуло красным, показывая, что совпадений не было и проигрыш не подлежит пересмотру.

И с черного потолка раздастся громовой голос:

— Она мертва навеки, и ребенок мертв. Это то, что случилось. Петиция была должным образом рассмотрена, другие заявления приниматься не будут. Проситель должен ждать решения Хранителя шансов.

Решением, конечно, будет смерть, новый прилив цифр поглотит его своей безучастностью. И его исчезновение станет уже просто примечанием, мелким происшествием. Ибо он к тому времени будет мертв, убит в тот момент, когда захлопнется дверь последней возможности, когда Холли и Мириам уйдут насовсем и смысл исчезнет из его жизни окончательно.

Они окончили школу и поступили в Вирджинский университет. Их друзья удивлялись тому, что они не живут вместе, поскольку объединявший их мир любовных сигналов слишком бросался в глаза. В компаниях они были приветливы, но держались отчужденно, не в состоянии спрятать истины: вселенная за пределами их счастья была химерой, наполненной фантомами, неразборчивыми голосами и смутными социальными правилами.

— Будем жить вместе, когда поженимся, — сказала Холли. — Мне еще нужно сообщить об этом отцу.

— Я думал, твой отец — робот.

Холли нахмурилась, но не удивилась.

— Моему настоящему отцу. Ты с ним еще незнаком. Он не одобрит мой выбор. Он никого не одобрит. Он считает, чем больше у тебя привязанностей, тем больше шансов работает против тебя.

— Великая философия, — сказал Грег.

Холли поцеловала Грега в губы.

— Он появится, — сказала она. — Он любит меня до безумия.

Они поженились в год получения дипломов. Церемония была скромной: несколько друзей из университета, родители и сестра Грега, Холлины родители-роботы.

— Я вижу, твой отец не пришел, — сказал Грег. — Твой настоящий отец.

— Нет, — сказала Холли, внезапно погрустнев. — Он принял наш брак, но для него это болезненно.

В ночь перед свадьбой Холли пригласила Грега в свое жилище. Чаще она проводила время в двухкомнатной квартире неподалеку от университета, которую снимал Грег. Холли сказала:

— Ты никогда не спрашивал меня, куда я ухожу.

— Нет, — сказал Грег, и захолонувшее сердце подсказало ему, почему. Он боялся, что это знание разделит их. Когда она отсутствовала, он подъезжал к ее квартире и видел ее машину у двери, но дома никого не было, и, заглядывая в окна, он видел пустые освещенные комнаты… Грег не был уверен, хочет ли он знать, куда она исчезает.

Она, казалось, почувствовала это и притянула его к себе.

— Я ухожу недалеко, — сказала она. — И где бы я ни была, я думаю о тебе. Но мы собираемся пожениться. Ты должен увидеть мой дом. Он станет ареной наших снов.

Она взяла его с собой в Свипер-Сити. В ту ночь вход туда находился у нее под кроватью. Обычно он оказывался в кладовке. Когда Грег научился видеть, он иногда замечал его перемещения: иной раз вход скользил вдоль цоколя дома, а в жаркие дни лежал под ванной, словно кот, прячущийся от жары.

— Вот это отпирает дверь, — сказала она, показывая ему мерцающую голограмму, и он мгновенно узнал ее губы, слегка раздвинутые, ярко-красные и светящиеся. — Поцелуй.

Поцелуй был заключен в рубин величиной с бейсбольный мячик. Чтобы сделать свою голограмму, нужно было наклониться и поцеловать специальную машину, ее сверкающую хрустальную поверхность. Представив при этом, что целуешь нечто самое желанное на свете.

Губы, целующие губы. Поцелуй, запечатленный в голограмме, мог открыть дверь. С той стороны тот же самый образ распознавал своего двойника.

— Вот твой ключ, — сказала она. — Если тебе понадобится пойти туда одному, ты сможешь войти с помощью этого.

Свипер-Сити. Где он на самом деле находился? Все ответы были неудовлетворительны, бессмысленны, неверны. Он находился в непредставимо отдаленном будущем. В параллельной вселенной. Он был родиной сущности, заключенной в человеческий облик и называемой теперь Холли Хэлли, он был родиной схожих с ней сущностей. Или, по словам Холли, он мог бы быть ее родиной. Это было одной из возможностей такого места. Он был мечтой Холли, и она существовала, чтобы мечтать о нем.

Свипер-Сити был религией, или артефактом религии, или…

Грег сказал своей любимой, что она ответила достаточно подробно на данный момент. Он взял ее за руку и крепко держал ее, пока они шли по городу, который напоминал смесь Лас-Вегаса и Диснейленда.

— Так видят его люди, — сказала Холли, и он не попросил ее объяснить сказанное.

Улицы были запружены народом, в воздухе летали воздушные шарики, под догами шуршали конфетти, клоуны подносили к губам трубы, издавая пронзительные звуки.

— Пойдем, — сказала Холли. Она отвела его в казино под названием «Падающие кубики».

В ту ночь за рулеткой они выиграли для Холли беременность и на боковом поле — место в рекламном агентстве.

Грега та ночь совершенно измотала, и, вернувшись назад, он не мог уснуть. Знание того, что его жизнью управляет игра случая, было ему крайне неприятно.

Голос Холли мягким ветерком гулял по его голым плечам. Ее разъяснения походили на молитву.

— Настоящее есть сумма всего случившегося прежде. Каждый новый день более маловероятен, чем предыдущий, Поскольку пройденный путь становится все длиннее, все извилистее.

— Мне приятно думать, что я обладаю некоторой долей свободной воли, — пожаловался Грег. У него было чувство, что возлюбленная обманывала его, что, пока он корпел над учебниками, она играла в карты, обеспечивая ему получение диплома.

— Нет ничего свободнее, чем падение Чисел, — сказала Холли. — В них заключается и твоя воля. Свипер-Сити таков, каким ты его видишь; он подчиняется твоему пониманию природы вещей. Почему же ты так расстроен? Ты должен признать, что я отличный игрок. Разве нам приходилось ездить в Даунтаун? Нет, ни разу.

— Даунтаун? — Грег повернулся к ней и долго, не отрываясь, смотрел ей в лицо.

— Ну да, — сказала Холли. — Даунтаун. Да…

— Расскажи мне о Даунтауне. Мне не нравится это название — Даунтаун.

Неспроста оно ему так не понравилось. — После долгих уговоров Холли объяснила, что Даунтаун — это место, где идет большая игра. В Зале Хранителя шансов. И Сестры Колеса наблюдают за игрой своими холодными глазами, полускрытыми в тени капюшонов.

Поезд замедлил ход, покачиваясь. Огни тоннеля вспыхивали через равные промежутки времени, словно биение пульса. Человек с трубкой встал.

— Что ж, — сказал он, — пусть ваши Числа подарят вам Гармонию.

— Благодарю, — сказал Грег. Он посмотрел вслед человеку, проталкивавшемуся через переполненный вагон.

Грег подождал, пока поезд опустеет, и только тогда встал и пошел по проходу между сиденьями. Когда он вышел из вагона в холодное гулкое пространство вокзала, на него нахлынули воспоминания. Он внезапно как наяву увидел Холли, которая, покачиваясь, протягивала руку, чтобы опереться о стену, и говорила:

— Я в порядке. — И снова отталкивалась от стены, пытаясь продвинуться вперед. — Я просто хочу домой.

И желтая стена с ярко-красным отпечатком ее ладони.

Подземный переход навевал ужас; огромные каменные плиты цвета мокрого асфальта вздымались в темноте. Грег отчетливо помнил каждую из них. Страх давил его, лишал рассудка, и он чуть было не завопил от невыразимого отчаяния, пустившись бегом по блестящему черному полу, — а куда, кстати, подевалась толпа, вывалившаяся из переполненного поезда? — но навстречу страху поднималась ярость. Ярость спасла его от безумия.

Как мог ее собственный отец допустить такое?

Жизнь была чудесна. Они назвали дочку Мириам. После того как Грег получил степень в области инжиниринга, они переехали в Лисбург, где его уже ждала работа на фирме в Фэрфаксе, в тридцати минутах езды на электричке. Коллеги подобрались интеллигентные и дружелюбные. Работа его увлекала. Любовь к жене и дочке казалась безграничной.

Когда дочке было пять лет, она упала с дерева и сломала руку. Холли позвонила Грегу на работу. Он разыскал ее в больнице.

Когда он вошел в палату, где Мириам лежала без сознания, сердце Грега вздрогнуло, словно от укола скальпелем. Он встал на коленях около кровати и дотронулся до щеки ребенка. Белый, слегка изогнутый гипс, охватывающий всю ручку, был подвешен в воздухе на блестящем стальном тросе.

— С ней все будет в порядке, — сказала Холли.

То же самое говорили и врачи, но то, что это в принципе могло случиться, ужаснуло Грега. В обществе своей бесстрашной жены он забыл о враждебности равнодушного мира. Он не думал о минных полях смерти. Он изменил своей собственной религии, религии страха, реальности недобрых, опасных, грозных сил. Теперь он чувствовал себя виноватым. Ему становилось плохо при мысли о том, что его благодушие явилось причиной случившегося. Если бы он был достаточно бдителен, ребенок бы так не страдал.

Холли старалась утешить его. У нее ничего не получилось. Когда Мириам вернулась из больницы, рука все еще сильно болела. Грег слышал ее плач, шел в ее комнату, говорил с ней, а когда она засыпала, сидел у постели до утра.

Жена чувствовала, как он страдает. Однажды ночью, через неделю после возвращения Мириам из больницы, она сказала:

— Мы можем подать петицию. Мне не хотелось поднимать этот вопрос, поскольку цепь случайностей слишком длинна. Но мы можем подать петицию.

Сначала он не понял, о чем она говорит. А позже, когда ему показалось, что понял, смысл сказанного все никак не мог дойти до него окончательно. Возможно, он слышал лишь то, что было необходимо для надежды. Возможно, она упомянула о совпадениях, но он предпочел не слышать этих слов.

Он услышал лишь то, что Мириам может избавиться от страданий. Он услышал, что событие можно изменить. То, что вызвано Числами, может быть изменено Числами же. В Зале Хранителя шансов, посреди падающих Чисел, Холли могла бросить вызов случайности событий, и, если удача окажется на ее стороне, установится новый порядок вещей. Это будет выглядеть так, словно Мириам никогда не взбиралась на то дерево, не падала и не ударялась о землю с такой безбожной силой.

— Почему ты не сказала об этом раньше? — спросил Грег.

Возможно, она ответила тогда. Если так, то он предпочел не слышать.

Они отправились в Даунтаун на поезде. Они сидели в огромной приемной в ожидании прихода Сестер Колеса.

— Который из вас Игрок? — спросила женщина в темной хламиде с капюшоном.

— Я, — сказала Холли. Ее впустили внутрь. А Грег ждал, рассматривая других просителей; все это были молчаливые, темные, согбенные фигуры; они обхватывали себя руками, словно боялись развалиться на куски, ожидая в этом чистилище, пока выкатится их кубик.

Утро превратилось в полдень. Старшая из женщин вернулась, откинула капюшон и холодно взглянула Грегу в глаза. У нее были серые полупрозрачные глаза цвета облачного неба, цвета холодной погоды. На секунду Грегу показалось, что он увидел прекрасные черты своей жены, внезапно состарившейся от горя. Затем женщина заговорила, словно читала заклинание:

— Мне жаль. Числа сегодня были не на стороне твоей жены. Ступай за мной.

Она лежала на больничной койке в маленьком боксе. В соседнем боксе кто-то стонал. Грег не смог бы сказать, кто этот страдалец — мужчина или женщина: боль и скорбь взяли верх над полом.

Холли открыла глаза.

— Со мной все в порядке, — сказала она.

Ее левая рука была перевязана.

— Что случилось? — спросил он.

Она слабо улыбнулась. Лицо было очень бледным. Холли подняла правую руку и дотронулась до его щеки.

— Числа были против меня, — сказала она. — Все в порядке.

— Что с твоей рукой?

В глазах у нее стояли слезы. Она села, опираясь правой рукой о матрас. На ней был серый больничный халат.

— Я хочу выбраться отсюда, — сказала она. — Помоги мне одеться и забери домой.

Он стал помогать ей одеваться. Она прислонилась к нему. Когда Холли ухватила его за плечо, он почувствовал, как ее трясет. Натягивая юбку, она задела перевязанной рукой за перила кровати. Из ее уст вырвался крик боли.

Когда они шли по вокзалу, она споткнулась, и он поддержал ее. Марлевая повязка размоталась, и рука оставила кровавый отпечаток на стене. Он опустился перед Холли на колени и перевязал руку, содрогаясь от невыразимого ужаса. На том месте, где когда-то были безымянный палец и мизинец, виднелись большие черные швы, словно ряд черных мух.

— Прости, — сказал он, и несоответствие этих слов всему случившемуся чуть не свело его с ума.

Позже, значительно позже, он сказал:

— Что за существо этот Хранитель шансов? Что за чудовище?

— Он не чудовище, — сказала Холли. — Он мой отец. Я знаю, что это его очень опечалило, но таков Путь Колеса. Числа говорили против меня. Я заплатила ставку. В противном случае я была бы опозорена. Кстати, счастье не ограничивается несколькими пальцами левой руки.

И она поцеловала его.

Сломанная рука дочки зажила. Она вновь побежала по жизни, сквозь все ее опасности, словно была неуязвимой.

Следующие пять лет были очень удачными. В ретроспективе: пять лет невероятной удачи. Они жили, словно в зачарованном сне. Приходило ли ему в голову остановиться и задуматься над этим? Как насчет всех этих продвижений по службе? Он работал как зверь, он заслужил это. Но приходило ли ему в голову, что блага жизни не даруются с неизбежностью именно добродетельным и трудолюбивым?

Чувствовал ли он себя везучим? Честно говоря, нет. Когда кому-то везет, он ждет от жизни только хорошего.

В Свипер-Сити они делали маленькие ставки, минимум того, что требовал мир Холли.

Холли уговаривала его пойти на больший риск.

— Чем длиннее цепь Случайностей, тем выше Честь, — говорила она.

— Но нам ведь и так хорошо, разве нет? — говорил он.

Она не спорила, лишь странные, серьезные и пугающие тени затуманивали на мгновение ее глаза. Грег думал, что это демоны тревоги, стремившиеся омрачить их любовь и обесценить здравые суждения мужа.

Она, должно быть, давно обо всем догадывалась.

Однажды она почти высказала вслух то, что ее мучило.

— Я боюсь, — сказала она. — Я хочу сказать, что каждому время от времени приходится ехать в Даунтаун. Нам еще не приходилось. Ни разу.

Он хорошо помнил ту ночь, когда она это сказала. Они собирались ложиться спать. Она только что приняла душ и сейчас стояла перед ним, обнаженная, вытирая мокрые волосы полотенцем. Ее глаза отсутствующе смотрели в стену, словно видели там призрачный поток зеленых цифр.

В тот день они выиграли двадцать пять тысяч в общегосударственной лотерее. Это, конечно, стоило отпраздновать. Такая сумма позволяла им купить дом, прекрасный дом, тот самый дом, который они накануне осматривали уже в десятый раз, отлично зная, что он им не по карману.

— Чтобы выиграть такую сумму, — сказала она, — нам нужно было бы ехать в Даунтаун. Впрочем, я не знаю точно. Возможно, здесь существует своя собственная удача.

Она успокаивала сама себя.

— В принципе, все невероятно, — говорила она. — Нет оснований полагать, что именно этой невероятности не могло произойти. Что есть, то есть.

Грег улыбнулся над сомнениями жены и поманил ее в постель. Он протянул к ней руки, и она прильнула к нему, отвечая на его улыбку.

— Самая удивительная, невероятная вещь во всей вселенной, — сказал он, — это ты в моих объятиях.

Она засмеялась и крепко обняла его. Грег ощутил ее согласие, выраженное во внезапном взрыве чувственности, и сразил ее неоспоримой логикой обоюдного слияния.

Что они могли тогда сделать? На самом деле ничего. Кости уже были брошены или, что самое страшное, кости не были брошены вовсе.

И вот теперь он сидел на холодной скамье в Зале Хранителя шансов. Таких же, как он, просителей было немного. Комната казалась больше, чем ему помнилось с последнего раза, но на этот раз он был здесь один. Мир стал просторным и враждебным.

За ним Пришла женщина в капюшоне. Лицо ее пряталось в тени. Ему подумалось, что это, возможно, та-же самая женщина, что уводила Холли в тот раз, когда они подавали прошение об отмене падения дочки с дерева. Но ведь все Сестры Колеса разговаривали с одной и той же отрывистой властностью и все они двигались по мраморному полу с тем же имперским величием. Все они были ему знакомы, все на одно лицо.

Грег последовал за ней в зал. Дверь раскрылась, и он вошел в комнату, где должна решиться его судьба. Холли говорила о ней лишь однажды, и то очень коротко, но он тут же; узнал это помещение. Зеленое подводное Царство Чисел дрожало на стенах. Сестры Колеса подвели Грега к темному каменному креслу, Хранитель шансов взошел по ступеням, встал перед креслом и начал говорить.

— Есть то, что есть, — сказал Хранитель шансов. — Будет то, что будет.

Фигура в капюшоне темнела на фоне водопада зеленых Чисел. Но голос невозможно было не узнать. Грег опасался, что игрой будет распоряжаться другой человек.

Но это был он. Это был знакомый голос, ужасный посланец ужасного дня.

Возможно, удача все еще сопутствовала Грегу, горькая, ядовитая удача, удача потерянных душ.

Две недели назад. Другая страна. Он задержался в офисе и позвонил Холли. Ее не было дома, и он оставил сообщение на автоответчике.

— Попробуй договориться с Бет посидеть сегодня вечером с Мириам. Я буду дома около семи. У меня новости, которые мне хотелось бы рассказать в хорошем ресторане. До встречи.

Премия была совершенно неожиданной. — Пять тысяч долларов буквально свалились с неба.

Машины Холли не было на стоянке. Пока Грег отпирал дверь, в квартире звонил телефон.

Сработал автоответчик, и он отключил его, подняв трубку.

— Мистер Грег Хэлли?

Если бы это могло помочь, лучше было бы сказать «нет». Он сразу же узнал этот официальный голос, мрачный отдаленный голос, представившийся служащим полицейского управления графства Фэрфакс.

Мириам и Холли были мертвы, погибли в автомобильной аварии. Другие машины не участвовали в происшествии. Кроме этого ему не сказали ничего. Ужас вытеснил все подробности.

Он повернулся и побрел наверх в спальню.

На кровати сидел старик в монашеском одеянии. Капюшон, отброшенный назад, открывал крупное, грубо вырубленное лицо, седую гриву волос, большой, изборожденный морщинами лоб, поблекшие голубые глаза.

Он смотрел на Грега.

— Вы, должно быть, муж моей дочери, — сказал он.

— Кто вы? — Но, разумеется, Грег знал, кто это. Ему следовало спросить: «Почему?» или «Как это могло случиться?»

Хранитель шансов встал.

— Я потерял дочь и внучку. Вы потеряли и жену, и дочь. Мы — участники одной трагедии.

— Вы — нет, — сказал Грег, вспыхнув от ярости. Он вспомнил отрубленные пальцы жены.

— Вы вправе меня ненавидеть, — сказал Хранитель шансов. — Но вы ненавидите по незнанию, а я бы предпочел, чтобы вы ненавидели сознательно. У информированной ненависти клинок острее.

И Хранитель шансов объяснил.

Его дочь выбрала свой путь. Всепонимающий родитель, он разрешил ей. Она вышла замуж, став заложником фортуны. Он следил за ее развитием с опасением.

У нее все было хорошо. Числа, казалось, любили ее. Она преуспевала, играя с ясным умом и гордым сердцем.

Затем, по глупости, пожелала оспорить приговор, вынесенный ее дочери. Она захотела отменить происшествие, которое считалось незначительным.

И проиграла.

— Я смотрел, как ей отнимали пальцы, — сказал старик, и в голосе зазвучала боль. Он, разумеется, и раньше видел подобные акции, причем с гораздо более тяжкими последствиями. Но то была его дочь, и ее боль многократно отозвалась в нем.

— Я был опустошен. «Случилось то, что должно случиться», говорил я, но я потерял веру и стал искать выход. Я рассудил, что моя дочь больше не должна страдать. Я поставил ее над Числами. Я согрешил. Я манипулировал результатом. Я бросил вызов шансам. Я повернулся спиной к Случайности и Царству.

— Но тогда почему…

— Я стал жаден до удачи. Возгордился. Я хотел защитить свою дочь, избавить ее от боли. Но я пошел дальше. Как обезумевший Бог, я осыпал ее подарками. И я зашел слишком далеко. Кажется, Совет временами начинал меня подозревать. Сегодня они застали меня в Матрице за программированием очередного чуда, этой вашей — как вы ее называете? — премии. Как сказали бы в вашем мире, поймали меня с поличным.

Грег подался вперед и сжал плечо старика.

— И они сотворили этот кошмар? Убили Холли и Мириам, чтобы наказать вас?

Старик печально покачал головой.

— В нашем мире не существует такой вещи, как наказание. Причины и следствия наказания нам незнакомы. Они просто пресекли мое вмешательство. Прервали длинный ряд случайных событий. Восстановили неизбежное равновесие.

Старик стряхнул с плеча руку Грега и встал. Он оказался выше Грега и заговорил с вновь обретенной надменностью:

— Вы вправе ненавидеть меня. Моя чрезмерная опека породила вакуум, в который ворвалась трагедия. Это моих рук дело. Я не в силах ничего изменить. Я мертв, сломлен собственной гордыней. Я существую только потому, что у меня нет иного выбора.

Он прошел мимо Грега и распахнул дверь кладовки. На пороге он обернулся.

— Мне очень жаль, сын мой. Я раздавлен твоим миром, а ты раздавлен моим. Между нами не осталось ничего, кроме тоски. Прощай.

Когда Грег кинулся к кладовке, Хранитель шансов уже исчез. Проход в Свипер-Сити сузился. Сжавшись до размеров линейки, он опустился к самому полу и скользнул под кровать. Когда Грег рывком отодвинул кровать, то не нашел ничего, кроме пыли и одного грязного вязаного носка.

— Я подаю апелляцию! — закричал он. — Я имею право на апелляцию!

Уши, которые могли его услышать, находились слишком далеко, а возможно, и не существовали вовсе.

На похоронах он был с родителями. Их лица отражали его собственное отчаяние. Они любили Холли и Мириам. Миниатюрность дочкиного гробика ослепляла, казалась каким-то богохульством, требующим вселенского отмщения.

Он бросил работу. Снял все свои сбережения и отправился в Лас-Вегас. Он потерял все, что имел, потерял с равнодушием, привлекавшим женщин. Остролицая дамочка с плотоядной улыбкой спросила, не хочет ли он подняться в ее комнату.

— Простите, — сказал он. — Я женатый человек.

Он вернулся в свой номер поздно ночью и одетый завалился на кровать. Спать он не мог, поэтому включил настольную лампу и уставился в потолок. У него разыгралась мигрень; тени на стенах шевелились, как тараканы. Грег поднялся и стал рыться в чемодане. Он выудил ярко-красный шарик с голограммой поцелуя и вновь улегся на кровать, устроив шарик на животе.

— Я проиграл все, — пробормотал он. — И играл я по правилам. Итак.

Он подождал. Ему казалось, что ничего не произойдет.

Но внезапно это возникло. Оно выскользнуло из-под двери ванной и растянулось на полу прямо перед ним.

Он нырнул туда прямо с кровати, провалившись в Свипер-Сити с криком бешеной радости.

И вот теперь он сидел на стуле в Зале Хранителя шансов, готовясь к последней игре. Его шансы равнялись 1 против 1.230.227.

— Грег Хэлли, — заговорил Хранитель шансов, — вы обязаны подчиниться решению Чисел. Если выпавшие Числа не совпадут с выбранными вами, вы примете это. Если Случайность окажется на вашей стороне, ваши жена и дочь будут восстановлены в том состоянии, в котором они находились до катастрофы, и вы сможете уйти и искать собственную судьбу по собственному разумению.

— Отец, — закричал Грег, — мое Число 9.382!

— Я не отец вам, — сказал Хранитель шансов, — и вы должны набрать число на панели перед вами. Устные ставки не принимаются во внимание.

— Вы мой тесть, — сказал Грег. — Мы оба любили Холли и Мириам.

Хранитель шансов кивнул.

— Да. Я страдаю за нас обоих.

— Есть еще одна страдающая душа.

— Кто это может быть?

— Мать Холли.

Хранитель шансов покачал головой.

— Вы мыслите по людским законам, которые, боюсь, в данном случае неприменимы. У Холли нет матери — я ее единственный прародитель.

— Простите, — сказал Грег. — Но это невозможно. Это не по-человечески. А я здесь представляю человеческий мир.

— И кем же должна быть эта предполагаемая мать, существующая в человеческом воображении?

— Разумеется, одной из Сестер Колеса. Кем же еще?

«Я видел ее, — подумал Грег. — Я видел, как она вела Холли в зал».

— Боюсь, ваше человеческое воображение не имеет здесь силы. Я все же вынужден просить вас набрать свое число.

— Сколько Сестер Колеса?

— Их восемь.

— В этом зале я могу насчитать лишь семь.

Хранитель шансов помолчал, его глаза обшарили комнату. Он тоже насчитал семерых женщин, но спокойно повторил:

— Ваше Число.

Грег медленно нажал на клавиши. «9, 3, 8, 2».

Стена замерцала, ослепительно вспыхивая.

Я проиграл.

Стена покраснела.

— Нет совпадений, — сказал Хранитель шансов.

В этот миг, торопливо шагая, в зал вошла восьмая Сестра.

— Подождите, — сказала она. — Кажется, у нас неполадки интерфейса. Я введу Число просителя еще раз.

— Таких прецедентов не было, — закричал Хранитель шансов.

В зале повисла гробовая тишина. Сестра откинула назад капюшон и пристально посмотрела на человека, стоявшего на возвышении.

— Твое сердце, — сказала она. — И твои воспоминания. Вот достаточный прецедент.

Она опустила голову, капюшон упал на лицо, скрыв его в тени. Она набрала число.

Стена мигнула, засветилась белым светом и вновь покрылась Числами. Желтые сполохи заполнили комнату.

— Совпадение, — сказал Хранитель шансов. — Числа признали вашу апелляцию.

Хранитель шансов проводил Грега в приемную.

— Когда вы вернетесь, Холли и Мириам будут дома. Событие аннулировано. С этого момента ваша жизнь будет развиваться в соответствии с судьбой вашего мира.

— Благодарю вас, — сказал Грег.

— Вы сами не понимаете тяжести своего проступка. Говоря вашими словами, вы всех нас прокляли. Каждый из присутствующих в той комнате стал свидетелем величайшего греха в истории нашей культуры.

Грег молча подождал, понимая безмерную усталость и растерянность старика.

— Мы видели, как Числа покорились вмешательству — основному инстинкту, материнской любви.

Грег положил руку на плечо тестя.

— Существует высший закон, — сказал он.

— Нет ничего выше Чисел.

— Холли говорила мне, что большие шансы перевешивают меньшие, что так бывает всегда, в любых ситуациях, и это определяет результат ваших судов.

— Да. Это так.

— Попросите-ка вашу машину для розыгрыша шансов устроить так, чтобы я нашел Холли в моем мире, и полюбил ее неистово, и вдохнул эту любовь в других людей, и поколебал неприступность Сестер Колеса, и затуманил рассудок самого Хранителя шансов. Попросите-ка ее выдать все эти шансы.

Нечто похожее на понимание промелькнуло в глазах Хранителя шансов. Грег повернулся и пошел к двери. Рубиновый поцелуй Холли жег ему ладонь.

Он слышал, как старик пробормотал за спиной:

— Мы сохранили свою веру. Мы сохранили свою веру.

В тот день, когда Мириам Хэлли исполнилось семнадцать, она поцеловала молодого человека по имени Джеймс Маркхэм.

— Я счастливейший человек на свете, — сказал он ей.

— Это будет правдой, — сказала она, повторяя слова отца, — до тех пор, пока ты не забудешь об этом.

* * *

Каждому писателю знакома страсть к игре. Писательство — это дьявольская лотерея, где каждый участник вытягивает свой билет, повинуясь импульсу. Факт, что тот или иной роман или рассказ увидел свет, является чистой случайностью. Редактор, находясь в подпитии или охваченный любовной эйфорией, приобретает рукопись, тут же начинает жалеть об этом, но не звонит писателю (иной раз подобный редактор выбрасывает клочок бумаги, на котором записаны координаты писателя). Потом редактор умирает — или, в лучшем случае, исчезает. В конце концов, случается, через несколько лет кто-то возвращает рукопись с запиской, извещающей, что ее обнаружили в кладовке и что в будущем автор должен снабжать рукопись открыткой. В течение этих лет, что книга пропадала в издательстве, автор еще на что-то надеялся, говоря доброжелательным друзьям: «Подозреваю, что они разрабатывают новую Маркетинговую Стратегию». Но вот книга возвращается, и автор начинает рассылать рукопись всем редакторам, известным в обжитой части вселенной, и ото всех получает отказ. Эти отказы обычно имеют форму писем, отпечатанных на таких 60 маленьких кусочках бумаги, которые позволяют предположить, что, издатель получает извращенное удовольствие при виде того, сколько писателей может быть повергнуто в беспросветную тоску, прежде чем закончится один-единственный лист формата А4.

Писатель в отчаянии сжигает рукопись, которая настолько пропиталась кофейными пятнами, что плохо разгорается и оказывается в мусорном бачке почти неповрежденной. Другой писатель — который в результате одержимости литературой сделался бездомным и нищим — находит рукопись и, разумеется, относится к ней с большим презрением (в природе писателей презирать друг друга). Он, однако, замечает, что чистая сторона каждого листа вполне пригодна к употреблению, пишет на ней свой собственный роман и отправляет его в крупное издательство.

Девушка-редактор, полная литературного задора, случайно читает работу первого автора (то есть оборотную сторону присланной рукописи) и пишет автору по его адресу. Ей понравилась книга. Контракт подписан. Книга опубликована. Ее никто не покупает, и она изымается из печати, однако двадцать лет спустя загадочным образом вдруг переживает второе рождение и объявляется классикой.

Если вышеизложенный сценарий кажется вам надуманным, значит, вы никогда не изучали историю литературы. И вы точно не писатель, у которого все друзья писатели, оглашающие жалобами холодный ночной воздух.

Это странная игра, но устоять перед ней невозможно.

Джейн Линдсколд

«ЛИНИЯ КЕНГУРУ»

Мюррей, наш казначей, наверное, самая скучная, заурядно мыслящая личность из всех, кого я знаю, поэтому, заслышав, как он кричит и угрожает уволить всех крупье и дилеров нашего казино, я бегу сломя голову. Ворвавшись в его подвальный офис, где он обычно мирно чахнет над грудами медяков и никелей, я вижу его бьющимся в истерике за изрезанным ореховым письменным столом.

Стэн, владелец «Линии Кенгуру», толстый лысеющий человек, обычно одевающийся в пурпурные тона и напоминающий крупную гроздь винограда, впал в столбняк при виде бушующего казначея. Его подружка Пэмми повисла у него на руке, словно опасаясь, будто ее унесет взрывной волной, стоит ослабить хватку.

— Мошенники! Мошенники! Отъявленные, наглые жулики! — завывает Мюррей. — Прохвосты! Воры! Негодяи!

Мюррей — тощий, высохший тип с блестящими черными волосами, приклеенными к голове гелем «Греческая формула». В гневе Мюррей не страшен — он выглядит скорее больным, чем грозным.

— Успокойся, — грубовато приказывает Стэн. — Мюррей, если ты не утихнешь, я не смогу понять, кого следует уволить.

Это срабатывает, и Мюррей, испустив еще пару рыданий, падает обратно во вращающееся кресло. Решив, что лучше обнаружить свое присутствие, я деликатно откашливаюсь. Стэн оборачивается и жестом предлагает мне сесть.

— Дженис, — говорит он, радуясь возможности переключиться, — ты получила мою записку? Наверху все успокоилось?

— Вполне, — отвечаю я, устраиваясь в указанном кресле. — Некоторые еще не пришли в себя, но я послала Генри предупредить, чтобы они вели себя тихо. Мы упираем на то, что если они будут много болтать, то уж точно потеряют работу. Я вполне уверена, что они будут некоторое время держать язык за зубами. А теперь могу я, черт возьми, узнать, что происходит?

— Они все воры! — заводится Мюррей, словно в мозгу у него вновь закрутилась кассета со списком синонимов. — Жулики, прохвосты, прощелыги…

— Заткнись, — приказывает Стэн. — Дженис, каким-то совершенно невероятным образом почти каждый стол опустошен. Странно, но даже игральные автоматы высосаны. Трудно судить, но, кажется, они выдают гораздо больше денег, чем обычно.

— Все кроме никелевых и десятицентовых машин, — поправляет Мюррей. — Эти работают почти в нормальном режиме.

— Странно, — замечаю я. — Вы перепроверяете результаты?

— Да, — говорит Стэн. — Один раз, когда дилер или крупье сдает смену, и потом еще раз, когда пересчитываем здесь, внизу. Дело в том, что каким-то образом между этими двумя пунктами результат снижается иной раз весьма ощутимо.

— Они все воры, — повторяет Мюррей уже несколько спокойнее.

Стэн вздыхает.

— Дженис, ты возглавляешь нашу службу безопасности. Я собираюсь дать тебе неделю на то, чтобы вычислить, каким образом пропадают эти деньги. После этого мне, возможно, придется уволить всех до единого и надеяться на то, что у меня еще останутся деньги для работы с новым персоналом.

— Прекрасно, — говорю я, оправляясь от шока. — Могу я рассчитывать на полное содействие со стороны персонала «Кенгуру»?

— Да, — говорит Стэн. — Пэмми будет осуществлять связь между тобой и увеселительным персоналом, а среди охранников и работников казино у тебя уже есть своя сеть. Ты можешь предложить вознаграждение за информацию и сказать своей команде, что, когда вы найдете виновника, вас ждут премии.

Это звучит утешительно, но, покидая офис Мюррея и поднимаясь по ступеням в казино, я все же далека от оптимизма.

«Линия Кенгуру» — не самое крупное казино в Атлантик-Сити, но оно крепко стоит на ногах, в немалой степени благодаря тем людям, которых отпугивают сверкающие дворцы, господствующие на центральных улицах. По ярко-розовому лепному фасаду нашего здания прыгает гигантский неоновый оранжевый кенгуру, и те же самые оранжево-розовые мотивы преобладают в интерьере. Розовый плюшевый ковер на полу расцвечен оранжевыми гибискусами. Мебель либо оранжевая, либо розовая, либо комбинированная. Даже подсветка розоватая.

Наверное, наше заведение немного режет глаз, но я к этому привыкла. Кроме того, какого убранства помещения можно ждать от человека, который одевается, как виноградина?

Единственное, что мне нравится в моей работе, так это возможность одеваться во что хочу. Оранжевые и розовые смокинги, которые носят парни, весьма противны, но мини-платья и розовые, словно из сахарной ваты, парики на девушках из обслуги вообще тошнотворны.

На следующий день после истерики Мюррея я надеваю джинсы и новую бирюзовую футболку с эмблемой Атлантик-Сити. Темные волосы стянуты на затылке в конский хвост ярко-голубой заколкой. С широко раскрытыми глазами, с карманами, набитыми четвертаками и несколькими купюрами разного достоинства, я представляю из себя образцовую студентку на каникулах.

Я начинаю день с того, что заряжаю всю мою команду играть на разных столах и автоматах. После окончания каждой смены либо Генри, мой первый помощник, либо я сама присутствуем при пересчете выручки и ставим собственную печать на каждый мешок.

Поскольку при «Линии Кенгуру» нет отеля, заведение закрывается на уборку с двух ночи до десяти утра. В это время Мюррей производит большинство подсчетов. Когда я появляюсь с красными глазами, измученная длинным днем, проведенным в казино, он уже немножко поскуливает из-за того, что пришлось ждать меня для вторичного подсчета. Я вежливо выслушиваю его занудство насчет пяти секунд и с рычанием запираю дверь на замок.

— Если хочешь считать, то считай.

Он повинуется, но счастливое выражение быстро сползает с его лица, когда до него доходит, что общая сумма не совпадает с ведомостями.

Я тупо смотрю, как он вновь впадает в истерику, разрывая мешок за мешком и высыпая их содержимое на стол, словно градины на асфальт. Он складывает купюры стопками и перебирает их быстрее любой машины — не уставая сыпать проклятиями.

Когда он заканчивает, я стряхиваю с себя сон и достаю из бара апельсиновый сок.

— Не трудись объяснять мне, Мюррей. Большинство подсчетов не совпадает. — Я вытягиваю полоску бумаги из кармана джинсов. — Я посплю, пока ты переворошишь все эти деньги на столах и попробуешь отыскать там вот эти серийные номера.

— Почему ты меня раньше об этом не попросила? — взвывает он.

— Да ты не стал бы меня слушать, — говорю я, откидываясь в кресле и закрывая глаза.

Во сне я вижу кошмар с розово-оранжевым лесом. Между деревьями дрейфуют какие-то силуэты с прозрачными крыльями, они собирают фрукты, которые превращаются в монеты, и листья, которые становятся зелененькими купюрами разного достоинства.

Бродя среди деревьев, я радостно набиваю карманы отмененными кеннедевскими полудолларами. Мюррей старается предупредить меня и кричит: «Они здесь! Они здесь! Они все здесь! Черт возьми, Дженис. Они все здесь!» Я поднимаю голову и вижу, как крылатые люди приближаются ко мне с угрожающим видом.

Я в ужасе просыпаюсь. Мюррей раскачивается в кресле, разбрасывая вокруг монеты и нечленораздельно мыча.

— Что за черт? — спрашиваю я. — Мюррей, прекрати швыряться мелочью, не то Стэн возьмет на твое место машину.

— Дженис, — раздается деревянный звук, отдаленно напоминающий голос Мюррея, — все серийные номера, которые ты велела мне отыскать, здесь. Это невероятно. Если кто-то крадет выручку, то он имеет доступ и к твоим записям.

Я вскакиваю, окончательно стряхивая сон. В голове у меня кое-что проясняется. Мне кажется, я немного приблизилась к разгадке.

— Что это за мусор у тебя на столе?

— Я не знаю, — говорит он, сметая коричневатые крошки в кучку сложенной пятеркой. — Эта гадость высыпается из мешков последние два дня. Сначала она была в тех мешках с мелочью из игорных автоматов. Я хотел было сказать Стэну, чтобы он поговорил с прачечной, но потом меня отвлекла от этого история с пропажей денег.

— М-м-м, — начинаю я. — Что ж, попробую сообразить, имеет ли это какое-то значение.

В течение следующих нескольких дней я предпринимаю для поимки воров все, что в моих силах. Мюррей проверяет тщательно — в этом я не сомневаюсь. Он может часами пересчитывать даже небольшие суммы, несмотря на то что шеф высмеивает его педантизм.

Остальные сотрудники тоже смотрят в оба, но даже обещанная Стэном награда информатору не способствует выявлению воришки среди своих. Удостоверившись в том, что прочесала «Линию Кенгуру» изнутри, я концентрирую внимание на гостях.

Часами сидя перед мониторами в контрольной комнате и изучая поток посетителей, я истощаю и свое терпение, и терпение дежурных охранников. Игра начинается сразу же, как только раскрываются парадные двери и казино заполняют престарелые леди с голубыми и седыми волосами, которые начинают ожесточенно терзать игральные автоматы. У них существует какая-то своя иерархия, согласно которой они распределяют между собой машины, никогда не позволяя посторонним приближаться к ним.

Серьезные игроки на столах повинуются своему собственному графику. Большинство из них я уже хорошо знаю. Они приходят играть пунктуально, словно чиновники на службу, отличаясь от последних лишь фанатичным блеском в глазах.

Случайных посетителей классифицировать труднее. Одни оторвались от автобусных экскурсий, они сжимают в руках билеты и талоны на питание. Иные забрели из других казино в поисках удачи на новом месте.

Я наблюдаю за ними в зале до полудня. Затем сдаю пост Генри. Генри — худощавый негр тридцати пяти лет, который легко может сойти за двадцатилетнего. Раньше он поигрывал, но не слишком в этом преуспел и постепенно перешел на секретную работу.

Сегодня он неузнаваем в серой хлопчатобумажной рубашке и китайских штанах. Его излюбленный прием — каждые полчаса менять аксессуары: добавлять темные очки или яркий галстук, серьгу или бейсболку с немного похабной надписью. При этом он меняет позу и манеру себя вести, так что вы можете наблюдать за ним весь день и не будете вполне уверены, тот ли это человек или нет. Я знаю, я наблюдала.

Около шести я посылаю Генри передохнуть несколько часов перед вечерним наплывом посетителей. На это время моим партнером будет Лорен, эффектный блондин с точеным лицом копа из «мыльной оперы». Мы с ним одеваемся, как мистер и миссис Лонг-Айленд — образ, требующий дизайнерского вдохновения и не слишком больших актерских способностей.

Мы фланируем из зала в зал, прогуливаемся вдоль рядов автоматов, кружим вокруг столов. Мы ставим не слишком мало, чтобы поддержать свой имидж, и не слишком много, чтобы наше быстрое исчезновение не было воспринято со смехом. Около полуночи я замечаю Пэмми, появляющуюся в дверях, ведущих в фойе и зал варьете, где она хозяйничает.

Пэмми затянута в ярко-розовое вечернее платье, на голове парик в виде пучка сахарной ваты, обсыпанной розовым хрусталем. Она выглядит так, словно голова ее так же свободна от мозгов, как сахарная вата от питательной ценности, но это впечатление обманчиво. Она заправляет делами варьете с недюжинной хваткой. На самом деле единственным ее слабым местом является то, что она убеждена, будто Стэн очень умен.

Дергая Лорена за рукав и жалуясь, что у меня устали ноги, я направляюсь в варьете. Пэмми подводит нас к столику на полпути до сцены.

Принимая у нас заказ, она роняет салфетку на стол. На ней она заранее написала оранжевыми чернилами: «Что-то не в порядке с двумя парнями за соседним столиком. Ваше мнение».

Мысленно желая ей в дальнейшем быть поточнее, я слегка поворачиваюсь, чтобы взглянуть на соседний столик. Оба гостя, сидящие там, одинаково стройны, если не сказать субтильны. У одного темные волосы и зеленые глаза с сеточкой морщин вокруг вздернутого носа. Другой смахивал бы на недавнего выпускника колледжа, если бы не волосы, седые, как иней, и легкие, как паутина. Они хорошо одеты в легкие брюки и оксфордские рубашки — не высший класс, но вполне достойно.

Певица на сцене заводит какую-то балладу об обманутых надеждах. Голос у нее не слишком воодушевляющий, но вполне терпимый и, что самое главное, тихий, так что мне удается прислушаться к беседе, которую парни ведут позади меня.

— Эй, придержи! Не расплачивайся этим, Робин, — говорит седовласый. — Час слишком близок. Ты же не хочешь, чтобы нас застукали?

— Нет. — У Робина обиженный голос. — Просто мне не хочется возиться с этой мелочью. Все сложенные бумажки у тебя, Паутинка.

— Не все, — отвечает Паутинка. — С час назад пришел Оберон и забрал большую часть. Но у меня все же осталось достаточно настоящих, чтобы расплатиться за выпивку. Куда ты хочешь направиться дальше?

— Лучше к автоматам, — говорит Робин. — Как ты верно заметил, час приближается.

Они платят по счету и уходят, причем у каждого в руках, помимо обязательной коробочки из оранжевого пластика, еще и холщовый мешочек.

Теперь меня уже разбирает любопытство. Прежде чем направиться вместе с Лореном к автоматам, я посылаю Пэмми быструю улыбку. Они находят два свободных автомата рядом, а мы устраиваемся за третьим неподалеку.

Они действуют энергично. Робин высыпает небольшой холщовый мешочек четвертаков в одну из оранжевых коробочек и ставит его сверху на автомат так, чтобы обоим было легко дотянуться. Паутинка расставляет несколько таких же коробочек на полу.

Затем они начинают опускать четвертаки и дергать рычаги с небрежной грацией, выработанной в результате долгой практики. Когда Паутинке выпадает «джек пот», они не тратят времени на проявления восторга. Робин просто помогает ему собрать лавину серебряных монет в коробочку, и они продолжают играть.

— Как-то странно они играют, — шепчу я Лорену, когда он наклоняется, чтобы собрать наш выигрыш. — Настораживает их уверенность и еще что-то, чего я не могу уловить.

Он передает мне несколько четвертаков.

— Ты права.

Десятью четвертаками позже он триумфально хлопает меня по спине.

— Понял, — говорит он, пряча свое возбуждение за деланной радостью от выигрыша. — Они играют только монетами из верхней коробочки, никогда не бросая в автомат те, что выиграли. Ты заметила, как Робин наполнил ее? Он достал еще один холщовый мешочек с мелочью.

— Фальшивомонетчики? — вырывается у меня вслух. — Толково, Лорен. Послоняйся вокруг и присмотрись, нет ли здесь еще играющих по той же системе. А я послежу за этими. Который час?

— Начало второго, — говорит он.

— Если увидишь Генри, пришли его ко мне.

— Понял.

Через несколько минут рысью появляется Генри.

— Видишь этих двоих? — говорю я вместо приветствия.

— Седоволосый и тот, что рядом? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Ага. Не спускай с них глаз. Возможно, они скоро отчалят. Засеки, куда они двинутся. Если они соберутся покинуть здание, придумай что-нибудь, чтобы задержать их. Думаю, Мюррею будет интересно с ними потолковать.

Его лицо освещается просветленной улыбкой.

Кружа по комнате, я замечаю мужчину с дамой, играющих по той же системе, что и Робин с Паутинкой. Кавалер рыжеволосый, в слаксах и длинной рубашке. У женщины роскошные золотые волосы того самого цвета, который, если наивно верить рекламе «L’Oreal», должен получаться при смешивании жидкости из бутылочки и крема из тюбика. На ней шелковое платье цвета морской волны, которое, вероятно, стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

Что-то в их внешности неуловимо напоминает мне Робина и Паутинку. Может быть, это семейная банда?

Через несколько минут после того, как я начинаю наблюдать за ними, мужчина начинает упаковывать выигрыш. Я испытываю определенное удовлетворение, убедившись в том, что они связаны неким таинственным сроком, на который ссылались и те двое в варьете.

Женщина продолжает невозмутимо кидать монетки в щель даже после того, как ее напарник припрятал весь их выигрыш.

— Титания, — говорит он, когда становится очевидно, что она его игнорирует. — Мы должны прерваться.

— Я знаю, Мотылек, — холодно отвечает она. — Но сначала я доиграю этими последними.

— Они могут исчезнуть, — возражает он. — Час близится, и Оберон нас ждет.

— Пусть ждет, — огрызается она.

Я так возбуждена фактом обнаружения членов той же шайки, что чуть не пропускаю настоящее чудо.

Титания как раз собирается опустить в прорезь очередной четвертак, когда монета в ее руках, слабо вспыхнув, превращается в маленький пожухлый лист. Она щелкает длинными пальцами, растирая его в пыль, но я все же успеваю убедиться в том, что у меня не галлюцинация.

С неприятным холодком внутри я быстро звоню Стэну и тенью следую за парочкой, выходящей из зала. Они быстро проходят через вестибюль, пока не оказываются у конференц-зала, который, я это точно знаю, заперт. Однако это им вовсе не мешает, поскольку дверь легко распахивается и они исчезают за ней.

Когда дверь за ними закрывается, Генри и Лорен выходят из ниши, в которой прятались все это время.

— Робин и Паутинка уже вошли, — докладывает Генри.

— И моя парочка, — говорит Лорен. — Два молодых человека со странными именами — Душистый Горошек и Оберон.

Генри смотрит на него со странным выражением, но у меня нет времени на расспросы.

— Нахальная публика, а? — говорю я с деланной храбростью. — Генри, пойдем за ними. Лорен, я позвонила Стэну. Дождись его здесь и подготовь, прежде чем входить.

— Хорошо.

Я смотрю на Генри.

— Ну, идем?

— После вас, Бесстрашный Командир, — говорит он, собираясь услужливо распахнуть дверь.

— Спасибочки.

Войдя в дверь, я попадаю на зеленую поляну — во всяком случае, таково мое впечатление. Я быстро осознаю, что конференц-зал чуть не до потолка завален густыми зелеными ветвями. Овальный стол для заседаний настолько засыпан листьями, монетами и баксами, что я с трудом могу разглядеть его огненно-оранжевую поверхность.

Во главе стола сидит здоровенный бородатый человек в твидовом пиджаке и пурпурной рубашке, которая, вероятно, понравилась бы Стэну, и помахивает руками над грудой листьев. Паутинка, Мотылек и тот, кого, очевидно, называют Душистым Горошком, срывают с веток листья. В другом конце комнаты сидит женщина, пересчитывая четвертаки и ссыпая их в холщовые мешочки.

Пока я, раскрыв рот, смотрю на все это, за спиной бородатого возникает Робин с пучком веток в одной руке и дымящимся подносом в другой.

Готовая к встрече с гангстерами, фальшивомонетчиками, даже с наркодельцами, я так остолбенела, что внезапно ворвавшийся Генри буквально врезается в меня.

— Что здесь происходит? — обращаюсь я к присутствующим, обретая если не веру в собственную вменяемость, то, во всяком случае, некоторую долю самообладания. — Вы и есть те самые люди, которые грабят наше казино?

Бородатый человек внимательно смотрит на нас гранитно-серыми глазами, при этом губы его изгибаются в печальной улыбке.

— Мы разоблачены, — говорит он глубоким мелодичным голосом. — Игра окончена. Наши ставки биты.

— Разве? — Титания продолжает как ни в чем не бывало пересыпать четвертаки в мешочек. — С ними нетрудно договориться.

Я извлекаю пистолет из глубоких складок своей юбки. Генри достает свой из мешковатых карманов китайских штанов.

— Не рассчитывайте на это, леди, — говорю я. — Этими штуковинами мы задержим вас здесь до прихода наших людей.

К моему удивлению, женщина вздрагивает с таким ужасом, словно я уже кого-то застрелила.

— Гром и молния, Титания, — говорит бородатый. — Я же говорил тебе, что этот гамбит можно разыгрывать лишь до тех пор, пока нас не обнаружат. Эти современные смертные представляют гораздо большую угрозу для нас, чем те, из стародавних времен.

— Вот именно, — говорю я, держа пистолет наготове. — Обыщи их, Генри.

— Хорошо, — отзывается он, шагая вперед. С его лица все еще не сходит озадаченное выражение.

Не обращая на него внимания, я сосредоточиваюсь на бородатом.

— Вы Оберон? — спрашиваю я, припоминая услышанное имя.

— Да, — отвечает он, — а это та, кто временами становится моей супругой и королевой, Титания. Эти джентльмены сопровождают нас: Паутинка, Мотылек, Душистый Горошек и Добрый Малый Робин.

Я слышу, как открывается дверь и входят Стэн, Пэмми и Лорен. Комната наполняется людьми, но я стараюсь не отвлекаться.

— Паутинка, Мотылек, Душистый Горошек? Довольно странные имена, мистер Оберон, Смотрите на меня. Нам понадобятся ваши подлинные имена, когда явится полиция.

— Уверяю вас, мадам, — говорит Оберон, — что это не шутка.

Я как раз собираюсь сказать что-то ехидное по этому поводу, когда Генри внезапно перебивает меня:

— Я знаю, откуда эти имена — «Сон в летнюю ночь» Шекспира. Мы это ставили в летнем лагере. Я играл там сразу двоих — Паутинку и Пигву.

Бандиты смотрят на него с дружелюбным интересом.

— Лицедей, — говорит Титания, улыбаясь впервые за все время. — Значит, мечтатель. Возможно, мы сможем убедить тебя.

— Сначала попробуйте убедить меня, — говорит Стэн. — Я как раз тот, кого вы обкрадываете.

— Так вы, стало быть, владелец дворца, воздвигнутого в честь Фортуны? — спрашивает Оберон. — Мы можем предложить вам компенсацию, сэр. Не соблаговолите ли выслушать нас?

— Конечно, — говорит Стэн, расчищая себе стул от веток. — Вот так-то лучше. Что это за кустарник?

— Все это часть моей истории, — говорит Оберон. Ваш человек узнал нас верно. Я Оберон, царь эльфов и фей. Это моя супруга…

— Временами, — бормочет Титания.

— …Титания, а это некоторые из наших слуг.

— Допустим, — говорит Стэн. — Продолжайте.

— В течение тысячелетия, — продолжает Оберон, — мои люди платили десятину — дань Преисподней. С незапамятных времен мы отдавали им своих лучших людей. Позже мы научились заменять их подставными смертными. За много веков наше могущество иссякло, и украсть человеческого ребенка почти не в наших силах. Не можем мы и лишаться членов нашего собственного поредевшего сообщества. В конце концов мы восстали против Преисподней. Увидев, что в скором времени они лишатся своей десятины, обитатели Преисподней пересмотрели условия нашего долга. Они были жесткими. От нас не требовалось ничего, кроме огромных сумм человеческих денег. Если мы не сможем заплатить, то лишимся всех своих людей.

— Ваши банки и сокровищницы закрыты от нас железом и сталью, — говорит Титания. — До простого воровства мы опуститься не можем. Вот казино — в них деньги льются рекой, и они всякого зазывают поставить на удачу — и стали для нас превосходным решением. Мы выбрали ваше казино среди прочих, ибо оно удобно по размерам и имеет веселое убранство.

Стэн самодовольно фыркает, а Пэмми сжимает его плечо.

— Была лишь одна трудность, — продолжает Оберон. — У нас не было денег, чтобы ставить в ваших играх — во всяком случае, в тех количествах, что нам требовались. Наконец, после некоторых усилий, я обнаружил, что могу превращать листья в банкноты и монеты, как некогда я творил волшебное золото для развлечения смертных. Однако всякий раз через двадцать четыре часа после превращения они вновь становятся листьями.

— Потому-то, — вмешивается Титания, — нам приходится собираться здесь, чтобы пересчитать выручку и сотворить новые монеты. Робин улетает за новыми листьями, а затем относит наш выигрыш в тайник, где мы накапливаем дань Преисподней.

Она умолкает, и воцаряется долгое молчание. Почему-то ее слова не вызывают недоверия. Как ни странно, рассказанная история полностью объясняет все имеющиеся факты. Становится ясным не только факт исчезновения денег, но и разница в подсчетах. Даже появление странного мусора в мешках вполне объяснимо. Остается единственный вопрос: что теперь делать?

— Нельзя их арестовывать, босс, — почти умоляюще говорит Генри. — Ни один суд не поверит в эту историю. В лучшем случае их запрут в психушку.

Стэн кивает.

— Но разрешить им воровать дальше я тоже не могу, к тому же встает вопрос о компенсации потерь.

Оберон простирает руки вперед.

— Мы обладаем некоторыми возможностями, кроме наличных — их мы не должны тратить, над нами висит долг Преисподней. Робин может принести вам чудеса со всего света. Возможно, они восполнят то, что вы потеряли.

— У меня идея, — осторожно начинает Генри. — Может быть, эти ребята могут делать фокусы, о которых упоминает Шекспир. Это принесет Стэну доход, который пойдет на пользу «Кенгуру» и даже поможет им выручить необходимые деньги для расплаты.

— Я весь внимание, — говорит Стэн.

Титания задирает было нос, но Оберон смотрит на нее и говорит одно слово: «Нет». Затем он оборачивается к Генри.

— Что ты предлагаешь?

Таким вот образом «Линия Кенгуру» заполучила лучшее магическое шоу в Атлантик-Сити да и где бы то ни было, Я ничего плохого не хочу сказать про дрессировщиков тигров или юмористов, развлекающих публику, но никто не может сравниться со «Спящими в летнюю ночь».

Оберон, Титания и их команда классно разыгрывают сценки из Шекспира, но гвоздем программы являются фокусы. Никто до сих пор не догадался, каким образом они проделывают трюк с ослиной головой (а они достаточно любезны, чтобы заставить голову исчезнуть прежде, чем смущенный доброволец из публики отправится домой). Под конец Робин каждый раз совершает чудо, притаскивая через сорок минут какую-нибудь экзотическую штуковину, которую тут же продает с аукциона.

Стэн доволен — «Кенгуру» фантастически процветает. Я тоже довольна. Доволен и Генри — он менеджер шоу, и руководство поговаривает о том, чтобы давать небольшие рекламные представления в других местах.

Единственный человек, чье счастье нельзя назвать совершенно безоблачным, это Мюррей. Хотя мы обрисовали ему ситуацию в общих чертах, он до сих пор божится, что выручка запорошена трухой заколдованных листьев.

Учитывая слабость Титании к игральным автоматам, я не поручусь, что он ошибается.

Джефф Бреденберг

ОСТОРОЖНО: СЛИЯНИЕ

Пятеро свинячьих ублюдков исчезают с моей голографической установки — их лица начинают мигать, мигать и наконец тают. Подобно мне, они работают главным образом дома. Остальные три погонщика верблюдов, которые действительно присутствуют в этом проклятущем конференц-зале, изображенном на моем экране, просто убираются восвояси. Захлопывают блокноты, отпускают неслышные шутки. Словно ничего не произошло.

Я сжимаю джойстик-перчатку и слышу ферроплексовый хруст в кулаке. Ха! Оборудование «Меса Верде», которое считается первоклассным.

Я отыскал на джойстике номер письменного стола Ролы Тиу, и компьютер его набрал. Никакого ответа. Свинство.

Техническая лаборатория нашего предприятия, специализирующегося в области управления информацией, должна быть размером с футбольное поле, в то время как примыкающий к ней управленческий корпус не больше двух теннисных кортов. Тиу подойдет к своему столу через минуту.

Я программирую функцию набора на повтор через шестьдесят секунд.

По ту сторону моих огромных, во всю стену, окон мягкие очертания гор Блю-Ридж, лениво тянущихся к горизонту. Я вдыхаю их глубокий пурпур, надеясь приобщиться к их спокойствию. Черт, я ведь купил достаточное количество этих гребней, чтобы обеспечить себе достойный вид из окна, — единственное, что от них требуется, это успокаивать мое сердцебиение.

На приставном столике дымится филе миньон, среднепрожаренное. Я отрезаю небольшой кусочек и пытаюсь вычислить состав маринада: рисовое вино, полагаю, порошок чили, розмарин. Льюис еще положил в вентилятор дюжину сахарных горошин. Запекал четыре минуты тридцать секунд.

Загорается лампочка повторного набора, и на голоэкране появляется Тиу. Она листает записную книжку и, застигнутая врасплох, ковыряет в носу.

— Что там насчет презентации Лаверны Дюдайек? — спрашиваю я ее.

Тиу удивленно вскидывает брови.

— Кажется, она будет в три, — говорит она. — Ты заглянешь?

Я проглатываю кусок стейка, сую руку в перчаточный пульт и проверяю сегодняшний график. Против 15.00 значится: «Л. Д., ИТ конф. — зал».

— Конференц-зал закреплен за ней, — говорю я Тиу, — но пояснения к графику не слишком понятные. ИТ ведь не означает «имплантационные технологии»?

— Очевидно, нет, — отзывается Тиу, тасуя страницы своего органайзера. — Ты проверял свои файлы входящих? Сегодня утром она распространила тезисы.

Ферроплексовая перчатка трещит в моем кулаке.

— Я очень аккуратен на счет своих входящих, но никаких тезисов не получал, — свирепею я. — Дюдайек пытается скрыть это от меня до самой презентации. Однако я уловил кое-что во время планерки, которая только что окончилась. Джо Уомбл обронил фразу насчет социальных слоев и татуировок. Потом этот новый технический супервайзер, малый с волосатыми ушами, он толкнул Дюдайек локтем и упомянул о презентации сенсорных имплантантов. Помнишь? Дюдайек была в ужасе, словно он пролил кофе ей на колени, и при этом стрельнула глазами в сторону моей голограммы. Она боялась, что я услышу.

На углу моего стола укреплен монитор самочувствия, который поддерживает стопку справочных дискет. Над табличкой «Кровяное давление» замигала красная лампочка. Цифровые показатели я считывать не стал.

Рола Тиу склоняется над столом и говорит голосом, одновременно медоточивым и покровительственным:

— Не становись параноиком. Каждый знает, что ты потратил уйму времени на установление информационных каналов с целью создания рынка сенсорных имплантантов. Никто не собирается запускать имплантационный проект без тебя.

— Но ты же знаешь, что я все вижу, Рола. Тот, кто проводит формальную презентацию, тот и становится руководителем проекта — это происходит в девяноста пяти процентах случаев. Готов побиться об заклад, что Дюдайек планировала это несколько месяцев.

Тиу пожимает плечами.

— Ну так Дюдайек и возьмет на себя всю головную боль по внедрению, а ты будешь поплевывать в потолок. Послушай, тебе уже сорок. Не слишком ли ты стар для того, чтобы каждый месяц нестись в офис только для того, чтобы пометить свою территорию, словно кот с мочекаменной болезнью? У тебя прекрасные показатели. Неужели ты не можешь позволить себе немного поделиться славой?

— Мне тридцать девять, — раздраженно говорю я, — и до сорока мне еще несколько месяцев. А Дюдайек сколько — двадцать семь? Черт. Я уже готовил базу для имплантационной технологии, когда ею выстрелили из пушки.

— Это спорный пункт, — говорит Тиу. — Презентация через три часа, а ты в Южной Каролине. За шестьсот миль отсюда. Даже если будешь гнать как сумасшедший, тебе не добиться слияния.

— Я в Северной Каролине.

— Один черт.

Лицо мигнуло и исчезло с экрана.

Филе миньон остыло. Я со всего размаху бью по нему кулаком, и приставной столик рушится. Тарелка и серебряные приборы разлетаются по паркету. Три сахарные горошины, отскочив от окна, оставляют на нем влажные следы.

Льюис входит в комнату через заднюю дверь. Расстегнутая гавайская рубашка развевается за спиной. Мужественная щетина на его подбородке блестит от капелек воды. Он бесстрастно созерцает кусок дорогого мяса, истекающего соком на деревянном полу.

— Отбивную делаешь, да? — спрашивает он.

— Скорее ее делают из меня, — огрызаюсь я.

Пока я бросаю в кейс диски и деловой костюм, мы с Льюисом затеваем грандиозную перебранку.

— Неужели из-за каких-то желторотых офисных политиканов стоит предпринимать эту опаснейшую поездку в Пенсильванию?

— От этого зависят остатки моей карьеры.

— Твой трекер уже несколько недель не проходил техобслуживание.

— Я возьму один из твоих.

— Ты не закончил курс лечения.

— От которого я тупею.

— Который спасает тебя от помешательства и аритмии.

— Это мои проблемы. Заткнись.

— Ты не забронировал слияние. Ты можешь сделать прямой скачок мимо Вашингтона и Балтимора. Но Уилмингтон? Ты знаешь узкий проход на трассе 202 так же хорошо, как и я. Вероятность прорваться через него после обеда — не более тридцати процентов. Зная тебя, можно предсказать, что ты попытаешься протиснуться и будешь убит.

— Выйди на руководство трассы и попробуй сделать мне коридор.

Когда я забираюсь в его новейший трекер «Арисава», система связи внезапно оживает, и Льюис вновь пытается со мной пообщаться. Я отключаю видеоэкран, сказав ему, что не стоит меня отвлекать, когда я стану спускаться с горы. И это правда.

Я выдвинул аутригер трекера, хотя закрепить его можно будет не раньше, чем я доберусь до трассы Блю-Ридж. Аутригер выгнулся дугой вправо от заднего правого крыла, задевая сосны и тополя вдоль трассы, в то время как протекторы разбрасывали щебенку. Примитивно, да. И тут же начинается сводящий с ума медленный, извилистый спуск. Но без этих миль заросшего травой гравия я бы не почувствовал, как я… далеко.

Когда я переправляюсь через ручей у подножия горы, начинает щебетать монитор процессора. Лавируя между деревьями и валунами, я торопливо считываю показания приборов. Я вижу, что Льюис орудует джойстиком в офисе. Он уже связался с руководством трассы. Хороший мальчик.

Я сворачиваю на Медоуфорк-Роуд, вздымая за собой петушиный хвост гравия. Медоуфорк ненамного шире горной тропы, но лучше ухожен, так что я могу увеличить скорость до 30 миль в час. Я проношусь мимо ветхих деревенских домов и грохочу по деревянному мосту. Старый мистер Уорден выкатывается на крыльцо, и я отрываю пальцы от баранки, чтобы ответить на его приветствие.

За следующим поворотом уже можно разглядеть трассу Блю-Ридж. Это простейшая трековая система — внизу обычная дорога для машин с двигателями внутреннего сгорания, которые тарахтят там как им вздумается, и верхний ярус для трекеров. Пуристы добились того, что трасса осталась такой, какая она есть, не разрешив увеличивать число ярусов в этих нетронутых заповедных местах. Хм… Две полосы в обоих направлениях. Пока я не доберусь до трассы 81 в Роаноке, мне, возможно, не удастся превысить 150 миль в час.

Я выжимаю акселератор и взлетаю на подъездную дорожку. Аутригер закрепляется, шум трассы сливается в ровный гул. Протоколы управления трассой загружаются в «Арисаву», и я могу, если пожелаю, отпустить баранку.

— Не стоит извинений, — доносится до меня голос Льюиса. — Давай обменяемся изображениями, пока ты не забыл мое прелестное личико.

Я нажимаю кнопку, и на пассажирском сиденье появляется голографический образ Льюиса.

— Ты рулишь, как тинейджер, — говорит Льюис.

— Ты еще не забронировал мне слияние?

— Руководство трассой сказало, чтобы я забыл об этом, — проблема в перегруженности трассы 202. Впрочем, это неудивительно. А на слияние с трассой 95 бесконечный лист ожидания. Тебе вместе со всеми остальными придется просто прорываться дальше до Нью-Йорка, если ты не свернешь до перекрестка.

— Но другого способа попасть в Западный Честер не существует, — говорю я ему. — Либо слияние, либо провал.

Призрак Льюиса ерзает на сиденье.

— Меня пугает, когда ты становишься таким одержимым, — говорит он. — Ты слышал, что я тебе говорил раньше? Тридцать процентов. Я проанализировал статистику аварий за последние десять лет. Начиная с 2035 года в Соединенных Штатах было 423 попытки незаконно прорваться сквозь слияние. Идиоты! Большинство из этих водителей лазерное заграждение превратило в пыль. Сто двадцать семь человек выжили — Бог знает как, — но каждый из них был крупно оштрафован.

— Пропаганда.

Льюис покачал головой.

— Факт. У тебя семьдесят шансов из ста превратиться в пыль, а у моего прекрасного нового трекера — в конфетти.

Его изображение в соседнем кресле начинает расплываться и исчезает. Внезапно мне становится очень одиноко. Я с жужжанием несусь по трассе Блю-Ридж, разрезающей патриархальное графство Аллегани. Я взбираюсь на зеленый гребень и устремляюсь вниз, в серию головокружительных поворотов, через которые меня осторожно проводит система пилотирования трассы. Корова приподнимает голову над каменной стеной загона, провожая меня взглядом. Эта яркая, выразительная картина отпечатывается в моей памяти, и мне по какой-то необъяснимой причине становится настолько грустно, что перехватывает горло.

Я врываюсь на трассу 81 севернее Роанока и, заметно увеличивая скорость, приближаюсь к Вашингтону, округ Колумбия. Настроение у меня улучшается. Я нажимаю кнопку переговорного устройства, и вновь появляется Льюис.

— Что ты ешь? — спрашиваю я его.

— Филе миньон, — отвечает он, — с легким привкусом полиуретана.

— Хм… Послушай, у меня есть одна мысль. Ты никогда не пытался просочиться в систему бронирования руководства трассы? Или в сеть пилотирования?

Льюис фыркает.

— Это незаконно, ты же знаешь. К тому же, если они обнаружат, что твое имя внезапно появилось под первым номером на листе ожидания на слияние, — и это после того, как я делал на тебя запрос, — они просто сожгут меня лазерным лучом со спутника, как банального пирата.

— Это не то, о чем я думал, — говорю я. — Мне просто нужна кое-какая информация. Тебе не придется ничем манипулировать.

— И все же это незаконно и очень опасно.

— Что, если выстроить компьютеризованную модель всей транспортной схемы слияния в тот самый момент, когда я в нее ворвусь? Это даст мне сведения о каждом трекере — модель, состояние машины, когда они там окажутся, кто за рулем…

Льюис вытягивает губы трубочкой. Я его зацепил… он думает об этом.

— Попробую потыкаться в систему, — говорит он задумчиво. — Но на это потребуется некоторое время… возможно, больше, чем есть в твоем распоряжении.

— Тебя что-то еще смущает?

— Вообще-то я на тебя очень разозлился, — говорит он, — но попытался отложить свой гнев на потом. А теперь ты меня втравил в этот абсурд…

— Я не отступлю, Льюис.

Льюис выглядит несчастным, его изображение вновь исчезает.

Внешний Пояс вокруг Вашингтона является памятником человеческой инженерной мысли — четырнадцать ярусов, восемь полос в каждом направлении. При этом для перехода с яруса на ярус или слияния с другой трассой не нужно выруливать на эти говенные проселки, пролегающие в заповедниках. Конгресс не жалеет денег на родную столицу.

Отсюда до Рехобот-Бич не будет никаких неудобств.

Я вплываю на одиннадцатый ярус и оказываюсь в плотной массе таких же сумасшедших водителей, как я сам. Хотя Льюисова «Арисава» совсем свежая модель, ей далеко до высококлассных «БМВ» и шампленов.

Весь Внешний Пояс наполнен жужжанием — или это просто вибрация? — словно исполинский улей. Я представляю себя маленьким трудолюбивым насекомым, спешащим навстречу предопределенной судьбе.

Ко мне возвращается меланхолия, и вновь хочется поговорить с Льюисом, который, наверное, сейчас места себе не находит. Я щелкаю по переговорному устройству, но останавливаю себя и вместо этого набираю офисный номер Тиу. Она ест жареный рис прямо за рабочим столом, одновременно редактируя отчет на ноутбуке.

— Опять ты, — говорит она без энтузиазма. Она подбирает упавший на стол треугольничек зеленого перца и отправляет его в рот. — Ну что, успокоился немного? Группе расширения памяти может потребоваться твое содействие на переговорах в Денвере.

— Хм, я надеялся, что ты перешлешь мне копию тезисов Дюдайек, — говорю я. — Возможно, у нее есть и другие материалы к презентации, которые ты могла бы для меня скопировать.

Тиу откладывает вилку.

— Не собираюсь для тебя шпионить. За такое могут уволить!

— Ты сама говорила, что я должен был получить тезисы, — напоминаю я. — Так что если бы ты, копируя тезисы, случайно наткнулась на какие-нибудь заметки касательно презентации…

— Ты звонишь из трекера? — спрашивает она.

— Это новая «Арисава» Льюиса. Нравится?

— Мне отсюда не видно, — говорит Тиу. — Салон выглядит потрясающе… у Льюиса всегда был хороший вкус. Эй, а где ты?

— Как раз огибаю округ Колумбия. Через несколько минут буду в Балтиморе.

Тиу смотрит на часы и хмурится. Чем лучше она осознает происходящее, тем больше ее охватывает беспокойство.

Она начинает разговаривать вкрадчивым тоном:

— Ты действительно хочешь успеть к презентации Дюдайек?

Я киваю.

— Стало быть, ты собираешься просто войти в конференц-зал и самостоятельно провести большую часть презентации, — говорит она. — Возможно, ты даже сумеешь выявить несколько проколов в теории имплантации Дюдайек — если только тебе удастся ознакомиться заранее с ее заметками?

— Об имплантантах я могу говорить неделю, — говорю я ей, — безо всяких заметок.

— А как же слияние? — скептически интересуется она.

— На этот счет у меня есть одна-две мысли.

— Ага, — говорит она. — Послушай, хочешь дорожный анекдот: что проносится через мозг комара в последний момент его жизни, когда он врезается в твое лобовое стекло?

Я наблюдаю за трекером, несущимся в соседнем ряду слева от меня. Его протекторы изнашиваются с опасной быстротой — этому парню настоятельно необходимо пройти техосмотр оснастки. Затем я смутно соображаю, что должен как-то отреагировать на идиотский прикол Тиу.

— Это старая шутка, — говорю я ей.

— Его задница! — объявляет она торжествующе. И добавляет: — Перезвони мне через десять минут.

После Балтимора трасса 95 ссыхается до восьми полос. Это старое сооружение — темные туннели с нагнетаемым кордитовым воздухом. У меня начинает затекать спина от долгого сидения в одном положении. Каждые двадцать-тридцать миль очередной поток транспорта сливается с нашим ярусом. Это отточенный, управляемый компьютерами балет трекеров. На каждом из подобных пересечений я пытаюсь бросить взгляд назад в туннель слияния в надежде разглядеть лазерные пушки, выбрасывающие защитную сеть на пути трекеров, которые пытаются пройти слияние без разрешения. Теоретически заграждение включается только в тех случаях, когда система безопасности решит, что нарушение угрожает жизни законопослушных водителей. Но, похоже, это происходит в семидесяти процентах случаев.

Льюис материализовывается на соседнем сиденье, возбужденно ерзая.

— Я чрезвычайно хитро внедрился в систему безопасности, — говорит Льюис. — Вскоре она начнет снабжать нас информацией, и мы сумеем построить тебе модель слияния.

— Чудесно, Льюис. Послушай…

— Но сейчас я тебе скажу нечто такое, отчего ты буквально расхохочешься.

— Я не прочь похохотать, — говорю я, — если только это не анекдоты о расплющенных насекомых.

— Так вот, о листе ожидания на слияние в 2.50. Он заполнен на пятьдесят три процента, что очень много для дневного времени. Руководство трассой сказало, что не будет включать никого, кроме высшей шестерки. И вот я сказал себе: черт, просмотрю-ка все имена. Объясню каждому ситуацию, что, дескать, мне позарез нужно попасть на линию. Предложу им деньги, если на то дело пошло.

И вот я просочился в лист ожидания. И знаешь что? По меньшей мере дюжина из этих людей, включая даже каждого из высшей шестерки, из одной компании — твоей! Теперь решение за тобой: позвони в офис, дерни за ниточки. Черт, ты же там не последнее лицо!

Напряжение в груди спадает.

— А что это за имена?

— Во всех случаях одно и то же имя, — говорит Льюис. — По-моему, это твой клерк по организации путешествий — Лаверна Дюдайек.

У меня на руках, вцепившихся в баранку, побелели костяшки пальцев.

— Льюис, это именно она пытается перехватить у меня имплантационный проект. Возможно, она приняла меры к тому, чтобы устроить мне какие-нибудь неприятности по дороге.

У Льюиса отвисает челюсть.

— Но как она могла это сделать, как могла узнать точное время, когда ты собираешься войти в слияние?

— Думаю, она этого и не делала. Готов поспорить, что как только она определилась со временем презентации, так тут же внесла себя на листы ожидания в нескольких сотнях пунктах слияния. Распределила их в вероятном интервале времени. И каждый раз, когда ей разрешают слияние, она переносит его на более позднее время. Чем ближе к презентации, тем крепче она запирает доступ к слиянию.

— Но это должно быть безумно дорого, — говорит Льюис.

— Подумай, Льюис! Мы ведь говорим о листах ожидания. Ей не приходится платить ни одного кредита, пока она не получит того времени, которое ей нужно. Ее расходы равны нулю!

— Это тонкая теория, — соглашается Льюис, — но как ей удалось осуществить все эти операции? Она должна орудовать джойстиком без передышки. И это женщина, готовящаяся к презентации?

— Можно предположить, что за нее это делает какой-нибудь искусственный интеллект. В нашем офисе у нее доступ к любому из них.

— Это незаконно!

— Только на Уолл-Стрит.

Призрачное изображение Льюиса мрачно оседает в кресле. Руки падают на колени.

— Попробуй придумать еще что-нибудь, ладно, Льюис?

— У нас остается — сколько? — двадцать три минуты до того, как ты войдешь в слияние, — говорит он.

— Сто двадцать семь водителей графства, которым удалось протиснуться сквозь слияние. Раздобудь их список, если сможешь. Проверь на совпадения — трекеры, скорость, водительский протокол — любые детали, которые сумеешь выудить.

Льюис смотрит на меня потемневшими глазами.

— Неужели ты всерьез об этом думаешь?

— Ты бы предпочел, чтобы я попытался протиснуться без единого бита полезной информации?

— Посмотрю, что смогу сделать, — бормочет Льюис, и его образ начинает дрожать, словно он состоит из тысяч пескариков, трепещущих на солнце. — Ты знаешь, мне действительно плевать на «Арисаву»…

И он исчезает. Я ловлю себя на том, что мне бы хотелось видеть его изображение в пассажирском кресле, даже когда он работает и ничего не говорит. Каждый раз, когда он исчезает, это похоже на маленькую смерть.

Когда я звоню Тиу, она уже ждет меня, закинув руки за голову. Увидев меня, она наклоняется вперед и нажимает кнопку «Отправить» на ноутбуке.

— Вот все, что я смогла разыскать, — говорит Тиу. — Кстати, в разосланных нам всем тезисах содержатся общие идеи, которые Лаверна представила, когда запрашивала разрешение на презентацию. В секретариате их не засекретили. Возможно, ты найдешь что-нибудь интересное для себя.

— Чем сейчас занимается Дюдайек? — спрашиваю я.

Тиу пожимает плечами.

— Сидит за столом, как все остальные. Вносит последние коррективы в материалы презентации, я думаю.

Я засекаю маленький злобненький пучок светлых волос, качающийся над клавиатурой. Она редактирует голограмму, демонстрирующую, как имплантационные технологии привлекут широкие массы к дверям нашей фирмы. Сколько конкретных инженерных решений имплантационной технологии разработано лично ею?

— Что ж, спасибо за то, что рисковала ради меня, — говорю я Тиу. — Я эти материалы просмотрю. Я в пятнадцати минутах от слияния.

Тиу явно не по себе. Она бросает взгляд на часы.

— Хм, так ты еще не оставил мысли как-то просочиться и заявиться на презентацию?

— Таков мой план. А что?

— Да нет, ничего, — говорит она, помахивая рукой.

— Ты уже сказала кому-то, да? — говорю я. — Проклятье, я же не хотел, чтобы эта конфронтация стала спортивным зрелищем.

— Прости.

— Кому ты сказала?

— Ну, я пила кофе в кафетерии с Шамлином — из технической лаборатории. Он был заинтригован.

— О нет, нет, нет, — вырывается у меня стон. — Знаешь, чем он занимается? Этот парень организовывает все офисные тотализаторы.

— Послушай, откуда мне было знать? В течение десяти минут он рассчитал сорок пять возможных результатов твоей гонки. Сказал, что у этой авантюры имеются все естественные элементы — драма, жадность, опасность. Он распространил по офису электронный опросник, и, когда начали поступать результаты, ну, он сказал, что такого азарта в офисе он еще видел! Теперь он продает каждый квадратик своей сетки по сто пятьдесят кредитов за штуку — двойные ставки, и ты, если выиграешь, имеешь шанс разделить с кем-нибудь «джек пот». На данный момент на тотализаторе двадцать тысяч кредитов.

Я вздыхаю.

— Годовая зарплата.

— Ага. Эй, ты ведь слышал, что я извинилась? — говорит Тиу.

— Стало быть, Дюдайек знает, что я еду.

— Не исключено.

Я обдумываю ситуацию.

— А можно, я поставлю?

— Нет, извини, — говорит Тиу. — Конфликт интересов.

Грохоча по мосту через реку Саскеханна, я крепче сжимаю руль и не спускаю глаз с дорожного монитора «Арисавы». Вождение трекера теперь, когда я вышел из-под влияния расслабляющей вашингтонской системы контроля, напоминает толчею головастиков. Просматриваю показания приборов: топлива достаточно, протекторы как новенькие, приборы работают нормально.

Нажимаю на кнопку переговорного устройства, и Льюис появляется на экране, а не в виде голограммы.

— Сейчас, сейчас, — возбужденно бормочет Льюис. — Я тебе перезвоню.

Вот свинтус. Звоню ему снова.

— Мне же вот-вот проскакивать через гриль, ты ведь знаешь.

— Решение простое, — говорит он. — Откажись от этой затеи, проезжай мимо слияния. Можешь роскошно пообедать в Нью-Йорке. — Льюис пытается говорить шутливо, но голос его дрожит.

Я награждаю его свирепым взглядом. Представляю себе Дюдайек: как раз сейчас она закрывает свой ноутбук и направляется в конференц-зал для подготовки презентации. Моей чертовой презентации!

— О’кей, — сдается Льюис. Он нажимает у себя кнопку «Отправить». — Вот данные для сравнения, которые тебе требовались. Просмотри их, а я тебе вскоре перезвоню. На другой линии у меня руководство трассой, которое желает узнать, кто взламывает их банки данных.

— Отрицай все, — отзываюсь я, — и купи немного этого чертового времени.

— Они говорят, что повесят над нашим домом спутник — ионную пушку, которая уничтожит все наши электронные устройства.

— Продержи их три минуты, Льюис. — Но он уже переключился на линию связи с руководством.

Я просматриваю файлы Льюиса, данные по 127 водителям трассы, которые успешно протиснулись сквозь слияние за последние десять лет. Наверху заголовок: «ОБОБЩЕНИЕ: Не удалось установить значимых общих характеристик для водителей, успешно миновавших лазерное заграждение. Успех каждого подобного маневра, похоже, зависит от случайного набора мелких обстоятельств, связанных с дорожными условиями, в сочетании с появлением между трекерами зазора, достаточно большого для того, чтобы убедить оперативную систему в безопасности вторжения». Далее следует список подробностей по каждому инциденту.

Я чувствую, как бьется мое сердце, лишенное привычной лекарственной подпитки. Вдоль позвоночника струятся капли пота, скапливаясь у поясницы. Конечности кажутся мне онемевшими обрубками, нелепо тычущимися в кнопки управления.

На горизонте появляются очертания Уилмингтона, Делавер, где находится пересечение с трассой 202, пересечение, известное в этих местах как слияние.

На плоском экране вновь появляется лицо Льюиса, который без предисловий нажимает кнопку «Отправить». В мой трекер загружается файл под названием «Модель движения».

— Я так понимаю, тебе не удалось задобрить руководство, — говорю я.

— Нет, — шепчет он, — им не нравится, что я выудил их информацию. Не знаю, сколько еще смогу оставаться на линии. Надеюсь, тебе это поможет.

— Я хочу, чтобы ты был со мной, Льюис. В виде голограммы, здесь, рядом. Ты ведь хочешь вместе со мной проскочить слияние?

Губы Льюиса беззвучно произносят «да», и его изображение тут же исчезает. Я остаюсь один.

Вызываю на мониторе модель движения. На экране появляется трехмерная карта, показывающая предполагаемое расположение каждого трекера в районе 2.50, то есть в момент, когда я войду в слияние. Я отвожу глаза от карты и перестраиваюсь в правый ряд. На приборной панели «Арисавы» вспыхивает желтая надпись: «ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ: Данному транспортному средству слияние не разрешено. Немедленно вернуться в основной ряд».

Я вновь смотрю на карту, одновременно пытаясь рулить. На модели Льюиса высвечен единственный трекер, машина, находящаяся точно там, где моя «Арисава» вольется в трассу 202 — если сумеет пройти сквозь лазерное заграждение. У меня нет времени на изучение ситуации. Я нажимаю «Выбрать», и на экране появляется отчет Льюиса об этом судьбоносном трекере.

Это тоже «Арисава», но двухлетней давности. Двигатель работает с эффективностью девяносто семь процентов от максимальной — очевидно, проблемы с углеродным преобразователем. Пустяк в общем-то, но мне придется использовать этот факт в игре. Водителя зовут Кэтрин Маунт, пятьдесят два года. Голографический портрет представляет стройную женщину с крепким подбородком.

Я набираю номер ее трекера.

Дорожка, на которой я нахожусь, начинает отклоняться в сторону от трассы 95. У меня есть еще несколько секунд, чтобы передумать. Еле заметным поворотом руля я могу перескочить разделительную полосу и благополучно добраться до Нью-Йорка. Полоса расширяется, я отдаляюсь от основного потока движения и внезапно оказываюсь в туннеле слияния. Свершилось.

Панель загорается красным: «Опасность. Неразрешенное вторжение. Прекратить слияние». Что уже совершенно невозможно на скорости 300 миль в час в плотной массе трекеров, каждому из которых, предположительно, разрешено войти в трассу 202. У подножия склона притаился частокол свирепых лазеров, готовых перемолоть и меня, и «Арисаву» в безвредные молекулы.

На моем экране появляется угрюмое лицо Кэтрин Маунт. Она хмурится — несомненно, ей не по душе ворвавшаяся в ее машину незнакомая взволнованная физиономия, покрытая капельками пота и вспыхивающая алым блеском с интервалом в одну секунду.

— У меня нет времени на объяснения, — говорю я. — Но я просканировал ваш трекер и обнаружил опасные неполадки в углеродном конвертере.

Она фыркает.

— Я только что прошла техосмотр, и мне сказали, что у моего трекера не будет проблем на несколько тысяч миль.

Мне кажется, я сейчас разревусь.

— Я настоятельно рекомендую вам… вы должны замедлить ход или свернуть!

Кэтрин Маунт презрительно кивает: «Исчезни». На какое-то короткое мгновение вместо ее лица передо мной появляется галлюцинация — лицо Лаверны Дюдайек. Затем мой переговорный экран гаснет.

И вот они, лазеры. Перекрестье жестоких лучей на моем пути. Точно сказано: «Исчезни».

Что проносится через мозг комара в последний момент его жизни, когда он врезается…

Лаверна Дюдайек завершает презентацию и отключает голографический проектор в дальнем конце конференц-зала.

Наша начальница, которую сотрудники зовут за глаза Сука в Брюках, степенно кивает.

— Полагаю, вы примете на себя руководство этим проектом по внедрению имплантационной технологии? — спрашивает она. — Работа может занять годы, хотя отдача будет…

Паскудливая блондинка Дюдайек признательно кивает. Сука в Брюках выходит из зала. Дюдайек за ней. Несколько голографических изображений сотрудников, участвовавших в презентации на расстоянии, мигнув, исчезают.

— Ты не проронил ни слова, — замечает Тиу.

Я сижу в углу зала, утонув в глубоком кресле.

— Я подал в отставку, — говорю я, и Тиу ахает. — Сказал Суке в Брюках, что буду работать для нее внештатно.

— По-моему, ты чудесный парень, — мягко говорит Тиу, — но при этом ты такая сумасшедшая задница, что нуждаешься в некоторой помощи. Рисковал жизнью, чтобы попасть на презентацию, а потом взял и бросил все — пффф!

— О, мне уже помогли, — говорю я ей, — без этой помощи я был бы мертв. С вероятностью семьдесят процентов.

— О чем ты говоришь?

— Дюдайек. В последнюю секунду перед слиянием она внесла мой трекер в бронь, которую сама же заблокировала. Хотя, учитывая быстроту подобной операции, допускаю, что это сделал ее искусственный интеллект. Я видел это лазерное заграждение, Тиу. Видел смерть. Это зрелище открыло мне глаза на многое. Я сказал Суке в Брюках, что ухожу. Кстати, я тебе говорил об этом.

Она терпеливо кивает.

— Интересно. А ты слышал, кто выиграл в офисном тотализаторе? Дюдайек. Она купила ту единственную клеточку, которую никто не хотел брать, — ту, где говорилось, что ты успешно пройдешь слияние и останешься жив. Все остальные рассчитывали, что ты поджаришься. Или, во всяком случае, не выкарабкаешься живым.

— Расчет, — говорю я. — Она вас надула. Сорвала «джек пот». Двадцать семь лет.

Тиу раскрывает свой ноутбук.

— Я получила сообщение для тебя как раз перед презентацией, — говорит она.

— Да?

— Льюис звонил от соседей, — говорит она: — Похоже, все твои коммуникационные устройства вышли из строя. Он просил напомнить тебе, чтобы ты принял свое сердечное лекарство.

Ларри Сегрифф

ИГРА В КОСТИ

Мои руки, лежащие на кожаном подлокотнике, окружающем стол, вспотели. Я следил, как игрок выстраивает кости, выравнивая их для отточенного броска. Не то чтобы я приехал с фермы именно ради этого конкретного броска, но был в определенной степени заинтересован в его результате.

Игрок сидел за дальним правым углом стола. Я стоял ближе к середине, на своем обычном месте возле крупье. Прямо напротив меня сидел один из двух сборщиков, которые собирали проигрыши и выплачивали выигрыши. Между ними сидел человек в костюме. Я не знал, каков его официальный титул, но про себя называл его именно так. Он управлял столом одним своим присутствием, вбрасывал деньги и следил, чтобы игра шла в открытую.

Ни на кого из них я не обращал внимания. Повернув голову в сторону игрока, я имел возможность наблюдать за молодой женщиной, стоявшей справа от меня. Я ее не знал, но не мог отвести от нее глаз.

Дело в том, что она была великолепна. Лет двадцати пяти, с ошеломляющими рыжими волосами. Я готов был поставить ферму за то, что ее с удовольствием взяли бы в любое шоу в городе, даже если бы она не умела танцевать. Мой взгляд, устремленный на игрока, то и дело наталкивался на ее грудь. На женщине было полуофициальное вечернее платье, почти закрытое, но ей и не требовалось обнажаться. Она приковывала к себе внимание безо всяких усилий со своей стороны.

Но я наблюдал за ней не по этой причине, во всяком случае, не только по этой. Нет, она волновала меня, потому что была одна. Красивые молодые леди не залетают в этот городок сами по себе. Обычно женщины без сопровождения выглядели наподобие дамы, сидевшей на другом конце стола, — под шестьдесят или старше, с избытком веса. Она выкладывала на стол каждый грязноватый четвертак с таким видом, словно это была недельная прибыль ее бакалейной лавки.

Это было неестественно, и мне во что бы то ни стало хотелось разузнать, в чем тут дело.

Игрок разложил кости, как ему хотелось. Я вновь взглянул на свою ставку, просто чтобы проверить себя. На первом броске он выбросил шесть, установив этот результат как отправной. Каждый сидящий за столом сделал, ставку, сказав, что он «пройдет», то есть выкинет еще раз шесть прежде, чем выкинет семь. Так сделали все, кроме меня. Я же сказал «не пройдет», поставив двадцать пять долларов на то, что он выкинет семь до следующей шестерки.

Своей ставкой я вызвал несколько косых взглядов. Так всегда бывает. Игроки в кости подозрительны и не любят людей, ставящих против них.

Мне, если честно, наплевать. По моей системе мне нужно было, чтобы выпало семь. И пусть другие на меня пялятся.

Игрок высоко подбросил кости, выкрикнув при этом: «Давай, шесть!»

Я улыбнулся. Он должен был молиться мне, а не костям.

Когда маленькие красные кубики упали и запрыгали, я слегка нагнулся и мысленно схватил один из них, убедившись, что он лег шестеркой кверху. О другом я не беспокоился. Если сверху окажется единица, чудесно, я возьму свой выигрыш и сделаю новую ставку, но если он покажет другое число, это тоже будет чудесно. За этим столом существует множество возможностей для ставок помимо «пройдет» — «не пройдет», и иногда я ставлю на них. На этот раз, однако, я не стал этого делать и не очень из-за этого переживал.

Кости показали десять. Некоторые выиграли немного денег и возликовали. Другие вздохнули и посмотрели на меня, радуясь, что это не семь. Все они вновь сосредоточились на игроке, когда крупье выкрикнул «Десять!» и подвинул кости обратно к человеку за дальним концом стола.

И в этот момент рыжеволосая повернулась ко мне и спросила: «Как у вас дела?» Голос у нее был столь же сексуальный, как и все остальное, — низкий, горловой и полный энергии.

Меня не смутила нескромность вопроса. За этим столом подобные слова означают лишь одно. Я взглянул на сборщиков напротив. «Примерно поровну», — сказал я, и это было правдой. У меня были свои правила — нацеленные в основном на то, чтобы мне не переломали ноги, — и одно из них гласило: никогда не выигрывать слишком много за один раз. «А как у вас?» — впрочем, мне не стоило спрашивать. Я следил за ее ставками и за ее проигрышами в течение последних сорока пяти минут, пока она стояла рядом.

Она пожала плечами, произведя этим движением интересные метаморфозы в облегавшей ее субстанции, и сказала: «Кажется, стала беднее на пару сотен». Я кивнул. Это было похоже на правду.

— Здесь немногие все время ставят на «не пройдет», как вы. Это срабатывает?

Я усмехнулся.

— Ну, не всегда. Как я уже сказал, примерно поровну, а я здесь уже больше часа. — Мне хотелось дотянуться до нее, и не только физически, но я не мог. Мои способности не действуют в таком направлении. Я могу повлиять на движение костей и проделываю подобные вещи. Но читать ее мысли для меня все равно что разбирать иероглифы. И это было плохо. Я наблюдал за ней, каждый проигрыш, казалось, становился для нее тяжелым ударом, и мне хотелось знать, почему.

Печальная истина заключается в том, что красивой молодой женщине гораздо труднее причинить боль, чем старой развалине. Весь мой опыт говорил, что эта молодая леди, проигрывая, теряла лишь несколько доз кокаина, в то время как старая кошелка по другую сторону стола скорее всего проигрывала шанс на полноценное питание в течение этой недели. Тем не менее, даже зная это, я желал помочь именно рыжеволосой соседке справа.

— Послушайте, — сказал я, слегка наклоняясь к ней. До меня донесся запах ее духов, тонкий аромат жасмина, я вновь улыбнулся. Бывали времена, когда мне хотелось управлять людьми. Сейчас настал как раз один из таких моментов. — Я наблюдал за этим столом. У меня предчувствие, что скоро здесь станет жарко. И вот что я вам скажу: почему бы вам не ставить некоторое время так же, как я? Если я прав, вы сможете заработать немного наличных денег.

Она пристально посмотрела на меня. Игрок приготовил кости за рекордное время и бросил их, но я даже не обернулся. Мне не обязательно контролировать каждый бросок. Мне не обязательно выигрывать каждую ставку. Достаточно лишь выигрывать понемногу каждый день.

— А если вы ошибетесь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Что ж, именно это и называется игрой.

Я отвернулся, не желая оказывать на нее давление, и сосредоточился на столе. Тот сборщик, что сидел ближе, забрал мою ставку, а это означало, что игрок выкинул шесть. Так и знал, что нельзя оставлять его без контроля.

Крупье вновь приготовился подвинуть кости.

— Внимание! — выкрикнул он. — Делайте ваши ставки!

Я залез в карман и бросил стодолларовую купюру. Я ставил главным образом красные пятидолларовые фишки и лишь иногда делал более крупные ставки. Сейчас передо мной лежало совсем немного фишек. Как только я извлек наличность, оба — и сборщик, и человек в костюме — переключили на меня внимание.

— Покупаю очки, — сказал я и положил зеленую двадцатипятидолларовую фишку на линию «не пройдет».

Купить очки — это все равно что ставить «пройдет» на каждое число, которое заявлено, за исключением тех чисел, которые автоматически выигрывают или проигрывают. Я делаю это нечасто, потому что это гораздо труднее, к тому же проигрыш гораздо вероятней.

Сборщик дал мне сдачу — ее осталось немного — фишками, и крупье подтолкнул кости к игроку. Я буквально ощущал на себе горящий взгляд рыжеволосой, но не поворачивался в ее сторону. Это было ее решение.

Игрок собрал кости и начал выравнивать их. Как раз перед тем, как ему предстояло бросить их, в самый последний момент, когда еще разрешается делать ставки, я увидел на столе сто долларовую банкноту.

— Покупаю очки, — сказала она чуть слышно, но мне уже было не до нее. Все мое внимание было приковано к прыгающим кубикам.

Это было почти за пределами моих возможностей — пытаться управлять двумя скачущими кубиками и всеми их двенадцатью гранями. Не то чтобы они были тяжелыми — я могу поднимать и более массивные предметы, — все дело было в сложности. Тончайшие изменения в углах наклона оказывают колоссальное воздействие на результат — два числа на верхних гранях. Обычно я воздействую сначала на один кубик, заставляя его показать, скажем, шесть. Затем мне лишь предстоит убедиться в том, что другой не покажет единицу. Выпадет семерка, и я потеряю все свои ставки, кроме «не пройдет». Любое другое число либо принесет мне деньги, либо не произведет никакого эффекта.

Звучит элементарно, когда я думаю об этом, но я достаточно часто проделывал такие фокусы, чтобы убедиться, насколько это трудно. Прежде всего, хотя я и воздействую сначала на один из кубиков, они продолжают катиться оба, а это означает, что я должен закончить с первым раньше, чем они остановятся. Если я не успею учесть мельчайшие случайности, например то, что какому-нибудь идиоту вздумается махнуть руками и случайно задеть кубик, — все это может привести к тому, что мои усилия пойдут насмарку.

Дьявольски трудный способ зарабатывать на жизнь.

Ну, как я и предсказывал, игрок отличился. Он бросил кости пятьдесят семь раз кряду, не выкинув семерки. Стопка фишек у рыжеволосой все росла, и к тому времени, как я сказал, что, мол, хорошего понемножку, каждый из нас выиграл по нескольку тысяч долларов. Ирония заключалась в том, что, хотя он выбросил не так много очков, те люди, которые ставили только на «пройдет», выиграли немного. Таким образом, мы загребли все эти деньги, и та старая кошелка со своими нищенскими ставками, возможно, тоже поимела пару баксов.

Можно было продолжить. Вегас полнится рассказами о людях, которые превратили сотню долларов в миллион. Деньги, которые мы выкачали из этого казино, пожалуй, были меньше той суммы, что оно потратило в тот день на пиво, и поскольку я делаю такие вещи нечасто, то особого внимания к себе я не привлек.

Можно было продолжить, но я обессилел. Не то чтобы я взмок, поскольку усилия, затрачиваемые мной, не относятся к разряду физических, но все же я был на пределе.

— Я готов, — сказал я. — Слишком сильное возбуждение для одного дня.

Она подняла глаза от своего выигрыша и послала мне долгий пристальный взгляд.

— Неужели? — спросила она, и я вновь осознал, насколько она красива.

— Ну, может быть, не совсем, — сказал я.

Она улыбнулась, и мы собрали свои фишки.

Когда мы уходили, человек в костюме спросил мое имя — обычная практика, когда вы выигрываете больше пятисот долларов, — и я представился, сочинив имя на ходу: «Том Майклсон». Когда отходили от стола, сзади слышалось ворчание. Игроки в кости не любят тех, кто все время ставит на «не пройдет», если только они не проигрывают. Мы проигнорировали их и направились к ближайшей кассе.

— Вы сказали этому человеку, что вас зовут Том? — спросила она, пока мы стояли в очереди.

— Это то, что я ему сказал, — сказал я, не утруждая себя объяснением своей тонкой усмешки.

— Что ж, пусть будет Том. Я Энн и должна сказать, что познакомиться с вами было для меня истинным удовольствием.

Руки у нас были слишком заняты фишками, чтобы обмениваться рукопожатием, вместо этого мы обменялись улыбками, и ее улыбка показалась мне очень многообещающей.

— Взаимно, Энн, — сказал я. Очередь перед нами закончилась, и я шагнул к окошку.

Ее выигрыш составил почти пять тысяч долларов, немного больше, чем я предполагал. У меня оказалось чуть побольше, но не слишком много. Она завизжала от радости, когда кассир начал отсчитывать ей сто долларовые купюры, а когда она получила все свои деньги, то обернулась и наградила меня долгим поцелуем.

— Спасибо, Том, — сказала она. — Боже, это действительно здорово.

На мгновение она застыла в моих объятиях, затем вырвалась и спросила:

— Что будем делать?

— Ну, — сказал я, — мы заполучили десять тысяч долларов их денежек. Думаю, мы просто обязаны пойти в бар и вернуть им немного обратно. Как ты думаешь?

Она улыбнулась на это, и мы направились к ближайшему бару. Подобно многим казино, в этом было несколько баров, но в них не было столиков. Только длинная стойка с видеоиграми, встроенными в столешницу против каждого стула. Не слишком интимно, но ночь только начиналась.

Едва мы успели усесться и пригубить поданные напитки, как она начала расспросы.

— Боже, Том, ты каждый раз так выигрываешь?

Я хихикнул.

— Едва ли. Обычно я рад, когда хоть что-то выигрываю. — Это было, конечно, не совсем так, но в тот вечер я искал себе подружку, а не ученицу.

При моих словах на ее лице не отразилось ни малейшего разочарования.

— Но это, конечно же, не первый случай, когда ты выигрываешь много.

Я кивнул.

— Да, это верно. Хотя такое случается нечасто.

— Скажи, каков был твой наибольший выигрыш, за одним столом?

При этих словах моя улыбка слегка завяла, а мысли унеслись в прошлое, к тому, первому, случаю. Это было в Атлантик-Сити, мне только что исполнился двадцать один год. Мои способности были для меня еще в новинку, и мне казалось, что я могу управлять ими, как захочу.

Я был не прав.

Тогда мне преподали тяжелый урок, но я усвоил его хорошо. Даже теперь, почти пятнадцать лет спустя, мне не хотелось об этом говорить. Они не дали мне забрать деньги. Вернее, если выражаться точно, они позволили мне купить на них свою собственную жизнь.

Вернувшись к Энн, я сказал только:

— Чуть больше, чем сегодня. Честно, Энн, мне придется тебя разочаровать, но ты видела, как я ставил: в основном пятидолларовые фишки. При такой игре быстро не разбогатеешь, но и не слишком разоришься.

Она кивнула, но мне показалось, что в ее глазах я заметил первые признаки разрушения иллюзий. Ну что ж, я лишь надеялся, что это не испортит нам остаток вечера.

— Ладно, — сказала она минуту спустя, отхлебнув из высокого, покрытого инеем стакана, — и часто ты играешь?

Она смотрела не на меня, а прямо перед собой, в сторону бармена, и мне было трудно понять выражение ее лица. Какие-то особые нотки в ее голосе заставили меня усомниться в том, что она говорит именно об азартной игре, а не о других вещах.

Я спрятал собственную улыбку в стакане, потягивая виски. Когда его уровень немного уменьшился, я нашел ответ.

— Как только нужда заставляет, — сказал я. — А ты? Ты считаешь себя профессионалкой?

На этот раз она повернулась ко мне, и у меня перехватило дух от огня, тлеющего в ее глазах.

— О нет, Том, — сказал она. — У профессионалов, по-моему, страсть быстро улетучивается. Я же делаю это для возбуждения.

Я поставил стакан на стойку и повернулся к ней всем корпусом.

— Ты по-прежнему говоришь об азартной игре?

Она слабо улыбнулась и потянулась, чтобы взять меня за руку.

— А ты о чем подумал?

Я вновь заглянул ей в глаза и почувствовал, как у меня пересохло во рту. Я рассчитывал на это с самого начала, но теперь, когда дело шло к развязке, я едва мог в это поверить. Она была так красива, и я рассчитывал на то, что остаток этой ночи станет незабываемым.

— А чего бы тебе хотелось? — спросил я ее.

Она вновь улыбнулась и наклонилась для поцелуя. Ее губы были холодными от ледяного стакана, но я чувствовал, что в них бушует огонь.

Когда мы разомкнули губы, чтобы вздохнуть, она сказала:

— Позволь мне подняться к себе в номер и освежиться. После этого мы можем пойти поужинать, посмотреть шоу, может быть, потанцевать. Это Вегас, ночь только начинается; я уверена, с нами произойдет что-то необыкновенное.

Она поднялась, проведя рукой по моей руке и плечу, и ушла. Я заказал еще виски и стал ждать, загадывая, скоро ли она вернется.

Ждать мне пришлось недолго.

Я получил заказанный виски только что и сделал первый глоток, как почувствовал на плече чью-то руку. Я точно знал, что это не Энн.

— Мистер Томсон? — спросил глубокий вежливый голос.

Я повернулся на стуле. Передо мной стояли двое, оба в костюмах, оба здоровенные, оба молодые.

Я моргнул, не вполне понимая, что происходит.

— Что вы сказали? — переспросил я.

Тот, кто еще держал меня за плечо, повторил вопрос:

— Я спросил, не вы ли мистер Томсон.

Я вздохнул. Так и есть. Дело в том, что это было мое имя. Майк Томсон.

— А если и так?

— Босс хотел бы увидеться с вами.

— Понял. — И я действительно все понял со знакомым чувством, будто что-то проваливается в мои внутренности. — Что ж, буду рад с ним познакомиться, — сказал я, подбирая слова, — но, как видите, я не один. — И я показал на полупустой стакан Энн, который бармен еще не успел убрать. — Может быть, договоримся о встрече назавтра?

Я не надеялся, что это сработает, и это не сработало.

— Мистер Томсон, босс хотел бы увидеться с вами сейчас.

Проклятье. Это совсем скверно. И как, черт возьми, они узнали мое имя?

Я еще раз вздохнул.

— Хорошо. Прошу только одну минуту. — Повернувшись к бармену, я сказал: — Вы запомнили леди, которая только что ушла отсюда? — Когда он кивнул, я продолжил: — Хорошо. Когда она вернется, не скажете ли вы ей, что мне пришлось ненадолго уйти, но я скоро вернусь и прошу ее подождать меня. — Я положил на стойку двадцатидолларовую бумажку.

К моему удивлению, бармен не взглянул ни на меня, ни на деньги. Он смотрел, на двух громил, обступивших меня. Один из них, должно быть, кивнул, потому что через несколько секунд он взял деньги со стойки и сказал:

— Разумеется, сэр. Я буду рад передать ваше сообщение, когда молодая леди вернется.

Это, с одной стороны, радовало, но, с другой стороны, лишало возможности еще немного потянуть время. Вздохнув в третий и последний раз, я встал и сказал:

— Отлично, джентльмены. Пойдемте к вашему боссу.

Это был просторный кабинет с богатыми темными панелями на стенах и богатым толстым ковром на полу. Там стояло несколько легких стульев, но большую часть комнаты занимал тяжелый дубовый стол. Единственными предметами, которые я мог на нем рассмотреть, были кожаное пресс-папье и старомодный черный телефон.

За столом во вращающемся кресле сидел босс. Я дал бы ему шестьдесят с хвостиком, но очень небольшим хвостиком. Волосы у него были седые, но все на месте, глаза смотрели молодо. Даже морщины придавали ему выражение мудрости, но не старческой слабости.

В общем, совсем не то, что я ожидал увидеть.

Охранники остались в приемной. Я был с боссом один на один, они даже не обыскали меня. Впрочем, меня это не удивляло. Каким-то образом им удалось узнать мое имя, а если они узнали это, то узнали и многое другое.

— Садитесь, мистер Томсон, — сказал босс, указывая на одно из кресел. Я ждал, что он вот-вот зажжет сигару — его голос, хотя и сохранивший силу, отдавал особой хрипотцой, свойственной курильщикам, — но он не стал.

Я медленно опустился на стул, держа начеку все свои чувства и способности на случай обострения ситуации — если у меня будет возможность их применить. Ничего другого не оставалось.

— Мистер Томсон… можно, я буду называть вас Майком? Не знаю даже, что с вами делать.

Я тоже не знал, что ему посоветовать. Одно было ясно: это было не похоже на мою последнюю встречу с хозяином казино. В тот раз… да, они вычислили меня весьма быстро. Они убедились в том, что у меня нет ничего, что я мог бы использовать, — ни пистолета, ни ножа, ничего достаточно маленького и достаточно смертельного. Парочка здоровенных парней, которые действительно знали, как делать больно.

Однако мне повезло. Я вылечился. Это заняло много длинных и болезненных месяцев, но я вылечился, а за это время мои волосы стали длиннее, я отрастил густую бороду и набрал вес. Изменить цвет волос было уже пустяком, и, кое-что еще под правив в своей внешности, я вернулся обратно в Атлантик-Сити. Вечером я сел в маленький трамвайчик, из тех, которые служат там общественным транспортом, и подъехал к тому казино. За время, что я находился поблизости, мне удалось подстроить максимально возможное количество «джек потов» на игральных автоматах. Затем я сел на ближайший автобус, отходящий из города. Мелкая месть, конечно, но это было все, что я смог сделать.

Сегодняшняя встреча протекала иначе. Он не только оставил костоломов в приемной, но и сам предстал скорее в облике торговца подержанными машинами, чем крутого босса казино. Я был прав, предположив, что он чего-то от меня хочет, и начал прикидывать, что бы это могло быть.

— Майк, ты создал мне большие проблемы. Надеюсь, что ты это понимаешь. — Он достал из кармана пиджака сигару и разыграл целое представление, покатав ее между ладонями, понюхав ее и даже лизнув кончик, прежде чем окончательно взял ее в рот. Разжигание сигары заняло еще несколько секунд, и когда он наконец удовлетворенно затянулся, мне оставалось только сидеть, глядя на красный уголек и гадая, что произойдет дальше.

— Понимаешь, Майк, — продолжил он, выпуская огромное облако сизого дыма, — мы просто не имеем права давать людям вроде тебя брать верх над нами.

Услышав подобный набор слов, я вскинул брови. Я владею своими способностями уже давно и могу добывать деньги десятками способов. Я выбрал этот способ — брать дань с казино — отчасти потому, что в нем нет ничего незаконного, но главным образом потому, что мне нравилась идея изредка давать этим кровососам по носу. Именно поэтому, хотя сам ограничивался маленькими выигрышами, я периодически давал кому-нибудь возможность сорвать большой куш при игре в кости, на автоматах или даже на рулетке. Единственное, на что я не мог воздействовать, были карточные игры. Я мог читать карты, но не мог влиять на расклад.

— Не знаю, видел ты или нет, Майк, но внизу висит большое объявление. В нем говорится, что мы оставляем за собой право отказать в обслуживании — или отказаться выплатить выигрыш — любому посетителю, замеченному в подсчете карт в «блэк джеке» или в использовании какого-либо вида электронных компьютерных устройств в любой игре. Ведь это просто нечестно по отношению к другим игрокам, Майк. И тут приходит тип вроде тебя, обладающий возможностями, настолько превосходящими подсчет карт или использование лептопов, что я просто не знаю, что с тобой делать. Разве ты сам не понимаешь, Майк? Ты ставил на «не пройдет» и каждый раз, как выигрывал, отнимал деньги не только у нас, но и у всех других игроков, делавших ставки на «пройдет». Разве это справедливо?

Неужели он действительно хотел, чтобы я поверил во всю эту чушь? Только представьте себе хозяина казино, пытающегося убедить собеседника в том, что он альтруист. Сама концепция была смехотворна, но я сохранял бесстрастное выражение лица. Выхода из создавшегося положения нет, но это не значит, что я хотел его усложнить.

— А я скажу тебе, что будет справедливо, Майк. В нашем штате есть несколько казино, которые не являются частью одной… — он запнулся на мгновение, давая мне возможность самому подобрать нужное слово, — сети партнеров, к которой принадлежу и я. Не пойми меня превратно, Майк. В этом нет ничего дурного. Игорная комиссия штата имеет исключительное право выдавать игорные лицензии, и мы это полностью поддерживаем. Дело в том, Майк, что некоторые из этих казино… как бы это сказать… не так заботятся об игроках, как мы, и нам хотелось бы призвать их к порядку. Ты мог бы помочь нам в этом. По-моему, это было бы гораздо более эффективное применение твоим… талантам, чем то, что ты делал прежде, как ты считаешь?

— Простите, не понял? — переспросил я. У меня не было потребности задавать такой вопрос. То, о чем он говорил, и без того было предельно ясно, но мне требовалось время, чтобы сообразить, как ответить.

Он выпустил клуб дыма в мою сторону.

— Ну, Майк, я думаю, это вполне очевидно. Я предлагаю тебе работу. На нас, разумеется.

— Ясно, — сказал я. — Простите за любопытство, а что будет, если я откажусь?

Босс выдохнул еще одно сизое облако.

— Майк, тебя ведь однажды предупредили, разве нет? В Атлантик-Сити, кажется. Если мои сведения верны, тебе было сказано держаться подальше от казино, но ты опять здесь. Правда, в другом казино и даже в другом городе, то тем не менее это казино. Очевидно, если простое предупреждение не срабатывает, нам придется предпринять что-то еще.

При этих словах я сжался на стуле. Как они узнали? Выведать ту информацию гораздо труднее, чем установить мое имя. А если то, что со мной сделал и тогда, они считают простым предупреждением… При этой мысли я содрогнулся, ибо его намерения были недвусмысленны. И все же я не мог заставить себя принять их предложение. Вместо этого я почувствовал, как во мне поднимается что-то очень холодное и тяжелое.

— Давайте говорить начистоту, — сказал я. — Вы хотите, чтобы я совершал для вас поступки, которые вы считаете неэтичными по отношению к себе, и угрожаете мне членовредительством — и, возможно, даже смертью, — если я откажусь сотрудничать. Правильно ли я изложил вашу позицию?

— Ты немного заостряешь, Майк… — Голос торговца подержанными машинами не изменился, но в нем появились какие-то отвратительные нотки. Я не обратил на это внимания. Моя участь, во всяком случае на данном этапе, была ясна.

— Заостряю? — сказал я. — Соответственно ситуации.

Он начал что-то говорить, но я не дал ему закончить. У меня больше не оставалось времени. Мое положение было практически безвыходным. Если бы мне удалось обезвредить его, возможно, я и смог бы выбраться отсюда, но нужно было делать это быстро, до тех пор, пока не ворвались те двое громил.

Мне еще не случалось применять свою силу непосредственно против человека, но в отношении этого типа я не чувствовал угрызений совести. Я потянулся — не руками — и оторвал от сигары горящий уголек. Затем быстрым движением подвел его прямо к правому глазу босса.

Во всяком случае, я попытался. Прежде мне не приходилось мысленно удерживать горящий уголек, и я боялся, что неприятные ощущения могут помешать мне сконцентрироваться. Однако с этим не было проблемы. Я точно ухватился за кончик сигары и подвел его к глазу, но тут он внезапно остановился в дюйме от его лица. И застыл на месте. Он не упал. Просто повис там, не реагируя ни на какие мои усилия сдвинуть его на этот последний дюйм.

Босс также не пошевелился. Он не выказал ни малейшего признака беспокойства, черт его побери. Просто сидел и смотрел на меня, а раскаленная лампочка горящего табака висела в дюйме от его глаза.

— Я полагал, что вы более здравомыслящий человек, мистер Томсон, — сказал он. — Разумеется, вы знали, что нам все известно о ваших способностях. Почему же вас удивляет то, что мы приняли контрмеры?

При этих словах я услышал, что дверь позади меня распахнулась. Я медленно повернулся, ожидая увидеть входящих костоломов, но и здесь меня ждал сюрприз.

Это была Энн.

— Привет, Майк, — сказала она голосом столь же сексуальным и полным внутренней энергии, каким он был за игральным столом. — Должна признаться, я надеялась, что ты сделаешь иной выбор.

Я присмотрелся к ней повнимательнее и заметил напряженно изогнутую бровь. Я все еще боролся с кем-то невидимым за контроль над угольком, несмотря на то, что момент, когда я мог эффективно использовать его, давно прошел, — и внезапно понял, кто был этот невидимка.

— Ты! — сказал я ей. — Ты — такая же, как я!

Она кивнула.

— Мы могли бы составить великолепную команду, Майк. Хотя теперь…

Она пожала плечами, и я увидел, как ее лоб пошел морщинками от напряжения. В ту же секунду я почувствовал, что уголек вырвался из моего мысленного захвата, и понял, что она выиграла. Я кивнул ей, признавая ее победу, и встал.

— И куда это вы направляетесь, мистер Томсон, позвольте спросить? — поинтересовался торговец подержанными машинами.

Я не обратил на него внимания, полностью сосредоточившись на Энн.

— Ты следила за мной внизу, — сказал я ей. — Ты знала, что я не играю по-крупному, но я был готов выиграть лучший приз в моей жизни.

Она прочитала то, что было у меня в мыслях. Я понял это по тому, как побледнело ее лицо.

— А я-то думал, откуда они столько знают обо мне? — сказал я, восхищенно покачивая головой. — Значит, ты и мысли можешь читать. Потрясающе. Расскажешь мне, каково это?

— Присоединяйся к нам, Майк, и я научу тебя этому, — но в голосе ее не было надежды. Она видела, что творилось во мне, и знала, что я собираюсь делать. — Это убьет тебя, — сказала она через секунду. — Ты не так силен.

Я пожал плечами.

— Возможно. Но если я останусь здесь, меня убьют наверняка. И ты это знаешь. — Она открыла рот, но я перебил ее: — И ты знаешь, что я не могу присоединиться к вам. Кроме всего прочего, ваши люди никогда не будут доверять мне.

Ей нечего было возразить, и она просто кивнула.

Я повернулся, поднял свой стул и одним движением запустил его в ближайшее окно. Секунду спустя я уже стоял на подоконнике, готовясь прыгнуть. Торговец машинами за дубовым столом что-то яростно верещал, но Энн и я не обращали на него внимания.

— Я могла бы остановить тебя, — сказала она.

Я кивнул.

— Могла бы, и в этом случае я наверняка умру. «Или, — подумал я как можно громче, — ты могла бы помочь мне, и в этом случае я наверняка спасусь».

Я не стал ждать ее ответа. На это не оставалось времени, потому что уже распахнулась дверь кабинета и из приемной ворвались два головореза. Время действовать. Либо шагнуть, либо остаться, а мы оба знали, что последнего делать нельзя.

Глубоко вздохнув, я обратился ко всем и ни к кому:

— Что за черт! Жизнь — это просто большая игра в кости. — И шагнул из окна.

Очень скоро я понял, что попал в беду. Мысленно потянувшись, я нащупал асфальт этажах в тринадцати подо мной и начал изо всех сил отталкиваться от него. Скорость падения несколько замедлилась, что было хорошо, но недостаточно, что было плохо. А мне нужно было не просто выжить после падения. Мне нужно было иметь возможность уйти — или убежать — отсюда.

И самым ужасным было то, что я быстро уставал. Долгое бдение за игорным столом забрало большую часть моего потенциала, и я быстро выбивался из сил.

Словом, все шло скверно. Казино находилось в пределах моей досягаемости, и, если бы я знал, что точно умру, я мог бы хотя бы устроить несколько «джек потов», прежде чем врежусь в асфальт. Сдаваться без боя было не в моих правилах.

И тут я почувствовал чье-то присутствие и понял, что Энн была со мной. Должно быть, она стояла у окна с остальными и смотрела вниз. Дело в том, что она могла спасти меня, и ее босс никогда не догадался бы, что она это сделала.

Оставался единственный вопрос: спасет ли? Я вспомнил жар ее поцелуев и подумал, что, пожалуй, могла бы. С другой стороны, она не дала повода надеяться на это, а времени оставалось все меньше.

«Ну же, Энн, — подумал я. — Помоги мне. Пожалуйста».

Ответа, конечно же, не последовало. Ведь мне было не дано знать, о чем она думает.

Я мысленно пожал плечами, сознавая, что поступил единственно возможным образом. Порой вам остается только бросить кубики и ждать результата.

Асфальт подо мной продолжал стремительно рваться вверх.

* * *

Между игрой и писательским ремеслом существуют определенные точки соприкосновения. Наиболее очевидная из них — это удача, но есть и другие, например, риск. Бросить кости, сдать карты, выбрать лошадь — все эти действия бессмысленны без ставки. Что-то выиграть. Или что-то проиграть.

Писательство сродни этому. Вам нечего выигрывать и нечего терять до тех пор, пока вы не возьмете свой последний шедевр (или последний провал), не запечатаете его в конверт и не отошлете его прочь на волю судьбы.

Риск. Удача играет свою роль, но без этого первоначального риска у удачи нет шанса. Боссы Лас-Вегаса не пришлют вам чек, и издатели не кинутся умолять вас продать авторские права.

Мне не суждено зарабатывать на жизнь игрой. С одной стороны, хотя я нередко делал ставки (и при этом проигрывал и выигрывал несколько тысяч долларов), я никогда не ставил ни пенни собственных денег. С другой стороны, я не выдерживаю нагрузки. Если передо мной на столе лежит одна-единственная долларовая фишка, у меня начинают дрожать руки.

Писать ничуть не легче. И, поверьте, не менее рискованно.

Есть еще нечто общее между писательством и игрой: и то и другое затягивает. Впрочем, возможно, не всех. Наверное, есть люди, которые могут сделать одну ставку, а затем — неважно, выиграли или проиграли — спокойно уйти. Может быть, другие могут написать один рассказ или одну книгу и больше никогда не пытаться. Но большинство попадаются на крючок: они беззастенчиво выклянчивают деньги и швыряют их на удовлетворение своей привычки; они истощают себя в угоду безжалостной склонности; они иссушают свою жизнь и жизнь своей семьи, и все это из-за обезьянки, сидящей у них на закорках.

Все вышесказанное верно и в отношении игроков.

Удача. Риск. Привыкание. Общие черты разных страстей. Итак, берем ручку и бросаем кости.

Барри Молзберг, Кейт Коджа

СТРЕНОЖЕННЫЙ

Никогда не ставь на то, что может говорить.

Дэмон Раньон

Восемь к пяти. Они сбили его на виртуальной доске до уровня восемь к пяти; подлог, конечно, но попробуй сказать об этом. Попробуй сказать им хоть что-то. Попробуй сказать, кто ты такой, чего тебе это стоило, какими могут — должны — быть механизмы чувствительности. Их лоснящиеся тупые лица ясно видны в убывающем свете, так же как наклон головы, тени носогубных складок, их сужающиеся кверху лошадиные лбы.

Что можно им сказать? Им нельзя сказать ничего.

* * *

ПЕРЕД СКАЧКАМИ: Уолкер устанавливает Леди Света, шепчет ей что-то во время демонстрационного проезда. Дрожащее, неровное дыхание, влажные, покрытые пеной бока; душно, но она постарается, она всегда старается. Длинные ноги, коричневые ноги движутся ритмично, иногда порывисто сбиваясь с ритма. Она чутко слушается поводьев, ее нельзя ругать, она может понести на поворотах, если закусит удила. Она немного пуглива, робеет, если слишком натянуть поводья, но хороший, сильный, собранный наездник сможет с ней справиться. Он обязательно справится. Линии ее тела для Уолкера гиперреальны, он больше чем видит ее: каждый мускул, каждый изгиб, каждое зернышко пота, каждый пупырышек на ноздрях, каждый волосок находится именно там, где его невозможно не увидеть, но и невозможно постичь; проступающая под кожей мускулатура, воздух, омывающий ее тело, подобно воде, то, как она движется в толпе других столь же опасных созданий, нереальных, как весь ее бег. О Боже, Боже, она ведь просто зверь, думает возбужденный Уолкер. Она там и не там, его Леди Света, мелькающая перед ним, словно во сне. Он не может ни покорить, ни приручить ее, только скакать, скакать сквозь плотное течение гиперреальности. В жокейской куртке, слившийся со своей Леди Света, Уолкер чувствует ее силу, протекающую через его собственное сознание, ее силу, его силу, перетекающие из одной сущности в другую. На этот раз он должен победить. Он обуздает ее и выиграет Виртуальное Дерби.

Потому что он должен: победит, и все тут. Восемь к пяти, пять к восьми, все равно. Плевать — ему не помешают никакие обстоятельства — достаточно уже проигрышей в миллиметре от победы, сердцебиений, падений; но то было лишь подготовкой, а этот раз станет наградой за все; во что бы то ни стало он и его гиперреальный зверь, воображаемая, настоящая Леди Света добьются своего.

Гипотетическая миля с четвертью, с двумя поворотами, первый и последний шаг к цели, и все теперь в их власти: жар его собственных мышц, зажженный ею, его усилия и напряжение; возможно, он гнездится где-то на самом краю ее сознания, этот наездник, но он должен максимально это использовать, вся борьба, все движение не меньше ее, чем его, и во время движения он так же стремителен, так же воспламенен — ярость и страсть в их беге. Посмотрите, как они бегут. Билеты, пожалуйста, никого не ждем, все уже вошли, вниз по склону, вверх по склону, по всей трассе к победе. Он знает ритм каждого, всех соперников: Амоса и его Рыцаря Первого Порыва, обожаемую и вероломную Хильду со своим Оленем Тьмы и все остальных, придуманных и подлинных, колдунов и колдуний, шепчущих слова правды и лжи, втискивающих себя в машины и сенсоры из гонки в гонку, и все это ради одного последнего, огненного момента: Виртуального Дерби. Ах, Грэмпс! Солнечный Джим выиграл Виртуальное Дерби! Уолкер знает все это, но знает также, что помимо необходимости вспомнить существует и сопутствующая потребность, более тонкая, — она накатывает медленно, заполоняя собой все, захватит и его, если он не сумеет вырваться, не сумеет победить, — потребность забыть. Это должно было уже стать скрытой частью его сущности, но сейчас главное — это она, он и его Леди Света, разжигающая огонь в его крови и несущаяся с не свойственной лошадям яростью и свойственной лошадям точностью, смешение антроморфизма и звериной дикости, о которой он уже думал недавно; знать, не видя, знать, что она ждала Виртуальное Дерби, чтобы показать свою великолепную стать, и теперь рвется вперед с неудержимой силой, не свойственной ей прежде. Осознание того, что на этот раз она превосходит его собственный опыт, возможно, даже не подвластна ему, кажется шокирующим, даже смешным: он думал, что не может быть ничего, что находится за пределами его опыта, во всяком случае, не эти сюрреальные лошади, не эти серые полосатые туннели, через которые они рвутся к свету, не кровавый стук его сердца. Нет ничего, не изведанного Уолкером, и все же…

…И все же несчастный, взвинченный Уолкер чувствует, как бешеное мелькание ее ног тащит его по тропам и туннелям его собственной необъяснимой сущности, тащит сквозь свет к тьме; о, глубокое постижение, глубже, и глубже, и — о! — глубже, в разъяренные пещеры его сердца, в его злополучную, ужасную, зияющую и отнюдь не виртуальную Душу.

* * *

НАКАНУНЕ ГОНКИ: «Ты должен принять решение, — сказала Хильда, — так продолжаться не может. Мы должны покончить с этим, иначе нас засосет, мы станем как репа в амбаре; еще несколько гонок, и у нас не останется выбора, мы сойдем с ума. Нас привяжут к кроватям — ты этого хочешь? Нужно покончить с этим, — говорила она, — пока мы еще можем это сделать. Неужели это все, чего ты действительно хочешь? Это все, чего ты действительно хотел?»

— Я тебе все время говорю, — сказал он, — и говорю еще раз: уже скоро. Хорошо? Уже совсем, скоро мы с этим покончим.

Вот так они теперь разговаривали, он и Хильда, так они говорили и перед тем, как идти, куда должны были пойти, и это ощущение надвигающейся беды объединяло и подталкивало обоих к решению, настолько необратимому, что оно уже начинало проникать в их жизнь, обвивая их своими усиками; но все же он будет оттягивать принятие этого решения сколько сможет, сколько смогут они оба. Не то чтобы это было наркотиком, хотя, конечно, это было наркотиком, но дело не в этом: он все глубже постигал особенности техники, и теперь он собирался выиграть, отточив до предела свой метод и собрав в кулак волю. Дайте ему выиграть, отпустите вперед; если он сумеет победить, выжить и мозги его не лопнут, то Дерби освободит его до конца жизни, даст возможность вести исследования. Однако восемь к пяти. Восемь к пяти — это ужасное, чудовищное занижение, Леди не из категории восемь к пяти, она не из этой группы: он рассчитывал на три к одному, четыре к одному. Означало ли это, что в публике сидят еще большие дураки, чем он, или здесь присутствует какой-то неожиданный элемент, нечто, о чем он не подозревает?

Он не знал ничего. Но: «Прежде всего не следовало в это ввязываться», — голос Хильды все еще звучал в ушах, растерянный и расстроенный. На экране большие глаза, крупные губы, нежные скулы; бутон лица безо всякого следа предстоящих скачек, уже не его лицо, но разве может быть иначе? Угрюмое лицо, лишь поцелуй света, исходящий из глаз, окрашивающий щеки, угрюмость удара молота, но все же он застал ее врасплох с этим светом, и в ней было чувство, внезапные жесты, быстрый промельк или пульсация этого света, который превращал ее лицо в лицо неповторимого чудесного ребенка, налет трансцендентности и сияние, холодное сияние, омывающее его, словно вода, влекущее его к их дальнейшей, еще более глубокой близости, хотя они и без того были близки.

— Нам кажется, что мы владеем ситуацией, — говорила она, как не раз говорила прежде и скорее всего будет говорить и впредь, — но это не так. Мы ничего не контролируем, мы забираемся в эти машины, и что они с нами делают? Фаталист, — говорила она, — вот как я себя называю, фаталист; а потом мы начинаем действовать, и все меняется. Я никогда не задумываюсь над тем, что здесь происходит, пока не окончится первая дюжина заездов, но мы-то что делаем? Вот что бы мне действительно хотелось узнать: что мы делаем, что все это должно означать? Становимся ли мы лошадьми? Или они становятся нами? Что они пропускают через наши мозги? Как по-нашему, кто мы такие?

И дальше, и дальше в том же духе, и, конечно, у нее не было на это ответов. Все рассуждения Хильды оканчивались ничем. С ними больше никого не было в кают-компании, как они называли эту комнату, а наездники, беговая дорожка, даже публика — все это было на компьютере. Только внешние наблюдатели, техники, были реальными: реально реальными и одновременно гиперреальными, подключенными к внешнему, панорамному аспекту. А здесь и сейчас, в этом замкнутом пространстве, они были вдвоем, они с Хильдой разговаривали перед большим заездом; это было их личное время, дополнительное время, когда они могли нелегально потрахаться или предаться иным наслаждениям, о которых могли лишь мечтать, а в машины загрузиться в самый последний момент, но они с Хильдой были уже слишком захвачены ритуалом, они могли говорить только о лошадях, скачках, Виртуальном Дерби, своих жизнях и выборе, словно все эти вещи были реальными, тогда как все это были лишь какие-то миазмы, погруженные в некую энтропическую мешанину из альтернатив, не существуя за пределами их самоосознания, и их самих охватывало, пронизывало и окружало чувство беспрерывного головокружения, которое не могло не возникнуть при таком постоянном столкновении с нереальностью.

Но ее нерешительность в этот раз усилилась; Уолкер знал, что она с трудом заставляет себя войти в своего Оленя Тьмы, ее смоделированного скакуна, иноходца, его потенциального соперника. Что в Хильде нарастает чувство стреноженности накануне рывка и что придет время, когда она будет не в состоянии этим заниматься, и это произойдет не по ее свободной воле, а по безжалостной прихоти обстоятельств; возможно, это время уже пришло, Впрочем, Уолкера это как раз удовлетворяло, поскольку у него оказывалось одним соперником меньше, но если Олень Тьмы, падет неподобающим образом, слишком рано, на середине заезда, она может навредить им всем, ее падение окажется роковым и для них. Таким образом, это был важный момент, на это следовало обратить особенно пристальное внимание, постараться подождать и пропустить Хильду вперед, дать ей набрать скорость, чтобы остальные, весь заезд, могли сберечь силы. Три к одному, утренний заезд. Она, возможно, вновь станет вторым фаворитом. Кое-что неподвластно их контролю, а возможно, и все.

— Я знаю, — сказал он тогда. — Я знаю, но мы можем продолжать заниматься этим до тех пор, пока сами хотим, и прекратить в любой момент. Мы освободимся, оставим это, оставим, когда эти скачки закончатся. Осталось совсем немного, всего одна гонка, и мы свободны.

Думал ли он именно так, как говорил? Хотел ли он сказать именно это? Был ли это действительно зарок пробежать Дерби и покончить со скачками? Он смотрел на нее в упор, замечая угрюмую мрачность, подавленный наклон головы, глаза, прятавшиеся не за защитными очками, а за пленкой слез. «Ты не выйдешь сейчас из игры, — думал он. — Даже если это решит все проблемы, ты не сделаешь этого». «Послушай меня, — сказал он, сжимая ей плечи не слишком крепко, но и не слишком нежно, — все это не реально, это не существует, ты же знаешь: мы лишь сидим на корточках, всю работу делают машины. И всей этой чепухи — Леди Света, Оленя Тьмы, — всего этого просто не существует».

Зато вознаграждение, думал он, вознаграждение вполне реально, оно-то и держит нас здесь, оно и заставляет каждый раз делать то, что мы делаем; всё фальшиво, кроме того, что реально — зрителей, ставок, победителей.

— Понимаешь, нам придется это сделать, — сказал он. — Сейчас уже поздно, Хильда, придется через все пройти. Это простая истина. Так или иначе.

Простая истина, время говорить правду — но разве так бывает не всегда? До тех пор, разумеется, пока не становится слишком поздно. Бывает ли слишком поздно для истины? Он не знал (и, если честно, ему было наплевать); приходилось жить в убогих, примитивных обстоятельствах, где не было никакой дифференциации и этот мир существовал сам по себе — мир без нюансов, где было только то и это, правда и ложь, легкомыслие и постоянство, любовь или смерть, и ты мог безболезненно найти свой путь среди этих абсолютов, каждый раз принимая некое подобие решений. Но уж если выдергивать его из этого мира — унижений и убожества, бесконечных горестей и печалей, — выдергивать чистым и грязным, то почему не дать ему вновь острия выбора?

— Я знаю, — говорила она, — я знаю, что нам нужно это сделать. Ты давно мне об этом говоришь. И они говорят. Мы должны. Но что с того? Разве от знания легче? Скажи мне.

Легче ли от знания? Да и что она на самом деле знает? Действительно ли, как она однажды сказала, неприкаянная потребность трахаться и давать себя трахать безопасно сделала из нее неприкаянную, в результате чего она оказалась лишенной и безопасности, и траханья, шатаясь по дорогам и проселкам, откуда их смело и принесло прямо в эту комнату? Или ее пожирало нечто еще более темное, то же, что чудилось ему в запахе собственной тьмы, собственных потерь, его собственного оленя смерти с плоской мордой и нацеленными рогами, не лошади вовсе, а зверя, не поддающегося никакому обузданию. Когда-то Уолкеру казалось, что он знает о Хильде все, что он проник в нее так же глубоко, как страсть к победе проникла в него. Познать своего соперника: понять условия и пути, которыми он подбирается к тебе. Хнльда, самая опасная, самая дикая и самая нежная, некий род абсолюта даже в моменты подчинения, она была его наградой и наказанием, с неизбежностью их слияния с самого начала, — что-то было такое в ее ускользающих глазах, в этих скулах, в этом истинном и жутком мелькании света и не-света, виртуального света в кают-компании, когда они проводили там минуты отдыха, вторгаясь в жизни друг друга. Это вторжение обладало элементами того, что Уолкер принимал за откровенность, он был уверен, что таким образом находит кратчайший путь к финишу, и казалось, что все двенадцать наездников, погоняющих своих скакунов в сером мельтешении симулятора, знают друг друга как облупленных. Хильда, Хильда их тоже знала: скучная привычка иногда проявлялась внезапным любопытством, а может быть, это была необходимая разрядка сексуальной горячки или напряженного соперничества; Уолкер знал ее лучше других, знал слишком хорошо, и если она сейчас чувствовала потребность все бросить, то, возможно, ей следует просто уйти, бросить его, не иметь дела ни с ним, ни с кем-либо другим из этой компании. Если только они ее отпустят. Но, как она и предупреждала, и каждый понимал это без объяснений, споров и жалоб, оттуда на самом деле не было выхода, не было освобождения. Ничего, кроме полного краха, не могло спасти их от скачек, от стремления вперед, грубого соперничества, навязанного им в тот момент, когда их выдернули и завербовали — завербовали, несомненно, с тем чтобы заменить тех, у кого поехала крыша и о ком уже никто никогда не услышит. Они теперь привязаны к кроватям, оказались в ловушке у лошадей. В ловушке у собственных лошадей, и больше некуда податься. Неудивительно, что она так боялась, неудивительно, что она выла и теребила, теребила его, царапала до крови.

И все же, несмотря на все свои жалобы, страхи и предчувствия, она так ничего и не предприняла, ведь так? По-прежнему в этой комнате, по-прежнему привязана к нему, по-прежнему в здравом рассудке и как ни в чем не бывало заканчивает гонку за гонкой и подвигается к финалу. Может быть, ей следовало найти кого-нибудь более способного к сопереживанию, чем Уолкер, какого-нибудь симпатичного наездника, чтобы они могли в перерывах между скачками бесхитростно забываться в виртуальности секса, тенниса, сна или смерти. Но, похоже, некуда ей деваться, и поэтому она все еще здесь и не собирается уходить, а время утешений прошло, настало время сосредоточенности и покоя, когда он мог бы подумать, выработать стратегию, мысленно пройти всю гонку, прежде чем он окажется привязанным к Леди Света; скоро уже предстоит заступать на свой пост по разряду восемь к пяти, хотя здесь, в кают-компании, определить время было невозможно. Вероятно, они симулировали даже время, виртуальность. Лишь углы наклона и ситуации.

Углы и ситуации, ситуации и углы — все это предстояло предусмотреть здесь, и хорошо, что его лишили памяти о реальности, оставив лишь смутные воспоминания о той жизни, которую он вел до вербовки в виртуальность. Теперь в сознании существовал лишь бесконечный ряд смоделированных лошадей, их сходства и различия, природа соперничества, табло случайностей, которого он никогда не увидит. В то время как повлиять на случайности было столь же трудно, как и на результат: темперамент лошадей находился в постоянном развитии, напрямую зависевшем от новейших технологий. Лошади были лучше настоящих, ибо лишь виртуальность есть правда; действительность выплюнула их, действительность была продажной тварью, шлюхой, постоянной расплатой за несовершенные грехи, а виртуальность приняла их, укрыла, как теплой шалью, своим мягким и ненадежным пространством.

— Разумеется, ты не остановишься, — сказала Хильда. — Никто из нас не сможет этого сделать. Нам придется пройти все до конца, и это правда, а конец — он как раз таков, каким ты его себе представляешь, — хей-хо, хей-хо и курган в конце дорожки. Место, где они хоронят лошадей, Уолкер, тех, кто потерял жизнь в забеге. Ты знаешь.

МЕСТО, ГДЕ ОНИ ТЕРЯЛИ ЛОШАДЕЙ: Это место было ими. Им предстояло стать лошадьми, выдавить из себя все лишнее, промежуточное, слиться с виртуальностью, ставшей абсолютом.

Стать лошадью.

Следующая и заключительная стадия, находящаяся одновременно в гармонии и противоречии с ответственностью и уровнями влияния, точнейшими, сложными расчетами, дарующими полный контроль или потерю контроля. Стать лошадью, жить на пособие, пройти весь путь до конца, зажать в руке счастливый билетик, позволяющий вырваться из бродяжничества, не скитаться в глуши. Его можно было получить таким путем или иным, более чистым способом, стать лошадью — это был шаг настолько серьезный и эволюционный, как ни один другой: предстояло иначе дышать, иначе ощущать свои руки и пальцы, копыта и ноги, а машина, холодная технология, одновременно очищала и упрощала действительность и этим очищением и упрощением возвышала ее до подлинного величия. Так ли? Возвышала ли? Не было ли это возвышение просто тем, чего они хотели? И не было ли оно тем, что руководило Уолкером: необходимость, жажда измениться, возвыситься, углубиться в себя до самого дна и, оказавшись там, пройти весь путь оттуда во внешний мир? Было что-то, помимо технологии, что влекло его к Леди Света, держало его от забега к забегу, от вдоха до выдоха, привязывало к этому концептуальному скакуну, и, когда он смотрел на Хильду в кают-компании, самодовольная память вспыхивала и гасла, и на мгновение ему показалось: он знает, что может увидеть то место, где они потеряли лошадей, принять некую версию самого себя, каким он был раньше, до того, и мгновение это было ощутимым, образ неотразимым и непреодолимо терявшимся в стуке ставен и обстоятельств, в проворном цоканье мертвых воспоминаний, уносящихся вниз, и он больше не мог различить то, что мгновение назад столь ясно маячило перед глазами.

— Мы только хотели стать счастливыми, — сказал он, — вот почему им удалось воспользоваться нами. Мы хотели стать счастливыми и каким-то образом чувствовали, что это должно возникнуть изнутри, когда мы окажемся внутри лошадей, когда превратимся…

— Ах, ну да, — горько сказала Хильда, — что за гнусное вранье исходит из тебя, да еще в таком количестве. Мы просто хотели стать счастливыми? Да как же мы могли стать «счастливыми», когда мы даже едва ли знали это слово, мы вообще ничего не знали, разумеется, мы хотели найти какой-то иной путь, лучший путь, но отчего же это должно вменяться нам в вину? Никакой нашей вины здесь нет, в этом ты не прав: они похитили нас, они нас в это втравили; то, что мы считаем своим выбором, на самом деле запрограммировано в нас, разве ты этого не понимаешь? Но мне удавалось обвести их вокруг пальца, мне удавалось вырваться и взглянуть на все со стороны и понять, что даже наша свободная воля — это их свободная воля, внедренная в нас, понятно тебе, дурак? О Боже, какой же ты дурак!

Стоп. Стоп, стоп. Если это действительно так, то как же они оказывались во всем виноваты и кто виноват, если не они? Виноваты публика, ошибки случайностей, ставки, инженеры и техники, а теперь как раз приближалось время этих техников, время старта и удачи.

— Удачи, — он подумал, что, наверное, так следовало тогда сказать, — удачи тебе, Хильда.

Но он не был уверен, иной раз трудно отделить мысль от действия, в этом-то и суть, ведь так? Не вина, а суть, хотя это не одно и то же, это никогда не было одно и то же, эти понятия были столь же несхожими, как он сам и жалкая, угрюмая Хильда, Хильда, отворачивающая лицо. И свет гаснет, и ее глаза становятся недоступными, и форма ее рта вновь ему неизвестна.

— Увидимся на той стороне, пока, — сказал он, и усики проникли в него спереди и сзади, и вовсе не обязательно было уходить, чтобы тебя не стало. Оно всегда было там, оно ожидало: ожидало его и их всех, упругая сталь и огромность, тяжелый обхват тьмы.

ТАЙМ-АУТ: Это была, в конце концов, причуда памяти, с этим не так сложно справиться, но нужно было все время оставаться начеку, быть готовым к вторжению воспоминаний: воспоминаний о Хильде в кают-компании, о том, как она улыбалась и прижималась к нему, как внезапно передергивала плечами, и о медленном, влажном, желанном захвате, посредством которого она вытягивала из него жизнь — и смерть; воспоминаний о том первом, очищенном опыте, который всегда продирается, пытается прорваться к ним: почему он остался позади? Почему так далеко позади?

У одного из наездников была теория — когда-то для таких теорий оставалось время, кажется, он его помнил: они не всегда были созданиями из проводков и погружения, был еще период тренировки и адаптации, вроде бега с препятствиями, — теория эта была высказана вслух в кают-компании с лаконичной страстностью выстраданного знания: все они здесь неудачники. Привычные неудачники, хронические и равнодушные отбросы мира, который их выплюнул, и для них не было надежды на помощь, искупление или перемену участи, не было возможности предпринять шаги для того, чтобы подняться и выкарабкаться из тьмы, восстановить каркас разрушенной жизни. Нет, они были выброшенные, безнадежные, законченные неудачники, для них не оставалось ничего, кроме беговой дорожки и лошадей, птичьих криков во рву и бесстрастных огней тотализатора.

— Вот почему нас сюда взяли, — говорил наездник (но почему память не подсказывала Уолкеру ни имени, ни лица, ни голоса — ничего, что помогло бы связать теорию с личностью, слова с плотью), — вот почему мы здесь. Потому что это наша участь, вот и все. Потому что для нас не осталось другого места, другого применения, они отыскали настоящих неудачников, ни на что другое не способных, и разве они этим зря гордятся? Ибо в целом мире, во всем нашем мире насчитывается всего несколько банкротов, подобных нам, настолько никчемных, что мы легко можем заползти внутрь и полностью слиться с чем-то совершенно безмозглым, способным бежать, и бежать, и бежать, пока не умрет, даже если и бег, и смерть находятся в пустом чреве машины.

— О, продолжай, — сказала Хильда полушутливо (а как же она была в тот момент красива со своими длинными, гибкими, тонкими костями и большими глазами, охваченная внезапным вниманием и освещенная странным мелькающим сиянием: кстати, держала ли она его тогда за руку?). — Но как же насчет свободной воли?

— Свободная воля, — повторил наездник, — как насчет нее? Ты пользуешься ею, ты принимаешь решения. А потом говоришь себе — не мне, мне плевать, я давно уже сдался — видишь, я ведь тоже здесь, — говоришь себе: почему же я просто не ушла в самом начале, почему я слушаю весь их бред и подписываю их бланки и формуляры? Если ты сумеешь сказать себе это, то поймешь, что я прав. Ты узнаешь, что я прав. Свободная воля — это просто часть их программы, вот и все, и все это ложь.

И Хильда тогда пожала плечами, это все было слишком просто, она же собиралась приходить и уходить в любой момент, никаких проблем. Она переварила это позже, да, переварила и стала использовать для собственных целей, она предпочитала не вспоминать того безликого наездника, когда направила всю силу его сарказма против самого Уолкера. Но тогда было так: никаких проблем, она сжимала его руку, это он вспомнил отчетливо, улыбалась и говорила: «И ты тоже, да? Ты согласен с этим образом свободной воли? Или считаешь, что есть какой-то иной способ выжить здесь?»

— Нет, — сказал он тогда, — нет, нет, разумеется, нет. Какие могут быть проблемы?

Он мотнул головой — твоя очередь — в сторону наездника, который не делал попытки убедить, не улыбнулся, не пожал плечами, не пошевелился, только наблюдал за ними, молодыми любовниками, такими трогательными, такими сияющими, до тех пор пока свет не начал меркнуть, меркнуть и не погас, свет всегда гас в этом месте; потом он вспыхивал вновь, и Хильда возникала в этом свете, и возникала угрюмость, пронизывающая до костей, до самых костей взаимных обвинений и уверенности, твердых и белых косточек, колких при прикосновении, перемалывающих в темноте его несвободу.

Воспоминания, его воспоминания имели пределы, не все из них были запрограммированы, но все искажались и развеивались в этой оболочке бесконечной тьмы: очень много он не мог извлечь из памяти, все это исчезло. Но говорили ли они об этом еще раз, позже? Достигли ли компромисса, который довел их до этого дня, до Дерби, состязания, которое, подобно голограмме, содержало в каждом своем фрагменте целевую целостность? И станут ли они вновь, говоря, разговаривать друг с другом? Станет ли она слушать, станет ли говорить слова, расскажет ли о днях, предшествовавших этим огням и виртуальной определенности, ложной дружбе в кают-компании с другими наездниками, другими неудачниками и искалеченными душами? Расскажет ли еще о себе, обнажит ли свою глубину, проявит ли нежность, откроет ли свои ужасные шрамы, станет ли говорить о детстве, раненая птичка, расскажи еще? «Жалость — моя ахиллесова пята», — скажет ли что-то в этом роде? Или: «Мой папа часто брал меня на скачки, он разрешал мне кататься на лошадках» — случится ли такое? Возможно ли это? И если возможно, дойдет ли до него смысл того, что она хотела донести, жесткий, как кости ее лица, которые могут треснуть, рассыпаться, разорваться от тяжести, примет ли он тяжесть ее груза и использует ли эту тяжесть и ее саму как средство спасения? Спасения от них обоих: сможет ли он? Сможет ли она? Смогут ли они? Станут ли?

НА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОМ ЭТАПЕ: Он все быстрее подгоняет Леди Света, быстрее и дальше, и остальные лошади мерещатся вокруг, серые стрелы, серые расплывчатые силуэты. Заходя на последний круг, Леди Света делает попытку понести, убежать с гонки, это ее старая привычка, которой он боялся, с которой боролся и которую научился преодолевать насколько мог. Он делал это с помощью гипотетического кнута, бил ее по правому боку — раз, другой, третий, четвертый, бил снова и снова; пять или шесть зверских ударов — и Леди Света беззвучно, в ужасной зачарованной тишине гонки, спрямляет траекторию и начинает долгий бег по пустой дорожке, бешеные лошади сгрудились слева, медленно отставая, и он ощущает, как расстояние между ними начинает разворачиваться, раскручиваться, словно рулетка: он выигрывает гонку.

Он выигрывает: возможно, его оценили верно, возможно, восемь к пяти — это правильно. Он не обращал внимания на шансы остальных, не было времени и, в конце концов, не было нужды это знать: это уже неважно, эта гонка его, а к концу все вообще пошло прекрасно, это всегда доставляло ему радость — нестись в усиливающемся свете через маленькие сужающиеся туннели к финальной черте, где его ждало колоссальное облегчение.

От группы лошадей, оставшейся далеко позади слева, отделяется еще один скакун и устремляется вперед, вот он все ближе, ближе, и, конечно, это Олень Тьмы, на его блестящих боках были ясно различимы пятна и полосы, являющиеся его отличительными признаками, а где-то глубоко запрятанная в нем, а может быть, вне его Хильда должна сейчас управлять им так же, как Уолкер управлял Леди Света: крича, работая плетью, с болью и отчаянием пытаясь вывести свою лошадь, а значит, и себя вперед. Небрежно, с жесткой и безжалостной хитростью, которая, как ему кажется, должна быть ясна каждому зрителю, имеющему хотя бы начальное представление о стратегии, с хитростью, которая взывает к стратегу, сидящему в каждом зрителе, Уолкер бьет плетью по правому боку, отводя Леди Света вправо, и теперь оба скакуна, отчетливо отделившись от группы, идут ноздря в ноздрю; и вот он подрезает Оленя Тьмы, оттесняет его к загородке, пока он наконец не отстает, отпрянув назад, при этом слышится какой-то хныкающий звук — непонятно, воображаемый или нет, но Уолкеру кажется, что он слышал его: не лошадиное ржание, не лязг машины, не сон, не плач, но какое-то звериное проклятие, исторгнутое из сокровеннейших глубин скакуна, и после этого Олень Тьмы уступает, и он остается один на пустой дорожке, остальные далеко позади, а впереди одна лишь непредвиденная, невидимая проволока.

Проволока: уже мерещатся финишные столбы. Олень Тьмы сдан в архив памяти, и Леди Света, споткнувшись, падает на колени, и — о! — она падает, и, как он ни старается, ему не удается выдернуть ее из этого падения, этот шаг становится роковым, он слышит глухой дробный треск сломанной берцовой кости, а вслед за ним — звук, смешивающийся со всеми красками дня, вопль изуродованной лошади, когда Леди Света падает… и он падает вместе с ней: и это не свободное падение, а грохочущий обвал сквозь оболочку и арматуру ее сознания, из света в тьму — в тот момент, когда она издыхает под ним, — и этот удар ужасен, он гремит внутри и рвется наружу, и мимо проносится тень скачущей группы, а он лежит на голой земле, разбитый и трясущийся, не в силах поверить в то, что случилось. Как могло это произойти с ним? У него же восемь к пяти, он фаворит, и это Дерби — краеугольный камень его судьбы, так как же? Истоптанный, но не затоптанный, копыта мельтешат вверх и вниз, вперед и назад, Уолкер спасен, но он не спасен, он оказывается в конце своего скудного пути лежащим в лучах голого нестерпимого света, в полубессознательном состоянии, но и в полном сознании, а сверху вниз на него смотрят техники, которые тянут свои жадные руки к розетке.

Они собираются отключить его.

Но Уолкер приходит в движение, Уолкер вскакивает, тянется, шатаясь, к всеобъемлющей тьме, словно к утерянной тверди. Что это — симулятор или кают-компания? Были ли его воспоминания о воспоминаниях лишь частью той лжи, что внедрена в него? А сам он — тем быстрым, полностью автоматизированным существом, которое бежит, все бежит, всегда бежит? Превратился ли он в это существо? Или он им и является? Неудачник среди неудачников, мертвец среди мертвых, ничто не хрустнуло ломко в его сознании в тот момент крушения берцовой кости, не было даже надежды на осознание, но вот он, ключ к разгадке: издыхающая Леди Света видит склоняющуюся Хильду, черты ее лица наконец обрели покой, ее лицо олицетворяет неумолимое осуждение.

— Неудачник, — говорит Хильда, — слабак восемь к пяти, гроб восемь к пяти, вот что они делают, вот что мы делаем с проигравшими, понял? Смотри сюда, смотри сюда, слабак… — И огни загораются.

Нет, гаснут. Нет, они загораются и гаснут, гаснут и загораются в ритме автоматического салюта, содрогаются, содрогаются… Уолкера окружают презрительные выкрики, шуршание проигравших билетов, стук копыт и негасимые огни. Все летит в тартарары: и пари, и оценки. Виртуальный свет и все столь виртуально на Акведуке нашего краха, среди оврагов, вен и ручьев разгромленного и затонувшего Озонового парка: суррогат мечтаний, саркофаг возможностей, груз, отправляемый в глубокую вечную ночь.

Дин Уэсли Смит

ПОСЛЕДНИЙ ВЫБЫВШИЙ

Памяти Фреда Капоселлы, великого игрока на скачках

Горячее солнце уже заставило изнемогать от жары всех собравшихся возле Траут-Дейловского кантри-клуба, а до конца дня должно было стать еще жарче. Легкий ветерок донес слабый аромат свежего хлеба из пекарни Эдди. Мой желудок откликнулся на запах урчанием, но я не обратил на него внимания. Я уже несколько недель сидел на диете, весьма небезуспешно пытаясь сбросить вес. Мне предстояло провести длинный рабочий день на этом идиотском любительском турнире, и разыгравшийся аппетит был мне ни к чему.

Я запустил палец за воротник моей новой желтой футболки и бросил взгляд на блондинку, сидевшую в тележке возле меня. Ей, казалось, совсем не было жарко. Хорошо, что нам предстояло ездить на тележке между бросками, — по дороге будет обдувать ветерок. Иначе тут можно просто изжариться.

Ярдах в двадцати впереди на зеленом поле плохо посланный мяч, чуть не коснувшись правого края лунки, замер в двух дюймах от нее.

Я вздохнул. Это был конец пути для доктора Фреда Эшли. Восемь очков на первой лунке. Он добился сомнительной чести быть первым вылетевшим в этом турнире.

Вслед за неудачным ударом последовали несколько стонов, смех и добродушные подтрунивания.

Я хранил молчание, молчала и блондинка.

Мы сидели в одной тележке в течение двадцати минут, которые потребовались десяти игрокам, чтобы разыграть первую лунку, а я все еще не спросил ее имени. Я посмотрел на ее блестящие светлые волосы и огромную грудь и направил тележку через сосняк ко второй метке. Мне казалось, будто я ее где-то видел, в журнале или на экране. Зная этих парней с их дурацким турниром, ожидать можно было чего угодно.

Доктор Эшли бросил клюшку в мешок и зашагал по пустынному первому проходу к не менее пустынному зданию клуба. Судя по решительному виду доктора, нам повезет, если к тому времени, как закончится этот сумасшедший турнир, в баре останется хотя бы одна бутылка пива.

Остальные десять участников последовали за мной к метке. Осталось девять игроков. Надо пройти восемь лунок. Правила простые. На каждой лунке выбывает игрок с наихудшим результатом, и так до тех пор, пока на девятой лунке не останется последний. При нормальных условиях турнир с Единственным Оставшимся мог бы стать неплохим развлечением и азартным зрелищем.

Но эти десять игроков арендовали целое поле, здание клуба и все прочее для своего частного ежегодного турнира. Каждому из них это стоило пять тысяч долларов, и они слегка изменили правила. После каждой лунки оставшиеся должны были получать награду.

— Прекрасно, Дебби, — сказал Гарри Брэден. — Мы ждем приза.

Дебби медленно вышла из тележки, одарила умолкших мужчин широкой улыбкой, расстегнула блузку и швырнула ее в багажник тележки, где стояло холодное пиво. На ней был ярко-красный кружевной бюстгальтер, едва вмещавший две самые огромные груди из всех, какие мне приходилось видеть.

Она продефилировала перед каждым из мужчин, при этом на ней не появилось ни одной капельки пота, что казалось даже более нереальным, чем размер ее грудей.

Игроки аплодировали и отпускали грубоватые комментарии, пока она изгибалась перед ними. Затем она залезла обратно в тележку. Я старался не смотреть на нее краешком глаза, пока участники турнира запускали свои мячи.

Странная у меня работа. Как профессиональному игроку в гольф мне часто поручают довольно странные задания. Но такого турнира мне проводить еще не приходилось. На самом деле у меня не было выбора. Совет директоров клуба — мое начальство — не разрешил бы этим десятерым провести столь необычный турнир, если бы я не играл роль судьи и сопровождающего. Полагаю, совет боялся, как бы они не повредили поле или что-то в этом духе.

Когда в начале этого года я занял должность ведущего профессионального игрока, мой предшественник похлопал меня по плечу и упомянул именно этот турнир. Он сказал, что ради него чуть не остался в нашем клубе. Это показалось мне странным, поскольку он переходил в лучший клуб штата.

Но теперь я начинал его понимать.

Пока игроки делали свои броски и переходили на зеленое поле, я остановил тележку перед отметкой. Улучив время, я повернулся к женщине и протянул руку.

— Дэвид Мур, — сказал я. — Главный профессиональный игрок этого клуба.

Блондинка улыбнулась и пожала мою руку.

— Рада познакомиться, мистер Дэвид Мур. Меня зовут Дебби. Дебби Кремер. — Она отпустила руку и, прежде чем я успел что-то сказать, продолжила: — И, пожалуйста, не спрашивайте меня, что такая красивая девушка, как я, делает в подобном месте.

Я засмеялся.

— Не спрошу, по крайней мере до седьмой лунки. Это труднейшая лунка на поле.

В ответ она рассмеялась высоким чистым смехом.

— Договорились.

Я направил тележку по мосту и вниз по дорожке по направлению к группе игроков. Пот стекал по спине и рукам. День обещал быть жарким, и не только в прямом смысле.

Джим Фишер, король сантехники, показал худший результат на следующей лунке и направился к зданию клуба. Дебби сняла юбку и прошлась вокруг отметки перед восемью оставшимися мужчинами. Ее кружевные трусики были того же цвета, что и бюстгальтер. Я следил за колыханием плоти под тонким кружевом и старался не думать о том, что вечером придется идти домой к жене.

Пола за последние несколько лет, что называется, махнула на себя рукой, и секс стал для нее вещью вторичной по сравнению с детьми. Я все еще любил ее, по крайней мере мне так казалось. Но возвращаться домой мне было тоскливо. В последнее время она все ныла и жаловалась. Поэтому, ссылаясь на занятость, я большую часть времени проводил в клубе. Лучше выслушивать жалобы игроков на плохое состояние поля, чем, завывания жены о том, что я недостаточно уделяю внимания ей и детям.

Дебби пришлось постелить на раскаленное сиденье полотенце, прежде чем присоединиться ко мне в тележке.

— Осталось снять всего две вещи, — прошептал я, пока один из игроков делал бросок. — Как насчет последних пяти лунок? Не слишком ли легко ты оделась?

Дебби похлопала меня по коленке и рассмеялась.

— Не торопись, увидишь.

Я вздохнул и переключил внимание на игроков. Жара в тот день просто не поддавалась описанию.

На третьей лунке Крег Стивенс из «Оборудования Стивенса» промахнулся на короткой дистанции и отправился в клуб.

Перед четвертой отметкой Дебби сняла лифчик.

Мужчины присвистнули и захлопали в ладоши, мне же оставалось только смотреть. Ни одной бурой полоски или пятнышка. Удивительно.

Трястись по дорожке к следующей отметке с этой женщиной, сидевшей в тележке, было чертовски неудобно. На полпути к зеленому полю я повернулся к ней.

— Хорошо зарабатываешь?

Она кивнула.

— Да. А ты?

Я покачал головой, вспоминая о том, как Пола всегда жаловалась на то, как мало я зарабатываю и какой я неудачник. Она говорит, что я уделяю больше внимания своей одежде и своему имиджу на поле, чем дому.

— Нет, боюсь, не так уж много. Профессионалы на заштатных полях вроде этого зарабатывают скромно. Чтобы заработать, нужно выезжать на соревнования. Я пробовал, но уж больно скучно играть с детишками и домохозяйками.

Она коснулась моего плеча нежнейшими пальцами.

— Может, тебе попробовать работать, как я?

Я повернулся и некоторое время смотрел на нее, затем расхохотался.

— В самом деле, об этом стоит подумать.

Она крепилась с серьезным лицом, но вскоре присоединилась ко мне. Невозможно было отвести глаза от ее колышущейся груди. Я старался. Видит Бог, я старался. Но это было выше моих сил.

— И сколько же, — спросил я, когда мы наконец отсмеялись и я заставил себя перестать пялиться, — если ты ничего не имеешь против такого вопроса, сколько ты получишь за сегодняшний день?

Она пожала плечами, и можно было только мечтать, чтобы она повторила это движение.

— Не имею ничего против. Две тысячи плюс чаевые.

Я присвистнул.

— На это можно пару раз выпить.

— Ага, а еще заплатить за обучение в следующем семестре. — Я, должно быть, нахмурился, потому что она рассмеялась и добавила: — В ветеринарной школе. Я на втором курсе. Один день работы, и целый семестр оплачен. Неплохо, а?

— Совсем неплохо, — кивнул я. — По зрелом размышлении я, возможно, возьмусь за твою работу. Как думаешь, я подойду по физическим параметрам?

Я выпятил грудь, и она вновь рассмеялась.

День продолжал накаляться.

С четвертого зеленого поля донеслись унылые проклятия — это стоматолог доктор Фредди Крезер выбыл из игры. Я не следил за тем, сколько бросков он сделал. Однако я был рад, что ему не повезло. Он был самым неприятным из оставшихся.

Он зашагал в направлении клубного здания, а Дебби совершила обход следующей метки, на этот раз совершенно голая. Волосы на лобке у нее были русые, аккуратно подстриженные, и вся она казалась безукоризненной. Слишком безукоризненной.

Она заняла свое место в тележке, постелив на сиденье полотенце, но не прикрыв наготу. Я глубоко вздохнул и направил тележку вдоль края поля к следующей метке.

Я остановил тележку так, чтобы видеть зеленое поле, и мы стали молча следить за игрой. Ее нагота казалась прохладной, я же немилосердно потел в одежде. Оставшиеся игроки на поле чудовищно долго возились со своими бросками.

— Тебе, кажется, и жара нипочем, — сказал я, когда наконец последний загнал мяч в лунку и все стадо направилось в нашу сторону. — Не пора ли задать тот самый вопрос «о такой чудесной девушке»?

— Нет еще, — сказала она. — Седьмая лунка. Ты же обещал. — Она улыбнулась. — Кстати, не следует доверять всему, что видишь. Этому меня научил мой парень.

— Парень? А он знает, что ты здесь?

Она улыбнулась.

— На самом деле он сегодня мне помогает.

— Что?

Они прижала палец к губам и шикнула на меня, потому что игроки уже были близко.

— Седьмая лунка, — прошептала она.

Я полюбовался ее обнаженным телом и постарался припомнить, было ли время, когда Пола выглядела так же. Затем я нагнулся к багажнику и вытащил по бутылке пива для нас обоих. Она выглядела свеженькой, но мне необходимо было охладиться.

На этот раз к клубу направился Ричард Грант, бросая на Дебби жадные взгляды. Когда он удалился на достаточное расстояние и оставшиеся пятеро игроков собрались перед меткой, потягивая пиво, Дебби встала, подошла к скамейке и легла на нее. Затем очень медленно она закинула одну ногу на спинку и пробежалась руками по всему телу.

По всему телу.

Буквально по всему телу.

Все мы стояли и тупо пялились на это.

Я заметил, что у меня открыт рот.

Ничего более удивительного я не видел на поле для гольфа за все время своей деятельности в качестве профессионала.

По истечении очень долгих пятнадцати секунд она остановилась, встала и вернулась к тележке. Расстелила на сиденье полотенце и уселась рядом со мной.

Мне казалось, что мое сердце вот-вот перестанет биться.

Я заметил, что не дышу.

— Господи Исусе, — сказал Гарри Брэден, преувеличенно хромая по направлению к метке. — Как в таких условиях гонять шары? — Он придерживал штанину брюк.

— Не волнуйся, Гарри, — сказал один из игроков. — Насколько я слышал, для тебя это не такая уж проблема.

Это развеяло общее напряжение, и каждый попытался внести свою лепту в копилку жеребячьих шуток.

Дебби сидела рядом со мной, закинув ногу на ногу, прохладная и собранная.

Я же продолжал потеть. Это была настоящая пытка.

На пол пути к следующей метке Дебби нарушила молчание.

— Тебе нравится мое шоу? — спросила она.

— Смеешься? Это просто неподражаемо.

— Хорошо, — сказала она. — Сначала я чувствовала себя неловко. Теперь начинаю входить во вкус. Это даже забавно.

Это она мне говорила? Самая красивая женщина из всех, каких я видел, сидит рядом со мной в тележке совсем голая, слегка раздвинув ноги. И говорит при этом, что это даже забавно.

Мне положительно начинала нравиться моя работа.

Она смотрела на игроков, гоняющих мяч, а я смотрел на нее. Каждая деталь ее тела была просто фантастическим совершенством. Как на обложках лучших мужских журналов. Слишком безупречно, чтобы быть правдой. Я всегда полагал, что женщины с журнальных обложек являются плодом сочетания удачного ракурса и хорошей укладки феном. Но вот она, Дебби, гораздо лучше, чем на картинке.

— Одно я знаю наверняка, — выдавил я наконец, — этот день запомнится мне надолго.

— Хорошо сказано. — Она потрепала меня по ноге. — Я сделаю все, чтобы ты укрепился в своем мнении.

Я только помотал головой и выкопал изо льда еще по бутылке пива для нас обоих.

Пит Бикер выбыл следующим и зашагал через рощицу к клубу. Я представил себе собравшуюся там в баре компанию, когда каждый вновь прибывший рассказывает остальным, что произошло возле очередной метки. Теперь я понимал, почему они устраивают такой турнир каждый год. Надо будет выдвинуть эту идею на следующей встрече Ассоциации профессиональных игроков в гольф.

Четверо мужчин застыли возле своих мешков, пока Дебби выбиралась из тележки. Она подошла к Гарри, взяла у него из рук клюшку и направилась к скамейке. Она легла на нее, закинув одну ногу на спинку, а другую спустив на землю. Затем она взяла клюшку Гарри и облизала ручку, словно это был леденец.

Затем она проделала с его клюшкой нечто такое, чего мне еще не доводилось видеть в гольф-клубах.

Через минуту она спрыгнула со скамейки, подошла к Гарри, вернула ему клюшку и сказала:

— Надеюсь, вы не в претензии.

Хотелось бы иметь фотоаппарат, чтобы запечатлеть выражение лица Гарри, когда он стоял, уставившись на ручку своей клюшки. Все остальные хохотали, пока Гарри наконец не поддержал их. Дебби подмигнула мне и забралась в тележку.

Я чувствовал, что влюбляюсь. Это было гораздо больше, чем похоть.

Оставалось разыграть еще три лунки.

Соревнование становилось серьезным. Все четверо горели желанием остаться и посмотреть представление Дебби у следующей лунки. Но они знали, что показавший худший результат не сможет этого сделать. Каким-то образом Гарри проявил достаточно самообладания, чтобы обойти Алекса Голдена. Даже Дебби зааплодировала ему и послала Алексу воздушный поцелуй, когда он понуро поплелся к клубу.

Остались трое: Гарри Брэден, Стефен Бейкер и Стэнли Хэйкрафт. Все трое взмокли от жары и возбуждения.

Дебби вышла из тележки и медленно, с улыбкой, подошла к Стэнли. Я заметил, как он нервно облизал губы. Он выглядел так, будто его обуревало желание повернуться и убежать со всех ног.

Но прежде, чем он успел это сделать, Дебби подошла к нему, протянула руку и засунула ему между ног. Через несколько секунд она перешла к Стефену и проделала то же самое. Последним был Гарри. Все трое застыли с разинутыми ртами. Не думаю, чтобы хоть один из них пошевелил пальцем.

Как ни в чем не бывало она забралась в тележку. На лице ее играла кошачья ухмылка, словно ей доставляло дьявольское удовольствие оставить нас всех с синими яйцами.

На этом этапе я был рад, что моя работа состояла лишь в том, чтобы водить тележку. Мне ни под каким видом не удалось бы сосредоточиться, чтобы попасть по этому идиотскому мячику. Это был труднейший турнир, какой только можно себе вообразить.

Гарри первым пришел в себя, хотя ему потребовалось два больших глотка пива, чтобы установить мяч на метке. Никогда не видел, чтобы у мужчины так тряслись руки.

Когда троим оставшимся удалось сделать свои броски и они направились к восьмой метке, я повернулся к Дебби.

— Ну, с восьмой меткой покончено. Как насчет нашей договоренности?

Она рассмеялась.

— Тебе это действительно интересно?

Я кивнул.

— Да, это поможет мне лучше понять тебя.

Она повернулась в сторону капота тележки, приложила руку к уху и сказала:

— Джон, как ты думаешь?

Я посмотрел в ту сторону, куда был направлен ее взгляд, затем опять обернулся к ней.

Дебби послушала несколько секунд, кивнула и взглянула на меня.

— Джон спрашивает, можешь ли ты держать язык за зубами?

— Джон? — Я ошалело уставился на пустое пространство перед капотом. — Кто это Джон?

Дебби расмеялась, при этом ее груди ошеломительно заколыхались.

— О, я забыла, что не сказала тебе его имени. Джон — это мой бойфренд. Я тебе уже говорила, что он мне помогает. Он физик, учится в аспирантуре университета.

Я вновь уставился в пространство перед машиной и на пустую метку в отдалении. Никого. Эта женщина тронулась.

Я сидел в тележке для гольфа с обнаженной безумной женщиной.

— Так ты можешь хранить молчание? — спросила она.

Я вновь кивнул.

— Ну да. Нет проблем.

Дебби покосилась на троих игроков, которые находились сейчас в добрых двухстах ярдах от нас, и вновь дотронулась до уха.

— Джон, ты можешь на секунду убрать иллюзию?

В воздухе возник легкий туман, а когда он рассеялся, Дебби по-прежнему сидела рядом.

Только это была другая Дебби.

У этой Дебби была более смуглая кожа, ее маленькую грудь, талию и мальчишеские бедра обвивали прозрачные пластиковые ремешки. Такие же ремешки тянулись вдоль ног и рук. Темные волосы были стянуты на затылке таким же прозрачным ремешком. На левой щеке у нее был прыщик и никакого макияжа на лице.

И она ужасно потела. Может быть, даже больше, чем я.

— Что за черт? — Я протер глаза и посмотрел на нее снова. Рядом по-прежнему сидела обнаженная женщина, затянутая ремнями.

Я потряс головой.

— Слишком много пива.

Дебби засмеялась.

— Здорово, правда? Джон работал над этим годами и думает, что достиг наконец совершенства. Та Дебби, которую ты видел, не что иное, как очень, очень сложная иллюзия, наведенная прямо на мою кожу. — Она улыбнулась. — Не спрашивай, как он это сделал. Не имею ни малейшего представления.

Я сидел, тупо уставившись на нее, пока она не коснулась моей ноги.

— Ты в порядке? Ты ведь никому не скажешь, да?

Я потряс головой.

— Ни слова. Я ничего не видел.

Она указала на троих игроков на зеленом поле.

— Лучше нам подъехать к ним. Не будем разочаровывать победителей? — Она вновь коснулась уха. — Джон, верни все обратно.

Великолепная золотоволосая Дебби, задрожав, возникла рядом.

— Все на месте? — спросила она, оглядывая себя.

— Насколько я вижу, да, — сказал я, улучив момент, чтобы полюбоваться ее вернувшимся телом, прежде чем направить тележку к метке.

Дик промазал с пяти футов. Последнюю лунку предстояло разыграть Гарри и Стэнли. Дебби встретила их на полпути к метке.

— В клубе в конверте лежит ключ от номера, 162 где один из вас, мальчики, сможет встретиться со мной, — сказала она. — Но сейчас я бы хотела намекнуть вам на то, что ожидает победителя.

Она упала на траву перед ними, широко развела ноги и в течение тридцати секунд проделывала пальцами такое, что я видел лишь однажды, когда Пола притащила меня на фортепьянный концерт.

И все это без капельки пота и без единой травинки, прилипшей к коже.

Она действительно была иллюзией.

И все же я не мог поверить в то, что под этой иллюзией была реальная женщина. Я хотел верить в золотоволосую Дебби. Я хотел верить в то, что она существует, здесь, передо мной, открытая и живая, полная юмора и секса.

Как когда-то в отрочестве, мне хотелось верить в то, что существует совершенная женщина.

Но она оказалась лишь иллюзией.

В сравнении с тем, кем она стала сейчас, моя жена Пола была иллюзией, когда я ее впервые встретил.

Пока золотоволосая Дебби извивалась на траве, я думал о другой Дебби, обвитой ремешками, потеющей и работающей под этой иллюзией ради того, чтобы оплатить обучение в ветеринарной школе. Мысль об этом резко снижала эффект зрелища.

И все же оно было захватывающим.

Она наконец остановилась, забралась в тележку и оглянулась на двоих мужчин, стоявших у метки с отвисшими челюстями и мешками для клюшек, прижатыми к ширинкам.

— Жду победителя. Удачи.

Она сделала мне знак двигаться к клубу.

Я очень не скоро отыскал педаль сцепления.

Тропинка шла через рощицу. На полпути Дебби попросила меня остановиться.

— Лучше нацепить что-нибудь, — сказала она, смеясь.

Я смотрел, как она быстро надевает лифчик, юбку и блузку. Трусики она оставила между сиденьями.

— Сейчас бы принять душ, — сказала она. — И снять все эти ленточки.

Она села обратно в тележку и положила руку мне на ногу, как раз рядом с промежностью.

— А тебя я хочу поблагодарить за то, что ты был так мил.

— Не стоит, мне было очень приятно, — сказал я, и это было правдой. — Ты действительно будешь там, в номере, с победителем?

Дебби засмеялась.

— Да, но ничего не произойдет. Это было единственным условием, которое я поставила перед ними: не лапать, только смотреть. Джон полностью опутал комнату проводами. Я буду давать большое шоу, но всю работу за меня будет делать иллюзия. Поверь мне, победитель не заметит разницы.

— Охотно верю.

Дебби кивнула и раздвинула ноги так, чтобы я смог увидеть иллюзию ее промежности.

— Ты ведь играешь в гольф лучше, чем эти люди?

Я кивнул.

— Я профессионал. Они любители. Я лучше.

— Я тоже профессионал, — сказала она. — Во всяком случае, до тех пор, пока не окончу школу.

Она еще шире раздвинула ноги.

— Хочешь маленькое шоу? Но только не трогать. Можешь нарушить проводку.

— Это ведь не ты, да?

Она покачала головой.

— Не-а.

Я посмотрел на ее промежность, затем на безупречно красивое лицо.

— Спасибо, — сказал я, качая головой. — Но лучше я останусь в реальном мире, таком, каков он есть.

— Я знала, что ты так скажешь, — сказала она. Она схватила свои красные трусики и натянула их движением, которое, думаю, будет еще долго мне сниться.

Все же я сумел довезти ее до старенького «Датсуна», припаркованного на стоянке, и попрощаться. Когда она уселась за руль, иллюзия задрожала и исчезла, оставив в машине мокрую от пота, опутанную ленточками женщину. Она помахала мне из окна и уехала. Настоящая Дебби понравилась мне больше, чем журнальная блондинка.

Я пошел к клубу и присоединился к проигравшим, когда они толпой направились к девятой лунке, чтобы посмотреть окончание турнира.

Гарри одолел лунку и закончил турнир Единственным Выжившим. Я вручил ему ключи от номера Дебби и просидел остаток дня в баре, думая о Дебби, настоящей и иллюзорной.

Вечером я принес Поле цветы.

Когда она отправилась спать, я провел целый час перед зеркалом, разглядывая себя и удивляясь.

Насколько глубоко во мне спрятан я настоящий?

Пол Деллинджер

ИГРА В КОСТИ СО ВСЕЛЕННОЙ

Когда похожий на плесень налет, покрывающий поверхность астероида, помахал ему в ответ, Лаки Старр забеспокоился, что удача начинает ему изменять.

Все шло точно по графику. А теперь, впервые с тех пор, как они покинули Землю, жизнь — или что-то разительно ее напоминающее — продемонстрировала свои неприглядные признаки.

Время для этого было более чем неудачным.

Лаки повторил движение, которое сначала сделал шутки ради, то есть поднял руку в скафандре и слегка помахал ею.

Крошечные сероватые усики, еле различимые на скалах, где они гнездились, вновь приподнялись и медленно колыхнулись из стороны в сторону.

Он повернулся, насколько мог, к своим наблюдателям, не сдвигая с места ботинок на липкой подошве.

— Вы это видели? — спросил он.

— Что видели? — раздался в шлемофоне голос Андреа Гардейн. — Я говорила тебе, когда ты настаивал на полете сюда, что там ничего не увидим, кроме космического обломка толщиной в полмили… — Наконец она поняла, на что он показывает, и подплыла ближе. — О, преисподняя, — тихо выдохнула Андреа.

— Ага. По-моему, лучше вернуться к капитану Роджерсу.

Он знал, что это было не то открытие, которое способно обрадовать капитана.

На самом деле Роджерс был недоволен им с самого старта. Еще когда Лаки представлялся ему в центре подготовки астронавтов в Хьюстоне, предъявив выигрышный билет на этот полет, между ними словно кошка пробежала.

— Это действительно твое имя? — первым делом спросил Роджерс. — Что это за имя такое?

— Мои родители были поклонниками Азимова, — устало объяснил Лаки. Ему не впервые задавали подобный вопрос. — Поскольку фамилия у нас и так совпадала с фамилией персонажа, меня и назвать решили в его честь.

— Что это за Азимов такой? — спросил Роджерс.

Лаки уставился на него. Чтобы в космическом бизнесе был человек, не знающий этого имени? Он напомнил себе, что является профессиональным архивистом, чья работа заключается в переводе всего написанного на недолговечной бумаге во всемирную базу данных, к которой у каждого есть доступ, и что его специальностью были как раз писатели категории Азимова — область, интерес к которой был сформирован родителями.

И тут его взгляд упал на именную табличку на комбинезоне собеседника.

— Энтони Роджерс, — прочитал он, расплываясь в широкой усмешке. — И вы полагаете, что мое имя странно звучит?

Роджерс либо не понял его, либо понял, но остался этим недоволен, судя по взгляду. Лаки благоразумно замял эту тему и с тех пор представлялся как Бак. В конце концов, он выиграл это путешествие в лотерею, и на ближайшие несколько месяцев его комфорт, если не жизнь, будет зависеть от Роджерса и от тех, кто в этом рейсе наблюдал за пассажирами.

Дней сорок тому назад Международная космическая программа оказалась под угрозой срыва из-за отсутствия финансирования, и тут какой-то скромный гений из отдела по связям с общественностью предложил свое решение. Люди больше не хотят платить налоги на поддержку программы, но поразительное количество энтузиастов выразило желание бороться за право участвовать в ней. Даже требование к победителям поставить отпечаток большого пальца на отказе от претензий к Международной космической администрации в случае увечья или смерти, что еще случается в космосе время от времени, остановило немногих соискателей. Лотерея Солнечной системы, как ее назвала МКА, принесла такие поступления, что космическому агентству пришлось организовывать миссию за миссией, чтобы истратить их и организовать путешествия победителей месяца. Некоторые фонды были выделены на строительство популярного Колеса Фортуны, космической станции в форме пончика, наподобие тех, что еще до наступления космической эры были описаны фон Брауном, Кларком и другими, с той лишь разницей, что это было не научное учреждение, как они себе это представляли. Оно вмещало в себя все виды азартных игр, включая такие, в которые можно играть лишь в свободном падении, но надо при-168 знать, что этот великолепный курорт тоже стал источником дохода и поддерживал на ходу все расширяющийся флот «шаттлов».

— Жизнь? — уныло повторил Роджерс, когда Лаки и Андреа пришлепали на корабль и разделись. — И это… помахало тебе?

Лаки кивнул.

— Возможно, какой-нибудь вид рефлексивной мимикрии, — предположил Рубен Мальдонадо, навигатор. — Мы не можем утверждать, что это была разумная реакция…

— Какая разница? — вмешалась Берта Уингейт, уперев крупные кулаки в бедра. — Разумная или нет, вопрос стоит так: мы или они. Если мне не удастся заложить бомбы и разнести эту скалу вдребезги, пока она не подобралась близко к Земле, нам всем придется отправиться вслед за динозаврами.

— Да, — сказала Андреа, — но предположим, что это единственное место, где эта жизнь существует. Полностью уничтожить иную форму жизни…

— Плесень! Слизь! Вы сами ее так описали, — сказала Берта. — Она может существовать на половине астероидов этого пояса. Если мы из-за какой-то слизи не сделаем того, ради чего мы здесь, то, возможно, мы и не заслуживаем выживания. Не вижу даже причины докладывать об этой ерунде. Это только усложнит положение.

Рубен тихонько прочистил горло.

— Хотелось бы напомнить вам о маленьком украшении нашего Лаки, — сказал он.

Все глаза повернулись в сторону Лаки, который и сам забыл об опоясывающей его лоб тонкой проволочке с миниатюрным глазом и ушками, которые транслировали все, что он видит и слышит, на корабельный передатчик, а тот, в свою очередь, незамедлительно отсылал все это домой, где информация перерабатывалась в программу виртуальной реальности. Носить подобный передатчик было таким же обязательным требованием, как поставить отпечаток пальца на отказ от претензий; пятьдесят других победителей лотереи получат копии отредактированных версий программы, с тем чтобы испытать — почти — наиболее острые моменты, свидетелем которых станет Лаки. При этом выбрасывались долгие периоды бездействия и скуки. Тем не менее розыгрыши этих виртуальных путешествий пользовались меньшим успехом, чем реальные полеты, за исключением тех редких случаев, когда выигравший действительно погибал в аварии или от несчастного случая. Лаки предпочитал не рассматривать эту вероятность, так же как и то, что крылось в темной стороне человеческой природы. Дело заключалось в том, что изображение колышущихся усиков и всего того, что о них было сказано, уже находилось на пути к Земле, и остановить этот процесс не было возможности.

— Ну и что? — сказала Берта, повернувшись к Лаки с вызывающим видом и обращаясь непосредственно к приемнику на его лбу. — Вы думаете, у кого-нибудь возникнут иные чувства, нежели те, что я высказала? Мы не можем допустить ни малейшего риска столкновения Земли с этой штуковиной, вы же знаете.

Задание казалось таким простым, подумал Лаки. Люди даже не побеспокоились дать астероиду имя — наподобие Бронсон Альфа или Беллус, как назывались космические разрушители в примитивной видеоленте его родителей «Когда миры столкнулись», либо имена мифических Кали или Шивы, вроде тех, которые авторы других рассказов навешивали на воображаемые тела, угрожающие родному миру. Нет, люди просто испустили всемирный вздох облегчения по поводу того, что человечество продолжило победоносное завоевание небес и создало приборы, способные вычислять и уничтожать угрозу задолго до того, как она станет неотвратимой.

И вот теперь…

— Хорошо, — сказал Роджерс. — Сделаем вот что. Берта, ты продолжай свое дело и устанавливай автоматические буры для бомб. Рубен, ты вычислишь, какой у нас остается запас времени на то, чтобы решить, улетать прочь или разнести эту штуковину на мелкие камушки, способные сгореть при вхождении в атмосферу.

— Должна ли я составить отчет о том, что мы обнаружили? — спросила Андреа. — Сообщение дойдет до Земли за полчаса, но МКА может понадобиться уйма времени, чтобы принять решение.

— Нет, подожди пока. Вы с Лаки сейчас снова оденетесь. Я хочу увидеть вашу так называемую жизнь собственными глазами, прежде чем мы заварим кашу в МКА.

И вновь Лаки оказался внутри душного скафандра, с трудом переставляя клейкие ботинки. Трудно было поверить в то, что без этого уникального покрытия подошв один-единственный шаг мог выбросить его с поверхности этого крошечного мирка. Хорошо, что астероид был действительно невелик, и даже при условии, что солнце давало света не намного больше, чем окружающие звезды, отыскать следы его ботинок у той скалы было нетрудно.

Скала была голой.

— И где тут ваша плесень, или лишайник, или что это было? — загрохотал голос Роджерса в шлемофоне.

— Это было здесь, — сказала Андреа, но ее тон был не столь уверенным, как хотелось бы Лаки.

— Не могло же нам обоим показаться, — сказал он.

— Вы уверены? Ладно, а теперь слушайте меня, — сказал Роджерс, прерывая их протестующие возгласы. — Лаки, ты сказал, что сначала думал, будто смотришь на скалистое образование странной формы, верно? Но затем ты посигналил ему. То есть где-то глубоко внутри ты полагал, что существует вероятность получить ответ. И ты получил. Ты увидел всего лишь то, на что втайне рассчитывал.

— Но это безумие… сэр, — добавил Лаки.

— Это заложено в человеческой природе. Подумай об этом, прежде чем делать выводы. Возможно, ты был настроен на то, чтобы увидеть нечто подобное, в силу особенностей своей работы и воспитания. Я получил доступ к твоему личному файлу, Лаки. Андреа тоже. Это часть нашей работы — знать психологический портрет любого нетренированного чужака, которого я должен везти на корабле, а Андреа должна защищать.

— Капитан, сколько я себя помню, я мечтал об участии в космической миссии, и в течение многих лет я купил столько билетов, что оплатил свой полет с лихвой, если это вообще подлежит продаже.

Роджерс не отреагировал на это высказывание.

— Знаешь, я получил неплохое образование. Меня растили профессионалы, чьим единственным делом было воспитание детей. На меня не воздействовали всякими «пунктиками» и завиральными идеями. Чисто логически я бы осознал, что ничего подобного тому, что ты видел, не может существовать на голой скале в безвоздушном пространстве, поэтому я не дал бы себя одурачить игрой света и тени.

— О нет, конечно. Где уж мне до такой комбинации Кларка Сэведжа, Курта Ньютона и мистера Спока, каковой вы являетесь.

Роджерс коротко хихикнул.

— Не буду притворяться, что понял, о ком ты говоришь, за исключением разве мистера Спока, чьим именем в 70-х был назван малый астероид. Но ты должен меня понять. Посмотри, здесь же ничего нет, ведь так?

— А как же Андреа? — спросил Лаки. — Или она тоже испорчена воспитанием?

— Что скажешь, Андреа? Ты уверена, что видела это? — Немедленного ответа не последовало, и Роджерс продолжил: — Подумай только обо всех этих странностях. Мы высаживали людей на трех спутниках, дюжине астероидов и одной планете, а еще на двух планетах — роботов-исследователей. Ни на одном космическом объекте не было обнаружено признаков жизни, даже на тех, где была атмосфера или вода в том или ином виде. И вот теперь этот шальной астероид, на котором нам вообще нечего было бы делать, если бы не расчеты его траектории. Каковы шансы, что на нем может возникнуть жизнь? Тысяча к одному? Миллион? — Он подождал, чтобы до слушателей лучше дошел смысл сказанного. — Разве Эйнштейн не говорил, что Бог не играет в кости со вселенной?

— На самом деле он, кажется, говорил, что не верит, будто Бог играет в кости с миром, — рассеянно отозвался Лаки и тут же одернул себя: он отвлекся от главного. Разумеется, именно этого и хотел Роджерс. Он предлагал Лаки и Андреа достойный выход, который поможет им всем и МКА избежать потери драгоценного времени в мучительных раздумьях — взрывать или нет?

Лаки был не готов брать на себя ответственность такого масштаба. Он в отчаянии взвешивал альтернативы.

— Почему бы не дать МКА проанализировать то, что передал мой монитор? — сказал он. — Тогда мы будем знать точно.

— Не уверен. Если освещение было не лучше, чем сейчас, а ты сам говорил, что островок этой мерзости был очень маленьким, сомневаюсь, что передатчик покажет достаточно для принятия решения. В любом случае преобразование изображения в нечто такое, что можно проанализировать, займет уйму времени. Впрочем, это ваша информация, вас двоих.

Лаки посмотрел на Андреа, но не смог разобрать выражения ее лица за отражательным экраном шлема. Он не знал, что делать. Прежде чем он успел что-то сказать, в наушники ворвался голос Берты:

— Ежи, змеи и жабы, капитан, быстрее! Юго-восточный квадрат, там, где предполагается установить первый заряд. Эта серая живность облепила все оборудование. Ее здесь целые мили!

— Похоже, — мягко сказал Лаки, — будто то, что мы себе вообразили, разрослось.

Берта не преувеличивала. Гигантский цилиндр автоматической буровой установки, которую они установили, вздымался почти на пол мили над пыльной поверхностью астероида, и каждый дюйм агрегата был усеян сероватыми усиками. Это походило на памятник Джеку Бобовое Зернышко, на который пялились три неуклюжие фигурки, стоящие у подножия.

Роджерс наконец нарушил молчание.

— Есть ли возможность запустить оборудование, пока на нем копошится эта живность?

— Забудьте об этом, капитан, — сказала Берта. — Эта бандура хоть и здоровенная, но программный механизм, который ее запускает, очень хрупкий. Я и так уж беспокоилась о том, чтобы пыль не попала вовнутрь. А с этими усиками нечего и пытаться.

— Рубен, ты рассчитал запас времени?

Навигатор отозвался из корабля.

— За вычетом расчетного времени на установку трех ядерных зарядов, — сказал он, — у нас остается двенадцать часов и, возможно, двадцать минут. Соответственно, чем меньше остается времени, тем больше опасность для Земли.

— Может быть, если мы все возьмемся за работу, то сможем соскрести все это с установки. Нам придется снять клейкие ботинки и закрепиться тросами, чтобы не улететь…

— Уже пробовала, капитан, — сказала Берта. — С огромным трудом можно оттянуть слизь от поверхности установки, но она тут же возвращается на место, как только вы ее отпускаете. Оторвать мне также не удавалось. Подозреваю, что и резать бесполезно.

— Если бы придумать, как поджечь часть этой массы, — сказала Андреа, — то, возможно, оставшаяся часть уползла бы сама. Если она достаточно чувствительна…

— Поджечь? — перебила Берта. — В вакууме? Для этого у нас нет возможностей.

Тут вмешался Лаки:

— Я не вполне уверен, что здесь все еще вакуум.

— Что ты хочешь сказать? А что же здесь еще может… — Протестующий возглас Берты оборвался, когда она взглянула вверх, на звезды.

Они мигали.

— Рубен…

— Я все слышал, капитан. Сейчас открою шлюз и возьму пробу воздуха на анализ.

— Да, пожалуйста, — сказал Роджерс. — Впрочем, я и так догадываюсь, что он покажет. Следы окиси углерода, метан, аммиак, но в основном вода. Возможно, это тело и было астероидом, когда мы причалили к нему, но по мере приближения к солнцу оно изменяется. Теперь мы едем на комете.

* * *

Все согласились, что это ничуть не уменьшает его разрушительные потенции. Нечто в пол мили толщиной, врезавшееся в Землю, вызовет такие же разрушения, как целый залп водородных бомб, со всеми вытекающими последствиями, которые Лаки столь подробно знал из книг еще до того, как весть о приближении опасного гостя привлекла к нему внимание каждого на планете. Тучи обломков, выброшенные в атмосферу, закроют солнце, вызовут понижение температуры, убьют растения, и все это произойдет в результате…

Когда все вернулись на корабль, никто не стремился высказаться, даже в паузах между переговорами с МКА. Очевидно, там, на Земле, возникали те же доводы о неэтичности уничтожения иной формы жизни и последствиях бездействия. Но основной мыслью было то, что кометная жизнь все равно погибнет в результате столкновения.

— Беда в том, — объяснил Роджерс, — что посылать вторую миссию уже слишком поздно. Наше задание казалось несложным. МКА полагала, что один корабль легко с этим справится.

— Они верили, что Бог не играет в кости, — пробормотал Лаки, заслужив еще один выразительный взгляд капитана. Он уже начинал к ним привыкать.

— Так что же нам делать? — устало спросила Берта.

— Мы не сможем внедрить заряды достаточно глубоко, чтобы взорвать комету, — сказал Роджерс. — Без бура это сделать не удастся. Но если установить заряды вместе в нужном месте, даже на поверхности, то МКА считает, что мы сможем столкнуть ее с орбиты и устранить опасность.

При этих словах Берта просияла.

— Нет проблем, — сказала она. — Мы можем установить их до того, как отчалим с астероида — то есть я хотела сказать, с кометы, — и взорвать с помощью радиосигнала, когда будем уже достаточно далеко.

Тут вмешался Рубен.

— Кометная форма жизни ухитрилась саботировать выполнение первого плана, — сказал он. — Откуда нам знать, что они не проделают это вновь? Не слишком ли мы рискуем, полагаясь на радиопередатчик?

— Не беспокойся об этом. У меня надежная система обратной связи, — заверила его Берта. — Только покажите мне, с какого конца поджигать свечку, капитан, и я дам этим заплесневелым выродкам такого пинка, что они никогда не забудут!

Главной задачей Андреа в этой миссии было наблюдать за пассажиром и стараться, чтобы с ним ничего не случилось. Лаки знал, что для такой работы она слишком Опытный космонавт и, безусловно, обязанности няньки ей пришлись не по душе. Грязная работенка, что и говорить, но лотерея оплачивала большинство счетов — кому-то надо было этим заниматься. Теперь, однако, Роджерсу потребовались все опытные руки для установки зарядов, поэтому Лаки остался предоставленным самому себе со строгими инструкциями не покидать корабль.

Спускаясь по якорной лестнице на поверхность кометы, он надеялся лишь, что правильно надел скафандр. К тому времени, как он добрался до бура, мышцы ног нестерпимо болели от напряжения.

Усики все еще покрывали цилиндрическую установку и ее опоры, но теперь они апатично повисли, словно осенние листья. «Они знают, что мы собираемся сделать, — подумал Лаки. — Но не могут помешать нам».

По серой массе, казалось, пробежала рябь, словно все маленькие усики в унисон изогнулись. Изогнулись… или кивнули?

Ответом на его мысль был еще один кивок. Если бы ботинки не держали так крепко, Лаки отпрыгнул бы назад. Они читали его мысли!

Еще один кивок.

Впрочем, ему не следовало бы так удивляться. Телепатическое общение являлось стандартной процедурой во многих сценариях первого контакта, которые ему довелось спасти от исчезновения. Но если они способны на это, то должны знать и об опасности, которую их… корабль?.. представляет для Земли.

Корабль. Не астероид, не комета. Сам ли он догадался или они внедрили эту мысль в его сознание?

В мозгу стали возникать другие образы, и он получил ответ на этот вопрос.

Другие вопросы тоже не остались без ответа. Они не строили свой корабль — это сделали другие особи. Но сами усики являются для него идеальной командой, выдерживающей гибернацию в течение длительного периода, пока корабль не подойдет достаточно близко к звезде, которая отогреет своим теплом газы, способные разбудить их. Они не контролируют корабль, они просто пассажиры. Земле не грозит столкновение с кораблем; подойдя ближе, он снизит скорость и окажется на орбите интересующей его планеты. Корабль запрограммирован лететь на неестественные радиосигналы или другие признаки разумной жизни; пассажиры, обладающие уникальной способностью к эмпатии и даже к общению с иными разумами, должны решить, является ли новая раса достаточно развитой, чтобы получить приглашение в семью миров…

Лаки показалось, что его голова вот-вот взорвется.

Образы прекратились, развеяв смутные опасения Лаки, что его мозг не выдержит их наплыва. Не потому ли, подумал он, усикам удалось достучаться именно до его сознания, что ему были знакомы версии подобных контактов и в силу этого он был готов к ним.

Он представил на своем месте капитана Роджерса.

Нет, сомнительно, чтобы удалось убедить остальных. Попытаться надо, но Лаки был готов действовать на свой страх и риск, если доводы не подействуют.

— Последняя возможность, Лаки, — эхом отозвался в шлемофоне голос Роджерса. — Мы готовы отчалить. Больше ждать не можем.

— Прошу тебя, Лаки! — Он узнал голос Андреа. — Пожалуйста, иди к нам!

Он хранил молчание. Ему хотелось, чтобы они поскорее улетели. Смирившись с неизбежностью собственной гибели, он впал в какую-то летаргию. Но до тех пор пока корабль не стартовал, оставалась еще возможность выживания, о которой он не мог не думать и которая ослабляла его решимость.

Вернувшись на корабль, они поняли, что его нет, и связались с ним. Лаки рассказал им все. Как он и опасался, они не поверили ничему. Но времени пойти за ним и притащить на корабль силой уже не оставалось.

Роджерс сказал, что у него галлюцинации. (А может, правда? Разве не могло все происшедшее быть плодом сверхактивного воображения?) Но даже если дело обстоит так, как он рассказывал, можно ли поручиться, что эти существа прибыли с мирными намерениями? (В самом деле, можно ли? Могли они быть подобием уэллсовских марсиан? Уэллс, без сомнения, заронил в умы идею селенитской жизни, возрождающейся практически тем же способом, что и этот «кометный» народец.) Как он осмеливается рисковать судьбой всего, что знает с детства, ради эгоцентричной уверенности в том, что он прав, а все остальные не правы?

Это была игра — возможно, величайшая игра, в какую приходилось играть человеческому существу.

Затем причальные опоры упали, вспыхнул яркий свет, и силуэт корабля начал уменьшаться. Лаки следил за ним из-за скалы, пока не потерял из виду. Только после этого он пошевелился.

Три ядерных заряда оказались еще более массивными, чем он представлял. Их опоясывали крест-накрест металлические ленты, прибитые колышками к поверхности кометы, или, как он теперь знал, защитной обшивке корабля. Сначала Лаки казалось, что выдернуть колышки не удастся. Он яростно набросился на один из них, раскачивая его из стороны в сторону, пока наконец колышек не поддался. Тяжелое дыхание ураганом отдавалось в наушниках, окошко шлема запотело. В конце концов все три ящика с зарядами освободились от опутывавшей их стальной паутины.

Лаки быстро обнаружил, что скафандр не предназначен для метательных упражнений. Три бомбы были соединены между собой металлической оплеткой, что делало их еще более устойчивыми, но Лаки не сдавался.

Когда же они в результате его усилий все-таки слегка взмыли над поверхностью, он понял, что это ничего не дает. Подъем быстро замедлился, а затем и вовсе прекратился. Бомбы больше не соприкасались с поверхностью, но неслись в пространстве по собственной орбите вокруг более массивного тела достаточно близко от него, чтобы уничтожить все живое вокруг. Лаки поймал себя на мысли, успеет ли закончиться кислород в скафандре прежде, чем Берта пошлет свой сигнал детонаторам.

Он играл и потерпел поражение. Предчувствие того, что его везение исчерпано выигрышем в лотерею, не обмануло Лаки. Эмиссары погибнут вместе с ним, приклеенные к этому самоходному обломку космического мусора…

Усики не пытались возобновить мысленный контакт с Лаки, дабы скрасить его одиночество. Интересно: а куда они девались? Буровая установка по-прежнему маячила на полпути до близкого горизонта, но шевелящегося покрытия на ней не было. В самом деле, какой смысл теперь выводить ее из строя? Лаки равнодушно перебирал варианты быстрого конца: открыть окошко шлема или отстегнуть ботинки, удерживающие его на поверхности.

Ботинки…

Возможно, есть еще один шанс. После нескольких попыток ему удалось дотянуться до застежек, прикрепляющих ботинки к скафандру, облегающему ноги. Он «вышел» из расстегнутых ботинок, посмотрел вверх на зависшую над ним связку бомб и, согнув ноги внутри скафандра, оттолкнулся изо всех сил.

Сначала он боялся промахнуться. Но, пролетая мимо, он ухитрился схватить рукой в толстой перчатке болтающийся ремень, и, хотя при этом плечо чуть не вырвало из сустава, серая поверхность корабля-кометы стала стремительно падать вниз.

Бомбы теперь летели не совсем в том же направлении, что и Лаки. Он понял, что может не держаться за них, поэтому, использовав момент силы до конца, отпустил их в свободное плавание. Они устремились по собственной траектории, которая, к счастью, пролегала достаточно далеко от астероида. Нет, удача не оставила его окончательно, особенно принимая во внимание, что они удалялись довольно быстро.

Внезапно он ударился головой о верхушку шлема. В течение нескольких ошеломительных секунд он не мог понять, почему это произошло. Затем он осознал, что его инерционный полет резко оборвался. В самом деле, теперь он двигался обратно, по направлению к псевдоастероиду. И только когда ему удалось согнуться достаточно для того, чтобы разглядеть собственные ноги, он заметил серые усики, обвивающие щиколотки, — усики на самом конце длинной-предлинной серой лозы, тянущейся от самой поверхности корабля.

Новый неожиданный прилив чужих и странных мыслей переполнил его мозг, и он перестал что-либо осознавать.

Во сне он видел их всех — капитана Роджерса, Андреа, Рубена, Берту такими, какими он запомнил их, своих последних человеческих товарищей. Он пытался говорить с ними, но издавал лишь хриплые стоны.

— Доктор, он очнулся, — сказал Роджерс.

Тут кто-то, кого Лаки не узнал, склонился над ним во сне — это была женщина с осиной талией, короткими седеющими волосами и пристальным взглядом, который мгновенно превратился в улыбку.

— Все в порядке, — сказал она. — Это поразительно.

— В самом деле, — сказал Рубен, тоже улыбаясь. Они все улыбались. Неужели у них нет никакого почтения к смерти? — Кто бы мог подумать, что оживляющие газы, применяемые для кометной популяции, подействуют и на человеческое существо? Возможно, они научат и нас этому.

Тут Лаки удалось извергнуть из себя слово:

— Что?..

— Они притащили тебя с собой, когда обосновались на орбите между Землей и Луной, — объяснила Берта. — Когда они разыскали людей, способных понимать их, они отдали тебя с инструкциями, как вернуть тебя к жизни. Сложновато, правда, оказалось. Целых три дня потребовалось после нескольких недель, что ты провел с ними.

На этот раз ему удалось выдавить два слова:

— Ядерные заряды…

— Мы оттащили их от корабля, — сказал Роджерс. — Когда мы поняли, что они слишком отдалились от астероида, чтобы изменить его траекторию, то смысла взрывать уже не было, — он покачал головой. — Скверно, что мы все-таки попытались их взорвать.

— Да, это говорит не в нашу пользу, — сказала Андреа. — Если бы мы их взорвали, Земля, пожалуй, навсегда осталась бы закрытой для галактических контактов. Так бы и случилось — если бы не ты.

— Не… не я?

— Ну конечно, — сказал Роджерс. — Если бы не твоя готовность принести себя в жертву ради них, но я до сих пор содрогаюсь при мысли, что ты мог бы не выиграть билет на этот рейс. На Земле не так много людей, с которыми они могут контактировать. И как это получилось, что мы взяли с собой одного из них?

Лаки слабо улыбнулся и откинулся на подушку.

— Просто… повезло, я думаю.

Дон Вебб

БОЛЬШАЯ ИГРА

Псевдостервятники парили в желтых небесах в восходящих потоках горячего воздуха. Я наблюдал за ними через купол города, напоминающий волдырь на ожоге, и была одна вещь, которую я знал наверняка.

Я был разорен до последней степени разорения.

Это не очень-то здорово, когда человек разорен, это не может быть его естественным состоянием. Я являюсь посвященным членом Церкви Бога-Игрока, мы верим в то, что Адам был создан в виде обнаженного мужчины с двадцатью красными фишками в правой руке и комком земли в левой. Адам проиграл Эдем в кости Сатане. Господь ненавидит невезучих, и если ты хочешь, чтобы Он тебя любил, можно немного жульничать. К счастью, Всевышний вложил немного плутовства в душу каждого, поэтому всем так легко друг друга обманывать.

Я еще немного понаблюдал за псевдостервятниками, а потом отправился в город и зашел в «Марсианский Одиссей», самый забытый Богом салун на Новом Марсе. В «Одиссее» было чисто и тепло. Эд Париварто, ветеран-инвалид, кататонически пускал слюни за стойкой. Эд такой. Он оказался слишком близко от зоны боевых действий на Листере IV. Если ему задать прямой вопрос, он щелкнет челюстью и ответит. Я зашел за стойку и налил себе сам. Большинство завсегдатаев сканировали в кабинках новейшие фантазии. Я заприметил свою старую приятельницу Детку Высокая Задница, содрогавшуюся в виртуальном экстазе.

Не слишком приятное зрелище, эта Высокая Задница. Она проиграла ноги туристке с Земли, которой хотелось получить на память какие-нибудь личные (то есть биологические) сувениры из пограничных областей. Туристка ушла на двух прекрасных ножках. Высокая Задница купила себе лучшую пару искусственных ног, какие только были на Новом Марсе. Они оказались слишком высокими. Отсюда прозвище.

Когда ее фантазия иссякла, я подошел к кабинке.

— Я разорен и страдаю, я нуждаюсь в утешении Божьем, — сказал я. Высокая Задница — наша приходская мадре.

Она посмотрела на меня своими чересчур зелеными глазами и ответила:

— Через пару дней на планету прибудут туристы. Церковь сможет опять открыть лавочку.

— Аминь, сестра, — сказал я.

На Новом Марсе три типа гуманоидов. Первые — это туристы с Земли. Эти бараны богаты и стремятся «расширить кругозор». Они радуются возможности приобщиться к грубой пограничной жизни и смотрят на нас как на очередную фантазию. Некоторые искатели приключений с благодарностью спускают все, что привезли. Это составляет тему потрясающих рассказов на Земле.

Второй тип — это выходцы из беднейших классов Земли. Таковыми были предки наших предков. Те из них, что выжили, заняты усовершенствованием цивилизации. До войны у нас дела шли неплохо.

Третий тип — это фронтовики. На Земле предпочитают не видеть изуродованных ветеранов. Поэтому жертвы белатринского мозгового оружия бродят по нашим пыльным улицам, получая приличные пенсии. Некоторые, как Эд, даже «прошли переобучение» для социально полезных занятий вроде барменства.

Церковь в полном составе готовилась к прибытию туристов. Кто-то надел на Эда новый костюм и вытер ему слюни.

Туристы всегда заходят в «Одиссей». Он такой жалкий. Полный местного колорита.

В бар ввалилось стадо: сначала парочка, более бдительная, чем система безопасности Нового Марса, затем женщина с рысью на цепочке, затем двое мужчин в пробковых шлемах профессиональных антропологов и наконец толстый человек с покатыми плечами и печальным взглядом.

Я сидел рядом с Эмбоем Файерстедом, который играл роль пьяницы, слишком много и слишком громко выступающего.

Высокая Задница сидела в кабинке с фальшивым кабелем на голове. Она внимательно следила за прибывшими из-под полуприкрытых глаз, оценивая их возможности.

Женщина с рысью направилась прямиком к бару, и рысь заказала мартини.

— К нам нечасто заходят рыси, — сказал Эд. — С вас пять кредитов.

— С такими ценами они к вам больше и не зайдут, — заметила рысь.

Грустный толстяк уселся за столик рядом со мной и Эмбоем. Кожа у него была белая и влажная, глаза бледно-серые, линялые. Я взглянул на Высокую Задницу, и она кивнула мне. Не люблю я грустных толстяков — в них есть что-то необъяснимо отталкивающее — какой-то терпкий запах запретных миров, как говорят в дешевых мелодрамах. Но я не слышал, чтобы Высокая Задница когда-либо ошиблась в определении Большого Игрока. Она различает их за километр. Жаль только, что у нее абсолютно отсутствует талант к игре. Наверное, предки ее предков остановились на полпути в Дельфи.

Эмбой, стопроцентный болван, начал разглагольствовать:

— Я знаю, что это дело верное, но у меня нет ни гроша.

Я сделал ему знак заткнуться.

— Мы пробовали в прошлые выходные. Совсем маленькие картинки, да и все остальное — как и должно быть, — сказал Эмбой.

— Послушай, деньги будут наши. Заткнись об этом сейчас.

— Мне могло бы повезти, — сказал Эмбой. — У меня было шесть к одному.

— Заткнись. Ты слишком много выпил и можешь все испортить. Если тебе когда-нибудь и повезет, ты все равно деньги пропьешь. Я отвезу тебя домой.

Краешком глаза я наблюдал за толстяком. Он все наматывал на ус. Я заметил жадный огонек, вспыхнувший в его серых глазах. Когда вы видите такой огонек, считайте, что дело в шляпе. Остается только позволить упрямому лоху самому залезть в ваши силки.

Я встал и начал поднимать расслабившегося Эмбоя. Эмбой приподнялся наполовину и сделал три падающих шага в сторону столика толстяка. Я попытался выровнять его, и толстяк, будучи, как мы и рассчитывали, воспитанным лохом, подхватил Эмбоя слева. Вместе мы заковыляли к двери.

— Друзья мои, — растроганно сказал Эмбой.

— Спасибо за помощь, мистер, — сказал я. — Но, думаю, теперь я сам дотащу его до дому.

— Меня зовут, — представился лох, — Сэмюэль Миллар, и мне не хотелось бы бросать вас на произвол судьбы. Позвольте помочь вам.

Я ухитрился протянуть ему руку через обвисшее тело Эмбоя.

— Я Корки Каллин. Буду очень благодарен, если это вас не затруднит, мистер Миллар.

Мы вдвоем подхватили Эмбоя, содрогавшегося от жестоких рвотных спазмов. Жителя приграничья не убедило бы это притворное опьянение, но, поскольку на Земле алкоголь неизвестен, турист может купиться на подобный спектакль. Верь огоньку жадности, всегда поучала нас Высокая Задница.

Мы тащили его по улицам Гелиум Новум, а свет двух серебристых лун преломлялся на городском куполе в призрачную радугу. Можно было услышать завывание кровососущих псевдонасекомых, которые охотились там, снаружи, за своими ночными жертвами. Наконец мы добрались до захудалого жилого комплекса, где жил Эмбой. Начав карабкаться по ступеням, он решил придать окончательный блеск своему представлению и упасть прямо на Миллара. Эмбой быстро отпрянул от туриста и упал по-настоящему. Тут он вскочил на ноги — я догадался, что он пытается показать, будто происшествие отрезвило его. Коротко попрощавшись, он юркнул в дверь.

Миллар повернулся и спросил:

— Вернемся в «Одиссей»?

— Уже поздно, — сказал я. — Я пойду спать.

— Нет, — сказал он. — По-моему, у нас с вами есть что обсудить.

— Не вижу, что бы это могло быть. Вы богатый турист, только что прибывший в бедный приграничный мир, а я просто нищий абориген, о котором вы будете рассказывать друзьям, вернувшись на Землю. Все-таки я пойду спать.

— Послушайте, не поймите меня превратно… я ведь помог доставить вашего друга, разве нет?

Мы двинулись вдоль тротуара. Я намеревался закинуть крючок еще до того, как мы доберемся до «Сплендид-отеля». Это была единственная гостиница в Гелиум Новум, и я знал, что он остановился там. Я хотел, чтобы ему было о чем помечтать ночью.

— О’кей, — сказал я. — Может, вы и порядочный парень, а может, и нет. Чтобы рискнуть, одной порядочности маловато. Для этого еще нужно крепкое нутро.

— Думаете, я бы здесь был, если бы у меня было слабое нутро?

Это был вопрос типичного туриста; они считают себя великими авантюристами, поскольку осмелились путешествовать в то время, как на другом конце галактики идет война.

— Пожалуй, — признал я, — в этом есть резон. Вы не такой, как все эти бараны.

«Нет же, — подумал я, — надеюсь, что ты именно богатый баран».

— Так что это за риск и что за игра?

— В самой игре нет риска. Это дело верное. Однако мы имеем дело с сирианским синдикатом, который не обрадуется, узнав, что мы играем наверняка.

— Одно неверное движение, — сказал он, — и ты просыпаешься от стука клешней, разбивающих твой череп, словно ореховую скорлупу.

Я попытался припомнить, в какой дешевой фантазии была подобная сюжетная линия.

— Точно, — сказал я.

— Сколько мы можем выиграть?

— Выигрыш, — сказал я, — зависит от того, сколько наличности мы сможем поставить.

— В таком случае наш выигрыш потенциально неограничен.

Я прекрасно укладывался в график: мы стояли на пересечении двух теней «Сплендид-отеля». Я протянул руку.

— По рукам, партнер, буду завтра утром с подробностями.

Он пошел к себе. У меня впереди была долгая ночь, чтобы все подготовить. Это была хорошая ночь. Бог помогает тем, кто сам себе помогает.

Церковь Бога-Игрока арендовала зал в центре города. Высокая Задница занавесила окна, установила мониторы, организовала продажу билетов. Она принимала официальные трансляции соревнований и редактировала их. Стопки денег были церковным фондом для подкупа чиновников, статистами выступали прихожане Церкви. Половина дохода от аферы пойдет прямо в церковную казну, но после уплаты всех расходов я смогу получить остальное. Если мне повезет, а я, черт возьми, чувствовал, что мне повезет, я смогу огрести тысячу, а то и две с половиной. Я знал, что Эмбой сооружает заветную штуковину в своей берлоге.

Перед тем как появиться в «Сплендиде», я успел позавтракать и принять душ. Автобус «шаттл», набитый туристами, отправлялся на экскурсию по руинам аборигенов. Те, кто в них жил, сгинули сотни тысяч лет назад. Руины представляли из себя унылое нагромождение приземистых базальтовых строений без окон. Я как-то ездил на такую экскурсию, и эти три часа показались мне самыми скучными в моей жизни. К своему удивлению, я увидел в автобусе Миллара. Он даже помахал мне рукой, когда автобус стартовал. Ну и нервы у этого выродка. Он же знал, что я за ним зайду. Пришлось расположиться в фойе и подождать его. Не хотелось, чтобы его заманили на следующее туристическое увеселение, сулящее весьма сомнительное удовольствие. У землян — даже у богатых — внимание рассеянное, как у детишек.

В фойе меня заприметила рысь. Ненавижу животных с искусственно выращенным интеллектом. Она подошла ко мне на мягких лапах и спросила: «Вы слышали анекдот о трех священниках, игравших в гольф?»

Я понял, что меня ожидают еще одни скучнейшие три часа в жизни.

Я отловил Миллара, когда он вылезал из автобуса. Миллар ненадолго поднялся к себе в номер, а потом я потащил его в фальшивую букмекерскую контору.

— Вам доводилось осматривать руины? — спросил он.

— Бывал однажды. Ничего особенного.

— Ваше воображение не поражал тот факт, что эти руины намного старше человечества?

— Не очень. Большинство скал на любой планете старше человечества. Не вижу ничего поразительного в возрасте.

— Старые вещи таят много загадок. Они исподволь рассказывают о многом. Так, посетив руины пирамид, вы можете много узнать о человечестве.

— Ну, может быть, если мне случится разбогатеть, я и на это потрачусь.

— Наверное, мы за этим и направляемся, да? Куда вы меня ведете?

— Я веду вас в сирианскую букмекерскую контору. Много не разговаривайте, ставки делайте небольшие, а главное — наблюдайте. Помните, вы просто богатый турист, изучающий трущобы.

— Но я и есть богатый турист, изучающий трущобы.

В зале все и вся находилось в беспрестанном движении. Деньги и билеты перелетали через стойку.

За стойкой орудовали Высокая Задница и ее сын Джоэль. Еще человек двадцать покупали билеты и следили за соревнованиями на больших экранах. Одновременно шло не меньше двух гонок.

Гонки транслировались со второй планеты в нашей системе, носящей название Ссслрдсст’т, — болотистого мира, контролируемого сирианцами. Гонки псевдодельфинов по реке, изобилующей псевдохищниками, стали любимым развлечением сирианцев. Впрочем, гигантские крабы способны ставить на что угодно.

Миллар сделал несколько небольших ставок. Проиграл.

Но Стив Хсиао выиграл много. Получил прибыль восемь к одному. Все хлопали его по спине.

Я кивнул на дверь, и Миллар последовал за мной к выходу. Мы шли несколько кварталов молча, затем он спросил:

— Каковы наши планы?

И я понял, что зацепил его.

— Как вы могли слышать, наши войска недавно захватили кое-какое белатринское коммуникационное оборудование.

— Слухи ходят.

— Так вот, один из солдат, участвовавших в операции, недавно «вышел в отставку» на Новый Марс. Зовут его Джоко. Когда он сюда прибыл, он был совсем сдвинутый — слышал голоса. И мы его по возможности избегали. Ну, знаете, как это бывает?

Миллар кивнул. Человек космоса…

— Он начал покупать всякий технический лом — обугленные сирианские навигационные установки, шахтные лазеры, всякую всячину. Ну, каждый и кинулся со своим барахлом нажиться за счет бедного дурачка. Каюсь, я сам продал ему сломанный кухонный таймер. Но совесть меня кольнула, и я его спросил, что он делает, а он сказал, что делает установку для просмотра гонок. Я решил, что лучше будет притвориться, будто я что-то вижу на перегоревшем мониторе. Ну, пошел я за ним и посмотрел гонки. Это была не прямая трансляция с трехминутной задержкой со Ссслрдсст’та, вроде той, что мы смотрели в конторе. Это были гонки, которые должны были начаться через два часа.

— Тахионный приемник, — сказал Миллар.

— Предположительно, белатринский флот получает сообщения из будущего, и мой искалеченный дружок на свой безумный лад проник в их тайну. Я рысью помчался в контору и превратил свои три кредита в три тысячи.

— Но если это случилось несколько недель назад, то почему вы сегодня опять на нуле?

— Когда я вернулся к Джоко, оказалось, что в его тахионном приемнике расплавилось несколько деталей. На ремонт ушли все мои денежки, и еще не хватило. Вот я и хотел взять Эмбоя в долю.

— Вчерашнего пьяницу?

— Теперь-то я понимаю, что это не лучшее решение. Кроме того, он вроде меня, совсем пустой. Мы сидим на богатейшей золотой жиле в галактике и не можем даже купить себе лопаты.

— А какую долю получит поставщик лопат?

— Я обеспечиваю связи, вы делаете ставки, мы делим выручку фифти-фифти.

— Фифти-фифти звучит не слишком привлекательно. Мне больше подойдет восемьдесят к двадцати.

— Послушай, парень, ты не смог бы извлечь из этого дела прибыль, не будь меня. Я не только обеспечу тебя информацией, но и заткну твою жирную земную задницу на ближайший корабль, отходящий отсюда. Оставаться здесь после того, как ты сорвешь банк, может оказаться вредно для здоровья. Фифти-фифти, — сказал я.

— Семьдесят к тридцати, — сказал он.

— Шестьдесят к сорока, — сказал я.

— По рукам. Пойдем посмотрим твое чудо техники.

— Завтра. Мне нужно осторожно подъехать к Джоко. На войне его здорово тряхнуло — мы к нему вот так запросто не ходим. Завтра будет малая гонка, так что ты можешь проверить установку. Большая гонка ожидается послезавтра. Тогда-то ты и получишь свое. Мы разделимся, и ты отчалишь с планеты очень богатым человеком.

— Очень богатым человеком, — повторил он.

Я вышел из отеля и, убедившись, что он за мной не следит, отправился в квартиру Эмбоя. Тот должен был построить штуковину, то есть нацепить на обычный монитор столько всяких чудных приспособлений и примочек, сколько на него поместится.

Когда я вошел, квартирная хозяйка Эмбоя вручила мне конверт.

— Он уехал утром. Это для вас.

В записке говорилось:

Дорогой Корки!

У меня дурное предчувствие насчет этого дела. У видимся позже.

Эмбой.

Сукин сын. Теперь мне придется провести еще одну бессонную ночь, сооружая штуковину.

Я прочитал мантру, подзаряжающую адреналиновые железы. Если придется еще некоторое время поддерживать такой же уровень стресса, то всю заработанную наличность мне суждено истратить на новое тело.

Дурное предчувствие. Боже! Эмбой всегда был ненадежным. Я поблагодарил хозяйку и поспешил домой сооружать штуковину.

Мне пришлось раскурочить все мои немногочисленные бытовые приборы и даже кое-что из встроенного оборудования. Я подсоединил то к этому, здесь и там натыкал лампочек, подключил старинный голографический шахматный автомат к прибору для выращивания йогуртной культуры. Я вмазал туда шаманскую статуэтку с Беми III и миниатюрного обучающего робота с Гебо II. Я работал в состоянии, близком к трансу.

Наверное, недосып разбудил во мне скрытые до той поры эстетические импульсы. На рассвете моя странная псевдоустановка выглядела как надо.

Я позвонил Эду Париварто. Он должен был сыграть роль Джоко. Миллар мог запомнить его в баре, но это было неважно. Миллару все равно предстояло улететь вместе со своей тургруппой. Корабли, курсировавшие по нашей системе, отходили ежедневно, но лайнеры, направлявшиеся к земной метрополии, стартовали раз в месяц. Это помогало объегоривать баранов без последствий.

Я зашел за Милларом вскоре после ленча и постарался напустить как можно больше тумана. По дороге к моей квартире я заставлял его озираться через плечо, обшаривать одежду в поисках микродонов, говорить шепотом. Словом, он был готов к встрече со старцем в пещере.

Эд, сидящий в позе лотоса среди мерцающих огней и неясного жужжания, производил сильное впечатление. Я даже забеспокоился, не слишком ли он узнаваем в созданном мной антураже. Когда Миллар вошел в комнату, я в первый и последний раз увидел на его лице улыбку.

— Вот человек, о котором я тебе говорил, Джоко, — сказал я.

Эд заулыбался своей идиотской ухмылкой.

— Пожми Джоко руку, Сэмюэль.

Миллар приблизился и с видимым отвращением пожал руку Джоко.

— Сэмюэль хочет посмотреть скачки, Джоко.

Эд нажал пару кнопок, которые я ему показал.

Через несколько минут началась передача, которую отредактировала Высокая Задница.

Миллар смотрел на экран довольно равнодушно. «Что ж, — подумал я, — ему станет интересно через пару часов».

Передача кончилась. Миллар обменялся с Эдом рукопожатием, и мы направились обратно в контору.

Миллар задал всего один вопрос:

— Почему сирианцы называют своих псевдодельфинов традиционными английскими именами?

— Это старый обычай. Азартные сирианцы ничего не знали о гонках, пока земляне не научили их этой игре.

И это, мальчики и девочки, сущая правда. Если хотите кого-нибудь надуть, старательнее делайте Уроки. Любое авторитетное лицо в «Сплендиде» подтвердило бы эту информацию, вздумай он ее проверить. Поощряйте любознательность лохов. Когда их бестолковое расследование докажет правоту ваших слов, воображение довершит начатое вами.

Миллар поставил пятьдесят кредитов на Морскую Свинку и чуть не сорвал банк. Он был готов к большой афере.

Когда я на следующий день зашел за Милларом, он играл с какой-то маленькой игрушкой. Несколько проводков и стеклянные шарики — она напоминала бемианский абак. Он, казалось, с головой ушел в свои вычисления. Мне не хотелось его беспокоить. Я надеялся, что он прикидывает, сколько денег поставить, и хотел дать ему время остановиться на большой красивой цифре. Когда мне показалось, что он наконец пришел к определенному результату, я окликнул его.

Миллар поднял голову от игрушки, и на какое-то мгновение я был ошеломлен силой его взгляда. Серый свет, вырывавшийся из его глаз, не был ненавистью, или жадностью, или любой из человеческих эмоций, которые я знал. Некоторое время мне казалось, что меня затягивает в эти скважины серого света. Я просто не мог заставить себя отвести глаза. Он опустил взгляд, и я, освободившись от наваждения, раза два моргнул. Мне захотелось вновь присмотреться к этому человеку — убедиться в том, что он — тот самый слабовольный баран, которого я вознамерился кинуть. Абака больше не было видно: Миллар как-то незаметно для меня ухитрился его спрятать. Меня настораживает подобная ловкость рук. Если речь не идет о репертуаре иллюзиониста в варьете, то это может означать привычку к карманному оружию. Я взял на заметку просигнализировать Высокой Заднице, чтобы она просканировала его на предмет оружия, когда он войдет в зал. Впервые я начал сомневаться в непогрешимом чутье Высокой Задницы.

Я предложил ограничиться тремя гонками, чтобы не вызывать подозрений. Миллар может сделать небольшие ставки в двух первых заездах и проиграть, а затем, громко посетовав на то, что его отпуск заканчивается меньше чем через час, поставить всю пачку на последнюю гонку.

Монитор Джоко показал, что в первом заезде выиграет Соня Том, во втором — Сэм Шламбергер, а в третьем, ко всеобщему удивлению, — восемь к одному — Первый Пловец Уатта.

Миллар мрачно поблагодарил Джоко за шоу. Мы направились в контору.

Войдя, я сделал знак Высокой Заднице, и она просигналила в ответ, что у Миллара нет никакой техники. Как это может быть, чтобы не было никакой техники? У всех что-нибудь да есть, особенно у туристов.

Он поставил двадцать кредитов на первую гонку и проиграл. Он поставил десять на вторую и проиграл. Затем (с соответствующими причитаниями) поставил ошеломительные три тысячи пятьсот кредитов на Первого Пловца Уатта. Это превосходило мои самые смелые ожидания. Как только началась трансляция (еще одна фальшивка — разумеется, победить должен был Первоклассный Сью), я выскользнул из двери. Моим намерением было спрятаться в читальне колледжа на пару часов. К тому времени Миллар уедет.

Я решил почитать что-нибудь о местных руинах. Всегда полезно освоить туристический жаргон.

Когда лет двести назад на Новом Марсе основали колонию, руины были признаны достаточно интересными, чтобы привлечь группу археологов с Земли, из университета Старого Чикаго. Приземистые строения были сделаны из квадратных базальтовых балок. Многогранные формы комнат, например, девяти- и десятигранные помещения, не имели аналогов ни в одном из известных типов архитектуры, хотя эксцентричный (а ныне полностью дискредитированный) профессор Уильям Циммерман предположил, что они напоминают руины, обнаруженные в Нан-Мадоле на Земле. После двух десятилетий интенсивных исследований ученые пришли к трем заключениям. Первое: возраст руин составляет свыше двухсот тысяч стандартных лет. Второе: невозможно представить, что за особи в них обитали. Третье: скорее всего это были примитивные твари, иначе они до сих пор были бы где-нибудь поблизости.

Измучив себя археологией, я перешел к самой популярной теме: к войне. Война шла на противоположной стороне границы, поэтому вызывала лишь любопытство. Бывали дни, когда мы ненавидели Землю и надеялись, что земляне потеряют половину своих колоний. Пусть Белатрин захватит Землю. Но сегодня мои фронтирские чувства дремали. Я мог думать только об одном. Деньги. Моя доля (после компенсации расходов) составит около трех тысяч кредитов. Это поможет мне вести образ жизни, к которому я привык за два года пребывания на планете. Три томительных часа наконец окончились.

И я направился в контору за своей долей. Оставался, конечно, шанс, что Миллар не уехал. Прежде такого не случалось, любой землянин скорее согласится потерять состояние, чем провести месяц на этой жуткой планете — с таинственными руинами или без оных. Но у Церкви был запасной план в виде мальчиков Заркова, двух здоровенных свирепых наемников. Если Миллар предпримет какие-нибудь действия, не подобающие такому барану, каковым он является, то мальчики Заркова мгновенно распылят его на атомы.

Входя в зал, я уже мысленно тратил свои деньги и издевался над параноиком Эмбоем.

Переступив порог, я услышал два громких хлопка. Пробки от шампанского. Мои денежки лежали перед Высокой Задницей красивой стопкой. Это была лучшая афера, прокрученная Церковью. Одной рукой я пересчитывал деньги, а другой поднимал бокал синтетического новомарсианского шампанского.

И тут вбежал Эд.

— Мистер Каллин, этот человек, он вообще-то устроил в вашей квартире разгром.

Стало быть, Миллар не отправился покорно на туристический корабль. Впрочем, он мог бы три раза разнести мою квартиру в щепки, и я все равно не остался бы внакладе; но, черт возьми, это было дело принципа. Я кивнул мальчикам Заркова (и Высокой Заднице, которая обожала драки), и мы приготовились добраться до моего дома и поджарить барашка.

Эд (или Миллар) оставил дверь раскрытой. В коридоре мерзко пахло — в случае нужды вы можете воспроизвести подобный аромат, смешав в равных пропорциях горячий деготь и свежие нечистоты. Мы ворвались в квартиру с оружием наготове.

То, что мы обнаружили внутри, стало причиной моей необычайной популярности во всех средствах массовой информации галактики (во всяком случае, в секторах, контролируемых землянами и сирианцами). Впоследствии все здание, где находилась моя квартира, и я сам в придачу были отправлены на Землю, где нас долго потом прощупывали, выстукивали и сканировали.

Первое, что я увидел, была лужа красно-коричневой жидкости на полу. Как позже постарался объяснить Эд, Миллар вернулся в мою квартиру, некоторое время манипулировал со штуковиной, а потом просто растаял. В луже мы обнаружили несколько костей человеческой руки, три стеклянных шарика и титановую трубочку, содержащую свиток платиновой фольги, и еще три тысячные купюры. Свиток представлял из себя лучшую художественную работу по платине, известную в обитаемой вселенной. На свитке содержалась надпись обычной красной эмалью, которой была придана гибкость посредством неизвестного процесса, до сих пор заставляющего земных химиков вскакивать по ночам. Надпись гласила:

Дорогой мистер Каллин!

Надеюсь, дополнительные кредиты возместят урон, который мой «отъезд» нанес вашей квартире. Возможно, вы пожелаете поделиться с мистером Эмбоем Файерстедом, который благодаря некой скрытой психической чувствительности слишком много сумел понять о моей подлинной сущности.

Я прибыл на Новый Марс, чтобы произвести исследования для настоящей серьезной игры. Новый Марс, это я могу сказать вам практически с уверенностью, является родиной белатринцев. Подобно моей расе, они имели обыкновение пользоваться телами. Я хотел изучить их корни. Ваша афера — за которую я не могу найти достаточных слов благодарности — неожиданно дала мне столько сведений о человеческой природе, что я сумел предсказать исход человеческо-белатринской войны с вероятностью девяносто процентов и дату ее окончания с вероятностью шестьдесят процентов. Меня ждет огромный, невероятный выигрыш — я приобрету нечто более сложное, мощное и прекрасное, чем деньги, но аналогии уместны, и вы сумеете понять мое возбуждение.

С наилучшими пожеланиями,

Сэмюэль Миллар

Я сообщил властям, которые сначала не поверили — кто поверит старому аферисту? Но платиновый свиток и омерзительная слизь заставили их пересмотреть свое отношение.

Разумеется, вы всего этого не могли не видеть, где бы вы ни жили. Как только меня не называли, начиная от суперпредателя и кончая идиотом, который дал себя обставить неизвестно кому неизвестно откуда, и даже спасителем, выявившим тайную (и, возможно, коварную) силу, вмешивающуюся в дела человечества. Много было написано (передано), протелепатировано о том, как много мы могли бы узнать о Белатрине, если Новый Марс и впрямь является их прародиной.

Земные власти оставили мне полученные деньги, что было хорошо, ибо мне предстояло начать новую жизнь в новом мире. Немало людей спятили из-за острой фрустрации, которую они испытывали при мысли о том, что загадочное нечто уже знало исход войны. События, связанные с моей аферой, породили несколько религий, которые толковали происшедшее либо с абсолютным оптимизмом, либо с абсолютным пессимизмом. Другие, веря в то, что Миллар — это белатринский шпион или экстрасенс, со всей страстью отдались войне.

Во что же верю я сам? Я думаю, что Миллар — тот, за кого себя выдавал, то есть крупный, очень крупный игрок со временем. Но, по-моему, он немного лукавил. Я полагаю, что, оставляя мне свиток, который так перевернул весь ход событий, он стремился изменить порядок вещей. Бьюсь об заклад, это было против правил. Это было маленьким обманным движением, ускользнувшим от внимания крупье.

Единственное, чего я не могу сообразить: в чью пользу он изменил события — в нашу или в свою?

Джон Де Ченси

ДЕСЯТИНА

Он не заметил боевика из ИРСа, сидящего рядом, так же, как едва обратил внимание на привлекательную блондинку, расположившуюся напротив, пока она к нему не обратилась:

— По берегам этих рек раньше стояли мельницы. Теперь здесь одни лишь казино.

— Ага. Просто поразительно.

До ушей доносились тысячи различных шумов: звон колокольчиков, жужжание зуммеров, свист, звон, лязганье — какофония, в которой задавали тон игральные автоматы. Тут и там раздавались стоны, вырывавшиеся из груди несчастных, которые скармливали последние десятидолларовые жетоны одноруким бандитам, обманывавшим их ожидания.

— Раньше крупье были людьми. Теперь они все компьютеры.

— А разницы никакой. По-прежнему все шансы у казино. Я еще останусь.

— Крупье берет карту… крупье платит двадцать.

У него было только девятнадцать, и он нажал кнопку «ЗАГНУТЬ».

— Тебе везет так же, как и мне. Я здесь провела целый день и, кажется, до конца месяца не надышусь свежим воздухом.

Он пожал плечами.

— Я не новичок в Тэп-Сити.

— Ну да, человек бывалый. Однако ты выигрываешь больше, чем проигрываешь. Должно быть, у тебя есть система.

— Разумеется.

— Кстати, тебя не раздражает моя болтовня?

Он повернулся и посмотрел на нее. Она была хороша. Вообще-то даже слишком хороша.

— Ты случайно не шлюха? Только без обид.

— Да нет, все в порядке. Их здесь и правда полным-полно.

— Ты много играешь?

— Да здесь и делать-то больше нечего, — сказала она. — Обычно я немного теряю, но в этом месяце мне что-то не везет.

— Да и я здесь не разбогател. К черту этот «блэк джек».

— Точно.

— Хочешь выпить?

— Почему бы нет.

Они прошли мимо зоны для игры в кости. Это была обширная площадка, на которой подскакивали гигантские розовые кости и катались динозавры, раскрашенные в стиле Мондриана или Поля Кле. Рядом возвышалась рулетка — огромный футуристический пончик, вращающийся, как космическая станция.

Около него притулился традиционный рулеточный стол для тех, кто не признавал новшеств, однако в роли крупье выступал однорукий робот.

Bap был переполнен. Они отыскали два стула.

— Что ты пьешь?

— Белый цинфандель.

— А я буду «Корону» с лаймом… Нет, подождите. Пусть будет скоч, двойной, без содовой.

Официантка кивнула и отошла.

— Хорошо, хоть здесь у них обслуживают люди, — сказала блондинка.

— Меня зовут Бланчард. Рик Бланчард.

— Эрин Таглиорон.

Он криво усмехнулся.

— Извиняюсь. То еще имечко. А чем ты занимаешься, Рик?

— Профессиональный игрок. Во всяком случае, последние несколько лет.

— Не хочешь рассказать мне о своей системе, а?

— Для себя я называю это «шарканьем». Это немного похоже на танец.

— Правда? Экстрасенсорная система? Я о таком слышала. И как, работает?

— Я никогда не выигрываю много, но выигрываю постоянно. Много выиграть не удается, поскольку у системы имеются внутренние недостатки.

— Почему?

Он пожал плечами.

— Трудно объяснить. Это как бы десятина. Всегда приходится платить десятину. При любой системе.

— Должно быть, круто. Что касается меня, то я просто любитель. И неудачница.

— Работаешь?

— Да, федеральным служащим. Социальное страхование.

Он сказал:

— Я как-то жил около города Секьюрити в Мэриленде.

— Я могла туда перевестись, но семья удержала меня здесь.

— А я работал на флоте. Инженером. Потом меня сократили в связи с экономическим спадом. И все… Я всегда играл… Ну, вернулся сюда, потому что здесь жизнь дешевле… История судьбы, озвученная версия.

Она покачала головой.

— Если меня сократят, не знаю, что я буду делать.

Принесли напитки.

— Все мы как-то выкарабкиваемся. Я за то, чтобы допить и пойти куда-нибудь еще.

Она спросила:

— В федеральное казино?

— Нет. Я не очень-то лажу с федералами. Хотелось бы отыскать местечко, где примут мои сбережения.

— Один из речных пароходиков?

Он залпом осушил свой стакан. Она выпила половину вина, затем, поколебавшись, допила до конца. Он достал свой мобильный телефон и проверил несколько счетов.

На крошечном экране засветились цифры.

— Осталось восемьсот, и с собой у меня немного наличности. Достаточно, чтобы прожить пару дней, но мало для дела. — Он положил на стол пятьдесят долларов за выпивку.

— Давай соединим наши ресурсы. Вот еще тысяча наличными.

Он взял банкноты и сложил их со своими.

— Уже лучше. Готова?

Она достала свой большой кошелек.

— Рик, давай прокатимся на пароходе.

— Хороший кошелек.

— Спасибо.

В воздухе стояла густая смесь пряных осенних ароматов и дымка, тянущегося от прибрежных лачужек. Казалось, если задеть небесный свод, он зазвенит, словно голубой хрустальный колокольчик.

На стоянке возле казино они уже собрались было сесть в его «Хан-Лектру», когда Эрин внезапно с силой оттолкнула его.

— Ложись, — закричала она, падая.

Он последовал ее примеру. Пуля ударилась в заднее стекло его «Лектры», включив сирену тревоги. Он перекатился, встал на колени, пополз между машинами и, отыскав подходящую точку, достал небольшой автомат. Теперь у него хватило смелости осмотреться, чуть приподняв голову над сверкающим черным капотом.

Он никого не увидел, но знал, что это были люди ИРСа. Только они способны так упорно выбивать старые долги.

— Эрин! — Ее не было видно.

— Я в порядке. Кажется, он ушел.

Подождав еще минуту из осторожности, он встал, засовывая миниатюрный автомат в кобуру, укрепленную на плече. Она ждала возле «Лектры», горько улыбаясь.

— Вечно меня судьба сводит с опасными людьми, — сказала она.

— Черт, я вовсе не опасен. Вот тот парень — да.

— Это первая попытка?

— Вторая.

— ИРС?

— Ага. А как ты догадалась?

— Узнаю их почерк.

Он осмотрел заднее стекло. Прозрачный углеродный композит прекрасно отразил пулю, лишь крошечная звездчатая отметина напоминала о выстреле.

Он открыл перед ней дверь, и она забралась внутрь. Проведя антиминную проверку, он завел мотор. Пока нарастало напряжение в электросети, он заметил, что за время его отсутствия автоответчик не зарегистрировал никаких сообщений, не было и поступлений электронной почты. И это радовало.

— Они не пытались конфисковать твою машину?

— Им этого мало.

— Сколько же ты им должен?

— Боже! Со всеми процентами, штрафами… — Он пожал плечами.

— А больше никто не наезжал? Может, Шайлок?

— Нет. Все выплачено, насколько я знаю. Давай выбираться отсюда.

Он выехал со стоянки и направился по Речному бульвару на восток, к городу.

— К черту пароход, — сказал он. — Что-то я не расположен к совместным круизам с собственным убийцей.

— Разумно. Тогда куда?

— Поедем в город и посмотрим.

— Рик Бланчард — это твое настоящее имя?

— Нет.

— А какое настоящее?

— Кальдер Гриффин.

— Это правда?

— Нет, но сойдет. Пока мы разговариваем, я перебираю свои удостоверения личности.

— Кальдер. Хорошее имя.

— А ты уверена, что тебе нравится называться Эрин Таглиорон?

— Но меня действительно так зовут.

— По-моему, можно придумать что-нибудь получше. Кстати, ты не разглядела, как выглядел боевик?

— Не особенно. Серая рубашка и джинсы, вот и все, что я заметила. И, кажется, у него светлые усы.

— О’кей, этого довольно.

На другой стороне антрацитово-черной реки теснились небоскребы. Машина проехала мимо старого стадиона, похожего на белого цементного слона. Ни одна команда высшей лиги не претендовала на него, и стадион выглядел захламленным, молчаливым и пустынным.

Они переехали реку по мосту, въехали в город, миновали Хилтон и повернули к расположенному рядом гаражу. Он дал кассовой машине просканировать свой автомобиль. Наконец загорелась надпись: «ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЕЗЖАЙТЕ», и он закружился между рядами припаркованных машин. Их было много. Казино и игровые салоны вернули окраинам города жизнь. «ОПАСАЙТЕСЬ ТЕРРОРИСТОВ» — предупреждала другая надпись. «В СЛУЧАЕ НАПАДЕНИЯ ОСТАВАЙТЕСЬ В МАШИНЕ И ЗОВИТЕ НА ПОМОЩЬ» — пророчески призывала еще одна.

— Надо зарегистрироваться?

— Ну да. Не возражаешь?

— Конечно. Ты неплохо живешь.

— Я живу сегодняшним днем.

— Везунчик.

— Такая жизнь.

Он сгрузил свой чемодан и сумку с одеждой в фойе отеля. У регистрационной стойки его новое удостоверение личности и кредитная карточка не вызвали никаких вопросов, что доставило ему огромное удовольствие. Система позволяла ему изменять данные в свою пользу. В большинстве случаев это срабатывало.

Сработало и сейчас. Регистратор просканировал его радужную оболочку и вызвал посыльного. Тот выбрался из своей ниши и подкатил к ним. Дик показал на свои вещи. Посыльный зажужжал, запищал, подхватил вещи и понес их по назначению.

Номер был отличный: большая гостиная с баром и кухней, две спальни.

Это произвело на нее впечатление.

— Больше, чем нам нужно.

— Я приму душ.

Он взял с собой в ванную мобильный телефон и, пока горячий душ заполнял комнату паром, сделал несколько звонков — заказал кое-что, набирая по мере необходимости номера счетов.

Завершив дела, принял душ и побрился. Халата у него не было, и пришлось завернуться в полотенце.

Эрин лежала на кровати обнаженная, при его появлении ее рука отскочила от пушистого светлого треугольника внизу живота. Она улыбнулась немного виновато.

Это зрелище охладило его.

— Мои вещи доставили?

— Да. Они тебе срочно нужны?

— Да нет. Почему ты спрашиваешь?

— Мне не хотелось бы ждать до вечера.

Он кивнул.

— Ты проститутка?

— Нет. — В ответ на его пристальный взгляд, она сочла нужным продолжить: — Правда, нет. Не шлюха, не проститутка.

Он вновь кивнул, скидывая полотенце.

— О’кей.

Когда они закончили, он встал, забрал сумку с одеждой и вернулся в роскошную ванную, чтобы вновь принять короткий душ. После этого он оделся: крахмальная рубашка с запонками из оникса, черный смокинг, черный галстук, фирменные кожаные туфли.

Когда он вышел, она все еще одевалась, так что ему пришлось убивать время, читая журнал.

Собравшись, она спросила:

— Куда мы идем?

— Сейчас мы поужинаем в отеле, пойдем в холл и поиграем там в баккара. Затем тихонько переберемся в фойе, выйдем из отеля и сядем в поджидающий нас лимузин, который я арендовал. До Вегаса шесть часов лету. Ты можешь уехать?

— Вообще-то я в отпуске. Поеду с удовольствием.

— Отлично. Идем.

Они проделали все, как он сказал.

В холле было мало народу, и это сделало их исчезновение более подозрительным, чем ему хотелось бы.

— Ты оставляешь свои вещи?

— Я не сомневаюсь, что за нами следили вплоть до отеля.

Лимузин, белый «Мерседес»-турбо, поджидал на стоянке такси. Поперек багажника шла мигающая надпись: «ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ЧЕЛОВЕКУ НЕ РАЗРЕШАЕТСЯ САДИТЬСЯ ЗА РУЛЬ».

— Почему ты думаешь, что сейчас он за нами не следит?

— Не заметил его поблизости.

Лимузин с автопилотом перевез их через реку по туннелю, промчался по бульвару и повез по убогим пригородам. Движение для этого времени дня было небольшим.

Он долго вглядывался в заднее окно. Наконец повернулся вперед и глубоко вздохнул.

— Похоже, он проморгал наш уход.

— Или позвонил напарнику.

Он покачал головой.

— ИРС нанимает боевиков-одиночек, они редко работают в команде.

— Я слышала, Конгресс опять наезжает на боевиков.

Он пожал плечами.

— Это и так незаконно. Но поскольку выбивалы из ИРСа работают из процентов…

— Они становятся отчаянными.

— Ты тоже?

— Нет. Я на зарплате.

— Счастливое исключение.

Бесшумный лайнер мягко вонзился в розовеющий западный небосклон, украшенный перистым узором. Большинство мест в салоне было занято. В самолете работала интерактивная связь, но они не стали к ней подключаться. Вместо этого Рик играл с автоматом в покер, а Эрин наблюдала за игрой.

Понемногу он начал выигрывать. Покерная программа сдала ему три выигрышных набора кряду — четыре короля, три одной масти и полный дом — дамы и четверки. Затем, в развитие успеха, он вытянул третьего туза, набор бубей и собрал все десятки. Далее выпали две проигрышные комбинации, потом к нему вновь вернулась удача.

— Что-то начинается, — сказал он. — Я это чувствую.

— Тасование?

— Маленький танец, да.

— Подходящее местечко для танцев.

— Не хуже других.

Он переключился на «блэк джек» и стал постоянно выигрывать. К концу полета авиалиния оказалась должна ему 17 тысяч долларов.

— Миленькая курочка с золотыми яйцами, — сказал он.

— Ага. А зачем тогда Вегас?

— Виг.

— Это лучше?

— Выше шансы. Например, при игре в кости они больше не запрещают змеиных глаз или шестерок на «не пройдет».

— Но тогда они должны проигрывать уйму денег.

— А как, по-твоему, им в наши дни выдержать конкуренцию? В противном случае Вегас превратится в город-призрак.

— Значит, они на чем-то еще отыгрываются.

Он хихикнул.

— Разумеется, регулируя игральные автоматы и все прочее, что в их силах. Но не кости… во всяком случае, не постоянно.

— Ты кидаешь кости?

— Когда разгорячишься, просто необходимо что-нибудь кинуть.

— Или кого-нибудь, — сказала она.

— Если только… — он осекся.

— Что?

— Если Вегас не переменился ко мне.

После этого они молчали до самой остановки самолета на посадочной полосе.

В здании аэропорта он купил ей новое платье — алый чехол, короткий, очень сексуальный. Туфли в тон и бирюзовое ожерелье очень шли к нему.

— Стоило ли? Нам могут понадобиться эти деньги.

— Я чувствую, что мне везет. — Он бросил пятидолларовую монету в игральный автомат, стоявший у двери магазина. Картинки крутились, крутились, а когда замерли, экран показал три сердечка, после чего машина выплюнула сто долларов.

— Видишь? — Он заметил, что волосы у нее светло-русые.

Она изогнула брови.

— Вижу. Классная система.

Они взяли такси до города, зарегистрировались в «Парамаунте» и получили номер люкс. Это обошлось им недорого. Вещей у них с собой не было, поэтому они просто вошли, оставили свои плащи и тут же покинули номер.

Самой крутой игрой здесь были виртуальные кости. Он тянул время, делая небольшие ставки, в основном на «не пройдет», пока не подошла его очередь кидать. Он кинул.

Проиграть он не мог, и золотое яичко продолжало расти, но выигрыши начали снижаться вдвое.

— Дядя Сэм за работой, — пробормотал он. — Занялся бы лучше чем-нибудь другим.

— Есть еще местные налоги и налоги штата, — напомнила она.

— Сколько они берут — от десяти до двадцати процентов? Гроши.

— Эй, пижон, ты собираешься бросать или как?

Он повернулся и тяжелым взглядом посмотрел на говорившего, поправляя при этом ВР-перчатку.

— Кати его! — выкрикнул еще кто-то.

— Хорошо.

Он сделал бросок, запустив гигантский меховой кубик скакать по долине вплоть до гряды холмов, видневшейся на горизонте. Кубик с громом отскочил от скал и загрохотал обратно, пока не остановился, упав на одну из граней. На дисплее появился результат: ЕСТЕСТВЕННО!

Вспыхнули огни, выстроились нули выигрыша.

Он играл около часа, выигрывая и проигрывая, но первое случалось чаще последнего примерно в два раза.

Было очень трудно остановиться на этой полосе везения, но сделать это было необходимо. Он слишком много уступал федералам. Поэтому он понемногу прекратил «шарканье» и ушел, не дожидаясь, пока стол начнет ставить против него.

— Все? — спросила она, зевая. Ее волосы вновь потемнели.

— Нет. Сейчас пойдем за настоящими деньгами. Хочу сорвать банк.

Она вновь зевнула и осушила стакан.

— Во что будем играть теперь?

— Опять в кости, но нужно найти передвижное казино. Еще немного, и сканеры ИРСа меня засекут.

— А ты знаешь такое заведение?

— Да, парень по имени Капорелл держит передвижное казино в пустыне. То есть иногда оно передвигается. Но большую часть времени стоит на месте.

— Дай мне сходить в комнату для девочек, и я в твоем распоряжении.

Они уехали из «Парамаунта» на лимузине. Со всех сторон их обступали огни Лас-Вегаса. Ночь была сухой и теплой, с ароматом дымящегося пиньона, долетавшим из пустыни.

— Расскажи мне побольше о системе. О «шарканье».

Он смотрел в окно.

— Нечего особенно рассказывать. Игра — это всегда шансы, вероятность. Бывают высокие шансы и низкие шансы. Какие шансы выкинуть в кости семерку семь раз подряд?

— Не знаю. Очень низкие.

— Верно. Поэтому мы все в мире знаем… ты знаешь… что это было бы странно. Хотя такое случается. Ты можешь выкинуть семь семерок. Это возможно. Мало вероятно, но возможно. Поэтому ты делаешь вот что — ты меняешь миры. Делаешь маленький шаг в сторону. Шаркаешь ножкой.

Она улыбнулась, кивая.

— Понятно.

— Конечно. Это просто. Не спрашивай меня как, но я это делаю. Я не могу воздействовать на кости. Не могу видеть, какая карта выпадет следующей. Это совсем иные способности. Все, на что я способен, это сделать шаг в сторону, в мир, который отличается от нашего совсем немного, но отличается. А разница эта заключается лишь в том, что кубики всегда надают семеркой вверх.

— Четко, — сказала она. — А что происходит с миром, который ты оставляешь позади?

Что-то изменилось с ее лицом. Стало тоньше?

Он пожал плечами.

— Не знаю.

— А вернуться можешь?

— Нет. Я пытался. Я просто продолжаю «шаркать». И мир меняется, меняется. С каждым разом он становится все более странным. Но это и есть десятина.

— Ах, вот оно что! — Она глубокомысленно кивнула.

— Один парень как-то объяснял мне это с позиций квантовой физики. Всевозможные миры существуют, все равны. Но некоторые более равны, чем другие.

— И ты можешь делать это постоянно?

— He-а. Это приходит и уходит. Возможно, это хорошо. Не знаю, что бы случилось, если бы я мог «шаркать» в любое время, когда захочу.

— Это находит как озарение?

— Да, как удача. И, конечно, иногда я выигрываю просто наудачу. Вот так мне удается поддерживать себя на плаву.

Городские огни удалялись, начиналась пустыня. Они въехали в какой-то весьма процветающий населенный пункт, где сельские дома превратились в настоящие особняки.

— Вот этот дом, водитель.

Водителя, конечно, не было, но голос ответил:

— Пожалуйста, скажите точно, где остановиться.

— У этих ворот.

Два человека в спортивных костюмах вышли из темноты и спросили, могут ли они быть полезными.

— Мы хотим немного развлечься.

Тот, что побольше, сказал:

— У нас хорошая игра в кости, если вы ищете именно этого. Лучшие шансы в городе.

— Именно это мы и ищем.

Другой человек подал знак, и ворота открылись. Лимузин прокатился по закругленной дорожке и остановился под навесом у парадной двери.

— Не забудьте кошелек, — сказал лимузин.

— Я никогда не забываю кошелек, — сказала Эрин, выскальзывая из машины.

Он вставил свою карточку в прорезь, добавил чаевые и захлопнул двери лимузина.

Вооруженный до зубов охранник развязно поприветствовал их.

— Сюда, ребятки.

В доме шла вечеринка. Во всех комнатах люди выпивали, болтали, толпились вокруг столов с закуской. Грохотала ритмичная музыка.

— Вниз, — сказал охранник.

— Только наличные?

— Только наличные.

Они спустились по стальным ступенькам и оказались в огромном цементном подземном бункере. Переборки были разобраны и заменены стальными опорами. Довольно мерзкое местечко. Здесь было множество людей, которые занимались чем-то странным. На всех были какие-то забавные очки.

— Ты уверен, что это не дурдом? — спросила Эрин.

— Нет.

— Но ты бывал здесь раньше?

— В определенном смысле.

Администратор подал им очки, которые они надели, после чего все стало понятным. Подвал теперь сразу превратился в высокотехнологичный парк развлечений, полный красок и движения. Просторный пол перед ними был расчерчен радужными красками для двойной игры в кости. Игровую площадку окружали джунгли, которые пахли, выглядели, шевелились и рычали, как настоящие джунгли. Движения людей стали осмысленными. Они играли в кости. Помимо игроков и понтеров здесь были крупье, сборщики, наблюдатели и кассиры.

Он вскоре включился в игру, бросая кости и выигрывая. Когда кости останавливались сами, происходили разного рода вещи. Например, раздавались всевозможные крики из джунглей: визг, рев, фырканье, вой и тому подобное, а небо прочерчивала молния.

Однажды показались змеиные глаза, огромный питон скользил и извивался в подлеске. Но это только однажды. В остальных случаях он зарабатывал очки, когда кубики на что-нибудь наталкивались.

Толпа была в виртуальных нарядах: мужчины в белых тропических костюмах, женщины тоже в белом, в больших белых шляпах с вуалями. Над головами вращались вентиляторы, свисающие с бамбукового потолка.

Он сделал бросок.

— Ставлю на девять, на девять ставлю.

Кости были как кости, только больше. Они реалистично стучали, подпрыгивая по «столу», и ударились о заграждение из слоновьих ног.

— Девять, он угадал свои очки! Победитель!

Он постоянно выигрывал в течение часа, стопка наличных у его конца стола вздымалась все выше. То и дело раздавались крики и команды, ставки делались, ставки выигрывали.

Внезапно, без предупреждения мотив джунглей исчез, сменившись плоскостями из неоновых светотеней, очень стильных, очень абстрактных.

— Что случилось? — спросил он у администратора.

— Заведение меняет кости, — сказал ему человек в белом костюме.

Кости теперь стали иными, из чистого хрусталя, помеченные птичьими глазками.

— Пытаются сломать тенденцию?

Администратор ухмыльнулся.

— Конечно.

Он продолжал выигрывать, а краски слоились, разбегались и скручивались, гудели клаксоны, над головой раздавалось хлопанье огромных крыльев. Когда он выиграл миллион за один бросок, взорвались звезды. Он не обратил на это внимания.

Трещал и катался шарик пинбола, подбрасываемый огромными рычагами.

— Отвлекают внимание, думают остановить меня, но это им не удастся.

Им не удалось. Он выигрывал, и выигрывал, и выигрывал, и в конце концов ему осталось только одно. Послать все это к чертям.

— Сколько у него здесь денег? — спросил администратор.

— Пятьдесят пять миллионов! — закричал крупье.

— Мы не сможем покрыть такую ставку, — сказал администратор. — Винсент, заберите эти деньги… Эй, кто вы такой, черт возьми? Вы не…

Сборщик отбросил свою лопаточку и достал небольшой автомат.

— По-моему, у тебя большие неприятности, — обратился к Рику боевик с пшеничными усами. Он навел автомат на игрока.

— Вы были некомпетентны, — последовал ответ.

— Возможно. Но я заберу…

Боевик, казалось, очень удивился тому, что на груди у него появилась обугленная дыра. Он наклонил голову и внимательно посмотрел на нее, а потом уставился прямо перед собой со смешанным выражением изумления и досады. Затем он рухнул на пол, его спина дымилась.

Эрин сжимала огромный энергетический пистолет, который она теперь навела на своего спутника. У ее ног лежал пустой кошелек. Волосы стали черными как вороново крыло, а лицо потяжелело.

— Прости, Кальдер. Или как там тебя. Мы знаем твое настоящее имя.

— Нет, не знаете. Кто ты?

Она достала свое удостоверение.

— Социальное страхование. Ты задолжал прорву налогов соцстраху. Вся эта груда наличности наша.

— Каковы твои комиссионные?

— Пятнадцать процентов.

— Ты богатая женщина. Хватит на год скромной жизни.

Пока они говорили, вокруг разворачивались драматические события. Наверху залаял автомат, и в подвал ворвались люди в обтягивающих черных костюмах.

— Я вызвала подкрепление, — сказала Эрин. — Это облава. Все находящиеся здесь арестованы.

— Боевик проверял твои комиссионные. Ты обставила ИРС?

Она усмехнулась.

— Ты слышал, где я работаю? Страхование требует денег. Миллионы людей нуждаются в пособиях. Они голодают. Но, по-моему, тебе на них наплевать.

— Ты хочешь, чтобы я занял их место?

— Нет, только заплати то, что должен.

— Ты же понимаешь, не можешь не понимать, что государственная десятина давно уже превысила сто процентов? Как же ты можешь ждать от людей поддержки этого государства?

Она пожала плечами.

— Это не мое дело.

— Как ты попала в этот грязный бизнес? — спросил он.

— Девушкам тоже нужно как-то зарабатывать на жизнь.

— У меня остался один бросок, — сказал он. — Не возражаешь?

Она улыбнулась.

— Ты неподражаем. Давай действуй. Мы и это заберем.

Если было время для «большого шарканья», то оно как раз настало. Он послал сигнал в веч… или что это там было, океан возможностей, великое зачаточное смешение того, что было или будет. Он почувствовал схему танца и стал танцевать. Он танцевал так, как еще никогда в жизни не танцевал. «Большое шарканье…»

Он бросил кости, и все случилось мгновенно. Все мигнуло и изменилось. Высокотехнологичное электронное окружение исчезло, кости превратились в пластиковые кубики, которые катались по зеленому коврику, расчерченному мелом. Свет стал резким, флуоресцентным. Изменились и люди, испарились их изысканные костюмы. Это были другие люди и одновременно те же самые. Только Эрин не было.

— Семь!

Он посмотрел вниз. Сборщик подталкивал к нему все деньги с площадки. Он собрал их и пересчитал. Около двадцати пяти тысяч долларов. Доллары были какие-то странные.

— Я закончил, — сказал он крупье.

— Новый игрок! — прокричал крупье.

Он попросил привратника вызвать ему такси, и, когда оно прибыло, охранник, дежуривший снаружи, просунул голову в дверь и сообщил ему об этом. И он, и привратник получили хорошие чаевые.

На крыльце он удивленно остановился. За рулем такси сидел человек-водитель, а мотор рычал, как пьяный лев.

Боже, подумал он, неужели это двигатель внутреннего сгорания? Он понюхал воздух, почувствовал запах бензина. Интересно.

Он сел в машину и попросил водителя ехать обратно в город. Водитель что-то пробормотал, и стало ясно, что он едва говорит по-английски. Или…

Нет. Это был странный мир, самый странный из всех, с которыми он сталкивался, но не могло же зайти так далеко, чтобы здесь не было английского?

Сколько это будет продолжаться, сколько еще ему катиться по бесконечным вариантам существования? Сколько он еще протянет? Он не знал. Но это было единственное, что он мог делать, единственное, в чем он был неподражаем. Он был игрок, а игрок должен рисковать.

Сожаления. Всегда остаются сожаления. Возьмем, к примеру, Эрин. Несмотря ни на что, он по ней скучал. Ее двойникам не было числа, но она была особенная. Он страстно желал удержать возле себя хоть что-то неизменное. Он пытался и пытался, но в этой игре ему не было счастья. Миры исчезали, а вместе с ними то, что он в них любил. Это была десятина. У заведения все шансы. Победителей нет. Умные игроки проигрывают точно так же, как и болваны. Только умные игроки знают, как оттянуть неизбежное. В конце ты всегда проигрываешь. Ты «шаркаешь…», ты танцуешь, а потом расплачиваешься.

Это десятина. Всегда приходится ее платить.

Томас Стратман

БАТААНСКАЯ ИГРА

Не приходилось ли вам задумываться над тем, что делает некоторых людей способными на такие действия, которые большинству показались бы невообразимо жуткими? Мне приходилось. Задолго до того, как я получил степень в области молекулярной биологии и провел свое первое исследование изменчивости человеческой ДНК, я уже знал о существовании Травмоиндуцированной Генетической Альтернативной Реакции (ТИГАР). Ибо только наличием этого феномена можно объяснить то, что случилось с лейтенантом Ксавьером Альтербеном. И со мной.

От Батаана апреля 1943 года у меня в памяти остался лишь выжженный, изрытый воронками адский ландшафт. Имея за плечами менее шести месяцев опыта в качестве армейского офицера, я оказался в составе 31-го пехотного полка на острове Лузон как раз в начале японского наступления. После долгих четырех месяцев, когда мы с боями отступали вдоль побережья, небольшая группировка измученных людей была оставлена удерживать Батаанские высоты. Обстрелы, бомбардировки и голод вымотали нас до предела. Я затрудняюсь подобрать слова для описания того ужаса и пробирающей до костей усталости, которые лежали в основе любых наших поступков. Страх крепко сидел в наших внутренностях, пока мы пользовались малейшим шансом уцелеть, прячась под остатками укрытий от залпов японской артиллерии и авиабомб, вычеркивавших из списков живых тех, кто сделал неудачный выбор. Вокруг умирали друзья, и все, что нам оставалось, это дивиться, почему нас не прикрывают с воздуха.

31-му пехотному было предписано удерживать сектор горы Самат. Больше месяца мы сидели на половинном пайке, и непрерывные сражения истощили нашу волю. Когда наших позиций достигла весть о сдаче генерала Кинга, мы даже радовались предстоящему японскому плену. Мы были дураками.

Меня обыскивали и били три раза. Они забрали мои часы, ту небольшую сумму денег, что у меня имелась, и все мало-мальски ценное, за исключением зубных коронок. Они оставили мне фляжку, шлем и некоторые личные вещи, в том числе маленький пузырек йода и пачку жвачки. Я видел, как японский солдат взял у рядового Делани фляжку, отпил из нее, а остатки вылил на землю и бросил фляжку в грязь. Когда Делани нагнулся, чтобы поднять ее, японец саданул его прикладом по голове. Сержант Зани рванулся было, чтобы помочь упавшему товарищу, и был застрелен.

После многомильного марш-броска до города Маривель нас держали на солнце около четырех часов, пока подтягивались остальные пленные. Затем из нас отобрали сотню и отправили в сопровождении четверых вооруженных охранников по изрытой дороге в Кабкабен.

Во время этого этапа я и заметил старшего лейтенанта Ксавьера Альтербена, человека, который научил меня, как получить величайший приз в величайшей игре из всех возможных. Вместе с рядовым Луисом Циллаком из 1-го Филиппинского корпуса они помогали идти раненому сержанту, поддерживая его с двух сторон. К концу дня японский солдат по имени Секине подошел к этой троице и заговорил по-английски:

— Отойдите от раненого сержанта. Дальше он не пойдет. — Плюгавый солдатик направил штык на измученного человека.

Лейтенант Ксавьер мягким движением оттеснил солдата и тихо сказал:

— Предлагаю поспорить.

Секине притормозил и опустил ружье.

— Тебе нечего поставить.

— Нечего, кроме пари, что сержант Бейн с нашей помощью дойдет на раненых ногах.

Секине холодно улыбнулся и отошел к трем остальным японским солдатам. Он возбужденно размахивал руками, показывая на сержанта Бейна, и вскоре ставки были сделаны. Судя по их беззаботному и веселому виду, эти четыре солдата постоянно держали пари друг с другом.

На следующий день движение по дороге было очень напряженным, и я видел несколько инцидентов, которые врезались мне в память на всю жизнь. Большинство из них были не связанные друг с другом акты насилия против случайных участников нашего марша. Солдаты, сидевшие у задних бортов мчавшихся мимо трофейных грузовиков, били пленных, до которых могли дотянуться, длинными деревянными палками или прикладами ружей. Иногда человека ловили веревочными петлями, свисавшими из кузовов. Так погиб в тот день капрал Мотстэнд — его волокли по земле за трофейным грузовиком, пока он не умер. Наши четыре японских охранника держали пари на то, когда его тело разорвет на части. Долговязый солдат по имени Сацука выиграл пари через восемь миль.

К исходу дня нас остановили возле одного из родников со свежайшей водой и до заката мучили зрелищем изливающейся влаги. Ни у одного из нас не осталось ни капли воды, но японцы не разрешали нам наполнить фляжки. Ночью трое солдат были застрелены, когда пытались попить из родника. Застрелены в спину толстым солдатом по имени Цузуки.

На следующий день к вечеру капитан Иззи Деркенен, самый старший офицер в нашей группе, тронулся от жары и изнурительного марш-броска. Он ни на кого не нападал и не пытался бежать, он просто остановился. Проходя мимо, я попытался заставить его двигаться, но взгляд его немигающих глаз ясно говорил о том, что мои усилия запоздали. Я сжал ткань его гимнастерки на плече и яростно потряс его. Он остался к этому безучастным, словно сухое горячее изваяние.

Удар прикладом в бок отшвырнул меня от зачарованного капитана. Я тяжело ударился о землю и смог подняться только при помощи товарищей. Мне повезло, что они действовали быстро, поскольку меня чуть не переехал японский заправщик. К несчастью, мое чудесное избавление подало Секине и Цузуки зловещую идею очередного пари.

Он швырнули безучастного капитана Деркенена на дорогу. Он не встал. Секине закричал, и вся группа остановилась. Нам оставалось только бессильно смотреть на дорогу, пока японцы поджидали приближающийся транспорт. Сацука поставил толстый свиток трофейных американских банкнот против Цузуки, а Секине поспорил с нашим четвертым провожатым, носившим имя Мацуката. Несколько наших солдат завопили Деркенену, чтобы он встал, но впавший в транс капитан только лежал на булыжной мостовой. Фисико и Эрнстман, двое рядовых из 803-го инженерного полка, рванулись было, чтобы спасти обреченного капитана от надвигавшейся колонны грузовиков и танков. Мацуката, прострелив Фисико голову, отшвырнул его в кусты. Эрнстман поспешно ретировался в колонну потрясенных людей, которые просто не могли пошевелиться все время, пока проходил моторизованный конвой.

Когда пыль улеглась, мы разглядели униформу капитана Деркенена, вдавленную в булыжники и окрасившуюся в темно-красный цвет. Его тело, полностью впрессованное в дорогу, попросту исчезло, словно впиталось в губчатую поверхность. Пока наши охранники обменивались выигрышами, мимо прошла вторая колонна. Затем мы тронулись дальше.

Жар полуденного солнца становился невыносимым. Мы побросали шлемы и все, без чего могли обойтись, чтобы продолжать двигаться, но изнурительный переход собирал богатую жатву смертей. Раненых, больных и слабых, тащившихся позади арьергарда, убивали штыками те из охранников, кому случалось находиться поблизости. У меня жестоко болел бок, но я не замедлял шаги.

Я видел, что лейтенант Ксавьер и Циллак, тащившие потерявшего сознание сержанта Бейна, медленно, но верно отставали. Я стал хромать помедленнее, но вновь моя помощь подоспела слишком поздно. Сацука разрешил им отстать от колонны, пока он приканчивал сержанта Бейна штыком. Он поднял штык еще раз, чтобы проткнуть свалившегося в изнеможении Циллака, но тут Ксавьер напомнил ему о пари и о том, что Сацука выиграл. Долговязый японец побежал мимо измученных, спотыкающихся американских пленных и потребовал с остальных охранников свой выигрыш.

Следующие несколько дней слились в единый кошмар истощения, боли и жажды, туманивших мозг. Несколько раз я спотыкался и наконец упал, как раз когда в поле зрения оказалась большая лужа стоячей воды. Мне помог подняться Ксавьер, который сказал: «Я на тебя поставил». Его странное заявление и мягкая, почти умиротворяющая манера говорить вывели меня из летаргии и даже слегка придали мне сил. Ксавьер сказал, что запомнил меня еще в Маниле, где служил в разведке. Я спросил, как получилось, что он оказался в этом переходе смерти из Батаана.

— Просто мне так выпало, — сказал он с улыбкой.

Один из наших парней спросил Цузуки, нельзя ли наполнить фляжки водой из лужи. Толстому солдату просьба показалась забавной, и он остановил колонну, чтобы посовещаться с остальными провожатыми.

— Надо навалиться на них сейчас, когда они собрались вместе, — сказал я Ксавьеру.

— Что такое, разве ты еще способен бороться?

— Если мы набросимся на них, остальные солдаты последуют нашему примеру. Нельзя позволить этим вонючим япошкам вести нас прямиком в могилу.

— Ты прав, — сказал он, взглянув на небо. — Но сейчас еще рано.

— Почему?

— Время должно быть выбрано идеально. Мне еще необходимо о многом тебя расспросить, а у нас в запасе всего два дня.

— О чем ты говоришь?

— Об игре, которую я затеял, и о козырной карте, которую мы оба можем заполучить.

Я начал расспрашивать его о плане бегства, но как раз в тот момент пленным разрешили подойти к стоячей воде. Я попытался остановить их, но Ксавьер удержал меня.

— Они отыграли свои карты.

Когда измученные жаждой американцы плелись к грязной луже, мимо проезжал японский штабной автомобиль. Офицер прокричал приказ нашим охранникам. Пленных быстро отогнали от воды и осмотрели. Всех солдат со следами воды на униформе отвели в сторону. Когда остальные по команде тронулись дальше, я услышал позади несколько торопливых ружейных залпов и помолился о том, чтобы план Ксавьера оказался удачным.

Вскоре за следующим городом, кажется, это был Орани, мы наткнулись на небольшой чистый родник, где нам все-таки разрешили наполнить фляжки. Вода пахла немного странно, но я добавил в нее йода, которым поделился с Ксавьером, а он в благодарность выделил мне кусочек сухаря, который ему удалось утаить от японцев. На вкус сухарь был ужасен, и, чтобы разжевать его, мне потребовался едва ли не час, но все же он был похож на манну небесную.

Когда мы двинулись прочь от Орани, Ксавьер начал задавать мне вопросы. Большинство из них я не помню, поскольку допрос занял большую часть следующих двух дней и охватывал практически любую область знания. Он спрашивал, бывали ли у меня мигрени, верю ли я в оборотней, читал ли Макиавелли, приходил ли в такую ярость, что все вокруг казалось красным, и были ли у меня когда-нибудь воображаемые друзья. Он хотел знать все о моих родителях, о том, кто, по моему мнению, построил Стоунхендж, о моем понимании лояльности и верю ли я в какого-либо бога. Были вопросы о моих привычках, привязанностях, чудаковатых родственниках и морали. На второй день он меня уже достал со своими вопросами, так что я отошел от него, чтобы подумать.

В тот день к вечеру нас остановили в городке Любао и вместе с тремя сотнями других пленных загнали в рифленый металлический ангар возле какого-то камоте, то есть бататового поля. Там почти не было места, чтобы сесть или лечь, а металл стен и потолка действовал как исправная скороварка, но самым ужасным было зловоние. Там не было туалетов или проточной воды, а, учитывая процветающую дизентерию и всевозможные болезни, санитария отошла в область преданий. Я понял, что японцы уже несколько дней до нас использовали ангар подобным образом, судя по слою экскрементов. Вонь стояла невообразимая. Я стоял в центре этого металлического сооружения и смотрел на всех тех людей, которым удалось дожить до сегодняшнего дня. Наши тела и души были измучены сверх всяких человеческих возможностей. В сгущающихся сумерках раннего вечера на лицах читалось только отчаяние.

Я говорил себе, что только сумасшедший может верить, будто завтра, когда эти огромные металлические ворота откроются, я продолжу переход и пройду его до конца. Японцы побеждают, но мне еще предстоит бросить кости. Люди, подобные мне, выживут. Тогда это поразило меня. Каждый ответ, который я дал Ксавьеру, являлся ключом к разгадке моей тайны, которая отличала меня от тех, кто сдался. Я чувствовал себя иначе, не то чтобы лучше, но как-то отдельно от остальных. Наверное, я всегда ощущал себя именно так, но не осознавал этого до того момента.

— Позволь рассказать тебе о самой первой игре, в которой участвует человек, — говорил Ксавьер, стоя позади меня в темнеющем ангаре. Его голос был мягок, и, слушая его, я разглядывал тающие призрачные очертания обступивших меня людей. — Это было пари, которое заключили твои родители, когда решили завести ребенка. Черты каждого из них составляли узор тех костей, которые они бросили, чтобы создать тебя. Это случайный расклад карт. Но когда определенные ключи случайно попадают в нужные отверстия, рождаются ТИГАРы.

— Тигры?

— Нет, не животные, не огромные кошки, не монстры, но нечто, в чьей природе человеческое изменено таким образом, что дает им возможность открыть в себе непознанные ресурсы. Мудрецы древних земель не понимали этого. Он знали, что подобное существует, и называли множеством ложных имен. К тому времени, как эти предания были записаны в древней земле Вавилоне на первых зиккуратах, по земле уже ходило множество легенд, которыми мы до сих пор пугаем детишек и суеверных людей. Нападения неистовых ТИГАРов приписывались оборотням и ракшасам. Вендиго и сфинксы также обязаны своим вымышленным существованием тем таинственным ключикам, что открывают спрятанные двери и позволяют путешествовать по кошмарам мистера Хайда. В младенческие времена этой земли, в период, предшествовавший неандертальцам, когда мифы и реальность были едины, а восприятие еще не было задернуто плотным занавесом, человечество свободно общалось с этими безымянными явлениями. Порой те древние коды, смешавшиеся с современным сознанием, всплывают на поверхность, и невозможное становится возможным.

— Это звучит как пропаганда расовой чистоты.

— Напротив. Это не имеет ничего общего с теми незначительными физическими или философскими различиями, которые мы используем для оправдания своей ненависти. Во мне смешалась американская, индейская и креольская кровь, но зубчики совпали, и ключ сработал.

Он взял меня за плечо и повернул к себе. Глядя на него в темноте, я мог различить еле заметные изменения, происшедшие с его лицом и кожей. Ничего значительного: ни клыков, ни чешуи, ни меха или антенн, но Ксавьер изменился. Его пальцы впились мне в руки словно стальные, а глаза светились тем светом, который я в состоянии определить лишь как таинственный.

— Не бойся. Я проявил сейчас лишь то, что ты способен осознать. Те ТИГАРы, которые знают, кто они такие и принимают все величие и потенциал этого состояния, полностью контролируют свой дар.

Я ожидал, что мой разум взбунтуется, воспротивится ужасу невообразимой ситуации, в которой я очутился. Но то, что любому вменяемому человеку показалось бы чудовищным проклятием, проникло в мой мозг как воплощение сокровенных желаний. В глубине души традиции цивилизованного мира говорили мне, что ксавьеровская теория ТИГАРов — дело греховное, но я не слушал. Я больше не нуждался в цивилизации для устойчивости.

— Зачем ты мне это говоришь?

— У тебя тот же дар. Теперь я могу тебе это сказать.

Мне захотелось проснуться, вернуться обратно на пыльную раскаленную дорогу, но я знал, что уже поздно. Я осознал глубинную тайну действительности, и она останется частью моего разума до конца дней.

— Что мне теперь делать?

— Ничего.

Его ответ потряс меня. Я ожидал чего-то особенного, некой секретной формулы, или молитвы, или заклинания, но Ксавьер просто провел меня к дверям ангара и сказал: «Теперь будем ждать».

Глубокой ночью мы сидели возле огромных металлических дверей, и Ксавьер рассказывал мне о ТИГАРах и их разнообразном влиянии на нашу историю и мифологию. Если верить его словам, ТИГАРы играли как отрицательные, так и положительные роли. Многие верили, что они находятся по ту сторону добра и зла. Подчас они представали свирепыми бойцами, а порой бывали способны на тончайшие манипуляции людьми. ТИГАРы воплощали собой все подсознательные унаследованные страхи человечества и его наиболее тайные, древние желания, воплощенные в чьем-то преображении. Ксавьер говорил о таких людях, как Джек Потрошитель и Самсон, Мерлин, Макиавелли, Нострадамус и Влад Дракула; он убеждал меня, что все они обладали врожденным даром ТИГАРов. Он объяснял, что многочисленные личностные варианты проявления ТИГАРства ответственны за появление веры в вампиров, ведьм, демонов мести, орков, гоблинов и другие распространенные легенды.

Было уже очень поздно, когда мы услышали, что японцы собираются перед ангаром.

Ксавьер посмотрел в щель между дверями.

— Они заставили нескольких филиппинцев рыть яму у дороги.

— Зачем?

Он немного послушал, затем лицо его растянулось в улыбке. Ледяной холод этой улыбки глубоко проник мне в душу, но вместо страха ответом ему была нарастающая сила, заставившая быстрее биться мое сердце.

— Пора?

— Уже скоро. Сейчас они делают свою последнюю ошибку. — Он вновь нагнулся к щели. — Они устали от своих пари и намерены как следует позабавиться, устроив бойню в яме. Они собираются заставить нас убивать друг друга ради собственного развлечения. Ни в ком из них самих не осталось ни капли боевого духа.

Он вновь посмотрел на меня, и я понял, что нам предстояло попасть в яму. Я разбудил нескольких солдат, и мы вместе расчистили пространство перед дверью. Я предупредил, чтобы они не вмешивались, если со мной и Ксавьером произойдет что-то странное. Затем я встал вместе с темноволосым офицером в нескольких дюймах от закрытой двери.

Когда дверь распахнулась, мы увидели Секине и восемь других солдат, стоявших в свете полной луны. Ксавьер что-то сказал им по-японски, и Секине улыбнулся идиотской улыбкой превосходства. Я рассмеялся, и японцы вывели нас из ангара.

— Не знал, что ты говоришь по-японски.

Он только улыбнулся в ответ.

Нас подвели к дороге, где филиппинцы вырыли грубую квадратную яму около шести футов глубиной и несколько ярдов шириной. Нам велели снять рубашки и столкнули в яму.

Дно ямы было мягким и неровным. Опершись рукой на небольшую насыпь, я обнаружил под ней лицо мертвого американца. Я чуть не потерял хладнокровие. Ненависть так душила меня, что я готов был заключить договор с самим Сатаной, если бы он дал мне сил для отмщения.

Ксавьер окликнул меня из другого угла ямы.

— Укроти свой гнев, не позволяй ему руководить собой или ты не сможешь контролировать то, что должно сейчас произойти.

Я закрыл глаза и попытался думать о счастливых днях. Мне вспомнилась юность, прошедшая в Эймсе на ферме родителей. Я скучал по той жизни. Обрывочные воспоминания об отце и матери замелькали перед моим мысленным взором. За несколько секунд я нащупал в памяти два ключевых момента. Во-первых, отца, который панически боялся разозлиться, а во-вторых, мать, которая все, бывало, молилась поздно ночью Богу, чтобы он избавил ее от провидческих снов. Моя семья очень точно подходила под ксавьеровское описание ТИГАРов, наделенных даром средней силы, но не знающих об этом. Я почувствовал, как разум освобождается от гнева, как я получаю дар и готов совершить то, чего хочет от меня Господь.

Мои пальцы слегка онемели от напряжения, а в голове зазвенело, как звенит одеревеневшая конечность, когда в нее хлынет кровь. Я открыл глаза. Каждое мельчайшее движение вокруг меня, казалось, длилось минуты, и я мог различать мельчайшие нюансы поведения, начиная с еле заметного тика, подергивавшего губу Цузуки, до нелепо задравшейся шпаги Мацукаты.

В таком измененном состоянии восприятия я увидел Секине с двумя японскими штыками в руках. Каждая черточка этого тщедушного человечка проявилась как под микроскопом, вплоть до запаха рисовых лепешек изо рта и щелкающего звука, который он издавал зубами, возбужденно сжимая челюсти.

Пребывая в таком временном искажении, я замечал и регистрировал про себя все действия других одиннадцати японских солдат. Их возбуждение было ощутимо, словно легкий ветерок. Их мельчайшие чувства страха и сомнения касались меня, как рассеянные в воздухе частички тумана. Их гомон на родном языке, когда они спорили, делали ставки и ссорились, был для меня темен, неясен и раздражал, но я тем не менее мог различать биение сердца каждого из них. Я замечал, куда переключается их внимание, и предвидел все возможные реакции.

Не помню уже, в какой момент я осознал, что мы с Ксавьером собираемся выступить против дюжины хорошо вооруженных вражеских солдат, но хорошо помню свое намерение убить их всех, если Ксавьер погибнет до того, как расправится со своими противниками.

Секине что-то сказал товарищам, и ставки прекратились. Шестеро солдат навели на нас ружья, и Секине бросил штыки в середину ямы.

Во время их медленного падения мои глаза встретились со светящимися зрачками другого ТИГАРа, находившегося в яме. Ксавьер кивнул мне, и я увидел клыки, вырастающие из его вытянувшейся челюсти. Его пальцы превратились в изогнутые когти, и с боевым кличем, который мог бы составить славу ангелу или демону, он выпрыгнул из ямы прямо на ближайшую к нему кучку людей. Ныряя за падающими штыками, я ощутил волну паники, пробежавшую по изумленным солдатам.

Все мое тело заныло от притока энергии; я схватил длинные стальные лезвия, прежде чем они коснулись земли, и, используя инерцию, бросился к стене ямы. Я взлетел на нее под углом и обрушился на замедленно двигавшийся силуэт Секине.

Его голова со ртом, округлившимся для произнесения команды, упала на землю.

Цузуки не успел понять, что все ставки пошли насмарку, когда я выпустил ему кишки обоими штыками. Смех толстяка застрял в горле и превратился в предсмертный хрип. В этот момент я услышал выстрелы из нескольких ружей. Японские солдаты среагировали быстрее, чем я ожидал. Пули, быстро покрывавшие пространство между стволами и мишенью, то есть мной, чертили в воздухе раскаленные белые полосы. Я попытался отклониться от их траектории, но все же почувствовал два острых удара в бок и ногу, когда пули достигли цели. Мгновенно возникшие рубцы болели, как мышечные спазмы, но гораздо меньше, чем я ожидал. Я заблокировал мозг от боли и заполнил его одной мыслью: если мне суждено умереть этой ночью, то каждый япошка в радиусе пятнадцати миль умрет вместе со мной.

Я перекатился на ноги и взглянул на стрелявших. На них уже налетел ястребом преобразившийся темный силуэт Ксавьера, и зрелище последовавшей затем бойни превзошло мои самые кровожадные фантазии. Я затрудняюсь выразить словами, что его клыки сотворили с этими людьми. Могу только сказать, что потрясение от увиденного не лишило меня боевого запала.

Скорость окружающего мира вернулась к нормальной, я едва увернулся от смертельного удара шпагой. Мацуката был весь в крови от раны на правом плече. В глазах у него была смерть, и следующий выпад должен был прийтись мне в голову. Я скрестил два штыка и заблокировал удар в дюйме от своего черепа. Затем я выбросил руки влево и ударил японца правой ногой по почкам, когда он слегка повернулся, чтобы восстановить равновесие. Он упал на колени. Этому меня учили в армейском лагере. Я дернул штыки с глубокими зазубринами вниз и вырвал шпагу из ослабевших рук Мацукаты. Он только бросил на меня мгновенный взгляд перед тем, как опустить голову, обнажая шею.

Удар был точен, и я остался один.

Вокруг меня валялись изломанные и истерзанные тела дюжины людей. Ксавьер исчез. Я чувствовал безмерную усталость. Последнее звенящее ощущение в теле растворилось, пока я плелся обратно к ангару и перерубал цепь на двери шпагой Мацукаты. Люди в ангаре смотрели на меня, словно я был монстром, гораздо более ужасным, нежели те, кто пытал их последние недели. Они отпрянули назад во тьму и безопасность тюрьмы.

— Идите на юг, — сказал я. Это было все, что я мог придумать. Я надеялся, что в них осталось еще достаточно храбрости хотя бы для того, чтобы попробовать сбежать. — Держитесь подальше от дорог, и да благословит вас Господь.

Мне было настолько отвратительно их поведение, что я просто повернулся и пошел прочь. Проходя мимо ямы, я взял у мертвого японца то, что меня интересовало, доказав, что Сацука все же проиграл свою последнюю игру. После этого я направился через поле камоте к нагорью Лузона.

С тех пор прошло двенадцать лет. Президентом сейчас Кеннеди, и Батаан остался далеко позади. С тех пор я никогда не пользовался своим даром ТИГАРа и никогда о нем ни с кем не говорил. Но то, что я узнал о себе и человеческой природе в ту роковую ночь, определило сферу моей деятельности.

Больше всего меня тревожит не мысль о моей физической трансформации, которую я пережил. Меня продолжает пугать и обескураживать испытанное мной тогда ощущение отделенности от человечества. Отвращение, которое я почувствовал по отношению к моим товарищам по несчастью, когда они отпрянули от меня в душную тропическую ночь, продолжает преследовать меня во сне. В ту минуту я почувствовал прельстительный зов того, во что я мог превратиться. Мне показалось, что я совсем иное существо, а мои товарищи гораздо ниже меня.

Теперь я знаю: дар ТИГАРа заложен в непереводимых кодах кислот в наших организмах. Я знаю, что такое явление существует и что другие люди научились его использовать. Иной раз они это делают во благо человечества, иной раз во вред, так что это, похоже, зависит от случая и от индивидуальной реакции на обстоятельства. Мне пришлось это испытать. И я предпочел никогда не возвращаться к этому. Пусть другие превращают свою жизнь в легенду. Не хочу больше играть с моим даром, если это грозит отдалить меня от человечества. Лучше оставаться с людьми. Понять это и обрести покой — вот все, чего я хочу с той ночи, полной крови и замедленных движений, ради этого я и работаю. Словом, я полагаю, что ТИГАРы таковы, какими они себя делают. К черту легенды.

Ксавьер Альтербен часто приходит к нам в гости. Он стал высокопоставленным государственным чиновником, работает в Лэнгли, штат Вирджиния, но говорить о своей работе не любит. Когда он второй раз возник в моей жизни, то заставил меня испытать несколько неприятных минут, заговорив о проявлениях ТИГАР, которые он называет «орцих». Но с тех пор он никогда не заводит разговор о нашем даре, если я сам первый не касаюсь этой темы; кстати, благодаря ему я познакомился с его сестрой Жанетт. Когда мы впервые встретились глазами, между нами возникла сладчайшая химическая реакция. Мы женаты семь лет, у нас трое прелестных ребятишек.

Джеральд Хаусман

ТИГР, О ТИГР, ТЫ МУРЛЫЧЕШЬ

Неделя беспрерывного пьянства и азартных игр переключила мою фантазию на мышей, вернее, на мышь. Это была Мышь, единственная в своем роде, непревзойденный гений, приносящая удачу Мышь из отеля «Грейт Нозерн».

Да, Мышь…

Она, а может быть, он, появилась однажды ночью, когда меня трясла белая горячка. Весь день я провел на побережье, на пирсе № 17, играя в кости с портовыми грузчиками, которые в обеденный перерыв собирались за пустыми карами или грудами хлама и проигрывали свое недельное жалованье. Солнца не было, но и ветер стих; я сильно замерз, так что пришлось купить бутылочку виски и разделить ее с ребятами. Ничто не согревает бесприютную душу лучше глотка перекисшего солода с кентуккских холмов.

У меня не шла пьеса, которая могла быть написана только на пари. Я поспорил сам с собой, что закончу все три акта меньше чем за две недели. Отсюда пьянство, игра, Мышь… но я забегаю вперед!

Я подружился со здоровенным негром — метателем костей и держателем игры по имени Дафбелли. Он всегда называл этапы игры забавными именами, возвышая при этом свой глубокий гулкий бас, подобно другому «белли», джазмену и мастеру игры на двенадцатиструнной гитаре Лидбелли из Шрев-порта, штат Луизиана. Каждый раз, как мой друг Дафбелли видел, что мне изменяет удача, — а в игре мне в те дни везло не больше, чем в литературе, — он ссужал меня десяткой, чтобы я мог вернуться к игре.

Так проходили дни. Ночами было не лучше. До появления Мыши. Когда она пришла, подобно полуночной музе, все изменилось. Она ворвалась в мою жизнь в ту ночь, когда я потерял все, включая пятьдесят баксов, которые одолжил у Дафбелли, и теперь я боялся, что не смогу расплатиться.

Я сидел в кресле перед столом, на котором красовалась моя «Корона», и трясся, как семьдесят безработных скрипачей, когда ко мне пришла Мышь с пастью, битком набитой зелененькими.

Я несколько раз моргнул. Мышь смотрела на мир, словно миниатюрный ретривер. Господи помоги, между ее маленькими белыми мышиными зубками были зажаты десять пятидолларовых бумажек.

Теперь-то я знаю, что меня колотило как в лихорадке и голова была не на месте, но какое это имело значение!

Мышь, казалось, не беспокоил тот факт, что я являлся алкоголиком со стажем. Она просто выступила вперед и уронила бумажки к моим ногам.

И так я сидел, трясясь всем телом, словно лист на регтаймовом ветру, глядя безумным взором на эти хрустящие, свеженькие, мятые бумажки. Пятерочки были чудо как хороши, и Мышь держала их столь деликатно, что не оставила на них следов. А потом просто бросила их к моим ногам, а я их поднял и понял, что пора прекратить дрожать.

— Можешь сделать еще что-нибудь? — спросил я Мышь.

Мышь сказала: «Разумеется».

— Как насчет кофейника горячего кофе и нескольких маковых рулетиков?

Мышь, казалось, охватили сомнения, но она кивнула и ушла с поднятым хвостом. Я принял горячий душ и побрился впервые за три дня.

После этого, поместив аккуратную стопочку банкнот перед машинкой, я начал писать. Больше всего это похоже на гром. Я начинаю так грохотать, потому что, стоит мне начать работать, как портативная «Корона» принимается вращаться, словно исполняет танец живота, производя адский шум.

Вскоре в дверь постучали. Молодой человек в красной униформе со сверкающими пуговицами и золотым шитьем предложил мне поднос с дымящимся кофейником и горкой горячих круассанов. Я протянул ему пятерку, но он отказался, заявив: «Это за счет заведения».

Затем он заговорщически подмигнул и извинился за отсутствие маковых рулетиков.

Я опрокинул в себя десять чашек кофе одну за другой и съел чудовищное количество круассанов. Затем обратно к «Короне», громовой натиск, могучий наплыв слов на бумаге, чудесное сотворение пьесы, пьесы, пьесы!..

Когда я проснулся на рассвете, моя голова покоилась на «Короне». Я заснул, работая. Последнее слово, которое я напечатал, было «пьфжадйцудет». Или что-то столь же вразумительное.

Я встал, еще раз принял обжигающий душ и вышел из ванной. В комнате вновь была Мышь с новой пачкой банкнот, чистых и хрустящих, только что испеченных, только на этот раз десяток.

— Где ты все это берешь? — спросил я Мышь, вытирая мокрые волосы сухим полотенцем.

Она сказала: «Ворую, конечно».

— Хорошо, — вздохнул я, — это твое дело, не мое. Я здесь не затем, чтобы исправлять твои нравы, а ты не затем, чтобы исправлять мои. Кроме того, пьеса — это вещь, и она отлично продвигается. Время немного расслабиться — слегка прошвырнуться по большому миру.

Я сложил новые бумажки, сунул их в карман и предоставил Мышь самой себе. Во-первых, я расплатился со стариной Дафбелли. Боже, видели бы, как он смеялся! Его огромный круглый живот трясся, словно подошедшее тесто в эпицентре сан-францисского землетрясения.

Дафбелли предложил мне занять свое место, но я сказал, что сегодня не расположен играть в кости. А сам отправился на бега.

По пути я заглянул в маленький бар под названием «Оперная аллея, дом 1», куда частенько наведывался. Там я встретил человека, отец которого был насмерть затоптан цирковым слоном. Этот джентльмен — я его так неопределенно называю, потому что он был джентльменом неопределенных занятий, — истово корпел над выпуском бюллетеня скачек.

— Морская Птица, — предположил, вернее, заявил расплывчатый субъект.

— Почему? — спросил я, опрокидывая пятый стаканчик виски.

— Потому что мне нравится звучание этого имени.

— Это не причина, — буркнул я.

Видите ли, я-то знал, что Морская Птица стала самым жалким животным в мире с тех пор, как два года назад упала, перепрыгивая барьер. Имена, разумеется, не имеют никакого отношения к победе, но разговор каким-то образом навел меня на мысли о Мыши, и я потрогал новенькие банкноты, которые прожигали дыру в моем кармане.

Будь я проклят, если не поставлю их в этом заезде на убогую неудачницу Морскую Птицу.

Почему?

Да потому что мне понравилось звучание этого имени.

Я был осторожен. Я поставил на нее полдоллара на кон, полтора на всё, четыре ставки на победу, четыре на место и четыре на шоу. И Морская Птица, эта ветреная коняга с соленого юга, пришла первой из девяти. Внезапно я стал обладателем кучи денег.

Теперь, если бы я захотел, я мог бы купить новый костюм, пару приличных ботинок, заказать горячий ужин в «Алгонкине». Я мог бы отправиться на Канары, или в Хобокен, или в Патагонию. Я мог бы махнуть в любой город мира и прожить там некоторое время, пока не выйдут деньги. Но зачем так испытывать судьбу?

Первое, что я сделал, это направился в «Оперную аллею, дом 1» и отдал половину выигрыша человеку, у которого отец был растоптан насмерть цирковым слоном, моему бесценному информатору. И должен вам сказать, при этом я чувствовал себя просто прекрасно.

Вручая этому парню стопку денег, я заглянул ему в глаза; и это окрылило меня на всю ночь. Я писал страницу за страницей, далеко углубившись во второй акт.

Пьеса выходила хорошая, возможно, даже великая. Каким-то образом я это понял. Но в ту ночь Мышь не вернулась. Я то и дело оглядывался через плечо, но, увы, Мыши не было.

Неважно, все равно во мне все пело.

Если Мышь не показывается, так тому и быть.

За одну-две страницы перед рассветом, почти полностью разделавшись со вторым актом, я зашел в тупик. Или, иначе говоря, моим персонажам осточертел их автор и они объявили забастовку. Я не имел понятия, куда двигаться дальше, поскольку они не собирались идти за мной. Если я не смог удержать своих героев на ногах в течение второго акта, то как же мне провести их по всему третьему?

Я подошёл к окну и стал смотреть на восходящее солнце. Прикурив сигарету, я затянулся, глубоко, до пальцев ног, немного поразмышлял о своей жизни. До сих пор, принимая во внимание все обстоятельства, мне весьма везло. Хотя критики или психиатры могут не согласиться, но я-то знал, что у меня в жизни была своя доля удачных дней.

Начну сначала: я всегда был игроком. Моя первая книга увидела свет благодаря пари, которое я заключил сам с собой. Я поклялся, что если не добьюсь определенной славы в течение двух месяцев, то брошу писать и приобрету полезную профессию, вроде оптика или сантехника.

И вот с тех пор я писал по одному короткому рассказу каждый день в течение двух месяцев, нон-стоп.

Каковы были мои шансы?

Слава за два месяца или бросить это дело.

Миллион к одному, верно?

Я посылал свою ежедневную продукцию одному и тому же редактору журнала. Не спрашивайте меня, почему. В то время это казалось разумным. Он был лучшим редактором лучшего литературного еженедельника на огромном американском журнальном рынке. И вот я написал ему письмо, только одно, где говорилось: «Посылаю Вам по одному короткому рассказу в день в надежде на то, что вы найдете их приемлемыми для вашего журнала».

Каким-то образом эта забавная угроза в сочетании с очевидным талантом, проявившимся в этих ранних рассказах, очаровали издателя, который не только опубликовал полдюжины из них, но и напечатал некоторые в наиболее престижной антологии коротких рассказов.

После этого я писал по сборнику рассказов ежегодно в течение десяти лет, и все они расходились солидными тиражами, сделав меня одним из наиболее известных авторов коротких рассказов в мире.

В следующий раз я поспорил сам с собой, что напишу сценарий на заказ для киномагната Луиса Б. Майера, который был самым удачливым продюсером масштабных голливудских лент. Я поспорил, что добьюсь этого меньше чем за две недели.

Я появился в MGM в понедельник с «Короной» в руке и еще до исхода дня положил перед Л. Б. свой рассказ, а он, в свою очередь, положил передо мной шестизначный аванс. Затем я сел и написал душещипательную небылицу о днях жизни посыльного из «Вестерн Юнион». Это была безотказная история со счастливым концом, одной-двумя песнями, которые потом можно было насвистывать, и Л. Б., читая ее, закурил большую гаванскую сигару. Но не успела сигара догореть до середины, как жирный коротышка уже вовсю рыдал.

После этого я стал уже не просто контрактным сценаристом MGM, а самым популярным сценаристом самого популярного фильма, на котором я заработал в общей сложности свыше 250 тысяч долларов. Затем я переработал сценарий в роман, который стал книгой месяца и национальным бестселлером, в результате чего я стал богаче еще на четверть миллиона долларов.

В третий раз я поспорил с собой, что утрою деньги, заработанные в Голливуде, и сделаю это в рекордный срок. Итак, я дал себе на это десять дней и махнул на бега, где встретил одного из тех загадочных незнакомцев, которые тыкают пальцем в исчерканную карандашом программку и говорят: «Если тебе нужен мой совет, ставь монеты на Дикси Гёрл».

— Дикси Гёрл, — повторил я. — А ты уверен?

Он просверлил меня одним глазом.

— Как в собственной заднице, — отрезал он.

Так или иначе, но этот навязчивый человек-тень с пиратским взглядом показался мне тогда оракулом момента, я принял его слова за благую весть и поставил три четверти миллиона долларов на Дикси Гёрл.

Затем уселся и стал бестрепетно ожидать окончания заезда.

На дальнем повороте Дикси Гёрл начала опережать остальных лошадей; она их буквально пожирала. Она вырвалась вперед по меньшей мере на шесть корпусов. Я был уверен, что вскоре над моей головой раздастся хор ангелов, поющий «Аллилуйя». Поскольку в тот момент я не сомневался в том, что являюсь чемпионом мира среди писателей-игроков.

И тут…

Какая-то шестеренка в великой пустоте соскочила с оси.

Дикси Гёрл, самая победоносная из когда-либо живших лошадей, споткнулась и упала, сломав правую переднюю ногу.

Таков был конец бедной невезучей лошадки, а также конец удачливейшего писателя-игрока, который был более чем разорен.

В самом деле, я вернулся туда, откуда начал, — только хуже. Удача отвернулась от меня. Вскоре я обнаружил, что не могу больше писать, и хотя Л. Б. продолжал верить в меня и даже предложил мне крошечный кабинетик и зарплату швейцара, но из этого ничего не вышло. Несчастная лошадь, Дикси Гёрл, сразила меня наповал. Вместе с ее ногой разбились и моя удача, самооценка и писательский талант.

Следующие десять лет я жил в замызганных отелях. Я вел самую беспорядочную жизнь, какую мог себе позволить. Я много путешествовал. Играл при малейшей возможности, поскольку был предан игре, и игра, как это ни грустно, была предана мне. Однако мои проигрыши были невелики. Они были столь же жалкими, как и результаты моего писательского труда, которые, можно сказать, и вовсе сводились к нулю.

И тут пришла Мышь.

И тут пришла Пьеса.

И тут пришли два акта без двух страниц — самая лучшая из написанных мною вещей.

И ушла Мышь.

Итак, я стоял и смотрел устало на розоватый рассвет, дивясь, что ждет меня в ближайшем будущем, и тут…

Вошел Тигр.

Он мягко подошел ко мне, зловеще посмотрел мне в глаза и прошептал: «Лун».

Тигр был оранжевый с черным, причем последний цвет лежал в виде безупречных и удивительно гармоничных полос. И одним этим словом «лун» Тигр развеял отчаяние момента.

— Что это значит… «лун»?

Тигр ответил: «Алун».

— Что-то не понял. Ты разве не говоришь по-английски, как Мышь?

Тигр сказал: «Прртт».

Его огромные тигриные глаза отливали рассветным золотом.

— Прртт, — повторил он.

— Что это значит?

— Сола, — ответил он.

И тут я начал догадываться. Почему Тигр должен говорить по-английски — почему не на немецком, французском, русском? На любом другом языке? С другой стороны, я не знаю ни одного из этих других языков. Тогда до меня дошло, что Тигр говорит по-тигриному.

— Ты друг Мыши? — спросил я.

Тигр сказал «Ппптт», что звучало почти как «Прртт», но чуть иначе. По-моему, это означало «нет»; во всяком случае, у меня нет причин в этом сомневаться.

В течение некоторого времени мы с Тигром смотрели друг на друга. Затем, медленно моргнув, он отвернулся, возможно, разглядывая рисунок на обоях, а возможно, ничего на разглядывая, потому что тигры обожают смотреть ни на что, а потом притворяться, будто ничто — это что-то.

Внезапно с каким-то озарением я понял, что с явлением Мыши я обрел надежду. Однако явление Тигра принесло мне нечто гораздо более значительное, нежели надежда. Ибо я теперь обладал верой.

Да, с явлением Тигра я обрел веру.

Я сел за маленький столик в комнате № 125 на пятом этаже отеля «Грейт Нозерн» в великом городе Нью-Йорке и с замиранием сердца положил пальцы на клавиши. Затем, начав грохотать, я увидел, что Тигр улегся и замурлыкал.

Я перестал грохотать.

Тигр перестал мурлыкать.

Я нажал на клавишу, напечатав букву «Т».

Тигр издал незавершенный мурлыкающий звук, оборвавшийся на середине.

Теперь я точно знал, кто такой Тигр, и продолжил свой грохот, чтобы превратить хаос в гармонию, принести свет в тьму, сделать расплывчатое точным, восславить абсурд и благословить чудаков.

И чем больше я молотил по клавишам, тем громче мурлыкал Тигр, и это звучало так, будто я печатал в гараже рядом с дизелем, работающим на холостых оборотах. Зная, что являюсь жалким, слабым, разоренным дураком, а также великим, гневным и замечательным писакой, я бил по клавишам машинки и заставлял маленькую «Корону» хорошенько плясать в утреннем свете. И чем громче стучали клавиши, тем громче мурлыкал Тигр.

А теперь вы знаете, почему Сейдж в конце моей пьесы «Путь мира», получившей Пулитцеровскую премию, закрывая третий акт, говорит: «Тигр, в чьем имени звучит любовь».

Карен Хабер

ПАРТИЯ С ГЕНЕРАЛОМ

Хриплый крик петуха разбудил Марию Веру перед рассветом. Она села в кресле и поняла, что ее муж Карлос так и не вернулся домой.

Петух продолжал протестовать против окончания ночи пронзительным, почти человеческим, сварливым голосом. Откуда-то со стороны пыльной, разбитой глинистой дороги откликнулся другой петух. Вскоре привычный птичий хор Вилларики заголосил во всю утреннюю силу, призывая каждого проснуться ни свет ни заря, выпрыгнуть из кровати и поспешить к мешку с зерном.

Спина Марии затекла за ночь, проведенную в жестком деревянном кресле возле печки, глаза резало, словно их запорошило песком. Она встала, умылась, расчесала длинные черные волосы, заплела их в косы и надела бабушкин серебряный крестик, предварительно поцеловав его.

В городке, давно забытом Богом, только Мария носила крестик. Соседи злословили у нее за спиной и открыто смеялись над ее нелепой, патетической и бессмысленной верой. Но Мария была упрямо привержена своей религии, подобно тому, как маленький ребенок не дает выбросить сломанную, безголовую, но все еще любимую куклу.

Зевая, она прошла на кухню, чтобы выпить стакан молока. Затем она села за стол и поела холодных корней маниоки, которые сварила накануне вечером.

— Доброе утро, Мария. — Хоакин, рассыльный из табачно-винной лавки, принадлежавшей ее мужу, стоял, прислонившись к дверному косяку, и голодным взглядом провожал мясистые кусочки маниоки, исчезавшие во рту Марии.

Она торопливо проглотила.

— Чего тебе, мальчик? Карлоса нет. Он так и не пришел домой.

Черные глаза Хоакина округлились от ужаса.

— Я видел его с людьми Генерала. Вчера вечером.

— Что?

— А сегодня утром, когда я, как обычно, пришел в магазин, там было темно. Дверь заперта. Вот я и пришел сюда.

«Боже, — подумала Мария. — Неужели это случилось? Неужели Карлос пошел к Генералу?»

Страх сковал холодом ее кишки. Она знала, что бывает с теми, кто играет с Генералом в его игры удачи. Знал и Карлос. Какая же страсть обуяла его?

Мария откинулась на жесткую спинку кресла и почувствовала, как сердце сжалось в груди. Как же мог Карлос отправиться играть с Генералом? Почему именно сейчас? Если это правда, то он пропал. Не многие из тех, кто уходил в большой дом с белыми колоннами, возвращались; во всяком случае, на памяти Марии и ее матери таких не было.

Генерал жил в Вилларике, сколько Мария помнит, а может, и дольше: самая старая женщина в городке частенько пересказывала истории о знаменитых играх Генерала, слышанные ею от ее бабки. Невероятно. Глупые старые клуши становятся такими рассеянными и суеверными.

В каждом городке есть большой человек, даже в таком замызганном и засиженном мухами местечке, как Вилларика, где церковь заброшена и только кантина открыта по воскресеньям. Лучше уж, не задумываясь, называть его генералом, сеньором, боссом. Какая разница, кто он такой на самом деле?

Каждый Генерал в этой стране занимается одним и тем же: отбирает у крестьян лучшую часть урожая, обкладывает торговцев налогами, ворует молоденьких девушек из школы, держит казино, занимается контрабандой оружия, а то и чем похуже.

Ходят слухи, жуткие истории о массовых захоронениях в Чако, каннибализме, сатанистских ритуалах. Даже те, кто объявляет себя атеистами, вроде Антонио Сантино, крестятся при упоминании Генерала и ужасающих азартных играх, которые ведутся в его большом доме.

Но никто не осмеливается протестовать. Лишь глупцы жалуются на налоги или что-то еще. Остальные улыбаются. Никто не говорит. Молчание стало нормой в Вилларике. Молчание и Генерал. А те, кто идет играть с Генералом, не возвращаются.

Карлос Вера часто опаздывал к ужину — он никогда не мог отказать себе в удовольствии перекинуться в картишки. Рожденный игроком, он любил карты, и они, похоже, любили его. То же самое можно было сказать про его отца и старшего брата. Игра была их наследственной болезнью.

Единственной причиной, почему Карлос никогда прежде не ходил к Генералу, было воспоминание о том, что произошло с его отцом Энрике и братом Эдуардо. Они пошли туда, оба, вместе, словно мотыльки, влекомые пламенем толстой свечи, и не вернулись. Карлос тогда был ребенком, но он хорошо знал, какое ужасное событие случилось в его семье. Когда он вырос, эхо материнских рыданий хранило его словно талисман.

До сих пор. Генеральские игры в конце концов заманили и Карлоса. Мотылек полетел на пламя, как остальные.

Мария не хотела верить в то, что это когда-нибудь случится. И вот вчера вечером, как и много вечеров до этого, она смотрела на часы, вздыхала и ставила котелок с курицей в старую газовую духовку, чтобы подогреть.

«Он скоро придет, — говорила она себе. — Вот только сыграет партию-другую в кантине. Это его натура. Будь терпелива и надейся на то, что Карлос выиграет больше, чем проиграет». Она вытащила из коробки со штопкой один из его носков и уселась в кресло-качалку возле печки. Заходящее солнце разбросало длинные пурпурные тени по маленькому глинобитному домику.

Небо стало фиолетовым, затем темно-синим. Все носки были починены, сложены и убраны в дешевый сосновый комод возле кровати. Карлоса все еще не было.

А может, быстро подумала она, он пошел в штаб-квартиру партии. Конечно, он и полгуарани не пожертвовал бы на политику. Просто он любил играть в карты с членами Синей партии. Да, да, конечно. Карлос, должно быть, пошел туда.

Когда звезды начали прокалывать холодные белые дырочки в темном котелке неба, Мария решила, что сейчас ее муж, наверное, ушел из штаб-квартиры — если он был там — и встретил этого никудышного Антонио Сантино. Они скорее всего отправились в какой-нибудь захудалый бар выпить мате. Да. Они сейчас пьют, играют и хором поют старые песни Чако.

Когда большие часы на церкви пробили полночь, у Марии подошли к концу и терпение, и запас разумных объяснений происходящего.

«Он уже не придет, — осознала она. — Он проведет еще одну ночь с какой-нибудь шлюхой у реки». Несмотря на все обещания, на всё заверения, что с этим покончено раз и навсегда. Мысль об этом совсем доконала ее. Она была слишком измучена и полна отвращения, чтобы встать с кресла у печки, поэтому просто закуталась в серую шерстяную шаль и уснула.

Теперь Мария почти сходила с ума от страха. Где Карлос? Так или иначе, она должна его отыскать. Она сбросила шаль, рванулась к двери и побежала по пыльной дороге в город, к кантине.

В такую рань посетителей еще не было. На столах торчали ножки перевернутых деревянных стульев, и Рафаэль Гонзалес протирал кафельный пол. Когда Мария подошла, он поднял голову.

— Hola, — сказал он сонно, но глаза смотрели настороженно. — Que tal?[1]

— Рафаэль, ты видел Карлоса вчера вечером?

— Вчера вечером было тихо.

— Но он был здесь?

Рафаэль покачал головой и начал тереть пол с двойным усердием, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Сердце ее забилось. Мария поспешила вниз по улице, мимо лавки мясника, где в витрине висели почерневшие бараньи туши — настоящий пир для мух — к штаб-квартире Синей партии. Заглянув в окно, она увидела Алехандро Гомеса, партийного секретаря, который, сидя за деревянным столом, изучал вчерашнюю газету и потягивал себя за пышные черные усы. Когда Мария вошла, он поднял голову и оторопело уставился на нее, широко открыв глаза. Но тут же замаскировал эмоции под дежурным выражением лица.

— Buenos dias! — сказал он официально.

У Марии перехватило дыхание от страха.

— Ты видел Карлоса?

— Карлоса? Нет. — Он разгладил усы, левый, правый, и посмотрел на нее с сочувствием. — Я слышал, он ушел. Из города.

— Из города? Куда?

Гомес пожал плечами и вернулся к своей газете.

Выйдя из штаба, Мария чуть не столкнулась с Антонио Сантино, давним партнером Карлоса по игре. Он вежливо кивнул, пропустил ее и двинулся дальше. Она догнала его, схватила за ворот голубой рубашки и повисла на нем, умоляюще глядя в глаза.

— Антонио, — сказала она. — Где Карлос?

— Карлос? Разве он не здесь? — Голос Антонио выдал фальшивую нотку, словно он очень старался казаться беззаботным. — Возможно, играет где-нибудь в карты.

Он нежно потрепал ее по руке, освободил воротник и быстро зашагал по улице.

Мария стояла одна, глядя на закрытые ставни домов, и чувствовала на себе взгляды множества глаз из-за этих ставен. Никто не хотел сказать ей правду, но она ее знала. Карлос пошел играть в карты с Генералом.

Она переборола ледяной страх, начавший было подниматься из живота к горлу, грозя задушить ее, заморозить навеки ее рот и заставить замолкнуть.

Бог знает что случилось с Карлосом в игорном зале генеральского дома, пока она спала. Мария задрожала. Карлос мог быть импульсивным, искренним, подчас изменял ей, но таковы были все мужчины в городе. Да, он любил карты — с этим можно было смириться. Он был ее мужем, и она не хотела жить без него.

Она медленно побрела домой и увидела Хоакина, ожидающего ее у двери. Увидев ее, он вскочил на ноги.

— Это ошибка, — сказала она ему. — Я знаю, что ошибка. Я пойду к Генералу и попрошу за Карлоса. Карлос иногда бывает придурковатым. Разве я не знаю? — Ее смех прозвучал громким, безнадежным аккомпанементом к словам. — Он открывает рот прежде, чем подумает, но он не такой уж бедокур или заядлый игрок. Он просто обязан вернуться домой. Как же я буду управляться с лавкой? С домом? Генерал это поймет. Конечно, поймет.

Хоакин смотрел на нее.

— Мария, ты спятила? Что ты говоришь? Никто никогда оттуда не возвращался.

— До сих пор.

— Но, Мария…

— Не пытайся меня отговорить. Я попрошу его, а если это не сработает, я заставлю его отпустить Карлоса.

Парень судорожно глотнул.

— Тогда я пойду с тобой, если не возражаешь. — Даже произнося эти слова, он начал дрожать, но все же сумел храбро вздернуть голову.

— Не будь смешным. На кого ты пытаешься произвести впечатление? Кроме того, если ты пойдешь со мной, кто останется в лавке? Ступай туда и жди Карлоса. И захвати запасной ключ от кассы.

Хоакин так просиял, что Мария тоже улыбнулась, несмотря на беспокойство, грызущее ее душу.

— И помни: я пересчитывала деньги вчера утром, — сказала она. — Поэтому оставь всякие дурацкие идеи вроде покупки леденцов.

Он кивнул, все еще улыбаясь, помахал рукой и убежал.

Мария вымыла руки и надела лучшее платье, белое с кружевным воротником, которое надевала только по воскресеньям. Она надела пару белых кожаных туфель, которые Карлос купил ей в Асунсьоне и которые она гордо носила, несмотря на жесткий шов, который натирал пальцы правой ноги.

Генералу придется ее выслушать. Он увидит, что она порядочная преданная жена, нуждающаяся в своем муже. На этот раз он сделает исключение.

Она произнесла короткую молитву перед бабушкиным деревянным распятием, висевшим в спальне в изголовье кровати, и дотронулась до своего маленького серебряного крестика на шее.

Она еще раз быстро осмотрела дом, набираясь уверенности от этих знакомых домашних вещей. Она кивнула креслу-качалке и попрощалась с часами на полке. Затем шагнула через порог и заперла за собой дверь.

В соседнем дворе Анита Кабеза вешала мокрые простыни на истертые почерневшие веревки.

— Мария, — окликнула она. — Куда ты так спешишь? Сегодня слишком жарко. Зайди попить кофейку, и я расскажу тебе о том, что мне вчера сказала Луиза.

Как ей ни хотелось этого, Мария знала, что останавливаться нельзя.

— Не сейчас.

— Почему? Что за спешка?

— Иду к Генералу. Мне сказали, что Карлос там.

Анита больше ничего не сказала. Застыв с обвисшей, мертвой простыней в руке, она быстро перекрестилась и уставилась на Марию, словно видела ее впервые. Секунду спустя она повернулась и заспешила в дом, захлопнув за собой дверь. Лязг засова прогремел, словно пушечный выстрел.

Мария закусила губу и спросила себя: а что ты, собственно, ожидала? Она быстро зашагала мимо домов друзей и соседей. Каждый встречный смотрел на нее с сожалением, словно думал про себя: pobrecita.[2] Как будто все они знали, куда она идет.

Когда она дошла до центральной площади городка, уличный метельщик Рамон печально поприветствовал ее. Она кивнула, высоко подняла голову и пошла дальше.

Вскоре она добралась до большого розового дома, окруженного высокой стеной, увитой оранжевыми бугенвиллеями. Здесь жили немцы, немцы, свободно говорившие по-испански и даже немного на гуарани, хотя Мария притворялась, что не понимает, когда они обращались к ней на этом языке. Гуарани был не для иностранцев. А немцы всегда останутся estranjeros.[3] Даже если они живут в городке со времен последней большой войны и их детей нянчат парагвайские женщины, обучая их говорить по-испански, как местных.

Педро, работавший у немцев шофером, стоял у ворот, склонившись над сверкающим, капотом большого синего «Пежо», и полировал и без того гладкий металл. Он приходился Марии троюродным братом по материнской линии. Педро был крупным мужчиной, почти таким же высоким, каким был дед Марии — Мигуэль: руки и ноги, словно стволы деревьев, на голове шапка иссиня-черных волос, блестевших в утреннем свете.

Золотые часы на запястье Педро поймали солнечный луч и отбросили радужного зайчика на капот. Мария знала, что Педро купил машину на деньги, полученные от контрабанды английского виски через границу в Боливию. Того, что платили ему немцы, естественно, не хватило бы на такую роскошь.

Он взглянул поверх машины, заметил Марию и улыбнулся.

— Hola, bonita.[4] Куда это ты собралась в такое чудесное утро?

— Иду к Генералу выручать Карлоса.

Улыбка умерла на губах Педро. Глаза сделались жесткими и потемнели. Три лета назад пропала его кокетливая сестра Ита, вся состоявшая из серебристого смеха и сверкающих черных глаз. Кое-кто из соседей говорил, что ее забрали люди Генерала, увезли в черной машине с зеркальными стеклами. Другие утверждали, что она пошла туда по своей воле, работать шлюхой в генеральском казино. В любом случае домой она не вернулась.

— Ты что, спятила? — рявкнул Педро. — Мария, где твоя голова?

— Карлос там, — просто сказала Мария. Неужели он не понимает? Впрочем, он холостяк, что он может понять? — У меня нет выбора. Остается только пойти туда и привести его домой.

— Ты хочешь жить?

— Я хочу вернуть Карлоса.

— Неужели твой забулдыга стоит того, чтобы потерять ради него жизнь?

Она кивнула. В уголках ее глаз блестели, дрожали слезы.

Педро смотрел на нее еще некоторое время, затем расстроенно выдохнул.

— Ладно. Ладно, я отвезу тебя туда. Слишком длинный путь в такой жаркий день.

— Нет, Педро. Тебе нельзя. Твой хозяин…

— …В Монтевидео. — Он распахнул переднюю дверцу «Пежо». — Садись.

Она кротко юркнула на голубое кожаное сиденье, исполненная смущения и благодарности.

Педро протиснулся за руль и повернул ключ зажигания. Мощный двигатель машины ожил. Он подал назад, выехал на дорогу и быстро помчался по булыжной мостовой. «Пежо» мягко покачивался, словно огромная колыбель, убаюкивая Марию. Вскоре высокие здания остались далеко позади. Педро теперь ехал быстрее, и глинобитные дома сливались в розовато-голубую линию вдоль дороги.

Ближе к окраине городка дорога становилась хуже: булыжники здесь рассыпались, и некому было их заменить. Даже прекрасная большая машина немцев виляла и прыгала по разбитой мостовой, и Педро пришлось пореже нажимать на акселератор. Автомобиль полз под горячим солнцем, и, несмотря на кондиционер, Мария чувствовала, как пот струится по рукам и лбу. Она вытерла лицо каймой юбки и посмотрела в окно.

Здесь дома встречались реже, и окружали их в основном пустыри, заросшие сорняками и диким кустарником. Дневной свет проникал сквозь прогнившие стены и освещал заброшенные комнаты, где когда-то собирались за ужином семьи. С перил свисало какое-то забытое тряпье, трехногая табуретка застряла в оконной раме, давно потерявшей стекла. Глинобитные стены были выщерблены, их краски полиняли, лишь вьюнок оживлял их темно-красными колокольчиками своих соцветий.

Когда дома закончились, потянулся высокий железный забор, утыканный острыми пиками. Он казался бесконечным, сплошным, черным, за исключением высоких медных ворот, через которые можно было въехать в огромную усадьбу.

Дом Генерала.

Мария видела его только раз, еще ребенком. Поспорив с двоюродными сестрами, она чуть не весь день шла сюда из городка, добралась до темнеющих ворот и долго, с дрожью и странной смесью ужаса и удовольствия, смотрела через решетку. Домой она пришла затемно, и разъяренная мать отправила ее спать без ужина.

Редкий ребенок в Вилларике мог отказать себе в запретном удовольствии понаблюдать за большим домом, где — как шептались взрослые — происходили такие ужасные вещи. Но, удовлетворив любопытство, они редко туда возвращались. А вырастая, старались держаться как можно дальше от высоких медных ворот.

— Ну вот, — сказала Мария. — Выпусти меня.

Педро затормозил, нахмурился и предостерегающе положил руку на ее запястье.

— Ты уверена, что хочешь туда войти?

— Да. — Ее голос был так тонок, что она заставила себя повторить потверже: — Да. Пожалуйста.

Он отпустил ее.

— Тогда я подожду тебя здесь.

— Но…

— Даже не пытайся спорить.

— Хорошо. Спасибо тебе, кузен.

Она заставила себя открыть дверь, покинуть безопасное убежище «Пежо» и встать перед воротами. Снаружи воздух был раскаленным, словно в топке, густым и влажным от предчувствия дождя. Она больше не чувствовала себя замужней двадцативосьмилетней женщиной. Она вновь была юной, девственной и неопытной девочкой, стоявшей перед лицом жесткой неумолимой силы, и она была испугана.

Створки ворот были украшены чеканным изображением извилистых лоз, усыпанных золотыми колокольчиками. Ворота были в два раза выше человеческого роста.

Сторожка была пуста, и нигде не было видно колокола или звонка, чтобы вызвать привратника. Мария робко толкнула правую створку, и она с металлическим шепотом распахнулась на смазанных петлях.

Теперь она увидела дом. Он неясно вырисовывался вдали сквозь знойное марево: двухэтажное кирпичное здание с белоколонной галереей по второму этажу. Газон перед домом был зелен, безупречно подстрижен и пуст. Звенели цикады. Садовника нигде не было видно.

Мария шагнула одной ногой за ворота. Колени у нее подгибались, и она не была уверена, что сумеет в одиночку добраться до дома. Она оглянулась на машину, такую синюю и надежную. Педро стоял возле «Пежо», скрестив руки, и смотрел на нее. Он кивнул, и она сделала еще шаг. Потом еще.

Ворота захлопнулись с высоким медным звуком, и Мария подпрыгнула. Иди вперед, сказала она себе. Иди!

Гравий под ее ногами хищно хрустел. Она прошла мимо аккуратной живой изгороди из джакаранды с огромными пурпурными соцветиями и розовых кустов, усыпанных желтыми цветами. Приближаясь к дому, она заметила, как вьюнок с колокольчиками обвивает колонны балкона, рубиновый на белом. Даже тени на белом алебастре отливали красным.

Цветы были красивы, даже слишком красивы, нереальны в своей безупречности, словно алые рты, жаждущие прошептать ужасную тайну в раскаленной тишине.

Мария с трудом передвигалась по дорожке, ее дыхание заглушало цокот саранчи и хруст гравия. Массивную дубовую дверь дома никто не охранял. Как странно, подумала Мария. Где же люди — люди в униформе, с ружьями, в блестящих черных сапогах, — которые, как она ожидала, прогонят ее прочь или станут обращаться с ней еще хуже, гораздо хуже?

Она подошла к двери, взялась за изогнутый молоточек в виде львиной головы с разинутой пастью и опустила его блестящую медную пластину. Он произвел ужасный шум, напоминающий барабанную дробь. Несомненно, любой игрок и контрабандист, каждая проститутка и каждый арестант отсюда до Асунсьона услышал этот стук молотка, услышал, как колотится сердце Марии о ребра, и подивился этим звукам.

Эхо затихло. Никто не вышел.

Она еще раз постучала. И еще раз. Страх начал понемногу таять, она взялась за ручку двери; ручка повернулась, pi дверь распахнулась так быстро и мягко, что Мария чуть не упала в прихожую. Дверь захлопнулась — бум! Она оказалась в темноте. Внутри. В доме Генерала.

Солнечный свет просвечивал красными пятнами сквозь тяжелые темные занавеси, но был не в силах проникнуть дальше и осветить помещение.

Мария сглотнула.

— Хелло? Есть кто-нибудь?

Дом, казалось, проглотил ее голос, переварив его вместе с эхом.

— Хелло?

Подожди. Что это?

Звук? Да, ботинки, ступающие по мягкому ковру. Приближающиеся шаги. Некто, крадущийся к ней, словно убийца, с какой целью? Ладони Марии оставили потные следы на гладкой деревянной панели у нее за спиной.

Крадущиеся шаги приблизились.

— … Чего тебе надо?..

Хриплый шепот и дуновение леденящего ветра заставили Марию отпрыгнуть в сторону. Ее голос был похож на вопль, не совсем, но близко к тому.

— Кто вы? Покажитесь.

— Но ведь это ты незваный гость, — откликнулся голос. — Тебя сюда не приглашали. Скажи мне, прохожий, кто ты.

— Я Мария Вера. Мой муж Карлос здесь.

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказали. Люди видели.

— Ты боишься, Мария Вера?

— Да.

— Подойди ко мне. Вверх по лестнице. Ты найдешь меня в игорном зале у камина.

— Но я не вижу… Темно…

Над головой вспыхнула лампочка в матовом стеклянном шаре, облив ее алмазным светом. С шипением зажглась еще одна и еще, освещая огромный коридор. Коридор, в котором она была совершенно одна.

Комнаты вдоль коридора были затянуты туманом и тонули в темноте. Как она ни старалась, как ни выгибала шею и ни скашивала глаза, Марии не удалось разглядеть ничего за пределами освещенного для нее прохода, убегающего вверх по убранной ковром лестнице.

Плюшевый красный ковер с восточным орнаментом был закреплен медными стержнями, привернутыми к ступенькам. Каждый стержень отсвечивал короткой вспышкой, когда Мария переступала через него, словно она сама была источником света.

«Я в доме Генерала, — думала она. — В доме, откуда никто не возвращался. Всю жизнь я слышала передаваемые шепотом истории об этом месте и его хозяине. О том, кто он такой. Что он делает. Но верила ли я в них? Верила ли до этого дня?»

Воздух становился холоднее, руки покрылись гусиной кожей. Кровь бешено мчалась по жилам. Ей пришлось схватиться за перила, чтобы не дать себе повернуться и броситься вниз по лестнице, к двери.

«Карлос, — подумала она. — Я иду, чтобы увидеться с Карлосом. Карлос. Карлос. Разыскать его и привести домой». Это был напев, молитвенное песнопение, не дававшее угаснуть ее мужеству, заставляющее двигаться дальше, вверх, вверх, со ступеньки на ступеньку. Она повернулась на лестничной площадке и медленно взобралась на второй этаж. Все вокруг притихло, притаилось. Ожидало.

— Сюда.

Хриплый шепот заставил ее содрогнуться.

Она толкнула резную раскрашенную дверь, и перед ней открылась огромная богатая комната. Казалось, она раскинулась на весь второй этаж дома. Почти всю комнату занимал громадный полированный стол из красного дерева, покрытый тончайшим зеленым сукном, которое крепилось к поверхности перламутровыми гвоздиками.

Стены были отделаны богатыми панелями из красно-коричневого дерева, украшенного причудливой резьбой, которая ловила свет и отражала его под странными углами. В канделябрах мерцали свечи, и Марии почудилось, что стены движутся, вращаясь вместе с отраженным светом.

Она вытянула руку, чтобы обрести равновесие, и коснулась резной рамы, покрытой толстым слоем позолоты. Над картиной висела пара скрещенных шпаг: травленые узоры на лезвиях, рукоятки инкрустированы золотом и перламутром. На картине была изображена группа военных в нарядной униформе начала девятнадцатого века с тонкокостными благородными лицами.

Три из них были знакомы Марии. Да, конечно, это был бессмертный Симон Боливар со своими темными глазами и стремительной фигурой. Рядом храбрый Хосе де Сан-Мартин, а возле него блестящий Антонио де Сюкре. Великие люди страны, исторические фигуры из далекого прошлого. Она узнала все эти имена и лица в школе, когда была ребенком. Но вот четвертый человек. Кто это такой? Длинный нос, темные разбойничьи глаза.

Мария задрожала и отвела глаза от свирепого холодного лица.

В дальнем конце комнаты в камине плясало бешеное пламя, хотя тепла от него не прибавлялось. За окнами, наклонными и освинцованными, была глубокая ночь. Она могла разглядеть полную луну, которая оставляла за собой голубую дорожку, поднимаясь по небосклону.

Но как это могло быть? Она уставилась в окно, отказываясь верить собственным глазам. Снаружи был полдень; она только что потела под солнцем. Куда выходили эти окна и какие ужасные вещи могут ей еще привидеться, если она будет и дальше смотреть на эти блестящие стекла?

— Здесь всегда ночь, — произнес глубокий густой голос.

Мария резко обернулась.

За столом сидел человек, стройный мужчина в зеленом военном кителе с золотыми эполетами на плечах. Зеленая фуражка, расшитая золотом, скрывала его лицо в тени.

Она порывисто вздохнула. Секунду назад комната была пуста.

Он улыбнулся из-под тени, отбрасываемой фуражкой, и изменил положение, чтобы Мария могла разглядеть его лицо. Оно было длинным и узким — слегка постаревший вариант четвертого персонажа на картине. Глаза у него были темные, как небо за окнами, и не отражали света.

— Я Генерал, — сказал он и церемонно поклонился.

— Эти люди на картине…

Он кивнул.

— Бывшие коллеги. И чудесные люди. Если бы сейчас у нас были такие люди, я бы полностью бросил заниматься политикой.

Мария недоверчиво покачала головой.

— Но они жили очень давно.

— Возможно. — Темные глаза пристально разглядывали ее. Глубокий голос был мягким, почти шепчущим. — Хотя кажется, что прошел лишь месяц, от силы год. Время не имеет для меня того же веса, что для других. Но не обращай внимания. Ты мой гость. Чувствуй себя как дома. Выпей вина.

Бокалы на столе были старинными, с глубокой резьбой в виде арабесок, мерцающей в свете свечей. Ближайший к Марии кубок был наполнен темно-красной непрозрачной жидкостью. Она быстро взглянула на него и почему-то пожала плечами.

— Я пришла сюда не пить.

— Так зачем же ты сюда пришла, сеньорита?

— Сеньора, — сухо сказала Мария. — И я пришла не играть. Я пришла за мужем, Карлосом Верой.

— Хорошо, — сказал Генерал. — Мне это нравится. Жена должна быть преданной. Ты будешь стоять рядом с ним, когда мы начнем играть.

— Карлос здесь?

Он смерил ее темным взглядом.

— Разумеется.

— Но когда…

— Сейчас.

Внезапно комната наполнилась пронзительным смехом женщин, шелестом перемешиваемых карт и стуком костей в стаканчиках.

Музыка, старинная и нестройная, закружилась в воздухе. Но где же музыканты?

В центре комнаты стоял мраморный фонтан, вырезанный в виде морской раковины. Из него било пенное вино.

Вокруг толпились люди, они сидели за карточным столом, стояли возле бара в углу, кидали кости, смеялись и пили.

Мария с содроганием узнала темпераментную сестру Педро, Иту, одетую в черное кружевное платье и красную шаль. Она дерзко размахивала юбкой из стороны в сторону. С момента исчезновения она не постарела ни на один день, а ведь с тех пор прошло пять лет. В углу высокий мужчина в белой вышитой рубашке разговаривал с двумя военными в жесткой коричневой униформе. Это был Паскуале Сегвидас. Профсоюзный лидер. Он пропал больше десяти лет тому назад.

Многие лица были незнакомы Марии. Но многих она знала, хорошо знала. С изумлением она приметила троих предыдущих лидеров Синей партии: Розарио Салседо, Оскара Руиса и Хорхе Салдану. Все они исчезли давным-давно и числились погибшими. Но сейчас они, бодрые и дружелюбные, выпивали вместе со своим давним политическим врагом Генералом. Как это могло случиться?

Генерал поднял бокал, отпил глоток.

— Твой муж будет пить со мной. Почему ты отказываешься?

— Я не хочу, — сказала Мария. — Оно похоже на дьявольское вино.

Он рассмеялся. Зубы у него были большие и очень белые.

— У тебя живое воображение, не правда ли? Я предчувствую, ты станешь забавным дополнением к нашим праздникам. Может быть, не откажешься попозже сыграть с нами в баккара?

— Отпустите моего мужа домой.

— Выпей вина. Испытай удачу в игре.

— Я не хочу пить, и я пришла сюда не ради игры.

— Прошу тебя, дорогая, — сказал Генерал. — Не забывай о вежливости. Ты ведь, позволь напомнить, незваная гостья. Посмотри вокруг. Разве кто-то выглядит несчастным? Нет. Все они жизнерадостны, у всех праздничное настроение. И все молоды. Здесь десять лет пролетают словно минуты. Секунды. — Он улыбнулся и указал через стол на стройного молодого человека в шелковом вечернем костюме. — Артур Гомес, — окликнул он. — Скажи мне, сколько тебе лет?

— Девяносто два, ваша светлость.

— А ты, Фелисия Астура? Тебе сколько?

Темноволосая девушка с кремовой кожей, затянутая в желтый шелк, улыбнулась почти смущенно и сделала реверанс.

— Семьдесят пять, ваша светлость.

Генерал сказал:

— Видишь, Мария? Нескончаемая юность. И нескончаемый праздник.

— Я вам не верю.

— Весна жизни, не нуждающаяся во враждебности и истерических спорах. Это необычайно приятно. Такая одухотворенная, радостная компания не может наскучить в течение целых столетий.

— Невероятно, — сказала Мария. — Что вы такое говорите?

— Тебя мучает жажда. — Он протянул ей кубок.

Разговоры в комнате разом прекратились. Все глаза выжидательно следили за их борьбой. И ни один из этих взглядов, ни один, не отражал мерцающего света.

— Возможно, — сказал Генерал, — муж сумеет убедить сеньору присоединиться к нам.

— Я бы лучше убедила вас отпустить его домой.

— Боюсь, что это невозможно. — Он с сожалением улыбнулся. — Все приходят на наши игры и, кому я оказываю гостеприимство, предпочитают остаться со мной. Так гораздо лучше, поверь мне.

— Для кого?

— Для всех. — Бокал сверкнул в его руке.

— Я бы не осталась.

— Но Карлос? Твой муж… — Не почудился ли ей этот слабый голодный проблеск в бездонных глазах Генерала? — Неужели ты покинешь его? Ведь он никогда не уйдет отсюда.

— Если он хочет остаться здесь, с вами, то я его больше не хочу, — отрезала Мария. — Но в это я не верю.

Генерал пожал плечами. Его голос сделался глубоким, почти гипнотическим.

— Я вспоминаю ночь, похожую на эту, когда мы пошли в поход на Новую Гранаду. Стоял сезон дождей, и реки превратились в озера. Семь дней мы брели по пояс в воде, пытались плыть на лодках из бычьих шкур. Бычья шкура — представь, как она пахнет, когда намокает, — он коротко усмехнулся. — Боливар безжалостно гнал нас, но мы были преданы ему, жаждали выполнить любой его приказ.

— Боливар? — переспросила Мария. — Но ведь это было так давно. Пять поколений назад.

Генерал даже не взглянул на нее.

— Разве? Только не для меня. Мне кажется, это случилось накануне. Но на чем я остановился? Мы подошли к Андам. Многие погибли во льду перевала Писба, на пути к Боготе. Боливар выбрал этот путь, ибо знал, что испанцы считают его непроходимым. Наш спуск в Новую Гранаду был триумфальным; мы застали испанцев врасплох. Роялисты сдались в Бойаке, и три дня спустя мы были в Боготе. — Генерал одним глотком осушил кубок, и слуга приблизился, чтобы наполнить его. — Ах, это было восхитительно! — добавил Генерал. — Настоящая жизнь. Не чета этой бледной немочи, так называемой современной жизни, с ее бесконечными выборами, с уродливыми, дурно пахнущими металлическими монстрами. — Он рассмеялся — раздались резкие, лающие звуки.

Все в комнате подхватили его смех, все, кроме Марии. Вокруг нее раздавался хриплый хохот, напоминающий лай собак на луну. Она заткнула уши, отвернулась и увидела Карлоса. Его квадратный подбородок, прямой нос, мягкие полные губы.

— Карлос! — В три шага она очутилась рядом и повисла у него на шее, едва не рыдая от радости.

— Мария, — он улыбнулся одними губами. Голос у него был неживой, а карие глаза, в которых прежде так часто плясали искры озорства или наслаждения, теперь, казалось, не видели ее и не отражали желтого пламени в камине.

Она в отчаянии прижала его к себе, не желая отпускать.

— Пойдем со мной, Карлос. Здесь тебе не место. Пойдем скорее. Дверь даже не охраняется.

Карлос продолжал улыбаться, но даже окоченевший труп хранит на лице более живую усмешку.

— Зачем ты сюда пришел? Зачем, Карлос? Как ты мог?

— Они сказали, что я слабак, — сказал он. Мгновенный след боли промелькнул в его ровном голосе. — Что я не смогу обыграть Генерала.

— Кто это сказал?

— Его люди.

— Они лгали, — сказала Мария. — О, Карлос, неужели ты не видишь, что здесь никто не выигрывает?

Голос Генерала прервал их разговор, и, пока он говорил, все другие разговоры вокруг стихли.

— Сеньора, вы оскорбили честь этого дома.

Ярость захлестнула Марию.

— А мне плевать. Вы мне не докажете, что не подтасовываете карты. Почему никто никогда от вас не возвращается? Потому что они всегда проигрывают.

— Может, хочешь поспорить на это?

— Нет, — сказала Мария. Но внезапно ее озарила идея. — Однако я не отказалась бы сыграть с вами, Генерал. При одном условии.

Генерал оскалил в усмешке белые зубы, напоминающие острые перламутровые ножи.

— Каком же? — спросил он.

— Если я выиграю, вы позволите мне и моему мужу уйти.

— А если проиграешь?

Мария глубоко вздохнула.

— Тогда с нами все будет так же, как с остальными. Мы оба останемся.

— Вдвоем или никак? Мне это не очень выгодно, — сказал Генерал. — Но почему бы нет? Да, я люблю интересные пари.

Карлос вырвался из ее объятий и повернулся к столу. Генерал поднял бокал, наполненный красной жидкостью, и протянул ему.

— Выпей, Карлос. Чтобы закрепить нашу сделку.

Мария печально смотрела, как Муж принял бокал и в два глотка осушил густое красное вино.

Генерал одобрительно кивнул.

— Видишь? Твой муж выпил Со мной, Мария. Почему бы и тебе не выпить?

Вместо ответа Мария отвернулась в поисках хоть каких-нибудь признаков дружелюбия и поддержки в этой переполненной комнате. Но те, кто не следил непосредственно за их пари с Генералом, сосредоточились на картах, костях или ближайшем представителе противоположного пола. Их лица были закрыты от нее. Она осталась одна.

Женщины с алебастровой кожей, похожие на длинноногих ведьм в красных шелковых платьях, смотрели на нее сквозь дымные тени. Их глаза были темны, словно ночь.

Возле них мужчины покачивались в ритм движениям крупье, сдававших карты или бросавших кости. Странная музыка обволакивала комнату, сливаясь с ритмом игры. Она звучала, как маленькие колокольчики, или пение монахов, или как нечто, чего Марии еще не приходилось слышать.

Она расправила плечи и взглянула в лицо Генералу.

— Я пришла сюда не пить, — сказала она.

— Тогда играй, — ответил он. — Во что будем играть? Безик? Калабрия?

— Я знаю только одну игру — рубикон, — сказала она. — Меня ей научила бабушка.

— Пусть будет рубикон, — смеясь, сказал Генерал.

Слуга подвинул кресло, затянутое красным бархатом. Она села, выпрямив спину, как солдат, и стала ждать, пока высокий бледный человек с зализанными волосами и тоненькими усиками сдаст ей карты.

— Дамы вперед, — сказал Генерал.

Она пошла осторожно, открыв двойное «деречо»: две девятки, две четверки.

Генерал положил свои карты, развернув их свободным и насмешливым движением.

Мария смотрела с ужасом. Там была дама пик, которую особенно трудно побить. Но она заставила себя оставаться спокойной.

— Три карты, — сказала она, возвращая две. Крупье сдал ей тройку и две двойки, и Марии стало немного легче. С этими картами она могла построить «паука», единственную приемлемую защиту.

Генерал взял четыре карты. Он некоторое время смотрел на них, слегка нахмурясь, затем положил пару десяток к ее группе двоек и троек.

— Я вырвал твоему «пауку» клыки, — сказал он.

В следующий раз ей достались неважные карты, и, как позволяли правила, она вернула их крупье, пропустив ход. Теперь Генералу пришлось играть против самого себя.

Генерал послал ей короткий восхищенный салют.

— Очень хорошо, — сказал он. — Твоя бабушка была хорошей учительницей.

Хотя ему тоже можно было пропустить ход, но Марии показалось, что он был слишком горд для этого и поэтому принял вызов.

Он взял новые карты и, кивнув, положил бубнового валета, червонного валета и две пятерки. «Виенто» — сильный ход, способный очистить стол.

Игры за другими столами прекратились, так же как и все прочие шумы, кроме музыки, которая неистово кружилась по замершей комнате, поддерживаемая ритмом фонтана. Молчаливые и угрюмые, гости собрались вокруг, пристально следя за игрой. Даже Карлос неподвижно стоял возле Марии.

Она сыграла «бандарилью» — все тузы и валеты — смелый, острый ход.

Генерал ответил «парадой» — нейтральные четверки и шестерки.

В следующий раз ей достались очень хорошие карты. Почти с триумфом она положила тройку, пятерку, семерку и девятку червей. «Каса коразон». Зачастую подобный ход оказывался выигрышным.

Генерал криво улыбнулся, признавая ее удачу, и медленно, очень медленно, положил свой ответ.

Король. Валет. Туз. Все пики.

«Эль Диабло».

Мария в смятении смотрела на карты. Ей не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь побил такой набор карт. Но она только сказала: «Я возьму еще одну».

Генерал следил за ней, как кошка следит за мышью.

— Только одну? — спросил он.

Она кивнула.

Карта скользнула к ней — голубая рубашка по зеленому сукну.

Она перевернула ее, посмотрела, и сердце ее упало до колен. Тройка треф. Невозможная, бесполезная карта. Она проигрывала. Карты были заколдованы, и через них она потеряет свою душу.

Мужество ее таяло. В отчаянии она потянулась к кубку, который слуга поставил возле ее локтя. Густое красное вино играло, словно океанские волны на закате.

Слабый крик раздался в безмолвии, раз, потом еще. Какое-то животное, заблудившееся в ночи? Она не обратила на него внимания и поднесла бокал к губам.

И вновь тоскливый звук.

Мария окаменела. Это было не животное. Это был автомобильный гудок.

Педро.

Неужели он пытался докричаться до нее? Напомнить, что он ее не покинет? Но что, если он пойдет ее искать? А за ним и Хоакин, и другие. Вскоре здесь окажется целый городок, и все они будут пить и проигрывать души за генеральским столом.

В комнате потемнело, и бокал в руке налился свинцом. Он заглянула в него, в красную жидкость, и увидела не море, но бурлящую кровь ее страны, жаждущую, чтобы ее выпили.

Нет. Даже ради Карлоса она не выпьет кровавой чаши в доме Генерала.

— Оставайся в аду! — крикнула она и оттолкнула бокал с такой силой, что тот опрокинулся, забрызгав вином ее юбку, Карлоса и Генерала. Одежда покрылась яркими красными пятнами.

— Ты чокнутая сука! — сказал Карлос. — Что ты наделала?

Она посмотрела на него.

— Слабак! Ты ничтожество. Ты никогда ни о чем не заботился, кроме карт. Я была дурой, что пошла сюда за тобой. — Она отшатнулась и нечаянно столкнула со стола канделябр.

Время замедлилось до ритма биения ее сердца, почти различимого в этой огромной комнате. Она смотрела, как пламя взбежало по расшитой скатерти, заплясало на зеленом сукне, побежало по креслам, гобеленам и даже одежде генеральских гостей. Сама Мария так и не почувствовала ни жара, ни боли. Тем не менее все остальные кричали так, словно их жгли заживо. Только Генерал неподвижно сидел, не обращая внимания на суматоху.

Даже Карлоса пожирало пламя. Он горел, словно факел, судорожно корчась, сбивая пламя с волос и дико крича. Мария бросилась к нему, безуспешно пытаясь затушить огонь.

Он затих в ее объятиях, словно дитя. «Мария?» — прошептал он. На мгновение его глаза прояснились, сияя. Но пламя потухло, жизнь Иссякла, и среди разгоравшегося пламени Мария увидела, что держит в руках обгорелый скелет.

— Карлос! Нет, нет, Madre de Dios![5]

Музыка оборвалась. По комнатам засвистел ледяной ветер, он раздувал огонь, рвал волосы Марии и ее платье. Понемногу огни погасли. Лишь ледяное пламя горело, разрасталось, пожирало все вокруг.

Кирпич не горит. Но из него получаются отличные печки. Тревога поднялась слишком поздно, а дом Генерала был слишком далеко от городка, от машин, лестниц и шлангов.

Дом Генерала пылал, пока не прогорели балки, поддерживающие верхний этаж. Он обрушился, разрушив первый. Перила большой лестницы упали и рассыпались по полу горящими головешками. Даже крыша исчезла. В конце концов остались лишь кирпичные стены, почерневшие и закопченные, а белые колонны лежали рядом, словно выбитые зубы.

Лишь к утру коробка дома остыла настолько, что можно было пробраться через пепел и обгоревшую древесину. На рассвете Педро, наполовину обезумевший от усталости и страха, бродил по дымящимся развалинам.

— Мария! — кричал он. — Ради Бога, ответь мне! Где ты?

Ответом был лишь ветер, завывающий в деревьях. Ворота со ржавым скрипом раскачивались на медных петлях. Но вот до него донеслось странное бормотание, которое становилось громче и громче по мере того, как Педро приближался к чернеющим остаткам огромного зала. Из-под опрокинутого фонтана слышалось тихое пение. Чем ближе он подбирался к фонтану, тем отчетливее слышался напев.

Педро подставил плечо под резной мрамор, согнул свои мощные ноги и поднатужился. Фонтан с треском откатился в сторону, расколовшись надвое.

Мария заморгала, прикрывая глаза от нарастающего света дня.

Он схватил ее в объятия.

— Матерь Божья! Ты спаслась! Но ради Бога, как тебе удалось выжить в этом аду?

Мария молчала, дрожа всем телом от солнечного света.

— Генерала больше нет, Мария. Его больше нет! Она сощурилась, словно свет был слишком ярок для нее, и она едва видела Педро.

— Мария, скажи что-нибудь!

Она протянула руку.

— Еще одну, — сказала она. — Дайте мне еще одну карту.

Нина Кирики Хоффман

КРЫЛЬЯ БАБОЧКИ

В обеденный перерыв Питер уселся в тени отвала и стал наблюдать за девушкой в платье из сиреневых шарфиков, которая наносила яркие оранжевые пятна на крыло бабочки выше ее роста. Августовское солнце поджаривало университетский кампус Южной Калифорнии, усиливая аромат только что скошенного газона и перевернутой земли. Питер был рад оказаться в тени. Он выудил из сумки сандвич с тунцом, который приготовил себе утром, и взглянул на своего лучшего друга Арта.

Питер и Арт все утро копали траншею для новой канализационной линии возле здания Студенческого союза, при этом Питер смотрел, как северная стена здания покрывается росписью. Арт снял крышку с термоса и налил себе кофе. Он улыбнулся Питеру и отхлебнул немного. «Тебе что, кто-то из них приглянулся?»

Петер хихикнул и вновь посмотрел на художников.

Остальные были одеты в заляпанные краской комбинезоны или полотняные блузы со множеством карманов. Они небрежно шлепали краску на стену, заполняя пустые очертания, нанесенные заранее. Раскраска по номерам, псевдозаумь, уже лет пять как вышедшая из моды.

Сиреневая девушка красила без наброска. Она все утро работала над огромной королевской бабочкой, силуэт которой казался живым. Хотя Питеру хотелось поиздеваться над всем проектом и всеми, кто в нем занят, относительно девушки у него возникло одно из тех предчувствий, которыми он отличался, и теперь ему доставляло удовольствие поглядывать на нее, когда из-за отвала открывался вид на художников и их стену.

Его отец и брат Люк всегда подтрунивали над ним из-за этих его предчувствий. «Ах, скоро будет сильный дождь? Ах, к нам придет посылка? Ах, ты кого-то встретишь? — говорил, бывало, Люк. — Ну-ка, что ты там еще предчувствуешь, макака? Может быть, синяки, которые у тебя появятся, когда я тебе накостыляю?» А отец говорил, чтобы он не был девчонкой.

Годам к восьми-девяти Питер научился не распространяться о своих предчувствиях. Он долго держал их при себе. Но теперь Люка не стало, и Питер уехал из дома десять лет назад; и он сам, и его предчувствия стали иными. Теперь он часто к ним прислушивался, а иной раз и не только прислушивался.

Итак, в обеденный перерыв он наблюдал за девушкой и думал о ней.

Сиреневая девушка полезла в карман, достала пригоршню чего-то и бросила это что-то на стену. Блестки, подумал Питер, следя, как маленькие искорки плывут по воздуху и приклеиваются к сырой краске.

— Ставлю двадцать долларов, что ты не назначишь ей свидание, — сказал Арт. Он широко улыбнулся, откусил сразу половину зеленого яблока и стал жевать с открытым ртом.

Питер подмигнул другу. Он знал Арта с шестого класса, путешествовал с ним по стране после окончания школы, работал вместе с ним, когда им удавалось устроиться в одно место, а последние пять лет жил с ним в одной квартире. Арт был большой охотник до всяких споров и пари. Питер мог бы избежать многих неприятностей, если бы научился отвечать «нет» на подначивания Арта, но уроки никогда не шли ему впрок. Само слово «слабо» вызывало у него дрожащее возбуждение где-то в районе желудка, расцвечивая мир новыми красками. Сознание того, что он может в результате спора лишиться чего-то, только подстегивало его.

На этот раз Арт вызвал его сделать то, что он и так собирался. Несмотря на то, что сиреневая девушка была определенно не в его вкусе. Черт, она даже не была блондинкой. Короткие темные волосы, худая как щепка. И, Господи помилуй, босиком. Неужели она не понимает, что все эти хипповые штучки ушли в прошлое вместе с концом вьетнамской войны два года назад? Ну просто выпасть в осадок!

Он отложил сандвич. «Ловлю тебя на слове», — сказал Питер. Он стащил с головы бандану, развернул ее, стер с лица пот и грязь и не спеша направился к художникам.

— Эй! — окликнул он.

Неприветливые лица как по команде повернулись к нему. Три длинноволосых парня, один из них в авиационных очках с проволочной оправой. Коренастая девушка с толстой неряшливой косой, густыми черными бровями и прыщиком возле носа.

Сиреневая девушка с бледным личиком, немного испуганная, хотя скорее всего вообще без всякого выражения на лице…

— Привет, — сказал он.

— Чего-нибудь хочешь? — спросил очкарик, принимая боевую стойку: ноги раздвинуты, одна рука сжимает большую кисть, другая упирается в тощий бок.

— Водички бы попить, — сказал Питер. Он мог бы одной рукой кинуть этого хлюпика мордой в грязь и держать там, пока тот не захнычет. Вместо этого он повернулся к сиреневой девушке. — Не составишь мне компанию? А то здесь жарковато, а?

На ее лице расцвело и тут же увяло выражение ужаса. Она взглянула на другую девушку, та только пожала плечами.

«Пустые траты», — подумал Питер, не вполне уверенный, стоит ли вкладывать дополнительные усилия в свой проект. Его не очень-то интересовали люди без собственного мнения.

Ха! А сам-то он здесь занимается не чем иным, как исполнением чужого пожелания. Правда, на кону двадцать баксов, а в животе приятное тепло. Он улыбнулся. Серые глаза сиреневой девушки округлились. «Вода — это звучит неплохо», — сказала она низким и ровным голосом. Тут она приложила руку ко рту и осторожно потрогала свои губы, словно они принадлежали кому-то другому и она хотела проверить их состояние.

Она сунула кисть в банку с краской и, поколебавшись, направилась к Питеру. Он вновь улыбнулся и пошел вперед, чтобы открыть перед ней стеклянную дверь. В отличие от многих других, она не удивилась тому, что он ведет себя по-джентльменски, как его воспитала мать. Прохладный кондиционированный воздух вырвался из двери и остудил пот у него на лбу.

Она секунду смотрела на него, затем протиснулась в дверь. Он посторонился, пропуская ее. Она была пуглива, как кролик, — это было видно невооруженным глазом, — и совсем не похожа на других хиппи, которых он встречал под девизом «Занимайтесь любовью, а не войной». Они не брили ноги и под мышками; они проповедовали и практиковали Свободную Любовь, а ночью все кошки серы.

Она направилась к питьевому фонтанчику возле комнаты отдыха в студенческом общежитии. Он сказал: «Подожди минутку», и она замерла с потрясенным выражением в глазах. Потом посмотрела на двоих, которые читали на скамейке неподалеку, и опять перевела взгляд на Питера.

— Я сейчас, — сказал он.

Он нырнул в кафетерий, взял с раздачи пару бумажных стаканчиков и наполовину наполнил их льдом. Кассирша смотрела на него со скучающим безразличием. Он улыбнулся ей, радуясь, что достаточно знаком с такими зданиями, где ему, однако, никогда не придется находиться в качестве ученика. Никто не станет его здесь ничему учить.

— Спасибо, — сказал он и направился обратно в фойе, где дал один из стаканчиков девушке.

Она заглянула в стаканчик и озадаченно посмотрела на Питера.

— Со льдом вкуснее, — сказал он, наполняя свой стаканчик из фонтанчика. — И вообще, из стаканчика можно сделать настоящий большой глоток. Легче напиться.

— О! — Она повторила его действие. Он присел на покрытую ковром скамейку, которая вырастала из пола, словно гриб, и стал медленно пить воду, наблюдая за девушкой. Она тут же села рядом и углубилась в созерцание воды в стаканчике.

— Меня зовут Питер, — сказал он. Хорошо, что Арт остался снаружи. У Арта всегда есть стратегия. План атаки. Методика, помогающая вывести женщину из равновесия и не мешкая перейти к действиям.

Иногда Питер пытался играть в тайные игры Арта, но результаты его не удовлетворяли. Это было все равно что жульничать в покере. Гораздо интереснее гадать, какие карты выпали партнеру, и проверить в игре свою правоту, чем подсматривать в чужие карты, хотя Арт утверждал, что жульничество дает особое, ни с чем не сравнимое возбуждение. У Питера же это вызывало лишь боль в желудке. Арт говорил, что это со временем пройдет, но у Питера не было желания преодолевать себя.

Стратегия Арта предполагала одинаковый подход к любому человеку и любой ситуации. Питеру же нравилось находить во всем нечто неповторимое.

— Сильвия, — сказала сиреневая девушка после небольшой паузы.

— Мне понравилась твоя бабочка, — сказал он.

Быстрый взгляд из-под ресниц. Маленький глоток из стакана.

— Похоже, будто она вот-вот взлетит, — сказал он. — Вот было бы странно! Нечто такое большое — и летает. Больше пеликана, больше сарыча. Даже, наверное, страшно. Но все-таки она выглядит так, словно может спрыгнуть со стены и улететь. Только она тогда с голоду подохнет. Где она такие большие цветы возьмет?

— Ой, я не хотела бы ее оживить, — сказала Сильвия. — Это было бы жестоко.

«Ага, — подумал он. — Она со странностями. Действуй дальше».

— Ну ладно, пусть остается на стене и всех удивляет, — сказал он. — Наверное, так лучше.

— Она для того, чтобы просто смотреть на нее, — сказала Сильвия.

— Тебя должны назначить ответственной за проект. Ты рисуешь лучше других.

— Ой, нет, — сказала она. — Не хочу ни за что отвечать.

— Правда? — Он всегда мечтал отвечать за что-нибудь. Только не в «Фанк Контрэкторс». Они с Артом работали в этой фирме, откладывая деньги на незабываемый отдых, который, может быть, и не отложится у них в памяти, хотя они часто говорили о нем и строили планы за пивом или за игрой воскресными вечерами.

Они с Артом осели после сумасшествия шестидесятых. Оба избежали Вьетнама: после того как Люк там погиб, Питер получил белый билет как единственный выживший сын, а Арт — из-за шумов в сердце. После окончания школы оба несколько лет бродяжничали, не примыкая к хиппи, но общаясь с их окружением. Путешествовали. Смотрели. Тусовались. Жили на гроши, не задумываясь о будущем.

Теперь им было под тридцать, и, хотя они уже год работали на «Фанк Контрэкторс», оба были в самом низу служебной лестницы. Служебная лестница! Черт, он думает, как старикашка. Черт!

Опасение превратиться в собственного папашу преследовало его все эти годы, но как раз теперь-то он перестал об этом беспокоиться. Приходилось быть реалистичным. Строить планы. Ему не улыбалось и в пятьдесят жить в однокомнатной квартире, где есть только груда грязных тарелок, телевизор да холодильник, полный пива, и ходить на работу, где другие будут им помыкать. Не хотелось представлять свое будущее дорожкой, идущей под уклон. Когда-нибудь, планировал Питер, он возглавит большую команду. Или, еще лучше, свой собственный бизнес. Просто чтобы никто не говорил ему, что делать.

— Нет, — Сильвия покачала головой. — Не хочу ни за что отвечать. Нет.

Ну а он не собирался всю жизнь выполнять команды. Сейчас рядом с ним сидело существо, которое не хотело говорить ему, что надо делать. Он улыбнулся ей и отпил воды. Она улыбнулась в ответ, и это полностью изменило ее лицо. С заблестевшими глазами оно сделалось красивым. К Питеру вернулось предчувствие, что Сильвия станет важным этапом в его жизни.

Он спросил: «Послушай, у тебя есть планы на вечер?»

— Что? — Ее глаза округлились, словно ее загипнотизировали.

Ее так легко испугать. Может быть, предчувствие его обманывает. Ему не нравилось терроризировать людей, как это делает Арт, как делал его старший братец. Можно просто допить воду, вернуться к работе и оставить бедного маленького кролика в покое.

Проиграть пари, не ответить на вызов, плюнуть на него. Упустить это кипящее, жгучее чувство, будто вот-вот что-то случится, что-то изменится.

— Я сегодня освобожусь рано, — сказал он. — Можем пойти в ресторан. Ты вегетарианка? На набережной открылось хорошее местечко.

Она моргнула. «Брось это дело, Верру», — подумал он.

Она подняла палец и дотронулась до его подбородка. Он почувствовал странное тепло, разбегающееся по всему телу, солнечный свет под кожей. Наплыв необычных смутных образов, ощущение холодной земли, давящей на спину, вкус карамели. Он содрогнулся.

— Ой, — сказала она, поднимая брови. — Ой, нет. Ой. Ладно. — И вновь болезненное выражение промелькнуло у нее на лице и исчезло.

Он нарвал маргариток с газона на заброшенном участке возле дома Сильвии, и их короткие стебельки намочили его руку соком. Белые лепестки, отороченные розовым, напомнили ее платье и бледность ее лица, которая не исчезла даже после многочасовой работы на солнце.

Арт уговаривал его выбросить ее из головы.

— Она слишком тощая. Ты об нее поцарапаешься. Разве это весело?

— Послушай, приятель, ты ведь платишь за это, — сказал Питер, вытягивая руку и алчным жестом потирая большой палец об указательный и средний.

— Что ты там с ней делал в этом здании? Она была такая испуганная, когда вы вышли.

— Ничего.

— Лучше не ври.

— Я назначил ей свидание, и она согласилась. Мы ведь на это спорили?

Арт посмотрел на него.

— Откуда мне знать, что она согласилась? Ты можешь просто уйти из дому и сказать, что был на свидании.

Питер вздохнул. Арт не доверял ему с тех самых пор, как Питер одновременно пригласил двух его девушек в квартиру, которую они с Артом снимали на двоих. Это случилось год назад. После того как Арт набросился на него с упреками, Питер решил больше не обращать внимания на его вранье. Вмешиваться в личную жизнь Арта себе дороже. А девушки должны сами о себе заботиться.

Но теперь затянувшаяся недоверчивость Арта усложняла обстановку.

— Иди за мной, — сказал Питер. — Смотри.

Нахмурившись, Арт вручил ему двадцатку. Они доехали на такси до улицы, где жила Сильвия. Питер остановил машину за квартал до ее дома и пошел дальше по тротуару, оглядываясь вокруг и задумываясь, не является ли весь этот вечер ошибкой — недоверчивый друг, крадущийся следом, странноватая девушка, поджидающая — возможно — прямо за дверью, чья нервозность, наверное, выросла за целый день до предела.

Потом он увидел маргаритки на лужайке и вспомнил об огромной бабочке, которую раскрашивала Сильвия «для того, чтобы просто смотреть на нее». Он нарвал букетик. Взглянул на Арта, затем на мятый листок бумаги, извлеченный из бумажника. Калиенте 1390, квартира В. Здание было слепяще белым, глинобитный дом в испанском стиле, с плоской крышей и толстыми стенами. Дверь квартиры В была выкрашена в темно-зеленый цвет; краска местами облупилась, под ней проступало мореное дерево.

Он постучал.

Теперь на ней были сандалии, светло-зеленое платье и тонкий черный жакет поверх него. Никакой косметики. Возможно, она расчесала волосы, но это нельзя было сказать с уверенностью. Лицо ее было слишком бледным.

— Привет, — сказал он, протягивая ей цветы, слегка пожухшие без своих корней в тепле его ладоней.

Она взяла цветы и уставилась на них с ошарашенным видом. Потом подняла глаза на него.

— Подарок, — сказал он и пожал плечами.

— Сил! Поставь их в воду.

Этот новый голос был низким и приятным. Питер взглянул вправо и увидел вторую девушку из компании художников, стоящую в дверях гостиной. Теперь на ней были джинсы и кофта, на щеке еще виднелась зеленая полоска краски. Косу она расплела, рассыпав по плечам густой занавес темных волос.

— Привет, — сказал Питер. «Это ошибка, — подумал он. — Они живут вместе? Означает ли это, что я думаю?»

— Она из очень строгой семьи, — недружелюбно сказала другая девушка. — Есть множество вещей, которых она не знает. Иди, поставь их в банку с водой, Сил.

Сильвия поджала губы и исчезла в холле. Другая девушка подошла поближе к двери и сказала:

— Знаешь, она такая… это не девушка на один день, понял?

Питер с раздражением прикинул, стоит ли ему возмутиться. Он не нуждался в том, чтобы ему объясняли очевидное. Что она себе думает, у него мозгов нет? Лучше уж он сам все для себя выяснит.

Он отвернулся к окну и увидел Арта, прислонившегося к вывеске: руки скрещены на груди, губы вытянуты, словно он насвистывал.

Никто ему не доверяет, провались они пропадом.

— Я не собираюсь обижать ее, — сказал Питер девушке.

— Я рада. Ее нельзя обижать. Ее уже обидели. Но я не это имею в виду. Она просто не знает многих вещей, которые вроде бы должен знать каждый. Поэтому… если она покажется растерянной, постарайся объяснить ей, ладно?

— Ладно. — Он нахмурился и добавил: — А как тебя зовут?

— Никки.

— О’кей. Спасибо, Никки.

Никки быстро улыбнулась ему и вновь нахмурилась.

— Я с ней живу уже полтора года. Бывает много… не обращай внимания.

Сильвия вернулась, в руках у нее был глиняный горшок с цветами.

— Я им спела колыбельную, — сказала она. Питер посмотрел. Как ни странно, все цветы закрылись. — Ты их собрал, мы будем их есть?

Питер прикусил губу.

— Просто смотреть на них, — сказал он.

— О, — сказала Сильвия. Она выпрямилась. — Я бы лучше смотрела, как они растут.

— О’кей. Больше не буду приносить тебе цветы. — Он искоса глянул на Никки и кивнул ей. В конце концов, она не такая уж ведьма. — Что бы ты хотела поесть, Сильвия?

Она некоторое время смотрела на цветы, ресницы отбрасывали тени на ее щеки. Легкая улыбка изогнула губы.

— Сладкое, — сказала она.

— Десерт? — переспросил он. Внезапно ему представилось, что этот момент он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Сильвия посмотрела на него, и он увидел, что по краям серой радужки ее глаз шел зеленый ободок. Лицо было бледным и юным. Ему захотелось смотреть на него до конца своих дней.

«Откуда она такая? — удивился он. — Странно».

— «Баскин Роббинс» сгодится?

Улыбка сползла с губ. Она взглянула на Никки.

— Мороженое, — сказала Никки.

Лицо Сильвии вновь засветилось, и она кивнула.

— О’кей, — сказал Питер. — Идем.

Сильвия отдала горшок Никки. Питер подал Сильвии руку, после тягучей паузы она протянула свою и соединила свои пальцы с его. При этом прикосновении он почувствовал толчок тепла, а также некое более коварное, убаюкивающее чувство, словно все его тело немело снаружи. Внутри же возникали пульсирующие образы, впечатления и чувства, которые мелькали слишком быстро, чтобы их осознать. У Питера кружилась голова, он чувствовал легкое опьянение.

Они дошли до ворот, повернули на тротуар, прошли мимо торчавшего на углу Арта. Питер не стал смотреть на него.

Он заказал ей самую большую порцию, а себе двойной шоколадный рожок. Когда она отпустила его руку, чтобы дать ему расплатиться, он словно проснулся. Его охватила легкая паника. Что с ним происходит?

Еще одно дурацкое пари с Артом!

Она ела медленно, орудуя белой пластиковой ложечкой так, чтобы каждый раз во рту одновременно оказывалась смесь шоколадной подливки, ананасового сиропа, клубничного сиропа, трех разных сортов мороженого, несколько орешков и хлопьев. Взбитые сливки давно растаяли. Питер управился со своим рожком задолго до того, как она добралась до половины своей порции, и теперь он сидел и смотрел, как она ест. Она напоминала пчелку, ныряющую в мороженое, словно в цветок. В конце концов мороженое превратилось в лужу медленно перемешивающихся красок. Он смотрел, как она выуживает лакомства, как ее розовый язычок слизывает их с ложки.

Может быть, если бы он ничего не сказал, их свидание ограничилось бы созерцанием ее трапезы, а потом прогулкой до дома. Если она действительно была столь наивна, как утверждала Никки, то и не понимала, что что-то теряет. Дотрагиваться до нее он боялся.

Она положила ложку в раскисшие остатки мороженого и посмотрела на него. Слабый румянец окрасил ее щеки, и он впервые заметил очень бледные медовые веснушки у нее на носу. «Вот видишь», — сказала она. Голос у нее был низкий и теплый — песня без музыки.

Он ждал.

Она посмотрела на белую скатерть, затем на него.

— У себя в семье я никогда не оставалась одна.

С ним тоже всегда были Люк, папа, мама. Люк дразнил его. Называл неженкой, девчонкой и трусом. Отец спрашивал, почему он не может хотя бы немного походить на Люка. Мама обнимала его, когда ему не удавалось скрыть огорчения, но он научился обходиться без ее утешения; Люк использовал это против него. В доме было полно народу, но Питер всегда чувствовал себя одиноким.

Она вновь опустила глаза.

— Когда мне было два года, бабушка погадала на меня и сказала, что я возродилась с духом моей прапратети Ричи и что я буду шить и ткать для семьи, поскольку именно этим и занималась тетя Ричи, пока не умерла. И вот они стали прикладывать мне ко лбу памятные камушки тети Ричи каждый вечер перед сном, чтобы я вобрала в себя заложенные в них знания, они относились ко мне так, словно мне было сто лет, и они заранее знали, какие ответы я могу дать на любые их вопросы. В нашей семье так относятся к людям. Все считают, что человек превращается в какой-то орнамент, схему, замыкается в ней и не может действовать никак иначе. Никаких сюрпризов, ничего нового. Они дали мне схему и сказали: «Это ты».

Схемы помогали, когда он наконец осознал, что они существуют. Когда до него дошло, что ожесточенный спор с отцом является точным повторением другого, происшедшего две недели назад, что даже слова те же самые, Питер расслабился. Расстался с идеей достучаться до отца. Стал машинально повторять свою роль.

Помог в этом и Арт. Бывало, они курили украденные сигареты, сидя на верхних ветвях огромного дерева неподалеку от дома, и толковали обо всем этом с Артом, не слушая друг друга, но хотя бы выплескивая накипевшее. Что ты говоришь? А вот мой папаша…

Сильвия потрогала лацкан тонкого черного жакета.

— Я научилась любить ощущение нитки под большим пальцем, силу, с которой игла протыкает ткань; мне нравилось смотреть, как слабые пряди, сотканные вместе, образуют нечто нерушимое и как ножницы кромсают то, что нельзя разорвать голыми руками. За работой я была счастлива. Все остальное время у меня было ощущение, будто что-то не так. Мы все жили внутри друг друга и не могли разъединиться. Этого было недостаточно, и этого было слишком много.

«Люк, я горжусь тобой, сынок. Видишь, Питер? Это идет настоящий мужчина».

Люк в военной форме, с ежиком на голове, широкоплечий, разбитной, со своей полуулыбкой, которая заставляла девушек поглядывать на него с интересом. Люк, вернувшийся домой в гробу, покрытом флагом. Отец, у которого чуть не разорвалось сердце от горя, поникший и измученный, по утрам избегал смотреть на Питера.

«Я понял тебя, — думал Питер. — Тебе хотелось бы, чтобы на его месте оказался я».

— И я ушла из дома, — сказала Сильвия, глядя на него. Она протянула тонкую ладошку и положила ее на его руку. От нее исходило тепло и что-то еще.

— И я ушел из дома, — прошептал Питер.

— А они сказали: если уходишь, то не возвращайся, — сказала она.

Он перестал чувствовать кончики пальцев, но не потому, что они онемели от ее прикосновения. Скорее они просто каким-то образом исчезли, растаяли. Он ощутил морозный привкус одиночества, это был новый аромат; его собственное одиночество всегда отдавало колой.

Она сказала:

— И я подумала: хорошо. Я не хочу возвращаться. Не хочу жить в паутине, где каждое мое движение заставляет дергаться еще шестерых.

Она вздохнула.

— Я ушла, и мне было приятно стряхнуть с себя все эти ниточки. Наконец-то я осталась одна. — Она нахмурилась, глядя на размазанные остатки мороженого. С минуту она молчала. — Я живу здесь, в мире, уже почти два года. — Она посмотрела в окно на сгущающиеся сумерки, и он внезапно ощутил приступ паники, мерзлую землю на спине, навалившуюся тяжесть… Затем это прошло, исчезло за вкусом крекеров. — Кое-что в этом мире мне нравится, а есть такое, что я ненавижу. И… никогда не думала, что буду так говорить… но дома осталось то, о чем я скучаю.

— И я скучаю, — пробормотал он.

— В основном о тех, кто меня понимает. Кто читает мои мысли. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Теперь она смотрела ему прямо в глаза, склонив голову вперед и упрямо изогнув губы.

Серебристая вспышка страха, вкус гвоздики, ощущение теплой воды под рукой, бурчание сытого желудка.

«Знаю ли я, о чем она говорит? — задумался он и ответил себе „да“. — Она хочет соединиться с кем-то. Она тоскует об этом, как тосковала бы о руке, если бы лишилась ее.

Она хочет соединиться со мной.

Это просто свидание. Я уже выиграл пари. Она совсем не в моем вкусе. Она дотрагивается до меня и заставляет меня чувствовать всякое такое, и мне это не нравится. Я не так представляю себе свое будущее».

Словно тяжелая глина, на него навалилось ощущение судьбы, творившейся на глазах. Он мог ответить «нет», и вечер пойдет своим чередом, разъединяя его с Сильвией до тех пор, пока каждый из них не окажется лишь примечанием на полях в жизни другого. На некоем пляже недалеко отсюда появится загорелая блондинка с широкой белозубой улыбкой, в крошечном бикини и с грудями, достаточно большими, чтобы заполнить его ладони. Она будет теплой, страстной, жаждущей развлечений. В голове у нее будет твориться черт знает что. Это девушка, на которой он хочет жениться. Крупная, дружелюбная и веселая, к которой приятно приходить домой после тяжелой работы.

Не эта странная, испуганная, костлявая крольчишка.

— Ты понимаешь? — спросила Сильвия. Ее пальцы лежали на его руке словно перья.

— Да, — прошептал он. Он думал обо всех тех вещах, о которых не поговоришь с Артом. Он думал о жизни с существом, которое сможет дотрагиваться до него так же, как это делает Сильвия.

Он думал о вкусе масляных хлебцев. Он смотрел на нее.

Ее язык затрепетал под нёбом.

— Масляные хлебцы, — сказала она, вздрагивая.

Улица с двусторонним движением.

Он думал о крыльях бабочки, нарисованных на стене здания, и о том, как пригоршня блесток может оживить их. Он повернул ладонь и переплел свои пальцы с ее пальцами. В животе у него что-то возбужденно вздрогнуло от сознания собственной жизни, поставленной на карту.

Роджер Желязны

СИНИЙ КОНЬ И ТАНЦУЮЩИЕ ГОРЫ

Я взял вправо к Горящему Колодцу и избежал встречи с дымящимися призраками Артинского нагорья. Я сбил со следа предводительницу кертов из Шерна, когда ее стая гнала меня от своих высоких насестов среди скалистых каньонов. Остальные отказались от погони, и мы остались одни под зеленым дождем, падавшим с грифельно-черного неба. Мы неслись вперед и вниз, туда, где на равнинах извивались пыльные демоны, поющие о печальной вечности в скалах, которыми они когда-то были.

Наконец ветры утихли, и Шаск, мой смертоносный скакун, синий жеребец из Хаоса, замедлил бег и встал перед красными песками.

— Что случилось? — спросил я.

— Мы должны пересечь перешеек пустыни, чтобы добраться до Танцующих гор, — ответил Шаск.

— А далек ли туда путь?

— Туда идти оставшуюся часть дня, — сказал он. — Здесь самое узкое место пустыни. Мы уже заплатили часть своего искупления. Остальное ждет нас в самих горах, поскольку нам придется пересечь их в том месте, где они наиболее активны.

Я поднял фляжку и потряс ее.

— Стоит того, — сказал я, — если только они не пляшут в самом деле по шкале Рихтера.

— Нет, но на Великом Перешейке между тенями Амбера и тенями Хаоса происходят некие природные изменения в том месте, где они встречаются.

— Мне не впервой сталкиваться с теневыми грозами, а там, похоже, находится постоянный тенегрозовой фронт. Но мне все же хотелось бы скорее прорваться, чем ночевать там.

— Я говорил тебе, когда ты выбрал меня, лорд Корвин, что могу нести тебя быстрее любого другого скакуна в дневное время. Но ночью я превращаюсь в неподвижную змею, замирающую на камне, холодную, словно сердце демона, и оттаивающую лишь с рассветом.

— Да, я припоминаю, — сказал я, — и ты служил мне хорошо, как и говорил Мерлин. Возможно, нам стоит заночевать по эту сторону гор и пересечь их завтра.

— Фронт, как я говорил, перемещается. В некоторых точках он может налететь на вас еще в предгорьях или даже раньше. Когда добираешься до этих мест, уже неважно, где заночуешь. Так что спешивайтесь сейчас, пожалуйста, расседлывайте и разнуздывайте меня, чтобы я мог превратиться.

— Во что? — спросил я, спрыгивая на землю.

— Полагаю, форма ящерицы лучше всего подходит к условиям пустыни.

— Хорошо, Шаск, делай, как тебе удобно. Стань ящерицей.

Я начал снимать с него поклажу. Было приятно почувствовать себя свободным.

Шаск в качестве синей ящерицы был головокружительно проворным и практически неутомимым. Он перенес меня через пески засветло и, пока я стоял, созерцая тропинку, уходящую в предгорья, заговорил свистящим голосом:

— Как я уже сообщал, тени могут застать нас здесь повсюду, а я еще достаточно силен, чтобы взлететь наверх за час с небольшим, прежде чем придет время разбивать лагерь, отдыхать и ужинать. Каков наш выбор?

— Вперед, — сказал я ему.

Деревья сбрасывали листву буквально на глазах. Тропинка была безумно неровной, резко меняла направление и характер. Времена года приходили и уходили — снежные шквалы сменялись порывами горячего ветра, затем налетала весна и расцветали цветы. Перед глазами мелькали башни и металлические люди, дороги, мосты, туннели — и все это мгновенно исчезало. А вслед за этим пляска прекращалась вовсе, и мы просто взбирались по тропе, как обычные путники.

В конце концов мы разбили лагерь в укрытии недалеко от вершины. Пока мы ели, небо затянуло облаками, и в отдалении раздалось несколько раскатов грома. Я устроил себе невысокую лежанку. Шаск превратился в огромную змею с головой дракона, крыльями и оперением и свернулся рядом.

— Спокойной ночи, Шаск, — окликнул я его, когда упали первые капли дождя.

— И… тебе… того же… Корвин, — тихо сказал он.

Я, лег, закрыл глаза и почти мгновенно уснул. Не знаю, как долго я спал. Разбудили меня ужасающие раскаты грома, раздававшиеся, казалось, прямо над головой.

Прежде чем затихло эхо, я понял, что сижу, наполовину вытянув из ножен Грейсвандир. Я потряс головой и прислушался. Мне показалось, что чего-то не хватает, но я не мог определить чего.

Раздался еще один громовый раскат, сопровождаемый алмазной вспышкой. Я вздрогнул и стал ждать продолжения, но наступила тишина.

Тишина…

Я положил на лежанку руку, затем голову. Дождь прекратился. Вот чего не хватало — дробного стука капель.

Мой взгляд привлекло сияние, исходившее из-за соседней вершины. Я натянул сапоги и покинул укрытие. Снаружи застегнул ремень, к которому были прикреплены ножны, и застегнул у горла плащ. Необходимо было произвести рекогносцировку. В месте, подобном этому, любое явление может представлять угрозу.

Проходя мимо, я потрогал Шаска, который и впрямь был как каменный, и направился туда, где изгибалась тропа. Она была на месте, хотя и сузилась. Я ступил на нее и стал взбираться вверх. Источник света, к которому я стремился, казалось, медленно перемещался. Теперь в отдалении мне почудился слабый звук дождя. Возможно, он доносился с той стороны вершины.

По мере приближения я все больше убеждался, что гроза продолжается неподалеку. За шумом дождя можно было расслышать завывание ветра.

Внезапно меня ослепила вспышка из-за вершины. Как обычно, ее сопровождал резкий разряд грома. Я остановился на мгновение. В это время мне показалось, что сквозь звон в ушах до меня донесся отрывистый смех.

Я побрел дальше и наконец добрался до вершины. И тут же ветер стал дуть в лицо, бросая в меня полные пригоршни воды. Я плотнее запахнулся в плащ и двинулся дальше.

Через несколько шагов я узрел ложбину внизу слева. Она была освещена жутковатым светом пляшущих шаровых молний. Я разглядел две фигуры — одна сидела на земле, другая, со скрещенными ногами, висела вниз головой в воздухе без видимой опоры наискосок от первой. Я выбрал наиболее скрытую тропинку и стал подбираться поближе.

Большую часть пути мне не было их видно, поскольку выбранный маршрут пролегал под деревьями с густой листвой. Внезапно я понял, что нахожусь совсем близко, ибо дождь прекратил мочить меня и я больше не ощущал давления ветра. Это было похоже на то, словно я вошел в мертвую зону урагана.

Я осторожно продолжал продвигаться вперед, временами припадая к земле и поглядывая сквозь ветви на двух стариков. Оба рассматривали фигуры трехмерной игры, которые висели над лежавшей на земле доской со слабо вырисовавшимися в свете молний квадратами. Человек, сидевший на земле, был горбат, он улыбался и был мне знаком. Это был Дворкин Бэримен, мой легендарный прародитель, исполненный долгих лет, мудрости и богоподобного могущества, создатель Амбера, Узоров, Труб и, возможно, самой реальности, как я ее понимал. К несчастью, сталкиваясь с ним в последнее время, я стал замечать, что он явно спятил. Мерлин уверял меня, что Дворкин уже излечился, но я сомневался.

Богоподобные существа часто грешат определенной степенью нетрадиционного мышления. Похоже, это неотъемлемая часть их дара. В общем, это вполне в духе старого плута надевать на себя маску здравомыслия, гоняясь при этом за всевозможными парадоксами.

Другой человек, повернувшийся ко мне спиной, протянул руку и передвинул фишку, которая, по всей видимости, соответствовала пешке. Она символизировала зверя Хаоса, известного как Огненный Ангел. После того как он завершил ход, вновь вспыхнула молния, ударил гром, и я содрогнулся всем телом. Теперь Дворкин передвинул одну из фигур, Виверна. Вновь гром, молния, содрогание. Я увидел, что отступающий Единорог играл роль Короля в фигурах Дворкина, клетка рядом с ним символизировала дворец Амбера. У его противника короля изображала выпрямившаяся Змея, а рядом располагался Телбэйн — огромный, похожий на иглу дворец Короля Хаоса.

Противник Дворкина, смеясь, передвинул фигуру.

— Мандор, — объявил он. — Он считает себя кукловодом и создателем королей.

После треска и вспышки свою фигуру двинул Дворкин.

— Корвин, — сказал он. — Он вновь свободен.

— Да. Но ему неведомо, что он бежит наперегонки с судьбой. Сомневаюсь, чтобы он вернулся в Амбер вовремя, чтобы успеть предстать в зеркальном зале. Сможет ли он действовать без их ключей?

Дворкин улыбнулся и поднял глаза. На мгновение мне показалось, что он смотрит прямо на меня.

— Полагаю, что он успевает, Сухей, — сказал он, — к тому же я запустил несколько частичек его памяти, которые нашел несколько лет назад, плыть над Узором в Ребме. Хотелось бы мне получать ночной горшок из золота каждый раз, как я его недооцениваю.

— А для чего они тебе? — спросил другой.

— Чтобы у его врагов были дорогостоящие шлемы.

Оба расхохотались, и Сухей развернулся на девяносто градусов по часовой стрелке. Дворкин же поднялся в воздух и стал наклоняться вперед, пока не завис параллельно земле, разглядывая доску. Сухей протянул было руку по направлению к женской фигуре на одном из верхних уровней, но тут же отдернул ее. Внезапно он вновь пошел Огненным Ангелом. Не успел стихнуть гром, как Дворкин уже сделал ход, так что гром продлился, не обрываясь, и вспышка повисла в воздухе. Дворкин сказал что-то, чего я не сумел расслышать за грохотом. Очевидно, он назвал какое-то имя, поскольку ответом Сухея было: «Но ведь это фигура Хаоса!»

— И что с того? Правила этого не запрещают. Твой ход.

— Я хочу подумать, — сказал Сухей. — Мне нужно время.

— Возьми с собой, — отозвался Дворкин. — Принесешь завтра вечером.

— Я буду занят. Может быть, послезавтра?

— Тогда буду занят я. На третий вечер?

— Да. В таком случае пока…

— …Спокойной ночи.

Треск и вспышка, последовавшие за этим, ослепили и оглушили меня на несколько минут. Внезапно я ощутил и ветер, и дождь. Зрение мое прояснилось, я увидел, что ложбина опустела. Возвращаясь, я миновал вершину и спустился в лагерь, который опять поливало дождем. Тропа вновь стала широкой.

На рассвете я поднялся, позавтракал и стал ждать, пока Шаск пошевелится. События прошедшей ночи не казались сном.

— Шаск, — позвал я наконец, — ты знаешь, что такое дьявольская скачка?

— Я слышал об этом, — отозвался он, — как о тайном способе преодоления больших расстояний за короткое время, который применяется Домом Амбера. Говорят, что это очень вредно для умственного здоровья благородного скакуна.

— Ты поражаешь меня своей выдающейся стабильностью, как эмоциональной, так и интеллектуальной.

— Ну что же, спасибо, тронут. А что за спешка?

— Ты проспал великолепное представление, — сказал я, — и теперь у меня свидание с бандой отражений, если только я сумею поймать их прежде, чем они исчезнут.

— Если это необходимо…

— Мы едем за золотыми ночными горшками, мой друг. Поднимайся и будь конем.

Майкл Стэкпол

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

«Эй, Киллиан, как ты можешь убивать время, читая эту книгу, когда мог бы ответить на некоторые из этих звонков, или помочь мне, или сделать еще что-нибудь?» Вопрос Хэнка удивил меня, не столько своим смыслом, сколько тем, что он ждал аж до четверга, чтобы задать мне его. Обычно он более серьезно относится к своим обязанностям президента местного клуба «Спасения Киллиана Слоуна от антисоциального поведения». «Послушай, ты же можешь заложить программу и усвоить ее всю разом, зачем же тратить время на чтение?»

Я аккуратно нажал кнопку «Закладка» на скан-ридере и положил его на стойку.

— Я читаю книгу, потому что это совершенствует мое мышление. — Глядя на него, я фокусировался на его левом здоровом глазу, а не на блестящей красной заплатке в правой глазнице. — Узнать что-то лучше, чем впитать. Ты сам говорил мне об этом в Лхасе, помнишь, Сардж? — Я дал ему возможность переварить это, потом пожал плечами. — Так в чем тебе нужна помощь?

Он улыбнулся мне желтыми зубами и перекинул сигару из одного конца своего широкого рта в другой.

— Не то чтобы мне нужна была твоя помощь, но я тут не могу принять решение. — Его хромированная правая рука вытянулась и направила указательный палец через комнату. Маленькое лазерное пятнышко заплясало в центре экрана стеновизора «Сони». — Когда мы завтра вечером будем смотреть игры «Санс», придется делать выбор. Национальные комментаторы ненавидят «Феникс» и льют на него грязь.

Я пожал плечами.

— Так включи звук местной трансляции.

Сардж содрогнулся сам, и у меня по спине пробежали мурашки.

— Я бы включил, но они будут разводить призраков, ты же знаешь.

Я кивнул и вновь передернулся. В Лхасе, когда мы с Тиграми сражались против Ханов, все наши видеокоммуникации в реальном времени шли сначала на спутник, а потом обратно нам, на Землю. Я помню глаза ребят, когда нас доставали снайперы, перехватив идущие по каналам RTV наши просьбы о поддержке огнем. Мы называли это «наведением призраков» и так этого боялись, что пользовались каналом RTV лишь далеко от линии огня.

Что касается игр, то тут призраки ведут к забавному феномену. Картинка на экране показывает игрока, готовящегося сделать бросок, но Марджери и Джонсон по местной трансляции объявляют о броске прежде, чем мяч вырвется из руки игрока. Они освоили этот трюк благодаря тому, что их передача идет на приемники по телефонным кабелям и совершает этот путь быстрее, чем телевизионный сигнал, идущий через спутник. Это не так скверно, как призраки на войне, но ревнители чистоты, следящие за игрой в «Тигровой Берлоге», утверждают, что парадокс портит им все удовольствие.

В глубине души я полагал, что они чокнутые, но ничего не говорил вслух, потому что подобные комментарии сделают меня в глазах Хэнка еще более антисоциальным типом, чем он меня считает. Кроме того, они могут создать впечатление, что я не привязан к своему новому дому, а это в нынешней атмосфере было бы равносильно самоубийству. Игры серии «Санс-Соникс», в которой «Сиэтл» вел 2:1 здесь, в Фениксе, приобрели для всех поистине апокалиптическое значение. Хотя игры захватили и меня и я предвкушал встречу с «Кливлендом» в финале, но я все же сохранял достаточно здравого смысла, чтобы помнить: это всего лишь игра.

— Не знаю, Сардж. Обливание грязью или преждевременные восхваления. — Я вновь потянулся за своим сканером. — По мне, местная трансляция лучше.

Мое высказывание достигло глухих ушей. Впрочем, тишина в баре заставила меня встревожиться, не оглох ли я сам. Я посмотрел сначала на Хэнка, прикидывая, что если он затих, то скорее всего умер. Столбик пепла упал с сигарного окурка, свисавшего с его толстых губ, и разлетелся серым облачком, ударившись о его шарообразный живот. Красноватый свет в его правом глазу все еще горел, но это говорило лишь о том, что батарейки не сели. Но когда челюсть у него совсем отвисла и окурок рухнул на линолеум, я понял, что он жив и изумлен и теперь я услышу, что он так не удивлялся последние несколько лет. Скоро он скажет, что не удивлялся с момента моего рождения.

Я проследил за взглядом Хэнка и решил, что удивление в данном случае было адекватной реакцией. Человек у входа низко нагнулся, чтобы пролезть в закругленный дверной проем, а когда выпрямился, можно было подумать, будто «Берлога» внезапно уменьшилась. Я знал, что это не так, поскольку стоявший у двери человек, согласно официальной программке «Санс», был на полтора фута выше меня и на сотню фунтов тяжелее. И все же реальнее было предположить, что помещение уменьшилось, чем представить, что в «Берлогу» заглянет Кристиан Брэдли.

Брэдли осмотрел комнату, обратив внимание, как и каждый, попадающий сюда впервые, на окно в гимнастический зал, затем направился в мою сторону. Проходя мимо сидевших за столиками людей, он поправил галстук, чтобы скрыть раздражение, но оно не укрылось от меня. Его улыбка напомнила мне предостерегающее ворчание тигра. К его чести, следует заметить, что, приблизившись, он посмотрел мне в лицо, удержавшись от того, чтобы оглядеть меня с ног до головы.

— Вы Киллиан Слоун.

Я кивнул.

— А вы Вихрь, Герцог Нырок, господин Гибкость. — Я заметил беспокойство, промелькнувшее в его карих глазах, пока я перечислял его прозвища. Его реакция показалась мне добрым признаком. Признаком, противоречащим его публичному имиджу человека, охваченного манией величия и упивающегося своим статусом спасителя «Феникс НБА». — Могу я что-то для вас сделать?

— Я посылал за вами.

— Неужели? А я и не знал, что числюсь в каталогах работающих по вызову.

Его ноздри на секунду раздулись, и он провел своими длинными пальцами по бритой эбонитовой голове.

— Я просил вас встретиться со мной. У меня для вас есть работа.

Я пожал плечами.

— Я не искал работу.

— Вы знаете, что я имею в виду.

— Вы так думаете?

Его охватила мгновенная ярость, но он так же быстро с ней справился.

— О’кей, я вас понимаю. Я неправильно выразился. Мне бы хотелось, чтобы вы оказали мне кое-какое содействие. Вот почему я хотел с вами встретиться.

— Есть такое правило, мистер Брэдли, что человек, который просит об одолжении, сам приходит к тому, кого он просит.

Верзила полуприкрыл глаза.

— Я знаю. Вот почему я здесь, мистер Слоун.

Я смотрел на него, полагая, что молчание воздвигнет между нами стену, но тут все разрушил Хэнк.

— Он здесь, Килл, прямо здесь, в моем баре, в «Берлоге». — Хэнк вытер хромированную руку о заляпанный фартук и протянул Брэдли скрипучий металлический протез. — Хэнк Винчестер. Можете звать меня Сардж.

Брэдли вежливо кивнул, но не пошевелился, чтобы пожать механическую конечность Хэнка.

— Очень рад, но я бы не стал вкладывать свою бросковую руку в ваши тиски.

Хэнк посмотрел на свою руку, как на предательницу, и кивнул.

— Конечно, вы нам нужны завтра вечером целенький, верно? Раздолбаем этих «сониксов», да?

— Таков план.

— Здорово. Могу я угостить вас чем-нибудь? За счет заведения.

Я встал с табуретки.

— Нам нужно где-нибудь поговорить, Хэнк. Мы пойдем туда. Если нам что-то понадобится, мы дадим знать.

— Но, Килл…

Я успокаивающе улыбнулся Хэнку.

— Я уверен, мистер Брэдли попозже подпишет тебе открытку.

— Ясное дело, Сардж, старина.

— Здорово. — Хэнк стянул со стола сканридер и сунул его за кассу. — Если чего-нибудь захотите, дайте мне знать.

— Хорошо, хорошо. — Я подтолкнул Брэдли к маленькой кабинке возле огромного окна, открывавшего обзор на другое заведение, устроенное Хэнком в «Берлоге». Через стеклянную стену был отлично виден огромный зал наподобие складского помещения, врезанный в гору Верблюжий Горб. От пола до потолка тянулись сотообразные нагромождения маленьких кабинок. На двух нижних уровнях копошились приверженцы боевых искусств в шлемах виртуальной реальности, под джисами они носили комбинезоны двигательных ощущений. Большинство из них отрабатывали простые ката, впрочем, одна пара была задействована в спарринг-матче.

Над ними бойцы использовали набор вооружения от исторического до тех забавных штучек, которые сценаристы выдумывают для сериалов виртуального телевидения. Судя по движениям, производимым полудюжиной людей, можно было заключить, что перед ними сейчас появился Воин-Хищник последней модели и большинство из них проигрывало схватку с воображаемым инопланетянином. Правда, одному парню удалось победить, и теперь он исполнял какой-то буйный танец в своей кабинке.

На верхнем уровне, который находился вровень с полом бара, кабинки для сражений были в два раза больше обычных и открыты с обеих сторон. В них бойцы сражались попарно без шлемов виртуальной реальности или специальных костюмов. Если комбинезоны двигательных ощущений могли оставить на теле синяк, то удары игроков на верхнем уровне могли закончиться переломом костей дли разрывом внутренних органов. Каждый из этих бойцов был покрыт хромированными платами, которые усиливали его рефлексы, и степень его искушенности в боевых искусствах зависела от выбранного программного обеспечения.

За верхним уровнем кабинок виднелась большая открытая площадка с зелеными матами. Там обладатель черного пояса тренировал группу из тридцати человек. Состав студентов был пестрым — от подростков до парочки граждан почтенного возраста. Все они занимались с искренним энтузиазмом, хотя подростки важничали и недостаточно низко кланялись сенсею.

Прежде чем нырнуть в кабинку, Брэдли постучал по окну.

— Я тоже занимался этой ерундой.

— Я знаю.

— Правда? Что-то не припомню вас среди своих поклонников.

— А я им и не являюсь. Так, почитываю кое-что на досуге. В одном листке о вас сказано, что у вас черный пояс кеупсо чириги. Хотя это и неправда.

Брэдли ошарашенно повернулся ко мне.

— Откуда вы знаете?

Я пожал плечами.

— Вы не так двигаетесь. Этот стиль включает умение бить по жизненно важным точкам, и ребятам из ПР для тактических целей выгодно утверждать, что вы им владеете. Но факт в том, что, судя по вашему поведению на площадке, вы изучали скорее ю-сул или дзюдо.

— Это было ю-сул. У моего отца была церковь в Сеуле.

— Но вы пришли сюда не за тем, чтобы я оценивал вашу степень подготовки в боевых искусствах.

Верзила покачал головой.

— У меня проблемы. Мне нужно, чтобы вы их решили. Видите ли, когда я приехал сюда в колледж…

Я поднял руку.

— Изложите суть коротко.

Как и остальные жители Феникса, я слышал историю жизни Брэдли бесчисленное число раз. Старший сын баптистского священника с Миссисипи, находившегося с миссией в Корее, он вырос очень высоким и стал опытнейшим баскетболистом. Одиннадцать лет назад он приехал в Америку и пополнил пантеон баскетбольных божков штата Мичиган. В это время в Азии Китайская империя начала разваливаться на части, вызвав войны в Корее, Индокитае, Монголии, самом Китае, Туркестане и Тибете. Таким образом, как раз в тот момент, когда он плыл через Тихий океан навстречу славе, парни вроде меня и Хэнка плыли в обратном направлении, чтобы играть роль мировых жандармов.

Впрочем, возвращение Брэдли на родину не было таким уж лучезарным и безоблачным. Политика призыва в армию преимущественно белых — в качестве искупления за Вьетнам — породила вспышку расизма в Штатах. До этого Брэдли не сталкивался с проблемами афроамериканцев, существовавшими в Штатах, поэтому предрассудки и ненависть больно ударили его. Он завоевал репутацию человека, не умеющего скрывать свои чувства. Тот факт, что он стал лицом организации «Борцов за чистоту ислама», не облегчил ему жизнь.

Когда он начал говорить, его частые паузы навели меня на мысль о том, что он тщательно выбирает более мягкие слова, чем те, которые употребляет обычно.

— Когда в Корее все полетело к чертям, мои родители вернулись сюда. У нас дружная семья, они всегда помогали мне в моей карьере. И когда я был с Филли, и теперь, в Фениксе, мои родители занимаются перепиской с фэнами. Всегда попадались люди, которые меня не любили, так что они к этому привыкли, но недавно пришло письмо, которое их испугало.

Он вытащил из кармана сложенный клочок бумаги и положил его на стол передо мной. При этом я заметил, что его пальцы слегка дрожали, что меня весьма удивило. Я взял листок, раскрыл его и, читая, поразился тому, насколько, в сущности, мягким было это послание.

Дорогой мистер Брэдли!

Мы не любим наглых ниггеров и заставляем их платить. Мы поставили деньги на игру в Сиэтле 14-го. Вы выигрываете — мы выигрываем. Или нам заставить вас проиграть?

С признательностью за ваши усилия в нашу пользу, Всемирное Арийское Сопротивление

— Что ж, я бы сказал, что «Санс» действительно сплотил наше общество.

— Я бы все же предпочел не сотрудничать с ними.

Я пожал плечами.

— Вселенское равновесие. Вы же сотрудничали с «Борцами за чистоту ислама», вот и ВАС решило поработать с вами. По мне, так это ваша личная проблема, Вихрь. Пожинаете то, что посеяли.

— Я не сотрудничал с «Борцами».

Я поднял брови.

— Если вы не на площадке, вас повсюду сопровождает Лестер Фарук. — Я оглядел «Берлогу». — На самом деле я удивлен, что его здесь нет.

Брэдли нахмурился.

— Я не сказал ему, что иду сюда. Он не мой телохранитель, хотя временами ему так кажется.

Вновь возникла дистанция между реальным человеком и его публичным имиджем, и это немного смягчило мое к нему отношение.

— О’кей, эти белые задницы говорят, что ставят на вас. Или против вас. Возможно. Обратите внимание на последнюю строчку: они пытаются повлиять на игру. Сообщите о них в НБА.

— Не могу. Еще со времен падения Джордана НБА страдает паранойей относительно ставок. Помните, старик Колангело присутствовал на заседании Комитета, который исключил половину «Буллз» 97-го года из НБА. Если я сообщу об этом и мы проиграем, они вышибут лично меня. Если мы выиграем, меня все равно подвергнут дисциплинарному взысканию, а эти идиоты разбогатеют.

— А вы ведь выиграете завтра вечером, да? — «Феникс» выиграл первую игру в Сиэтле, но проиграл вторую «Сониксу», а потом проиграл им и первую игру на своем поле. Им нужно было сравнять счет, потому что хоть они и были в хорошей форме, но им было далеко до «Санс» 1992–1993 годов.

— Должны выиграть и выиграем. И ВАС выиграет тоже.

— Если они не поставят против вас.

— Полагаю, они могут оказаться такими дураками. — Брэдли откинулся назад и положил ладони на стол. — Вот я и пришел к вам. Я знаю, что вы не любите белых супремистов из-за истории с Храмом…

— Не начинайте с этого. ВАС — не Ученики Иисуса Фюрера, и убийцы получили по заслугам. — Я дал себе несколько секунд, чтобы справиться со злостью. — ВАС могли досадить вам, но не мне.

— Послушайте, Слоун, вы не пожалеете, правда.

Мольба в голосе Брэдли замерла на полузвуке, и в «Берлоге» воцарилась тишина. Мне на плечо опустилась чья-то рука.

— Крис, мальчик, не стоило просить этого белого о помощи. Я же тебе говорил.

Я взглянул вверх на изящного человека, стоявшего между нами. Более светлокожий, чем Брэдли и двое других, маячивших у него за спиной, Лестер Фарук поразительно напоминал Малькольма X. Я знал, что сходство было результатом искусства хирургов, но все мы, за исключением атлетов вроде Брэдли или совсем уж нищих, подвергаемся той или иной степени модификации. Ради увеличения сходства с Малькольмом X Фарук носил очки — изделие, совершенно излишнее в наши дни, когда час, проведенный в киоске «Лазер-Док», может решить все ваши проблемы со зрением.

Я не стал сбрасывать его руку со своего плеча, потому что именно этого он от меня хотел. Двое громил позади него в черных спортивных костюмах, темных очках и черных беретах были готовы среагировать в доли секунды, если я пошевелюсь. Уверенные усмешки на их лицах говорили мне о том, что они усвоили последнюю модификацию программного обеспечения в области боевых искусств. По моим прикидкам, это было «Ката-Перфект 4.2» или, может быть, «Карнадж-Мастер 3000». Они с наслаждением раздавили бы меня — последнюю Великую Белую Надежду — прямо здесь, в «Берлоге».

Я забарабанил пальцами по столу, выстукивая ритм колыбельной, которую выучил за время похода с Тибетскими Тиграми.

Брэдли прервал молчание:

— Лестер, я ценю твою заботу обо мне в этой ситуации, но я сам справлюсь.

Фарук покачал головой и убрал руку с моего плеча.

— Брат Кристиан, ты говоришь, что сам справишься, и вот ты приходишь к этому белому, этому человеку-призраку, чтобы поделиться своими проблемами. Ты внедряешься в систему, которая утверждает, что только белый дьявол может решить твои проблемы.

Я улыбнулся.

— Заставить дьявола поймать дьявола.

— Твое краснобайство не спасет тебя, когда ты предстанешь перед судом Аллаха и ответишь за то, что притеснял нас, Киллиан Слоун.

— Я никого не притеснял, Фарук.

Лидер исламских пуристов медленно покачал головой.

— Ты, Слоун, являешься наследником столетнего притеснения белыми цветных людей. Вы, «ледяные» люди, не способны испытывать сострадание и не можете понять той радости, которую цветные люди получают от жизни. Вам приходится давить нас, иначе мы возобладаем над вами.

Я прищурил свои зеленые глаза.

— Сдается мне, Фарук, что множество из нас, «ледяных» людей, сражались и погибли в Тибете, когда пытались удержать одних цветных людей от уничтожения других цветных людей.

— Да, но ханским империалистам в Тибете и в других местах промыли мозги посредством философии, созданной и пропагандируемой белыми европейцами.

— Мао Цзэдун был белым европейцем?

— Шутишь, Слоун? Маркс был белым и находился под воздействием еврейской каббалы.

Я задумчиво кивнул.

— Ага, вот и второй ботинок.

Фарук раздул ноздри.

— Что это должно означать?

— Стало быть, ты решишь проблемы Брэдли сам? Может быть, ты пойдешь и обсудишь ее вместе с ВАС над дымящимися развалинами синагоги?

Фарук среагировал на эти слова, словно на пощечину.

— У тебя репутация крутого парня, Слоун, но не строй из себя настолько крутого, чтобы обвинять нас в сделке с ВАС.

— Простите мне мою ошибку, — извинился я. У ближайшего ко мне охранника начался тик вокруг правого глаза. — Должно быть, это логика «ледяных» людей. Мы узнаем птицу по полету.

Фарук вытянул правую руку в мою сторону. Когда парень с тиком направился ко мне, я проделал пальцами правой руки серию движений, похожих на язык знаков и достаточно понятных для знатоков Аслана, находившихся в этом помещении. Охранник внезапно забился в конвульсиях. Ноги его подломились, а спина согнулась, словно каждый мускул свело судорогой. В долю секунды его тело обмякло, и он рухнул на пол бесформенной кучей подергивающихся мышц.

Другой охранник тоже шагнул вперед, но тут на очках Фарука заплясало красное пятнышко лазерного луча. Фарук остановил телохранителя и кивнул в сторону бара, где Хэнк держал в своей металлической руке обрез легкого ружья. Огонек не исчез, но, сопровождаемый скрипом хромированного локтя, переместился на горло Фарука.

— Этим маленьким пятнышком «ледяные» люди дают понять, что вы загостились. — Я взглянул на человека на полу. — Аспирин и много жидкости в течение двух дней.

Когда второй охранник тащил первого к двери, Фарук показал пальцем на меня.

— Помни, «ледяной» человек, в Фениксе может стать очень жарко.

Я не обратил на него внимания и повернулся к Брэдли.

— О’кей, Фарук и его люди слишком невежественны, чтобы можно было на них рассчитывать в вашем деле. Но почему я?

Брэдли уставился в пол, затем поднял глаза на меня.

— Что вы с ним сделали?

Я подождал, пока мусульмане скроются за дверью, затем заговорил тихим голосом:

— Большинство бойцов у вас за спиной не столь мускулисты, как телохранители Фарука. Его ребята сильны, но они пришли сюда, в место, где собираются мастера боевых искусств, и готовились к тому, чтобы сделать из меня котлету. Это означает, что они заложили в себя крутые программы. Тип программного обеспечения, которое использует противник, вызывает реакцию, основанную на том, какие действия он совершает. Человек, поверженный на землю, использовал «Ката-Перфект 4.2» со встроенным «Норрис Утилитис».

— Как вы узнали? — Тут Брэдли выкатил глаза и ответил на собственный вопрос: — Тик?

— Мое постукивание пальцами по столу дошло до его ушей, и программа перевела его как версию проверки, которая и вызвала тик.

— А ваши сигналы руками прервали работу системы?

Я кивнул.

— Совершенно верно. Главный разработчик «Ката-Перфект» — программистка с Тибета.

— И она оказала вам маленькую услугу.

— Она и группа ее соотечественников находятся под ошибочным впечатлением, будто они у меня в неоплатном долгу. — Я склонился над столом. — В отличие от них, я знаю, что ничего вам не должен, так зачем же мне связываться с ВАС ради вашего спокойствия?

— Он сказал, чтобы я вам намекнул, что это одолжение другу.

Проклятье, это уже удар ниже пояса. Я нахмурился.

— Он мог так сказать.

Брэдли улыбнулся.

— Я встретил его в Сиэтле перед первой игрой. Несмотря на то что он живет там, он болеет за «Санс», в основном из-за того, что вы живете здесь. Он сказал, что вам это не понравится, но вы мне поможете. Он сказал, что вы единственный человек, способный мне помочь — не потому, что вы его друг, а потому, что вы друг человечества. Высокая похвала из уст Далай Ламы.

Я моргнул.

— Он всего лишь ребенок.

— Вы произвели на него впечатление.

— На семилетнего нетрудно произвести впечатление.

— Ему уже не семь. — Брэдли покачал головой. — И у него отличный бросок в прыжке с боковой площадки. Говорит, это вы его научили.

— Он преувеличивает, — проворчал я, потому что нельзя же, в конце концов, сказать, что Далай Лама врет. — Достаточно. Пусть лучше меня опять схватят китайцы, чем весь этот кошмар начнется сначала.

Брэдли осторожно кивнул.

— Я понимаю. Так вы это сделаете?

— Да. У меня есть одна-две идеи, которые должны сработать. — Я секунду подумал и добавил: — Вы попридержите пуристов и выиграйте игру, а я займусь ВАС.

— Договорились. — Брэдли выскользнул из кабинки и протянул мне руку. — Я вам действительно очень признателен.

Моя рука скрылась в его руке.

— Будем надеяться, что вы это повторите, когда все кончится.

Чтобы сообразить, каким образом не дать этим ненавистникам нажиться на победе Феникса, нужно было думать, как они. Это было болезненно, и болезненно просто. Белые супремисты и расисты вообще процветают на почве невежества и недоверчивости. Дурные вещи случаются, потому что им содействуют заговоры, а масса населения не верит в заговоры, поддаваясь обману.

Это порочный круг, функционирующий согласно собственной внутренней логике. Тот факт, что не существует свидетельств заговора, доказывает не только, что заговор существует, но и то, что он достаточно изощрен, чтобы не оставлять свидетельств. Разумеется, все заговоры возглавляются людьми, которые генетически значительно уступают среднему арийцу. Это означает, что средний ариец вполне способен вычислить существование заговора, даже при том условии, что средний ариец достаточно туп, чтобы поверить в 157-летнего Гитлера, живущего и злоумышляющего в Аргентине.

Всемирное Арийское Сопротивление было типичным объяснением человеконенавистников. Возглавлял организацию Фостер Генч, а два его сына, Грендель и Вольфганг, были его заместителями. Фостер служил полковником Лхасских Леопардов — другое американское формирование в Тибете. Тигры частенько называли их Лхасскими Асосами, поскольку они никогда не покидали столицы. Фостер, по-видимому, достаточно начудил там, и некоторые из тех, кто уплыл на лодках со мной и ребенком, рассказали потом о нем правительству. За этим последовали трибунал, лишение звания и увольнение, что и развязало ему руки для карьеры провокатора.

Грендель — несмотря на то что это был лохматый, заросший бородой верзила — контролировал команду скинхедов, которые несколько раз бузили в Фениксе, хотя их выходки не шли дальше мелких уголовных преступлений и зажигательных бомб в синагоге. Он считал меня главным виновником бесчестья своего отца — несмотря на тот факт, что меня даже не вызывали свидетелем в суд, — и давно мечтал до меня добраться. Его беда была в том, что он не мог раздобыть достаточно продвинутую программу, чтобы одолеть меня, поэтому он много лаял, но не кусался.

Вольфганг руководил группой дезинформации. Он сочинял и издавал два листка и бесчисленное количество трактатов, которые ВАС рассылало по всему миру группам единомышленников. Вольфганга часто приглашали на радио и телевидение, когда требовалась колоритная фигура для дебатов о расовой чистоте и превосходстве, и он неоднократно сталкивался с Лестером Фаруком в интеллектуальных дискуссиях. Вольфганг также использовал радио, чтобы бичевать меня за моих учеников, но его было легче игнорировать, нежели его здоровенного косноязычного братца.

Мне пришло в голову, что ВАС пытается убить одним выстрелом двух зайцев, посылая записку Брэдли. Если они действительно сделали ставку и «Феникс» выиграет, они получат деньги, и это ляжет бременем на совесть Брэдли. Если же «Феникс» проиграет, они станут утверждать, что Брэдли, как представитель грязной расы, неспособен выдержать груз возложенной на него ответственности. Если Брэдли привлекут к расследованию за участие в тотализаторе и дисквалифицируют, то общественный резонанс окажется тем более в их пользу.

Разумеется, единственным способом для них получить действительно большой выигрыш было поставить на поражение «Феникса», а затем подвести Брэдли под монастырь за намеренный проигрыш в их пользу. Это было бы крайне выгодно для них и полностью уничтожило бы Брэдли. Именно на такого рода двойное мышление были способны их маленькие мозги, а присланной записки было бы достаточно, чтобы сломать игру Брэдли даже и в более благоприятных обстоятельствах.

Если в этом состоял их план, а для меня это было почти очевидно, то первым делом мне следовало вычислить агентство, где могла быть сделана ставка. Хотя нельзя было исключить той возможности, что один из Генчей отправился для этого в Лас-Вегас или Рино, я все же решил проверить большинство местных источников. В конце концов, в то время как каждое индейское племя в Северной Америке живет практически на доходы от тотализаторов, ВАС вполне могло убить и третьего зайца, заставив цветных оплатить их ставку.

Я позвонил Джерри Бегэю в казино «Качина». Джерри был Тигром и первым, кто предложил — холодной тибетской ночью — после войны всем нам обосноваться в Аризоне. Его поездка в Лхасу окончилась плачевно, ханская противопехотная мина оторвала у него левую ногу по колено, так что он вернулся домой раньше нас и служил остальным своеобразным магнитом. Я объяснил ему ситуацию, не останавливаясь подробно на роли Брэдли и позволив ему думать, что интересуюсь ВАС из-за моих Учеников. Он залез в свой компьютер и перезвонил мне, сообщив, что они действительно поставили крупную сумму против «Феникса» еще до начала серии.

— Килл, похоже, эти белесые ублюдки положат в карман больше полумиллиона, если «Санс» им позволит.

— Это не мелочевка, Джерри.

— Да уж. У ВАС есть союзники в Сиэтле, поэтому мы прочесываем казино в резервациях Мака и Квино. В девяностых нам слишком дорого достались эти казино, чтобы теперь позволить этой плесени натянуть нам нос. Разумеется, мы отменим ставки.

— Это оставит у ВАС яички в гнездышке. Я бы предпочел нанести им удар покрепче, а ты как?

— Конечно. У тебя есть план?

— Думаю, да. Помнишь, ты говорил мне в Лхасе о денежках, которые припрятал твой дедушка…

— Господи, Киллиан, не говори об этом. Я, наверное, был пьян.

— Вообще-то в то время мы оба обмозговывали план, как досадить правительству, которое заставляет нас морозить задницы в Тибете.

— Да, помню.

—. Так вот, если наш план был способен досадить дяде Сэму, то он более чем хорош для того, чтобы досадить его полоумным детишкам, не правда ли?

Я знал, что решающим пунктом всей операции будет строгое следование графику. Я позвонил Брэдли, чтобы сообщить, что, по моему мнению, ситуация находится под контролем. Я услышал в его голосе облегчение и уверился, что у него впереди великая игра. Поскольку мой план и был рассчитан на то, что у него будет великая игра.

Я встретился с Джерри в «Берлоге» примерно за час до игры. Вид у него был очень недовольный, но он все же протянул мне кейс.

— Ты лучше знаешь, что делаешь, Слоун. — Он мрачно осмотрел мою одежду и выругался. — Черт, на тебе ни бронежилета, ни оружия. Ты сумасшедший?

— Ты же знаешь, что я сумасшедший, Джерри. — Я криво усмехнулся. — Просто хочу встретиться с некоторыми из моих белых братьев. Зачем же мне для этого оружие?

Джерри потрогал серебристый диск размером с монету у себя за правым ухом.

— Ты себе не запустил программу для успокоения психов, браток? Эти ребята, может, и не мечут камни, как Ученики, но они нехорошие люди. Они тебя размажут, если им представится такая возможность.

— У меня нет выбора, Джерри, — вздохнул я. — Если я войду с таким видом, словно жду нападения, они сразу заподозрят неладное. — Я ткнул большим пальцем в стеклянную стену. — Даже если у Гренделя последняя модификация программы, я сумею его побить.

— В самом деле? Я слышал, ты на днях чуть не проиграл марионетке «Ката-Перфект».

— Не то чтобы проиграл, но этот пакет действительно обеспечивает очень высокую скорость.

— Что ж, «Карнадж-Мастер» быстрее, и сейчас в продаже появилась версия «бета». Я слышал сплетню о том, что Грендель отставил своего братца за то, что тот вложил деньги ВАС в доводку этой версии вместо того, чтобы поставить их на игру.

Это заставило меня остановиться на секунду.

В армии нас всех «прищипывали», чтобы мы могли усваивать различные ВОС — программы военно-оккупационных специальностей. Поэтому в армейских структурах каждый из нас мог выполнять несколько функций. Мы очень быстро поняли, что наше функционирование в рамках ВОС зависело от качества программного обеспечения, и когда правительственные интенданты закупали дискеты у дешевых поставщиков, многие солдаты гибли только из-за того, что программист допустил ошибку в коде, разнервничавшись после семейной ссоры. Когда вы оказывались в ситуации, требующей машинальных действий, которые не были заложены в программу, вы могли ошибиться, начудить или впасть в ступор.

Многие из нас обходились простейшими программами, не слишком полагаясь на изощренные дискеты «Нинтендо-Рембо».

У коммерческих пакетов было более высокое качество контрольного уровня, но они вызывали массу проблем. Как и в случае с игровыми программами, поняв, как компьютер реагирует на ваше конкретное движение, вы можете его обмануть. Разумеется, всевозможные уловки и ловушки срабатывают, только если вы достаточно проворны, и многие программы быстро приспосабливаются к ним. «Ката-Перфект», например, была почти достаточно быстра, чтобы побить меня. Ранняя версия «Карнадж-Мастера» доставила мне несколько неприятных минут, а про «КМЗК» знатоки и вовсе говорили с восторгом.

— Пожалуй, стоит испытать ее. Удалось ли им решить проблему компрессии для версии «бета»?

Поскольку дискеты интерпретируют движения лишь в плане атаки, все боевые программы должны применяться осознанно, иначе пользователь будет атаковать все, что попадается ему на глаза. Время, которое требуется для освоения системы, заполняется отвлекающим окошком.

— Не думаю, но декомпрессия занимает всего полсекунды.

— Значит, мне предстоит за эти полсекунды нокаутировать Гренделя.

Джерри покачал головой и надвинул на глаза бейсбольную шапочку с эмблемой «Санс».

— Я не буду ставить против тебя. В конце концов, какие у тебя были шансы вывезти ребенка из Китая? Один к миллиарду? Удачи тебе.

— Прибереги свое везение для «Санс».

Гоняя по городу, я пришел к выводу, что дополнительная толика везения была бы для «Санс» весьма кстати. Начали мы очень скверно, а у Брэдли это было, кажется, наихудшее начало за последний год. В конце первого тайма его подрезали во время схватки за мяч. Когда наказания не последовало, он вслух выругал рефери, заработав формальный штраф, в результате чего «Сиэтл» к концу тайма обходил нас на двенадцать очков. Второй тайм пошел лучше — как обычно, штраф подстегнул Брэдли, — и я включил маленькие радионаушники, чтобы следить за игрой, направляясь в бункер ВАС.

Я припарковал свой разбитый «Форд-Атлас 4x4» в квартале от здания Индейской Школы, в которой обосновался штаб ВАС. Старое кирпичное здание напоминало строения из бурого камня, распространенные в Фениксе. Если не считать черно-красно-белой вывески рядом с дверью, дом выглядел весьма неприметно — так и хотелось раскрасить его из баллончика.

Два скинхеда обшарили меня, прежде чем проводить наверх в офисные апартаменты. Они с презрением посмотрели на маленький наушник у меня — в ухе — не столько потому, что он был дешевый, сколько потому, что сделан на «Мацубиси», — но оставили это без комментариев. Один из пацанов ткнул меня прикладом своего духового ружья, когда я приостановился, чтобы послушать Марджери, которая описывала, как Брэдли прорывается через линию и кладет мяч в корзину. Это дало «Фениксу» пять очков и увеличило мои шансы на успех.

Описывая офис, куда меня привели, как апартаменты, я несколько преувеличил, поскольку в комнате едва помещались три стола да уйма книжных полок, и вся мебель выглядела хуже моего «Атласа». Все было выкрашено в серый цвет — думаю, это была краска, оставшаяся от ремонта стен, — и это делало телевизор, нацистский флаг и портрет Гитлера тремя яркими пятнами в комнате.

Сами Генчи выглядели под стать комнате. Фостер казался изможденным и полумертвым, что соответствовало слухам об обнаруженном у него раке печени. Грендель был весь в черном, от горла до сапог «Док Мартен», а борода и шапка волос придавали его облику нечто львиное. Вольфганг казался более молодой и стройной версией отца — только волосы, все дальше отступающие от лба, портили тот сильный образ, который он пытался копировать.

Фостер слегка приподнялся в кресле и прокаркал:

— Киллиан Слоун, если не ошибаюсь?

Я кивнул.

— Хочу сделать вам предложение.

Вольфганг направил пульт дистанционного управления на 47-дюймовый монитор «Куртис Матис Спарк-Фреско», показывавший игру.

— Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Грендель засмеялся над его замечанием, но его смех был больше похож на звук, издаваемый гризли, который пытается откашлять металлическую мочалку. Когда я вошел, он встал с места и занял такую позицию, чтобы отец одновременно видел и его, и меня. Он поднял руку и постучал себя по голове за правым ухом, давая мне знать, что дискета у него подсоединена и он готов к бою. Предупреждение, в котором я не нуждался, но которое тем не менее оценил.

Я всем своим видом показал, что игнорирую Гренделя.

— Вы сделали несколько ставок против «Санс» на эту игру. Вы делали их в «Качине» в течение пяти дней, используя семь подставных лиц. Если «Санс» проиграет, вы рассчитываете получить 500 тысяч долларов. Короче, я предлагаю 250 тысяч — ваши ставки плюс приличные проценты — в обмен на букмекерские билеты.

Вольфганг покачал головой.

— Мы в сорока минутах от выигрыша в 500 тысяч. Зачем нам менять это на то, что ты предлагаешь?

Я посмотрел на Фостера.

— Твои мальчики действительно так глупы? Всю жизнь ты вопишь о заговорах и не видишь, что происходит под носом?

Глаза Фостера были полузакрыты, поэтому я переключился на Вольфганга.

— Это профессиональный спорт. Реклама на игре стоит полмиллиона за тридцать секунд. — Я постучал по наушнику. — На местном радио минута стоит 10 косых. Только на одной этой передаче они загребут больше, чем весь ваш выигрыш. Если же игра транслируется по всему миру, то количество аккумулируемых здесь денег возрастает многократно.

— Вот мы и хотим получить свою долю от этого. — Он воинственно выпятил нижнюю губу, но я заметил облачко сомнения, затуманившее его глаза.

— Но вы все равно проиграете. Где можно заработать больше — на пятисерийной игре или на шестисерийной?

Вольфганг подозрительно прищурился.

— О чем это ты?

— Я говорю, что все схвачено. «Сиэтл» эту игру сдаст. Все об этом знают. Как вы думаете, почему навахо разрешили вам сделать эти ставки? Они знали, что должно произойти, еще до жеребьевки. Вас надули.

Грендель мрачно кивнул.

— Масс-медиа контролируют евреи.

Я пропустил его ремарку мимо ушей.

— Вас облапошили еще прежде, чем вы ушли из казино. Я предлагаю вам шанс отыграться.

— Но почему? — Фостер поднял голову. — Ты нас не очень-то любишь.

— Мои основания вас не касаются.

— Но я должен их знать или сделка не состоится.

Я заколебался, и Вольфганг вновь включил звук телевизора.

— Начинается вторая половина игры. У тебя мало времени, Слоун.

Я пожал плечами и повернулся к двери.

— Хотите проиграть — дело ваше. Я предупреждал.

Фостер поднял руку.

— Я верю тебе и возьму твои деньги. Мне только интересно, что заставило человека вроде тебя прийти к нам.

Я набрал побольше воздуху и медленно выдохнул.

— Парень, который дал «добро» на то, чтобы у вас приняли ставки, собирается настроить племенного вождя против Джерри Бегэя, моего товарища по Тибету. Свидетельство того, что он имел дело с ВАС, окончательно подорвет его позиции.

— Лояльность племени, — медленно улыбнулся Фостер. — Жаль, что ты не слишком лоялен по отношению к собственной расе, Слоун.

— Во мне преобладает лояльность по отношению к человечеству. Так мы договорились?

Фостер кивнул.

— Вольфганг, билеты.

Вольфганг достал их из ящика отцовского стола. Я поставил кейс на стол, и он его открыл, затем подтолкнул билеты ко мне. Вольфганг надорвал одну пачку двадцатидолларовых банкнот, затем пересчитал остальные и кивнул.

— Все точно, отец.

— С вами хорошо делать дела, мистер Слоун.

Я взглянул на экран телевизора. «Сиэтл» вбрасывал мяч, начиная вторую половину.

— Похоже, вторая половина станет лучшей игрой Брэдли.

— Он неплох, — прорычал Вольфганг. — Куда ниггер, туда и «Санс».

Пока он говорил, игрок «Сиэтла» сделал бросок и промахнулся. Брэдли схватил мяч и получил локтем под ребра от одного из противников. Рефери свистком остановил игру, и режиссер дал общую картинку площадки, чтобы показать вбрасывание «Феникса». Когда мяч полетел к боковой линии, картинка опять сменилась, и я начал действовать.

Развернувшись, я крученым ударом залепил левой пяткой в висок Гренделю. Его голова откинулась, разбрызгивая слюну. Гигант качнулся назад, беспомощно махая руками. Он так тяжело рухнул на экран телевизора, что комната содрогнулась. Тело Гренделя заслонило собой изображение Брэдли, так что казалось, будто это ему, Гренделю, рефери назначает второй штраф и выводит его из игры.

Грендель сполз с телевизора и рухнул лицом в пол.

Не успел я приземлиться после прыжка, как на меня набросились два скинхеда, которые привели меня сюда. Я сделал шаг в сторону и кинул первого через правое бедро. Он перелетел через Фостера и через стол, протаранив Вольфганга головой. Сверху на обоих свалился кейс, выбросив в воздух банкноты, словно праздничное конфетти.

Второй скинхед замахнулся ружьем, целясь прикладом мне в голову. Я заблокировал удар левым предплечьем, затем выбросил вперед правую руку. Напрягшиеся пальцы вонзились ему в живот, и парень свалился на пол, корчась от рвотных спазмов. Быстрый удар в голову утихомирил его окончательно.

Подняв ружье, я направил его на Фостера, повернувшись при этом к лежавшему Гренделю.

— Дело сделано, полковник. — Я наклонил голову Гренделя вправо и открыл щель дисковода у него за ухом. Под дискетой «Майн Кампф» виднелось нечто похожее на «Карнадж-Мастер 3000 бета». Если призрачный радиорепортаж о штрафе не дал мне времени на раздумья, то теперь я мог вознаградить себя, проверив, действительно ли так хорош «КМЗК»..

Фостер тускло смотрел на меня.

— Почему ты работаешь на этого ниггера?

— Я уже говорил: лояльность по отношению к человечеству. — Я сунул дискету вместе с билетами в карман и выпрямился. — Так-то, и если ты увидишь, что кто-то подтирает лужу, которую наделал представитель моей расы, то скорее всего это буду я.

Вольфганг и другой скинхед из-за спины Фостера бросились было ко мне, но его поднятая рука и мое взведенное ружье остановили их.

— Дело сделано, мистер Слоун. У нас ваши деньги, у вас наши билеты. И вдобавок обещание разобраться с вами в будущем.

«Попробуй», — подумал я. Я вышел из здания и все время оглядывался, пока не добрался до «Атласа» и потом, когда отъезжал. Убедившись наконец, что за мной нет «хвоста», я остановился, быстро сделал два телефонных звонка и направился к Арене ожидать окончания игры.

Я вошел на Арену через грузовой подъезд, и один из охранников провел меня через высокий коридор к тренировочной площадке, где меня ждал Кристиан Брэдли. Я шагнул в стеклянную дверь и спустился по лестнице на пол из твердого дерева. Сначала мы оба молчали, и в гулком помещении лишь эхом отдавался стук мяча о пол, а затем приятное шуршание, когда мяч, попадая в корзину, не задевает ничего, кроме сетки.

Брэдли поймал мяч и сунул его под мышку. На нем все еще была игровая форма.

— Ну как, сработало?

Я кивнул.

— Я дал им 250 тысяч и получил билеты. Эти деньги вернутся моему другу из племени навахо, а первоначальные ставки будут переведены в стипендиальный фонд Тургуда Маршалла. Навахо перед вами в долгу.

Брэдли покачал головой.

— Нет, они перед вами в долгу.

— Это вы, — я понизил голос, — вы передо мной в долгу. И немалом. — Я указал на вспомогательное табло, которое показывало финальный счет: «Феникс» проиграл с разницей в двадцать очков. — Зачем нужен был второй штраф? Меня, знаете ли, чуть не разорвали из-за вас. От вас требовалось только выиграть, все остальное я брал на себя. Что произошло?

Брэдли перебросил мяч через меня.

— Я сделал то, что должен был сделать. Моя подпись в сделке.

— Как это так? Лезть в бутылку из-за удара локтем — разве это входило в нашу сделку?

Он покачал головой.

— Нет, не то. Я кинул «Борцов». После первой половины Лестер сказал мне, что засек белесых. Что разобьет их на собственном поле. Он поставил кучу денег «Борцов» на нашу победу и обещал использовать прибыль на уничтожение ВАС.

Я отбил мяч, почувствовав шлепок сухой кожи по ладони.

— Вам не нравится риторика «Борцов» так же, как мне не нравится ВАС?

— Слоун, мой отец — баптистский священник. Я вырос с верой в Иисуса и верую до сих пор. К тому же черные остаются меньшинством, и тот, кто хочет найти свое место в жизни, предоставлен сам себе. Я могу отстаивать свою позицию, но люди видят во мне только хорошего баскетболиста и жаждут зарабатывать столько же денег, сколько и я. «Борцы» — не лучший вариант, но они помогают цветному ребенку повысить самооценку. Это мне по душе, но я не собираюсь финансировать «Борцов», если они хотят развязать войну против нацистских ублюдков.

Я задумчиво кивнул.

— Это мне понятно. Я даже уважаю вашу позицию.

— Простите, если расстроил вас.

Я пожал плечами.

— Без борьбы нет победы, — и вернул ему мяч.

Он с силой отбил его.

— Что меня доканывает, так это то, что белесые положили в карман 250 тысяч.

— Не бери в голову. Минут пятнадцать назад Генчи арестованы агентами Казначейства. У них в штабе обнаружены фальшивые двадцатки и сотенные, и они теперь пытаются доказать, что продали выигрышные билеты за полцены.

Брэдли поднял брови.

— Вы купили билеты на фальшивые деньги? Но как вы их… сделали, хотелось бы мне знать?

— Предположим, чисто гипотетически, что вы представитель покоренной нации, подчиняющейся законам завоевателя, и агенты завоевателя не дают вам житья — скажем, закрывают игорные заведения, которые вы устраиваете.

— Как делалось в резервациях в конце прошлого века.

Я кивнул.

— И вы, скажем, решили, что, поскольку они не дают вам делать деньги, напечатать деньги самостоятельно, чтобы начать скрытую войну против захватчика. Но они пошли на уступки, вы получили свои казино обратно…

— А вы припрятали свое секретное оружие на случай, если ситуация вновь изменится.

— Гипотетически, конечно.

— Разумеется, — улыбнулся Брэдли. — Отлично, Слоун, просто отлично.

— Да ладно, — пробурчал я, направляясь к выходу.

— Эй, подождите, а что я вам должен?

— Мне? — Я повернулся обратно к нему и нахмурился. — Вы мне ничего не должны. Это было одолжение другу, помните?

— Но вы сами разве ничего не хотите?

Я улыбнулся.

— Знаете что, сперва выиграйте три раза подряд, а потом разбейте «Кливленд».

— Я буду это делать для себя, и для вас, и для каждого жителя этой долины. А сами-то вы для себя не хотите чего-нибудь исключительного?

— Это будет исключительное удовольствие. — Я кивнул ему и начал подниматься по ступеням. — У меня есть друг, который является большим поклонником «Санс». Победите во всех играх. Считайте это одолжением другу.

Гэйхен Уилсон

КАЗИНО «МИРАГО»

В конце очень длинной цепи самых невероятных происшествий я очутился на побережье Португалии, в роскошном номере отеля «Сплендид», забронированном на вымышленное имя на целый сезон.

Мой багаж, одежда и документы убедительно свидетельствовали о том, что я являюсь младшим представителем древнего могущественного семейства, которое не только не растеряло в течение столетий своих несметных богатств, но значительно их приумножило.

Содержимое моего кейса, а именно весьма экстравагантная сумма денег, представленная купюрами разного достоинства из многих стран мира, а также набор паспортов на всевозможные имена более чем красноречиво говорили о моей нынешней ситуации. На самом деле я был несчастный скиталец, пытающийся избежать встречи с полицией многих государств.

Последние несколько недель я провел, путешествуя по Европе, прячась в темных, исключительно мрачных углах и щелях, облюбованных преступниками всех сортов. Я был истощен физически и умственно и чувствовал, что у меня почти не осталось перспектив.

Я дошел буквально до предела и выбрал эти экстравагантные апартаменты, грубо говоря, в качестве места для самоубийства, поскольку у меня не было намерения позволить торжествующим властям обнаружить мой жалкий труп в одной из тех крысиных нор, где я был завсегдатаем последнее время.

После того как носильщик развесил мою одежду и разместил мои чемоданы, я устроился на шелковом покрывале огромной кровати и стал рассматривать маленький пузырек с ядом, который приобрел в Берлине и к которому испытывал нечто вроде приязни. Меня заверили, что это не только быстрое и надежное средство, но к тому же оно обладает довольно приятным клубничным ароматом, которым я смогу наслаждаться в течение тех долей секунды, пока вещество не погасит мои вкусовые рецепторы вместе со всеми остальными чувствами.

Я откупорил крошечный сосуд и почти поднес его к губам, когда до меня вдруг дошло, что комбинация обладания этим смертельным эликсиром и мое горячее желание использовать его весьма эффективно ставят меня вне досягаемости закона. Мне следует лишь закрепить пузырек на себе так, чтобы его было легко достать, и я таким образом обрету средство, дающее возможность быстро ускользнуть из рук официального агента, даже если он приблизится настолько, что сможет положить ладонь мне на плечо.

Посияв надо мной с минуту, подобно изображению небесного света, осеняющего нового святого на картине Эль Греко, эта незамысловатая идея значительно улучшила состояние моего духа.

Стоя под невыразимо приятным душем, я спел несколько своих любимых песен, при этом бутылочка с ядом красовалась рядом с кусочком мыла с тонким ароматом, любезно предоставленного отелем. Я смыл реальный и воображаемый грим с усталого тела и позволил теплу воды расслабить напряженные мышцы. Затем я оделся к ужину, аккуратно прикрепив флакончик к левому лацкану, неторопливо спустился по широкой мраморной лестнице на первый этаж и с удобствами расположился в маленьком элегантном салоне «Сплендида».

Для человека, находящегося в умиротворенном состоянии духа, мертвый сезон на роскошных курортах таит ни с чем не сравнимое очарование. Неважно, что погода становится все более мрачной и сырой, а развлечения сводятся к минимуму, зато отдыхающий вознаграждается невероятным усилением внимания к своей особе со стороны персонала, к тому же есть нечто успокаивающее в том, чтобы делить отель с небольшой горсткой людей, предоставленных самим себе, а не толкаться в огромной массе курортников, которые подчиняются обязательным правилам отдыха среднего класса.

Я, ненавязчиво поглядывая поверх аперитива на маленькую группу посетителей, сидевшую в салоне, решил, что они являются яркими представителями того типа людей, которых можно встретить в подобных местах, когда типичные летние отдыхающие вынуждены вернуться в офисы и банки. На них было интересно смотреть и строить предположения на их счет, а некоторые обладали необычными, если не сказать эксцентричными, чертами, весьма многообещающими в плане развлечений и захватывающего времяпрепровождения.

Наиболее бросающейся в глаза личностью была элегантная пожилая дама, чьи руки и расплывшаяся шея были обильно украшены драгоценностями и чьи ослепительно белые волосы были великолепно, если не сказать прелестно, уложены. Ее пальцы чарующе сверкали множеством бриллиантов, когда она энергично жестикулировала, рассказывая о каком-то происшествии, которое, судя по несмолкающему смеху джентльмена, сидевшего справа от нее, было чрезвычайно забавным.

Смеющийся человек был тоже немолод и тоже элегантен. Его прямая осанка и короткая стрижка седых волос и бороды позволяли думать о его военном прошлом, а блеск красивой медали, свисавшей с широкой ленты под белым галстуком, свидетельствовал о том, что он отличился на этом поприще. Его голубые глаза время от времени тревожно постреливали в мою сторону, и я понял, что этот человек никогда не терял бдительности. Мне же совсем не улыбалось быть принятым за вражеского офицера, пытающегося прокрасться в тыл.

Однако обе эти интригующие личности быстро выпали из поля моего внимания, как только я заметил присутствие тихой молодой женщины, сидевшей рядом с ними и являвшейся третьим членом их маленькой компании.

Это была одна из наиболее выдающихся женщин, каких я видел в жизни, но мне потребовалось немало скрытых взглядов в ее сторону, прежде чем я смог определить, что было в ней столь загадочным и, без преувеличения, совершенно гипнотическим.

Она была самой красивой женщиной из всех когда-либо виденных мною, в число которых я включаю не только тех, кем я любовался во плоти, но и самых прославленных чаровниц кино, а также выдающихся красавиц, запечатленных в мраморе и на холсте в периоды античности и Ренессанса.

Но что меня сразило наповал — так это не столько сама ее красота, сколько мучительная близость к идеалу. Ничтожный разрыв между ее реальным обликом и почти достигнутым совершенством привел меня в зачарованное состояние, которого я не испытывал с раннего детства. Внезапно с умопомрачительной ясностью я вспомнил, как глазел на рождественскую витрину в универмаге, где была выставлена мучительно желанная игрушка — диснеевская Белоснежка, которую обнаружили спящей семь гномов.

Я был выведен из транса, а это был именно транс, внезапным шокирующим осознанием того, что данная молодая особа тоже пристально смотрит на меня, глаза в глаза, и мягким, но властным прикосновением к моему плечу. Я поднял глаза и увидел джентльмена с военной выправкой, который стоял у моего кресла и смотрел на меня со странной смесью любопытства и жалости на мужественном старом лице.

— Мы заметили, что вы сидите один, дружище, — произнес он глубоким голосом со странным акцентом. — Мы хотели бы знать, не составите ли вы нам компанию.

— С удовольствием, — ответил я, едва справляясь с заиканием и выдавливая доверчивую улыбку.

— Прекрасно, — сказал он. Я встал, и он подвел меня к двум дамам, которые смотрели на меня с доброжелательным видом.

— Я бригадный генерал Вассилос Константинидес, — сказал он с коротким поклоном. — Это баронесса фон Лихтербург, а это мадемуазель Дениз Шандрон.

Я представился, используя выдающееся имя, которое позаимствовал с целью обмануть закон, и мы перешли к приятной легкой беседе. Эти трое были старыми друзьями, которые часто приезжали в отель «в это время года», как они выразились.

В конце концов мы перенесли наш разговор в столовую, и, хотя он был исключительно интересным, я все больше внимания обращал на восхитительную близость абсолютно неотразимой мисс Шандрон.

К концу ужина я стал замечать определенную растерянность моих новых знакомых. Все чаще и чаще они кидали друг на друга смущенные взгляды, и участившиеся паузы в разговоре были окрашены задумчивой нерешительностью. Несомненно, в воздухе витал некий невысказанный вопрос.

— Не могу вам сказать, насколько мне было приятно с вами побеседовать, — сказал я. — Очень надеюсь, что мы продолжим беседу, возможно, даже завтра вечером, но я должен признаться, что долгое путешествие было весьма утомительным. Прошу меня извинить, мне грустно с вами расставаться, но с моей стороны будет разумно лечь сегодня пораньше.

Всеобщее облегчение, читавшееся в их вежливых сожалениях, недвусмысленно дало мне понять, что я поступил правильно. Все они испытывали мучительные колебания, не будучи в состоянии переступить через них и принять определенное решение.

Мой уход был воспринят с благодарностью, и меня заверили, что мы непременно соберемся в салоне завтра вечером.

Я позавтракал в номере, сидя у французского окна, выходящего на маленькую веранду. Во время курортного сезона окна открывались, впуская нагретый солнцем морской бриз, но я предпочитал держать их закрытыми, чтобы защититься от осенней прохлады.

Я провел блаженный час с лишним, купаясь в ванне и одеваясь, а затем вновь спустился по мраморным ступеням, на этот раз с книгой под мышкой. Мой план был прост и приятен: я намеревался найти тихий уголок и посидеть там с книгой или подремать над ней до ленча.

Спокойствие моего духа, а также мой локоть были потревожены группой носильщиков, которые с заметным усилием несли по лестнице кресло. В кресле сидела гротескная фигура, горбатая женщина под густой вуалью, чьи тонкие конечности, казалось, были изогнуты под самыми немыслимыми углами, так же как скрюченные когтистые пальцы, покоившиеся на коленях.

Несчастная, должно быть, изрядно страдала, ибо беспрерывно стонала. Когда она проплывала в кресле мимо меня, ее вуаль откинулась, открыв повернутое ко мне лицо, при этом женщина издала такой пронзительный вопль, что я застыл на месте словно статуя позади этой причудливой группы, пока она заканчивала спуск, пересекала холл и выходила из отеля «Сплендид» через высокие стеклянные двери, за которыми лил хмурый осенний дождь.

Мне удалось найти тихий уголок, на который я рассчитывал, но чтение не доставило мне ожидаемого удовольствия, и виновата в этом была не книга, а уродливая женщина в кресле, которая стояла у меня перед глазами, скрывая за своим образом страницы.

В тот вечер, войдя в салон, я увидел баронессу Лихтербург и генерала Константинидеса, сидящих рядом на том самом месте, где я заметил их накануне, и весело болтающих друг с другом. Они выглядели намного лучше, чем вчера. Причем они не просто отдохнули и посвежели, а словно сбросили с себя груз лет.

Их улыбки при моем появлении казались искренними и сердечными. Генерал встал, твердо пожал мне руку и пригласил присесть рядом. Подбежавший официант принял мой заказ на амонтильядо.

— Позвольте мне рассеять ваше горестное недоумение относительно мисс Шандрон, мой бедный друг, — сказала баронесса, похлопывая меня по руке и озаряя меня самой доброй улыбкой, на какую была способна. — Ибо я вижу, что вы с нетерпением ждете ее появления. К сожалению, ее не будет с нами сегодня вечером. Но я немного утешу вас, сообщив, что она самым настоятельным образом просила передать вам, что очень надеется увидеть вас вновь и сожалеет об исключительных обстоятельствах, вынудивших ее уехать.

— Боюсь, она сильно проигралась в казино, — сказал генерал, вздыхая. Он сделал глоток шерри и немного просветлел. — Но я уверен, что на будущий год она вернется и ей будет сопутствовать удача. Несомненно, вы ее еще увидите.

— О да, — сказала баронесса, оглядывая салон. — Мы все соберемся здесь на будущий год. Несомненно.

Я выразил свое сожаление по поводу отсутствия мисс Шандрон, и сожаление это было чрезвычайно искренним, настолько искренним, что этот факт даже удивил меня. Я смутно понимал, что Дениз меня очаровала, но до тех пор, пока мое сердце не упало в груди при вести о ее отъезде, я даже не догадывался, насколько много она стала значить для меня за тот короткий период времени, что мы провели вместе.

По нарастающему недоумению в глазах моих друзей я понял, что уже довольно долго храню полное молчание, и, стараясь развеять неловкость, заставил себя начать расспросы о казино, которое они упомянули, хотя на самом деле этот предмет не интересовал меня ни в малейшей степени.

— Ах, да, — сказал генерал, — за этим мы сюда и приехали, видите ли. Ради казино, исключительно ради казино. Оно открыто только в это время года. То, которое обслуживает летних отдыхающих, разумеется, закрылось. Что касается казино «Мираго», то оно функционирует лишь эти две последние недели осени. Только эти две последние недели.

— Мы, естественно, предположили, что вы прибыли сюда с той же целью, и, конечно, хотели просить вас присоединиться к нам прошлым вечером, — сказала баронесса. — Но нам показалось, что у вас, должно быть, уже есть договоренности на этот счет, как это обычно делается, поэтому мы не знали, как поступить. Нам следовало не церемониться, а попросту позвать вас с собой.

— Возможно, — пробормотал генерал, скорее самому себе, нежели мне, — именно из-за вашего отсутствия все так и получилось. Это крайне огорчительно.

— Но сегодня вечером, — радостно добавила баронесса, — не хотите ли пойти с нами сегодня вечером? Я думаю, вы вполне подходящая кандидатура для этого казино. Я в этом просто уверена. В вас есть — не знаю, как выразить точнее, — какой-то особый дух.

— Нам будет очень приятно, если вы составите нам компанию, — сказал генерал. — Владельцы несколько подозрительно относятся к новым лицам, но мы проведем вас, не волнуйтесь.

— Вы должны пойти с нами и попытать счастья, — сказала баронесса тоном, не допускающим возражений.

Мое согласие словно открыло какие-то шлюзы, и наша беседа за столом завертелась в основном вокруг казино «Мираго», которое, похоже, было настоящей страстью моих компаньонов. Каждый год они приезжают сюда и каждый год играют, и играют, похоже, по-крупному. Я вспомнил об удивительном количестве денег в моем кейсе наверху и решил, что трудно придумать им лучшее применение, чем бросить их на стол в том странном и эксцентричном игорном заведении, каким его описывали мои новые друзья.

По их рассказам, казино «Мираго» работало с незапамятных времен, и поколение за поколением знатных и даже легендарных личностей пытали там счастье год за годом. Но, несмотря на солидный возраст заведения и известность его завсегдатаев, информация о нем распространялась крайне ограниченно.

Само существование казино держалось в большой тайне, неукоснительно и твердо хранимой ревнивыми посетителями, и, слушая все новые невероятные подробности об этом сказочном заведении, я вдруг подумал, что приобщиться к его тайнам было бы своеобразной удачей.

— Это казино не для слабонервных, — сказал генерал, внимательно изучая меня поверх свечей, горевших в серебряном канделябре на нашем столе. — Но у меня тоже создалось особое впечатление, уже высказанное баронессой, что вы как раз тот человек, который годится для этого места.

— Должен признаться, — сказал я, думая о флаконе с ядом, прикрепленном к лацкану, — рассказанное вами наводит меня на мысль о том, что на всей планете нет места, более соответствующего моему нынешнему настроению.

Мы отправились туда в генеральском лимузине, чудесном старом «Бентли», которым искусно управлял старый шофер по имени Суини, человек с блестящими глазами и орлиным или, во всяком случае, хищным носом. Огонек генеральской сигары вспыхивал и гас с регулярностью пульса слева от меня, а баронесса, которая до того лишь время от времени томно попыхивала длинной дамской сигаретой, теперь неутомимо дымила ею справа.

Дождь и сопутствовавший ему туман были полностью унесены ветром, и мы мчались вдоль побережья, любуясь яркой чистой луной, дробно играющей на низких ленивых волнах и скользящей нам вслед с таким упорством, что мне казалось, будто она следит за нами.

Я ощущал возбуждение, нараставшее как в душах моих друзей, так и в моей собственной. То и дело генерал с баронессой пытались ослабить напряжение, нарушая гнетущее молчание какой-нибудь удивительной историей или конкретным замечанием относительно казино «Мираго».

— Вы, разумеется, покупаете фишки за деньги, как в любом другом заведении подобного рода, — заметила баронесса, прикурив, наверное, двенадцатую сигарету, — но выигрыш можете взять в самой разнообразной форме.

— Да, да, и это потрясающе, — пробормотал генерал, резко кивая, что заставило мерцающий уголек его сигары описать две четкие дуги в полфута длиной перед его лицом. — Видите ли, именно это ставит казино «Мираго» вне всякой конкуренции. Вам нужно только определиться, дорогой друг. Только обозначить, чего вы хотите, и они дадут вам это. Это поистине великолепно. Но это таит в себе определенные опасности.

— Очень важно помнить, что, определившись с тем, на что вы играете, вы рискуете именно это проиграть, — сказала баронесса, и, когда она повернулась ко мне, я увидел в каждом зрачке ее глаз отражение полной луны. — Именно это рискуете проиграть, — повторила она.

Когда я признался, что не вполне улавливаю смысл ее слов, она издала короткий нервный смешок.

— Вы поймете, когда увидите других посетителей, входящих и выходящих, — сказала она. — Это зрелище многое прояснит для вас.

— А сейчас вам как раз предоставляется эта возможность, — сказал генерал. — Поскольку мы наконец прибыли.

Я увидел светлое здание, выраставшее перед нами по мере того, как «Бентли» скользил по закругленной дорожке, а затем резко остановился перед рядом высоких дверей с резным стеклом, через которые струился яркий свет. В тот самый момент, когда шофер Суини открыл перед нами дверцы лимузина, швейцары в пурпурной униформе, плотно затканной золотым шитьем, распахнули две центральные двери казино так, чтобы немедленно впустить нас в помещение, и я сумел лишь весьма бегло осмотреть фасад здания.

Оно было облицовано светлым мрамором, отполированным до блеска, и на каждом его дюйме было вырезано сложное переплетение нептунов и русалок, плывущих сквозь водоросли, усыпанные ракушками и извивающимися морскими коньками и угрями. Очевидно, назначением этого аляповатого декора было создать атмосферу праздника, превратить здание в род архитектурного свадебного торта, но в свете холодной осенней луны под порывами соленого морского ветра это больше напоминало кладбищенское искусство и вызвало у меня ассоциации с мрачным, хотя и пышным склепом.

Интерьер тоже был представлен буйством рококо, здесь преобладали лепные нимфы и сатиры, покрытые толстым слоем позолоты, потускневшей и потемневшей от времени. Они скакали и изгибались вокруг бесчисленных настенных росписей: разнообразные языческие божества, написанные когда-то яркими масляными красками тоже давно потускнели и растрескались. Все эти древние боги стояли на цыпочках, едва касаясь ногами осыпающихся лепных облаков, и глядели вниз на играющих смертных. Меня поразили их улыбки, одновременно зловещие и презрительные.

Высокий, невероятно тонкий человек в белом галстуке и фраке скользнул к нам и оттер в сторону угодливых швейцаров, взяв под свою личную опеку генерала и баронессу, которые, очевидно, были старыми и высокочтимыми клиентами казино. Я был представлен и тотчас окружен тем же особым почтением. Нас провели через анфиладу внешних комнат, заполненных игроками; далеко не все игры, которые здесь велись, были мне известны.

Было очевидно, что казино «Мираго» обслуживало чрезвычайно эксцентричную, если не сказать диковинную, публику. Та обычная мрачная серьезность, которая сквозит в атмосфере всех игорных заведений, какой бы веселой она ни казалась, здесь достигала высочайшей степени. Все посетители были настолько сосредоточены на игре, что казалось, их взгляды могли прожечь дырки в зеленом сукне карточных столов и на лету испепелить игральные кости. За всю свою предыдущую жизнь я не встречался с подобным отчаянным азартом.

Большинство игроков казались больными, а некоторые из них настолько тяжело, что меня поразило, как их сиделки разрешили им предпринять вылазку в переполненное и изобилующее волнениями место.

В одной из комнат я увидел, наверное, самого старого из когда-либо виденных мною стариков. Его вели — точнее сказать, волокли — к выходу три пурпурных служителя.

Его голова была совершенно безволосой, а плоть на черепе являлась каскадом морщин, полностью скрывавших под своим сложным узором черты лица этого старика. Его высохшие ноги в начищенных дорогих туфлях жалким образом подворачивались на толстом ковре, но служители, не обращая на это внимания, волокли его быстро и без особых церемоний.

Я невольно содрогнулся, когда его немощное тело коснулось меня. Я увидел морщинистую пещеру его слюнявого, беззубого рта и почувствовал запах его кислого, винного дыхания. До моих ушей донесся высокий тонкий голос, монотонно повторявший снова и снова одну и ту же комбинацию чисел.

Генерал посмотрел на него, грустно качая головой.

— Наверное, он сожалеет о своей ставке, — прошептал он мне.

Другой возрастной полюс с еще большим гротеском был представлен ребенком, маленьким мальчиком, бившимся в каком-то припадке возле стола для игры в кости, в то время как поразительно красивая женщина, очевидно, сопровождавшая его, безуспешно пыталась его успокоить. Мальчик был нелепо облачен в безупречный вечерний костюм по меньшей мере на три размера больше, чем ему требовалось. Он неловко кидал кости на расчерченный стол и напряженно следил бешено блестящими детскими глазками за их полетом и прыжками.

Женщина подняла глаза и заметила мой взгляд.

Она шагнула в мою сторону, явно намереваясь схватить меня за руку, но ее движение повисло в воздухе, поскольку мы торопливо прошли мимо. Тогда она начала рыдать и махать в воздухе руками.

— Он не остановится! — истерично выла она. — Ну почему же его никто не остановит?

По мере того как мы углублялись во внутренние помещения, комнаты делались все меньше размерами и все более изысканными, пока наконец мы не добрались до изумительной комнаты, где из мебели не было ничего, кроме стола с рулеткой, колесо которой волшебно сверкало под изящным тонким абажуром.

Наш провожатый почтительно усадил нас на три свободных кресла, которые словно только нас и ждали; по его кивку вопрос о кредитоспособности был снят, и крупье подвинул каждому из нас по изрядной стопке фишек.

Кожа крупье была столь же гладкой и того же теплого цвета, как и маленький шарик из слоновой кости, который он запустил по кругу. Его лицо было абсолютно бесстрастным, если не считать постоянного выражения бдительности, а жесты его были столь быстры и точны, что руки, казалось, начинали пропадать из виду, словно пуля в полете. Он ни на минуту не переставал двигаться, но при этом оставался словно привязанным к креслу, подобно одной из тех механических цыганок-гадалок, на которых иногда наталкиваешься в старых захудалых луна-парках.

— Mesdames, messieurs, faites vos jeux,[6] — произнес он, словно священник на службе, и запустил колесо.

Колесо рулетки само по себе было шедевром, выполненным столь искусно, как царское пасхальное яичко, и я нисколько не удивился бы, если бы узнал, что оно создано руками самого Фаберже.

Его цвет все время менялся под вашим взглядом, и только сверкающий золотой ободок, напоминающий магический круг, который разделяет ангелов и демонов, оставался неподвижным. В отличие от других рулеток, на которых я играл, эта вращалась абсолютно бесшумно; с какой бы силой ни запускал ее крупье, она не издавала ни единого звука до самой остановки.

Шарик же, напротив, производил почти дьявольский шум, какой-то пробирающий до печенок треск, который вызывал в памяти хруст костлявых пальцев или зубовный скрежет, и, признаюсь, что в продолжение всей игры я то и дело ловил себя на том, что задерживаю дыхание, словно человек, который боится быть обнаруженным в темном и опасном месте.

Сначала я играл чисто по-дилетантски, не следуя какой-либо определенной системе, и, честно говоря, больше интересовался своими партнерами, нежели выигрышами по своим ставкам, но потом почувствовал, что баронесса пристально смотрит на меня с некоторым изумлением.

— Вы решили играть на деньги или на нечто более важное? — спросила она меня, и, боюсь, я посмотрел на нее довольно оторопело.

— Надеюсь, теперь вы поняли, — продолжала она с легким оттенком раздражения. — Тот древний старик, рассыпающийся от старости, которого волокли прочь? Ребенок, на глазах превращающийся в младенца?

Она наклонилась ко мне поближе.

— Посмотрите внимательнее на генерала, — тихо прошептала она. — Совершенно очевидно, что он выигрывает. Не Кажется ли вам, что он по меньшей мере помолодел лет на десять?

Я скосил глаза и исподтишка взглянул на генерала Вассилоса Константинидеса. Мои глаза буквально вылезли из орбит, когда я увидел, что баронесса совершенно права и что старик сбросил не меньше десятой части века. Он заметил мой взгляд и широко улыбнулся с новым блеском в глазах.

— Потрясающее место, не правда ли? — спросил он меня и, благодушно попыхивая сигарой, с энтузиазмом возобновил игру.

Я вновь повернулся к баронессе и с удивлением уставился на ее помолодевшее лицо, на котором играла ироническая улыбка.

— Теперь, кажется, вы наконец поняли, — сказала она сухо после небольшой паузы. — Монетка упала в щель.

— Но как это делается? — спросил я свистящим шепотом.

— Точно так, как я вам объяснила, — сказала она. — Вы решаете, чего хотите, и играете на это. Не обязательно говорить об этом кому-либо, просто решаете и начинаете игру. Невероятно просто.

Затем она умолкла, наклонилась вперед, и я отметил, как на ее руке, крепко сжавшей мои пальцы, сверкнули бриллианты.

— Но при этом вы не должны забывать о том, что я говорила в машине, — сказала она с необыкновенной торжественностью. — Если вы проиграете, то вы потеряете то, что поставили.

Ее пожатие становилось все крепче, пока не сделалось ощутимо болезненным. Я чувствовал, как ее ногти впиваются в ткань моей рубашки, а один или два уже протыкают кожу.

— Женщина, которую вы видели сегодня утром, — сказала она, — это жалкое, сгорбленное, стонущее создание, которую несли по ступеням в кресле, была мадемуазель Шандрон. Видите ли, она родилась ужасно уродливой. Она ставила против этого всю неделю и постоянно выигрывала. Такова была ее ставка. Прошлой ночью она проиграла. Проиграла ужасно. Вот так-то.

Баронесса пристально смотрела на меня в течение долгой минуты, затем кивнула, видимо, удовлетворенная инструктажем. После этого, послав мне последнюю, почти материнскую ободряющую улыбку, отпустила мою руку и вернулась к игре.

Я взглянул на крупье и заметил, что он смотрит на меня так пристально, как ядовитая извивающаяся кобра смотрит на факира из своей корзины, но мне все же удалось собрать все мое мужество, чтобы выдержать этот взгляд.

Очевидно, перед этим я подсознательно сформулировал всю структуру моей ставки, поскольку теперь смог предоставить ее крупье в готовом виде. Он каким-то образом все понял, послал мне холодный, едва заметный поклон и еще раз запустил колесо, предоставляя мне возможность пододвинуть стопку фишек к выбранной клетке.

С началом этого совершенно нового для меня этапа игры я начал понимать всеобъемлющую серьезность моих партнеров. Я никогда не проваливался в такие глубокие бездны отчаяния, никогда еще внутри у меня все не замирало с такой силой.

Мало-помалу мой разум, все мое существо сосредоточились на бесконечно повторяющемся вращении завораживающего колеса с его неподвижными ободками и переливчатыми красками, на треске и стуке шарика из слоновой кости, который прыгал и скакал, словно ребенок, которого испугал шорох под кроватью.

Однако я выигрывал вновь и вновь, медленно, но верно, и чувствовал, что то, ради чего я играю, становится все реальнее и крепче по мере того, как крупье пододвигает ко мне все новые фишки своей золоченой лопаточкой. Скоро, очень скоро, если удача от меня не отвернется, если только я сумею поддержать этот постоянный прогресс, моя мечта воплотится с тихим щелчком, эхо которого я уже почти различал, займет свое место, завершенная и осязаемая. Это будет непреложный факт, и я буду ее обладателем. Она будет моей.

Внезапно я услышал леденящее душу свистящее дыхание и повернулся к баронессе, которая словно складывалась внутрь себя, подобно иссякающему источнику.

— Поддержите ее, сэр, — тихо прошептал мне на ухо генерал.

Я обернулся к нему и с изумлением увидел, что он теперь почти так же молод, как я.

— Помогите же ей, дружище, — сказал он, — или она упадет со стула!

Я схватил ее за руку и был потрясен происшедшей переменой. Я держал ее за руку раньше, помогая встать с кресла в салоне, провожая вместе с Дениз в столовую отеля «Сплендид». Тогда это была твердая, полная рука с гладкой упругой кожей.

Теперь же кожа была дряблая и пористая, она свисала, словно рукав одежды на несколько размеров больше, а сама рука стала не толще кости, обтянутой нитевидными мышцами. Я поддержал ее и заметил, что за последние полчаса или около того все тело женщины разительно уменьшилось, что в обычных условиях могло бы явиться следствием чудовищно жесткой диеты.

— Она здорово проигралась, — сказал генерал. — Мы должны поставить за нее. У нее уже нет времени отыграться.

Он потянулся к ее фишкам и торопливо подвинул больше половины из них на клетку как раз вовремя, чтобы успеть до нового запуска колеса.

— Rien ne va plus,[7] — сказал крупье, и мы оба с жадностью стали следить за прыжками костяного шарика, и оба выругались, когда он приземлился не там, где нам хотелось.

Теперь я поддерживал баронессу обеими руками, прижимая к себе, и мог почувствовать, как ее тело опять усохло после остановки колеса.

— От нее мало что осталось, — сказал я.

— Рак, — отозвался генерал. — Я думал, что она на это поставит. Правда, я предполагал, что она поставит одновременно еще на что-нибудь. Но она, видимо, хотела полностью очиститься от него.

Он вновь потянулся через меня и поставил на кон все, что осталось от ее фишек. Она опять проиграла.

— О, черт, — сказал генерал очень тихо. — О, черт, черт, черт.

Чтобы поднять ее вместе со стулом, оказалось достаточно всего лишь одного пурпурного служителя. Я протянул руку и дотронулся до генерала, который вытянулся во фрунт, провожая ее взглядом.

— Мне нужно закончить, — сказал я.

Он посмотрел на меня и кивнул.

— Конечно, старина, — сказал он, сгребая свои фишки. — Мы оба будем ждать вас в «Бентли».

Он посмотрел на свои фишки.

— Я бы дал вам их, — сказал он. — Но мы не можем передавать фишки друг другу. Это одно из их проклятых правил, понимаете.

Я кивнул, и он подтолкнул фишки по небольшому желобку в столе в сторону крупье в качестве чаевых.

— Pour votre service,[8] — сказал ему генерал, и крупье, как автомат, отвесил один из своих маленьких поклонов.

— Merci beaucoup,[9] — отозвался он.

Очень скоро, всего три ставки спустя, я испытал такое чувство, что сейчас все пойдет абсолютно хорошо. Теперь я точно знал, что выиграл. Я подтолкнул по желобку щедрые чаевые крупье, но не последовал примеру генерала, сохранив при себе оставшиеся фишки, поскольку благополучие крупье меня не слишком заботило.

— Merci beaucoup, — сказал он с тем же поклоном, которым одарил и генерала.

То, что осталось от баронессы, мы отвезли в больницу. Через несколько часов я откликнулся на настоятельное требование генерала и согласился на то, чтобы меня отвезли в отель, оставив его у кровати баронессы в тускло освещенной палате. Я надеюсь встретить их когда-нибудь вновь, но кто может загадывать на будущее? Такого рода встречи всегда зависят от массы случайностей.

На следующее утро, после плотного вкусного завтрака, я прошел, возможно, в последний раз через высокие парадные двери отеля «Сплендид» и неторопливо спустился по ступеням крыльца к терпеливо ожидающему меня «Роллс-Ройсу» модели «Серебряный призрак», на задних дверях которого красовался изящный семейный герб, герб того самого легендарного и богатого рода, на принадлежность к которому я претендовал вчера, а сегодня стал действительно принадлежать.

Шофер приветствовал меня с особым почтением, поскольку я был достаточно мудр, чтобы благодаря своему выигрышу возвысить свое положение от дальнего, никому не известного родственника до старшего сына и наследника практически неисчислимого богатства. После смерти моей престарелой матушки я стану одним из богатейших людей в мире. Сейчас же я находился примерно на десятом месте.

С глубоким поклоном (гораздо более почтительным, должен сказать, нежели те, что отвешивали мне крупье из казино «Мираго») шофер открыл дверь моего «Роллс-Ройса», и я сел рядом с Дениз Шандрон, поцеловав ее в губы, о чем я так мучительно мечтал, кажется, с незапамятных времен.

У меня было два прекрасных повода поцеловать ее: во-первых, она скоро станет моей женой, а во-вторых, она была прекрасна, как только может быть прекрасна женщина.

Уильям Сандерс

УДАЧА ЭЛВИСА МЕДВЕЖЬЕЙ ЛАПЫ

Дедушка Девять Убийц сказал: «У человека всегда есть право попытаться изменить свою судьбу».

Он изрек это в ответ на мой рассказ о кузене Марвине Плохой Воде, который внезапно дал отставку Мадонне Колибри после того, как обе семьи уже официально договорились о помолвке, и привез домой девушку Из племени команчей, имени которой никто не мог произнести. Дед никогда не был падок на такого рода сплетни, но дело происходило через два года после его смерти, и он, естественно, интересовался любыми, которые я ему приносил, когда приходил положить немного табаку на его могилу.

— Право изменить свою судьбу, — повторил он с видимым удовольствием, словно ему нравилось, как это звучит. Что характерно для прародителей: они то и дело повторяются. А происходит это, я думаю, потому, что у них полно свободного времени там, в мире духов, а заполнить его особенно нечем, кроме как слушать звуки горних труб.

Я же сказал: «Право не знаю, эдуда. А как тогда насчет Элвиса Медвежьей Лапы?»

— Я же говорю, что у человека есть право попытаться, — сказал дед, нисколько не раздосадованный моим неуважительным замечанием. Было время, когда он мне за такое голову бы оторвал, но, став покойником, он, похоже, несколько смягчился. — Преуспел он в этом или нет, это другой вопрос.

Он рассмеялся сухим и скрипучим стариковским смехом.

— А кроме того, не всегда можно распознать, как ты ее меняешь, к лучшему или к худшему. Как и в истории с Элвисом Медвежьей Лапой… Помнишь ли ты ее, чуч!

— Как же такое забудешь? — удивленно спросил я.

— Ну, — сказал дед, — ты же был совсем ребенком.

Я и правда был тогда ребенком, но я бы пришел в неистовство, словно намокшая сова, если бы кто-нибудь сказал мне такое. Той весной мне исполнилось двенадцать, и я представлялся себе годным на все, совершенно взрослым воином чероки — разве великий Харлей Дэвидсон Оосаве не убил тех трех охотников за рабами из племени осаге, когда ему было всего тринадцать? Да каким, к черту, воином — я полагал, что вполне созрел стать членом Совета, если опустить пустые формальности вроде возраста.

В те дни, непосредственно предшествующие времени Игры, я мог слышать, а мог и не слышать о том, что Элвис Медвежья Лапа был выбран игроком того года от клана Оленя. Если я об этом и слышал, то не придал этому особого внимания. Во-первых, как члена Аниджисквы — клана Птицы — меня это не касалось непосредственно, а во-вторых, в преддверии дней Игры мой ум занимали другие мысли.

Это был последний год, когда я должен был принимать участие в соревновании по стрельбе из тростниковых трубочек, а на следующий год я уже буду в подгруппе юношей, и если в течение следующих двенадцати месяцев Кристи Красная Птица не наступит на гремучую змею, он вышибет мне мозги во время борьбы так же, как и всем остальным. Поэтому я твердо намеревался победить хотя бы в этом году и практиковался как проклятый каждую свободную минуту.

Но, как я ни надувался, окружающее все-таки не оставляло меня безучастным. Как ни трудно об этом говорить, но в те времена Игра все же еще что-то значила, вокруг нее что-то происходило. Не то что теперь…

Впрочем, может и не стоит так говорить. Может, в детстве просто все кажется крупнее и волнует больше или, может, человеческая память любит улучшать действительность. И все же мне кажется, что время Игры теперь не то, что прежде. Теперь люди идут на Игру, как на прогулку. Или все дело во мне?

— Все дело во мне, — сказал я дедушке Девять Убийц, — или время Игры все-таки потеряло свою важность за последние несколько лет? Конечно, я говорю не о самой Игре, — добавил я поспешно. Не следует очернять священные материи, когда говоришь с прародителем. — Я хочу сказать, что она по-прежнему остается стержнем жизни всего года, всегда им была и всегда будет…

— Не всегда была, — перебил меня дед. — В старые времена, во времена Юэса, она была совсем не то, что сейчас. Ты же это знаешь, чуч.

— Да, да. — Я это прекрасно знал; он довольно часто рассказывал мне об этом наряду с другими историями о Народе. Хотя в этих рассказах мне всегда чудился привкус нереальности; я никогда не был уверен, стоит ли принимать всерьез все эти россказни о Юэса. В дедовых рассказах говорилось даже, что были времена, когда у Народа вовсе не было Игры, но кто может хотя бы представить себе такое?

— В любом случае, — продолжал я, — имеется в виду все событие в целом: танцы, соревнования, пир, подарки — все то, что происходит, когда Народ собирается на Игру. Не могу отделаться от ощущения, что раньше в этом было больше чего-то такого… Впрочем, я замечал, что многие вещи как бы сжимаются, когда становишься старше.

Дедушка фыркнул.

— Кому ты это говоришь, чуч, — сказал он горько. — Ты еще и половины этого не знаешь.

И все же… что бы ни происходило в наши дни, я вспоминаю тот сезон Игры как лучший в моей жизни. Небо было чистым, погода солнечной, без малейших признаков надвигающейся грозы или сырого ненастья, которые так часты весной в холмистом краю чероки. Даже ветер был умеренно теплым — хотя, конечно, он никогда здесь не утихает, ведь это как-никак Оклахома.

Погода была так прекрасна, что некоторые старейшины прибыли переговорить с дедушкой Девять Убийц о том, так ли уж необходимо выставлять разбитое стекло и топоры, чтобы предотвратить торнадо. Он сказал им, что можно обойтись без этого, но они все же решили сделать, как положено; они сказали, что традиции есть традиции и с торнадо никакие предосторожности не бывают излишними, но, по-моему, они это сделали потому, что уже смотались к развалинам Старой Талекуа за стеклом.

Торнадо в тот год так и не проявили себя, чего нельзя сказать о людях. О Боже, да, люди, люди, Народ…

Они шли со всех сторон, каждый день с утра до вечера, а иногда и ночью. Они начали собираться за пол-луны до начала Игры, надеясь получить хорошие места для палаток или — те, у кого были нужные связи, — погостить в семьях чероки, но очень скоро все приготовленные стойбища были заняты, и вы то и дело наталкивались на палатки, разбитые в самых неподходящих местах. Вроде той семьи пауни, которую мой отец обнаружил спящей среди разрушенных стен почтового отделения Парк-Хилл.

Приходили посланцы от Пяти Народов и от Семи Союзных Племен, но приходили также и от других племен, у которых игры проводились в иные времена года. Всем было широко известно, что утомительное путешествие того стоит хотя бы ради того, чтобы воспользоваться знаменитым гостеприимством чероки, поразвлечься или поторговать из задней двери своего фургона.

Больше всего было представителей равнинных племен: команчи, кайова, апачи, каддос, несколько шайеннов, арапагос, все на великолепных конях, в шитой бисером одежде, с загадочными символами своей пейотской веры. Но были и куапо, отое, и понка, и множество иных. В фургоне, переделанном из старого «Кадиллака», приехали и осаге — пятеро здоровых бандитов, намеревавшихся поглядеть на то, как живут их враги, и немного пошпионить, поскольку их жизням ничто не угрожало во время перемирия, заключаемого на период Игры.

Была даже делегация от народа вашита с далеких арканзасских холмов, чье облачение было и впрямь удивительным — куртки и штаны с бахромой, чудные высокие мокасины, у каждого на шее по куску кварца размером с член. Они проповедовали всякий бред насчет «предыдущих жизней» и «каналов» каждому, кого им удавалось прижать к стенке и заставить себя слушать. Все сходились на том, что у большинства из них не было ни капли крови истинного Народа, и я в это охотно могу поверить, однако никто особенно не возражал против их присутствия. Если они больше ни на что не годились, над ними можно было хотя бы посмеяться.

В конце концов, хотя никто не любит об этом говорить, истина заключается в том, что у большинства Народа гораздо больше белой крови, чем они готовы признать.

— Это не только потому, что мы принимали слишком много выживших белых, когда у них все полетело к чертям, объяснил мне дедушка Девять Убийц в тот единственный раз, когда я поднял этот вопрос. — Еще во времена Юэса было множество полукровок. А к концу они превосходили по численности чистокровных во многих племенах. Чероки чуть не стали чертовыми белыми, честное слово, хорошо, что все кончилось само собой. Откуда, по-твоему, у твоей бабушки Плохой Воды такие рыжие волосы?

— А как насчет тебя, эдуда? — спросил я.

— О, я-то чистокровный чероки, — быстро ответил он. — Так же, как и мои отец с матерью. Но вот моя бабушка по отцовской линии, она была частично белой.

* * *

— Элвис Медвежья Лапа играет за клан Оленя.

Так говорил мой дядя Кеннеди Плохая Вода дедушке Девять Убийц. Разговор состоялся за день до начала Игры, и, пожалуй, именно тогда я впервые услышал о чести, выпавшей на долю Элвиса Медвежьей Лапы.

Дед сказал:

— Что ж, он всегда был тщеславным молодым человеком. Для него это может стать большим рывком вперед.

Они рассмеялись, и я их поддержал, правда, тихонько, сидя на твердой земле рядом с сиденьем деда. Как я уже говорил, меня не слишком интересовал этот сюжет, но в тот момент мне особенно нечего было делать, кроме как слушать стариковские беседы и ждать, пока деду потребуется моя помощь.

К тому времени он уже три года как ослеп, и я неотлучно находился при нем, приносил еду, которую готовила для него мама, набивал и разжигал его трубку, помогал находить всякие вещи в его хижине — впрочем, нечасто, потому что память у него была, что волчий капкан, — а главным образом служил ему глазами и дополнительной парой рук. Помогал я ему и в приготовлении снадобий, водил его или, вернее, сопровождал в походах по деревне, а также на всякие церемонии, присутствовать на которых входило в его официальные функции. Я сидел у его ног на большинстве заседаний Совета, слушая речи по вопросам войны и мира и политики племени, получая непревзойденное образование, но немилосердно скучая при этом…

— Говорят, что он отправился повидаться со Старым Алабамой, как только получил известие об этом, — сказал дядя. — Непонятно только, зачем он это сделал.

Старый Алабама был знаменитым лекарем — многие даже называли его колдуном, — который жил на острове посреди озера Десяти Убийц, недалеко от старой дамбы. Он считался последним живым членом племени алабама. Говорили, что он обладает колоссальной силой, и большинство людей боялись даже разговаривать с ним.

— Хэх, — крякнул дед. — Непонятно, зачем кому бы то ни было ходить к старому психу. Алабама позорит звание колдуна.

Я вынул дротик из камышового колчана, висевшего у меня на поясе, и посмотрел, прищурившись, вдоль него, проверяя прямоту. Не то чтобы я надеялся найти дефект, как это бывало несколько раз за последние несколько дней, но что-то же надо было делать. Моя трубочка лежала у меня на коленях, и я мог сделать несколько тренировочных выстрелов по какой-нибудь подходящей мишени, пока старики разговаривали, но это было бы немного невежливо, а я пытался произвести хорошее впечатление на своего дядю, который всегда делал мне неплохие подарки в период Игры.

— Ищет угол, — сказал дядя.

— Знаешь старую поговорку чероки? — сказал дед. — Остерегайся того, чего ищешь. Ты можешь это найти.

— Разве это старая поговорка чероки? — спросил дядя, ехидно улыбаясь.

— Должна быть, — отозвался дед с невозмутимым лицом. — Я это сказал, а я ведь старый чероки.

На следующее утро на большом поле состоялась церемония открытия. Когда шар солнца прояснил горизонт, Хозяин Огня, Годжисджи Дикий Кот, зажег священный огонь. Пламя взвилось к светлеющему небу, и дед Девять Убийц запел песню, такую древнюю, что он сам не понимал половины слов, а когда он закончил, старейшины чероки дружно закричали «Вадо!», и дни Игры наконец начались.

Дед и я наблюдали за стартом бега по пересеченной местности и первыми забегами на короткую дистанцию. Я смотрел и описывал происходящее деду, а затем бежал в другое место, чтобы присутствовать на вбрасывании первой женской игры с мягким мячом. После чего мы медленно побрели через поле к окраинам города, где женщины уже разводили костры, и пар поднимался от больших котлов, и даже воздух казался съедобным от запаха кушаний. Люди выкрикивали приглашения подойти и попробовать то или другое — кенуче, кукурузный суп, чили, и дед старался никого не обидеть; я только диву давался, где это все помещается в такой тощей старой оболочке. Готовясь к состязанию по стрельбе в полдень, сам я не решался перегружаться; меня привлекли лишь замечательные клецки из дикого винограда, а может быть, хорошенькая девочка из клана Краски, которая предложила их мне. В те дни я начал проявлять очевидный интерес к занятиям этой девочки.

Должно быть, я не удержался и хорошенько набил себе брюхо со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во всяком случае, мне было совсем худо, когда внезапный порыв ветра качнул мишень, и я промазал в финале соревнований, проиграв первое место Дуэйну Царь-Рыбе из стойбища близ Роки Форда. Теперь, когда я оглядываюсь назад, второе место не кажется мне таким уж плохим — особенно если вспомнить, что четыре года спустя осаге убили Дуэйна, когда он принял участие в том идиотском рейде за крадеными конями, — но в то время мой проигрыш заслонил от меня весь мир. Мне казалось, будто меня ударили сапогом в живот.

Когда вечером начался танец, мне все еще было довольно скверно. Я бы даже остался дома, если бы не обязанность сопровождать деда Девять Убийц. Сидя рядом с ним в беседке клана Птицы, наблюдая кружащийся вокруг костра хоровод, слушая песню и «шака-шака-шака» черепашьих панцирей, привязанных к ногам женщин, я не испытывал обычной радости, а только мстительную злость — на ветер, на Дуэйна Царь-Рыбу, а главным образом на себя самого.

Через некоторое время из темноты появился дядя Кеннеди и уселся рядом со мной. «Сийо, чуч», — сказал он мне, обменявшись приветствием с дедом.

Я сказал «Сийо, эдуйи» голосом жизнерадостным и дружелюбным, как разверстая могила. Но он, кажется, этого не заметил.

— Вот те нате, — сказал он, разглядывая танцующих, — а ведь Элвис Медвежья Лапа ведет в танце.

Теперь, когда он об этом сказал, я заметил, что Элвис Медвежья Лапа действительно задавал тон в песне, описывая круги вокруг огня во главе спиралеобразного хоровода и выкрикивая слова сильным высоким голосом. Когда Элвис выгибался, поворачивался и махал руками, его лицо сияло в свете пламени. Это был рослый парень приятной наружности, видимо, настоящий дьявол с женщинами. Не припомню, чтобы приходилось с ним даже здороваться: наши семьи вращались в разных кругах. Теперь, разглядывая его, я не мог не признать, что он чертовски здорово пел и плясал.

— Сдается мне, раньше он не вел в танце, — сказал дядя Кеннеди. — Как ты на это смотришь?

По другую сторону от меня дед издал звук, напоминавший одновременно и фырканье, и хихиканье. Он не был большим поклонником семейства Медвежьей Лапы, которых считал пробивными задницами, стяжавшими больше богатства и власти, нежели у них было ума этим распорядиться.

— Видел тебя на стрельбе из трубок, чуч, — заметил дядя. — Непростое это дело. Но, черт, ты все же стал вторым. Мне это никогда не удавалось.

Он достал что-то из-за пояса, из-под рубашки, расшитой лентами.

— Вот, — сказал он. — Хотел дать тебе это позже, но ты выглядишь так, будто тебя необходимо подбодрить.

Это был нож, чудесный большой нож с рукояткой из оленьей кости и широким лезвием, нож мужчины, а не тот детский перочинный ножичек, который я тогда носил; кто-то проделал первоклассную работу, отполировав твердую сталь до зеркального блеска… Я сказал: «Вадо, эдуйи», но настоящей радости в голосе у меня не слышалось.

— Дома у меня хорошая седельная кожа, — сказал дядя. — Сделаю тебе ножны, приходи как-нибудь. Мальчик, — вдруг восхищенно сказал он, — глянь-ка, что Элвис-то выделывает.

Там, у костра, Элвис Медвежья Лапа то склонялся до земли, то взмывал вверх, его тело раскачивалось из стороны в сторону. В лице у него было что-то странное, как мне показалось, или, может, это была просто игра огненных бликов. Он выкрикивал фразу, а другие мужчины откликались: «Ха-на-ви-йе, ха-на-ви-йе». И «шака-шака-шака» черепашьих панцирей.

Следующие несколько дней прошли в обычном вихре празднований, танцев, песен и спорта, спорта, спорта: все, что требуется двенадцатилетнему пареньку, чтобы захотеть оказаться после смерти в таком месте, где все это происходит постоянно.

Я ходил на все мероприятия, какие мог посетить, и с дедом, и без деда, поскольку тот был часто занят изготовлением сильнодействующих снадобий, необходимых для приближающейся Игры. Я играл в палку-мяч с другими мальчишками чероки и даже забил несколько мячей, хотя в конце чоктау нас разбили. Я видел, как дядя Кеннеди победил в стрельбе из ружей, а затем проиграл все, что выиграл, на скачках, в которых участвовали наездники семинолов и кикапу. Ходил я и на стрельбу из луков — на следующий год я собирался принять в ней участие, но и теперь был уже достаточно большой, чтобы сделать хороший выстрел, — и на метание томагавков, и на метание подков, и на соревнование по ловле диких коров, и даже на гонки каноэ вниз по реке. Видел и велосипедную гонку, в тот год она была последней: стало невозможно отыскивать детали этих старых машин, чтобы поддерживать их на ходу, к тому же шины из кожаных веревок часто слетали на поворотах, вызывая массовые падения. Как Звали того мальчика из племени вичита, который выиграл в тот год? Не помню.

И каждый вечер Элвис Медвежья Лапа пел и танцевал у костра, все время с одним и тем же напряженным выражением лица. Дядя Кеннеди говорил, что он выглядит так, будто ждет, что на него вот-вот должна снизойти какая-то благодать.

В ночь накануне дня Игры танца, естественно, не было; большинство ведущих в танце и других важных персон проводили вечер, принимая снадобья, окуривая себя благовониями и совершая другие очистительные ритуалы, одним словом, готовясь к участию в Игре.

В их число входил и дед Девять Убийц, которому предстояло проделать нечто столь секретное и опасное, что я даже не был допущен в хижину. Я лишь помог ему разложить инструменты, убедился, что в очаге достаточно дров, и смотался, не дожидаясь, чтобы меня попросили об этом дважды.

Я этих приготовлений до смерти не любил. И до сих пор не люблю.

Предполагалось, что я проведу ту ночь в хижине родителей, но туда мне на самом деле идти не хотелось. Как-то у меня с ними не ладилось; наверное, потому-то они и отослали меня жить со стариком.

Некоторое время я стоял, размышляя об этом, а затем повернулся в другую сторону и побрел прочь от города, через залитые лунным светом поля, на отдаленный бум-бум равнинного барабана. Некоторые из наших западных гостей устроили в тот вечер один из своих танцев «паувау». Не то чтобы я с ума сходил от этих дурацких завываний, которые Равнинный Народ называет пением, но мне уж совсем не улыбалось отвечать весь вечер на расспросы о здоровье старика и выслушивать сетования на то, что я так редко их навещаю, и истории о необыкновенных способностях моих младших братцев.

Я довольно долго проторчал на площадке «паувау», получив больше удовольствия, чем ожидал, — что ни говори, а у этой кайовской музыки хороший ритм, под него приятно танцевать, — и потусовался с некоторыми из приятелей, которые так же, как и я, смылись из дому. Около полуночи я познакомился с девочкой из племени крик, которую звали Хилари Визгливая Сова, и, навешав ей лапши на уши, уговорил ее прогуляться со мной в лес. Где, кстати, ничего особенного не произошло, однако мы зашли достаточно далеко, чтобы выяснить кое-какие обстоятельства, над которыми я потом долго ломал голову.

Было уже совсем поздно, может быть, середина ночи, когда я наконец покинул территорию «паувау» и направился к городу. Луна почти зашла, но звезды были достаточно большие и светлые, и я без труда нашел дорогу через темные поля. Сам город был невидим на фоне леса, но изрядное количество костров обозначали его местонахождение.

Я срезал путь через небольшую рощицу и очутился возле площадки для Игры. По этой причине — а вовсе не потому, что спешил к родителям, — я немного изменил курс и прошелся вдоль ее южной границы. Мне еще не доводилось видеть площадку в ночь накануне Игры, где все лежало наготове, но вокруг не было ни души. Зрелище было интересное, но немного жутковатое.

Длинный стол и скамейки слабо светились в звездном свете, за многие годы их древесина была отчищена до белизны поколениями женщин и фургонами зольного мыла. Все было готово как для игроков, так и для церемонии, которая должна была состояться на специально подготовленной платформе в западной части площадки. В конце дня здесь все окурили и очистили специальными ритуалами, на которые допускались только главные знахари двенадцати племен-участников, а затем закрыли полотнами белой ткани, за которую на любой ярмарке в Оклахоме отдали бы целое стадо лошадей.

Все уже разошлись по домам, за исключением двух охранников, которые должны были сторожить, не смыкая глаз. Я удивился, почему они меня не прогнали. Должно быть, сидели где-нибудь поблизости и курили, а то и спали.

При этой мысли я почувствовал праведный гнев двенадцати летнего. Не то чтобы действительно была серьезная опасность вторжения, не говоря уже о ворах, — даже воины осаге не осмелились бы пересечь священную черту, — но все же, когда тебе доверена честь стоять на часах у площадки, в ночь накануне Игры…

И тут я увидел Элвиса Медвежью Лапу, выходившего из леса.

Я не сразу узнал его: до него было пол полета стрелы и он казался призраком. В какой-то момент я подумал, что это один из стражей, но потом свет звезд упал ему на лицо, и я узнал его. Сам не зная почему, я шагнул назад, в глубокую тень деревьев, и притаился.

Он двигался быстро, почти бежал, пригибаясь, словно танцуя медвежий танец. Без малейшего колебания он перешагнул известковую священную черту и нырнул в проход между ближайшими рядами игральных столов. Святотатство было столь чудовищным, что у меня перехватило дыхание, а зрение затуманилось. Когда же я вновь смог дышать и смотреть, Элвис Медвежья Лапа исчез.

Не знаю, почему я не позвал охранников; эта мысль даже не пришла мне в голову. Вместо этого я стоял как вкопанный довольно долгое время, вглядываясь в ряды столов и окружающее меня поле и пытаясь понять, куда он девался и что задумал.

Я уже почти решил, что потерял его из виду, что он покинул площадку так же подло, как и пробрался на нее, но тут я наконец догадался заглянуть под игральный стол чероки, в середине переднего ряда прямо перед платформой. Я подоспел как раз вовремя, чтобы засечь, как он выскакивает.

Он выскочил не слишком высоко. Все, что мне удалось разглядеть, была половина его головы, мелькнувшая на фоне белого стола, и руки, которые поднялись и исчезли под белым полотном.

Теперь мое сердце пыталось проделать дырку в груди, а кровь ревела в ушах, словно топочущий бизон. Парализованный ужасом, я ждал, что сейчас ударит молния, или земля разверзнется, или произойдет нечто столь же жуткое. Однако ничего не случилось, хотя теперь я отчетливо видел, что Элвис Медвежья Лапа творит нечто настолько богохульное, что мой разум отказывался в это верить. Мгновение спустя он уже нырнул обратно и скрылся из виду, а потом, почти моментально, возник между столами и, пригибаясь, побежал тем же путем, что и пришел, под кроны деревьев. За все время он не издал ни звука.

Прошло некоторое время, прежде чем я опомнился. В конце концов мои ноги обрели способность двигаться, и я побрел дальше, в город, к хижине родителей. Когда я туда добрался, огонь не горел, и я полез на свое место как можно тише, однако мать меня ждала, она разбудила отца, и они вдвоем задали мне хорошую трепку. Впрочем, в данных обстоятельствах я этого почти не заметил.

Рано утром я отправился к хижине деда. Даже после того, как родители разрешили мне лечь, я почти не спал. Ног под собой я не чувствовал, а свет резал глаза.

— Проклятие, чуч, — сказал дед, — что с тобой случилось? Ты говоришь так, словно всю ночь ехал верхом и до нитки промок.

И тогда я рассказал ему об Элвисе Медвежьей Лапе и о том, что он делал. Я так и так собирался ему об этом рассказать, только не знал, когда это сделать.

— Дойюка? — сказал он, когда я окончил. — Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — То есть я знаю, что видел его и что он пробрался на площадку и что-то там делал среди столов. Делал ли он то, о чем я подумал, — было темно, а я находился далеко. И, — добавил я, — мне даже не хочется в это верить.

— Хэх. — Его старое морщинистое лицо было, как всегда, непроницаемо, но в его позе появилось нечто странное. Он совершал быстрые, проворные движения руками. — Ты кому-нибудь говорил? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо. — Он обратил ко мне свои слепые глаза и подарил беззубую улыбку. — Ты всегда был разумным мальчиком, чуч. Жалко, что не многие другие этим отличаются.

Я спросил:

— Что ты собираешься делать, эдуда?

Он казался удивленным.

— Делать? Как, разве ты не знаешь, что я должен сегодня делать, чуч? Там, на сцене, перед всем Народом.

— Я имею в виду Элвиса Медвежью Лапу, — сказал я чуточку нетерпеливо. — Ты расскажешь Вождю и другим старейшинам? Они остановят Игру или… Я всплеснул руками. — Или что?

— О нет, нет. Не могу этого сделать, чуч. Теперь уже поздно, — сказал он. — Пусть все идет своим чередом. В конце концов… — Он пожал плечами. — Идем. Пора выходить на площадку.

Мы пошли в том направлении. Люди валом валили из города и из лагерей, словно роящиеся пчелы, все шагали в сторону площадки. Деда Девять Убийц узнавали и почтительно расступались, так что, несмотря на окружающую нас толпу, мы шли свободно.

— Кстати, — сказал дед, когда мы проходили мимо дома Совета, — ты забываешь о моем положении. После восхода солнца в день Игры я не имею права говорить об Игре или игроках с кем-либо, даже с Вождем. Если я попробую рассказать твою историю, то окажусь в дерьме почти так же глубоко, как ты сам знаешь кто. Строго говоря, мне не следовало говорить об этом даже с тобой. — Он положил руку мне на плечо.

— Но какого черта…

Мне показалось очень странным придерживаться строгого выполнения правил, когда Элвис Медвежья Лапа, грубо говоря, помочился на всех и вся. Но вслух я этого не сказал.

Дед сжал мое плечо.

— Не волнуйся об этом, чуч, — тихо сказал он. — Такие проблемы, как правило, сами собой улаживаются.

На площадке Игры мы остановились и подождали у священной черты, пока два молодых помощника подойдут, чтобы проводить его к большой платформе. Я смотрел, как они осторожно ведут его, и благодарил судьбу за то, что мне нельзя быть сейчас с ним. Тем, кто оказался за чертой, уже не разрешается выходить, есть и пить до окончания Игры.

К тому времени вся окружающая территория была запружена людьми вплоть до священной черты — или, точнее, чуть не доходя до нее; большинство людей благоразумно предпочитали отступить от черты на расстояние в две тетивы лука в сторону опушки леса. Лес тоже кишел народом; там были детишки всех возрастов, встречались и взрослые, рассевшиеся на ветвях, словно стая огромных странных птиц.

Большинство людей сидели на земле или на всевозможных сиденьях, захваченных из дома; стоять считалось дурным тоном, поскольку это могло заслонить вид другим. Почти все расселись кучками, держась вместе с семьями и друзьями, и возле каждой группы стояли корзины с едой и питьем, потому что требование воздержания не распространялось на людей, следящих за Игрой из-за черты, и было бы неразумно не устроить по этому поводу маленький пикник. Было много смеха и разговоров, все угощали друг друга и передавали тыквенные сосуды с водой; вообще-то шум стоял невообразимый, если бы кто-то потрудился обратить на это внимание.

Дядя Кеннеди и его семейство припасли мне местечко у южного угла площадки, достаточно близко, чтобы все видеть и слышать. Я уселся, принял из рук тети Дианы кусок жареной индюшачьей ножки, кое-как устроил на жесткой земле свой костлявый мальчишеский зад и внимательно огляделся вокруг.

Посмотреть было на что. На игровой площадке игроки уже стояли на своих местах позади длинных столов, лицом к платформе и к восходящему солнцу. Впереди и в центре, естественно, стоял стол Народа-Хозяина, а рядом с ним — семь игроков, представляющих семь кланов народа чероки. Элвис Медвежья Лапа тоже стоял там, прямой, словно натянутая тетива. Я не мог разобрать выражения его лица, но все игроки выглядели одинаково серьезными и невозмутимыми в соответствии с этикетом Игры.

Слева от них стояли игроки семинолов в своих ярких лоскутных куртках, с другой стороны — игроки кланов племени крик. За ними располагались столы чоктау и чикасау.

Позади столов Пяти Народов находились игроки Семи Союзных Племен: шоуни, делаваров, мешков и лис, потауатоми, кикапу, оттава и майами. Я ничего не знал о системе их кланов и о том, как они выбирали игроков, хотя, без сомнения, они тоже использовали ту или иную форму слепого розыгрыша, жребия, как и все остальные.

Сбоку от каждого стола стояла пара старших воинов, одетых во все черное, с длинными дубинками в руках. Дьяконы — никогда не понимал, почему их так называют, — должны непрерывно следить за игроками во избежание малейшего нарушения правил.

На большой платформе, лицом к игровым столам, сидели вожди, старшие знахари и другие важные персоны двенадцати племен. Нашего Вождя, например, сопровождали Клановые Матери семи кланов. Сидел там и Глашатай Игры, жирный старый Джек Птицелов, а дальше к южной части сцены дед Девять Убийц со своими помощниками.

Вот как все это происходило, когда я был мальчиком. Позже многое переменилось. Не могу сказать, к лучшему или к худшему. Знаю только, что прежние порядки мне нравились больше.

Когда солнце высоко поднялось над полями, Глашатай выступил вперед и призвал к тишине. Наступило время речи Вождя племени чероки.

Размышляя об утерянных традициях, я не могу сожалеть лишь об одном — об этих длиннющих речах, вернее, декламациях, которые Вождь всегда произносил перед началом. Не то чтобы сама речь была так плоха, но когда слушаешь эти чертовы слова каждый год, и каждый раз одно и то же…

— Давным-давно был только Народ.

Мэрилин Черная Лиса была хорошим Вождем, но голос у нее не подходил для речей. Впрочем, это не имело значения, поскольку Глашатай немедленно повторял все сказанное ею по-английски голосом, словно исходящим из нутра бычьего аллигатора. Это было не слишком вежливо по отношению к людям других племен, но удобно для большинства чероки, которые не понимали собственного языка — во всяком случае, того чистого старинного чероки, на котором говорила Вождь Мэрилин.

Не имело это особого значения еще и потому, что большинство из нас слышали эту речь столько раз, что могли повторить ее наизусть на любом языке. Я откинулся на локтях и унесся мыслями куда-то далеко, пока она долдонила о том, как Народ пытался хорошо относиться к белым, когда они впервые появились, но потом убедился, что это были самые подлые люди из всех, кому Создатель дарил жизнь. И дальше — о несчастьях, о голоде, о болезнях, о долгих переходах и обо всем остальном: старая история, хотя, несомненно, правдивая.

— Но в те дни, когда казалось, Народ исчезнет с лица земли, — продолжала Вождь Мэрилин, — нашим старейшинам было дано пророчество…

Вот тут-то и начиналась самая сомнительная часть. Если верить деду, который это хорошо знал, пророчество заключалось в том, что с неба упадет огонь и уничтожит белых, оставив только Народ.

Что, как всем известно, совсем не похоже на то, что случилось на самом деле. Действительно, огня было предостаточно, когда белые и черные люди начали убивать друг друга — я сам видел обгорелые руины городов и картинки в старых книгах — до тех пор, пока все народы Юэса не начали воевать друг с другом.

Но прикончила-то белых окончательно эта загадочная болезнь, обрушившаяся на землю, как наводнение, поражая как белых, так и черных людей еще быстрее, чем их болезни, которые косили когда-то Народ.

Легенда гласит, что Создатель наслал болезнь, чтобы наказать белых и освободить Народ. Но дед как-то рассказывал мне историю, которую слышал от своего деда: белые, вернее, их сумасшедшие знахари создали болезнь специально, намереваясь использовать ее против черных людей. Только кто-то что-то сделал не так, болезнь вырвалась и набросилась на белых тоже.

В некоторые моменты этой истории очень трудно поверить, как, например, в то, что люди разводили маленьких невидимых болезнетворных жучков, как разводят лошадей. Впрочем, по-моему, что-то правдивое в этом есть. Потому что, в конце концов, до сих пор осталось довольно много белых; а вот приходилось ли вам видеть черного человека во плоти?

Никто не знает, почему Народ — и люди с такой же кровью, как, например, мескины, — были единственными, на кого болезнь не действовала. Возможно, у Создателя такое своеобразное чувство юмора.

— Итак, наконец Народ вновь обрел свои земли, — добравшись до конца, Вождь Мэрилин возвысила голос. — И жизнь была тяжелой для многих поколений, и люди поняли, что забыли многое из старого. Но они продолжали помнить одну старую традицию, великий дар Создателя, который сплачивал их праматерей и праотцев во все трудные времена; и они знали, что Игра спасет и их тоже, если они останутся ей верны. Так это было, так это есть сегодня, так это будет всегда.

Она протянула вперед обе руки. Высоким чистым голосом она выкрикнула слова, которых все ждали от нее:

— Пусть Игра начнется!

— Игроки, — загрохотал Глашатай, — займите ваши места!

Выбранные игроки Пяти Народов и Семи Племен повиновались все разом, стараясь произвести при этом как можно меньше шума. Это было в их интересах; Дьяконы с суровыми лицами уже сжимали свои дубинки, и даже простой неловкости могло быть достаточно, чтобы получить удар по голове. Я хочу сказать, эти ребята любили свою работу.

Пока игроки, склонив головы, изучали лежавшие перед ними полированные доски, один из помощников деда начал бить в водяной барабан, издававший высокий звук «пинг-пинг-пинг», казавшийся очень громким в тишине, внезапно повисшей над всем полем. Другой помощник подвел деда — который вполне мог сделать это сам, но традиции подразумевали напомнить всем и каждому, что он действительно слеп, — к деревянному столу, установленному в передней части сцены. Одной рукой помощник поднял крышку большой корзины из жимолости, занимавшей всю поверхность стола, а другой поднес к ней руку деда.

Дед засунул руку в корзину. Барабанщик перестал барабанить. Можно было услышать, как бабочка трепещет крыльями.

Дед постоял мгновение, шаря по внутренней поверхности корзины, а затем вытянул руку с зажатым в ней маленьким деревянным шариком, меньше детского кулачка, выкрашенным в белый цвет. С расстояния его нельзя было разглядеть, но каждый прекрасно представлял, как он выглядит. По полю пролетел легкий шелест — это люди задерживали дыхание.

Не поворачиваясь, дед передал маленький шарик Джессу Тигру, старшему знахарю семинолов, стоявшему рядом. И Джесс Тигр, взглянув на шарик, передал его знахарю криков справа от себя; и так маленький шарик совершил путешествие вдоль всего ряда знахарей, пока все двенадцать не изучили его. В конце ряда знахарь оттава — я не знал его имени — вручил шарик Джеку Птицелову, Глашатаю. Который внимательно посмотрел на шарик и выкрикнул голосом, способным расколоть обсидиан:

— АЙ, ТРИДЦАТЬ ДВА!

Несколько сотен Народа выдохнули, и по полю словно пронесся ветер. Все вытягивали шеи и глазели на площадку, стараясь рассмотреть игроков. Никто из йих не пошевелился.

Барабанщик вновь завел свое «пинг-пинг». Дед засунул руку в корзину по локоть и вытащил второй шарик. Шарик опять прогулялся вдоль ряда, пока Глашатай не взял его и не рявкнул:

— ОХ, СЕМНАДЦАТЬ! — И после паузы: ОДИН, СЕМЬ, — для того, чтобы какой-нибудь идиот не принял этот крик за семьдесят.

По-прежнему никакого движения на площадке. Головы игроков склонились, словно они молились. Чем, впрочем, большинство из них, если не все, сейчас и занимались. Я подумал о том, что происходило в те минуты в голове Элвиса Медвежьей Лапы.

Вновь ожил барабан, разливая свое «пинг-пинг-?гинг». Рука деда опустилась в корзину и извлекла третий шарик, который пошел вдоль ряда по старческим рукам в темных пятнах. Снова крик Джека Птицелова:

— ЕНН, ШЕСТЬ!

Такое маленькое число и так рано? Это был счастливый знак. И Дьяконы на краю поля пристально смотрели, как один из игроков шауни протянул руку и осторожно положил фишку из полированного черного камня на один из квадратиков своей ореховой доски.

Над толпой пронеслись приглушенные звуки ободрения. Даже знатные особы на сцене позволили себе негромким хором выразить свою радость. Игра начиналась необычайно удачно.

Мой дядя сказал:

— Хочешь еще индейки, чуч?

— На, — сказала тетя, протягивая мне большой кусок белого мяса в толстой коже. — Располагайся поудобнее. Похоже, день будет долгим.

На сцене барабанщик вновь начал свое дело.

День был необычайно теплым для весны, а на поле негде было укрыться от солнца. Мои глаза начали слезиться от бессонной ночи, и я то и дело закрывал их. Тетя Ди настаивала, чтобы я поспал, но я только закрывал глаза и думал.

Вскоре я потерял нить игры; у каждого игрока уже было по нескольку фишек на доске, и никто не мог уследить за всеми. Это, в конце концов, была работа Дьяконов.

Насколько я мог видеть со своего места, у Элвиса Медвежьей Лапы набралось довольно много фишек, хотя в этом не было ничего необычного. Когда он поднимал голову, чтобы послушать Глашатая, его лицо было непроницаемым.

Утро перешло в день, и солнце начало спускаться к западному краю горизонта. Тень солнечного шеста перед платформой становилась все длиннее. Над платформой был устроен большой, покрытый ветвями навес, чтобы укрыть знатных особ, но он уже не защищал их. Большинство из них щурились и заслоняли глаза руками. У деда Девять Убийц, разумеется, не было таких проблем. Он продолжал нырять в корзину и вытаскивать маленькие шарики, при этом все время глядя невидящими глазами прямо перед собой, в сторону белого жаркого солнца. Время от времени он останавливался, и тогда помощники закрывали крышку корзины, поднимали ее, держа за шесты, и хорошенько раскачивали ее из стороны в сторону, перемешивая шарики. Теперь она, по моим прикидкам, стала гораздо легче. Я думал о том, продлится ли Игра достаточно долго для того, чтобы потребовалось вновь наполнить корзину. Такого я никогда не видел, но знал: время от времени это происходит.

Эта Игра, похоже, становилась одной из долгих Игр. Два старших Дьякона уже проверяли запас факелов на камышовых настилах за платформой на тот случай, если игра продлится и ночью.

— БИ, ДВАДЦАТЬ ДВА! — прокричал Глашатай. В конце переднего ряда, недалеко от того места, где я сидел, игрок семинолов протянул руку и положил на свою доску фишку.

Солнце уже устраивало большое кровавое представление за деревьями и факелы уже были воткнуты в подставки и зажжены, когда это наконец случилось.

К тому времени я уже так устал, что едва следил за происходящим и поэтому пропустил крик Глашатая; вот почему я сейчас не могу вам сказать, что это был за шарик. Я сидел рядом с дядей Кеннеди, пережевывая медовую лепешку и стараясь не заснуть, и мои уши уловили крик Глашатая, когда он уже отбарабанил очередной набор бессмысленных звуков, но мой мозг уловил только то, что голос стал немного хриплым.

И тут мой дядя внезапно издал удивленный возглас. «Ям», — сказал он, и я сел и стал смотреть на площадку, и люди вокруг меня делали то же самое, и по толпе пробежал низкий возбужденный рокот.

Там, на площадке, Элвис Медвежья Лапа встал со своего места. Два Дьякона уже шли к нему, помахивая дубинками, готовые наказать за столь возмутительное поведение, но Элвис не смотрел на них. Он уставился на свою доску, словно она превратилась в мокасин.

Дьяконы остановились и тоже посмотрели на доску. Один из них что-то сказал, хотя с моего места слов нельзя было расслышать.

Вся толпа повскакивала на ноги. Как ни странно, это произошло почти в полной тишине. Даже ни один ребенок не заплакал.

Другие Дьяконы собрались у стола, а потом один из них рысью побежал к сцене. И вновь я не расслышал, что он сказал, но люди на сцене, очевидно, расслышали. Их лица сказали всем наблюдавшим, что наша догадка верна.

Группа Дьяконов рассыпалась, расходясь по местам, кроме первых двух, которые теперь стояли по обе стороны от Элвиса Медвежьей Лапы. Один из них ткнул его в бок концом дубинки.

Элвис Медвежья Лапа открыл рот. Из него вырвалось странное бульканье, но это было не то, что мы называем человеческой речью.

Дьякон ткнул его еще раз, посильнее. Элвис выпрямился, посмотрел на сцену и содрогнулся.

— Бинго, — сказал он так тихо, что я едва расслышал его. Затем намного громче: — Бинго!

Все задержали дыхание, а потом разом выдохнули все вместе.

Старый Джек Птицелов слишком долго этим занимался, чтобы забыть правила.

— Дьяконы, — прокричал он официальным голосом, — у нас Бинго?

Дьякон справа от Элвиса Медвежьей Лапы поднял дубинку, салютуя сцене.

— Да, — прокричал он, — у нас Бинго.

И, как это обычно бывает, толпа буквально сошла с ума, прыгая, размахивая руками, вопя и визжа так, что можно было лишь удивляться, как это листья не попадали с деревьев. А Дьяконы медленно вели Элвиса Медвежью Лапу к платформе. На его лицо, выкрашенное закатным светом, стоило посмотреть в тот момент.

Много, много времени спустя дед Девять Убийц рассказал мне то, что таилось за этой историей. Это случилось уже после того, как он ушел в мир духов, где узнал много интересного.

— Что тогда случилось, — сказал дед. — Элвис Медвежья Лапа действительно ходил к Старому Алабаме, как мы и слышали. Хотел получить какое-нибудь заклинание или снадобье для Игры. Старый Алабама сказал, что не даст. Перехитрить Игру — это слишком даже для старого сумасшедшего колдуна.

— А как ты об этом узнал? — спросил я его немного скептически. Дед к тому времени не так давно умер, и я еще не совсем привык разговаривать с ним в его новом качестве.

— Старый Алабама мне сам сказал, — ответил дед. — Черт, он уже пару лет как умер. Он ведь здесь дольше, чем я.

— О!

— Как бы там ни было, — продолжал дед, — Элвис Медвежья Лапа не отставал, предлагая и то, и это в качестве оплаты. В конце концов Старый Алабама сказал, что может сделать для него одну вещь, и больше ничего. Он может сказать, на какую доску придется Бинго.

— Дойюка?

— Когда я тебя обманывал? И мы с тобой оба знаем, что глупый мерзавец пошел и сделал это.

— Значит, я был прав, — сказал я. — Вот зачем он туда пошел ночью. Он поменялся досками с соседом. С этим, как его, парнем из клана Волка.

— Угу. Только он не понял, как такие пророчества действуют, — сказал дед. — Старый Алабама сказал ему, на какое место выпадет Бинго, туда оно и выпало. Как я тебе говорил в то утро, — добавил он, — такие проблемы сами собой улаживаются.

Как я уже говорил, этот разговор произошел много лет спустя. В тот же вечер я мог только ломать голову над этим, пока они вели Элвиса Медвежью Лапу на сцену, и знахари, а за ними вожди подходили и жали ему руку, и сама Вождь Мэрилин собственными руками повязала ему на голову красную ленту победителя. Она была низенькой женщиной, и ей пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться. Потом они проделали все остальное.

Он вопил, как никто, когда они это делали. Все орут, естественно, но мне кажется, я никогда не слышал, чтобы победитель Игры орал так громко и так долго, как Элвис Медвежья Лапа. Ребятишки из племени сенека, с которыми я разговаривал на следующий день, рассказывали, что отчетливо слышали его крики из своего лагеря на дальнем конце поля. Что ж, говорят, что это признак благосклонно принятой жертвы.

И знаете, возможно, так оно и есть, потому что дожди в то лето лили как из ведра.

Ричард А. Лупофф

ФАКТОР РУЛЕТА «ТУТСИ»

Я сижу в номере «Рино Скай Пэлас», шикарнейшего игорного заведения в Крупнейшем Маленьком Городке мира, и нахожусь в очень большой беде.

Менеджер казино мистер Альберт Браун. Он самая заурядная личность, какую только можно вообразить. Когда я регистрировался в «Скай Пэлас», он приветствовал меня у двери. Хорошо ли я долетел? Доволен ли я лимузином, доставившим меня — бесплатно, разумеется, эта услуга, разумеется, предоставляется за счет казино, — из аэропорта? Не пожелаю ли я заглянуть к нему в офис, чтобы решить вопрос о кредитной линии, или сначала предпочту — бесплатно, разумеется, — перекусить и выпить? Или, может быть, мне сначала хотелось бы расслабиться в своем номере?

Так было, когда я регистрировался. Это происходило всего семьдесят два часа назад. С тех пор все радикально изменилось.

Мистер Альберт Браун только что повесил трубку. Он сказал, что я исчерпал свою кредитную линию, что он не может больше держать за мной номер, что меня приказано не пускать в бар и ресторан, что горничным приказано забыть все приказы, которые я им давал, и что если я срочно не уплачу свой долг казино или хотя бы не сделаю соответствующие распоряжения, то он будет вынужден Принять Меры.

Принять Меры.

Он называет меня Израэлем. Когда я прибыл, я был мистером Коэном. Затем Иззи. Затем Айком. Теперь я Израэль. Что ж, это мое имя, у меня нет причин его стыдиться. Напротив, я ношу его с гордостью.

Так почему же, когда мистер Альберт Браун произносит это слово, оно звучит как оскорбление?

Не обращай внимания. Во всяком случае, он ничего не сказал об отключении телефонной и факсовой линий в моем номере. Это, как я понимаю, хороший знак. Он хотя бы предоставляет мне шанс попытаться уладить дела, прежде чем он Примет Меры.

Воспользоваться ли мне факсом, чтобы докричаться до кого-нибудь? Или лучше снять трубку обычного телефона? Звуковой линии, как они теперь это называют. У меня брат в Сиэтле, у него магазин одежды, они теперь не называют это галантереей, как раньше. Странно, но его жена, моя невестка, кажется, любит меня еще меньше, чем брат.

Если я действительно такая неприятная личность — я этого не признаю, а просто пытаюсь принять это, как сказал бы один мой знакомый профессор, за гипотезу, — то мой брат, который знает меня дольше и, предположительно, лучше, чем невестка, его жена, должен ненавидеть меня больше, чем она. На самом же деле все наоборот.

У меня две с половиной бывшие жены в разных местах. Что такое, вы спрашиваете, половина бывшей жены? Это не магический акт, позвольте вас заверить. Нет. Я окончательно и бесповоротно развелся с Женой Номер Один и Женой Номер Два.

Жена Номер Один второй раз вышла замуж за профессора палеонтологии маленького университета в штате Небраска. Этот парень, как мне объяснили, проводит большую часть года в поисках костей динозавров с зубным зондом в одной руке и метелочкой в другой. Его жена, моя Бывшая Номер Один, дала мне понять, что больше не желает со мной общаться. Ни в каком виде или форме.

Жена Номер Два — то есть Бывшая Номер Два — в настоящее время одинока. Она успешно руководит большой общенациональной сетью ресторанов. Ее кабинет находится в роскошном здании штаб-квартиры этой фирмы на Семьдесят второй улице в Нью-Йорке. Каждый месяц я посылаю ей чек с алиментами, хотя уже несколько лет отстаю от нее по доходам. Бывшая Номер Два зарабатывает почти столько же, сколько певица сопровождения у эстрадного певца или питчер-левша. Алименты от меня ей не нужны, но она не отказывается от них, просто чтобы жизнь не казалась мне безоблачной.

Не думаю, чтобы Бывшая Жена Номер Один или Бывшая Жена Номер Два предложили мне действенную помощь в моем нынешнем положении.

Интересно, что подразумевает мистер Альберт Браун под Принятием Мер?

Посылают ли они людей в черных костюмах, чтобы ломать клиентам коленные чашечки? Или сбрасывают их с балконов? Мой номер на тридцать пятом этаже «Скай Пэлас». Огромная высота этого здания и дала ему такое имя. Если я пролечу это расстояние, то, возможно, переживу падение, но не приземление.

Я мог бы сказать им, что жажду заплатить весь долг сполна. Но это не вопрос желания. Выражаясь языком одного из выдающихся бывших президентов Соединенных Штатов, я не жулик. У меня просто совершенно уникальный опыт в финансовой сфере, вот И все. У каждого бывают взлеты и падения. Просто у меня взлеты выше, а падения ниже, чем у среднестатистического гражданина. Не знаю почему. Не имею представления.

Но если я сейчас не могу заплатить, то какой смысл ломать мне коленную чашечку, выбрасывать меня с тридцать пятого этажа или Принимать иные Меры против меня? Есть старая поговорка о выжимании воды из камня или как там еще. Она вполне применима в моем случае.

С другой стороны, мистеру Альберту Брауну и его работникам все это прекрасно известно. Они все это слышали много, много раз. И все же они Принимают Меры против людей, которые не платят. В этом должен быть какой-то смысл. Они же не глупые люди. Впрочем, возможно, некоторые из них не слишком умны. На низших уровнях.

Те, кто ломает коленные чашечки.

Выбрасывает с балкона.

Принимает Меры.

Но мистер Альберт Браун — человек культурный и обходительный. Он дал это понять во время нашей первой встречи и несколько раз позже, пока наши отношения не стали напряженными. И, конечно же, работники мистера Альберта Брауна столь же талантливые и интеллигентные люди.

Итак: зачем Принимать Меры против того, кто не может — не то что не хочет — заплатить?

По той же самой причине, полагаю, по которой государство наказывает преступников, которые наверняка больше не повторят своих преступлений, не хотят их повторять и которых вполне можно отпустить, Взяв с них торжественное обещание вести правильный и законопослушный образ жизни. Наказание удерживает от преступления остальных, вот почему.

Да.

Они получат немного или совсем не получат удовлетворения, Принимая Меры к Израэлю Коэну. Но они безусловно воспользуются своими возможностями и накажут меня, чтобы удержать остальных, которые пожелают делать крупные ставки и не смогут потом расплатиться.

Поэтому, полагаю, я должен послужить примером.

Кстати, о половине жены. Это Жена Номер Три, совсем новая и скорее всего последняя моя супруга. Она объявила, что оставляет меня. Она опубликовала официальное объявление о том, что покидает мою постель и мой дом и с этих пор не несет никакой ответственности за любые долги, которые я могу сделать. Она снабдила меня документом, указывающим на то, что она начала бракоразводный процесс.

Нет, мне не приходилось ждать помощи ни от Жены Номер Один, нынешней жены палеонтолога, ни от Жены Номер Два, руководившей сетью ресторанов, ни от Жены Номер Три, публикующей официальные уведомления в газетах.

А как насчет братца в Сиэтле?

Нет. Последний раз, когда я навещал его, его очаровательную жену и их красивых детишек, моего чудесного племянничка и двух прелестных племянниц, моя невестка, верная супруга моего брата и мать красивых детей, вошла в гостиную, когда я демонстрировал ее выводку хитрый прием сдачи карт из-под колоды.

Почему это привело невестку в такую неизбывную ярость, остается для меня загадкой. Я был игроком всю свою жизнь — во всяком случае, всю сознательную жизнь — и точно знаю, что знать всякие хитрости ремесла совсем не вредно. Один хочет сдавать карты из-под колоды, а другой хочет избежать того, чтобы ему сдали карты из-под колоды. Необходимо лишь понять технику этого действия, распознавать обманные движения нечестного игрока, защитить себя от неправильной сдачи.

Но если подумать, этот инцидент может объяснить причину нелюбви моей невестки ко мне. Впрочем, женская любовь — дело темное.

А теперь немного философии. Не той философии, которой забита голова моего знакомого, изложившего мне много лет назад концепцию принятых гипотез. Нет. Я предлагаю вам гораздо более практичную философию. Она заключается в следующем: когда вам нечего проигрывать и нет надежды на победу, то попытка не пытка.

Действуя на основе этого принципа, я поднимаю трубку и звоню Бывшей Жене Номер Один. Звонок проходит, что является хорошим знаком. Как я уже упоминал, это означает, что мистер Альберт Браун еще не обрубил мои телефонные линии, за что я ему искренне благодарен.

Если только это не было простой оплошностью со стороны руководства. Если бы они это заметили, то скорее всего отключили бы меня. Я попал бы в изоляцию, стал бы пленником в этом плюшевом номере отеля.

В номере есть ванна. В нем есть несколько цветных телевизоров, подключенных к спутниковой антенне. Они принимают специальные каналы, транслирующие учебные программы по игре в покер, рулетку, баккара и другие игры. В ванной комнате имеется электронная игровая машина, а у кровати электронная машина для покера.

Кстати, сама кровать огромная, роскошная и круглая, с алыми шелковыми простынями и наволочками.

В номере даже есть большой телевизионный экран, установленный на потолке над кроватью, и пульт дистанционного управления, позволяющий включать порнографические фильмы. Если бы я был не один, мы могли бы лежать бок и бок и смотреть на красивых молодых людей, производящих друг с другом развратные действия, пока нас не охватила бы потребность имитировать их движения.

Мне не пришлось воспользоваться этой особенностью моего номера и теперь уже, без сомнения, не придется. Жаль.

Трубку берет профессор палеонтологии. Могу себе представить погоду в Небраске: холодная, серая и сырая, с темными дождевыми облаками, ползущими над Великими Равнинами и готовыми пролить свою влагу на твердую коричневую землю.

Хорошего мало.

Я спрашиваю профессора, могу ли я поговорить с…

Как бы это сформулировать? Моей женой? Моей бывшей женой? Его женой? Решаю назвать ее по имени. Профессор, современный человек, который относится к супруге как к партнеру, а не собственности, подзывает ее к телефону без расспросов о моей личности и роде занятий.

Бывшая Жена Номер Один уклончиво спрашивает: «Да?»

Я начинаю говорить ей, что нахожусь в отчаянном положении, в большой беде, в глубокой-глубокой… яме.

Она кладет трубку на рычаг настолько деликатно, что я даже не слышу щелчка.

Ну что ж.

Переходим к Жене Номер Два.

Учитывая разницу во времени, в Нью-Йорке сейчас на три часа позже, чем в Рино, поэтому я не очень удивляюсь, услышав автоответчик.

— Если вы оставите номер своего телефона, — мурлычет записанный голос Бывшей Жены Номер Два, — я обещаю непременно вам перезвонить.

Я начинаю надиктовывать свое имя и номер телефона — номер «Скай Пэлас», когда она сама берет трубку и начинает говорить со мной. Она спрашивает, зачем я звоню ей среди ночи. «Или в любое время, — добавляет она, — но особенно среди ночи».

Останавливаясь на самых ярких моментах и опуская по возможности неприятные детали, я делаю попытку объяснить этой бывшей жене, как отчаянно я нуждаюсь в ее помощи.

Она не перебивает. Что ж, это обнадеживает. Я продолжаю. Я посвящаю ее в предысторию своей безысходной ситуации. — Она все еще слушает. Надежда окрыляет меня. Я напоминаю ей о том прекрасном времени, когда я за ней ухаживал, о тех редких, но тем не менее счастливых событиях, которые случались за время нашей женитьбы.

Она не перебивает.

Переходя к причине нашего развода, я начинаю искренне извиняться, принимая на себя вину за разрушение нашего союза, и говорю ей, что надеюсь когда-нибудь наведаться в Нью-Йорк и сделать попытку загладить те неприятные впечатления, которые я о себе оставил. Я предлагаю ей совершить путешествие в Атлантик-Сити, поселиться в лучшем казино-отеле и провести там чудесный отпуск. Он мог бы стать нашим вторым медовым месяцем, если она не возражает, но можно ограничиться и чисто платоническими отношениями. Выбор полностью за ней.

Хотя она не прерывает меня, но при этом и не отвечает на мои предложения или вопросы. Я спрашиваю, слушает ли она меня. Она не отзывается. Я проверяю, осталась ли она на связи, не разъединили ли нас.

Она ничего не говорит, но мне кажется, что я слышу ее тихое дыхание. Меня охватывает отчаяние. Я вновь начинаю извиняться, еще более униженно, предлагаю ей еще более соблазнительные варианты примирения, при условии, что она поддержит меня сегодня, в час нужды.

Она ничего не говорит.

Я начинаю плакать.

В ответ слышится лишь ее дыхание. Дышит она легко и тихо. Это я помню со времен нашего брака.

Она отказывается говорить. Отказывается отвечать на мои вопросы. Она не говорит ни да, ни нет. В конце концов, я сдаюсь и кладу трубку на рычаг. Это была ее самая коварная победа надо мной. Самое жестокое возмездие.

Пытаться ли звонить третьей жене? Что ж, когда нечего терять и ничто не помогает, можно попробовать хоть что-нибудь. Я звоню в квартиру, куда она переехала, оставив меня. Она поднимает трубку после первого звонка. Квартира находится в Калифорнии. Нет разницы во времени.

Я успеваю только назвать себя и слышу в ответ: «Поговори с моим адвокатом». За этим следуют короткие гудки. Я набираю номер снова, но как только она слышит мой голос, так сразу же кладет трубку.

Что мне остается?

Остается факс.

Кому послать мою мольбу о помощи? Как сформулировать эту мольбу?

Я вынимаю ручку с эмблемой «Скай Пэлас» и лист бумаги с эмблемой «Скай Пэлас» из верхнего ящичка бюро в стиле ар деко, отделанного алюминием и полированным ониксом. Сочиняя послание, я поглядываю через балконную дверь на Рино, вижу его сверкающие огни и впечатляющие неоновые вывески многочисленных казино и отелей. Я представляю себя персонажем черно-белого фильма сороковых годов, прячущимся в номере отеля и выглядывающим в окно. Вспыхивающая и гаснущая неоновая вывеска то освещает мою комнату, то погружает ее во мрак, превращая мой силуэт в пульсирующую светотень.

Возможно, я Элан Лэдд, думающий о Веронике Лэйк и ожидающий Уильяма Бендикса и Элишу Кука-младшего, которые должны прийти и убить меня.

Я пишу свое послание.

Оно гласит: «Помогите! Кто-нибудь, помогите мне! Пожалуйста!»

Я подписываю свое имя: Израэлъ Коэн. На бумаге имеется логотип «Скай Пэлас», так что моему потенциальному спасителю будет нетрудно разыскать меня. Правда, ему неизвестен номер моей комнаты. Я добавляю эту информацию под своей подписью.

Стоя около факсового аппарата, я набираю случайное сочетание цифр. Код местности, код города, телефонный номер. Кто знает, куда попадет мой призыв? Существуют ли вообще такие коды? Есть ли такой номер телефона? Даже если есть, установлен ли на нем факсовый аппарат? Или же машина попытается послать мое письмо по голосовой линии и ничего не получится?

Я нажимаю кнопку «TRANSMIT».

Валик медленно прокручивает фирменный лист «Скай Пэлас».

Я сажусь и жду то, что должно произойти. Я обдумываю вопрос: «Как могло случиться в этом мире, что хороший еврейский мальчик вроде меня попал в такую запутанную и безнадежную ситуацию?»

Сначала ответ не приходит мне в голову. Затем, под вспыхивающие и гаснущие огни Рино, на меня нисходит озарение. Понемногу струйка воспоминаний просачивается на поверхность, и я начинаю понимать.

Да, я совсем еще мальчик. Сколько мне лет? Шесть? Восемь? Десять? Нет, меньше десяти. Шесть, или восемь, или семь. Скорее всего семь. Что-то в этом роде.

Я отдыхаю в летнем лагере для еврейских детей. Лагерь носит имя воображаемого индейского племени ки-вонка. Во всяком случае, мне кажется, что ки-вонка — воображаемое племя. Существовала богатая мифология о ки-вонка, являвшаяся частью культурной работы лагеря, ею обильно кормили еврейских ребятишек, приезжавших туда каждое лето.

Идеей лагеря «Ки-Вонка» было вывезти детей из города на несколько недель во время самого жаркого летнего периода. Когда они не ходили в школу, разумеется.

Вместо тяжелого зноя, толчеи и загрязненного воздуха дети должны были видеть вокруг лесистые холмы, спать в чудесных сельских домиках, купаться в кристальном озере, дышать чистым воздухом. Вместо гадкой еды они должны были потреблять тщательно спланированный диетологом и хорошо приготовленный рацион.

В течение дня они должны были играть в здоровые игры, а вечером обрабатываться странной смесью еврейских традиций и индейской культуры.

Дети постарше, естественно, пользовались отсутствием родительского присмотра для экспериментов со своими собственными и чужими расцветающими лобковыми зонами. Воспитатели, в основном студенты университета, могли перевести эти неловкие попытки в разряд неудержимого разврата.

Такова была оздоровительная программа лагеря «Ки-Вонка».

И вот я — семилетний клиент этого чудесного учреждения. Типичный день лагеря начинается так: мы, юные ки-вонканы, встаем, совершаем омовение, заправляем свои армейские коечки, выстраиваемся на линейку у флагштока, поглощаем завтрак (яичница с беконом, все, разумеется, кошерное) и приступаем к обычной деятельности.

В тот день моя группа играла в бейсбол на поле, разбитом в естественной чашевидной впадине, носящей название Хэмбоунской низины. Нас слишком много для этой игры, но, согласно правилам лагеря, основанным на законах мифических ки-вонка, каждый должен иметь шанс поучаствовать.

Поэтому наши команды доходили до четырнадцати игроков. У нас был питчер, кетчер, запасной кетчер, шесть полевых игроков и пять игроков вне поля. Вы скажете, что при таком раскладе поймать мяч положительно невозможно. На самом деле, учитывая уровень игры семилетних евреев/индейцев, положительно невозможно выбить мяч за пределы поля.

И все же в каждой группе людей неизбежно возникает своя иерархия. И среди двадцати восьми членов нашей группы во время распределения по командам меня отобрали двадцать восьмым.

Меня определили пятым «блуждающим» внеполевым игроком моей команды и втиснули четырнадцатым в очередь на биту.

В игре на четыре броска — когда нас позвали на ленч, команда противников лидировала со счетом 58:46, — я остался единственным игроком, не сделавшим ни одного броска.

После ленча, состоявшего из сандвичей из арахисового масла с мармеладом на белом воздушном хлебе, все расходятся по своим койкам для обязательного отдыха. После этого наступает время ремесел (я чеканю на алюминии морскую черепаху в качестве подарка родителям), а за ним купание в озере и ужин. На ужин нам предлагают жилистого перепеченного цыпленка и водянистую, разваренную брокколи.

После ужина ожидается специальное мероприятие. Все дети собираются в рекреационном здании. Сначала мы поем хором, потом смотрим кино (Микки Руни и его тогдашняя жена Элейн Дэвис в «Атомном ребенке» 1954 года) и разыгрываем призы.

Я всегда сочувствовал Руни за его невысокий рост, обилие жен и бесчисленные неприятности.

У главного воспитателя есть список всех ки-вонканов. Лист бумаги разрезан на маленькие полоски, на каждой написано имя одного из ки-вонканов.

Разыгрывается несколько призов, и каждый раз, как главный воспитатель вытаскивает бумажку с очередным именем, раздается слабый взрыв аплодисментов среди ближайших друзей победителя и гораздо более мощный хор разочарованных стонов остальных проигравших.

Некоторые получают записи модных песен. Другие — романы в бумажных обложках, в основном это жуткие истории о машинах-убийцах.

Я сижу вместе со своей группой, а наш воспитатель обменивается тайными взглядами с коллегой, которая устроилась рядом со своим отрядом маленьких обалдуев. Я бездумно рассматриваю большую комнату, в моей голове бродят какие-то смутные и неуловимые мысли. И тут я замечаю, что мои соседи тычут меня в бок пальцами, дергают за руки, шипят и показывают на центр зала.

Я смотрю туда и вижу главного воспитателя, который делает мне знаки, называет мое имя, приглашая подойти поближе.

— Израэль Коэн. Израэль Коэн, подойди сюда и получи свой приз.

По моему телу, от темени до кончиков пальцев, проносится энергетический разряд. В ушах шумит. Перед глазами вспыхивают ослепительные точки. Пальцы начинает пощипывать, словно я схватился за плохо изолированные провода.

Поднявшись со своего места, я пробираюсь к центру зала. Те несколько секунд, которые уходят на покрытие небольшого расстояния, окрашены какой-то странной химической реакцией, происходящей в мозгу.

Я выиграл.

Я выиграл.

Я выиграл.

Образы моего приза, один ярче другого, мелькали в моем растерянном мозгу, пока я шел по проходу. Я представлял себе коллекцию записей последних хитов. Я воображал себе полную библиотеку романов ужасов в бумажных обложках. Я мечтал о ярко-красном «Кадиллаке» с открывающимися дверцами.

Главный воспитатель запускает руку в коробку с призами и вручает мне приз. Это гигантский рулет «Тутси».

Я беру его и возвращаюсь на место. Мои соседи наседают на меня, требуя, чтобы я открыл рулет «Тутси», снял белую папиросную бумагу и обнажил коричневый зазубренный цилиндр внутри.

Вы можете подумать, что рулет «Тутси» не такой уж классный приз, не такая вещь, о которой можно мечтать. Но позвольте напомнить вам, что я был последним, кого отобрали на игру, что я был четырнадцатым в очереди на биту, что остался единственным игроком, ни разу не ударившим по мячу.

Я не был популярным ребенком, везучим ребенком. И все же я выиграл рулет «Тутси». Без предупреждения, без подготовки на меня обрушился триумф победителя в азартной игре. Аплодисменты моих соседей, их жадное желание скорее разделить со мной приз, нежели просто поздравить с удачей, только прибавляли пикантности моему сладостному удовлетворению.

Ни до, ни после этого я не испытывал ничего подобного, не был так по-настоящему счастлив. Ни финансовые триумфы, ни победы в сексе, ни экстатическое погружение в музыку, ни воспарения, достигаемые с помощью химических экспериментов, ни редкие соприкосновения с таинством в синагоге — ничто не может сравниться для меня со счастьем того момента.

Это было ощущение, знакомое лишь искушенным игрокам.

Искушенный игрок поймет меня без лишних разъяснений, а остальным не помогут и они.

Проклятый рулет «Тутси» сделал меня таким.

Раздался стук в дверь.

Я моргнул.

Я уже довольно долго смотрел в окно, отключившись от реальности, загипнотизированный сложным ритмом мигающих огней Рино. Стук в дверь. Это представители мистера Альберта Брауна пришли навестить меня в моем номере отеля «Скай Пэлас». Пришли Принимать Меры.

Отвечать ли на этот стук? Или забаррикадировать дверь тяжелым креслом? Спрятаться в шкафу, заползти под кровать, запереться в ванной? Есть ли смысл в любом из этих действий или я просто продлю свою агонию и усугублю злобу людей в черных костюмах, которые ворвутся сюда, если я не придумаю, как удержать их от этого. Впрочем, у них наверняка есть запасной ключ от моего номера.

Решение пришло само собой. Я открою широкие раздвижные двери, ведущие на балкон, и спрыгну со «Скай Пэлас». Я обрушусь на мостовую внизу. Я буду кричать, пока падаю, все время кричать, пока падаю, чтобы ни один невинный прохожий не пострадал от моего падения.

Перед моим мысленным взором возник номер завтрашней газеты Рино. «ТУРИСТ УБИТ ПАДАЮЩИМ ЧЕЛОВЕКОМ». А ниже подзаголовок: «ПОСЕТИТЕЛЬ КАЗИНО ВЫПАЛ ИЗ НОМЕРА ОТЕЛЯ». Они не буду знать, упал ли я, потеряв равновесие, выпрыгнул или был выброшен с балкона. Местная полиция обыщет мой номер в поисках разгадки моего последнего фатального полета. Они будут искать записку и найдут оригинал моего исходящего факса.

ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ МНЕ! ПОЖАЛУЙСТА!

Это убедит их в том, что я был убит. Они попытаются выяснить, кто получил мое отчаянное послание. Отпечатывает ли факсовый аппарат номер телефона отправителя? Сохранилась ли такая запись на коммутаторе казино или на местной телефонной станции?

Но нет, люди в черном, конечно же, обыщут мой номер, когда обнаружат, что я прыгнул с балкона. Они найдут оригинал. Они конфискуют его, уничтожат, отдадут мистеру Альберту Брауну, который запрет его в сейф казино, пока хозяева не скажут ему, что с этим делать.

Зазвенел дверной звонок. Он наигрывал знакомый мотивчик «Ваше благородие, Госпожа Удача».

Вторя про себя мелодии, я приблизился к двери, тихо шагая по толстому роскошному ковру, которым был устлан мой номер. Спрятаться? Прыгнуть? Забаррикадироваться? Или просто стоять и ждать людей в черном, пассивно сдаться, когда они начнут свою мрачную и кровавую работу по Принятию Мер?

Песенка окончилась. Я протянул руку к ручке и повернул ее.

Я открыл дверь.

Она стояла там, глядя на меня.

Я разинул рот.

Она сказала:

— Вы не пригласите меня войти?

Я выдавил из себя приглашение.

Она вошла в номер, огляделась и спросила:

— У вас есть кухня?

Я сказал, что есть. Я заметил кухню три дня назад, когда осматривал номер, но не пользовался ею. Я не был уверен, работают ли еще кухонные приборы или их отключили, есть ли запасы в кладовой и скоропортящиеся продукты в холодильнике.

Она сказала:

— Можно попить чего-нибудь холодного? Я бы сейчас не отказалась от стакана вкусного шоколадного молока.

Она была рыжая, то, что называется клубничная блондинка, с косичками и веснушками, на ней была красно-белая ковбойка, бледно-голубой комбинезон и истрепанные ботинки.

Я знал, кто она такая.

Это была Госпожа Удача.

Ей было лет десять-одиннадцать, от силы двенадцать. Она пришла сюда ко мне, и она была чудесным ребенком. Она могла быть моей дочкой от первой или второй жены, если бы у нас вообще были дети. Или она могла быть вашей маленькой сестренкой, или любимой племянницей, или соседской девочкой.

Но я знал, что она была Госпожа Удача.

Она направилась на кухню, хотя я не сказал, где она находится. Я пошел за ней и встал в дверях, наблюдая за ней. Она шарила в буфете и в ящиках, пока не нашла высокий стакан и ложку с длинной ручкой. Она открыла холодильник и уставилась в него.

Я услышал вопль счастливого ребенка.

— Ой, мне так везет, — взвизгнула она, — я же знала, что у вас есть молоко. — Она вскрыла пакет.

Прежде чем она успела себе налить, я забрал у нее пакет и осмотрел его. Сбоку виднелась рожица персонажа мультиков и логотип местного молочного магазина. Я нашел срок хранения на верхушке. Молоко было свежее. Я понюхал содержимое. Пахло хорошо. Я вернул пакет Госпоже Удаче.

Она налила полный стакан, затем нашла в холодильнике банку с шоколадным сиропом, добавила его в стакан и размешала ложкой. Она спросила:

— Хотите, мистер Коэн?

Я сказал «нет».

Она кивнула:

— Я выпью здесь, чтобы ничего не испачкать, если разолью. — И расхохоталась так, словно сказала что-то безумно смешное.

Я спросил ее, что здесь смешного.

Она ответила:

— Это же будет неудача, правда ведь? Так что этого не должно случиться.

Я сказал, что это правильно, но теперь можно пойти в гостиную и расположиться с удобствами, что она и сделала.

Она села на кушетку, а я опустился в кресло. Отсюда мне были по-прежнему видны мигающие городские огни, но они все тускнели, поскольку приближался рассвет. Госпожа Удача сказала:

— Я пришла ответить на ваш факс.

Я горько усмехнулся:

— Я не знал, что ты настоящая. А какой у тебя номер телефона? Разве есть специальный справочник с номерами Санта-Клауса и Пасхального Зайца?

Она сделала большой глоток и осторожно поставила стакан на поднос, чтобы он не оставил мокрого кружка на кофейном столике возле ее кушетки. Ложку она оставила в кухонной раковине. Она сказала:

— Конечно, есть.

— Ты смеешься.

— Да нет же. Как же вы набрали мой номер факса, если у вас не было такого справочника?

Я сказал:

— Просто догадался. Я просто нажимал любые кнопки. Я даже не помню номера, который набрал.

— Вау! Значит, вы и правда везучий.

— А кто еще есть в этом справочнике?

Она пожала плечами. Уселась поглубже на кушетке. Ее ноги не доставали до пола, и она стала болтать ногами, ударяя пятками по кушетке так, чтобы они отскакивали, как мячики. Они издавали такой звук: тампити, тампити. Она сказала:

— Да все, я думаю. Нэнси Дрю. Волшебная Женщина. Амелия Иархарт. Леди Годива. Вендиго.

— Не разыгрывай меня. Кто такая Вендиго?

— Что-то вроде канадской снежной ведьмы. Она не очень добрая.

— Кто-нибудь еще?

Она наморщила лоб, засунула кончик косички в рот и пожевала его. Наконец сказала:

— Петуния Пиг.

— Ага.

— Добрая Глинда, Белоснежка, Мерилин Монро, Эйми Семпл Макферсон.

— Мм-м…

— И Джилл.

— Джилл?

— Ну, знаете. К Джилл цыпленок заходил.

Я кивнул с умным видом.

— Джилл. Это там, где Джек и Джилл, да?

— Никакой Джек в этой истории не упоминается.

Я сказал:

— О! Одни девочки?

— Мальчики в другом справочнике.

— О!

Она сказала:

— Ваш факс выглядел так, словно вы были очень расстроены.

Все происходящее ошеломило меня. Я не был готов к встрече с такого рода вещами, поэтому я спросил:

— Никогда не представлял себе, чтобы Госпожа Удача была маленькой девочкой. Сколько тебе: десять, десять с половиной?

— Вообще-то мне одиннадцать, — сказала она. — Я низковата для своего возраста, но меня это не волнует. Я везучая. И я знаю, что все будет в порядке.

Я спросил:

— Ты можешь мне помочь?

Это был странный вопрос. Но сейчас все могло случиться.

— Вы прошли по жизни, рассчитывая только на удачу, верно?

Мне пришлось в этом признаться.

Она сказала:

— Не кажется ли вам, что пора для разнообразия что-то сделать самому? Ну, знаете, упорная работа, труд, взаимоотношения, основанные на честности и уважении?

Я подумал, что она говорит слишком по-взрослому, и сказал ей об этом.

Она допила молоко и поставила стакан на поднос! У нее появились шоколадные усы. Она спрыгнула с кушетки, подбежала к большому окну и замерла, любуясь восходом над Невадской пустыней. Потом выдохнула:

— Вау, как красиво!

Я спросил: неужели она никогда раньше не видела восходов? Она сказала, что миллион раз видела. Я не знал, принимать ли ее слова буквально или нет. Я подошел и встал рядом так, чтобы она могла Продолжать любоваться восходом, пока я говорю. Я сказал:

— Они собираются сделать со мной что-то ужасное, если я не верну им деньги. Или не придумаю что-нибудь. Это страшные люди. Они на все способны.

Она сказала:

— Почему вы играли, хотя знали, что у вас нет таких денег? О, вау! — Она захлопала в ладоши. — Посмотрите туда — падающая звезда!

Я начал ей объяснять. Игра — это зависимость, как алкоголизм, наркомания или переедание. Я не могу с собой справиться, пытался я сказать ей.

Она сказала:

— Это верно, но вы же взрослый человек. Разве вы не можете за себя отвечать?

— Это захватило власть надо мной, — сказал я, не отвечая на ее возражение, потому что, как ни странно, я действительно хотел понять. Я хотел, чтобы Госпожа Удача меня поняла, но еще больше я хотел понять сам. — Тот рулет «Тутси» был великолепен, — говорил я ей, — но кто мог поручиться, что я выиграю еще один рулет «Тутси»? Понимаешь, что я имею в виду? Я начал поигрывать в покер, прямо там, в лагере «Ки-Вонка», и первое время выигрывал кое-какие деньги — деньги не имели значения, главной целью была победа — и это было здорово. Но потом пришлось начинать выигрывать большие суммы, ставя на меньшие шансы. Если банкомет сдавал мне полный дом, в этом не было ничего интересного. Но волнение, когда вытягиваешь единственную карту, от которой все зависит, — это было что-то! Это заставляло мои соки быстрее бежать по телу. Заставляло биться сердце, перехватывало дыхание.

— Я знаю об этом все, — сказала Госпожа Удача.

— И лошади. Послушай, всякий может поставить два бакса на фаворита. Ты едва ли проиграешь, а выиграешь грош. Но поставить вслепую — о, это действительно классно! И поставить на победу. А двойное пари — это просто небесное наслаждение. Небесное!

— И вот вы доигрались до того, что сидите здесь и ломаете голову, как бы спастись от тех, кто придет сюда, как вы это называете, Принимать Меры.

— Да.

— Сколько вы должны?

В мою пользу можно сказать, что я очень точен. Я назвал ей точную сумму. До пенни.

Она вытянула губы и свистнула, И грустно качала головой, пока косички не начали бить ее по щекам.

Я сказал:

— Тебе одиннадцать лет, детка. Ты ничего не понимаешь. Не учи меня жить, ты маленькое ничтожество.

Она села прямо на ковер и начала реветь. Это были не деликатные пошмыгивания носом, которые издавала моя первая жена, и не злые завывания второй жены, которые вырывались у нее во время наших драк, и не судорожные всхлипывания третьей. Это был нормальный честный детский рев с дрожанием нижней губы и слезами, катящимися по щекам.

Она полезла в карман комбинезона, вытащила большую красную бандану и вытерла глаза и щеки. Высморкалась она тоже в бандану.

Она начала что-то говорить, но я перебил:

— Я знаю, ты сейчас скажешь: разве это не удача, что у тебя оказался платок, как раз когда он тебе понадобился. — Она кивнула и засунула бандану обратно в карман. Я добавил: — Прости, что наорал. Я не хотел. Ты хорошая девочка. Я просто расстроен.

Она улыбнулась, и это было похоже на то, как если бы ее лицо и рассвет позади нее вдруг слились в одно целое. Она сказала:

— Спасибо. — И встала. — И я не всегда так выгляжу.

Я просто стоял и смотрел на нее.

— Хотите посмотреть, на кого я еще бываю похожа?

Я не знал, чего ожидать. Может, она скорчит рожу. Может, извлечет откуда-нибудь маленькое платьице и побежит переодеваться в ванную, пока я буду ждать здесь, гадая, не раздастся ли еще один стук в дверь, не заиграет ли дверной звонок «Ваше благородие, Госпожа Удача», не появится ли еще один посетитель.

Но этот посетитель уже не будет Госпожой Удачей, Нэнси Дрю, Волшебной Женщиной или Амелией Иархарт. На посетителе будет черный костюм, и он придет Принимать Меры.

Госпожа Удача повторила:

— Ну, хотите?

— Что?

— Посмотреть, на кого я могу быть похожа?

Я сказал:

— Конечно.

Она приказала:

— О’кей, закройте один глаз.

— Один глаз, — повторил я.

— Правильно.

— Неважно, какой?

— Неважно.

Чувствуя себя круглым дураком, я закрыл один глаз. Мне стало смешно так жмуриться.

Она спросила:

— Ну?

Я сказал:

— Ага!

— Ну, как вам?

Она больше не выглядела одиннадцатилетней девочкой. Она выглядела на двадцать пять. Она подросла дюймов на восемь, косички превратились в гладкую волну иссиня-черных волос, поднятых на затылок и открывавших шею. Прядь в несколько волосков выбилась из прически и упала на шею, придавая ей невероятную сексуальность.

Фигура могла заставить любую модель совершить убийство из зависти. Ковбойка, комбинезон и драные ботинки превратились в блестящий костюм и босоножки на высоком каблуке.

И тут впервые я разглядел ее глаза. Они были глубокие, круглые и большие, и, заглянув в них, я не сумел определить их цвет. То они казались зелеными, то фиолетовыми, то черными. И было в их глубине что-то живое, что-то напоминавшее застывшие языки пламени, танцующие медленный греховный танец.

Она выглядела странно знакомой, и тут я понял, в кого она превратилась: Она превратилась в Джин Тьерни, прославленную голливудскую сирену сороковых годов.

У меня свело мышцы лица, я открыл глаза, и в моей комнате вновь очутилась маленькая девочка с шоколадными усами. Она захихикала, обежала круг по комнате, упала на большую кушетку и подпрыгнула в воздух. Приземлилась на ноги около меня. Сказала:

— Хотите еще кого-нибудь увидеть? Закройте оба глаза.

Чертовщина какая-то. Я закрыл глаза. Она спросила:

— Что вы об этом думаете, Израэль?

Я сказал — она? Мне следовало сказать — он, ибо это был голос Джона Уэйна. Это был не Литтл Ричард, подражающий Джону Уэйну. Это был сам Джон Уэйн.

Голос Джона Уэйна сказал:

— Попробуйте открыть один глаз. Попробуйте открыть тот, что закрывали в первый раз.

— Я повиновался. Передо мной был Дюк собственной персоной. Не красивый, молодой Джон Уэйн, который иногда появляется на телеэкране в тех древних черно-белых сериалах, и даже не Уэйн средних лет из великих вестернов Джона Форда.

Это был потрепанный жизнью одноглазый жирный старый стрелок из «Настоящего мужества». Это был Рустер Когберн.

Тряся головой от удивления, я чуть не рухнул перед ним на колени.

Голос Джона Уэйна произнес:

— Попробуйте помигать глазами, правым-левым-правым.

Я повиновался. Это было неподражаемо. Он-она мелькали туда и обратно. Джон Уэйн — Джин Тьерни, Джон Уэйн — Джин Тьерни. Наконец Госпожа Удача произнесла, то и дело переключаясь с хриплого усталого, стариковского голоса на бархатный, соблазнительный голос прославленной королевы:

— Посмотрите на меня обоими глазами одновременно.

И, конечно же, она вернулась, моя одиннадцатилетняя проказливая гостья. Я спросил:

— Ты можешь еще что-нибудь сделать?

Она хихикнула:

— Есть ограничения. Не могу превратиться в Иштар, Кали, Гайю или других божественных персонажей. Не могу предстать в образе любой живущей личности. А остальное — пожалуйста. Любой мертвый или воображаемый человек.

Я спросил:

— Ты можешь вывести меня отсюда? Помочь мне расквитаться с казино и чтобы мистер Браун не стоял у меня за спиной? Все, что мне нужно, — это начать с нуля. Всего одна попытка, Госпожа Удача. Ты отозвалась на мой крик о помощи. Теперь тебе осталось помочь мне.

Она посмотрела на меня. Сунула руку в карман комбинезона, достала пшеничную соломинку и прикусила ее зубами. Я подумал: молодая Джуди Гарланд, но это было неточно. Она была сама по себе. Просто Госпожа Удача.

Она сказала:

— Вы уверены, что именно этого хотите?

— Да.

— Повторите, сколько вы должны?

Я назвал сумму.

Она кивнула:

— Я знала. Только хотела проверить, помните ли вы сами или в первый раз просто сочинили эти цифры.

Я сказал:

— Это была правда.

Госпожа Удача снова кивнула:

— О’кей. Извините, я на минутку. Мне нужно сделать пи-пи. — Она исчезла в ванной. Когда вернулась, шоколадных усов уже не было на ее милом веснушчатом личике. Она сказала: — Я сделаю это для вас, потому что сегодня ваш счастливый день.

У нее за спиной небо уже стало ослепительно голубым. Солнце полностью поднялось над горизонтом.

Она сказала:

— Пошли. — И направилась к двери. — Каждый, кто меня видит, будет видеть что-то иное. Те двое, которых я вам показала, были просто образцами. Просто идите вслед за мной. Я собираюсь вывести вас отсюда наудачу, но, повторяю, есть некоторые ограничения. Не только относительно того, как я выгляжу. Я могу играть, но не могу играть на свои собственные деньги. Потому что у меня их нет. Мне не разрешается. Но я об этом позабочусь.

Что я мог сказать? Если бы я отверг ее, отослал ее прочь, то моя связь с миром оборвалась бы. У меня больше не оставалось ресурсов, не оставалось никого, к кому я мог бы обратиться. Брат и три мои жены отвернулись от меня. Я доживал остатки заимствованного времени.

Мы вышли из номера. Снаружи стоял мускулистый черный гигант в хорошо сшитом черном костюме. Он двинулся было к нам, но тут же отпрянул. Я прищурил глаз и увидел то, что увидел он. Госпожа Удача превратилась в Дороти Дэндридж в костюме Кармен Джонс.

Мы спустились в лифте. Мы прошли в казино. Разумеется, оно было открыто. Оно никогда не закрывается: ни днем, ни ночью, ни зимой, ни летом. С улицы его было не видно. Туда не проникал естественный свет и естественный климат. Попав в казино, вы попадали в другой мир, мир неоновых огней и звенящих колокольчиков, дребезжащих «джек потов» и напитков, разносимых сексуальными официантками. Это был мой мир. Я любил этот мир.

Госпожа Удача подвела меня к столу для игры в кости. Там было немало игроков, хотя подходило время завтрака. Мы нашли два места, рядышком, за ограждением. Игроки кидали кости, делали ставки, передавали кости другим. Кубики двигались вокруг стола.

Когда они дошли до меня, я не знал, что делать. У меня не было денег. Я чувствовал себя глупо, стоя там и не делая ставок, когда другие кидали кости, но теперь, когда дело дошло до меня, я серьезно растерялся.

Я также беспокоился — на самом деле, просто дико боялся, — что кто-нибудь меня узнает. Если бы это случилось, можно было бы ожидать быстрого появления мускулистой личности, которая насильственным образом сопроводила бы меня прямиком в кабинет мистер Альберта Брауна, который, кажется, никогда не отдыхал.

Возможно, они были тройняшками, каждого звали Альберт, и они работали по восемь часов за смену. Это помогало им отлично справляться с обязанностями.

Я прищурил глаз и увидел рядом с собой Эррола Флинна в зеленом костюме и шляпе с пером, непревзойденного Робин Гуда, которого ни до, ни после никому не удавалось сыграть лучше. Он повернулся к человеку, стоявшему перед ним, и сказал: «Я надеюсь, вы не подумаете обо мне дурно, если я попрошу у вас один-единственный доллар для оказания помощи моему доброму другу, еврейскому джентльмену, которого вы видите у меня за спиной». Он ткнул большим пальцем в мою сторону.

Подобная форма попрошайничества могла вполне закончиться тем, что его выкинули бы из казино. Но этого не случилось. Не знаю, что видели остальные, кем предстала Госпожа Удача перед крупье, или перед человеком, у которого она попросила доллар, или перед любым другим игроком.

Но только Эррол Флинн повернулся ко мне и положил передо мной на ограждение сверкающий эйзенхауэровский серебряный доллар. Я бросил его на сукно и кинул кости. Собрал и кинул еще раз. И еще раз. И еще.

Это было поразительно. Я впал в транс. Это было лучше, чем ставить вслепую, лучше, чем выиграть двойное пари. Это было… это было лучше, чем выиграть рулет «Тутси».

Сопровождаемый Госпожой Удачей, я понес свои фишки в офис менеджера. Я дал обещание. Я собирался рассчитаться, выплатить долги и покончить с игрой. Я стал новым человеком. Я стал новым Израэлем Коэном.

Мистер Альберт Браун сидел за столом. Когда я вошел, он поднял голову. Он выглядел очень удивленным. Он сказал: «Мистер Коэн!»

Я сказал: «Вот, черт вас возьми. Вот все, что я вам должен. Все, до последнего цента». Я высыпал фишки на стол. Он сверился с экраном компьютера — эти люди не любят ничего старомодного и устаревшего — и быстро пересчитал фишки, которые я ему вручил.

Он улыбнулся мне. Кажется, он совсем не замечал Госпожу Удачу. Возможно, одним из ее персонажей была Женщина-Невидимка. Браун сказал: «Вы правы. Вы абсолютно правы. Что же, спасибо вам большое, мистер Коэн. Вы крайне удивили меня и избавили от массы неприятностей. Позвольте поздравить вас. И предложить вам бесплатный совет. Не играйте больше. Некоторым людям нельзя пить, и они не должны этого делать. Вам нельзя играть, мистер Коэн. Вы не способны контролировать себя, и вы так или иначе попадете в беду, если не покончите с этим. Так не доводите до этого».

Я увидел, что позади Альберта Брауна стоит Госпожа Удача в своем одиннадцатилетнем обличье, делает ему рожки, скашивает глаза к носу и высовывает язык. Я сделал серьезное лицо. Я сказал: «Что ж, если это все, я, пожалуй, пойду».

Альберт Браун встал, сунул руку в карман хорошо сшитого костюма и вынул сверкающий эйзенхауэровский доллар. Уже второй, который я видел за последний час. Он сказал: «Не хотелось бы отпускать вас совсем без денег. Примите это вместе с моими комплиментами».

На пути к выходу из «Скай Пэлас» мы с Госпожой Удачей прошли мимо ряда игральных автоматов. Через стеклянные двери виднелась ярко освещенная улица и плохо одетые туристы из Айовы, Иллинойса и Индианы. Они бродили взад и вперед, горя желанием оставить здесь свои деньги, чтобы, вернувшись, рассказывать соседям, друзьям и сослуживцам истории о своих безумных похождениях.

Мне хотелось остановить их. Мне хотелось наорать на них. Мне хотелось сказать им: «Не делайте этого! Не начинайте! Большинство из вас смогут поиграть и больше к этому не возвращаться, но некоторые не смогут, и вы не знаете, кто из вас относится к этому типу людей. Ибо это тоже игра, это все игра».

Я хотел сказать им это. Я собирался это сказать. Госпожа Удача, одиннадцатилетняя девчонка с косичками, держала меня за руку. Я направился к выходу, но прежде остановился в конце ряда автоматов и бросил мой последний доллар, мой счастливый доллар, в щель.

* * *

Introduction (1995) Roger Zelazny

Nelson Bond «Pipeline to Paradise»(1995)

William Browning Spencer «The Oddskeeper’s Daughter» (1995)

Jane М. Lindskold «Kangaroo Straight» (1995)

Jeff Bredenberg «Caution: Merge» (1995)

Larry Segriff «Crapshoot» (1995)

Kathe Koja and Barry N. Malzberg «The Unbolted» (1995)

Dean Wesley Smith «Last Man Out» (1995)

Paul Dellinger «Dice with the Universe» (1995)

Don Webb «A Bigger Game» (1995)

Joan Dechencie «The Vig» (1995)

Thomas М. К. Stratman «The Bataan Gamble» (1995)

Gerald Hausman «Tyger, Tyger Purring Loud» (1995)

Karen Haber «A Round of Cards with the General» (1995)

Nina Kirini Hoffman «Butterfly Wings» (1995)

Amber Corporation «Blue Horse, Dancing Mountains» (1995)

Michael A. Stackpole «Tip-Off» (1995)

Gahan Wilson «The Casino Mirago» (1995)

William Sanders «Elvis Bearpaw’s Luck» (1995)

Richard A. Lupoff «The Tootsie Roll Factor» (1995)

Примечания

1

Привет. Как дела? (исп.)

2

Бедняжка (исп.).

3

Иностранцы (исп.).

4

Привет, красавица (исп.).

5

Матерь Божья (исп.).

6

Господа, делайте ваши ставки (фр.).

7

Ставки сделаны (фр.).

8

К вашим услугам (фр.).

9

Большое спасибо (фр.).

Content

Роджер Желязны
КОЛЕСО ФОРТУНЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Нельсон Бонд ПРЯМАЯ СВЯЗЬ С РАЕМ

Уильям Браунинг Спенсер ДОЧЬ ХРАНИТЕЛЯ ШАНСОВ

Джейн Линдсколд «ЛИНИЯ КЕНГУРУ»

Джефф Бреденберг ОСТОРОЖНО: СЛИЯНИЕ

Ларри Сегрифф ИГРА В КОСТИ

Барри Молзберг, Кейт Коджа СТРЕНОЖЕННЫЙ

Дин Уэсли Смит ПОСЛЕДНИЙ ВЫБЫВШИЙ

Пол Деллинджер ИГРА В КОСТИ СО ВСЕЛЕННОЙ

Дон Вебб БОЛЬШАЯ ИГРА

Джон Де Ченси ДЕСЯТИНА

Томас Стратман БАТААНСКАЯ ИГРА

Джеральд Хаусман ТИГР, О ТИГР, ТЫ МУРЛЫЧЕШЬ

Карен Хабер ПАРТИЯ С ГЕНЕРАЛОМ

Нина Кирики Хоффман КРЫЛЬЯ БАБОЧКИ

Роджер Желязны СИНИЙ КОНЬ И ТАНЦУЮЩИЕ ГОРЫ

Майкл Стэкпол ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Гэйхен Уилсон КАЗИНО «МИРАГО»

Уильям Сандерс УДАЧА ЭЛВИСА МЕДВЕЖЬЕЙ ЛАПЫ

Ричард А. Лупофф ФАКТОР РУЛЕТА «ТУТСИ»

Примечания