BART ISTVAN

A boldogtalan sorsu Rudolf tronorokos

«Szerelmi regeny»

BUDAPEST, 1984

ИШТВАН БАРТ

Незадачливая судьба кронпринца Рудольфа

«Любовный роман»

"Из двадцати тысяч чужестранцев, ринувшихся в Вену лишь для того, чтобы лицезреть последние почести, воздаваемые усопшему принцу, повезло тысячам трем, не более. Прочим же, наряду со множеством любопытствующих жителей Вены, пришлось довольствоваться слушанием погребального звона.

На Михаэлерплац перед императорским дворцом, на Аугустинерштрассе и на всем пути до церкви капуцинов — теснота и скученность, как в любом старом городском центре.

И в эти тесные улочки пытались протиснуться стотысячные толпы народу, так что помимо полицейских сил, занявших свои посты уже в час дня, пришлось вызвать на помощь драгунские и гусарские части, чтобы шаг за шагом оттеснить невиданное скопление людей по Кольмаркт до Грабена. Задача оказалась настолько нелегкой, что лишь к трем часам пополудни удалось очистить улицы, вдоль которых предстояло двигаться траурному кортежу.

В эту перекрытую зону можно было проникнуть лишь при наличии пропускного листка на трибуну или журналистского свидетельства, но даже счастливым обладателям подобных привилегий следовало занять места за два часа до начала церемонии.

С утра приветливо светило солнце, снег скоро раскис, и на тротуарах под ногами захлюпала грязь. В полдень жители столицы поспешили отобедать пораньше, дабы не упустить зрелища.

Во избежание несчастных случаев возведение приватных трибун запретили, однако находчивые горожане сдавали в аренду окна, откуда можно было наблюдать за процессией. Дороже всего ценились окна домов, расположенных вблизи церкви. Так, например, в пятиэтажных зданиях вдоль Тегеттхофгассе окна первого этажа стоили по сто форинтов с человека, а у окна пятого этажа можно было пристроиться за тридцать форинтов.

Я лично направился к месту наблюдения уже в час дня, размахивая черно-желтым корреспондентским пропуском. По Кольмаркту мне пришлось с добрый час поработать локтями, прежде чем я пробился сквозь необозримый людской поток до первого кордона, где офицеры, взглянув на мой пропуск, с готовностью уступили мне дорогу. На противоположной стороне площади, на месте бывшего "Бургтеатра", была возведена огромная — примерно на две тысячи зрителей — трибуна, на ступенях которой теснилась публика, в основном знатные иностранцы. От ворот императорского дворца и до храма выстроились кордоном солдаты 12-го венгерского пехотного полка и, невзирая на стужу, все четыре часа простояли навытяжку. Публика, заполнившая трибуну, и наблюдатели вроде меня, стоявшие перед дворцом, закоченев от холода, в нетерпении не сводили глаз с часов близлежащей церкви.

Первый знак поступил от подметальщиков городских улиц, они принялись посыпать песком скользкие мостовые, ведущие к храму капуцинов. В три часа пополудни из дворцовых ворот выехала первая карета, а четверть часа спустя двинулся кортеж участников церемонии — примерно в два десятка экипажей.

Без четверти четыре солдаты по команде "на караул!" вскинули ружья, и взгляды всех обратились к дворцовым воротам, откуда медленной рысью выезжала упряжка просторного траурного экипажа императора, по виду ничем не отличавшегося от обычной похоронной кареты. В экипаже по левую сторону сидел император в генеральском мундире и шинели. Присутствующие, сняв шляпы, молча приветствовали его величество, однако император, мрачно глядя перед собой, оставил приветствия без ответа; подле него сидела бельгийская королева, лицо ее было скрыто густой черной вуалью.

Ровно в четыре один за другим ударили колокола всех церквей, в общем хоре выделялся благородством звучания старинный колокол собора святого Стефана.

Из дворцовых ворот выступил эскадрон гусар Вюртембергского полка, положив начало траурному эскорту.

Бравые мадьярские рубаки в киверах, украшенных дубовыми листьями, со скорбным достоинством сидели в седле. Двигались они по тесным улочкам не повзводными шеренгами, как того требовал устав, а четверками.

В двадцати шагах следом за гусарами ехал верхом придворный церемониймейстер в треуголке и с золотым жезлом, обвитым траурной лентой. Его коня, покрытого черной попоной, вел под уздцы другой церемониймейстер, с обнаженной головой. За ними, по строго установленному чину, следовали экипажи с придворной свитой и коляски бывших флигель-адъютантов наследника; завершала эскорт карета дворцового священника господина Майера. Затем выехал и катафалк.

Шестерка ослепительно белых лошадей в сверкающей черной сбруе, ведомых каждая своим возничим, медленно влекла за собой обычный, ничем не примечательный катафалк под черным балдахином. На простом, обитом золотым позументом черном гробу не было никакой надписи. Гроб украшали лишь три уже увядших венка из ландышей: от императрицы, от вдовы кронпринца Стефании и маленькой принцессы Елизаветы.

На верху балдахина была водружена вырезанная из черного дерева габсбургская корона.

Катафалк сопровождали: парадный пехотный батальон; взвод моряков, произведших на зрителей особое впечатление своими загорелыми лицами и оружием за спиной; батальон гонведов под командованием капитана Костола-ни, отличавшихся безупречной выправкой и приметной формой — синие штаны и красные кивера; и наконец, батальон ландвера[1], выделявшийся тем, что вместо киверов на солдатах были обычные фуражки. Процессия завершалась опять-таки батальоном гусар.

Наследника венгерского трона, останки которого были под покровом ночи перевезены из Майерлинга в Вену, снарядили в последний путь — как видно из нашего описания — чуть ли не с вызывающей простотой: без парадной сабли, наградных знаков, кивера, без венков, без траурного оркестра и пушечного салюта.

Досужий наблюдатель, мнивший насладиться великолепным зрелищем и следивший за сим необычным траурным шествием лишь жадными глазами но не внутренним взором, наверняка испытал разочарование — в большей степени жажду впечатлений могли бы удовлетворить похороны любого кадрового офицера. Но взгляду того, кто всем сердцем переживал гибель кронпринца, никогда не представало зрелище более величественное и скорбное".

(Газета "Вашарнапи Уйшаг", 24 февраля 1889 года)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Воскресным днем 17 января 1889 года князь Ройс, посол Германской империи в Вене, давал бал в посольском особняке. В разгар "имперской эпохи", когда государственные церемониалы все еще облекаются в средневековые маскарадные формы, когда изысканность тканей, блеск драгоценностей и красота придворных дам еще остаются атрибутами династической власти, когда кивера с султанами носят лишь представители феодальной и сановной знати — хотя истинная мощь этих сверкающих лат и великолепных мундиров уже измеряется бронею боевых кораблей, приводимых в движение паром, — каким же еще мог быть этот вечер в разгар венского бального сезона, как не "блестящим"?

Ему следовало быть блестящим уже хотя бы потому, что поводом послужил день рождения новоявленного кайзера Вильгельма II, всего лишь несколькими месяцами ранее занявшего трон Германской империи, тоже не столь уж древней. Стало быть, у князя Ройса были все основания обставить торжество с возможно большей помпой; Габсбурги же, кичившиеся древностью рода (иных заслуг, коими можно было бы гордиться, к тому времени у них почти не оставалось), с некоторой брезгливостью воспринимали эти назойливые, свойственные нуворишам попытки выделиться. Разумеется, Франц Иосиф I, который вот уже сорок с лишним лет, с 1848 года, пресловутой "железной хваткой" держал в своих руках бразды правления, олицетворяя империю не только в собственных глазах, но и перед всем миром, не мог себе позволить насмехаться над молодым кайзером в открытую. В ту пору Франц Иосиф был видным мужчиной в годах, с заметными залысинами и густой бородой; он отнюдь не напоминал того дряхлого старца, в которого, состарившись вместе с империей, превратился к концу правления, дабы таким — опять-таки вкупе со своей империей — и остаться не только в памяти подвластных ему народов, но и в мировой истории.

Однако, хоть и малосимпатичен был Францу Иосифу этот молодой сосед с лихо закрученными колкими усами и подчеркнуто солдатской выправкой, императору волей-неволей приходилось всячески скрывать свое недовольство столь пышным празднеством в честь Вильгельма, ведь игра стоила свеч: Пруссия, давний недруг империи, теперь числилась ее важнейшим союзником.

С этим обстоятельством считались и хозяин дома, и приглашенные — если не все, то, во всяком случае, сам Франц Иосиф и его министры. Не то чтобы у этого содружества не имелось противников: политические группировки в то время еще не успели окрепнуть до такой степени, чтобы нельзя было представить себе существование, скажем, франко-австрийского союза, направленного, естественно, против Германии. Впрочем, сейчас не время углубляться в анализ характерных для империализма классических национальных раздоров, в описание сложных танцевальных фигур, приводящих к равновесию сил либо к перевесу той или иной стороны. Пока достаточно будет сказать, что формирование союзов меж державами и, разумеется, будущее Австрии — хотя официально государство величалось Австро-Венгрией, за Лейтой всю империю целиком называли попросту Австрией, — так вот, результат тогдашней политической игры европейских держав зависел от того, какой акцент в данной неустойчивой ситуации получит внешняя политика Австрийской монархии. В 1889 году еще не выявилось с достаточной очевидностью, что у Австрии, в сущности, очень мало возможностей для маневрирования; ее пока еще нельзя было скинуть со счетов как великую державу. Стало быть, послы Англии, России и Италии были, скорее всего, начеку и, расхаживая из залы в залу, пытались уловить хоть малейший признак, выходивший за рамки простой демонстрации перед Германской империей и европейскими державами политического курса Франца Иосифа, подчеркнуто явившегося на прием в сопровождении всей императорской фамилии.

"Дорогой Рудольф,

На прием, устраиваемый Ройсом, изволь явиться в прусской униформе, а не в парадном мундире.

С любовью обнимаю,

папа ".

Значит, принц Рудольф, тридцати одного года, наследник австро-венгерского трона, единственный сын Франца Иосифа и императрицы Елизаветы, явился на прием в форме бранденбургских улан 11-го прусского полка, почетным полковником коего он состоял. Впрочем, сам император и король также облачился в полковничий мундир прусского образца, то есть, подобно Ройсу, сделал все возможное, дабы продемонстрировать свою благожелательность.

У императора была еще одна причина подчеркивать дружеское расположение к Германии, и присутствующие, конечно же, знали ее. Ни для кого не было секретом, что в вопросе союза с немцами именно наследник и незначительные (к тому же тающие) ряды его сторонников придерживаются особого мнения.

Понятно, что прогерманские газеты, наряду с другими органами печати сообщившие о столь значительном светском событии, с удовлетворением отметили благоприятные признаки. Его императорское величество выразил дружеские чувства к императору Вильгельму уже хотя бы тем, что самолично — к тому же в форме полковника прусской гвардии, — в окружении всех пребывающих в Вене членов императорской фамилии, пожаловал в парадные залы германского посольства. Необычайно высокая честь, оказанная германскому послу столь красноречивым появлением царственных особ, наглядно опровергает тенденциозные слухи о якобы имеющем место ослаблении германо-австрийского союза. Эти слухи время от времени распространяются некоей газетой и в последний раз публиковались там совсем недавно", — сообщает "Дойче Цайтунг" два дня спустя, во вторник. Но аналогичные выводы извлекла из этого посольского приема и "осведомленная" австрийская печать.

Рудольф, который, как принято выражаться, "был тесно связан" с "некоей газетой", на чьи "тенденциозные" публикации намекала "Дойче Цайтунг", — а подразумевался, конечно же, ведущий либеральный орган "Нойес Винер Тагблатт", — наверняка был бы раздосадован, попадись ему в руки газеты за вторник. Однако к тому времени, как они стали продаваться на улицах Вены, наследник уже лежал мертвым в охотничьем замке Майерлинг.

Неплохо было бы обнаружить сейчас какую-либо связь между смертью Рудольфа и приемом в германском посольстве, ведь именно тогда, собственно, наследник в последний раз показался в свете; это был его прощальный шаг (причем на таком чуждом для него поприще!), который невольно придает особую важность каждому моменту вечера. Так могли бы предположить мы, направив свою фантазию по колее, проторенной привычной колесницей романа, но нас постигло бы разочарование: нет ни малейшей прямой связи между этими двумя событиями, сменившими друг друга. Во всяком случае, нет связи непосредственной; ведь если взглянуть на эти события с высот мировой истории, то отчетливо выявятся пересекшиеся в салоне князя Ройса линии жизни и линии силовых полей. Уже по одной этой причине нам не обойтись без вышеупомянутой вводной картины. Ведь для нас, когда мы пытаемся облечь трагический случай в форму связного повествования — то есть более или менее разумно упорядочить массу мелочей, составляющих жизнь и смерть человека, да к тому же загадочных, — для нас этот вечер интересен главным образом тем, что именно здесь почти все участники "истории" встречаются друг с другом в последний — а кое-кто и в первый — раз.

Итак, на приеме присутствовали: императорская чета — Франц Иосиф I и красавица Елизавета (к тому времени она бывала в Вене лишь проездом); наследник со своей куда менее красивой супругой Стефанией, бельгийской принцессой (внучкой наместника Йожефа[2]); граф Хойос, неизменный спутник Рудольфа в охотничьих развлечениях (он станет главным свидетелем при расследовании трагедии в Майерлинге); граф Тааффе, австрийский премьер-министр, друг детства самого императора (затем, по указу Франца Иосифа, он погребет намертво важнейшие документы майерлингской трагедии). И конечно же, здесь была баронесса Вечера с красавицами дочерьми Ханной и семнадцатилетней Марией (точнее, Мери, поскольку обладательница этого имени писала его на английский лад), которая по прошествии неполных сорока восьми часов умрет вместе с Рудольфом и насчет которой "вся Вена”, также представленная на вечере, судачит (как утверждается в различных мемуарах, написанных, естественно, задним числом), что у Рудольфа с нею "liaison"[3]. Ну и, разумеется, здесь присутствовали все лица, играющие мало-мальски важную роль в Вене, — послы великих и малых держав, которые свои донесения на родину в последующие несколько недель будут посвящать главным образом смерти Рудольфа — с одной стороны, дабы удовлетворить жадное до сплетен личное любопытство своих государей (ведь почти все они не только были знакомы с наследником, но и доводились усопшему родственниками по той или иной линии), а с другой стороны, чтобы информировать обескураженных правительственных сановников, которых интересовали не столько мотивы самоубийства, сколько его последствия для европейской политики, ибо отныне у австро-венгерского престола будет другой наследник. И наконец, у подъезда, в холле особняка, в гардеробе, в коридорах и на кухне роились неизбежные второстепенные герои драмы: лакеи, горничные, кучера, служанки, повара — перестанов-щики декораций безвозвратно ушедшего мира, без присутствия и участия которых невозможно было не только жить, но даже умереть и которые поэтому все видели, все слышали, а где не могли услышать — подслушивали. Да, мы чуть не забыли о неких важных свидетелях, присутствие которых на вечере — во фраке, цилиндре, а может, в ливрее — или же за стенами особняка, на улице, в промозглой январской стуже, мы лишь предполагаем, однако наше предположение вполне обоснованно; речь идет о единственно надежных, беспристрастных свидетелях, скупых на слова, зато точных в своих формулировках. Агенты венской тайной полиции, стараясь держаться на деликатном расстоянии и впредь до особых указаний не вмешиваться в ход событий, находились повсюду, где бы ни появлялся кронпринц Рудольф, или, как его называли венгры, "принц Режё", наследник австро-венгерского трона.

*

Итак, на суаре князя Ройса собрались все важнейшие участники и свидетели трагедии — за исключением графини Мари Лариш-Валлерзее. А между тем, как мы увидим, она играет ключевую роль во всей истории и даже в это последнее воскресенье держит в своих руках переплетенные нити судеб, хотя почти не выходит из "Гранд-отель Империал", где она остановилась, как и всякий раз, когда наезжала в Вену из чешского имения своего мужа в Пардубице.

Неизвестно, почему графиня Мари Лариш, любимая племянница королевы Елизаветы (дочь баварского князя Людвига от морганатического брака), не была приглашена в германское посольство; и все же именно из ее (к тому же написанных двадцатью четырьмя годами позже) мемуаров мы черпаем самые подробные сведения о событиях вечера. Ведь на приеме в германском посольстве все же (якобы) произошел некий инцидент, вроде бы связанный с последующей драмой и приобретший особое значение в свете позднейших событий и зарождения мифа.

Вот только неизвестно, в чем суть инцидента.

В свидетелях — имеется в виду не только графиня, но и подлинные очевидцы — недостатка нет; выяснилось, что многие из приглашенных дам втайне вели дневники, а послы в силу своих служебных обязанностей сохранили для нас всевозможные придворные сплетни. Но вот в чем загвоздка: все показания не сходятся даже в главном: что же все-таки произошло? Каждый из очевидцев видел и слышал совсем не то, что остальные. К сожалению, нам придется довольствоваться этими свидетельствами, поскольку даже прочие, более существенные документы, связанные с самоубийством (самоубийством ли?) Рудольфа, также далеко не однозначны.

Прием начался в половине десятого вечера; нам этот час может показаться довольно поздним, но, если мы желаем в какой-то мере постичь эту невероятную историю, придется свыкнуться с мыслью, что изображенные на старинных фотографиях люди, вроде бы ничем не отличающиеся от нас самих, не только жили в другом ритме, но чуть ли не дышали по-другому. У человека "служилого сословия" вроде Рудольфа, в то утро с девяти часов уже корпевшего в казарме Франца Иосифа над бумагами, а в девять утра на следующий день занимавшегося тем же самым, но только у себя в кабинете, не было возможности долго разгуливать по залам германского посольства.

Однако вернемся к теме об инциденте — или инцидентах, — происшедшем во время приема. Но спервоначалу — чтобы задать нужный эмоциональный тон, а заодно и воспользоваться случаем, который впоследствии может нам не представиться, — сделаем отступление, расскажем, каким видела в тот вечер Рудольфа леди Пэйджет, супруга британского посла: принц "…выглядел подавленным, печальным, и видно было, что он едва сдерживает слезы". Подумать только — слезы! Английская леди, вероятно, обладала на редкость острым зрением, коль скоро ей удалось подметить такую деталь, которая укрылась от взглядов всех остальных. А впрочем (в особенности если задним числом продумать случившееся), как же еще мог выглядеть утонченный принц благородных кровей за два дня до самоубийства? Да и вообще в те времена питали склонность к томной грусти.

Зато многие обратили внимание на баронессу Вечера и ее дочь Мери — уже хотя бы потому, что дамы эти перешли границы хорошего вкуса, навешав на себя неимоверное количество драгоценностей. Тут они "перещеголяли" особ императорской фамилии, а это считалось неприличным. Однако еще заметнее оказалось поведение Мери, о чем пишет генерал Бек, в котором трудно предположить натуру романтическую: "Мери ни на секунду не отрывала жгучего взгляда от наследника". Необходимо заметить, что беспристрастность генерала весьма сомнительна: Бек — как, впрочем, и весь генеральный штаб — продолжал ненавидеть Рудольфа даже после его смерти, поскольку наследник, будучи главным инспектором пехоты, требовал для себя полномочий вмешиваться в дела армии, то бишь в дела государственной важности. В противоположность генералу граф Йозеф Хойос был искренним другом Рудольфа, но и его заземленно-прозаические, изобилующие мелочными подробностями мемуары набирают пафос, когда граф пишет о девушке: "Вспоминая о том вечере, я нахожу примечательным, что ко мне дважды обращалась баронесса Мери Вечера, с которой мы были едва знакомы. Юная, еще не достигшая двадцатилетия дама на сей раз привлекала всеобщее внимание своей блистательной красотой. Глаза, казавшиеся еще больше обычного, мрачно пылали, она была словно раскалена каждой клеточкой своего существа". Давайте отметим для себя, что все мемуаристы обращают внимание на глаза Марии; неужто лишь потому, что роковым героиням дешевых "венских романов" предписывалось обладать "огненно-страстными черными глазами"? Во всяком случае, граф Нигра, охочий до сплетен итальянский посол, также пишет в своем донесении (донесении, а не в частном дневнике!), что "девушка не сводила с Рудольфа глаз". Или в тот вечер все присутствующие, словно сговорившись, следили за этой парой, или Марию никогда не видели столь оживленной, как за два дня до ее смерти. Она словно бы уже знает, что стала героиней романа.

А между тем, судя по всему, Мария провела насыщенный событиями день: побывала (если это правда) у графини Лариш и имела тайное свидание с Рудольфом, который, кстати сказать, также навестил в тот день графиню в ее гостиничных апартаментах, и, может, даже не однажды. Но уж один-то раз наверняка: "Января месяца, дня 27-го, в 10 часов утра К. Р. (кронпринц Рудольф) появился в гостинице и посетил графиню Лариш в ее апартаментах. Продолжительность визита неизвестна. Полицейский инспектор Юрка".

Упоминается об этом утре и в резюмирующем (составленном уже после трагического случая) донесении Фридриха Хайде, советника столичной полиции: "…в 11 часов утра ожидающий возле "Отель Империал" посыльный № 198 принял от графини Лариш небольшой сверток и записку с поручением доставить и то и другое в Хофбург и вручить самолично его императорскому высочеству кронпринцу Рудольфу. Наследник, который в это время был занят с господином подполковником Майером служебными делами, после того как лакей доложил ему о прибытии посыльного, удалился из кабинета и написал ответ, каковой и был вручен посыльному". Можно заключить, что к Рудольфу несложно было попасть, если знать его местопребывание. Не менее любопытен и другой напрашивающийся вывод: венские нарочные, выполнявшие множество поручений доверительного характера, выходит, знали не только путь, ведущий к апартаментам престолонаследника, но и круг интересов полиции. От кого другого мог получить советник полиции Хайде сведения о сверточке и приложенной к нему записке, если не от самого посыльного № 198? В полицейском околотке донесение это вложили в соответствующее досье, а может, и оформили соответствующим протоколом, с тем чтобы со временем, если возникнет необходимость, составить обобщающий доклад для барона Крауса, возглавлявшего столичную полицию, а тот в свою очередь переправил бы его премьер-министру и министру внутренних дел графу Тааффе, на столе которого этот документ лег бы рядом с копиями телеграмм, отправляемых и получаемых Габсбургами всех рангов, — до изобретения телефона телеграф был в большом ходу; телеграммы эти, по указанию Франца Иосифа, обязан был собирать воедино министр коммерции, к ведомству которого относилась и почта. Ну а если даже из этих источников император получал не исчерпывающую информацию, то необходимые дополнения вносили рассказы Катарины Шратт, преданной подруги императора, актрисы придворного театра; не в последнюю очередь она снискала расположение венценосца тем, что снабжала его всеми городскими сплетнями. Посудите сами: сколько забот-хлопот у добросовестного правителя державы и главы семьи! Возможно ли, чтобы за пределами его внимания остались любовные дела собственного сына и наследника?

Ведь благодаря информации от некоего доктора Майс-нера барон Краус — а значит, и граф Тааффе, а тем самым и император, если ему было интересно (а ему все было интересно), — узнал и о том, что "…в последние недели К. Р. и госпожа Куранда, супруга владельца гостиниц в Опатии, несколько раз наведывались к фрау Вольф (сводне, подвизавшейся в аристократических кругах), с тем чтобы та устроила им свидание; однако фрау Вольф их просьбу отклонила". Наверняка у фрау Вольф хватило ума сообразить (неспроста же к ее услугам прибегала такая клиентура), что она может себе позволить, а чего — нет.

Однако, возвращаясь к 27 января 1889 года, приведем еще одну цитату из донесения полицейского советника Хайде: "Того же дня, в половине второго пополудни, наследный принц в мундире кавалергарда вновь появился у "Гранд-отеля"… Ожидавшие перед гостиницей извозчики, признав его императорское высочество, наперебой бросились предлагать свои услуги…"

Следовательно, у Рудольфа тоже выдался хлопотный денек; в тот же день после обеда его видели в Пратере в обществе графини Лариш, и, на беду, свидетельницей этой оказалась его свояченица княгиня Луиза фон Кобург. Стоит ли после этого удивляться, что в десять вечера на посольском приеме Рудольф выглядел усталым и раздраженным?

Ну а теперь не станем более откладывать описание того рокового эпизода, который — хотя и сохранился лишь в мемуарах графини Лариш и не вызывает полного доверия — определенно может рассматриваться как обобщенное доказательство, несомненно, необычной (напряженной? мучительно неприятной?) атмосферы вечера, а с точки зрения литературной — безукоризненно убедительного кульминационного момента.

"Впоследствии я слышала, что Мери своим поведением вызвала возмущение всей Вены, — пишет в 1913 году графиня, изгнанная из Австрии в Лондон, живя в нищете и лелея планы отмщения. — Бальный зал был залит ослепительным светом, императорская семья уже находилась там, когда прибыла баронесса Вечера с дочерьми. Все взгляды обратились к Мери — отчасти из-за ее красоты, но главным образом из-за того, что в обществе уже связали ее имя с Рудольфом, а посему многие из знакомых дам неодобрительно косились на Мери.

Юная девушка, и без того возбужденная донельзя, еще более подстрекаемая недобрыми взглядами, решилась на безумный поступок. Члены императорской фамилии, расхаживая по бальному залу, выделяли из толпы знакомых, обращались к ним. Когда Рудольф удостоил Мери своим вниманием, она улыбнулась ему, однако подошедшей супруге наследника Мери не поклонилась, не воздала должных почестей, а дерзко уставилась принцессе в глаза. Взгляды обеих женщин встретились, и, по рассказам очевидцев, Мери и супруга наследника смотрели друг на друга, как готовые к схватке тигрицы.

Окружающие в полном ошеломлении наблюдали за этой сценой, напряженно ожидая дальнейшего развития событий. Этот безмолвный поединок длился несколько мгновений; Мери, сердито топнув ногой, отвернулась.

Баронесса Вечера, которая до сих пор с ужасом взирала на них, наконец вмешалась и, пылая от стыда и гнева, поспешно увела Мери из залы.

Как только мать с дочерью удалились, в зале вспыхнуло возмущение".

Ну чем не сцена в духе классической венской оперетты?

*

Действительность, даже если сцена и не была настолько театральной, вероятно, оказалась мучительной для Рудольфа (мы имеем в виду весь этот прием по случаю дня рождения кайзера).

Рудольф до глубины души не выносил немцев вообще, а Вильгельма II в особенности, питая к нему неприязнь, можно сказать, на семейной почве. Ведь в конечном счете Гогенцоллерны вытеснили Габсбургов с их исконной германской земли, они отняли независимость у Виттельсбахов, милых и приятных родичей-баварцев, они надругались над Францией, по отношению к которой даже Рудольф (для престолонаследника парадоксальным образом) испытывал свойственную европейским либералам романтическую ностальгию. Рудольф — и, конечно, его ровесник Вильгельм, — с тех пор как помнил себя, был свидетелем взлета, а затем и процветания Гогенцоллернов и упадка Габсбургов. Самодовольный, настырный, хвастливый, чеканя по-солдатски рубленными, резкими фразами, Вильгельм являл собою олицетворенную газетную карикатуру на типичного пруссака и даже в приватной обстановке не мог вызвать особой симпатии в образованном, светском и несколько склонном к декадентству Рудольфе. А сейчас кронпринцу, усталому, издерганному, запутавшемуся в сложной любовной интриге, приходилось делать вид, будто он рад пышным торжествам в честь этого малоприятного юнца. Иначе нельзя, ведь пока что, во всяком случае до тех пор пока отец не выпустит из рук бразды правления — а Франц Иосиф (мы-то с вами знаем, читатель, сколь долгая жизнь уготована императору) никакой склонности на сей счет еще не выказывает, — до тех пор судьба Австро-Венгрии связана с этим тупоумным и опасным задирой.

Но и пруссаки были не лучшего мнения о Рудольфе. '"Он ни во что не верит'' — так характеризует принца в своем посольском отчете хозяин торжества князь Ройс (кстати сказать, в определенном смысле довольно точно). Более резко высказаться о престолонаследнике важнейшего союзника Германской империи он вряд ли решился бы; неразрывная зависимость обеих держав была взаимной, и с этой истиной, несмотря на столь же взаимное недоверие, поневоле считались и в Берлине. Очевидно, берлинских политиков тревожила мысль: каково будет им в дальнейшем (и кто знает, может, эта перспектива уже не за горами) выступать бок о бок с этим человеком против… российского царя? против Франции? а может, и против обоих?

"Лишь одна человеческая жизнь отделяет его от трона", — красными чернилами начертал Бисмарк на полях посольского отчета и снабдил свое раздраженное (или встревоженное?) замечание размашистым восклицателным знаком.

Что же имели в виду пруссаки, говоря, что Рудольф "ни во что не верит"? Смысл этой фразы проясняется нижеследующим странным письмом. Наиболее странное в нем то, что автор его — сам Рудольф. Вскоре после вступления Вильгельма на престол он пишет военному атташе Австро-Венгрии в Берлине:

"Фрау Вольф (та самая, которой предлагалось устроить Рудольфу свидание с супругой владельца гостиниц) доставила вести о некоторых берлинских событиях; согласно ее утверждению, в течение этой зимы Вильгельм часто встречался наедине с некоей австрийской девицей по имени Элла Шомич — она проживает на Линк-штрассе, 39, и прежде была любовницей нашего посла. Вильгельм, будучи в подпитии, с бестактной несдержанностью выбалтывал свои самые сокровенные мысли перед этой Эллой и даже в присутствии фрау Вольф, которая недавно побывала в Берлине по коммерческим делам. Вильгельм, мягко говоря, непочтительно высказывался о нашем императоре, уничижительно говорил обо мне, поставив меня в один ряд со своим собственным отцом, — то есть назвал меня пляшущим под еврейскую дудку, тщеславным, манерным, бесхарактерным, бездарным, гоняющимся за дешевой популярностью бумагомарателем. Он заявил, что Пруссия здравствует и процветает… в то время как монархия загнивает и находится на грани распада; что наши германоязычные территории перезрелыми плодами свалятся в руки Германии и превратятся в захудалые княжества империи, подвластные Пруссии даже в большей степени, чем Бавария… Он заявил далее, что вот поохотиться он с нами,

Габсбургами, не прочь, поскольку наша компания не лишена приятности, но это ничуть не меняет того факта, что мы — никчемные, нежизнеспособные, обабившиеся, мягкотелые сибариты, и вообще в политике нет места сантиментам, и как бы то ни было, а его призвание — сделать Германию великой, причем за наш счет…" Далее (в пересказе Рудольфа) следует длинное и подробное сообщение фрау Вольф, этой сводницы международного класса, о пьяной заносчивости будущего кайзера Вильгельма, в глубине души, видимо, сознающего собственное ничтожество, и кончается письмо следующими словами: "Я обращаю ваше внимание на упомянутую Эллу Шомич. полагая, что из этого источника и в дальнейшем можно черпать информацию ".

Итак, даже из приведенного отрывка видно, что оба молодых человека, которых разделяли интересы, темперамент и политические убеждения, не слишком-то жаловали друг друга. За несколько месяцев до трагедии в Майерлинге, когда Вильгельм, уже будучи кайзером, нанес визит венским властодержцам и в распорядке его пребывания, конечно же, фигурировала охота, Рудольф в одном из писем разрабатывает идею "элегантно обставленного несчастного случая на охоте" — к тому же более или менее всерьез: дескать, если по неисповедимой воле небес случай таковой произошел бы, то вся европейская история повернула бы свой ход в новом и более благоприятном направлении. Кстати сказать, на посольском приеме Рудольф и не делал тайны из своей антипатии к немцам: заявлял вслух, что терпеть не может этот прусский мундир; жаловался окружающим, что тяжелые, жесткие эполеты с уймой золота и бахромы давят плечи… Должно быть, вопиющей несправедливостью, от которой вскипала кровь, представлялась ему мысль — а в день этих пышных празднеств, заполненных для него, Рудольфа, массой никчемных хлопот, беготни и суеты, эта мысль не могла не преследовать его, — что Вильгельм, этот тупоголовый истукан, уже правит империей (и может вершить судьбы мира!), он же практически отстранен от дел, и без того достаточно скромных сравнительно с его рангом: какой прок, что он назначен (да и то совсем недавно) главным инспектором над пехотой, на штабные совещания — очевидно, с ведома "высочайшей инстанции" — его, как правило, приглашать забывали. Рудольфу не возбранялось волочиться за женщинами, увлекаться охотой, играть роль ученого орнитолога или природоведа, воображать себя писателем, редактировать и поныне не утратившую ценности серию очерков "Австро-Венгерская империя в описании и иллюстрациях", бравировать своей дружбой с венскими и пештскими политическими журналистами-евреями, сколько угодно заигрывать с чехами или венграми, изводить бумагу на статьи о внешней и внутренней политике, но к власти отец его и близко не подпускал, а без этого все начинания Рудольфа оказывались пустопорожними. Возможно, Франц Иосиф побаивался Рудольфа? Или попросту не доверял ему? Почему он дозволял своему преемнику играть лишь в оловянных солдатиков? А может быть, он знал Рудольфа лучше, чем нам кажется? Опасался ли он за судьбу своей монархии? Или, чувствуя себя властителем "милостию божией", не считал возможным делить с кем бы то ни было эту милость?

Но в сфере внешней политики Рудольф все же мог располагать несколько большей свободой, ведь что ни говорите, а то была великая эпоха тайной дипломатии. Здесь труднее взять его действия под контроль — так наверняка думал наследник, — хотя и в области внешней политики любые его шаги, конечно же, не делали погоды, ведь обладатели подлинной власти, скажем, вроде Бисмарка совершенно не принимали в расчет Рудольфа со всеми его поползновениями, как и принца Уэльского, другого такого же престолонаследника в Европе, предающегося охоте, путешествиям да сплину. Кстати сказать, оба наследника отлично сошлись во время медвежьей охоты в венгерских угодьях и развлечений в пользующихся заслуженной славой венских увеселительных заведениях, хотя у Рудольфа было больше не только интеллекта, но и подавляемых амбиций, нежели у Эдуарда, терпеливо дожидающегося трона. Именно поэтому Рудольф наверняка понимал, сколь невелик его авторитет; в противном случае он вряд ли позволил бы себе такую вольность, даже, можно сказать, бретерство: в день рождения кайзера, в залах германского посольства рассуждать на такую тему, как состоявшиеся в тот день выборы во Франции. Столь же бестактно было бы в доме повешенного говорить о веревке.

Дело в том, что главная ставка во французских выборах заключалась в реванше над Германией, Если генералу Буланже, пользовавшемуся неслыханной популярностью, удастся собрать нужное число голосов (а он уже одержал в тот день блестящую победу в Париже и многих периферийных округах), то Франция, можно считать, обретет нового диктатора: Буланже не станет церемониться и вмиг учинит государственный переворот. Ну а если руки у него будут развязаны, Европе не избежать очередной войны! По свидетельству очевидцев, Рудольф долго и возбужденно беседовал с графом Кальноки, общим министром иностранных дел Австрии и Венгрии, и князем Меттернихом, бывшим послом монархии в Париже. Наследник выспрашивал их мнение, обменялся с ними информацией, не утаив сведения, полученные из собственных источников (уж такую-то роскошь мог себе позволить наследник австро-венгерского трона — иметь свои источники информации относительно тех событий в стране или за рубежом, которые он считал важными). Оба собеседника принца выказывали лояльность по отношению к германскому союзнику, а над Буланже лишь язвительно подсмеивались — как оказалось впоследствии, с полным основанием. Рудольфа же результаты выборов волновали до чрезвычайности: настолько незначительное влияние оказывал он на политическую жизнь собственной страны, что для него обнадеживающим казалось любое европейское событие, способное пошатнуть равновесие державных сил и дать австрийской монархии хоть какой-то простор для маневрирования. И как знать, может, в новой ситуации, потребующей новых людей, ему тоже перепадет совсем иная роль.

*

К вопросу о международных сложностях нам удастся в той или иной форме подобраться и позднее, а сейчас покончим наконец, более не отвлекаясь, с событиями на посольском приеме. Ведь на вечере разыгралась еще одна сцена, впоследствии описываемая современниками как знаменательная или даже предвещающая беду. Еще одна сцена, скажем мы, если доверимся воспоминаниям графини Лариш насчет "дуэта" Стефании и Марии. Об этой второй сцене сообщает супруга посла; правда, сама она получила сведения от прислуги, поскольку сцена между Рудольфом и Стефанией, покидающими бал, разыгралась на лестнице или в вестибюле особняка. Короче говоря, их высочества ссорились. Из-за чего? Супруга посла об этом не говорит впрямую, но по намекам можно догадаться. Кстати сказать, она не подвергает ни малейшему сомнению свидетельства прислуги — не раз уже у Стефании прорывались на людях вспышки ревности, к тому же ни для кого не было секретом, что брак наследной четы, в сущности, распался. И уж кто-кто, а супруга германского посла не могла не знать о романе Рудольфа с юной баронессой.

Персонал германского посольства, в силу своих служебных обязанностей проявляющий интерес к жизни двора, к тому времени, пожалуй, был осведомлен о многозначительной беседе с глазу на глаз, которая (якобы) произошла несколькими днями раньше между Францем Иосифом и его сыном. На сей раз другому, но тоже обладающему чутким слухом лакею послышалось, как за закрытой дверью император, окончательно выйдя из себя, кричит Рудольфу:

— Делай что хочешь, но я никогда не дам на это своего согласия! — (А по мнению лиц, располагавших более полной информацией, еще и добавил: "Ты недостоин быть моим сыном!")

На что Рудольф с вызовом ответил:

— В таком случае, что бы ни произошло, вина будет на тебе!

И, хлопнув дверью, взволнованно удалился.

Занавес.

Учитывая развязку, этот эпизод скорее всего следует отнести к жанру мещанской мелодрамы, Перескакивая от штампа к штампу, продвигается вперед (и, как мы видим, путем более извилистым, чем следовало бы) история незадачливой судьбы наследного принца Рудольфа. Во всяком случае, складывается легенда.

Мы с вами, читатель, ста годами старше — и мудрее — действующих лиц этой истории, поэтому нам больше, чем им самим, известно об их судьбе и управлявших их жизнями силах и событиях; однако не станем сейчас пользоваться этой своей умудренностью, а признаемся честно, что слишком мало достоверных следов и фактов можно противопоставить сюжету, со столь ярой стихийной силой тяготеющему к банальности: "Влюбленные не могли принадлежать друг другу, ибо их разделяли общественное положение, неколебимая отцовская суровость и ожидавший Рудольфа трон, поэтому они расстались с тягостной жизнью, и души их воссоединились в счастливой смерти". Приходилось этому верить. Пожалуй, даже сама Мария верила. Жизнь раз в кои-то веки сама оказалась словно бы слепком с литературы, попробуйте сыщите другой такой пример.

Ведь та кошмарная сцена, заключительные слова которой были подслушаны лакеем (?), могла разыграться лишь после того, как Рудольф заявил: он желает развестись со Стефанией и взять в жены Марию Вечера. Безымянные авторы этого свежеиспеченного народного предания (журналисты? венские извозчики? белошвейки? торговцы мануфактурой? юные мещаночки, вздыхающие по аристократам офицерам? провинциальные аптекарши, в анонимных записках умолявшие красавца Рудольфа о свидании?) безошибочным чутьем понимали, что эта пророческая сцена так и просится в финал второго действия.

Что же касается точности содержания сей громкой сцены, то в обращении ходило несколько версий. К примеру: Рудольф не по своей воле явился к отцу, а Франц Иосиф вызвал к себе сына, узнав о его бракоразводном намерении от папы римского, к которому наследник втайне от всех обратился за разрешением. Согласно наиболее мелодраматическому варианту, император потребовал от сына разрыва с его приятельницей, на что Рудольф согласился и лишь попросил отца дозволить ему провести с Марией одну-единственную ночь… для прощания. В Будапеште была распространена "венгерская" версия: отец и сын окончательно охладели друг к другу, и Франц Иосиф кричал на сына из-за того, что наследник — уж мы-то знаем: из подвластных ему народов он больше всего любил нас, венгров! — отстаивал венгерские интересы и выступал за создание национальной армии.

Однако вероятнее всего, что этот драматический разговор не состоялся вообще — точно так же, как и прочие театральные сцены, в которых люд пытался понять восседающего на недосягаемой высоте императора и его семью, навязывая им роли из мещанской мифологии. Именно это и настораживает; неужто возможно, чтобы престолонаследник — и вдруг умер такой "обывательской" смертью? От любви!

Попробуем-ка вообразить, к примеру, сцену между Рудольфом и Стефанией на лестнице посольского особняка. Одевшись в гардеробе, они начинают спускаться по лестнице, и тогда непомерно располневшая Стефания — вероятно, в длинном, до полу, вечернем платье, в драгоценной диадеме на голове, а может, в одной из своих знаменитых шляп (огромной, чуть ли не с мельничное колесо, украшенной натюрмортом из фруктов и неотъемлемой деталью в виде изящной птички-колибри, как это было модно в восьмидесятые годы), — вышагивая точно аршин проглотила, а может, наоборот, вперевалку, вдруг срывается (она и без того раздражена от постоянного недоедания в надежде похудеть) и, побагровев от злости, набрасывается на худощавого по сравнению с ней, да и ростом пониже ее Рудольфа с упреками, призывает его к ответу за дерзкий взгляд Марии Вечера ("Дождешься у меня, я тебе покажу…", "Я не намерена сносить…"), а супруг смущенно бормочет что-то или мрачно молчит, так как голова у него раскалывается и он готов послать ко всем чертям эту дебелую матрону (а может, пытается утихомирить ее? "Потише, милочка, нас могут слышать…"), совместная жизнь с которой превратилась для него в ад…

Нет, сцена не получается. Уж слишком она комическая, слишком "обывательская". Да и с чего бы ссориться наследной чете? Разве было им что сказать друг другу?

И по всей вероятности, они и в самом деле не ссорились. Граф Монц, советник посольства, пишет в своих мемуарах (да-да, он тоже оставил нам воспоминания), что проводил их до подъезда — элементарная вежливость! — и что, поскольку в гардеробе не сразу отыскали горностаевую мантию Стефании, он еще несколько минут поболтал с их высочествами, которых уже поджидала у подъезда придворная карета.

*

Близилась полночь, однако для Рудольфа день еще не был закончен. Он принимает в своих апартаментах Морица Сепша. Главный редактор и издатель газеты "Нойес Винер Тагблатт", весьма любопытная фигура, Сепш в последние годы жизни Рудольфа принадлежал к самому близкому его окружению. Газета его являлась органом либеральных кругов, и сам Рудольф использовал ее в качестве рупора, что, разумеется, приходилось держать в тайне. Его корреспонденции и статьи — без подписи или же подписанные псевдонимом, иногда именем того же Сепша, — легендарно преданный Рудольфу старик лакей, прокравшись ночью через неохраняемую боковую калитку, кружным путем, меняя фиакры, доставлял на квартиру главного редактора, где тот собственноручно переписывал (заодно подвергая и легкой цензуре) рукопись его высочества, дабы в редакции или типографии не заподозрили чего. Хотя все эти таинственные подробности звучат так, словно позаимствованы из сверхромантического немецкого романа о жизни заговорщиков, и не хватает лишь камуфляжа с переодеванием в чужое платье, кинжала и наемного убийцы, на сей раз все это доподлинные факты потаенной политической жизни наследника.

Связь была важной для обеих сторон: для отстраненных от власти австрийских либералов Рудольф — единственный (хотя бы номинально) претендент на трон — оставался единственной надеждой на лучшие времена после его восшествия на престол, для Рудольфа же Сепш и его окружение являлись практически единственной нитью, связующей его с реальным миром. Все сведения, какими он располагал, были получены от Сепша или благодаря ему; "собственным источником", из которого он узнал о результатах выборов во Франции, был парижский корреспондент Сепша. Кто и в какой степени был осведомлен об этой связи? Трудно сказать наверняка, однако же предположить можно: Вена была городом открытых секретов.

Рудольф, во всяком случае, пытался утаить эту связь или хотя бы скрыть, до какой степени она прочна и действенна. Он вынужден был таиться, если не хотел стать политически "неугодным", ведь и без того при дворе относились к нему с большим подозрением. Учитывая все это, легко предположить, что после многотрудного дня, после мучительно неприятного вечера (даже если на приеме и не произошло никаких чрезвычайных инцидентов, общая атмосфера была достаточно наэлектризованной) принцу захотелось побеседовать с Сепшем в их обычный, полуночный час. Но именно об этой-то последней беседе (знал ли уже тогда Рудольф, что она станет последней?) не упомянуто ни единым словом в записях Сепша, хотя он вел подробнейший конспект каждого разговора со своим политическим медиумом. Впрочем, и это обстоятельство нельзя счесть решающим, ведь и у главного редактора оснований для правки публикуемых им политических материалов было не меньше, чем у любого другого человека, так или иначе связанного с наследником-самоубийцей.

Об этом ночном разговоре сообщает дочь Сепша Берта Цукеркандль. В ту пору она была подростком, однако утверждает, будто хорошо помнит, как отец вернулся домой крайне взволнованный и рассказал, что нашел Рудольфа в состоянии ужасного нервного расстройства. Наследник поведал, что император (якобы) демонстративно не подал ему руки на приеме (и именно такая деталь ускользнула от всеобщего внимания?), публично оскорбив его, и отныне между ними все кончено, его более ничто не связывает с отцом.

К сожалению, сколь ни удобен этот намек на политическую подоплеку дела для мотивировки самоубийства (а может, для политического убийства?), образ габсбургского наследника, трясущейся рукой наливающего себе коньяку, образ принца, притесняемого за свои прогрессивные убеждения и вынужденного два дня спустя покончить с собой (или пасть жертвой покушения), — фигура чересчур романтическая, хотя такая версия романа с историческим фоном в виде развалин бывшей монархии была бы правдоподобнее слезливой истории о несчастных влюбленных.

Однако уязвимость этой сцены скорее не в ее неправдоподобии — с точки зрения исторической правды, — а в том, что комендант Бурга ведать не ведает о визите к принцу Морица Сепша. Зато ему известно о другом ночном посетителе — фрейлейн Мици Каспар (также одной из клиенток фрау Вольф, вроде Эллы Шомич), которая якобы оставалась у принца до утра.

*

На этом можно бы покончить со столь растянувшимся воскресным днем, не попади нам в руки секретное донесение доктора Флориана Майснера:

"К. Р. до трех часов ночи находился на квартире Мици Каспар (Хоймюльгассе, 10). За время пребывания там выпил очень большое количество шампанского, а уходя, вручил привратнику за услуги десять крон. С Мици он попрощался весьма необычно: начертав пальцем крест у нее на лбу. Прямиком от Мици он отправился в Майерлинг".

Нам в этой путанице, к сожалению, не разобраться. Разве что можем уточнить: Рудольф отправился в Майерлинг не от Мици; впрочем, это несущественно, ведь если и не прямо от нее, то, во всяком случае, на следующий день наследник действительно уехал каретой в свой охотничий замок.

Опять зловещие предзнаменования, которые так и просятся в роман, — что прикажете с ними делать? По природе вещей они каждому бросились в глаза лишь задним числом. Мици Каспар — постоянная пассия Рудольфа в течение ряда лет — также лишь впоследствии рассказала доктору Майснеру, будто бы наследник за полгода до своей смерти и ей предлагал на пару покончить счеты с жизнью, а она лишь высмеяла его; и, разумеется, Майснер тоже по прошествии времени написал донесение на имя барона Крауса.

Кстати сказать, Майснер, разнюхивающий новости по спальням клиенток фрау Вольф, — один из самых темных второстепенных персонажей во всей этой истории. Будучи, по сути дела, адвокатом, он получал не постоянное месячное жалованье, как все тайные полицейские осведомители, а "сдельную" плату, так что в его прямых интересах было поставлять любую информацию, и как можно чаще. Значит, мы не можем полностью доверять даже перу доносчика, хотя следует признать, что упоминание о десяти кронах (изрядная, прямо скажем, королевская сумма чаевых, наверняка потому и запомнился этот факт привратнику) звучит весьма правдоподобно. Принять на веру можно лишь одно: копии всего, что Майснер писал о Рудольфе, попадали и к князю Рой-су, иначе что понимать под "особой услугой", в благодарность за которую Вильгельм присудил пусть скромную, но тем не менее официальную имперскую награду какому-то безвестному венскому адвокатишке?

Два обложенных дерном могильных холмика (один побольше, другой поменьше); два склоненных друг к другу деревянных креста (один побольше, другой поменьше); их соединяет цветочная гирлянда.

Так выглядит обложка "Майерлингской трагедии".

Сия брошюра, вышедшая в свет в Будапеште в 1921 году, напечатана на газетной бумаге, теперь уже пожелтевшей и рассыпающейся в прах. Безымянный автор сулил "правду" широкой читательской публике и, судя по качеству издания, действительно рассчитывал на массового читателя. С 1889 года прошло свыше тридцати лет, но майерлингская сенсация не забыта и, более того, оживает вновь: открылись доступы к тайным архивам; кишмя кишащие черви гложут гигантский труп монархии, и нет больше императора, который мог бы наложить запрет на обнародование величайшей тайны бывшей правящей династии: почему погиб наследный принц Рудольф?

Странное дело — спустя три десятилетия люди вдруг почувствовали, что смерть Рудольфа была сигналом (ах, понять бы его вовремя!), первым подземным толчком надвигающегося землетрясения, а тайна его смерти заставляет искать ключ к еще большей загадке: почему погибла монархия? Почему исчез весь связанный с нею мир? Ведь в глазах поколений, потрясенных войной и революциями, лишенных привычного уклада жизни, крова, куска хлеба, тот, прежний мир трансформировался в "добрые старые времена", в надежный оплот безопасности, в эпоху устойчивой золотой кроны. Так какова же истина применительно к смерти Рудольфа? Какова истина о монархии?

Ответ: два деревянных креста (один побольше, другой поменьше), трогательно склоненных друг к другу, в противовес другой образной метафоре эпохи — выстроившимся прямехонько, как по стойке "смирно", крестам над солдатскими могилами (или, как их называли, "захоронениями героев"). Вместо лиц — символы, концентрат, где не различить составных элементов. Вполне вызревшая иконография свидетельствует о том, что миф уже готов. Трагические герои, пожертвовавшие жизнью: солдаты — во имя отечества, Рудольф (и, конечно, Мария) — ради любви. Кто осмелится подвергнуть эту истину сомнению, ведь все здесь ясно как божий день! Сила банальности неодолима: погибшего в проигранной войне солдата, застывшего со штыком наперевес, она превращает в героический монумент, а принца, при жизни витающего в золотой дымке недосягаемо божественного величия, — в простого смертного, который если и не сумел достойно прожить, зато умер — из любви! — как… "Умер, как портняжка-подмастерье", — с горечью сказал якобы Франц Иосиф, узнав правду. Это и была великая тайна Габсбургов.

Неужели весь секрет в этом? Неужели из-за этого рухнула монархия?

О нет, какое там! Мы просто призадумались над мифом о Рудольфе. Попытались себе представить, как могли читать "Майерлингскую трагедию" в Будапеште 1921 года, уже по большей части населенного людьми, которые ходили в коротких штанишках или вовсе не успели появиться на свет, когда наследник прострелил себе голову. "Как портняжка-подмастерье", — думал обманувшийся в своем наследнике император, который, как явствует из его слов, не слишком четко представлял себе, как умирали портные. Их чаще всего уносила в могилу чахотка, а если удавалось пережить даже чахотку, то свое смертное дело довершал осколок шрапнели на Добердо. Любовь до гроба, самоубийство на пару — какой королевской роскошью, должно быть, все это представало! Совсем как в романе!

Разочарованный императорский отпрыск во имя любви жертвует жизнью и империей! Душещипательно жестокий, кроваво прекрасный и трогательный роман, к тому же подлинный, ведь подлинность его удостоверяют руины империи. Вот вам, пожалуйте, прирученная, как домашнее животное, история. Рудольф, "простой смертный", фигура столь же фальшивая (но и столь же понятная!), как солдат из цемента на главной площади Шиофока; с "трагедией" наследника, стилизованной под слезливый китч, так же легко отождествиться, как с застывшей в скульптурной позе сублимированной геройской смертью. Более того, только так с ним и можно отождествиться, только так и можно понять!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Какая удача, что "майерлингская трагедия" произошла в тот период, когда фотографирование стало повседневным явлением, поэтому мы все же располагаем какими-то конкретными, осязаемыми вещами — их можно потрогать руками, увидеть глазами. Не сказать, чтобы фотография в младенческом своем возрасте была так уж "верна" действительности, но, во всяком случае, она запечатлевала не обезличенные фигуры, создаваемые по шаблонам портретной живописи, а как бы автопортрет фотографируемого или по крайней мере его представление о том, каким ему подобает (желательно) выглядеть. Во всяком случае, без этих фотодоказательств так и подмывает усомниться, что персонажи нашей истории вообще жили на свете, да еще и не так давно, ведь детство-юность наших прадедушек и прабабушек не успела уйти в необозримое прошлое, они еще здесь, в пределах семейной памяти, мы еще пользуемся изготовленными в ту пору вещами, живем в построенных тогда зданиях. Итак, давайте взглянем на фотографии, вдруг да углядим нечто существенное.

К примеру, пышногрудая дама с короной густых волос — сама баронесса Мери Вечера. Поразительно, однако в то время, когда делался снимок, — незадолго до майерлингской драмы — ей было лет шестнадцать-семнадцать. На фотографии она изображена с бриллиантовой диадемой в виде полумесяца, которая столь вызывающе сверкала у нее на голове в октябре 1888 года, когда состоялось открытие нового "Бургтеатра". (В различных мемуарах упоминается эта диадема, поскольку она до неприличия напоминала украшенные драгоценностями венцы, в которых полагалось появляться "на люди" принцессам крови в знак их высокого отличия.)

Значит, ей было всего лишь шестнадцать-семнадцать лет, сегодня она еще ходила бы в гимназию. (Точности ради заметим: и тогда ее все считали старше.) Однако Мария уже успела прославиться как "любимица общества", а следовательно, была вхожа в венские светские круги и постоянно фигурировала в газетных рубриках мод, которые были куда более пространны и содержательны, чем в наше время, выполняя примерно ту же функцию, что нынешние разделы "из жизни актеров и актрис". Что может быть более лестным для "простых смертных", чем хотя бы на уровне сплетни заглянуть в повседневную жизнь избранных, которая, конечно же, состоит сплошь из бальных увеселений, охотничьих забав, игры на скачках и демонстрации ослепительных туалетов? Но самое странное, что жизнь Марии Вечера действительно заключалась почти сплошь в этом.

"Баронесса Вечера лишила своей милости лисицу. Ну так ведь и соболя не назовешь вышедшим из моды, даже в раю его носили. И вот этот маленький, но дорогостоящий хищник нежился, свернувшись клубком, на шее баронессы все послеобеденные часы, что она провела на скачках. Зверек плотно прижимался головкой

к знаменитому округлому подбородку баронессы Мери, беззаботно свесив лапки вдоль ее спины. Маленький пушистый хищник, должно быть, очень уютно чувствовал себя, ибо так и не шелохнулся за все время забегов; его черные глазки-бусинки соперничали своим блеском с вошедшими в поговорку сверкающими жемчужными зубами его хозяйки". Такие "перлы" можно было прочесть осенью 1888 года в "Винер Тагблатт" (газете Морица Сепша, то бишь — как мы знаем — Рудольфа).

Несколько теряешься, изучая эти фотографии; на них и следа нет бурных душевных переживаний, испепеляющей любви, губительной страсти. Напротив, у нашей героини глуповатое, кукольное личико, постоянно повернутое в профиль — очевидно, чтобы выгоднее оттенить округлый, пухлый подбородок, считавшийся у нее особенно красивым. Напрасно мы стали бы искать на фотографиях и хваленую ее красоту, впрочем, последнее не стоит вообще принимать на веру, ведь женская красота в большинстве случаев результат всеобщего соглашения. Ничего определенного эти снимки нам не скажут и по поводу "мрачно горящих глаз". Если все единогласно утверждают, что взгляд ее "пылал как раскаленные угли", пусть будет так. Зато даже с расстояния в сто лет нетрудно углядеть, что модель охотно принимает титул красавицы и явно наслаждается всеми его преимуществами; Марии нравилось быть "любимицей общества". А вот о каких-либо роковых страстях или предчувствиях здесь и речи быть не может. Разве что она как бы "старит" себя (в те времена, когда молодость как добродетель или капитал еще не котировалась, точно так же поступали все, и Рудольф тоже), поскольку все ее амбиции сводятся к тому, чтобы поскорее стать истинной дамой.

Хотя графиня Лариш (помните? — "парка") пишет о Мгрии как об одной из фигур трагической скульптурной группы (налет субъективности и патина времени определенным образом сказались на ее восломинани-ях), но из уже цитированного нами и из нижеследующего описания можно представить себе, какою видели баронессу в венском обществе: "…лицо ее неизбывно живет в моей памяти. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу Мери перед собою во всей ее свежей красе. Она не была высокой, но стройная, сформировавшаяся фигура и полная грудь позволяли дать ей больше семнадцати. Кожа лица у нее была удивительно нежная, маленький, чувственный, яркий рот скрывал мелкие белые зубки — я называла их "мышиными". Никогда в жизни не встречала я таких глубоко выразительных глаз, опушенных длинными ресницами, и тонко очерченных бровей. У нее были темно-каштановые, очень длинные волосы, маленькие, изящные руки и ноги, пленительная и неподражаемо грациозная походка".

Ну а глаза? Какого цвета были у нее глаза? — так и подмывает спросить, начитавшись сих прочувствованных описаний. Однако графиня Лариш, бог весть почему, не сочла нужным просветить нас на этот счет. Так вот, глаза у Марии Вечера были голубые; но это известно нам из другого источника. Равно как и еще один факт: Мария курила! Не стоит пренебрегать даже этой мелкой подробностью, поскольку она может свидетельствовать о многом — к примеру, о свойственной подросткам экстравагантности или же об атмосфере дома, состоящего из одних женщин и напоминающего восточный гарем.

Мери глупое дитя, — отвечала из соседней комнаты Ханна, — и, по-моему, вот-вот утратит даже ту каплю рассудка, что еще сохранилась в ней.

— Ничего подобного, — дерзко парировала Мери.

— О чем это вы толкуете? — присоединилась к их разговору и я.

— Ну что ж, — сказала Ханна, проходя в комнату младшей сестры, — изволь, объясню. Хотя ты все равно не поверишь, чтобы человек был способен на такую глупость. Вообрази, моя сестричка до безумия влюблена. И в кого же? Открою секрет тебе одной: в наследника!

Ну не безрассудство ли? А ей самой и невдомек, что она выставляет себя на посмешище!

Глаза Мери засверкали, но она не произнесла ни слова. А Ханна продолжала:

— Даже ее любовь к тебе объясняется лишь тем, что ты доводишься Рудольфу родственницей. Мери вбила себе в голову, будто ты даже похожа на него! Расскажи ей, что Рудольф ест, что пьет, и она готова будет слушать тебя часами.

— Кому какое дело до того? — вызывающе спросила Мери, растягивая слова.

До чего же восхитительным созданием она была! Инстинктивно кокетлива, неосознанно безнравственна, исполнена чуть ли не восточной чувственности и наряду с этим так мила, что ее любили буквально все. Она была создана для любви, а египетские похождения Мери с английским офицером превратили ее в зрелую женщину; она уже испытала огонь страсти".

Графиня Лариш выражает свои мысли вполне в духе авторов "майерлингских романов”: вуалируя-приукрашивая истину и в то же время недвусмысленно давая ее понять.

И мы не можем не согласиться: без целомудренноиспорченной девочки "вамп” вся легенда о покончившем с собой принце гроша ломаного не стоит. Таинственность, эротика, слезы и все сметающая на своем пути страсть — эти необходимые для душещипательной истории атрибуты дает Мери. Собственно говоря, ничего более нам и не следует знать о ней.

Да и невозможно, даже если бы мы захотели. Ведь предметом горячих споров служит даже такой вопрос: каким же образом удалось ей в конце концов сблизиться с принцем? — ясно, что ответственность за всю трагедию падает на того, кто познакомил, свел их друг с другом. Мать Марии в своих мемуарах, рассчитанных на венский круг знакомых и напечатанных тиражом всего в несколько сот экземпляров (да и то беспощадно конфискованных), обвиняет в сводничестве графиню Лариш — и не без оснований (как мы увидим в дальнейшем), ведь последние месяцы именно она устраивала встречи, она прикрывала любовные свидания (точнее здесь не выразиться!), прибегая к мелкой и крупной лжи, поскольку бдительно охраняемой барышне из приличной семьи вряд ли удалось бы в одиночку, без присмотра, разгуливать по городу.

Графиня Лариш, естественно, снимает с себя ответственность — в ее воспоминаниях то и дело об этом говорится. По ее утверждению, девушка сама сделала решающий шаг: написала Рудольфу письмо, где объяснилась ему в любви и попросила о свидании. Графиня была ошеломлена, узнав о развитии событий, и с горечью обвиняет себя лишь в том, что не предугадала трагического исхода и не забила тревогу, предупредив семью. Что касается "ошеломления", то тут графиня наверняка преувеличивает, да и то задним числом: вся венская аристократия (в том числе и неугомонная баронесса Вечера-старшая, всего лишь два года как овдовевшая, но еще совсем не старая — каких-нибудь лет сорока!) во главе с принцем Рудольфом вела весьма свободный образ жизни. Рудольф частенько получал от дам лестные предложения (и под хорошее или, наоборот, под плохое настроение иной раз и пользовался ими), ведь наследный принц был магнетической фигурой, восходящей звездой, избранником божиим — надежда будущего, воплощение чаяний, кумир тайных воздыханий и нескрываемо пылких чувств. Да что там, в свое время даже у предшественника Франца Иосифа, известного своим слабоумием Фердинанда, и то находились поклонницы.

*

Однако страсть юной Мери к Рудольфу, похоже, выходила за рамки обычной любовной привязанности, она словно бы выражала общественные амбиции целого класса — буржуазии, оперившейся в монархии благодаря экономическому подъему, буржуазии не австрийской и не венгерской, а уже австро-венгерской. Этот вроде бы не пустивший глубоких корней новый класс, продвигаясь гигантскими рывками, овладел — в полном смысле этого слова — страной, империей. Нувориши строят железные дороги, они селятся на "императорских", то есть носящих имена эрцгерцогов и эрцгерцогинь проспектах сплошь по всей монархии — от Пешта, Кракова, Праги и даже Черновиц до их общего прототипа — венской Рингштрассе с ее наемными особняками; нувориши приобретают себе ранги и звания (по меньшей мере тайного советника), а их супруги осваивают еще не так давно считавшуюся аристократической привилегией моду, которая благодаря этому из чудачества и причуды вмиг превращается в крупнопромышленное предпринимательство, в неотъемлемый атрибут образа жизни целого класса — символ успеха, денег и власти. Но добиться истинной власти им все же не удается; они лишь нацепили на себя маскарадные костюмы и, опьяненные собственными успехами, кружатся в венском вальсе.

У Мери Вечера в генах был заложен инстинкт продвижения вверх. Это неимоверно яростное честолюбие было унаследовано ею как по отцовской, так и по материнской линии; оно и соединило обоих прадедов — менялу из Смирны и братиславского сапожника, которые, конечно же, при жизни никогда не встречались и лишь издали любовались сиянием императорской власти.

В те десятилетия, когда в свете заманчиво новой науки евгеники большое значение придавалось происхождению — короче говоря, крови, — выискивая предательские предзнаменования или, можно сказать, перст биологической судьбы, усердные исследователи майерлингской истории до мельчайших подробностей изучили родословное древо персонажей драмы, и благодаря этому мы лучше знаем предков Марии, чем ее самое. Пусть у нас получится очередное отклонение в сторону, но стоит, пожалуй, не без пользы и урока для себя, наспех познакомиться с этими предками. Ну и по ходу дела призадуматься над тем, скольким случайностям и закономерностям (исключениям и правилам) пришлось соединиться, для того чтобы произошла майерлингская трагедия, а также и над тем, сколь бесстыдно история пользуется в своей работе типичными, можно сказать, банальными ситуациями и фигурами.

Ну так вот. Сын братиславского сапожника, дед Мери по отцовской линии, был человеком уже вполне образованным; в 1848–1849 годах он занимал пост имперского комиссара в своем родном городе, и в том, что Братислава не свернула с верноподданнического пути, немалая и его заслуга. Он отличился применением энергичных мер (понимай: отправкой на виселицу евангелического священника Павла Разги[4]), в короткий срок положивших конец народному брожению. После восстановления порядка Франц Иосиф предложил выгодный пост и орденскую награду своему стойкому приверженцу, однако имперский комиссар Вечера, сославшись на то, что ему не хотелось бы еще более настраивать против себя население города, скромно, однако же весьма дальновидно взамен всех предложенных почестей испросил всего лишь стипендии для самого способного из своих сыновей, Альбина, который таким образом стал слушателем венской дипломатической академии, а по окончании учения — дипломатом, то есть членом привилегированнейшей касты того времени, куда удавалось пробиться лишь аристократам крови. Правда, к сорока годам, после четырнадцати лет карьеры, он дослужился лишь до скромной должности секретаря в константинопольском посольстве, но, вероятно, и этот ранг был достаточно заманчив, для того чтобы неимущий Альбин Вечера дерзнул просить в жены Хелену Балтацци — как пишет он сам, обращаясь к императору за разрешением на брак, "самую богатую девицу в Константинополе", да еще и завидной молодости — неполных семнадцати лет.

Этой женитьбой Альбин Вечера, в сущности, и свершил свое предназначение; неприметный, страдающий болезнью сердца человечек, бледной тенью кочует он с супругой и разрастающимся семейством из посольства в посольство, пока — в назначенный срок — не получает малый крест ордена святого Иштвана и прилагающийся к нему титул барона. Тем самым он сквитал свой долг перед супругой и судьбой. Таким образом Альбин Вечера (сколь ни гротескно это звучит) стал венгерским дворянином и с этих пор писал свою фамилию не Vetsera, a Vecsera, на венгерский лад, и сыновьям своим дает при крещении имена Ласло и Фери (sic!). (Один из них еще мальчиком станет жертвой пожара в венском "Бургтеатре", а второй погибнет в 1916 году на русском фронте.) Барона Альбина за два года до смерти его дочери Мери, в бытность его послом в Александрии, унесла сердечная болезнь; там же он и похоронен.

Хелена была последней из отпрысков Балтацци, кто еще удовольствовался баронским титулом (к тому же тогда лишь в перспективе); младшие братья и сестры Балтацци (всего их было девятеро) уже не соглашались на титулы меньше графского. Такие замашки как нельзя лучше свидетельствовали о росте престижа и богатства главы семьи. Фемистокл Балтацци был банкиром; звание это (в условиях Турецкой империи) являлось столь же растяжимым по смыслу, как и звание "финансовый советник", которое прилагалось к имени прадеда Балтацци. Представители этого рода из поколения в поколение попросту занимались тем, что делали деньги. Прадед Марии арендовал у казны — вкупе с прочими привилегиями — право взимать пошлину за пользование мостом в Галату[5], а дед был негласным компаньоном венской фирмы Ротшильдов во всевозможных подрядах, связанных со строительством железных дорог.

Звучащая на итальянский лад фамилия Балтацци по-турецки означает "дровосек", так называли истопников сераля, что, однако же, в средние века означало вовсе не тривиальную физическую работу, а звание вроде, скажем, конюшего при европейских дворах; должность эта была весьма доверительного свойства и облекала куда большим влиянием, чем можно предположить. Кстати, в родословной Балтацци и фигурирует некий мифический предок, который некогда, в восемнадцатом столетии, якобы и вправду состоял истопником при султане. Но скорее всего Балтацци происходили от итальянцев, прижившихся в Греции, или, может, из армян, как поговаривали в Вене, хотя родословная, восходящая к 1450 году и к Венеции, как правило, столь же сомнительна, сколь и графский титул, вдруг возникающий на какой-либо ветви фамильного древа.

Не гадая попусту, перейдем к тому моменту, когда зачисленные в различные австрийские военные академии юноши Балтацци со звучными именами Александр, Гектор, Аристид и Генри уже были титулованными особами. Фемистокл Балтацци — как и братиславский Вечера — оказался человеком дальновидным: он приобрел австрийское гражданство (как?) и принялся методично переправлять семью и имущество за пределы рушащейся султанской империи. Его отпрыски — все как один с оливково-смуглой кожей, черноволосые, лилипутского росточка, — каждый согласно своему рангу, получили супруг и супругов из обнищавших аристократических австрийских или мадьярских родов и по два миллиона крон на нос (баснословная сумма!) из отцовского наследства, чтобы на новой родине на них не смотрели свысока.

*

И все же их не спешили принять в новую среду. Мужским отпрыскам Балтацци удалось проникнуть в высшие круги лишь обходным путем, через Англию, и лишь после того, как Кишберу, их и поныне легендарному скакуну, посчастливилось выиграть в английском дерби — знаменитейшем из всех видов скачек, — а обладатели фаворита удостоились чести познакомиться с принцем Уэльским. Такая рекомендация значила в Вене побольше, чем сказочные два миллиона. Она позволила братьям вступить в жокей-клуб (в саду которого в 1916 году Гектор пустит себе пулю в лоб, чтобы уладить последний в своей жизни карточный долг), обеспечила им дружбу с подлинными аристократами, через которых можно было попасть в Гёделлё на охоту с борзыми и даже получить приглашение на королевские лисьи охоты в Капосташмедере. Балтацци, от природы жокейского роста, все были превосходными наездниками, а искусство верховой езды являлось немаловажным достоинством в империи, где королева-императрица считалась лучшей наездницей в стране. Так что не было для статуса ничего важнее, чем собственная конюшня со скаковыми лошадьми.

С нижних ступеней общественной лестницы (и даже со средних) эти достижения Балтацци выглядели пределом мечтаний. Для молодого Артура Шницлера[6], который пока еще корпит над медициной, а пьесы пописывает лишь втайне, "Генри Балтацци — недосягаемый идеал". С завистью и вожделением следит он за своим кумиром в саду ресторанчика в Пратере, когда тот в компании приятелей обедает после скачек за соседним столом. Впоследствии Генри Балтацци послужит прототипом графа в "Хороводе".

Но зато с верхних ступеней (с высот истинного величия) клан Балтацци являл собою не столь завораживающее зрелище; при дворе, где тщательно блюлись ранги, иерархия и исповедовались незыблемые принципы касательно общественного положения личности, упорное и безоглядное стремление Балтацци вскарабкаться наверх вызывало лишь неудовольствие и подозрительность. Ведь представители этой фамилии перепробовали все способы — и во всем превзошли меру. Картежничали и проигрывали больше истинных аристократов, лучше кого бы то ни было скакали верхом, а их конный завод соперничал со знаменитыми заводами в Липицце и Баболне. Баронесса Вечера приобрела себе особняк в посольском квартале по соседству с дворцами Шварценберга и Меттерниха, а это тоже не шутка.

И все же Балтацци не удалось одолеть общественные барьеры, хотя они и перепробовали буквально все средства, и не совсем безуспешно. "О ее связи с эрцгерцогом Вильгельмом и князем Эстерхази знал весь двор. Никто ее особенно не жаловал, в свете скорее побаивались ее, поскольку обо всех скандальных историях, как мелких, так и крупных, ей было известно все досконально". Такую характеристику матери Марии, баронессе Вечера, дает уже упомянутый нами граф Монц, советник германского посольства. А в дневнике одной из придворных дам Елизаветы — столь же опасно всеведущей графини Фештетич — о Балтацци читаем следующее: "Сними надлежит вести себя очень осмотрительно. Люди они умные… все как один с завлекательными, красивыми глазами… Но уж очень пронырливы, не лежит у меня к ним душа. И в спорте горазды, и в седле куда как ловко держатся, да вот не нравятся они мне".

Балтацци, с небрежной элегантностью рассиживающие в ресторанном саду, постоянно били дальше намеченной цели. В своем необузданном усердии они всегда стремились урвать слишком большой куш. Гектор демонстративно добивался расположения Катарины Шратт, не желая довольствоваться меньшим, хотя считалось неприличным показывать, что тебе известно об отношениях актрисы и императора, впрочем не являющихся тайной; да и вообще актрисе место на сцене, а богатому графу — в зрительном зале. Но граф Балтацци в своей бестактности дошел прямо-таки до фамильярничанья, галантно предложив актрисе выбрать себе для утренних прогулок скакуна из его чистокровных лошадей. Однако бдительный Франц Иосиф был начеку. "Во-первых, я вовсе не уверен, достаточно ли смирны для тебя эти лошади, — писал он Катарине Шратт 7 июня 1888 года, — к тому же и репутация означенного господина отнюдь не безупречна”. Францу Иосифу и это было известно.

И все же искусство верховой езды во многом помогало; верхом на лошади порою удавалось перепрыгнуть через пропасть имущественных и ранговых различий. Так и Хелена Вечера, будучи прославленной наездницей, получила приглашение — по крайней мере однажды — на охоту в Гёдёллё, где придворная аристократия держалась свободнее. Баронесса Вечера не замедлила воспользоваться случаем. "Ужас, что выделывает эта женщина с Рудольфом! — якобы жаловался графине Фештетич Франц Иосиф. — Все время скачет за ним следом, не отставая ни на шаг. А сегодня даже вручила ему какой-то подарок". Подарила она ему серебряный портсигар-узнаем мы, как и император, от всезнающей графини, — на котором даже было выгравировано ее имя: "Хелена". Более того, в портсигар баронесса вложила свернутое трубочкой послание, где (если это правда) было написано: "Завтра утром в половине двенадцатого у меня". Хелена, как и все Балтацци, тоже претендовала на самый крупный приз.

В период короткого (предположительно) романа между юным, еще неженатым наследником и матерью Марии Вечера самой Марии было семь лет. И все же девочка, тогда еще не вошедшая в пору отрочества… — чуть ли не само напрашивается начало следующей фразы; однако, из сколь дешевого материала ни строилась бы "майерлингская трагедия", все же костяк ее не настолько примитивен. Во всяком случае, в центре одного из возможных вариантов действительно находится Рудольф — сказочный рыцарь, вожделенный объект любовных и социальных амбиций всех трех женских персонажей истории. Окутанный алеющей дымкой жестокий эротический роман, в котором мать, дочь и влюбленная сводница соперничают меж собой из-за байронически пресыщенного, бледного, утомленного жизнью принца — соперничают ради поцелуя смерти, ведь наградой победительнице послужит любовное воссоединение в смерти, высшее наслаждение, багрово-черные объятия Эроса и Танатоса. Ну как тут не содрогнуться!

И все же и впрямь не исключено, что Мария унаследовала не только мечтательно-восторженный взгляд устремленных горе дивных голубых глаз, не только само-уничтожающую, свойственную имперским буржуа жадную устремленность наверх, но и конкретный образ, олицетворяющий сии устремления. С безграничной самоуверенностью семнадцатилетних девушек, обращающихся к знаменитостям за автографом, Мария знает, что в беспрерывной императорской оперетте, разыгрываемой в декорациях охоты, балов и скачек, она призвана спеть основной любовный дуэт с тенором. Где уж ей было удовольствоваться претендентом на португальский трон, которого остепенившаяся баронесса Вечера, трезво взвесив все за и против, присмотрела для дочери. Графиня Лариш поперхнулась от удивления, когда услышала, с каким безразличием отзывается Мария о принце Браган-це. Какая дерзость! Да что она о себе воображает, эта девчонка! Ведь Браганца и в самом деле не прочь на ней жениться, а в его жилах, что ни говорите, течет королевская кровь!

Конечно, в графине Лариш говорит своего рода ревность, ведь когда-то она тоже была влюблена в Рудольфа, да, пожалуй, и сейчас его любит. Только ей не удалось добиться своего; не помогло и то, что она была любимой племянницей Елизаветы, ее в два счета выдали замуж и спровадили подальше в чешское поместье супруга, дабы она не мутила воду вокруг Рудольфа…

Однако не позволим нашему сюжету ускользнуть в этом направлении; о графине, прожившей печально долгую и полную превратностей жизнь (она скончалась лишь в 1940 году, в аугсбургской богадельне — какая судьба!), у нас еще неоднократно пойдет речь, а пока что уместнее вернуться к фактам, если вообще можно считать фактами неточные сведения, какими мы располагаем в преизбытке. Однако же, прежде чем углубиться в их истолкование, спешу предупредить: того, кто непременно желает узнать "истину", ждет разочарование. Вместо одной-единственной, абсолютно верной истины нам придется довольствоваться несколькими. И тут лишь слабым утешением послужит вывод, что в конечном счете подойдет любая из них. Ведь развязка каждой из этих историй одинакова.

*

Мы остановились в своем повествовании на том, что юная баронесса послала (вроде бы) анонимное письмо наследнику: она, мол, влюблена в него и жаждет с ним познакомиться. Если Рудольф согласен встретиться с ней, пусть ответит "poste restante"[7].

Это произошло, по всей вероятности, в октябре. 21 августа 1888 года Рудольф отпраздновал свое тридцатилетие — отнюдь не в радужном настроении, как выясняется из письма к Морицу Сепшу, тому самому, единственному другу и политическому единомышленнику:

"Тридцатилетняя годовщина — поворотный пункт в жизни человека, к тому же не очень приятный. Эта дата напоминает о том, сколько лет уже прожито, пусть с большей или меньшей пользой, но все же без истинно великих деяний и подлинных успехов. Мы живем в медли-тельный, застойный период. Кто скажет, долго ли еще это продлится?.. Ведь с течением лет я старею, теряю бодрость тела и духа. Будничная жизнь перемалывает меня своими жерновами без остатка. Это вечное ожидание, в котором проходит моя жизнь, постоянная готовность действовать, когда наступит наконец пора реформ, вытягивают из меня все силы…" И с этим вялым, разочарованным в жизни тридцатилетним старцем столкнула злая судьба юную, восторженную девушку!

Пусть такое настроение всего лишь сплин, либо отклик иссякающей уверенности в себе у приверженца политической партии, вынужденной таиться во внутренней эмиграции, либо первый вестник срыва перегруженной, капризной нервной системы, для нас во всяком случае это полезная подсказка, объясняющая, почему ответил Рудольф на анонимное письмо. (Если, конечно, оно было анонимным и если вообще было написано, хотя, впрочем, не исключено…) Наследник томился скукой. Ему надоел император, надоел статус наследного принца, прискучила видимость существования, которое он вынужден принимать за подлинную жизнь. "С. ль я хотел на этот престол, — якобы говорил он, — пускай Фердинанду достается".

Зато влюбленная женщина — это вам не журавль в небе, особенно если сама просится в руки.

И Рудольф ответил незнакомке: каждой ночью от двенадцати до часу ее будет ждать карета на углу Марокканергассе и Салезианергассе (там находился особняк Вечера). Если Марии удастся сбежать из дому, она знает, что ей делать.

После трагедии в Майерлинге полиция допросила Йозефа Братфиша, личного кучера наследника, верного сообщника и курьера, посвященного во все интимные дела хозяина; вместе с черной каретой без номера — не зарегистрированной в официальном списке транспортных средств — он в любое время суток находился в распоряжении своего господина, готовый выполнить любое его поручение. Так вот, в изложении Братфиша события выглядят несколько иначе:

"Он сообщает, что более трех месяцев знал в лицо баронессу Вечера и, когда встретился с ней впервые, баронесса села в его карету в обществе графини Лариш. Ему помнится, что в общей сложности он раз двадцать отвозил баронессу в Бург. Не раз случалось ему по ночам ожидать на Марокканергассе, чтобы оттуда доставить баронессу в Бург. По общему моему впечатлению, на слова Йозефа Братфиша можно положиться, его показания правдивы".

Подпись: "Барон Краус". Начальник венской полиции.

Ну что ж, пойдем дальше. Мария выманила у привратника — отца своей горничной — ключ от ворот особняка и однажды октябрьской ночью тайком выбралась из дому как была: в домашних туфлях, шлафроке поверх ночной сорочки, наспех набросила пальто, зато тщательно укрылась под вуалью — и, добежав до угла, вскочила в поджидавший там фиакр. Братфиш, судя по всему опытный в устройстве подобных дел, ни словом не обмолвился и не обернулся назад, лишь дернул поводья, и лошади тронулись. Затем, бог весть по какому знаку, снова остановились, из темноты вынырнул наследник и сел подле девушки.

Так описывает историю знакомства графиня Лариш — якобы со слов Марии. Но это вовсе не значит, что так оно и было на самом деле. Принц Уэльский, к примеру, утверждает, что в чайном павильоне ипподрома во Фройденау именно он представил Рудольфа Марии, которую знал еще по Англии как племянницу Балтацци, выигравших дерби. Зато баронесса Вечера в своих воспоминаниях все бремя ответственности возлагает на графиню: та, дескать, самолично передала пресловутое письмо Рудольфу с соответствующей рекомендацией на словах, а вскоре после этого доставила в Бург и самое девушку.

Все это не меняет факта романтических ночных поездок — Братфиш вряд ли говорил неправду. Да и поездки эти вовсе не оставались глубокой тайной, как можно бы подумать и как, наверное, думали Рудольф и Мария. При первых неуверенных слухах о смерти наследника дотошные репортеры ринулись на Салезианергассе (одного из них полиция даже задержала, поскольку он выдавал себя за детектива) — значит, пресса знала, где вынюхивать, — а потолковав с местными лавочниками и порасспросив официантов из ресторанчика напротив особняка Вечера, газетчики дознались и о карете без номера. Незарегистрированная черная карета была, надо думать, не менее приметна, чем придворная коляска с гербом. Ну а Братфиш являлся персоной общеизвестной, и каждый, кому не лень, мог узнать, что он доверенное лицо самого наследника.

Итак, с помощью графини Лариш или без нее, но отношения между принцем и Марией развивались своим чередом. Баронесса Вечера в своих мемуарах шаг за шагом восстанавливает ход событий на основании писем, которые Мария писала какой-то берлинской приятельнице (возможно, бывшей своей гувернантке?), а та, испытывая после смерти девушки угрызения совести, переслала всю пачку матери. В письмах только и разговору что о Рудольфе, словно они задуманы были как документы для будущего дознания:

"Я не в состоянии жить, если не вижу его, если не могу говорить с ним. Не трудитесь наставлять меня, дорогая Гэрмина, я и без того знаю: все, что Вы скажете, хорошо и верно, но я не могу поступать иначе. У меня всего две подруги: Вы и Мари Лариш. Вы радеете о счастье моей души, она печется о ее погибели".

Жаль, что эти важные письма известны лишь в изданном виде, оригиналов никто не видел. Во всяком случае, они свидетельствуют о том, что Марии очень ловко удавалось обвести мамашу вокруг пальца: например, вымоет голову перед балом, а поскольку волосы у нее были густые и длинные — предмет восторга всей Вены, — то куда уж тут ехать на бал… зато с мокрой головой она убегала к Рудольфу на свидание. Но если ничего лучшего не удавалось придумать, то и легкая мигрень могла сгодиться. Или — как, скажем, 11 декабря, когда в "Опере" первым спектаклем вагнеровского цикла давали "Сокровища Рейна", — достаточно было заявить: "Терпеть не могу Вагнера!" И лишь только баронесса Вечера с дочерью Ханной отбыли в "Оперу", Мария, прокравшись через калитку, выбежала на угол Марокканергассе, где в укромном местечке, подальше от газовых фонарей, поджидал Братфиш. Проехав несколько перекрестков, карета замедлила ход, вскочил Рудольф, занял свое место подле Марии, и они покатили в Шёнбрунн. В холодной декабрьской ночи прогуливались они по дорожкам огромного парка — наверняка рука об руку, шепча друг дружке на ухо упоительные игривые пустячки — и задумчиво следили за легкими облачками пара, вырывавшимися при дыхании. А к тому времени, как маменьке с Ханной вернуться из "Оперы", Мария как ни в чем не бывало уже дожидалась их дома.

Сцена в высшей степени приторная, но это еще полбеды; больше смущает другое обстоятельство: Рудольф, как известно одержимо поглощенный делами, выше головы занятой, почему-то всегда оказывался свободен и, изнывая от любовного томления, часами выжидал неподалеку от особняка Вечера, когда Мария — в зависимости от обстоятельств и потому без предупреждения — появится из ночи в карете Братфиша. Но в конце концов и это всего лишь мелочь, так что не станем задерживаться на ней.

Ясно, что без сообщников тут не обошлось. Вопрос лишь в том, не были ли посвящены в тайну и другие лица, помимо классически предназначенной для этой роли горничной и графини Лариш.

Если воспринимать эту историю всерьез, то мы вынуждены заподозрить и баронессу Вечера; правда, еще и Лариш делает все от нее зависящее, чтобы очернить мать Марии, баронесса же всеми силами стремится оправдаться перед лицом не высказанных вслух, но наверняка втихую круживших по городу обвинений.

И в самом деле трудно вообразить, чтобы именно баронессе Вечера, знавшей про темные делишки всех и каждого, не было известно то, о чем догадывался даже местный бакалейщик! Неужели никто не довел до ее сведения — скажем, хотя бы из злорадства — пикантную сплетню?

Помимо непомерного честолюбия (или это был бы для дочери сомнительный статус — любовница наследника, соперничающая со Стефанией?) у баронессы Вечера могла быть и другая причина снисходительно относиться к этой завязавшейся любовной интриге. Как выяснилось впоследствии, образ жизни семейства Вечера с катастрофической быстротой рассеивал вывезенные из Стамбула миллионы, и для устройства выгодной партии весьма пригодилось бы императорское содействие, причитающееся эколюбовнице. Правда, эта идея в духе восемнадцатого столетия не очень вязалась с нравами императорского двора, где сам император до смерти хранил верность единственной своей любовнице, но ведь и Балтацци, да и Рудольф там тоже были не ко двору. Равно как и Елизавета, и ее племянница графиня Лариш, за какие-то услуги принявшая от Рудольфа те семьдесят тысяч крон (а по утверждению премьер-министра, и все сто пятьдесят), которые после смерти наследника не досчитались в его письменном столе (вкупе с шестьюдесятью тысячами, полученными Мици Каспар) из суммы в триста тысяч, одолженной Рудольфу несколькими днями раньше банкиром бароном Хиршем. Если за услуги сводни, то вроде бы слишком щедро, скорее это похоже на окончательный расчет. Но как отступное сумма маловата. Во всяком случае, есть основания предположить — да и графиня (впрочем, внушающая сомнительное доверие) намекает на то же, — что в январе Рудольф уже был не прочь избавиться от Марии, но не сумел этого сделать. Маркиз Бэкем, министр коммерции, перлюстратор всех телеграмм Габсбургов, рассказывал в узком семейном кругу (где также сыскался тайный любитель вести дневник), что, судя по телеграммам, для Рудольфа под конец стала весьма обременительной эта затянувшаяся связь.

Но тогда — если маркиз Бэкем сказал правду — Рудольфа коварным образом завлекли в сети. История может быть подана и так, тогда и концы с концами сойдутся, вот только одна неувязка: Мария все же умирает в финале. Этот факт, к сожалению, некуда приткнуть. Дабы избежать неразберихи, мы вынуждены будем предположить, что не мать, а сама Мария оказалась не посвященной в коварные планы или же о преднамеренном двойном самоубийстве и речи не было, а Рудольф попросту убил девушку (что, в сущности, так или иначе правда) в порыве отчаяния либо досады, хотя для такой версии нам пришлось бы несколько перекроить уже сложившийся облик мягкотелого, склонного к декадентству светского льва.

К сожалению, нет никакого прока в том, что мы знаем все подробности и даже больше, чем нужно: "истина" просачивается сквозь уйму этих мелких деталей, словно выплеснувшаяся вода, мгновенно уходящая в сухой песок.

Давайте все-таки после этого малоутешительного вывода обратимся к нашим "документам", словно бы нарочито подсунутым нам подлинными авторами истории. Итак, вернемся к ней, к этой истории, тем более что прекрасная и романтическая любовь пока что не только не кончена (пулей или разрывом), но еще и не достигла своего расцвета; она, как принято выражаться в таких случаях, напоминает нераскрытый бутон.

*

"Сегодня Вы получите от меня письмо, полное счастливых излияний, — сообщает Мери своей наперснице в Берлин в очередном, не датированном, как и прочие, послании, — ибо сегодня я побывала у него. Мари Лариш заехала за мною под тем предлогом, что мы вместе отправимся в город за покупками. Первым делом мы поехали в салон "Адель " сфотографироваться — конечно же, для него, а оттуда к заднему входу в "Гранд-отель", где нас уже поджидал Братфиш; мы сели в карету и, спрятав лица в боа, галопом понеслись в Бург.

За маленькой железной дверцей нас ждал старый слуга. По темным лестницам, через лабиринт комнат и коридоров он подвел нас к какой-то двери, а там остановился и пригласил войти.

Когда мы вошли, прямо над головой у меня пролетела какая-то черная птица, по-моему ворон, а из соседней комнаты послышался голос:

— Прошу пожаловать, любезные дамы. Я здесь.

Мари ввела меня в соседнюю комнату и представила ему, и мы тут же пустились в непринужденную, как принято в Вене, беседу. Наконец он произнес:

— Прошу прощения, но мне необходимо минуту переговорить с графиней наедине!

И оба вышли из комнаты.

Я тем временем огляделась вокруг. На письменном столе лежали револьвер и череп. Я взяла череп в руки и стала разглядывать его со всех сторон. Тут вдруг отворилась дверь, и вернулся он. Подошел ко мне и выхватил у меня череп. На лице его отразились испуг и тревога. Когда я на это сказала, что черепов вовсе не боюсь, он улыбнулся…"

Попробуй-ка реши, можно ли принять этот отчет за достоверный. Потайные ходы, тайное свидание, череп, револьвер. Вроде бы многовато этой таинственной театрализованности, а тут еще черная птица, пугающая робких посетительниц! Но не будем забывать, что сама эпоха требовала театральности. По свидетельству фотографий, Рудольф обставил свои апартаменты предметами, вывезенными им из путешествия по Ближнему Востоку, и его кабинет, декорированный пальмами, резными скамеечками, восточными коврами и шелковыми драпри, более всего напоминал гарем турецкого паши. Мария об этом даже не упоминает в своем письме; по всей вероятности, необычность обстановки не бросилась ей в глаза: ведь тогда почиталось за обыкновение гостиную любого мало-мальски приличного буржуазного дома обставлять, подо что-либо маскируя.

"Поклянитесь, что никому не скажете об этом письме: ни Ханне, ни маме; потому что, если они об этом узнают, у меня не будет другого выхода, кроме как убить себя".

Выходит, перед нами не легкое, фривольное похождение, а трагедия и предчувствие смерти с первой же минуты. Мери знает о своей участи — и ставит о ней в известность других, сама же, крепко зажмурясь, покоряется волнам страсти, влекущим ее в роковой омут! Что это значит — "убить себя'?

Как ни толкуй мы эти письма, не вписываются они в общую картину — уж слишком "литературны", и дурных предзнаменований тут больше, чем нужно. Невольно напрашивается подозрение: не задним ли числом они были написаны?

И все же письма эти могли быть подлинными — по крайней мере часть из них, — поскольку в одном месте читатель сталкивается вдруг с такими неожиданными строками: "…я с удовольствием подарила бы тебе какое-нибудь из его (то бишь Рудольфа) писем, но Мари Лариш тотчас отбирает их у меня, говоря, что мы должны быть очень осторожны''. Эта фраза проливает настолько яркий свет на внутренние взаимоотношения этого странного (любовного?) треугольника, что мы склонны принять ее за доказательство подлинного существования всей связки писем, которые никто из посторонних никогда не держал в руках.

(Или мы ошибаемся — и единственная цель и смысл этой фразы сводятся к тому, чтобы объяснить, куда девались бесследно пропавшие письма Рудольфа?)

Как бы то ни было, но, если и дальше развивать историю в этом направлении, следует примириться с тем, что Мария с одинаковым пылом принимает и любовь, и смерть (ведь любовь тем и хороша, что безнадежна), и сопоставить эту кокетливо-жеманную жажду смерти с волнующей остротой запретных любовных похождений, на которые отважилась сия несовершеннолетняя, но довольно ветреная дама. В конце концов, ведь Рудольф тоже постоянно заигрывает со смертью, искусственно (с помощью алкоголя? наркотика?) возбуждаемыми предчувствиями смерти драматизирует свою пресную жизнь; без выложенного на стол (чтобы щекотать нервы? предостерегать?) заряженного револьвера он, пожалуй, и не ощущал бы, что еще жив: важнейшее доказательство жизни заключается в том, что с нею можно расстаться. Что можно самому ее завершить — красиво, эстетично. Финальной арией, как на сцене. Легким и элегантным жестом. Череп — столь же неотъемлемый атрибут исполняемой им в жизни роли, как декорации турецкого гарема, одинаково подходящие для любовных свиданий и официальных аудиенций.

Однако вернемся к Марии.

"Мари Лариш уехала, и я не могу видеться с ним. Я сгораю от тоски и едва могу дождаться дня, когда графиня вернется. Все считаю часы, ведь с тех пор, как я познакомилась и поговорила с ним, моя любовь лишь усилилась. Днем и ночью думаю лишь об одном: как бы его вновь увидеть. Но без Мари это невозможно".

Да, письма явно, более того (нам трудно подавить свои подозрения) — слишком уж явно обвиняют графиню Лариш, а следовательно, реабилитируют баронессу Вечера (которая предала их гласности). Однако за неимением других доказательств случившегося мы вынуждены принять выстраиваемый по ним ход событий, хотя и он является всего лишь результатом целого ряда допусков, ведь письма, как мы уже упоминали, не датированы.

Первое свидание — согласно подписи на оборотной стороне фотографии, выполненной в художественном салоне "Адель", — состоялось 5 ноября 1888 года. Конечно же, совершенно излишне упоминать, что оригинал фотографии утерян, а уничтожить пластинку негатива распорядилась еще сама Мария. Поистине, драматических жестов в этой истории хватает с избытком.

Итак, 5 ноября, скорее всего с помощью графини Лариш, состоялось свидание (или знакомство?) на четвертом этаже Бурга, в прежних холостяцких апартаментах Рудольфа, которые он сохранил за собой и после женитьбы. В ту пору он опять в основном жил здесь — врозь со Стефанией.

Свидание состоялось, и касательно цели, смысла и дальнейшего развития завязавшегося здесь знакомства не возникало сомнений ни у кого из всей троицы. Да что там, это было ясно даже Нехаммеру, старому лакею, который провел дам к своему господину в обход оживленных лестниц и коридоров Бурга запутанным, сложным путем, специально разработанным для таких интимных посещений.

Но, сколь очевидной ни была ситуация, при свидании — утверждается в письмах — не произошло того, что по логике вещей должно было произойти. Вместо этого начался какой-то странный — учитывая предыдущую жизнь и темперамент действующих лиц — роман, платонический, но тем более пылкий (забавы ради? всерьез? из озорства или в угоду изощренной чувственности?), отложенный на "потом" или, во всяком случае, приторможенный, но при этом подогреваемый таинственностью: ночные поездки в карете под тихий посвист Братфиша, послеполуденные свидания украдкой в отдаленных, заброшенных аллеях Пратера, обмен жгучими взглядами в "Опере", жаркие прикосновения ладоней, шепот.

Чего же ради? И как сопоставить эти несуразности с показанием Братфиша (которому, по словам барона Крауса, можно верить), утверждавшего, что в течение трех месяцев — с 5 ноября и до последнего дня января — он по меньшей мере раз двадцать доставлял эту даму в Бург? Тут, как ни подсчитывай, выходит дважды в неделю. Или, может, поначалу реже, а впоследствии чаще? И вообще, к чему была эта заведомо напрасная таинственность?

Почему Мери вкладывала письма в конверты, адресованные лакею, и вручала их посыльному через свою горничную, дабы тот не заподозрил, кто на самом деле является отправителем, и почему Рудольф адресовал свои послания Агнессе Унгер, горничной Марии, аналогичным способом, то есть через несколько рук переправляя их в особняк Вечера? Ведь в разгар этой тайной переписки они обменивались и телеграммами, хотя Рудольф наверняка знал, что они прочитываются министром коммерции.

И что могло быть в этих письмах? О чем они могли писать друг другу? (Письма, как мы знаем, пропали бесследно.) И вообще, зачем им было переписываться, если они часто встречались? Может, они уславливались о свиданиях? Или наследник предавался любовным излияниям? Доверяясь бумаге, отлично зная, что каждый его шаг контролируется соглядатаями? Ведь как раз от них, от всевидящих глаз и всеслышащих ушей отца, он таился! От кого бы еще? Но почему именно сейчас ему вздумалось таиться? О прошлых его связях знало полгорода. К тому же Франца Иосифа гораздо больше интересовали политические связи наследника, а Рудольф и из них не стремился сделать тайну.

Как ни поверни, а практических оснований для такой таинственности не было. Баронесса Вечера — хотя она всячески убеждает читателя своих мемуаров в обратном — вряд ли была бы так уж шокирована этой связью, да и для Рудольфа разоблачение грозило разве что одной лишней галочкой, поставленной вездесущими сыщиками в графе его любовных интриг.

И все же тайна была нужна — именно она-то и была нужна в первую очередь, давая удовлетворение не хуже плотского. Какое эротическое наслаждение может сравниться с остротой игры, в которой оставляешь в дураках всю тайную полицию империи?

Но возможна и более простая, более прозаическая причина. Мы к ней еще вернемся, и тогда, к концу нашей истории, станет ясно, почему у нас вызывает беспокойство и ход развития отношений, и проблема датировки. А вообще каждую историю полагалось бы начинать с конца, ведь события, ведущие к развязке, меняют свое значение в зависимости от того, какой поворот мы избираем. Увы, это тоже в основном вопрос выбора. И нам следует выбрать объяснение двойному смертному случаю, ведь смерть сама по себе лишена смысла. Она нуждается в объяснении. А объяснения здесь нет.

Ведь нельзя же принять за таковое фразы, которые читаем в одном из писем в Берлин: "Я бы жизнь свою отдала, лишь бы видеть его счастливым! С радостью умерла бы ради него, ведь моя собственная жизнь так мало меня волнует!"

Или: "Мы условились, если свидания наши будут обнаружены, скрыться где-нибудь в потайном, никому не известном месте и, проведя наедине несколько счастли-вых часов, вместе принять смерть".

Можно ли этому поверить?

Нет.

А между тем так все и произошло — в основном так.

В одном из писем Мери рассказывает своей корреспондентке, что получила от наследника железное кольцо. Железо, как известно, символизирует верность. На кольце были выгравированы следующие буквы: I. L. V. В. I. D.T.

Мери понятия не имеет, что означают эти сокращения, хотя догадывается, что это начальные буквы какой-то таинственной (магической) фразы-символа.

Затем в следующем письме она извещает, что побывала у наследника и Рудольф расшифровал ей смысл загадочных букв: "In Liebe vereint bis in den Tod".

To есть: "В любви вместе до самой смерти". Диву даешься, с каким наслаждением предаются они жалости к себе! Какие жесты! С какой страстной прочувствованно-стью выстраивают они роли героев любовного романа!

Мария бесконечно счастлива. Делится со своей берлинской подругой еще одной тайной: она получила от него медальон, который постоянно носит на тонкой цепочке. В медальоне хранится лоскуток носового платка, а на нем капля крови — его крови. Чтобы смело можно было носить медальон, она объявила его подарком графини Лариш и не снимает даже на ночь.

Договор, скрепленный кровью, — деталь в духе бидермейера.

"Как бы я была счастлива, если бы мы могли жить пусть в хижине, но вместе. Мы постоянно говорим об этом, и уже одно это делает меня счастливой!"

Может, Франц Иосиф все-таки оказался прав, когда говорил, что Рудольф умер, как портняжка-подмастерье? Наследник трона Австро-Венгерской монархии — и вдруг вбил себе в голову, он-де преследуемый судьбою несчастный влюбленный! И если уж ему не суждено про-жить в заброшенной лесной хижине с избранницей сердца, то пусть лучше наступит счастливая смерть — избавительница от мук земного существования.

Какая нелепость!

Судя по ответам Марии, берлинская приятельница в каждом письме одергивала ее, уговаривала поберечь себя, а то, не дай бог, дойдет до беды. Мери успокаивала подругу, заверяя, что этого не стоит опасаться.

И вот наконец в середине января отослано последнее письмо:

"Дорогая Гер мин а!

Сегодня я вынуждена сделать Вам такое признание, которое наверняка вызовет Ваш гнев. Вчера с семи до девяти вечера я пробыла у него.

Оба мы потеряли голову и теперь принадлежим друг другу телом и душой.

Надеюсь, что в субботу мне не придется ехать на бал, и тогда я, конечно же, снова полечу к нему!"

Даты нет и на этом письме, но скорее всего оно написано 14 января. Дело в том, что 13 января особо помечено в карманном календаре Мери — утверждает баронесса Вечера, — где она отмечала каждую встречу с наследником.

На следующий день Мери отправилась к Родеку, самому дорогому венскому ювелиру, и приобрела у него золотой портсигар — опять портсигар! — на котором распорядилась выгравировать следующие слова: "13 января. Благодарение судьбе!"

К сожалению, и портсигара этого нет, мы знаем о нем лишь понаслышке. (Последним видел его граф Хой-ос: Рудольф из него угощал графа сигаретой в последний вечер.) И все же примем за факт — поскольку нашей истории не обойтись без этой драматической кульминации, — что 13 января произошло какое-то знаменательное событие: либо влюбленные стали "принадлежать друг другу телом и душой", либо в этот день они "обручились со смертью". А может, решились на побег — ведь отнюдь не доказано, что они отправились в Майер-линг с твердым намерением умереть.

Во всяком случае, 13 января стало поворотным пунктом. Какова бы ни была суть их отношений, в этот день они достигли крайней точки; с этого момента появляется предчувствие завершения, конца.

Рудольфу и Марии остается жить две недели. Возможно, они уже знают об этом.

*

За окнами идет снег, неизменные сыщики и столь же неотторжимые от нашей истории извозчики зябко топчутся на улице. Издалека доносятся веселые звуки бальной музыки — венского вальса, — оживленный гул, смех. В комнате плавает аромат духов. Прислуга растапливает камин, дабы отблески огня загадочно отсвечивали на черном дуле револьвера. Действующие лица нашей истории задергивают отливающие темным пурпуром бархатные драпри, зажигают свечи, поправляют бледновосковые гирлянды цветов, а затем, изобразив на лице выражение страдальчески проникновенного экстаза и устремив взор в блаженный потусторонний мир, берутся за руки — поза прямо для олеографии.

Каков же он, наследник?

Наследник молодцеватый, наследник пригожий, наследник молодой. Наследник бравый. (Был.)

Наследник — это само будущее, олицетворенная надежда и мечта. Его существование — залог сохранения государства.

В детские лета он чуть ли не воплощение младенца Иисуса; дитя сие есть такое же подобие небожителя, как отец его — подобие отца небесного на земле.

Следовательно, наследник — по крайней мере в Австро-Венгерской монархии — золотоволосый мальчик в военном мундире. Он первейший солдат своего отца, его первейший подданный, первейший…

Стало быть, наследник — в известном смысле предстатель народа у трона. Его долг — быть достойным объектом питаемых к нему любви и восхищения, ведь в его лице народ любит и государство, что в свою очередь является его, народа, первейшим долгом.

А поскольку наследнику полагается олицетворять и государство, он уже с первой минуты жизни не простой смертный, а существо избранное. Его привилегия (и обязанность) — неиссякаемое сияние, притягательная сила, не омрачаемая ни малейшей тенью, и острота ума, неизменно сопутствующая красоте (идеал которой подгоняют под него) и назначенью, каковое и есть его судьба.

Стало быть, наследник — символ.

Символична его жизнь, а следовательно, символична и его смерть.

Но как нужно жить, будучи символом, а главное — как умереть?

Вот в чем, собственно говоря, загвоздка нашей истории: неизвестно, что символизирует собою — что означает! — смерть Рудольфа. Смерть его должна бы сопровождаться небесными и земными знамениями: потопом, кровавым дождем, землетрясением. Но таких знамений не воспоследовало.

Если бы рухнули города, если бы коровы доились кровавым молоком и телились двухголовыми телятами, если бы женщина в Себене родила не детей, а кроликов[8], затем и вся империя провалилась бы с треском в тартарары, тогда бы все встало на свои места. Но ничего подобного не произошло.

Умер Рудольф, и ничего не случилось.

Этому могут быть только два объяснения: наследник не умер, а где-то скрывается (он и впрямь будет появляться из небытия на протяжении целых десятилетий в облике усталого странника, кутающегося в пропыленную шинель; постучавшись в дверь хуторского дома в Алфёльде, он попросит напиться) или же он был другим, не таким, как казался, и тогда само его право престолонаследия сомнительно. Во веки веков.

Рудольф не был Рудольфом.

Ведь, когда он умер, ничего не случилось.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Великий князь Рудольф Франц Карл Иосиф родился 21 августа 1858 года в замке Лаксенбург под Веной — после двух дочерей наконец-то наследник! Франц Иосиф на радостях, говорят, прослезился.

«"Сто один пушечный залп!” — этот лаконичный приказ был получен по телеграфу главным флигель-адъютантом правителя и передан дальше во все крупные города страны. И когда на следующее утро пушки — а там, где их не было, мортиры — возвестили о радостном событии, толпы любопытных стали считать залпы; после двадцать первого у одних слушателей от волнения замерло сердце, у других, напротив, учащенно забилось. Бум-м! — грянул двадцать второй залп, и на языках всех народов страны, заглушая очередные раскаты и разрывая облака или голубой небосвод, взревели ликующие крики "ура!”, возносясь к небесному престолу и вымаливая всяческие благословения новорожденному наследнику, — пишет в хронике под названием "Король и Отчизна" Петер Шимон, преподаватель венгерской королевской государственной гимназии, и в своем безграничном верноподданничестве выдвигает такое предположение: — Я думаю, что, если бы наследник родился после коронации[9] и 21 августа, его наверняка нарекли бы Иштваном»[10].

Сто один пушечный залп, а на следующий день — императорский приказ:

"Повелеваю, дабы сын, дарованный мне небесами, тотчас с появлением на свет был зачислен в ряды моей доблестной армии, а посему дарую ему 19-й пехотностроевой полк, коему отныне надлежит носить имя кронпринца.

Подписано в Лаксенбурге, 22 авг. 1858 г.

Франц Иосиф".

Затем, на четвертый или пятый день, в "Бургтеатре" состоялось торжественное представление: сцена была декорирована под античные руины, на капители рухнувшей классической колонны, облаченная в древнегреческую тунику, сидела Юлия Реттих, популярная актриса того времени, и, подобно музе истории, золотым стилом выводила на лежавшей перед нею мраморной скрижали следующие слова: 21 августа 1858 года.

А затем, поднявшись с места, продекламировала стихи:

Начертан мной на камне день и год.

Осталось много места на скрижали,

Дабы занес сюда признательный народ Его деяния, что славу всей Империи стяжали.

Несколькими днями раньше в парадном зале шёнбруннского замка ни с того ни с сего вдруг рухнула огромная люстра. Если бы в зале кто-либо находился в это время, от него бы только мокрое место осталось, а так дело обошлось грудой хрустальных осколков да суеверным испугом. Осколки убрали, а страх еще долгое время витал под сводами замка. Причину, по которой упала люстра, так и не удалось установить.

Тридцать один год спустя, когда умер Рудольф, лакеи — те, что постарше, — какое-то время старались побыстрее прошмыгнуть по паркету под тяжелыми люстрами.

*

Родиться Габсбургом, к тому же наследником — как можно судить по сопутствующим рождению земным и небесным светозвуковым явлениям — было судьбою и даже роком. Иными словами: заранее предначертанной жизнью.

За этим невольно вырвавшимся вздохом, естественно, должно бы воспоследовать ознакомление читателя с жизнью и судьбой — во всяком случае, хотя бы конспективно сжатое, — с перечнем важнейших моментов и тех обстоятельств, которые вызвали переломные повороты на жизненном пути наследника, сперва казавшемся столь прямым и ровным, да и начинавшемся действительно гладко и ровно, и в конце концов приведшем не к трону, а в Майерлинг. И тогда мы сумели бы — по крайней мере если бы с должной ловкостью или, скажем деликатнее, соответственным образом сгруппировали "материал" (то есть жизнь Рудольфа, как мы ее понимаем) — представить его смерть как нечто само собою разумеющееся. Нам удалось бы подвести читателя к восприятию самоубийства (или убийства по любовным или политическим мотивам, предпочти мы такое "решение") как вполне логичной развязки. Иными словами, мы могли бы составить задачу (или загадку) так, чтобы она содержала в себе и решение (разгадку), — подобно правильно скомпонованному детективному роману.

Однако мы намереваемся преподнести историю Рудольфа иначе, и не только потому, что такая композиция представляется богаче возможностями, но главным образом потому, что после изучения накопившейся за сто лет "рудольфианы" несколько подозрительно относимся к теме "рока". Поэтому нам легче будет сохранить свою непредвзятость, если мы вслед за сим кратким рассуждением, перескочив через всю жизнь Рудольфа, сразу же с его рождения перейдем к событиям 1889 года. А необходимые для их понимания факты будем сообщать по ходу дела, иной раз позволяя себе даже небольшие отступления.

Итак, подхватим нить повествования в том месте, где мы ее обронили, то есть на событиях после приема у князя Ройса.

*

Королева Елизавета, в ту пору вообще не выносящая Вену и императорский двор, прибыла в столицу отнюдь не ради торжественного раута у князя Ройса. В свои пятьдесят лет все еще славящаяся стройностью, красотой и поистине величественной осанкой (замечание наше не относится к делу, однако даже имени Елизаветы нельзя было упомянуть без эпитетов "прекрасная", "дивная", "красавица" и т. д.), супруга императора тогда жила в основном на острове Корфу (там же она поставит потом памятник Рудольфу), а в Вене бывала лишь проездом по нескольку дней или недель. Однако сейчас она наведалась в столицу не по пути в Швейцарию, а на рождественские праздники и свой день рождения, и до конца января ее задержало здесь семейное событие: обручение младшей дочери, принцессы Марии Валерии, с принцем Францем Сальватором. По случаю фамильных торжеств и знаменательных государственных событий Елизавета добросовестно появлялась при дворе и выполняла свои церемониальные обязанности — вот и все, что сохранилось от давно разладившихся отношений императорской четы. (За это соблюдение формальностей Франц Иосиф терпеливо сносил прихоти супруги, которая однажды прибыла из Греции с якорем, вытатуированным на левом плече.) Кстати сказать, Мария Валерия была любимицей Елизаветы, единственной из детей, в чьей жизни королева — насколько ее хватило — сыграла свою материнскую роль, появляясь в детской не только мимолетным прекрасным видением.

Парадный ужин в честь обручения состоялся в узком семейном кругу во вторник 29 января — через два дня после приема в германском посольстве — в шесть часов вечера, в крыле "Амалия" Хофбурга. Участники трапезы занимали свои места согласно порядку, установленному высшей инстанцией (понимай: лично императором); за стол были усажены двадцать одна персона, в том числе германский посол с супругой — в знак того, что союзнические отношения монархии и Германии, во всяком случае для императора, стали буквально семейными, а стало быть, нерасторжимыми узами. Конечно, возникает вопрос: кому был адресован этот демонстративный жест? Заносчивому и в то же время мнительному Вильгельму? Подозрительному Бисмарку? Или же Рудольфу, почти не скрывающему своих антигерманских настроений? Пусть наконец смирится с неизбежным ("…путеводная звезда нашей политики — Германия"), подчинится, по воле главы семьи, законам габсбургской династии и откажется от надежд на самостоятельную политику? Для ответа на этот вопрос нам нужно располагать хотя бы догадками, о чем шел разговор между Францем Иосифом и Рудольфом во время той пресловутой бурной аудиенции (если таковая действительно состоялась, что представляется вероятным). Увы, и это, как многое другое, нам неизвестно. Вряд ли они говорили о политике. Франц Иосиф не имел обыкновения обсуждать с сыном политические вопросы, поэтому можно предположить, что он ставил Рудольфа в известность о своем мнении при помощи намеков — вроде приглашения Ройса на семейный ужин. Или речь тогда шла о личных делах, то есть о Стефании и Марии? Иными словами: действительно о разводе? В таком случае скрытый смысл приглашения — в глазах Ройса безусловно носящего политический характер — сводился лишь к тому, чтобы продемонстрировать мирное, гармоническое единство габсбургского семейства и наследной четы. Впрочем, у Габсбургов всегда было трудно отделить семейные дела от политических.

Однако пока что помолвленные и весь узкий семейный круг, собравшись в бывших апартаментах царя Александра, понапрасну ждали наследника к ужину. Главный стольник бдительным оком оценил ситуацию и, дабы скрыть обстоятельство, которое, может, еще не каждому бросилось в глаза, приготовился было убрать прибор Рудольфа. Однако император остановил его жестом:

— Он может прибыть в последний момент.

Обстоятельный Франц Иосиф, предусмотревший даже порядок размещения гостей за столом, не мог не знать (поскольку знал он обо всех и все), где задерживается Рудольф. Еще в ранние утренние часы — а император славился и тем, что вставал чуть свет, потому и успевал управляться с уймой дел, — он должен был ознакомиться с телеграфным сообщением, полученным накануне в полдень, а точнее, в 11 часов 50 минут, ведомством барона Крауса с маргаретенского поста:

"Его императорское высочество кронпринц Рудольф только что беспрепятственно пересек границу 5-го участка и продолжил путь в направлении к Шёнбрунну.

Маргаретен — Карл Вилигут".

Итак, великие князья и княгини, коротая время в беседе, дисциплинированно ждали Рудольфа, а Франц Иосиф, единственный из собравшихся знавший, где находится Рудольф (и поэтому понимавший, что его стоит подождать), видимо, был несколько раздражен: это опоздание — какова бы ни была его видимая причина — лишний раз подтверждало, что с Рудольфом творится неладное. Принц стал необязательным, истеричным, непредсказуемым в своих поступках (что это за манера — ни с того ни с сего нарушить четкий распорядок дня, подхватиться вдруг и отбыть на охоту в Майерлинг?). Опять придется за него краснеть (впрочем, разве император краснеет? кто посмел бы осудить его, вогнать в краску?) перед князем Ройсом (то бишь перед другим императором), ведь посол наверняка доложит в Берлин и об этом опоздании (он и приглашен-то для того, чтобы сделать соответствующий доклад), а между тем Бисмарк и так относится к Рудольфу с подозрением из-за его близости к еврейским и масонским кругам; ужели правда, что его сын, как ему докладывали, и сам заделался "вольным каменщиком"? Во всяком случае, Рудольф ведет излишне вольный образ жизни, что свидетельствует о каком-то пагубном влиянии. Конечно, надо дать ему выпустить пар, хотя, с другой стороны, пора бы уже и остепениться. А теперь в довершение всего еще эта затея с разводом! До развода, естественно, дело не дойдет, но ведь Рудольф и без того опостылел всему двору своими скандальными причудами. Ну как тут, спрашивается, включать его в государственные дела? Его увлечение птицами — скажите, орнитолог выискался! — еще как-то можно затушевать, приписав охотничьей страсти, в конце концов, это фамильная черта Габсбургов. Но его политические игры… вознамерился, видите ли, перехитрить самого Бисмарка! Ничего не попишешь, дурное наследие матушки, ее беспокойная кровь! И вечное упрямство, желание настоять на своем!.. Спутался с этими мадьярами, и вот вам результат: в Будапеште толпы заполонили все улицы и устраивают демонстрации. Чего им, спрашивается, не хватает? А Рудольфа легко подбить на любую авантюру, мало того, что пьянствует да распутничает, а уж с какой компанией связался! Тут и евреи, и франкмасоны, и либеральные газетчики!.. У Рудольфа здоровье и дух совсем подорваны, а они, мерзавцы, этим пользуются! Вот и скажите на милость, как после этого доверить сыну армию?.. Эти и подобные им мысли, должно быть, тяготили отцовскую и императорскую (нерасторжимо единую) душу Франца Иосифа.

Но это всего лишь домыслы. Ведь привратникам, стольникам и прочей челяди — всегдашним очевидцам приватных сторон истории, — от которых, по всей вероятности (а от кого же еще?), были получены бароном Краусом подробные сведения о ходе трапезы, не дано было читать в мыслях императора. Даже лица, стоявшие ближе к трону, не догадывались о его переживаниях, так что сам Бисмарк, которого информировали именно эти высшие круги (например, старший брат Елизаветы), располагал весьма разрозненными данными. Что же думал и чувствовал Франц Иосиф как повелитель пятидесяти миллионов подданных и как семейный деспот? Сие неизвестно. Император был человеком скрытным, замкнутым. Даже в кругу семьи он не спускался с пьедестала.

Однако можно предположить, что он все же с любопытством обернулся к двери, когда в зал — с небольшим опозданием — вошла супруга наследника. Стефания выглядела бледной, взволнованной, глаза ее были заплаканы; как еще она могла выглядеть через полчаса после сцены, описанной в отчете некоего Пюхеля, любимого егеря наследника, вручившего Стефании телеграмму от Рудольфа? «Ее высочество в одной руке держала телеграмму, а другою сжимала кружевной платочек. Опустив голову, она стояла в нескольких шагах от меня. На лице ее отражались грусть и тревога, по бледной щеке скатилась слеза. Немного погодя она промолвила, словно произнося свои мысли вслух: "Господи, что же мне делать? Откуда взять решимости? Каково будет одной предстать перед их величествами/"»

Телеграмма была отправлена в пять часов пополудни из Алланда, то есть из ближайшего к Майерлингу телеграфного пункта. (Имеющийся при замке аппарат не был подготовлен к действию — не успели зарядить кислотой батареи и т. п., как сообщает придворный телеграфист Шульдес, спешно посланный вдогонку за Рудольфом. Недавно обнаруженные в рукописном виде воспоминания этого Шульдеса вроде бы подтверждают, что наследник внезапно решился на поездку в Майерлинг. Или же пытался сохранить ее в тайне?) В телеграмме стояло следующее:

"Прошу тебя передать папе, что покорнейше молю его простить, но к ужину явиться не могу по причине жестокой простуды, посему же предпочитаю не разъезжать, а остаться здесь с Йозефом Хойосом.

С любовью обнимаю, Рудольф".

Поезд, которым со станции в Бадене, находящейся недалеко от Майерлинга, Рудольф мог бы добраться до столицы и успеть к ужину, давным-давно ушел, когда была отправлена эта телеграмма.

Возникает вопрос (знай мы на него ответ, могли бы ответить почти на все прочие): лишь тогда, то есть в пять часов пополудни, принял Рудольф решение не ехать в Вену на семейный ужин, а, оставшись в Майерлинге, свести счеты с жизнью (если действительно произошло самоубийство, ведь и этот вопрос до сих пор остается открытым)? Или же запоздалая телеграмма была частью продуманного плана и сделала свое дело, то есть предупредила попытки вмешательства? Вполне возможно, что так оно и было. Ведь Рудольф должен был считаться с тем, что если не его, то уж Марию наверняка разыскивают в Вене, а девушка, хотя мы пока о ней не упоминали, конечно же, находилась с ним в майерлингском охотничьем замке. Однако об этом факте, помимо посвященных (еще один большой вопрос: кто и в какие подробности был посвящен), никто не знал наверняка, хотя и можно было догадываться.

Могла, например, догадываться (ни с кем не делясь) сама баронесса Вечера, которая к тому времени — вторник, вторая половина дня — подняла тревогу, заявив барону Краусу и премьер-министру, что ее дочь пропала. Посоветовавшись, шеф полиции и граф Тааффе — тем временем прочие члены габсбургской фамилии готовились к парадному ужину — порешили на том, что разумнее всего покамест вообще ничего не предпринимать, ведь Рудольф и так самое позднее к шести часам, то есть к началу ужина, будет в Вене, и тогда все выяснится в этом и без полицейского вмешательства щекотливом деле. "Майерлинг не в моем ведении…" — неловко оправдывался Краус, когда баронесса Вечера и один из братьев Балтацци потребовали от него принять меры.

Следовательно, произошло как раз то, на что мог рассчитывать Рудольф: вместо решительных действий власти ограничились протоколами и записями. После некоторых колебаний — оставленные Марией следы, как мы увидим, были крайне запутанны — официальные лица все же пришли к выводу, что исчезнувшая барышня, по всей очевидности, находится у наследника, а тот, по всей вероятности, пребывает у себя в охотничьем замке Майерлинг. Однако вести расследование против Рудольфа нельзя: член царствующего дома, да и по известным причинам излишне. Значит, нужно обождать.

Двум столь хорошо осведомленным персонам, как Тааффе и Краус, не требовалось особой остроты ума и силы воображения, чтобы догадаться о местонахождении Марии. К тому же и встревоженная графиня Лариш (возможно, события развертывались не по "плану"?) также явилась в полицию и рассказала им все — или почти все, — что знала, а знала она, как мы увидим в дальнейшем, очень многое. Многое, чуть ли не все, могла знать и прислуга Бурга, однако на этот раз, в порядке исключения, никому не пришло 6 голову заняться там расспросами.

Рудольф, во всяком случае, должен был знать, что его, то есть их, могут оставить в покое на один день, не более, а значит, во вторник во второй половине дня уже нужен какой-либо отвлекающий маневр, иначе за ними рано или поздно явятся. Таким обманным маневром, если мы не ошибаемся в своих домыслах, могла бы послужить телеграмма. (Но для этого следует принять за исходный пункт, что все шло по плану, то есть существовал разработанный "план", и Рудольф заранее не собирался возвращаться в Вену.)

Поездка в Майерлинг вообще не была тайной, просто Рудольф набросил на нее легкий маскирующий флер. Помимо прислуги в Бурге, об этом наверняка знала и Стефания. С ней Рудольф даже простился перед самым отъездом, заверив ее, что во вторник вечером на парадном ужине они встретятся. Он хотел было проститься и со своей единственной дочерью, но его не пустили в детскую, поскольку принцесса Лизхен как раз восседала на "троне”, рассказывала впоследствии горничная (а кто же еще?) Стефании.

Рудольф, когда его последний раз видели в Вене, пребывал в хорошем расположении духа, хотя и жаловался адъютанту на головную боль. (Может, вводил его. в заблуждение, чтобы создать предлог для внезапной отлучки?)

— На свежем воздухе голова прояснится, и дичь какую-нибудь, глядишь, удастся подстрелить! — весело сказал Рудольф и с тем навеки удалился из Бурга.

Стефания же вынуждена была одна отправиться на семейный ужин — да еще и с неприятной вестью! Должно быть, этот момент оказался для нее страшно мучительным, если она даже под старость (супруга наследника прожила очень долгую жизнь и умерла в Русовцах в 1945 году) вспоминала о нем с трепетом: "Едва я вошла в залу, как почувствовала, что взгляды всех присутствующих обратились ко мне. Император и императрица встретили меня вопросом, куда девался Рудольф, и я ответила, что он простудился и решил поберечь себя. Надо сказать, он уже длительное время недомогал, плохо выглядел, и это меня очень беспокоило. Однако я не решилась высказать свои опасения или обратиться с просьбой, чтобы в Майерлинг послали врача”.

*

Однако к чему такие бурные переживания? Неужто из-за легкой простуды, из-за какого-то насморка? Маловероятно. Или Рудольф отличался столь хрупким здоровьем, что при каждом его чихе непременно нужно было впадать в панику и посылать за врачом? Отнюдь нет, хотя по легенде ему, конечно, полагались бледный, печальный вид, сухой кашель, пятна крови на носовом платке и т. д. Кроме того, простуда, внезапно приключившаяся накануне семейного торжества, всегда смахивает на отговорку. Может, вся беда именно в этом?

Но тогда почему Стефания была напугана таким поворотом событий? Причина может быть только одна: супруга наследника опасалась, что ответственность за эту "простуду" возложат на нее. Или же — тут мы снова вынуждены довольствоваться лишь домыслами, а то и вовсе вымыслами, придворными сплетнями, которые (признаемся сами, пока другие нас не уличили) и без того насквозь пронизывают всю "майерлингскую загадку", — или же семейный ужин преследовал какую-то определенную цель — скажем, примирение наследника с супругой?

Этой причины Стефании вполне хватило бы для страха, и не только потому, что в Бурге заведомо все, включая даже прислугу, — как несправедлива порой бывает жизнь! — были на стороне изящного, стройного, заражающего (во всяком случае, прежде) живостью и одухотворенностью красавца Рудольфа против "расплывшейся, как квашня, унылой фламандской коровы". Дело еще и в том, что Стефания, безусловно отвергнутая супругом, тоже пыталась (если это правда) найти утешение в любви. Под упоминаемым в ее интимной переписке "Гамлетом" — какая сила страсти, должно быть, копилась в растолстевшей, ожесточенной в своем одиночестве женщине! — скрывался скорее всего граф Потоцкий, отец многодетного семейства. "Если до Рудольфа дошли слухи, — возможно, думала Стефания, — то он не захочет мириться…"

Нелепые опасения: слухи, конечно, могли дойти до Рудольфа, но кому пришло бы в голову всерьез воспринимать ее роман с "Гамлетом"? А вот развод — если о нем действительно заходила речь и он не являлся плодом досужих сплетен на уровне лакеев всех рангов и мастей, уподобляющих господские переживания своим собственным, — развод совсем другое дело! Это дело серьезное, в особенности если касается будущего помазанника божия. В таком случае у Стефании были все основания опасаться императорского гнева.

Выходит, мы опять упираемся в тот пресловутый разговор между отцом и сыном. Однако лучше забыть о нем, иначе из замкнутого круга нам не выбраться. Возвратимся к семейному застолью.

После того как Стефания передала содержание телеграммы, теперь уже наверняка со стола убрали лишний прибор и семья могла бы приступить к трапезе, однако по-прежнему отсутствовал еще один приглашенный — Филипп, князь Саксен-Кобург-Готский, человек веселый и добродушный, неизменный спутник Рудольфа во всех охотничьих увеселениях. Он прибыл с небольшим опозданием, зато прямиком из Майерлинга, где охотился вместе с наследником. Филипп подтвердил, что его свояк действительно простудился по пути в Майерлинг, и даже дополнил содержание телеграммы такой подробностью: не исключено, что у принца воспаление легких, поскольку печи в замке редко протапливаются и дают мало тепла.

Неизвестно, откуда взялась эта версия о воспалении легких, ведь князь Кобургский всего лишь несколькими часами раньше распивал чай в компании Рудольфа и мог убедиться, что простуда принца не столь уж опасна. Похоже, мысль эту для пущей убедительности внушил ему Рудольф, задумавший простуду как обманный маневр. Не исключено также, что наследник симулировал болезнь; в то утро, когда гости прибыли на заранее условленную охоту, Рудольф встретил их с завязанным горлом и дал князю Кобургскому и графу Хойосу следующее объяснение: он отправился в Майерлинг не поездом, как обычно, а в карете (в ходе расследования это обстоятельство подтвердилось), дорога оказалась плохая — занесенная снегом и обледенелая, не раз приходилось вылезать из застрявшей кареты и толкать ее, он, Рудольф, разгорячился и в результате сильно простыл.

Верить этому объяснению или не верить? В словах Рудольфа преданный ему граф Хойос, почти до конца, как и князь Кобургский, ничего не подозревающий, также обнаружил "много непонятного" — разумеется, задним числом, когда он, оправившись от потрясения, написал мемуары, в которых пытался с дотошностью воспроизвести события двух майерлингских дней. "Его рассказ выглядел несколько загадочным, — пишет он, — поэтому я и не стал допытываться".

*

Нам и самим понятно, что из-за постоянных экскурсов описание парадного ужина продвигается вперед замедленными темпами, и все же не хотелось бы упустить из виду и всю историю в целом. Дойдя в своем повествовании до этого места, то есть вплотную подступив к завершающим, роковым моментам, мы хотим подвести некоторый итог, хотя вывод, возможно, уже напрашивается сам собой: Рудольф не вдруг решился на поездку (ее неожиданный, стихийный характер — всего лишь видимость) и Майерлинг был не случайно выбран из всех окрестных замков Вены. Этот небольшой охотничий замок служил принцу укромным прибежищем, однако было у него и более важное преимущество: Майерлинг находился очень близко к столице и в то же время как бы на отшибе, туда можно добраться легко, быстро и — главное! — с разных сторон. Но входило ли в намерения Рудольфа скрываться? И вообще, мог ли он рассчитывать на то, что его местопребывание сохранится в тайне?

Если бы нам удалось это выяснить, мы извлекли бы весьма существенные выводы. Судя по всему, наследник не слишком надеялся утаить свою поездку от окружающих, а потому и постарался окутать ее маскирующей дымовой завесой.

Но неожиданным, спонтанным путешествие это никак быть не могло (вопрос только, какова его цель…), ведь к похищению Марии необходимо было подготовиться (собирался ли он с самого начала взять ее с собою, и если да, то для того, чтобы потом?..), да и о приглашенных (в качестве кого: свидетелей? клаки? статистов в задуманном грандиозном спектакле?) Рудольф позаботился загодя. Графу Хойосу было сообщено об охоте в Майерлинге за неделю до срока (значит, примерно неделю спустя после увековеченной на золотом портсигаре и, судя по всему, действительно роковой даты 13 января), когда они с Рудольфом охотились в Орте — придунайских императорских охотничьих угодьях.

— Любезный Хойос, если у вас есть желание и время, составьте мне компанию к концу следующей недели в Майерлинге; поохотимся на козуль в Венском лесу. День я пока что не могу вам назвать точно, очень уж много дел.

А в субботу, 26 января, принц сообщил и точную дату-

— Приезжайте во вторник, 29-го, с Филиппом фон Кобургом, он также приглашен, — извещает он через главного императорского егеря Водичку.

Стало быть, приготовления (готовилось ли заранее что-либо другое, помимо охоты, по-прежнему остается неясным) велись не втихомолку, но о них и не трубили на каждом перекрестке. Ведь речь шла о небольшой охотничьей вылазке, что считалось при дворе будничным делом. По свидетельству охотничьего дневника, который Франц Иосиф вел собственноручно, императором за долгие годы правления было подстрелено в общей сложности 48 345 штук крупной дичи. (Мелкая добыча в счет не шла.) Сам Рудольф, располагая куда меньшим временем, довел число своих трофеев всего лишь до 800 оленей. Этот результат и вовсе бледнеет по сравнению с неутомимым охотничьим азартом будущего наследника Франца Фердинанда, который — если это правда — к пятьдесят первому и вместе с тем последнему году своей жизни загубил более полумиллиона лесных тварей. (Заметим походя: все Габсбурги были страстными охотниками.) Summa summarum[11]: какая затея могла сойти неприметнее, чем небольшая охотничья вылазка? Да и облюбованное принцем место не вызывало ничьего удивления; каждый, кого интересовали разъезды наследника, был в курсе, что Рудольф частенько наведывается в этот скромный замок (даже и не замок, а скорее крупную усадьбу), хотя за последние годы по большей части в одиночестве (сочинять анонимные статьи для газеты Сепша), а не так, как бывало, — с супругой и с обширной компанией на несколько дней, когда наследник прихватывал с собою и свой любимый цыганский оркестр из Темешвара.

Впрочем, как они бывают обставлены, эти "негласные, без шумихи” поездки принца?

''Следует отметить, — пишет барон Краус в своем донесении, — что инспектор Хабрда через своих агентов в Бурге прознал о поездке и рано утром доложил мне, что наследник сегодня уезжает на охоту в Майерлинг, где пробудет несколько дней, однако час отъезда сохраняется в тайне; далее следует также отметить, что поразительным образом в отличие от установившегося порядка вместо положенной свиты и постоянного повара на этот раз с ним поедут всего несколько человек прислуги, в том числе старая кухарка Мали и некая судомойка по имени Кати".

Еще ничего не случилось, просто барышня исчезла из дому, да и то можно догадаться — куда, а шеф полиции уже составляет рапорт по поводу наследника. Барон Краус наверняка рассчитывает таким образом отвести от себя удар, ведь он подозревает, что Рудольф причастен к исчезновению девушки. Да и вообще важно все, что касается наследника: император в любой момент может потребовать отчета. А барон Краус — исправный полицейский. Знает свое дело и инспектор Хабрда (неспроста получит он столь важное поручение в будущей майерлингской истории, а может, уже исподволь готовится к тому, чтобы со временем заступить на место барона Крауса и возглавить столичную полицию); инспектор Хабрда — отличный служака, от его внимания не укроется ни одна самая пустяковая деталь. Не иначе как похвалой орлиной зоркости его полицейского ока следует воспринимать подчеркнутое выражение ("поразительным образом") в отчете его шефа. Да и впрямь поразительно; ни егерей, ни оружейника, ни поваров (со всей необходимой утварью), ни виночерпия, ни кондитера — как обычно. Лишь старуха Мали и судомойка по имени Кати — незнакомая и оттого вызывающая подозрение. Уж не затевается ли что-нибудь из ряда вон выходящее?

А если бы еще инспектор Хабрда знал о том распоряжении, которое Рудольф отдал своему камердинеру накануне вечером, по пути на прием к Ройсу!

— Лошек, в Майерлинг со мною поедете вы!

А между тем в понедельник с утра на службу заступал Пюхель. Однако Рудольф, по-видимому, доверял одному Лошеку. (И с полным основанием: Лошек молчал как могила, а Пюхель, скорее всего, был агентом Крауса.)

Итак, Лошек, в понедельник утром дождавшись Пюхеля, сдал ему дворцовую службу и, вместо того чтобы отправиться домой, к жене, собрался и на пару с Водичкой двинулся на вокзал, к майерлингскому поезду, чтобы успеть до приезда Рудольфа сделать необходимые приготовления. Но по пути он заглянул в пропахшее капустой жилище Братфиша и передал "лейб-кучеру" письменное распоряжение господина. Согласно показаниям Братфиша, ему было велено в половине одиннадцатого подъехать к Аугустинер-Рампе, одному из боковых флигелей Бурга, куда выходила уже упомянутая железная дверца.

Зубчатые колесики "плана" гладко сцепляются, и мы почти уверены, что "план" существовал в действительности. Правда, Рудольфу явно не раз приходилось импровизировать, он сдвигает распорядок событий, то и дело переносит вперед срок отъезда, но возможно, тем самым хочет держать прислугу в неуверенности. А может, и впрямь случилось нечто непредвиденное, и события стали разворачиваться не по "плану". (Непредвиденные обстоятельства — уже на этой стадии? Уж не они ли привели к тому, что невинная загородная прогулка обернулась смертельной трагедией?)

Судьбу ли хотел перехитрить Рудольф или инспектора Хабрду, которому, это уж точно, и в голову не приходило, какая роль ему отведена в сей не сочиненной заранее пьесе?

Мы бы знали все — или почти все, — если бы знали одно-единственное: действительно ли Рудольф отправился в Майерлинг умирать. А так понапрасну напрягаем мы зрение, вглядываясь в составленную чуть ли не с идеальной точностью карту жизни Рудольфа, пока не зарябит в глазах, но видим лишь бессмысленные знаки и перепутанные, перечеркивающие одна другую линии; сквозь их паутину не пробивается план, который все бы нам разгадал, разгадай мы его очертания.

Так или иначе, во вторник, около восьми утра, когда оба кандидата на роль коронных свидетелей, ничего не подозревая, являются в Майерлинг, Рудольф встречает их в халате (и, как мы знаем, с завязанным горлом). Ночь он провел в Майерлинге. Однако обоим гостям бросилась в глаза некая подробность: "Когда показался замок, князь тотчас заметил и обратил мое внимание, что на окнах со стороны подъезда и ворот спущены жалюзи и у замка совершенно нежилой вид". (Вероятно, у гостей, прибывших с баденского вокзала в наемной карете, даже мелькнула мысль, что зря они проделали весь путь, наследника, наверное, и нет в Майерлинге. Ведь он так странно ведет себя последнее время!)

Спущенные жалюзи, скорее всего, свидетельствуют о последней попытке Рудольфа ввести в заблуждение инспектора Хабрду. Кстати сказать, принц запретил местному жандармскому посту рапортовать, как положено, по начальству о его прибытии. И перед замком, вопреки предписанию, не был выставлен вооруженный караул. (Ведь Рудольф, подобно каждому монарху восьмидесятых годов, постоянно опасался покушений — кинжала или бомбы анархистов.) Но в Майерлинге даже не привели в действие установленный телеграфный аппарат — также по решительному указанию Рудольфа. (Хотя телеграфист, как мы знаем, описывал эти события иначе.)

После таких мер предосторожности наследник, надо полагать, пребывал в уверенности, что ему удастся — насколько это вообще возможно в его положении — сохранить место своего пребывания в тайне. Он мог рассчитывать, что максимум на сутки его оставят в покое. Но что можно сделать за одни-единственные сутки?

"Сразу по приезде, — продолжает граф Хойос свою вымученно-пространную отписку, цель которой доказать, что ему ничего не было известно о намерении Марии и Рудольфа, — мы прошли в так называемую бильярдную комнату, которая находится на первом этаже, справа от входа, где, как сказали, мы будем завтракать. Минут через пять-десять появился наследник в утреннем облачении, радушно приветствовал нас и сел вместе с нами к столу. За завтраком он рассказал, что сильно простудился и со вчерашнего дня опасается, как бы дело не кончилось серьезной болезнью, поэтому лучше ему воздержаться от охоты, тем более что в окрестности Гласхютте, где мы собирались охотиться, пришлось бы карабкаться по крутому склону. Тот же совет дал ему и Лошек. Завтрак тем не менее прошел в веселом настроении, а затем наследник проводил нас традиционным шутливым напутствием "ни пуха ни пера", и на охоту мы отправились вдвоем с князем Кобургским…"

Тем временем в соседней комнате баронесса Вечера (присутствие которой должны были маскировать двое приглашенных гостей, ни сном ни духом не ведавшие о пребывании Марии в замке до тех самых пор, пока сутки спустя не увидели ее — уже мертвой)… да, что же делает семнадцатилетняя Мери, чем занята она поутру, после первой их совместно проведенной ночи? Просто лежит на широкой, орехового дерева кровати (на полу отороченные лебяжьим пухом домашние туфельки, сброшенные хозяйкой накануне вечером) и играет бантом новехонькой ночной сорочки? Или разглядывает потолок при свете пятисвечового канделябра? (Окна маленькие, комната просторная, но сводчатые потолки низкие, а в конце января в эту пору едва светает.) Счастлива она? Или предается отчаянию? А может, думает о том, что теперь обратного пути нет? Или же сладостное опьянение пока еще не утратило своей силы? Возможно, барышня строит планы, как им с Рудольфом получше провести сегодняшний день? Ей приходит в голову, что дома ее уже разыскивают; не нападут ли на их след, прежде чем они успеют осуществить свой план (если таковой вообще существует)? Неужели она ни на миг не приходит в ужас от задуманного? По-прежнему ли ее подогревает страсть или сейчас, свинцовосерым холодным утром, бьет озноб? А как неуютно выглядит эта комната, совсем иначе, нежели накануне вечером, когда желтоватый отблеск свечей, разгоняя бархатисто-мягкий полумрак, навевал страстную истому! При свете утра наверняка угнетающе действует окружающая обстановка, мрачные обои цвета бутылочного стекла, сплошь испещренные желтыми арабесками. Дом редко отапливается, стены источают леденящий холод, печь, вчера бодрившая и разгонявшая кровь своим жаром, сейчас чуть теплая и отрезвляет своим безразличием. А может, Мария тоже завтракает? Это ли не разочарование, это ли не досада — после первой совместно проведенной ночи любви завтракать в одиночку? (Или Рудольф в тот день завтракал дважды?) И кто подавал ей завтрак? Лошек, преданный слуга, посвященный в их тайну, был занят обслуживанием господ. Уж не та ли безвестная Кати, которую "засек" бдительный инспектор Хабрда? Возможно, она вовсе не была судомойкой, а горничной, специально отряженной, чтобы прислуживать Марии? Выходит, без горничной, лакея, новой ночной сорочки и туфелек из лебяжьего пуха и умереть нельзя? А может, молодые люди и не собирались умирать? Да и допустимо ли наследнику умереть ради одной ночи любви? Или ему — им — пришлось умереть ради чего-то другого? Может, все получилось случайно? Но если они отправились в Майерлинг, не имея намерения умереть там, то к чему были все эти сложные приготовления, наивные уловки? Ведь в конце концов Рудольф все же выпустил пулю, которую после долгих поисков обнаружили застрявшей в деревянной стенке красивого резного ночного столика! Кстати, а куда девалась другая пуля — предназначенная для Марии? Или был произведен лишь один выстрел, да и тот не из револьвера Рудольфа? Но тогда из чьего же?

Увидим.

Нам надо бы поскорей вернуться к торжественному семейному ужину, однако пока еще не получится: теперь действие развертывается одновременно по нескольким линиям, события сгущаются. Мы приближаемся к развязке; влюбленным осталось жить неполных двадцать четыре часа.

*

Прежде чем перенестись в Вену и увидеть, какое впечатление вызвал рассказ князя Кобургского о "простуде" Рудольфа, неплохо бы подытожить, что же нам известно о событиях этого дня (последнего!).

Знаем мы, насколько может судить читатель, почти все — подробно, до мелочей, за исключением немногого, зато существенного. К примеру: как коротали время влюбленные начиная с той минуты, когда Рудольф веселым напутствием проводил обоих гостей на охоту и возвратился к Марии, которая, наверное, еще дремала? Все, что происходило в Майерлинге с этого мгновения и до следующего утра, тонет в непроглядном зимнем сумраке.

Возможно, Рудольф и Мария писали письма. Прощальные?

Один из лесничих, некий Рашек, когда к нему приступили с расспросами, действительно вспомнил, что Лошек передал ему несколько писем для отправки по почте. Но кому они были адресованы, "я не посмотрел". В 1923 году в печати появился текст письма — адресат его неизвестен, — которое могло быть написано лишь в то утро. Разумеется, если письмо подлинное, хотя в данном случае дело похоже на правду. А если это так, если письмо действительно написано рукою Рудольфа, то мы получаем надежное подтверждение тому, что самое позднее к утру вторника — по какой бы то ни было причине — судьба влюбленной пары была решена. Вот что мы читаем в этом письме:

"С каким наслаждением я бы излил тебе душу! Но время страшно подгоняет — времени осталось совсем мало, и я должен получше использовать его. М. сидит подле меня, ее безмятежная радость передается и мне. В эти минуты я счастлив. Шлю сердечный привет. Р.".

Вне сомнений, это письмо прощальное. Недурно бы знать, кому оно адресовано и почему его не оказалось среди прочих прощальных писем. Во всяком случае, человек, пишущий эти строки, знает, что собирается умереть, но прежде, чем нажать на курок, ждет еще почти целые сутки. Спрашивается, чего же?

Вряд ли он дожидается своих компаньонов по охоте, которые между тем, закутавшись в пледы, несмотря на снегопад, терпеливо сидят на охотничьей вышке, но за все утро никакая дичь им так и не попалась.

А в Вене, примерно в то время, когда господа заняли свои места в засаде, шеф полиции барон Краус уже находился у себя в канцелярии и читал одно небезынтересное письмо. Его накануне вечером доставила горничная графини Лариш. Начальник полиции так и пометил на конверте, приписав, что он лично вскрыл конверт лишь в половине десятого утра, тем самым желая подчеркнуть, что, каково бы ни было содержание письма, он не имел возможности накануне учесть полученные сведения. Если бы, не дай бог, что-нибудь случилось (о чем барон в данный момент пока еще не знает), он никоим образом не несет ответственности.

Барон Краус скрепил подписью начертанные на конверте карандашные строки, затем взял перочинный нож, поддел острием заклеенный уголок и решительным, но вместе с тем осторожным, точно рассчитанным движением вскрыл конверт. Наверняка он сразу же узнал неровный почерк графини, ведь то было не первое письмо, полученное от нее в эти дни главою полиции.

"…содержание письма не совсем ясно для меня, однако, судя по предшествующим обстоятельствам, графиня Лариш знала о намерениях наследника и действовала по поручению оного. Теперь, задним числом, мне вспоминается> что графиня Лариш вчера спросила меня, каждое ли происшествие должно докладывать Его Величеству, иными словами, узнает ли император и о побеге юной Вечера. Желательно, мол, чтобы это не дошло до его сведения… Значит, в действительности она явилась ко мне не затем, чтобы поставить в известность о случившемся, а чтобы выгородить себя!"

Барон Краус раскусил тактику графини.

Час спустя ему докладывают о приходе посетителей — баронессы Хелены Вечера и ее брата, графа Александра Балтацци. Краус, естественно, тотчас же принимает их.

Баронесса Вечера теперь уже всерьез беспокоится о репутации дочери (мысль о самоубийстве пока еще не возникает, все озабочены главным образом тем, чтобы слух об интрижке не разошелся, поскольку, по всеобщему убеждению, речь идет всего лишь о далеко зашедшем флирте). Граф Балтацци грозит потребовать сатисфакции. Краус, которому (по его мнению) уже все известно, пытается запугать посетителей: он намекает на роль графини Лариш (а она как-никак состоит в родстве с царствующим домом); настаивает на официальных формальностях, на заявлении в письменном виде, надеясь, что родственники пропавшей отступятся перед неминуемым скандалом. Ну а если и скандал их не остановит, то по крайней мере он, шеф полиции, застрахован от неприятностей: действует как положено, рапорт отошлет немедленно.

Однако барона Крауса ждет разочарование.

Граф Балтацци в запальчивости выпаливает воинственные, чуть ли не бунтарские слова:

— Неужто Габсбургам в этой стране все дозволено? — После чего и впрямь делает официальное заявление об исчезновении Марии. Тревога за ближнего своего оказалась сильнее самолюбия. Скандал так скандал, но пусть полиция разыщет девушку и доставит домой, где бы та ни находилась.

Деваться некуда; как ни неприятно, а барон Краус обязан предпринять какие-то шаги.

Но прежде чем отдать распоряжения и вызвать тем самым цепь событий, возможно непоправимых, глава полиции прибегает к спасительному средству.

— По-моему, разумнее всего было бы, господин граф, — говорит он, обращаясь к Балтацци, — вам самолично съездить в Майерлинг и убедиться, насколько основательны ваши предположения!

*

Занесенная снегом майерлингская долина становится ареной оживленного движения и суеты, а нити нашей истории окончательно запутываются. Свидетели впадают в растерянность и либо вовсе отмалчиваются, либо явно чего-то недоговаривают. Резюмирующий отчет барона Крауса страдает заметными пробелами. Похоже, чья-то незримая рука намеренно стремится уничтожить все следы событий вторника.

Настали сумерки, в доме зажглись лампы, когда во двор охотничьего замка вкатила закрытая карета. Из кареты вышел некий господин (по другим сведениям, их было двое) и без промедления направился к наследнику. (Явился Балтацци, чтобы "вытребовать" свою племянницу у Рудольфа?) Донеслась жаркая перебранка (сквозь толстые стены? или через окно? тогда оно, выходит, было открыто? в январе-то? а может, из-за неплотно притворенной двери? или опять нашелся любитель подслушивать и прижался ухом к щели?), затем по прошествии получаса карета с пассажиром (или пассажирами) отбыла. Чуть погодя в замок явился пожилой священник, пробыл у Рудольфа больше часа и удалился. Ни до, ни после этого визита священнослужителя больше не видели в Майерлинге. Похоже, его никто и не знал, во всяком случае, имени его никто и нигде не упоминает.

О выстреле ни слуху ни духу даже в этих апокрифических легендах.

Зато идут толки о каком-то лекаре (он и был господином — или одним из тех двух господ, — что приезжал в закрытой карете?) — он якобы тоже появлялся в тот день в Майерлинге. Более того: этот врач затем будто бы в течение нескольких дней регулярно наведывался в замок — выхаживать Балтацци, поскольку граф в результате ссоры получил огнестрельное ранение в живот. О выстреле речь заходит впервые, хотя звука его никто не слышал. Что касается Александра Балтацци, то въедливые исследователи майерлингской трагедии установили, что граф скончался лишь в 1929 году; Гектор, как известно, покончил с собой в 1916 году; их брат Генри, как выяснилось, в дни трагедии находился в Париже. Итак — если только Александр не оправился тогда от ранения втихомолку — драма на одно событие становится беднее.

Но если врача пришлось вызывать не к Балтацци, то к кому? Может, к Рудольфу? Его в течение дня и даже вечером видели многие, однако никто не упоминает, помимо красного шелкового шарфика, какие-либо признаки, указывающие на его болезнь, то бишь на простуду. Вследствие этого под подозрение волей-неволей попадает тайная гостья замка — Мария. Предположение это кажется в высшей степени разумным, и нечего удивляться, что в "житийной литературе" оно не отражено никоим образом: о какой болезни можно говорить в связи с сим девственно-порочным ангелом смерти! Однако неутомимые и поныне (научные) исследователи "майерлингской загадки" всегда стремились найти трезвое и разумное толкование двум этим смертям. Как же было им не ухватиться за такую зацепку, как появление в замке врача! Исходя из верной предпосылки, что если Рудольфу по той или иной причине понадобился врач, то это мог быть только врач военный, исследователи натолкнулись на поразительный след: ближайшим к Майерлингу воинским лечебным учреждением — баденским гарнизонным госпиталем № 3 — заведовал доктор Мюллейтнер, акушер и гинеколог по специальности, сколь ни странно звучит это применительно к военному врачу.

Отсюда (при условии, что в замке действительно побывал врач) напрашивается лишь один вывод: в Майерлинге в тот день понадобился не вообще врач, а акушер-гинеколог. Иными словами… впрочем, самое время остановиться, прежде чем сделать еще шаг в своих выводах. Ведь вовсе не доказано, что в Майерлинг наведывался врач.

Точно так же вызывает сомнение и тот факт, что закрытая карета с Балтацци (или с кем-то другим) сворачивала во двор охотничьего замка. Но, положим, этот визит все же состоялся. Балтацци выскакивает из кареты и ошеломляет вышедших ему навстречу князя Кобургского и графа Хойоса требовательным вопросом: "Где она?" — на что ему, естественно, отвечают также вопросом: "Кто — она? О ком вы?”

Слово за слово, и, согласно апокрифическим сказаниям, дело доходит до дуэли между Балтацци и Хойосом, по-рыцарски выступающим вместо Рудольфа, а результат нам уже известен: ранение в живот.

Обо всех этих подробностях нам "известно" от немецкого журналиста Эрнста Планица, родоначальника всех "рудольфологов", который побывал на месте происшествия через несколько недель после трагедии и опросил всех жителей деревушки. Тогда-то и насобирал он эти осколки и, кое-как склеив их, опубликовал в берлинских газетах, которые барон Краус не успевал конфисковывать в Вене. Недостоверные слухи о Майерлинге запрещались точно так же, как и достоверные.

Кстати сказать, по округе ходили легенды куда красочнее той, что сочинил Планиц: о ревнивом охотнике и его красавице-жене, о пьяной драке и проломленном бутылкой из-под шампанского черепе, о прусских агентах, шныряющих вокруг замка (извольте выбирать по вкусу). Последняя легенда, возможно, обязана своим возникновением как раз самому Планицу, намозолившему глаза всему селению.

Однако эти последние абзацы — лишь очередной и, возможно, вообще излишний изгиб нашей истории, которая, как мы знаем, становится все более запутанной. Забудем о нем; весь смысл его состоит в том, что вроде бы опять что-то случилось. Что-то произошло в Майерлинге, пока два высокопоставленных гостя охотились в горах. И произошло, должно быть, событие важное, иначе бы мы располагали точными сведениями, ну а если и не мы, то уж барон Краус знал бы наверняка. Под конец, когда вопреки всем своим сомнениям и колебаниям мы все же вынуждены будем выбрать одну из многих версий гибели Рудольфа и Марии, тогда, пожалуй, прояснится и картина этого суматошного дня, а читатель и сам с легкостью сможет (?) решить, побывал ли врач в замке и если да, то у кого. Разумеется, при условии, что этот вопрос будет нас волновать по-прежнему.

Ну, а пока вернемся к фактам — сколь бы неинтересными они ни казались.

*

Итак, вот вам если и не слишком интересный, то по крайней мере несомненный факт (достойный внимания уже хотя бы потому, что факты в этой нашей истории встречаются крайне редко): в то самое время, как барон Краус после мучительно неприятного визита графа Балтацци и баронессы Вечера, собрав все бумаги, поспешил на доклад к самому премьер-министру, князь Кобургский (надо полагать, разочарованный) спустился с засадной охотничьей вышки и с пустыми руками вернулся в замок, чтобы вместе с Рудольфом отбыть в Вену, поскольку ему также надлежало присутствовать на семейном ужине. Граф Хойос задержался на несколько часов в лесу.

Рудольф весьма приветливо встретил возвратившегося с охоты князя, рассказал ему, что весь день работал, не высовывая носа из дому, и все же состояние его ухудшилось, поэтому, к сожалению, он не сможет поехать в Вену. Попросив приятеля выручить его (телеграмма Стефании будет отправлена лишь позднее), изложить ситуацию царственному родителю, он, "нервно потирая руки, умолк; видно было, что какая-то мысль не дает ему покоя". Затем, поскольку князю уже пора было отправляться к поезду, принц добавил, что просит засвидетельствовать императору его сыновнее почтение.

С этим скудным сообщением Филипп, князь Саксен-Кобург-Готский, супруг другой бельгийской принцессы, свояк Рудольфа, и переступил порог зала, где эрцгерцоги и эрцгерцогини собрались отпраздновать семейное событие. (И нам наконец-то удалось вернуться к исходному пункту нашей главы!) Князь Кобургский, по-военному чеканя шаг, направился прямиком к Францу Иосифу и доложил, что (как нам уже известно) наследник просит его извинить, но, к сожалению, не может принять участие в семейном торжестве: он выехал в Майерлинг каретой, застрял на брайтенфуртской дороге и страшно простудился. К тому же в замке ужасный холод, печи протапливаются редко, и комнаты выстужены. Дай бог, чтобы наследника миновало воспаление легких.

При этих словах великие князья многозначительно переглянулись, — докладывает барону Краусу лакей, стоявший поблизости от их высочеств; мы, кажется, уже упоминали, что в силу природы вещей и холопской натуры лакеев чем незначительнее бывало само событие, тем подробнее о нем отчет получал шеф полиции. А великий князь Вильгельм (чье имя называет графиня Фештетич в связи с баронессой Вечера), которому о грозящих скандалом событиях двух последних дней, пожалуй, известно больше, чем остальным, из внешне невинного сообщения князя Кобургского (ведь у Вильгельма в понедельник обедал шеф столичной полиции), — так вот, великий князь уже в третий раз прикусывает губу, как узнаем мы из секретного донесения барону Краусу. Его высочество кусает губы не иначе как с досады и не желая дать волю гневу, презрению и даже ненависти, которая давно копится в нем по отношению к Рудольфу, легкомысленному и разболтанному юнцу и никудышному солдату. Рудольф и полком-то командовать не в состоянии, а туда же, рассуждает о реформе и обновлении военного дела, дерзая поучать его, Вильгельма! Зарвавшийся гордец может себе позволить это, потому что Франц недостаточно строг к своему отпрыску, многое спускает ему, а Рудольф не стесняется слишком далеко заходить в своих политических играх. Избави бог, чтобы этот развращенный хлюст когда-либо сел на австрийский трон! (Хотя, если вдуматься, подобные рассуждения задевают императорское достоинство, а великий князь не посягнул бы на это даже в мыслях. Однако Рудольфа он терпеть не мог всей душой, и этот факт не подлежит сомнению.)

Вильгельм не в силах подавить в себе злобу, но из уважения к императору осмеливается лишь заметить:

— Уму непостижимо, зачем понадобилось кронпринцу добираться в Майерлинг именно со стороны Брайтенфу рта?

— По всей вероятности, затем, — ничего не ведая и не подозревая, отвечает князь Кобургский, — что хеленентальская дорога в очень плохом состоянии. Я сам воспользовался ею и смею заверить ваше высочество, что там едва проедешь.

— Вот как? — взрывается седовласый генерал. — Я же смею заверить ваше высочество, что, как ни плоха хеленентальская дорога, она все же несравненно лучше брайтенфуртской. А посему прошу разъяснить мне, чего ради понадобилось его императорскому высочеству избрать именно этот путь? Уж не для того ли, чтобы простудиться?

Тут наверняка и германский посол прислушался к вспыхнувшему спору и, возможно, постарался незаметно приблизиться к их высочествам, дабы не упустить подробностей. Что касается существа спора, то тут князю Ройсу было все ясно: кто как не он сам изрядно потрудился над тем, чтобы поставить Рудольфа в изоляцию при дворе и подорвать его авторитет в глазах армии? Германский посол приложил руку и к тому, чтобы наследника даже близко не подпускали к важным делам; обойдя его чином, назначили главным инспектором над пехотой и гоняли в утомительные инспекционные поездки по окраинным гарнизонам. И пока Рудольф, подавленный собственным бессилием, наблюдал в бинокль за скоплением и перегруппировкой русских войск у границ далекой Галиции, великий князь Альбрехт в Вене мог нейтрализовать все начинания наследника. Да так оно и должно быть: ведь Германии (пока что) необходим мир на востоке, не ввязываться же ей в войну лишь в угоду Австрии! Австрия да пребудет сильной и единой, однако не настолько сильной, чтобы вести самостоятельную политику и заигрывать с Францией. В Берлине и без того считали Рудольфа чуть ли не французским шпионом, потому-то и протянулась из прусской столицы длинная рука Бисмарка, чтобы посадить наследника под стеклянный колпак. Причина общего возбуждения и нервозности, надо полагать, также была известна Ройсу: смысл парламентских дебатов в Пеште вокруг обсуждения Проекта национальной обороны[12] (настолько жарких, что они грозили чуть ли не правительственным кризисом) сводился к единству армии, то есть к будущему австрийской военной мощи, а стало быть, и будущему самой империи. Ведь Габсбургская империя, как это отлично понимали не только присутствующие, но и Рудольф (который даже писал об этом в своих статьях), в ту пору держалась лишь на армии, поставленной над нациями. Осведомлено ли уже императорское семейство о мятежном выступлении графа Каройи[13]? — должно быть, ломал голову Ройс. И что намеревается предпринять император? Отдал ли он какие-нибудь распоряжения? Ведь в Пеште даже уличный сброд оказался втянут в политику!

— Какой смысл спорить, — примиряюще вмешался великий князь Отто, возможно, перехватив неодобрительный взгляд Франца Иосифа, а может, заметив приближающегося германского посла. — Этим дела не поправишь.

Но тут подал голос великий князь Альбрехт, "победитель под Кустоцей”, "лев Новары", "мортарский герой", ветеран блистательно проигранных походов, возглавляемых младшими братьями, кузенами и дядьями Франца Иосифа, патриарх семьи, самый отъявленный среди Габсбургов реакционер, некогда военный правитель Венгрии. Вероятно, он решил, что ему надлежит подвести итог.

— Весьма прискорбно, что простуда отторгла наследника от лона семьи в столь знаменательный момент!

("Маршал — нервозный, дерганый, глупый, злой и беспомощный старик. Позавчера он повел себя по отношению ко мне столь недопустимым образом, что я решил сказаться больным и распроститься с делами — окончательно. Однако император упросил меня ради него остаться в армии, и я отступился от своего намерения". — Рудольф)

— Должно быть, болезнь действительно разыгралась не на шутку, — не унимался великий князь. — Кстати сказать, он уже вчера не явился на военное совещание; господа генералы битый час понапрасну ждали его. — Наверное, тут он бросил взгляд в сторону Франца Иосифа, который до сих пор не проронил ни звука, а затем продолжил в том же духе: — Хотя всем известно, с каким рвением относится наследник к своим воинским обязанностям… Конечно же, он расхворался всерьез, иначе не пропустил бы вчера столь важное совещание или по крайней мере известил бы, что не сможет явиться, чтобы его не ждали…

И тут хор дядюшек смолк. Никто не решался дальше развивать эту тему: ведь император молчал (или именно его слова не счел нужным зафиксировать информатор барона Крауса?), и молчание его было красноречивее любых слов.

При этом каждому из присутствующих, вероятно, не давал покоя вопрос: кого хотел задеть Рудольф своей демонстративной неявкой к ужину? Францу Иосифу, который, конечно же, был осведомлен о ходе обсуждения Проекта национальной обороны, могло прийти на ум, что граф Каройи — давний спутник Рудольфа в его охотничьих увеселениях. Уж не Рудольф ли подбил его на столь дерзкое выступление? Неужели наследник, так и не вняв отеческим увещеваниям, намеревается короновать себя королем Венгрии? Но ведь эти венгры заживо сожрут его простодушного и доверчивого сына! Не говоря уж о том, что тогда — finis Austriae, Австрии конец, ибо дряхлые государства не переделаешь, их можно лишь оберегать. Уберечь покойную старость от мятежной молодежи. Франц Иосиф беспокоился за будущее своей империи. Завтра придется встать еще раньше и взяться за дела с удвоенным рвением. Каждый должен выполнять свой долг, в том числе и Рудольф, тогда все будет в порядке!

Воцарилась столь неприятная тишина, что спасти положение могло лишь вмешательство женщин. Скажем, Елизаветы. Однако скорее всего события с мертвой точки сдвинул главный стольник. Распахнув дверь, он доложил, что кушать подано.

Было ровно семь часов.

*

Было ровно семь часов, когда возвратившийся с охоты и переодевшийся к ужину граф Хойос сел к столу вместе с Рудольфом в бильярдной комнате. Благодаря графу мы осведомлены об этом ужине — последнем в жизни Рудольфа — почти с такими же подробностями, как об императорском. Мы знаем, что на закуску был подан паштет из гусиной печени, за ним последовал суп, затем ростбиф и жаркое из оленины, а на десерт пирожные, знаем, что все эти яства наследник поглощал с завидным аппетитом (не подобающим человеку, который готовится расстаться с жизнью), поскольку все блюда удались на славу, хотя — заметил наследник — готовил не повар, а всего лишь стряпуха (уже знакомая нам старая Мали). За ужином пили и вино — понемногу и в меру. Шла легкая, приятная беседа о поразительных инстинктах всевозможных охотничьих собак, о сегодняшней и завтрашней (?) охоте — и так далее и тому подобное, то есть о разных пустяках, от перечисления которых мы постараемся избавить читателя. "В наследнике ощущалась какая-то мягкость, кротость, особенно проявлявшаяся в его суждениях, и меня вновь покорил его чарующий облик", — иными словами, Рудольф был в хорошей форме. Хойос не пишет этого, но по тону его повествования чувствуется, что он давно не видел своего друга таким просветленным, уравновешенным и непринужденным. Граф не в состоянии постичь, что этот же самый человек через несколько часов пустил себе пулю в лоб.

Единственное любопытное обстоятельство, упоминаемое в мемуарах Хойоса, это дебаты в будапештском парламенте, о которых зашла речь и в Майерлинге. Во время разговора Рудольф показал Хойосу телеграммы: все три были присланы из Будапешта Пиштой Каройи. '"Совесть его мучает, вот он и пытается обелить себя", — якобы отозвался наследник о Каройи, но в словах его даже не чувствовалось досады. Махнув рукой, он сунул телеграммы в карман и больше к этой теме не возвращался.

А между тем Каройи своей речью действительно сильно скомпрометировал Рудольфа: их дружба была настолько широко известна, что многие сочли наследника духовным инспиратором этого выступления, направленного против централизма. Венгерские сторонники Каройи, ведущего несколько неуверенную политику, и в самом деле пользовались этой дружбой, хотя, будучи приверженцем единой армии единой империи, Рудольф отметал венгерский национализм в такой же степени, как, скажем, австрийцы отметали и национализм немецкий. И тот, и другой представляли угрозу для Австрии, она имела шансы уцелеть лишь при успешном отпоре как немецкого, так и любого иного влияния. Если останется ''австрийской''. Если останется единой. Если будет единой и ее армия. "Симпатия" Рудольфа к венграм как раз и подкреплялась его глубоким убеждением в том, что среди всех народов монархии лишь национализм венгров можно запрячь в имперскую колесницу, поскольку в границах Венгрии они представляют меньшинство. Ведь у них, полагал Рудольф, нет иного выхода, кроме как держаться за единство Австрии. Отчего же венгры не хотят довольствоваться этим?

Среди многочисленных проектов омоложения дряхлой империи и в самом деле возникал план коронации Рудольфа венгерским королем, и наследник, пожалуй, кокетничал с этой мыслью. (Доведенный отчаянием, сознанием собственного бессилия?) Но ведь если Рудольф собирался заделаться венгерским королем еще при жизни отца, то и требование самостоятельности венгерской армии приобретает иной смысл…

"Двор с явной неуклюжестью скрывает правду. Двор изо всех сил стремится выставить наследника самоубийцей. Господи, что же могло за этим скрываться?" — задается вопросом Миксат[14], человек поистине трезвого ума. Но ему не были известны мемуары графа Хойоса, где слово в слово сказано следующее:

"Дело это (то есть дебаты о Проекте) —роковой значимости, — сказал наследник, — но данный господин (Каройи) — человек весьма своеобразного нрава, на него нельзя обижаться. Сперва он встает и произносит речь против Проекта национальной обороны, а потом телеграммой поздравляет меня с его принятием".

Заговор?.. Заговорщики…

Смешно да и только.

Но что могло быть в двух других телеграммах? И — главное! — о чем писал в своих телеграммах графу Каройи Рудольф? Мы знали бы об этом, сохранись сами телеграммы; однако уцелела лишь папка, в которой они хранились. Папка пуста, ее содержимое исчезло. Правда, вкупе со многими прочими документами. Чьи-то руки намеренно выбраковали их или сама история?

Во всяком случае известно: на следующий день граф Каройи сел в венский экспресс, а затем, доехав до Братиславы и узнав о смерти Рудольфа, тотчас пересел на другой поезд и вернулся в Будапешт.

Возможно, нам еще удастся выкроить местечко для обсуждения версии о "заговоре" (хотя она и не так волнующе интересна, как можно бы предположить), а сейчас нас тоже подстегивает время. Рудольфу — и Марии — осталось жить всего лишь несколько часов.

Из этих нескольких часов по крайней мере тридцать минут после ужина были отведены курению; тогда-то принц и уговорился с Хойосом, что на следующий день, по прибытии князя Кобургского, они опять позавтракают вместе. Граф со всей обходительностью предложил выручить наследника носовыми платками, но Рудольф отказался, объяснив, что до утра ему хватит собственного запаса. "Было, наверное, часов девять, когда наследник встал от стола, заметив, что пора заняться своей простудой, затем со свойственной ему сердечностью протянул мне руку и, пожелав доброй ночи, удалился. Мог ли я подозревать, что жму его руку в последний раз!"

*

— Лошек, до утра меня не беспокоить! Понятно? Даже е том случае, если я понадоблюсь самому императору! — распорядился Рудольф и прошел к себе в спальню, где его дожидалась Мария. Девушка ухитрилась два дня провести в замке так, что никто не видел, как она приехала, как выходила из кареты, никто не слышал ее голоса — ни смеха, ни плача!

Правда, и выстрела (выстрелов?) тоже никто не слышал.

Стены были толстые, а рок и вовсе сделал их непроницаемыми.

И лишь сорок лет спустя Лошек, все эти годы преданно молчавший, все же припомнил, что у себя в каморке, по соседству со спальней наследника, он долго — чуть ли не всю ночь — слышал голоса Марии и Рудольфа, ведущих какой-то серьезный разговор. Но о чем они говорили — было не разобрать. А под конец его сморил сон.

Отправленная из Бананы 16-го декабря и рассортированная вчера в Брюсселе конголезская почта не принесла никаких вестей о Стэнли, так что, по всей вероятности, с отважным путешественником случилась беда… В последних, датированных июнем сведениях сообщалось, что в тех краях обеспечить продовольствием 600–700 европейцев почти невозможно… Чем дальше проникала экспедиция в глубь страны, тем труднее было решать вопрос с пропитанием такого множества людей. Все признаки указывали на то, что славный путешественник пал жертвой голодной смерти, В Африке не исключают также возможности, что Стэнли наткнулся на какую-нибудь вооруженную арабскую банду, охотящуюся за рабами, и был уничтожен вместе со своими спутниками.

(Газета ”Эдетэртэш", пятница, 27 января 1888 г.)

Мы уже писали о том, что Амаль Шашлак, проживавшая в Вене по улице Ферайнгассе в доме № 32, была найдена изрешеченной пулями. Теперь мы имеем возможность сообщить подробности. Погибшая — девица 22 лет, родом из Дёра — переселилась в Вену недавно. Здесь она вступила в любовную связь с подмастерьем кузнеца Венцелем Бартошем, также венгром по происхождению. Однако ветреная девица не ограничилась одним воздыхателем, что вызывало ревность Бартоша. Вчера влюбленные тихомирно провели вместе полдня на квартире Амаль Шашлак. Но к вечеру, часов в шесть, Бартош сперва застрелил свою любовницу, а затем, взобравшись на подоконник, выстрелил в себя и рухнул с пятого этажа на уличную мостовую.

("Эдетэртэш", воскресенье, 29 января 1888 г.)

Специальным приказом Министерства внутренних дел дано разрешение переменить фамилии следующим гражданам: Йожефу Кокошке, уроженцу Капошвара, а ныне жителю Бекешчабы — на фамилию "Коснаи"; Яношу Швайде, уроженцу Мишкольца, проживающему там же, равно как и его несовершеннолетним детям Беле, Лайошу и Золтану — на фамилию "Мадам”; Михаю Ранчбургу, уроженцу Зилаха, а ныне жителю Банфихуняда — на фамилию "Зилахи"; Яношу Руцному, уроженцу Будапешта, проживающему там же, — на фамилию "Руцаи"; Игнацу Клейну, уроженцу Надькаты, а ныне жителю Будапешта — на фамилию "Калмар"; несовершеннолетнему Аурелу Кону, уроженцу Будапешта, проживающему там же, — на фамилию "Батони".

("Эдетэртэш", воскресенье, 29 января 1888 г.)

Из Петербурга, датированное сегодняшним числом, поступило телеграфное сообщение о разбойничьем нападении, совершенном нигилистами в Батуме. Двое нигилистов, переодетых железнодорожными кондукторами, напали на Сидорова — старшего кассира Закаспийской железной дороги, кинжалами нанесли ему опасные ранения и ограбили его. Из кассы похищено 12 тысяч рублей. Один из грабителей, некто Рагозин, был схвачен. Деньги, однако же, оказались у второго грабителя, которому удалось бежать. Рагозин признался, что состоит в организации нигилистов и похищенные деньги предназначались для целей организации.

("Эдетэртэш", четверг, 2 февраля 1888 г.)

На германский военный заем в 200 миллионов русские ответили займом в 300 миллионов. Хотя полуофициальный "Журналь де Сен-Петербург" и опровергает эту новость, но в берлинских хорошо информированных кругах подтверждают слух о том, что русское правительство в последние дни вело переговоры с парижскими финансистами об условиях займа в 300 миллионов и переговоры эти близятся к благоприятному завершению.

("Эдетэртэш", пятница, 3 февраля 1888 г.)

Краков, 3 февраля. Здесь получены из России абсолютно достоверные сведения о готовящейся войне. На каждой железнодорожной станции Польши многочисленные воинские комитеты заняты планиметрированием, производя подсчеты, какое количество солдат может быть размещено на самой станции и прилегающей к ней территории. В военных кругах твердо убеждены, что русская армия самое позднее через две недели совершит продвижение и займет оборонительные позиции против Пруссии или Австро-Венгрии.

("Эдетэртэш", суббота, 4 февраля 1888 г.)

К визиту короля в Будапешт. Его королевское величество специальным поездом отбывает из Гёдёллё завтра, в четверг, в 5 часов 32 минуты и прибывает в Будапешт в 6 часов 19 минут. На сей раз официальный прием в столице не состоится. Но в 10 часов утра король даст широкую аудиенцию в Будайском замке.

Королевские охотничьи увеселения по причине холодов прекращены. Назначенная на сегодня охота, по случаю которой к месту сбора, в Медер, прибыло множество приглашенных, не состоялась. На завтра охота также отменена.

(Газета "Пешти Напло", четверг, 8 ноября 1888 г.)

В Надьвараде бессердечная мать откусила нос своему сыну, который не желал идти в школу. 3. М., и прежде отличавшаяся раздражительностью, до того рассвирепела, что набросилась на ребенка с побоями, избила его по чем попади и откусила ему кончик носа. Против жестокосердой родительницы возбуждено судебное следствие.

("Пешти Напло", пятница, 9 ноября 1888 г.)

Солсбери о сохранении мира. Вчерашняя речь премьер-министра лорда Солсбери, подробно изложенная в наших телеграфных сообщениях, является выдающейся политической декларацией, которая заслуженно привлечет к себе всеобщее внимание. Премьер-министр Англии твердо верит в возможность сохранения мира, поскольку, по его мнению, все, от кого зависит защита мира, желают этого всерьез и искренне. Опасность может грозить миру разве что со стороны какого-либо народного движения, которое грубо подомнет миролюбивые силы. В этих словах содержится ясный намек на внутреннюю ситуацию во Франции; таким образом, по мнению Солсбери, дальнейшему мирному развитию международных отношений угрожает французская внутренняя революция. Однако даже общие рассуждения английского премьер-министра сводятся к тому же, что и постоянные призывы государственных деятелей стран континента, а именно: необходимо вооружаться, необходимо развивать оборонительные способности. Правда, Солсбери выражает сожаление по поводу ситуации, которая приводит к тому, что всего лишь пять государств вынуждены держать под ружьем почти 12 миллионов человек. Этот печальный факт, однако же, не способен поколебать веру Солсбери в сохранение мира. В то же время, подчеркивает он, отдельные государства вооружаются не только в интересах собственной защиты, но и потому, что определенные слои рьяно стремятся к войне. Этот намек распространяется уже не только на французов. Он с полным основанием касается и русских, в печати которых ведется разнузданная кампания против миролюбивых сил. Солсбери также затронул в своей речи различные восточно-африканские и азиатские осложнения и подчеркнул, что инцидент в Сэк-вилле не нарушит добрых отношений между Англией и Соединенными Штатами. Большой интерес представляет также та часть выступления премьер-министра, которая касается внутренних дел. Слова его относились в основном к ирландскому вопросу и свидетельствовали о решительной и неколебимой воле нынешнего правительства, не собирающегося идти на уступки ирландцам.

("Пешти Напло", суббота, 10 ноября 1888 г.)

Русская оккупация на Балканах. — Константинопольский корреспондент газеты "Таймс" сообщает по телеграфу, что петербургский кабинет недавно направил Порте ноту, в которой заявляет: если отмечаемые в Сербии волнения приведут к бунту, что, впрочем, петербургский кабинет полагает мало вероятным, и вследствие этого Австро-Венгрия оккупирует Сербию, то Россия сочтет себя освобожденной от обязательства не занимать балканскую территорию, поскольку австрийская оккупация поставила бы под угрозу жизненно важные интересы державы.

("Пешти Напло", среда, 14 ноября 1888 г.)

Сара Бернар со своей труппой прибывает к нам из Вены в четверг, в половине седьмого вечера. Артистка заказала для себя, своей труппы и импресарио апартаменты в отеле "Хунгария".

("Пешти Напло", среда, 14 ноября 1888 г.)

На сегодняшнем заседании парламентской комиссии под председательством Ласло Тисы началось обсуждение Законопроекта о национальной обороне…

Тали[15] заявил, что сочтет достойным сожаления, если здесь не будет поднят вопрос о кардинальном праве столь боевитой нации, как венгерская, иметь самостоятельную национальную армию. Нация в большинстве своем не отказалась и не откажется от этого права, а партия, которую он. Тали, представляет, поставила своей задачей приложить все усилия для осуществления воли нации. А посему, как в силу своей партийной позиции, так и по личным убеждениям, он не может одобрить в целом этот проект, который и в дальнейшем предполагает сохранение общей армии и даже способствует усилению централизации, а значит, армия, о которой здесь идет речь, по сути, даже и не общая, а единая, централизованная. Подробно высказавшись по затронутым вопросам, оратор заявил, что при голосовании он присоединит ся к тем предложениям, которые более всего совпадут с его взглядами.

("Пешти Напло", четверг, 15 ноября 1888 г.)

За три дня мы потеряли трех своих корреспондентов. В воскресенье смерть унесла Ленхошека, вчера — Хенсльмана, а сегодня — Яноша Хунфалви… Скорбный год, скорбная неделя, столь часто обязывающая газеты к траурным рамкам…

("Пешти Напло", четверг, 6 декабря 1888 г.)

Париж. Бирже сегодня удалось настолько высвободиться из-под влияния событий, что даже поднялся курс панамских акций; сей факт свидетельствует о том, что повсюду верят в благоприятный исход дела. В помещениях акционерного общества "Панама" и сегодня наблюдалось оживленное стечение народа. В большом зале на столах были расставлены урны с надписями, призывающими заинтересованных лиц принять участие в голосовании. Распространялись также списки, в которых внесенные туда лица давали обязательства до окончания строительства канала не требовать уплаты по купонам и амортизации, а также подписаться на новые облигации.

("Эдетэртэш", среда, 19 декабря 1888 г.)

Занзибар, 23 декабря. — Португальцы у верховьев Замбези одержали победу над племенем Бонга. Генерал Кастильо захватил и уничтожил Райязу.

("Пешти Напло", понедельник, 24 декабря 1888 г.)

"Мечта". — Новый роман Эмиля Золя "Мечта" издан в венгерском переводе фирмой Зингера и Вольфнера ("Библиотека мирового романа").

Перевод выполнен Белой Фаи, так что не нуждается в рекомендациях. Цена обоих томов — 1 форинт.

("Пешти Напло", 24 декабря 1888 г.)

По причине всенародного траура перенесены концерты Йоахима[16]: выступление с оркестром, назначенное на первое февраля, переносится на четвертое февраля, а камерный концерт с участием Йоахима, Хубаи и Поппера, объявленный на четвертое февраля, состоится в пятницу, восьмого февраля. Купленные билеты действительны.

("Немзет", пятница, 1 февраля 1889 г.)

Газету "Пешти Напло", которая, обнародовав в сегодняшнем своем выпуске обстоятельства страшного удара, постигшего императорский дом, тем самым заронила в публике зерна чудовищного подозрения и даже возвела обвинения против правительства, предупреждаем — всему есть предел. Тот, кто при сложившихся на сегодня обстоятельствах проявляет безответственное отношение к авторитетам, которые и нас самих удерживают от обсуждения и аргументированного отпора сим несостоятельным измышлениям, — тот проиграет во мнении серьезных людей, не желающих в своем служении отечеству спекулировать на сенсациях. Выполнять свой журналистский долг на уровне болтливых кумушек — занятие весьма недостойное; нам куда более по душе люди, для которых любовь к отчизне дороже мелких страстишек…

("Немзет", суббота, 2 февраля 1889 г.)

Вдова наследника послала Мору Йокаи[17] пять золотых пуговиц, которые принц Рудольф носил долгое время.

Подарок, предназначавшийся поэту "в память о незабвенном супруге", был передан обергофмейстером.

("Вашарнапи Уйшаг", 3 марта 1889 г.)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Рудольф — как мы уже упоминали — всегда вставал спозаранку. Отчасти это объяснялось тем, что престолонаследие, если относиться к этой миссии всерьез (а Рудольф относился к ней, как и ко всем прочим сторонам своей жизни, всерьез), было связано со множеством забот, кои принц еще и приумножал — то ли попросту из жажды деятельности, то ли из добросовестности (то ли желая подготовить себя к роли верховного правителя?); отчасти же он вставал рано оттого, что, по всей вероятности, ему не спалось. Существует ведь такая степень усталости, когда перегруженная и изнуренная нервная система позволяет организму всего лишь на несколько часов заглушить копящееся годами нервное напряжение. Рудольф пребывал в таком состоянии целыми неделями, а то и месяцами. В рождественский сочельник (у наряженной елки) с ним приключился истерический припадок, принц держался раздраженно и грубо, его нельзя было узнать. Это ли не признаки нервного расстройства? А в описываемое нами утро понедельника на нем наверняка сказывалось и томительное ожидание: ведь что ни говорите, а человек готовился к самоубийству. (Если это правда.) Или по меньшей мере к похищению девушки. А подобный поступок — какими бы причинами он ни был вызван — неизбежно грозил громким скандалом, независимо от его завершения. Накануне таких событий любому человеку глаз не сомкнуть.

Итак, после посольского приема, энного количества рюмок коньяка, сдобренного шампанским, после ночи, проведенной с Мици Каспар, и коротких часов сна Рудольф, как обычно, в семь утра уже сидел за письменным столом и занимался делами. Еще и для того, чтобы никто не заподозрил о готовящихся событиях, внешне все должно обстоять, как прежде. Вот только сам наследник не был прежним. Как писал всезнающий князь Ройс в своем отчете Бисмарку, "…дежурному адъютанту бросилось в глаза, что принц вопреки своему обыкновению лишь поверхностно и мимоходом заглянул в представленные ему важные военные дела”.

По всей вероятности, мысли Рудольфа были заняты "секретным планом": ведь если остальные его поступки и оказались непреднамеренными, то похищение Марии наверняка планировалось заранее. И плану этому надлежало быть разработанным с идеальной точностью, а для осуществления требовалось не менее десятка людей, которым (хотя они не подозревали о своей взаимосвязанности, об отведенной им роли и скорее всего даже не догадывались о том, что принимают участие в крупной операции) следовало действовать на расстоянии друг от друга — между Веной и Майерлингом, — но точно и скоординированно.

Лошек и Водичка в это время уже ехали в поезде по направлению к Бадену, а Братфиш, который в половине одиннадцатого явится за Марией к Аугустинер-Рампе, должно быть, тоже уже вышел из дому, чтобы добраться до конюшни и подготовить выезд. Мери Вечера, надо полагать, еще почивала в столь ранний час или хотя бы притворялась спящей, чтобы не всполошить мать; наверное, и ей не давало спать волнение перед предстоящим побегом.

*

Кстати сказать, осуществление намеченного "плана" началось уже несколькими днями раньше. В субботу в Вену прибыла графиня Мари Лариш-Валлерзее — якобы для того, чтобы заказать себе туалеты к предполагаемому путешествию в Ривьеру. Однако поскольку в понедельник вечером (по телеграфному распоряжению супруга, которому надоели частые отлучки его благоверной в Вену) она уезжает обратно в Пардубице, даже не переступив порога модного салона, то невольно усматриваешь в такой случайности явную закономерность. Во всяком случае пребывание графини в столице оказалось как нельзя кстати. Едва только успевает она обосноваться в своих заказанных по телеграфу гостиничных апартаментах, как в "Гранд-отель Империал" начинается оживленное движение; Мери Вечера и Рудольф друг за другом навещают графиню в эту субботу. Однако козырнуть осведомленностью нам не удастся: за неимением надежных свидетельств составить точный распорядок дня невозможно. Ясно одно: в субботу и воскресенье в гостиничном номере переплелись (стягиваясь друг к другу) нити нашей истории, а драматические сцены следовали одна за другой.

Вот вам первая:

"…я как раз собиралась вызвать Дженни, когда, к моему изумлению, она сама ворвалась ко мне. Вид у нее был крайне возбужденный, она прошептала:

— Наследник пожаловал!

Едва горничная успела произнести эти слова, как в комнату вошел рослый человек в военной шинели с поднятым воротником и в низко надвинутой на глаза фуражке. То был мой кузен Рудольф. Я оторопело уставилась на него, а он, подойдя ко мне, поцеловал руку и промолвил:

— Надеюсь, Мари, ты простишь мне столь неурочный визит.

Я молчала. Кузен с насмешливой улыбкой смотрел на меня.

— Вижу, тебе отказывает твое знаменитое, унаследованное от матушки самообладание. Сейчас ты выглядишь, как перепуганная пансионерка.

— Твое посещение действительно застало меня врасплох.

— Дорогая Мари, мне непременно нужно поговорить с тобой.

После этих слов он опустился на стул, однако шинели не снял.

— Вкратце сообщу тебе причину своего прихода. Полагаю, для тебя не секрет моя связь с барышней Вечера, не так ли?

— Кое-что я слышала на этот счет, — осторожно ответила я.

— Такой ответ делает честь выученице моей матери. Но меня, Мари, тебе не удастся ввести в заблуждение. Итак, ты все знаешь!

— Возможно… хотя я в этом не уверена.

— Ты, разумеется, не думаешь, будто речь идет о платонической дружбе? — спросил наследник. — Но если именно так ты представляла себе наши отношения, то я вынужден разочаровать тебя: они отнюдь не невинны. По правде говоря, из-за этого я угодил в весьма неприятное положение. Мари, я рассчитываю на твою помощь!..

Он в упор посмотрел на меня, затем продолжил:

— Казалось бы, нет для мужчины ничего проще, чем завязать интрижку с красивой женщиной. Но Мери — это сущая дьяволица! И главная беда в том, что она потеряла голову. Если ты не образумишь ее, она способна решиться на какую-нибудь глупость. Дело пахнет скандалом, и этому надо воспрепятствовать!

— Тебе столько раз удавалось выпутаться из женских сетей, отчего же ты не можешь освободиться и от Мери?

— Оттого, что она попросту не отпускает меня на свободу! — с досадой воскликнул Рудольф. — Я готов на все, лишь бы пристроить ее в жены князю Мигелю. Меня такой выход вполне устроил бы; по-моему, я прирожденный друг дома.

Наследник поднялся с места, подошел к окну и нервно забарабанил пальцами по стеклу. Затем вдруг обернулся ко мне и схватил меня за руки. Взглянув на его несчастное лицо, я вспомнила его мать, которую однажды застала плачущей, и подумала, что я не вправе отказывать ему в помощи.

— Рудольф, я помогу тебе!

— Я знал, что могу рассчитывать на тебя! — ответил он. — Слушай внимательно, Мари! Теперь мне недосуг предаваться любовным утехам, меня ждут дела поважнее, и надобно копить силы для великих свершений.

Выпустив мои руки, он зашагал взад-вперед по комнате. Каждое его движение и жест выдавали глубокую внутреннюю взволнованность.

— Я сыт по горло этой жизнью! — воскликнул он. — Кому как не тебе знать, до чего она отвратительна; ты заглядывала за кулисы и имела возможность убедиться, что все мы — жалкие марионетки. Изо всех сил лицедействуем и лицемерим, дабы народ не перестал нас обожествлять, а между тем лишь пляшем под чужую дудку. И не приведи господь осмелиться на какое-нибудь естественное проявление! Зачем я появился на свет божий? Мари, зачем я живу?..''

???

Волнующая сцена в апартаментах графини продолжается, однако мы прервем ее на этом месте, тем более что намереваемся еще не раз прибегать к воспоминаниям Мари Лариш.

Рудольф (который в этом описании выступает человеком, глубоко разочарованным в жизни, холодным циником и более всего мечтает освободиться от затянувшейся любовной связи) по окончании сей исповеди покидает гостиницу, направляясь сперва к препаратору, который должен был набить чучела орлов, подстреленных во время последней охоты, а затем в Пратер. Там он, по всей вероятности, встретился с Мери и сообщил ей, что план приведен в действие, хотя, возможно, Мери явилась на свидание (если оно было) прямо от графини Лариш и знала об этом уже без Рудольфа, ведь и она вроде бы тоже в течение дня появлялась в гостиничных апартаментах и (если верить графине) также обращалась за помощью, в чем сердобольная графиня, разумеется, не могла ей отказать. По прошествии получаса Рудольф вновь усаживается в кабриолет и с места тайных свиданий мчится в город, к модному портретисту Адьюкевичу, в чьей мастерской, кстати, хранился напяленный на манекен мундир Рудольфа (чтобы художник мог работать и в отсутствие модели), в кармане которого после смерти владельца было обнаружено компрометирующее послание графини Лариш (содержание его, конечно, не известно); принц усаживается на деревянного коня — портрет должен изображать наследника верхом, — однако на сей раз позировать долго у него нет ни терпения, ни времени; он спешит в Бург переодеться (и оповестить Пюхеля об окончательно намеченном у графини Лариш (?) дне охоты в Майерлинге, а также направить Водичку с аналогичным сообщением к графу Хойосу), поскольку ярко освещенные залы Бурга готовы к встрече князя Ройса. В субботу вечером Франц Иосиф дает ужин в честь дня рождения кайзера Вильгельма, и присутствие Рудольфа, конечно же, обязательно. Затем, после ужина, наследника ожидает еще один прием; встав от стола, он послушно (как всегда) берет под руку Стефанию и отправляется с нею во дворец княгини Крои. Вот как проходят последние дни принца-самоубийцы.

*

Пока Рудольф поглощает седло козули в честь дня рождения своего заклятого врага и с союзнической улыбкой на устах беседует с германским послом, хотя он наверняка взвинчен после целого дня суматошной беготни, так что кусок не лезет в горло, — так вот, в это время или чуть-чуть позже в плане Рудольфа возникает брешь.

Мери, возвратившуюся в сопровождении камеристки с катка (или из Пратера?), встречает взволнованная мать и неожиданно напускается на нее: пусть лучше дочь признается добром, все равно ей и без того все известно! Иными словами, произошло то, что неминуемо должно было произойти рано или поздно: кто-то — в данном случае престарелая княгиня Таксис, живущая в особняке напротив, — открыла матери глаза насчет ночных разъездов Марии. Провинившаяся дочь упорно отмалчивается, но это не спасает положения, так как горничная выкладывает все без утайки, вплоть до заказанного у Родека золотого портсигара, а баронесса Вечера (по ее собственному утверждению) ошеломленно выслушивает. Она-то об этом и понятия не имела! Ей казалось, что со стороны Марии это всего лишь невинные девчоночьи воздыхания. В конце концов Мери заставляют открыть кованую шкатулку со своими заветными сокровищами: извлечен на свет божий золотой портсигар с надписью "Рудольф" (барышня утверждает, что он якобы достался ей от Лариш, но это, разумеется, неправда), затем фотография Рудольфа в детстве (!), датированная октябрем записка, где он назначает девушке встречу, и недавно составленное завещание Мери; во время последовавшего за сим скандалом бурного семейного совета никто из родственников не придал этому документу серьезного значения, да о нем и не вспоминали вплоть до понедельника, когда барышня пропала из дому. Пока что все страсти разгорелись вокруг пресловутого золотого портсигара:

— Ты хоть имеешь представление, до какой степени это компрометирует тебя?

Хелена Вечера выносит вердикт: домашний арест.

Однако провинившуюся барышню, должно быть, стерегли не слишком строго, поскольку ей в тот же день удалось ускользнуть из дому и пробраться в гостиницу к графине Лариш — по всей вероятности, затем, чтобы поставить ее в известность о событиях, совершенно опрокидывающих план. Однако столь же вероятно, что сцена в гостинице, которую мы собираемся пересказать, произошла лишь на следующий день, в воскресенье. Повторяем еще раз: за эти два дня случилось так много событий, столько всевозможных соображений и намерений оказало воздействие на память мемуаристов, что восстановить последовательность событий, точное время визитов и встреч, сменяющих друг друга с калейдоскопической быстротой, невозможно даже применительно к наследнику, хотя его-то поистине надежно стерегли, не спуская глаз, агенты барона Крауса. Но в эти дни, готовя похищение девушки, наследник с такой ловкостью и проворством сновал по городу, что ему удавалось сбить своих преследователей с толку, и очевидно, временами они теряли его след.

Итак, мы опять находимся в апартаментах графини Лариш.

Все только и говорят, что о наследнике и о юной Мери Вечера, — поведала мне фрау Мюллер, моя добрая старая приятельница. — А ведь для него это всего лишь одно из многих мимолетных увлечений. Более того, я-то считаю, что княгиня П., эта подлая интриганка, еще опаснее для Руди, чем юная баронесса. Мать барышни обо всем знает, но закрывает глаза. В конце концов, здесь ничего серьезного нет.

И тут раздался громкий стук в дверь.

— Войдите! — с досадой отозвалась я.

Отворилась дверь, и в комнату вошла женщина; лицо ее было закрыто густой вуалью.

— Мери! — в изумлении воскликнула я. Мери Вечера взирала на меня с ужасающим спокойствием. Она была бледна как смерть и дрожала всем телом.

— Скажи ради бога, что случилось?

Мери без сил рухнула на стул. Я помогла ей снять котиковое манто и тут только обнаружила, что на ней легкий капот и домашние туфли.

— Прошу тебя, прошу, не гони меня! — лихорадочно молила она. — Мари, я убежала из дому. Если ты не позволишь мне остаться у тебя, я тотчас же брошусь в Дунай. Домой я больше не вернусь! — голос ее почти срывался на крик. — Не хочу возвращаться домой!

— Успокойся, дорогая, — уговаривала ее я, — никто тебя не гонит. Расскажи, что случилось.

Мери отчаянно разрыдалась".

Яснее ясного, что графиня Лариш невольно оказалась замешанной во всю эту любовную историю. (Quod erat demonstrandum — что и требовалось доказать.) Тем самым нет смысла дальше цитировать описание сей драматической сцены: о том, что графиня не желает выдавать, она и не проболтается. Вот только поинтересуемся небольшой подробностью: кто эта фрау Мюллер, "моя добрая старая приятельница", которая фамильярно называет наследника "Руди"? Дотошным "майерлингологам" удалось установить, что она была повивальной бабкой, помогавшей появлению на свет великих князей и княгинь, то есть давней и конфиденциальной знакомой всех женщин из семейства Габсбургов. Но отнюдь не светской дамой, которая вправе являться с визитами к высокопоставленным особам! Тут и напрашивается вопрос: какое дело привело фрау Мюллер в гостиничные апартаменты графини? Может быть, ее присутствие здесь как-то связано с появлением Мери (не столь уж и неожиданным)?

Если верить мемуарам, то понукаемая графиней барышня слезно изложила предшествующие события (мы о них уже знаем), добавив только, что мать даже ударила ее и вообще обходится с нею безжалостно, видит в ней лишь товар, который хотела бы продать подороже замуж, — словом, домашняя жизнь ее невыносима. О Рудольфе же и о предполагаемом побеге она (якобы) ни словом не обмолвилась. Графиня Лариш утихомирила рыдающую девушку, успокоила ее (вероятно, стереотипными заверениями, что, мол, не все потеряно, она придумает что-нибудь путное, не впервой ей помогать влюбленным) и отвезла свою протеже домой. По дороге они разминулись с баронессой Вечера, которая, обнаружив побег дочери, тотчас бросилась к графине Лариш, видимо, зная, где искать Мери, так что баронесса, возвратись домой, застала дочь уже в постели.

Итак, легкий истерический припадок; здесь нет ничего необычного или удивительного, ведь если судить по клиентам доктора Фрейда, Вена считалась городом истеричных дам. И все же в этом месте нашего повествования недурно бы поинтересоваться, что знала и что думала по поводу своей дочери баронесса Вечера — ведь через два дня Мери будет мертва! В дневниковых пересудах, доставшихся нам в наследство от тех времен, упоминается скоропалительно планируемое заграничное путешествие — в Лондон или в Стамбул, где Балтацци располагали столь большими связями, что им ничего не стоило даже жениться на собственной племяннице. Значит, Мери возвратилась бы в Вену уже замужней женщиной (супругой Александра Балтацци) и тогда "вольна была бы делать что угодно", — по слухам венских салонов, якобы говорила баронесса Вечера. И впрямь Балтацци кажутся людьми странными, загадочными, с таких все станется; они словно овеяны таинственно-пряным ароматом Востока. При виде Мери и ее матери каждому — вероятно, и Рудольфу тоже — приходили на ум гаремные одалиски.

Но что бы ни думала баронесса Вечера по поводу интимной жизни своей дочери — а, надо полагать, кое-что ей все же было известно, — основная ее забота в тот момент сводилась к предотвращению скандала, после которого семье не поправить свою репутацию в глазах общества. Меж тем скандал — независимо от плана побега — вот-вот готов был разразиться. (Может, это обстоятельство и подтолкнуло Мери и Рудольфа к принятию "решения"?) Судя по всему, хранить дело в тайне более не представлялось возможным. До чего же кстати пожаловала в Вену графиня Лариш! Всем ее приезд оказался выгоден, и баронессе Вечера тоже. Графиня с готовностью поспешила на выручку приятельницы: взялась возвратить наследнику компрометирующий Марию портсигар (скорее всего он и был упакован в том сверточке, который вместе с письмом на следующее утро посланец доставил из гостиницы в Бург) и предложила в понедельник, когда откроются магазины, отправиться вместе с Мери к Родеку и переписать счет за изготовление портсигара на свое имя; тем самым все предательские следы были бы уничтожены.

Но исчерпывалась ли этим ее роль?

Да — если верить мемуарам графини. Но есть тут одна загвоздка. Ведь в то время, как на переднем плане среди классических декораций (великосветские салоны, бальные залы, гостиничные апартаменты, покои невинных барышень) и при участии не менее классического набора статистов (возмущенные дядюшки, обманутые маменьки, ничего не подозревающие кавалеры, добросердечные посредницы, подкупленные горничные) разыгрывается великосветская комедия, за кулисами, по всем признакам, идет подготовка двоих людей к совместному самоубийству. Неужели это никому не бросилось в глаза?

Семнадцатилетние девушки умеют свято хранить тайны — в особенности, если им есть чего бояться.

Майерлингский миф стилизовал душещипательнотрогательную гибель Рудольфа и Марии (то есть расхожий вариант кухонных сплетен) под аллегорию воли к смерти всей империи и тем самым сделал излишними какие бы то ни было объяснения. Мы также не стремимся форсировать поиски рациональных обоснований, однако все же позволим себе поставить естественно напрашивающийся вопрос, который первым будто бы задал, узнав "истину", граф Кальноки, министр иностранных дел Австрии и Венгрии, человек уже в силу своего положения трезвых (чтобы не сказать — циничных) взглядов на жизнь.

— Неужели нельзя было поговорить с этими Вечера?

Ну конечно же, можно! В тот вечер, когда с Мери приключился истерический припадок, предвещавший серьезное нервное расстройство, баронесса Вечера дала знать Рудольфу, что желает с ним "поговорить”. И отчего бы графине Лариш не выполнить именно это поручение? По всей вероятности, она его и выполнила. А в таком случае возможно лишь одно объяснение: Рудольф не пожелал говорить с баронессой. Его не заинтересовало это едва замаскированное приглашение к торгу, да и никаких контрпредложений у него не было. Чего же тогда хотел Рудольф? Довести эту дурную мелодраму до кровавого финала, спутав, подобно неумелому актеру, свою роль с реальной действительностью? Или помимо несчастной любви (хотя с чего бы ей быть несчастной?) у него была и иная — истинная — причина покончить с собой? А Мария всего лишь поддержала его, сопроводив на тот свет, по обычаю (усвоенному и нашим героем — человеком просвещенным, ветреным светским львом?) вождей варварских племен и древнеперсидских шахов, уносящих с собой в могилу лучших скакунов и любимых наложниц? Может, нам следует, напротив, жалеть Марию, которая в страстном девическом порыве на свою беду столкнулась с этим разочарованным денди? Или — такой возможности тоже нельзя отвергать — Рудольф и в самом деле лелеял этот мещански-безвкусный миф? Да и Мария тоже? (Какой же сюрприз ждал несчастную девушку в последний момент, когда она поняла, что смерти ей и впрямь не избежать!) Но за смертью ли отправились любовники в Майерлинг? И в столь уж безмятежном согласии и взаимопонимании? (Кто здесь явился жертвой?) Трудно ответить — оттого-то и кончается вопросительным знаком каждая наша фраза.

Количество этих вопросительных знаков основа-тельно сократилось бы, знай мы Рудольфа поближе, а иными словами — сумей мы решить, какой именно из имеющихся в нашем распоряжении обликов Рудольфа нам выбрать.

*

"Он был не просто красив, но на редкость обаятелен. Роста среднего, однако очень пропорционального сложения, и при всей своей женственной мягкости мужчина сильный. Невольно бросалась в глаза его породистость — он напоминал чистокровного скакуна, и даже в характере у него было многое от этого благородного животного: легкость, игривость, своенравие. Бледное лицо его всегда служило верным зеркалом чувств; карие глаза тотчас вспыхивали ярким блеском, стоило ему чем-то взволноваться, и словно бы даже меняли форму. Он наделен был чуткой душой и переменчивым нравом; только что любезный и приветливый, в следующую минуту становился вдруг раздражен и дерзок, однако мог в мгновение ока снова стать обворожительным и сразу затмевал собою всех. Этот человек повергал вас в замешательство; его утонченная, впечатлительная натура сияла неподдельной чистотой. Однако, пожалуй, наибольшее впечатление производил его смех — загадочный, напоминающий смех его матери-императрицы. Рудольф великолепно владел словом, он обезоруживал слушателей своей таинственной властью, оставляя любого собеседника в убеждении, будто тот — немногий из посвященных, кому посчастливилось приобщиться к тайнам сего магнетического существа”.

Красота! Таинственность! Завораживающая сила!

Восходящее солнце власти влечет к себе неудержимо. Заглядишься, залюбуешься его золотистым сиянием, и, ослепленный, готов принять накладные плечи за тугие связки мышц.

Надо ли говорить, что это восторженное описание вышло из-под дамского пера? Женщины, как принято выражаться, с ума сходили по Рудольфу, и можно ли вообразить себе в рамках империи более почетный приз, нежели сам принц? Мери Вечера была не одинока в своем поклонении Рудольфу. Тут состязались многие, и само участие в этом соперничестве приносило определенный престиж и славу (с чего бы сердиться честолюбивой матери?), однако приз можно было выиграть лишь ценой особой решимости и самопожертвования.

Разглядывая фотографии Рудольфа, вряд ли ощутишь его личное обаяние; однако не станем удивляться, а лучше порадуемся тому, что эти изображения — не столь субъективные, как приведенное выше, — вообще уцелели и дошли до нас.

Итак, снова фотографии.

Скучающий денди в охотничьем костюме небрежно курит сигару; снимок выполнен в художественной мастерской, где позаботились и о соответствующем антураже: фон изображает уголок леса. Это одна из последних фотографий наследника. У него туго закрученные гусарские усы — мы увидим их и на снимке, изображающем наследника в гробу. На фотографиях, изготовленных несколькими месяцами раньше, мягко приглаженные усы подступают к узкой полоске курчавых бакенбард, а подбородок украшен небольшой козлиной бородкой. Сколько изображений, столько и разных способов ношения усов и бороды: бакены, бачки, эспаньолка; волосы то приглажены на прямой пробор, то начесаны впереди, дабы скрыть преждевременные залысины, усы то мягко провисают вниз, то, лихо закрученные, топорщатся в стороны… Что ни год, что ни месяц, то новая манера, меняющаяся с такой быстротою, какая требуется исправно подстригаемому и подбриваемому волосяному покрову для роста, ну и для того, чтобы и само обличье поспевало за переменчивым обликом. Ученый-орнитолог, обладающий пытливым умом исследователя, заботливый пестователь естественных наук; немаловажная фигура в мировой политике, приверженец европейского либерализма, масон просвещенного нового времени; творец великих (и пока что в силу необходимости тайных) прожектов; правитель-реформатор, преобразователь империи, намеревающийся раздвинуть свои владения до естественных, научно обоснованных границ — вплоть до Салоник, и осчастливить объединенные общей властью народы, дабы вкупе с родственной душою, германским кайзером Фридрихом (прожившим, к сожалению, короткую жизнь), и со столь же близким ему духовно принцем Эдуардом, сыном королевы Виктории (к сожалению, зажившейся на этом свете), оттеснить в глубины Азии исконного носителя зла, демона реакции, российского царя; кумир венских красавиц, первый кавалер Австро-Венгрии; великий радетель прогресса, общественного блага, здравоохранения и электрификации, сердце которого бьется в унисон с оглушительным пульсом паровых машин и ритмом неудержимых перемен нового времени; надежный друг и покровитель простого венского люда, переодетый для инкогнито завсегдатай провонявших чесноком, задымленных пивнушек в Гринцинге; охотник на медведей, венгерский магнат, распевающий цыганские песни; гражданин мира, воин телом и душой, великий организатор и модернизатор; публицист с острым пером, заклятый враг камарильи и реакционного клера, — и, наконец, на последних фотографиях: утомленный, подавленный, преждевременно состарившийся провидец, предсказаниям которого никто не верит.

Он устал. Глаза его странно прищурены и, словно бы мигая, устремлены куда-то поверх аппарата (похоже, свет раздражает принца), и это придает его улыбке то ли ироничный, то ли загадочный характер; лицо измученное, осунувшееся и, насколько можно судить по фотографии, бледное. Лицо человека, которому белый свет не мил. Похоже, он чем-то угнетен.

"Меня окружает страшная тишина, — пишет он журналисту Морицу Сепшу в новогоднем поздравительном письме, — как перед грозою". Сепш подбадривает его, старается поднять в нем дух; рассказывает ему о грядущем обновлении, когда на смену отжившему старому придет новое и молодое, — оно не заставит себя долго ждать, ибо мир давно созрел для перемен. "Не поддаваться удушливой атмосфере, но сберечь в целости и сохранности телесные и духовные силы, покуда не приспеет пора свершений, — такую задачу Вы поставили перед собой, Ваше императорское высочество… а пока силен духом наследник, и в нас живы надежды на будущее, когда Австрия вновь станет великой, славной, свободной и счастливой… Вы, Ваше высочество, свершите великие деяния во благо империи, во благо нашей отчизны…"

Сепш тревожится за своего медиума. И с полным основанием: ведь его собственное политическое будущее зависит от того, выдержит ли Рудольф давление или сломится под его тяжестью. "Хоть бы уж скорее наступила буря и разрядилось это чудовищное напряжение!" — восклицает наследник, имея в виду отнюдь не смерть, как можно бы предположить, а войну. "Надобно напасть на Россию, пока не поздно!" То его распирает ярость из-за собственного бессилия, то он впадает в апатию: "меня уже ничто не интересует". Не так давно он еще примеривал, подойдет ли ему корона; движения его были целенаправленны и рассчитаны — теперь же лишь отбивается от ударов. Он словно бы знает, что ему не выдюжить, и вместо упорной, кропотливой работы прибегает к вызывающим жестам. Рудольф становится опасным, неуправляемым, с него что угодно станется. Однако Сепш все же подбадривает его, как тренер соревнующегося спортсмена: остался последний круг, а там — финиш, надо продержаться во что бы то ни стало! Сепш прекрасно сознает, что для него и его партии Рудольф — единственная надежда; если бы он сейчас пришел к власти, пожалуй, удалось бы еще спасти положение. Но Рудольф вступил в состязание с опасным соперником: собранным, неутомимым, не сдающим темпа, стареющим, но тем более упорным стайером. Уже видно, что старик обгонит его. Рудольф задыхается, выбившись из сил, а бывалого бегуна даже пот не прошиб, он научился правильно распределять свои силы. Наследника хватает лишь на один рывок, и он вкладывает в него все усилия, а затем начинает спотыкаться от усталости, пока не падает совсем, даже не пытаясь подняться. Франц Иосиф же знай себе бежит круг за кругом.

Бледное лицо, трепетный взгляд — таким выглядит на фотографии Рудольф-подросток: запуганный примерный ученик, который в страхе перед суровым отцом-императором зазубривает все, что согласно директивам, одобренным в высшей инстанции, на пяти языках ему преподносят выбранные придворной канцелярией учителя (в общей сложности пятьдесят пять человек) — выдающиеся умы империи и наиболее надежные верноподданные.

А вот еще одна фотография: измученный, худенький мальчик в рединготе и шляпе, при часах на цепочке. Оттопыренные уши, выпуклый лоб — не иначе как от распирающих голову знаний; Франц Иосиф стремился воспитать для себя идеального, безупречного наследника.

На следующем снимке он запечатлен уже генералом (?) в мундире с золотыми позументами, на шее орден Золотого руна — фамильный знак отличия Габсбургов. Хилый, щуплый подросток неловко сжимает в руках лайковые перчатки; поясной снимок выполнен ракурсом снизу, дабы скрыть, что модель несколько отстает в своем физическом развитии. Плечи у Рудольфа узкие, голова большая. Но в этой голове уже бродят мысли, не подобающие подростку, а тем более наследнику престола. ("Королевство — это обветшалые руины, будущее за республиканской формой государства".) На этой фотографии ему столько же лет, сколько было его отцу, когда тот вступил на престол. Он даже похож на отца, хотя пока что вынужден приобретать навыки лишь за учебным столом. Правлению страной Рудольф обучается в теории, по школьным задачам, да и то под учительским надзором. Что делать с этим пестрым государственным конгломератом, унаследованным от средневековья? Не рассыплется ли он в прах при первом же прикосновении? Франц Иосиф лишь отмахивается: юношеская блажь, какой наследник не носится с идеей радикальных реформ! — с улыбкой говорит он, прощая сыну его завихрения. Мутирующее кукареканье молодого петушка, у которого еще не установился голос. Вырастет — поумнеет. Однако не все относятся к принцу с отеческим всепрощением: "К семи часам прибыл наследник, мы отужинали с ним на пару, затем прошли в библиотеку; он, нагло развалясь на кушетке, до одиннадцати курил сигары и пил шерри. Нес всякую околесицу о свободе, о равноправии и об аристократии, которая, по его мнению, изжила себя, а под конец заявил, что его самое горячее желание — стать президентом республики. Меня же при этом не покидала мысль, что он либо пьян, либо не в своем уме". (Дневник князя Кевенхеллера.)

Словом, не исключено, что в первоначальные расчеты вкралась какая-то ошибка. Новомодное и научно обоснованное воспитание удалось чересчур хорошо. К тому времени, как годы учения остались позади, многочисленные и тщательно подобранные пестуны вытесали из наследника австро-венгерской короны типичного мелкого либерала образца сорок восьмого года. Однако все это пока что не беда: император, слава богу, отличается отменным здоровьем, и трон Рудольфу не светит. К тому же его ожидает лучшая школа жизни и государственного правления — армия, незаменимое и достойное поприще каждого эрцгерцога из габсбургского рода. Итак, большой крест ученику, награды поменьше — для учителей, и с богом, Рудольф, отбывай к месту назначения, в 36-й пражский пехотный полк. Командовать, натаскивать рекрутов, — да может ли мечтать будущий правитель о лучшей подготовке к своей грядущей деятельности? Тем временем происходит оккупация Боснии и Герцеговины. Франц Иосиф расширяет границы своей империи (в виде частичной компенсации за утраченные итальянские провинции), а Рудольф чуть не сходит с ума от жажды действий и от волнения: вдруг да повернется сейчас судьба Австрии! "Управиться бы одним махом и с Россией!" — еще не раз будет он взывать к небесам с такою молитвой, все более отчаиваясь в успехе. Но Австрия ни тогда, ни после не отважилась схватиться с возвышающимся над нею исполином, ибо каждой клеточкой своего существа трепетала в страхе перед ним; мнения Рудольфа же и по этому поводу, и по любому другому ни тогда, ни после не спрашивали. Но он пока что не ропщет.

В Праге он тоже образцово прилежен, можно сказать, первый ученик в классе великих князей, с прохладцей осваивающих военную науку. К воинской службе наследник относится всерьез: во-первых, как всякий Габсбург, он знает, что армия — это и есть сама империя, а во-вторых, такова его натура: примерный мальчик и любит, когда его хвалят. Он и удостаивается высочайшей похвалы: отец с удовлетворением читает донесения об успехах сына и вознаграждает орденом. (Даже в семейном кругу нельзя иначе: необходимо поддерживать порядок и дисциплину — поощрением и наказанием, повышением или разжалованием в чине.) Рудольф прилежен в учении, обходителен с товарищами, любит чехов и хотел бы постичь их чаяния. Он говорит с ними по-чешски и берет специальные уроки, дабы усовершенствовать произношение, — и все же его ненавидят. Это поражает его, беспокоит и заставляет задуматься. И в полном ошеломлении наблюдает он из окна своих покоев в Градчанах, как внизу, в городе, дерутся чешские и немецкие студенты, — ведь наследник сроду не слыхивал о национальных раздорах. Среди его наставников, пятидесяти пяти австро-венгерских интеллигентов, исповедующих принципы просвещения и либерализма, не нашлось ни одного, кто указал бы принцу на это, с позиций либерализма и просвещения, атавистическое и абсурдное, но все же достопримечательное явление. Тут-то и доходит до сознания наследника, что до сих пор он жил в некоей вымышленной, абстрактной стране. Тут-то и начинает он заниматься политикой: пытается примирить чешских и немецких либералов, ведь и те, и другие, да и сам он стремятся к одному — священному прогрессу! С этого момента отзывы о Рудольфе, поступающие в Вену, уже не столь благожелательны.

Пусть тогда Рудольф переселяется домой, в Вену; пускай путешествует, охотится, устраивает парадные смотры, объезжает отцовские владения, пусть оглядится и на Балканах — в "сфере интересов", нанесет официальные визиты европейским дворам, словом, приобретает практические навыки и между делом присматривает себе супругу, пускай слегка подебатирует с Бисмарком, пускай заводит знакомства, показывается перед народом, чтобы и народ имел возможность узнать будущего правителя, пусть открывает выставки, закладывает памятники, строчит отчеты о проведенных охотах, увивается за актрисами или княгинями (не забывая при этом и о женитьбе!) и сочиняет — жалко, что ли! — меморандумы или исследования по внешнеполитическим вопросам (секретарь потом прочитает), ведь в конце концов неплохо, что наследник интересуется подобными делами, — лишь бы только всерьез в политику не совался.

А наследник в ту пору адресует свои политические мемуары лишь графу Латуру, своему старому воспитателю и гофмейстеру времен своего детства: "Смею ли я заговорить? Не сочтут ли меня из-за этого дерзким бунтовщиком? Ведь никто никогда не говорит со мной о политике, меня вечно лишали права иметь собственное мнение… Я же вижу перед собою склон, по которому мы катимся вниз… и все-таки ничего не могу поделать… не смею даже высказаться вслух…"

Судьба, открой простор передо мною! Однако простор перед ним не открывается, напротив: чем более Рудольф стремится к какой-либо цели, тем сильнее наталкивается на австрийскую геронтократию. "Мне она еще послужит…" — так якобы отозвался Франц Иосиф о своей империи, продолжая за письменным столом любовно и ревностно копаться в армейских делах. Если же чехи и немцы опять примутся лупить друг дружку почем зря… ну, так на то и армия, чтобы навести порядок.

"Абсолютно ничего не знаю о том, что здесь происходит!.." — изливает душу Рудольф Морицу Сепшу, который был двадцатью четырьмя годами старше наследника и переселился в Вену из Галиции. Жизненный путь и стремительная карьера этого журналиста, расцвет и провал его газеты являются чуть ли не символом, типичной карьерой либерального буржуа, поначалу круто взмывающей вверх, а затем сходящей на нет. В Бург привел Сепша Карл Менгер, давний учитель Рудольфа и экономист; Сепш в ту пору был редактором и издателем "Нойе Фрайе Прессе", искушенным в делах высокой политики, всеведущим и весьма амбициозным газетным магнатом. Его связи распространялись от Санкт-Петербурга до Лондона; новоявленный интеллектуал, Сепш мыслил в европейских масштабах, что, однако, в узких рамках Австро-Венгерской монархии не являлось однозначной похвалою, поскольку, судя по всему, глазам журналиста, привыкшим к масштабной перспективе, домашние дела виделись в несколько туманном свете. Так или иначе, Рудольф и Сепш, как принято говорить, не относились к одной весовой категории. Впрочем, газета Сепша — по крайней мере в Вене — пользовалась довольно большим влиянием; при дворе ненавидели этот печатный орган (или, согласно подзаголовку, ''демократический орган") вкупе с его редактором. Это была либеральная, приверженная конституции, более того — антиклерикальная и антифеодальная, терпимая к религиозным проявлениям, антинационалистическая газета — лейб-орган австрийской буржуазии. Иными словами, по оценке германского посла в Вене, это была "буржуазная газета с вульгарно-либеральной тенденцией, антинемецкая и проеврейская".

"Мне ничего не рассказывают…" — жаловался юный наследник журналисту. И они заключают уговор: информация за информацию. Уговор впоследствии перерастает в союзнический сговор и даже в дружбу — политически роковую для Рудольфа связь.

Наследник, стало быть, нашел свою аудиторию — от тесненные от власти родственные души, которые охотно выслушивали его рассуждения о новой Австрии, о просвещенной буржуазной империи, о промышленности, торговле, реформах, о священном прогрессе. Его подбадривают, подстегивают, снабжают новостями и предоставляют в его распоряжение свою разветвленную систему связей, свою печать. Сепш (и стоящий за его спиной барон Хирш, международный банкир и предприниматель почти ротшильдовских масштабов, охотно выручавший и Рудольфа суммами в пределах нескольких сот тысяч крон) и наследник взаимно манипулируют друг другом во имя общих идеалов. Можно бы сказать и так: благородный интеллигент и благородный принц взаимно сбивают друг друга с толку, в то время как идеи их пользуются в Австрии все меньшим спросом. Понапрасну создает Сепш в своей газете image[18] наследника в прогрессивном духе реформистской партии; Рудольф все меньше отвечает представлению о будущем апостольском правителе и все более напоминает читателю, австрийскому буржуа, современного буржуазного политика (но разве не таким желали видеть австрийцы своего будущего императора?). И Рудольф столь же тщетно пытается распространять свои идеи пусть в анонимных, зато остроумных газетных статьях. Такова участь его и Сепша; оба они оказываются во все большей изоляции, и даже великие европейские перспективы не оправдывают их ожиданий. Понапрасну встречается Рудольф — в тайне, под покровом ночной темноты — с французским родственником Сепша; его собеседник — не кто иной, как Клемансо, будущий "Тигр", они могут разве что заверить друг друга во взаимных симпатиях. Что бы ни делал Рудольф, его действия лишены смысла. Его вымышленная Австрия не нужна никому: ни обладателям подлинной власти, ни улице, где тем временем шёнереровские[19] приверженцы пангерманизма избивают дубинками еврейских студентов, а социалисты Виктора Адлера готовятся отметить первомайский праздник.

Отсюда до Майерлинга уже всего лишь один шаг: человек, подавленный неудачами (а может, еще и измученный неизлечимой болезнью, сифилисом — ходили и такие слухи), подводит итог прожитого и констатирует, что потерпел полный крах; затем, на рассвете мглистого, холодного январского дня, нервы его сдают окончательно, и он не видит иного выхода, кроме как пустить себе пулю в лоб. Выходит, долгим обходным путем нам удалось подобраться — к решению? — к некоему выводу. Но вот вопрос: что с него проку?

Какой прок от этого обобщения, если там нет места для Марии Вечера? А ведь сколь убедительной была бы картина — с такой завидной наглядностью проявляются тут железные законы истории в действии! Налицо великие взаимосвязи и взаимозависимости!

Рудольф умирает потому, что не может жить, — как и монархия.

Но почему умерла Мери Вечера?

Умерла, потому что любила?

Миф всегда уверен в себе.

Но как Майерлинг не объясняет падения монархии, так и падение монархии не дает объяснения Майерлингу.

Признаемся в своей неудаче; мы бессильны выбрать того Рудольфа, который подобно последнему кусочку jigsaw-puzzle[20] точно ляжет на пустующее в складной картинке место и тем самым придаст цель и смысл неуловимым, непонятным линиям вокруг. Мы бессильны прежде всего постольку, поскольку не знаем, что думали друг о друге эти люди, пока охотились, ходили на скачки, улаживали судьбу Европы и покорялись законам собственной судьбы; какие страсти, мечты и намерения они приписывали друг другу? То бишь что означал для них театральный спектакль, неосознанными участниками которого они были? Мы не знаем, где кончается костюм и начинается кожа. Это и есть "майерлингская загадка".

А сейчас самое время возвратиться к нашей истории.

*

Перед этим пространным отступлением мы успели добраться до понедельника 28-го января 1889 года, когда Рудольф, невыспавшийся, а может, точнее — непроспавшийся с перепоя, мучимый головной болью (отчего предполагать в недомогании лишь предлог к бегству?) — в семь часов утра уже приступил к делам в своем дворцовом кабинете. Он наверняка просмотрел полученные ночью (и зарегистрированные, разложенные по папкам в министерстве коммерции, а то и прошедшие высшую инстанцию) телеграммы, поступившие в основном из Будапешта и извещавшие о важных событиях: о бурных парламентских сценах в связи с обсуждением Проекта национальной обороны, о скандальных студенческих сходках, об уличных беспорядках, демонстрациях, о мощном потоке людей с кокардами, выступивших под трехцветными национальными знаменами и с песнями времен революции сорок восьмого года. Загнанная и измученная полиция в бездействии наблюдала за развитием событий; а между тем Проект национальной обороны в сущности поставил под удар дальнейшую судьбу всех результатов соглашения 1867 года[21]. Наверное, и Рудольфу приходила та же мысль, какую обдумывали в более полномочном и авторитетном месте: военного вмешательства не избежать.

Эта мысль не могла не прийти ему, если, конечно, в то утро он вообще способен был предаваться подобным размышлениям. Побег Марии намечен на половину одиннадцатого — до тех пор надо продержаться. До тех пор надо запастись выдержкой и терпением и выполнять дневную программу. По крайней мере, пока не будет получена весть, что осуществление "плана" началось.

В журнале флигель-адъютанта графа Орсини-Розенберга на этот день намечены аудиенции. Однако не предполагалось ничего важного: в основном текущие дела, визиты вежливости, несколько просителей.

Первым спозаранку явился Александр фон Баттенберг, смещенный правитель Болгарии; в балканской шахматной партии великих держав Австрия была вынуждена пожертвовать этой важной фигурой, и теперь он обивал пороги в Вене, надеясь заполучить хоть какую компенсацию и чье-нибудь покровительство. Он взял себе имя графа Гартенау и намеревался вступить в армию Франца Иосифа. Рудольф встретил его весьма приветливо, посулил всяческую поддержку и даже пригласил отставного правителя на охоту: отчего бы им вместе не отправиться в Майерлинг, где подбирается недурная компания! Однако Баттенберг отклонил это любезное приглашение, поскольку в тот же день собирался отбыть в Венецию.

Вслед за Баттенбергом явился Бертольд Фришауэр — тайный пресс-референт наследника, а также доверенное лицо Сепша, сотрудник "Винер Тагблатт". Фришауэр доставил Рудольфу копии телеграмм, полученных редакцией из Парижа, — об окончательных результатах выборов. Вроде бы с ним пожаловал и сам Сепш (хотя о его визите — должно быть, не без причины — нет ни малейшей пометки в журнале флигель-адъютанта); он побывал у наследника (если это правда) еще ночью, однако полученные из Парижа и Будапешта новости носили столь важный характер, что необходимо было их обсудить. Необходимо было проинструктировать наследника, нацелить его мысли в верном направлении. Если вспыхнет реваншистская война между Францией и Германией (а в тот момент это казалось более-менее вероятным), то Австрии придется в одиночку противостоять России, которая точит зубы на Балканы. Этого должен дожидаться Рудольф? Ради этого должен был жить дальше? Дабы стать очевидцем верного поражения? Ликвидации Австрии?

В приемной тем временем ждет своей очереди подполковник Майер; под мышкой у него папка со служебными делами 25-го пехотного полка, принесенными на подпись почетному командиру. Однако наследник, вопреки обычному своему тщанию и усердию в воинских обязанностях, на сей раз, как мы знаем, лишь нервно и нетерпеливо черкнул свою подпись под каждой бумагой. Время уже подгоняет. К тому же как раз в этот момент прибывает посыльный от графини Лариш с письмом и сверточком (а в нем портсигар?). Письмо во всяком случае (надо полагать) извещало о важных обстоятельствах: план задействован.

"В десять часов, когда подполковник удалился, наследник вышел из кабинета и сказал мне: — Пюхель, майерлингская программа меняется, я отправляюсь уже сегодня. Лошек, Водичка и прочая прислуга уме выехали, а за мной карета придет в двенадцать. Дождусь еще одного важного письма и телеграммы — и тоже двинусь".

Затем вместо того, чтобы направиться в военный музей, где его ждали на совещание, он закрывается у себя в апартаментах и, по-видимому, в это время пишет прощальные письма, адресованные Марии Валерии, матери, Стефании и — Мици Каспар. Их обнаружат впоследствии в кабинете Рудольфа, в запертом ящике столика возле оттоманки.

Это последние штрихи, а в остальном все улажено.

Прошлым днем пополудни (?) Рудольф еще раз наведался в "Гранд-отель" к графине Лариш-Валлерзее. Зачем? Возникли какие-то непредвиденные обстоятельства? (Домашний арест Марии?) Или он что-то забыл?

"Молча я смотрела на него, насилу узнавая собственного кузена. Он был бледный и подавленный. Глаза горели странным светом. Я ощущала над собой его гипнотическую власть.

— Ради всего святого, что случилось?

— Я в опасности. Сейчас я обращаюсь к тебе, можно сказать, как мужчина к мужчине. Ты единственная, на кого мне можно положиться. Поклянись, что никогда и никому не выдашь тайну, которую я тебе доверю…

— Клянусь.

Он посмотрел на меня странным взглядом, затем вытащил из-под шинели небольшой черный предмет — шкатулку, зашитую в материю. Я невольно отшатнулась, но кузен положил руку мне на плечо.

— Возьми эту шкатулку и немедленно спрячь в каком-нибудь надежном месте. У меня ее не должны обнаружить. Император в любой момент может отдать приказ об обыске моих апартаментов.

— Император!.. — простонала я.

— Да, император.

И с этими словами он вложил мне в руки шкатулку, которая оказалась тяжелой, как свинец.

— Долго ли мне придется хранить эту страшную вещь?

— До тех пор, пока не попрошу — я или другой. Ее содержимое известно, кроме меня, лишь одному человеку, и лишь он один, кроме меня, имеет право востребовать ее.

— Кто этот человек?

— Неважно, как его зовут. Пароль состоит из четырех букв: R. /. U. О. Запомни хорошенько. Тому, кто знает эти четыре буквы, можешь отдать шкатулку".

В дальнейшем выясняется, что Рудольф опасался военного трибунала — причем за какую-то столь серьезную провинность, что отец не колеблясь велел бы расстрелять своего сына и наследника.

Политика? Графиня Лариш старается внушить нам такое подозрение. Однако эта сцена словно бы затесалась сюда из другого романа. В ней больше, чем требуется, других аксессуаров: таинственного, необъяснимого. Что означает эта очередная аббревиатура? Расшифровать ее не так просто, как буквы, высеченные на подаренном

Марии обручальном кольце. Задачка, подкинутая графиней Лариш, сподобилась нескольких известных решений. Согласно одному из них, четыре буквы означают сокращенную надпись R(udolf) l(mperator) U(ngarn) 0(sterreich). Если эта разгадка правильна, то нет сомнений: Рудольф добивался трона, однако заговор (мятеж!) был разоблачен, принцу приходится бежать, и когда он осознает, что план его провалился и спастись не удастся, он пускает себе пулю в лоб.

Но где доказательства? Доказательств-то нет!

Конечно! — доносится из могилы дружный хохот заговорщиков. В том-то и состоит основное доказательство, что доказательств нет! Поскольку они уничтожены! Все уничтожены тайными силами!

Заговорщики — контрзаговорщики; камарилья — вольные каменщики. Идет ожесточенная борьба за власть, тут уж не до того, чтобы выбирать средства. Тайные агенты убивают и подстрекают к переворотам. Нити ведут, возможно, к парижским банкирам, а возможно, к берлинскому двору. Оттуда управляют действиями закутанных в черные плащи бородатых анархистов с горящими глазами; их орудием является и та красавица, что изощренной хитростью заманивает наследника в свои тенета, ввергает его в разврат, покуда у него не остается иного выхода (его крепко держат в руках), кроме как собственноручно оборвать свою молодую жизнь, пожертвовать собой, дабы не увлечь за собою всю страну в разверзшуюся у него под ногами пропасть. Или же в нем пробудилась совесть, он восстал против своих манипуляторов и потому должен умереть от руки наемного убийцы. Или его убирает камарилья, поскольку ее темные силы не могут допустить, чтобы он развернул знамя венгерской свободы. Какая утеха для трагической мадьярской души! Обманутость и бессилие — ее извечный удел. Вот он, мрачный венгерский рок — мыслимо ли лучшее тому подтверждение, нежели окровавленный труп принца? Враги ни перед чем не останавливаются, потому как боятся мадьяр!

Увы, нет никаких доказательств не только существования заговора, но и таинственной шкатулки. (Упомянем мимоходом одно обстоятельство, поскольку оно сюда относится: согласно утверждению графини, однажды ночью, вскоре после смерти Рудольфа, за шкатулкой явился герцог тосканский Иоганн, он сообщил графине, что наследник в последний момент струсил, испугался активных действий; вскоре и сам тосканский князь канет в вечность; несколько месяцев спустя он отречется от герцогского звания, примет имя Иоганна Орта и выйдет в море, чтобы бесследно исчезнуть во время бури.) Естественно.

На то и тайна, чтобы ее нельзя было разгадать. Нечего и пытаться, не для того она существует. Ее цель в другом: дабы мы содрогнулись, заглянув в ее глубины. Скорее всего, графиня именно потому и напридумывала всякие такие сцены. Это самое простое объяснение — если мы непременно желаем его получить. К тому же графиня в течение всей своей долгой и исполненной превратностей жизни вечно боролась с финансовыми трудностями (и скромный гонорар ей пришелся весьма кстати!), а подобные неурядицы легко разъедают характеры и потверже, чем графинин.

Примиримся с тем, что кроме барона Крауса во всей этой истории мы не найдем человека, на чьи слова можно было бы положиться, и пойдем дальше. Однако прежде еще одно примечание к тем событиям, что разыгрывались утром 28-го января: действительно ли письма были обнаружены в кабинете Рудольфа в Бурге — даже это под сомнением. Барон Слатин, секретарь официальной комиссии по расследованию, посланный дворцовой канцелярией на место происшествия, видел письма в Майерлинге, на скамеечке у кровати или на ночном столике: было их шесть, а еще телеграмма аббату в Хайлигенкройце. Кому были адресованы эти письма, барон Слатин, к сожалению, не упоминает в своих мемуарах.

Так что по-прежнему остается вопрос: отправились ли Рудольф и его возлюбленная в Майерлинг с заранее обдуманным намерением умереть там?

*

Однако проследим далее утренние события понедельника; остается еще немало важных подробностей.

Чем бы ни занимался Рудольф после ухода подполковника Майера, ему оставался на все про все один неполный час, поскольку примерно в одиннадцать пришло означенное письмо, которого наследник ждал. Доставил его, наверное, также посыльный, Пюхель получил его и понес Рудольфу в кабинет, однако, к своему удивлению, не застал наследника за письменным столом и вынужден был пройти через анфиладу обширных покоев, пока наконец не обнаружил своего господина в спальне. Рудольф стоял, уставясь в безлюдное пространство за окном; глубоко погруженный в свои мысли, он рассеянно крутил заводной винтик карманных часов.

Теперь хорошо бы узнать, кто послал это письмо. Графиня Лариш? О том, что едет из гостиницы за Мери, а потом, согласно уговору, в ювелирный магазин Роде-ка, чтобы переписать на свое имя компрометирующий счет за золотой портсигар?

Но каково бы ни было содержание письма, графиня в одиннадцать часов (в то самое время, когда письмо прибыло в Бург), объявилась в особняке Вечера.

"Мери заложила волосы в простой пучок, все существо ее излучало свежесть и целомудрие. Она напоминала скорее кроткую невесту, нежели страстную женщину. На ней было плотно облегающее фигуру темно-зеленое английское платье с черной отделкой, — пишет графиня, обладая немалым чутьем к деталям, создающим видимость правдоподобия. — Надев на шею простой золотой крестик, она сказала мне:

— Можно ехать.

Агнесса принесла зеленую фетровую шляпу, украшенную страусовыми перьями, и Мери прикрепила к ней черную вуаль. Она надела котиковое манто и взяла муфту из такого же меха. Пожалуй, никогда еще я не видела ее такой элегантной.

Мери на прощание поцеловала мать, но едва мы вышли из будуара, с нее тотчас слетела маска спокойствия, и по лестнице она уже сломя голову бежала к ожидавшему на улице фиакру…

— Мери, я должна тебе кое-что сказать. Ты ведь понимаешь, что сейчас, когда я везу тебя на тайное свидание в Бург, я совершаю измену по отношению к императору?

Она молчала.

— Прими мой совет и положи конец этому эпизоду, иначе, боюсь, последствия для всех нас будут очень печальными.

Мери посмотрела на меня, и я никогда не забуду взгляда ее дивных глаз. Из бездонной синевы воссияла почти неземная любовь".

Когда инспектор Хабрда впервые допросил Франца Вебера, извозчика фиакра № 58, тот ни единым словом не обмолвился о Бурге. В своих показаниях он сообщил, что в половине одиннадцатого на Салезианергассе в фиакр сели две дамы: графиня Лариш и молодая барышня, которую он не знал. Ему было велено отвезти их к ювелирному магазину Родека на Кольмаркте. Когда они туда подъехали, графиня вошла в магазин, а молодая дама осталась в фиакре. Извозчик, чтобы убить время, слез с козел и принялся разглядывать витрину; лишь уголком глаза он увидел, как молодая дама вдруг распахнула дверцу фиакра и пересела в проезжавший мимо фиакр без номера, который на мгновение остановился, а затем помчал дальше, увозя даму. Нет, кучера он, к сожалению, не видел, и какой масти были лошади, тоже не помнит. Немного погодя из лавки вышел приказчик — графиня хотела позвать и свою спутницу. Приказчик не обнаружил в фиакре молодую даму, и тотчас из магазина вышла и графиня. Убедившись в том, что ее спутница действительно исчезла, она велела ему, Францу Веберу, гнать назад, на Салезианергассе. Все это произошло примерно в одиннадцать или без четверти, — сообщил он в своих показаниях инспектору Хабрде в тот же день.

Графиня, перепуганная насмерть, влетела в особняк Вечера со словами:

— Мери исчезла! Сбежала от меня!

С рыданиями рухнула она на кушетку, затем достала из ридикюля листок бумаги, на котором почерком Мери было написано: "Я не могу больше жить! Сегодня наконец-то мне удалось ускользнуть. Пока ты настигнешь меня, я уже буду в Дунае. — Мери”.

— Я нашла это на сиденье фиакра, — она протянула записку матери.

Любопытно, что весть эта не вызвала переполоха в доме Вечера. Во всяком случае, графиня Лариш (которая с одной стороны играет роль, с другой — знает больше, чем говорит) взволнована гораздо сильнее, чем мать или сестра Марии. Они уже явно привыкли к подобным способам шантажа. Баронесса, конечно, плачет, но скорее от нервозности, нежели от отчаяния. — Я так и знала, что рано или поздно она совершит какое-нибудь безрассудство! — И она же еще и утешает графиню: — Ты, моя дорогая, здесь ни при чем.

Графиня Лариш (или она и впрямь перепугалась, или в ней заговорила совесть) осторожно намекает, что, возможно, Рудольф… Но в этом нет необходимости, в свете предшествующих событий все и без того заранее убеждены, что тут наверняка замешан Рудольф…

Угрозу Марии покончить с собой не принимают всерьез. Да ее и нельзя принять всерьез. Когда, по решению семейного совета, графиня Лариш все же наконец обращается в полицию, барону Краусу даже в голову не приходит послать детектива на набережную Дуная. Перед мысленным взором его возникает картина Дуная в снежно-грязной январской хляби, затем он вспоминает пикантную мордашку новой пассии наследника и приходит к выводу, что искать барышню там было бы напрасной тратой времени. Фавориты ипподромов не бросаются в Дунай. Да и Лариш в свойственной ей иносказательной манере намекает на то же самое: — Ах, она до такой степени любит жизнь и умеет наслаждаться ею! — Если шеф полиции обладает чутким слухом, он может услышать здесь определенную информацию.

Только ведь и барон Краус, и графиня Лариш знают больше, чем говорят друг другу. Графиня, как можно предположить по ее предыдущим высказываниям, попросту лжет. Она покрывает любовников, но поскольку дело весьма щекотливое, Лариш стремится свести собственный риск к минимуму. Ситуация в высшей степени неприятная, мучительная, и графиня позволяет себе лишь намекнуть на Рудольфа (пожалуй, она и в самом деле считает, что Мария находится у него в Бурге), ей бы хотелось подтолкнуть шефа полиции на какие-нибудь меры, но хорошо бы Краусу самому сообразить, что именно он должен предпринять. На всякий случай она пытается выведать, может ли эта история дойти до императора. (Справляется ли она об этом из беспокойства, или же сам вопрос задуман как предупреждение?) Однако барон Краус — которому меж тем также приходит на ум Франц Иосиф — не имеет ни малейшего намерения впутываться в скандальную историю, тем более что из донесения поста в Маргаретене он к тому времени (вероятно) уже знает, что наследник покинул город и едет по направлению к Майерлингу. Заявление Лариш об исчезновении Марии Вечера лишь дополняет картину: охотничья вылазка тотчас приобретает больший смысл.

Как и почему барышня сбежала из дому — этот вопрос пока что не слишком занимает Крауса (потом, мол, выяснится!). Барон вынужден будет им заинтересоваться лишь в среду, когда советник полиции Хайде попытается распутать дело, и тогда станут искать козлов отпущения. Призовут к ответу Братфиша. Однако у него удастся лишь узнать, что он примерно с полчаса ожидал со своим фиакром (занавески были опущены) у Аугустинер-Рампе, как ему было приказано наследником, и что около одиннадцати баронесса Мери Вечера — одна — вышла из бокового входа Хофбурга (через железную калитку) и села в фиакр. Она распорядилась отвезти ее к загородному ресторану "Ротер Штадль" при дороге, ведущей из города в южном направлении к Шёнбрунну, почти у Брайтенфурта. Там ему велено было ждать; из-за сильного мороза пришлось все время водить лошадей взад-вперед, пока после долгого ожидания на холме не показался наследник, идущий пешком со стороны Вены. Он сел в фиакр, и они отправились в Майерлинг.

Итак, из показаний Братфиша — если он точно помнил временную последовательность событий — выясняется, что приблизительно в тот момент, когда Мери якобы сбежала от своей garde-dame[22], она находилась в Бурге, а скорее всего, даже оттуда уже успела удалиться!

Графиня Лариш в своих мемуарах потом признается (впрочем, и полиция это установила потом в два счета), что Мери не была в тот день у Родека, а прямо из дома — заехав по дороге (спрашивается, зачем?) в магазин белья под названием "Белая кошка" — вместе со своей патронессой проследовала в Бург. О том, что произошло в Бурге, нас информирует лишь графиня Лариш. Примем ее объяснение с оговорками.

Часто упоминаемая железная калитка у Аугустинер-Рампе была лишь притворена, за нею ожидал старый камердинер Рудольфа, Нехаммер, — в точности как 5-го ноября. Молча повел он дам вверх по крутой, темной лестнице. Затем открыл какую-то дверь, и они — графиня Лариш и Мария — очутились на плоской крыше одного из зданий Бурга. Скорее всего обе не раз проходили к Рудольфу этим тайным, обходным путем, все же сейчас панорама поражает их — ведь на сей раз они видят ее днем. Волнующее приключение вызывает у обеих нервный смех, остановившись, они с обдуваемой ветром высокой площадки смотрят на простирающийся у их ног город, и тут им приходит в голову мысль: какие слова сказала бы королева Елизавета, узнав, что они разгуливают у нее над головой. Ну как тут было опять не рассмеяться! Старый камердинер равнодушно наблюдает за ними — он за свою службу достаточно насмотрелся, их душевное состояние ему знакомо. Слуге не к спеху, и дам он не торопит. Графиня Лариш утверждает, что именно в этот момент ей подумалось: — Надо бы вернуться, пока не поздно! — Но Мария ведет себя решительно, теперь уже она верховодит приятельницей. Не оставляя ей времени на размышления, девушка идет вперед. Нехаммер подводит дам к низкому оконцу, выходящему на крышу из более высокого крыла; надо перелезть через окошко — поднятые юбки, истерический смех. Нехаммер отводит глаза в сторону и чуть заметно улыбается. Затем они вновь пробираются ощупью по лестнице, но на этот раз вниз. Охрана в Бурге расставлена на каждом шагу, здесь же ни одной живой души не встретишь. Не охраняется и тот длинный коридор, куда они попали, спустившись по лестнице. Лакей открывает какую-то дверь, и дамы оказываются в узком помещении; по стенам развешаны рога, чучела птиц, охотничье оружие. Еще одна дверь, а за нею — после долгого блуждания в полумраке — ослепительный свет. Дамы стоят одни в белостенном зале, богато украшенном позолотой. Нехаммер бесшумно исчез.

Графиня Лариш даже не успевает подивиться; едва лишь они с Мери (которая явно чувствует себя здесь как дома) обменялись короткими, нервными репликами, отворилась дверь напротив и вошел Рудольф в домашней куртке; он, улыбаясь, приветствовал дам:

— Пойдемте ко мне в комнату, там гораздо уютнее.

"Наследник провел нас в светлую, уютную комнату. Повсюду журналы, книги, цветы. Огромный рояль. На письменном столе лежали очки, и я диву давалась, как могли здесь очутиться очки Стефании, ведь все пребывали в убеждении, будто Рудольф и Стефания давным-давно не в кожи в апартаменты друг друга".

— Мне хотелось бы несколько минут поговорить с Мери с глазу на глаз, — сказал Рудольф. — Ты позволишь, Мари?

Рудольф просит разрешения графини только лишь из вежливости, ведь, в конце концов, Лариш именно для этого и привела девушку. Так что вопрос был задан, можно сказать, риторический, и тем не менее графиня протестует — ею якобы овладело дурное предчувствие. Так утверждает она в своих мемуарах.

Но Рудольф, не слушая ее возражений, уже втолкнул девушку в соседнюю комнату. Графине же, дабы ее успокоить, бросил на ходу: — Всего десять минут, — и с тем запер за собою дверь на ключ.

Графиня нервно расхаживает по комнате, выглянув в окно, выясняет, что как раз напротив находятся покои императрицы; снизу, со двора, раздаются звуки военного оркестра, происходит смена караула, — а значит, время приближается к какому-то круглому часу: скорее всего к одиннадцати. Полчаса назад дамы покинули особняк Вечера. Странно: ведь со слов Пюхеля мы знаем, что именно в это время он обошел все покои в поисках своего господина, в конце концов обнаружив принца в спальне столь погруженным в мысли, что его появление не сразу было замечено. Пюхель пришел с письмом (вряд ли от графини, ведь она как раз находилась у адресата). Однако добропорядочный и правдивый Пюхель (был ли он агентом барона Крауса?) не встретил здесь ни графини, ни девушки — если не умалчивает (из жалости? по приказанию?) каких-либо обстоятельств. Ну, допустим, в извилистых, запутанных коридорах (эти апартаменты постоянно перестраивались в угоду их часто сменявшимся владельцам, переделывались они и после этих событий, так что место действия теперь уже не поддается реконструкции) лакей мог разминуться с дамами. Однако между приходом женщин и получением письма разрыв во времени никак не мог быть значительным.

Итак, графиня Лариш проявляет нервозность и нетерпение, словно бы не уверенная, что все в порядке. Она предчувствует опасность (под этим, вероятно, следует понимать всего лишь скандал) — для себя или для Мери? — хотя для этого у нее нет никаких причин, если верить тому, что она утверждала: о побеге девушки, мол, ведать не ведала и думала, будто привела Мери в Бург лишь на короткое (более того — последнее, прощальное!) свидание.

В этот момент входит Рудольф. Один.

А где Мери?

Он засмеялся, оставив мой вопрос без внимания. Обошел комнату и запер на ключ все двери.

— Что случилось? Отвечай же! — прикрикнула я на него.

Наследник схватил меня за руку.

— Успокойся, — сказал он. — Тебе придется вернуться без Мери.

Из окна доносилась снизу военная музыка. От страха мне чуть не сделалось дурно.

— Ты шутишь! — взвизгнула я. — Подумай только, что ты говоришь!

— Мари, тебе следует немедленно уйти отсюда.

Его резкость довела меня чуть ли не до помешательства.

— Я не уйду без нее!

— Мери уже нет в Бурге.

От ужаса я почти потеряла сознание. Когда я несколько пришла в себя, он продолжил:

— Возвращайся к баронессе и скажи ей, что Мери от тебя сбежала.

— Я пойду к императрице! — воскликнула я и бросилась к окну, чтобы позвать на помощь. Рудольф преградил мне путь.

— Остерегись, иначе пожалеешь! — грозно произнес он, скрипнув зубами.

— Ты сошел с ума… — в ужасе проговорила я. — Пусти меня… сейчас же отпусти меня…

— Поклянись, что будешь молчать. Не то я убью тебя! — прошипел он и приставил мне к виску револьвер.

— Ты меня обманул! Нарушил свое слово!

— Ну что, убить тебя?

— Убей! — отчаянно выкрикнула я".

До смертоубийства дело не дошло, так что в дальнейшем сцена утрачивает драматический характер, сводясь к чисто практическому обсуждению: кому и что должна сказать графиня Лариш и какой суммой подкупить наемного кучера, чтобы тот, если его станут выспрашивать, дал нужные показания. ("Пятьсот крон? — качая головой, скажет потом Франц Вебер. — За одну женщину многовато!")

В это время Мери — по словам Братфиша, она села в фиакр около одиннадцати — находилась на пути в Майерлинг, однако графиня Лариш будто бы не знает этого. (Не станем ломать голову, сопоставляя все противоречия и пытаясь их распутать.) Во всяком случае, подавленная, убитая, опасаясь последствий (что близко к правде) и тревожась за девушку, она отправляется к Родеку, чтобы разыграть там задуманную Рудольфом комедию. И Мери, и Рудольфа она видела тогда в последний раз.

Сцена прощания.

"Рудольф внезапно схватил меня за руку.

— Не хочу, чтобы мы расстались в ссоре, Мари! — взмолился он. — О, если бы ты знала, как я несчастен!.. Но может, еще все уладится… когда-нибудь. Теперь же снова пообещай мне сохранить тайну!

— Обещаю, — упавшим голосом прошептала я.

Тогда наследник привлек меня к себе и заключил в объятия. В первый и последний раз он поцеловал меня в губы".

Занавес.

Но какую же тайну в благодарность за сей драматический поцелуй должна была сохранить графиня Лариш? Что произошло в Хофбурге? И вообще зачем нужно было туда являться Мери? Почему не на улице села она в фиакр Братфиша? Иначе ей не удалось бы избавиться от своей garde-dame? Но ведь Лариш была посвящена в план! (Или мы ошибаемся?) Короче говоря: что же произошло в Бурге?

Сторонники простых и естественных объяснений говорят, что дело ясней ясного: в Бурге Марии сделали запретную операцию. Ведь она находилась на третьем месяце беременности. (Третий месяц предполагается потому, что в те времена не умели с точностью устанавливать беременность на более раннем сроке.) Конечно, при таком предположении нам придется мысленно сдвинуть всю хронологическую последовательность событий и совсем иначе прочертить по восходящей всю линию любовного романа Рудольфа и Марии, зато взамен мы получим ответ и на другую загадку, то бишь на вопрос: зачем явилась фрау Мюллер в гостиничные апартаменты графини. Ну, и станет понятно, отчего приключился нервный припадок с Марией, прибежавшей к графине в капоте и домашних туфлях. Ключ у нас в руках!

Посмотрим же, откроет ли он нам загадку.

Итак: Рудольф вталкивает Марию в соседнюю комнату, поворачивает в замке ключ, затем — в их распоряжении максимум четверть часа — мчится вместе с ней в спальню, где их уже поджидает многоопытная фрау Мюллер, загодя засучив рукава и изобразив на губах приторно-самодовольную улыбку повитухи. "Идите-ка сюда, моя милая!" Мигом вставляет Марии катетер (для тех времен привычный способ вызвать выкидыш), после чего девушка встает с постели, одергивает юбку и удаляется по лестнице вверх, затем вниз, через окошко, по крыше — и так далее вплоть до самого Майерлинга, чтобы на следующий день умереть от осложнения. А Рудольф задумчиво смотрит в окно — в такой позе застает его Пюхель, доставивший пресловутое письмо. Под окном звучит военный оркестр — идет смена караула,

К сожалению, мы не в силах представить себе эту сцену, что, разумеется, — спешим добавить — отнюдь не означает, будто бы так не могло произойти на самом деле; трезвый современный ум еще не раз спасует перед несуразностями нашей истории. И все же: дело здесь не только в хронологической неувязке событий (это, скорее, забота барона Крауса, мы ведь не занимаемся расследованием), но… наследник императорского трона, многоопытный ловелас — и вдруг прибегает к помощи повитухи, чтобы избавиться от собственного ребенка! Возможно ли такое?

Это логичное и рациональное — можно сказать, естественно-научное — объяснение, которое мигом разрешило бы столько вопросов, к сожалению, предполагает в высшей степени неразумное поведение всех участников нашей истории. Тут нам пришлось бы не только перестроить всю хронологическую последовательность событий (13 января. Благодарение судьбе!), но и сконструировать новые типы действующих лиц.

Реальность и миф по-прежнему неотделимы, но не потому, что таинственные руки сгладили все следы и тем самым скрыли от нас реальность, но потому, что даже Рудольф и Мария не могли провести черту между ними. Поэтому-то мы так слабо верим всем объяснениям, разгадкам "тайны". В конце концов разрешить "майерлингскую загадку" стремится лишь тот, для кого миф является реальностью. А поскольку тайна сама по себе есть миф, — тот, кто ее "распутывает", на деле запутывает еще больше.

Значит, в центре картинки все равно остается пустота.

Но что же, собственно, хотели утаить от современников и от потомков таинственные — и, очевидно, злокозненные — руки? Какое обстоятельство могло бы сотрясти империю, выйди оно наружу? Что может быть страшнее того, что произошло (о чем знаем мы и знали в то время все): наследник убил семнадцатилетнюю девушку, а потом и сам пустил себе пулю в лоб? Что могло быть такого ужасающего (или постыдного?), если барон Краус не решился написать об этом даже в своих мемуарах, хранимых им за семью печатями и подлежащих вскрытию лишь после его смерти? То, что Мария была беременна? Правда это или неправда — но ведь на этот счет в ту пору шушукались чуть ли не по всему городу.

Оставим наше дознание и пойдем по следам событий.

*

Когда спустя полчаса — то есть примерно в половине двенадцатого — вслед за письмом прибыла и ожидаемая телеграмма, Пюхель застал наследника по-прежнему стоящим у окна спальни и задумчиво смотрящим вдаль. В руке у него карманные часы; возможно, он иногда взглядывает на них. Медленно или быстро идет для него время?

"Торопливым жестом он вскрыл телеграмму, быстро пробежал глазами ее содержание. Я, как только вручил ему, сразу же и удалился; лишь мимоходом заметил, что он вдруг очень разволновался, бросил телеграмму на стол и как бы самому себе сказал: — Да, быть по сему!"

Можно гадать и строить предположения, какие были в той телеграмме новости — настолько важные для наследника, что он не хотел уезжать на охоту, пока не узнает их, — но наше положение безвыходно. Очевидно лишь, что, даже если ее содержание было связано с побегом девушки (а это мало вероятно, независимо от того, побывала у него Мария 8 то утро или нет), Рудольф и теперь ведет себя совсем не как человек, готовящийся к смерти. (И все же рискнем предположить: возможно, телеграфировал Каройи — не в первый и не в последний раз за эти дни.) Хотя фраза "быть по сему", безусловно, звучит зловеще. Но нельзя же требовать от Пюхеля, чтобы он оказался единственным из всех свидетелей, не подметившим ни малейшего "признака" грядущей трагедии!

Как бы там ни было, Рудольф несколько минут спустя выходит к сидящему в приемной флигель-адъютанту и дает ему распоряжение отменить конференцию, поскольку он не сможет в ней участвовать, да и намеченный на час пополудни прием пражского архиепископа, к сожалению, также не состоится — он, Рудольф, немедленно уезжает. Пюхелю велено сказать кучеру, чтобы подавал карету, а он тем временем забежит наверх проститься с сиятельной супругой. Да, и еще: его следует ожидать завтра к пяти вечера — до тех пор пусть проведут уборку в его покоях. Вечером он примет участие в семейном ужине.

Пюхель, держа лошадей под уздцы, ожидает своего господина во дворе. Рудольф бегом спускается по лестнице; вскакивает на козлы легкого открытого придворного экипажа — кучер в ливрее отодвигается на сиденье и передает ему поводья. Рудольф дергает, и лошади трогаются. Однако, проехав несколько метров по огромному, закрытому двору к сводчатым воротам, Рудольф поворачивает их и, сделав небольшой круг, возвращается к крыльцу:

— Вы что-то сказали, Пюхель?

— Нет, ничего, ваше высочество, — отвечает Пюхель, который, подобно прочим (и, очевидно, верным) слугам, сохранил в памяти последние слова, сказанные ему наследником. — Желаю удачной охоты, ваше высочество.

Рудольф кивнул и выехал в ворота.

Остальное нам, собственно, известно.

Следуют кровавые сцены.

Стих Майерлинг, и в замке опустелом

Распахнутая ветром стонет дверь,

И в вымершем лесу, от страха ошалелый,

К деревьям жмется одичалый зверь.

Под кровом замка, проклятого люто,

Усталый путник не найдет приюта,

Под кущами раскидистых дубрав

Не протрубят рога охотничьих забав:

Здесь буря в сердце грозная прошла

И жизни тонкую струну оборвала.

Но иногда глухой, ненастной ночью

Порывы ветра, силы не щадя,

Ломают ветви и кромсают тучи в клочья,

Не в силах совладать с неистовством дождя.

Зигзаги молний небо озаряют —

Стихий разгул явленье духов предваряет.

И впрямь: не только в небе молнии сверкают,

Но словно бы и в замке свет мерцает.

И вот, нам мнится, видим мы,

Как, выступив из непроглядной тьмы.

Страдалец, мукой тяжкою томимый,

По замку мечется в тоске неутолимой.

Как страшен лик его, от боли искаженный!

Бореньями души вконец сраженный,

Молитву жаркую принц к небесам возносит

И силы ниспослать у господа он просит.

Пред ним на роковых весах колеблются две чаши.

Какая перевесит? Ведь на одной лежит и счастье наше,

А для него — корона, милое дитя, семейный круг,

Священный долг перед отчизной и сердечный друг…

Сему в противовес — лишь черный небольшой предмет,

Оружье смертоносное… Оно не перетянет чашу, нет!

Однако мрак глухой, все проблески надежды поглощая,

Неизмеримым бременем и душу, и весы отягощает.

Приветный солнца луч

Поутру вновь проглянет из-за туч.

Рог возвестит, охотников скликая,

Не ведающих, что стряслась беда лихая.

Лишь он не отзовется на сигнал:

Его последний выстрел прозвучал.

Оружье сделало свое убийственное дело —

Отныне славная империя осиротела.

Дюла Саваи, "На смерть принца"

("Альбом, посвященный памяти Рудольфа", 1897)

ГЛАВА ПЯТАЯ

Лошек (который дожил до преклонных лет и умер в середине тридцатых годов) в разное время по-разному излагал случившееся в Майерлинге. Да это и понятно. С одной стороны, он наверняка боялся, не зная, какая доля ответственности за обе эти смерти будет на него возложена, кто и в каком именно упущении станет его обвинять (его и впрямь отправили на пенсию — ведь мертвый наследник в состоянии оказать лишь слабое покровительство верным своим людям); с другой стороны, тридцати-сорокалетнее молчание (точнее, умолчание, а то и приказ держать язык за зубами) вызывает большие провалы в старческой памяти. А других свидетелей нет. Вернее, мог быть еще один, без помощи которого Рудольф не обошелся бы при осуществлении своего плана, однако он (то бишь Братфиш) до такой степени убит горем, что даже в полиции отделывается односложными ответами. Иными словами, этот свидетель молчит, честно оправдывая свое имя[23]. Но ему, в отличие от Лошека, и не отпущен столь долгий срок, чтобы как следует обдумать происшедшее: года через три-четыре он умирает от рака гортани. По другим, менее достоверным сведениям, в последние месяцы жизни он за пол-литра вина готов был любому посетителю пивной поведать подлинную историю последней ночи Рудольфа и Марии в Майерлинге. Но это неправдоподобно уже хотя бы потому, что под конец жизни Братфиш сделался состоятельным человеком, и ему не было нужды одалживаться у случайных собутыльников. Венские извозчики утверждали, будто Франц Иосиф заплатил баснословную сумму за его молчание, благодаря чему Братфиш и обрел независимость. Но и это только лишь слухи.

Весь смысл сказанного нами сводится к тому, чтобы вновь настроить читателя на подозрительность. Ведь наша история близится к завершению, а нам до сих пор (надо ли говорить об этом?) не ясно, что же произошло в майерлингском охотничьем замке. Постараемся же — насколько это от нас зависит — хотя бы последовательно изложить события. Разумеется, в той степени, в какой они нам известны.

*

Итак: на веру — более или менее — можно принять лишь то, что несколькими днями позднее граф Хойос отметил в своих записках: в них хромает орфография, зато все высказывания отличаются канцелярской точностью. Конечно же, и граф вынужден оправдываться (несколько дней все находились под подозрением), однако ему нечего было особенно скрывать. Его-то Рудольф действительно завлек обманом — вероятно, именно для того, чтобы в замке оказался хоть один человек, которому потом при дворе поверят.

Согласно этим записям, последним четким следом можно считать такой факт: после ужина Рудольф ушел лечить свою простуду, но от носовых платков графа Хойоса отказался, полагая, что ему хватит до утра собственных запасов. Было девять часов вечера.

А потом?

Потом Рудольф вошел в спальню со сводчатым потолком, где его с поцелуями ждала Мери, распустив волосы — или было кому завить горячими щипцами, расчесать, заколоть кверху ее густую каштановую копну, доходящую до талии? было кому надеть на нее корсет, застегнуть пуговицы и кнопки, затянуть сзади шнуровку, помочь ей надеть сорочку, блузку, лиф, жакетик и всю ту уйму принадлежностей гардероба, для которых в современном языке не сохранилось названий, но без которых Мария чувствовала бы себя неодетой? — хотя, возможно, Рудольф лишь сказал с порога: "Мы одни", — и девушка наконец-то вышла из своего убежища (в домашних туфельках на лебяжьем пуху? в капоте? или все в том же темно-зеленом платье, в котором она убежала из дома и в котором ее потом похоронят? или она его так и не снимала?). Тем временем Лошек проворно приносит чистые бокалы, наполняет их шампанским (правда ли, что возле трупов валялась разбитая бутылка из-под шампанского?) и подает жареную косулю в холодном виде. Но Мария едва притрагивается к еде (или накидывается на нее с волчьим аппетитом?), Рудольф же садится напротив, по другую сторону стола, и они влюбленными глазами смотрят друг на друга — говорить им особенно уже не о чем. Они чокаются бокалами. В Вене сейчас карнавал в полном разгаре! Жизнь кипит, бурлит! Они же молча, без слов, подбадривают друг друга взглядом — время сейчас остановилось для них, и карнавальная ночь будет длиться вечно.

Чем не дуэт?

Но возможно, Мария в этот момент уже находится при смерти. (При тогдашних методах прерывания беременности в среднем каждый второй случай кончался роковым исходом.) Сепсис, неудержимое кровотечение — врач, тайно привезенный под вечер, лишь бессильно разводит руками. Девушка уже знает, что не дотянет до утра — она совсем ослабла, время от времени теряет сознание. Лошек в нерешительности топчется под дверью: вдруг да он понадобится. Его господин вызывает в нем трепет и удивление — с каким самообладанием держался он во время ужина с графом Хойосом! И даже шутил! Нервы у него прямо железные. Но в услугах Лошека больше нет нужды. Из комнаты доносятся тихие голоса. Влюбленные прощаются. Рудольф обещает Марии последовать за нею — таков уговор. Затем они пишут письма. Настроение у обоих чуть ли не веселое. Во всяком случае, на душе у них полегчало — впереди полная ясность, никаких неожиданностей. Так оно и к лучшему, все равно им не принадлежать друг другу. Лошек просыпается от звука выстрела.

"В блаженстве уходим мы в мир иной. Думай иногда обо мне. Желаю тебе быть счастливой и выйти замуж по любви. Я не могла этого сделать, но и своей любви противиться была не в силах. С нею и иду на смерть.

Любящая тебя сестра Мери

P. S. He оплакивайте меня, я с радостью ухожу на тот свет. Здесь так красиво, напоминает Шварцау. Подумай о линии жизни на моей ладони. И еще раз: живи счастливо!"

Насколько подлинен этот текст? Ведь оригинал унес с собой в могилу Франц Иосиф. Мать Марии получила адресованные семье прощальные письма лишь для прочтения. Флигель-адъютант дождался, пока она и сестра Марии прочтут каждая свое, а затем отвез их обратно в Бург.

В своих мемуарах баронесса Вечера цитирует письмо дочери по памяти:

"Дорогая мама!

Прости мне содеянное! Я не сумела превозмочь свою любовь. С его согласия мне хотелось бы лежать рядом с ним на алландском кладбище. В смерти я буду счастливее, чем была в жизни".

Вроде бы даже на долю принца Браганцы досталось короткое, в две строчки, письмецо. Мария завещала ему свое знаменитое боа с тем, чтобы он повесил его у себя над постелью. Оба смеются над этой великолепной шуткой: вот уж озадачится претендент на португальский трон, когда будет читать эти строки! Слово привета, как на видовой открытке, припишет там и Рудольф. "Сервус, Мокрый!" — под таким прозвищем был известен португальский принц среди приятелей.

Ну и что же нам делать с этими чуть жеманными, слезливыми — романтическими! — письмами? Кто бы ни писал — раздобыл, сочинил — их, наверняка считал, что влюбленные, избавясь от мук земной юдоли, наконец-то будут принадлежать друг другу в вечном охотничьем замке на небесах. Так верить ли нам в их подлинность?

Марии слегка жутковато — нет, она не боится, а скорее волнуется: хоть бы удалось! Но она полагается на Рудольфа, рука у него надежная, он опытный охотник. Закрыв глаза, она ждет. В руке сжимает, нервно теребя, маленький носовой платочек, отделанный кружевами.

Доктору Видерхоферу потом насилу удастся вытащить его из застывших пальцев.

"Нам очень любопытно взглянуть на загробный мир", — гласит постскриптум одного из вариантов (ведь их тоже несколько) прощального письма. Бедняжку Мери ожидает страшный сюрприз: она и в самом деле отправится на тот свет.

Рудольф настроен не так весело. Он-то на своем веку повидал смерть. Во время охоты он (якобы) имел обыкновение подолгу смотреть в глаза умирающим животным. "Мне бы хотелось хоть раз уловить последний вздох". Стоп! Не стоит углубляться по этому следу, иначе мы заблудимся в дебрях психопатологии и нам придется заново переписывать не только облик Рудольфа, но и всю историю.

Итак, Рудольф если не мрачен, то уж и веселым его трудно себе представить. Он пишет свои прощальные письма очень трезво, можно сказать, по всем правилам. Но здесь или еще в Бурге? Неизвестно.

"Милая Стефания!

Ты избавишься от моего присутствия. Будь добра к нашему несчастному ребенку, ведь это единственное, что останется от меня. Передай мой прощальный привет всем знакомым, а в особенности Бомбелю, Шпиндлеру, Ново, Гизелле, Леопольду и другим. Я спокойно иду навстречу смерти, ибо лишь так могу сохранить свое имя.

Твой любящий муж Рудольф"

Это письмо — наверняка подлинное, Стефания даже опубликовала его факсимиле. Обычное прощальное письмо. Странно лишь, что нет в нем ни слова о мотивах — только загадочный намек. Никаких упоминаний о неудавшейся любви, о несбыточных надеждах, о разверзшихся небесах. Всего лишь короткий намек. (Который мог бы относиться, скажем, и к карточному долгу.) Автор письма словно бы думал, что этого вполне достаточно и нет нужды в объяснениях: та (те), кому письмо адресовано, и так все поймут. Им будет ясно, почему он совершил самоубийство.

Этот же мотив повторяется и в других письмах: он должен умереть, так тому и быть, он не может поступить иначе, поскольку того требует честь. Какая честь? Офицерская? "Я больше не имею права жить", — якобы пишет он Елизавете. Это письмо тоже до сих пор не найдено, как и остальные, сколько ни искали их в архивах и даже в заветной кованой шкатулке королевы в швейцарском банковском сейфе. Из них просочились лишь отдельные загадочные, многозначительные слова и обрывки фраз, и по сей день передаваемые из уст в уста. Но насколько они достоверны? Своей сестре Марии Валерии он вроде бы советовал покинуть страну, ибо "нельзя предвидеть, что произойдет в Австро-Венгрии после смерти Франца Иосифа". Выходит, сам-то четко предвидел! Но что он имел в виду — если вообще имел в виду что-либо конкретное? Ведь даже в этом нам приходится сомневаться.

Письмо, написанное по-венгерски, получил и Ласло Седени-Марич, начальник отдела в министерстве иностранных дел; там речь идет о "нашей обожаемой мадьярской отчизне" и дается распоряжение, дабы друг вскрыл его письменный стол и уничтожил письма, бумаги — либо поступил с ними по своему усмотрению.

Были средь них письма и Мици Каспар (но его вроде бы читал только император), и барону Хиршу (которое тоже попало к императору), и даже Лошеку. Только отец не получил от Рудольфа ни строчки. Все письма поглотили тайные архивы, впоследствии разметанные по свету или сгоревшие, тайны улетучились кудрявой струйкой белесого дыма — и лишь это ненаписанное суровое письмо не подверглось тлену.

Это тоже документ. Причем подлинный.

Как же Рудольф, должно быть, готовился к такому акту: всем напишет, а отцу нет, и впервые в жизни (в смерти!) бросит Францу Иосифу в лицо сие великое ничто. (Или у него попросту рука не поднялась? Даже в такой момент он боялся отца?) Император наверняка понял, что означает такое молчание, а Рудольфу только того и нужно было. Сейчас он наконец-то набрался мужества — сейчас наконец-то отпустит сковывающее его напряжение, и станет легко-легко.

Он велит Лошеку принести коньяк, вливает его в шампанское — алкоголь теперь действует на него только так, в смеси. Затем посылает лакея в людскую за красномордым Братфишем — пусть споет старые венские песни, как в былые времена, когда принц, переодевшись в простое платье, на пару с кучером обходил все увеселительные заведения в Гринцинге. "Братфиш дивно свистел в этот вечер", — напишет потом Мария в апокрифическом постскриптуме. Рудольф, облокотясь о бильярдный стол, с отрешенной грустью слушал. Возможно, кучер спел даже ту песню, которую наследник самолично сложил для Мици Каспар, а может, опустил ее из деликатности. Наверняка и Мария подпевала ему, ведь, как мы знаем со слов Круди[24], "она была бы весьма заурядной особой, не обладай она грудным голосом, проникающим до самых глубин мужского сердца… Голос был глубокий, как размышление над бессмысленностью жизни…”

Однако не станем увлекаться романтическими видениями. Огонь догорает, поленья превращаются в головешки, от свечей вот-вот останутся огарки. Братфиш исчезает, словно его и не было (скорей всего и вправду не было), а может, и Марии уже нет в живых, она лежит в постели, залитая кровью (лицо прикрыто черной вуалью), Рудольф навалил сверху одеяла и подушки, чтобы не видеть ее (или он не в силах был оторвать от нее взгляда?), и теперь сидит в спальне один, с глазу на глаз с собственной совестью или с неприступным духом Франца Иосифа, который бесстрастно взирает на него своими водянисто-голубыми глазами и напоминает ему об офицерской чести. Что ты натворил, Рудольф? Разве это достойно звания престолонаследника? Разве это достойно моего отпрыска? Австро-венгерский офицер знает, что в таких случаях велит ему долг.

Обняв девушку за талию, Рудольф медленно проходит с ней в спальню. В дверях, обернувшись, дает распоряжение:

— Лошек, прошу не мешать! Никого ко мне не впускайте, даже будь то сам император!

*

Лошеку, даже имя которого нам не известно, предстоит ужасная ночь. Он хорошо изучил своего господина, видит, в каком тот состоянии, догадывается, а может, и точно знает, что наследник собирается покончить с собой. Наверное, он получил наказ: труп (трупы?) следует обнаружить лишь после того, как князь Кобургский прибудет из Вены; такое бремя лучше взвалить на аристократические плечи, ведь для того и прихватил с собою Рудольф двоих высокопоставленных гостей — из трогательной деликатности по отношению к Лошеку и прочей прислуге. Но что может сделать Лошек в такой ситуации? Что вообще в таких случаях принято делать? Он молчит и подчиняется указаниям господина — подобно Братфишу, который спозаранку приходит в корчму, усаживается, ни с кем не перемолвившись ни словом, и так вот битый час сидит, погруженный в угрюмое молчанье. Затем в восемь утра, когда, по его предположению, князь Кобургский уже должен приехать, медленно бредет обратно в замок. По дороге он встречает Водичку — тот направляется в лес, к предполагаемому месту охоты, подготовить засадную вышку. Братфиш останавливает его: — Не спешите, господин егерь! Охота сегодня не состоится. Рудольф умер. — Водичка не задает никаких вопросов, сразу поверив Братфишу на слово, и поворачивает обратно. Вместе возвращаются они в замок; Братфиш знает, какое его ждет дело: ему надобно ехать в Вену, отвезти домой баронессу.

Но также не исключено, что Лошек тем вечером старался лечь пораньше, поскольку утром придется встать чуть свет: намечена охота, и ему надо хотя бы на час опередить наследника, если он хочет побриться, помыться, привести себя в порядок и перекусить, прежде чем подать завтрак Рудольфу и господам. Кроме того, завтра в замке ожидаются новые гости: граф Каройи из Будапешта и генерал Коллер из Бадена, которых Рудольф вызвал телеграммами.

Еще затемно, в десять минут седьмого, Лошек проснулся от звука шагов. Открыв глаза, он увидел, что у его постели стоит Рудольф, уже одетый и застегнутый на все пуговицы, с тем же красным шелковым шарфом на шее. Наследник, видимо, всю ночь не сомкнул глаз.

— Лошек, в половине восьмого разбудите меня и подайте чашку крепкого чая. Да скажите Братфишу, чтоб к тому времени подготовил карету.

Он заложил руки в карманы и, тихонько насвистывая, воротился в спальню.

Конечно, если Лошек говорит правду.

Сорок лет спустя он рассказывает чуть по-другому. Рудольф под каким-то предлогом отослал его во двор — разбудить Братфиша, который ночевал в боковом флигеле, — и он отошел довольно далеко, когда вдруг услышал два (!) выстрела (прежде он не слышал ни одного), прозвучавших подряд один за другим. (При этом, как установит впоследствии врач, Мария умерла несколькими часами раньше Рудольфа.) Лошек тотчас бросился обратно в дом (почему только он? другие не слышали выстрелов, что ли?), однако обнаружил дверь спальни запертой. Спрашивается: что же он делал после этого целый час, почти до восьми утра?

После того как Лошек был разбужен наследником, ложиться снова не имело смысла; лакей одевается, отдает распоряжение затопить на кухне плиту и идет к Братфишу, который к тому времени тоже поднялся (и даже более того… — см. выше), затем приводит себя в порядок и ровно в половине восьмого с чашкой ароматного чая на серебряном подносе деликатно стучит в дверь спальни.

— Ваше высочество! Половина восьмого!

Изнутри ни ответа ни привета.

Лошек стучит сильнее; отставив поднос, барабанит в дверь кулаком.

— Ваше высочество! Ваше императорское высочество! — надсаживается он, поскольку дверь, вопреки обыкновению, заперта изнутри на ключ, а все призывы его остаются без ответа.

Он хватает полено из охапки сложенных у камина дров и колотит им в дверь. В ответ тишина. Теперь до него доходит, что случилось неладное.

Тут он вспоминает, что в спальню есть еще один вход, к которому можно попасть по узкой винтовой лестнице со второго этажа, от нежилой комнаты супруги наследника. (Теперь уж этого не установишь; все стены-перегородки были порушены, когда замок перестраивали под монастырь, а спальню "смертников" — под часовню, алтарь которой стоит на том самом месте, где когда-то стояла кровать.) Лошек взбегает на второй этаж, а оттуда спешит по винтовой лестнице вниз, однако понапрасну он дергает дверь: она тоже заперта. Впоследствии все поверят в этом Лошеку на слово — слишком уж очевидна картина, которую застанут свидетели, войдя в комнату, — и Хойосу даже в голову не придет проверить его показания, да и в дальнейшем расследовании никто не придаст значения этой задней двери, а между тем мыто с вами, читатель, знаем: разгадка "тайны закрытой комнаты" всегда заключается в том, что все-таки существует еще один вход, но о нем либо не подумали, либо напрочь забыли.

Меж тем на шум сбегается челядь. Все догадываются, что случилась беда. Во дворе с воем носятся по куртинам ошалелые от всеобщего переполоха собаки. Их чуткий слух, возможно, уловил и выстрелы. В дверях небольшого холла перед спальней уже стоит и управляющий, Алоиз Цвергер, а за ним, переглядываясь-перешептываясь, — и прочие служители замка. Цвергер — сержант лейб-гвардии в отставке, могучий, здоровенный детина, поднажми он чуть плечом, и дверь вылетит как миленькая. Но он молча смотрит — то на дверь, то на Лошека. Лошек — лицо полномочное. Однако тот стоит в полной растерянности, заламывая руки и чуть не плача от собственного бессилия, от ужаса. Надо бы взломать дверь, но ведь это непозволительно. Ворваться к своему господину, к его высочеству, который (уж он-то, Лошек, знает!) находится в спальне не один? Лакей не посмеет, а вот граф Хойос — другое дело!

Запыхавшись, прибегает граф Хойос — мужчина в теле и даже начинающий тучнеть. Братфиш — он уже успел вернуться из корчмы — и Цвергер едва сдерживают напор челяди, столпившейся в дверях холла. Хойос из-за одышки не в силах выговорить ни слова, поэтому он выдворяет всех жестом. Чуть отдышавшись, задает первый вопрос: — Уж не углем ли топится печь?

Нет, печь топится дровами. Тогда Хойос подходит к двери и принимается стучать, но Рудольф и ему не отзывается.

Придется взломать дверь. Пусть Лошек берет топор и принимается за дело.

И тут Лошека прошибает холодный пот: он должен выдать своего господина, сказать, что наследник там не один. От этого сообщения у графа Хойоса тоже убавляется прыти: "Меня понятным образом одолевали тягчайшие сомнения… но уже в тот момент приходилось опасаться самого страшного…" И тут прибывает с венского поезда князь Кобургский. У графа вырывается вздох облегчения: князь как-никак родственник Рудольфу. Господа удаляются в соседнюю бильярдную комнату посовещаться и выносят решение: "Поскольку нет основания предполагать, будто его императорскому и королевскому высочеству угрожает непосредственная опасность, то в такой щекотливой ситуации установить положение вещей правильнее всего будет одному Лошеку, без каких бы то ни было свидетелей". Иными словами, смысл этой неуклюжей, сбивчивой фразы сводится к следующему: пусть дверь взломает Лошек. Собственно говоря, он как бы не в счет; лакей увидит… — эка важность, лакей! — все равно что зеркало в ванной комнате. Иное дело — они, господа… 8 особенности, если учесть присутствие баронессы…

Двери, ведущие в остальные части здания, тщательно запираются (лишние свидетели не нужны!), Лошек же пытается разбить замок, а когда это ему не удается, прорубает в верхней филенке дыру — такую, чтобы можно было просунуть руку и повернуть ключ, да и заглянуть в комнату: "Лежат в постели! И оба мертвые!" — восклицает Лошек.

Итак, произошло самое ужасное, чего и следовало опасаться после стольких тщетных попыток докричаться и достучаться.

Господа вновь удаляются на совет — как теперь быть. Ведь речь идет о наследнике, и они сознают, в какую щекотливую ситуацию попали: на карту поставлена судьба Австро-Венгрии, не говоря уж об их собственной. Любой их теперешний шаг будет впоследствии оценен историей. Равно как и императором. "Наше отчаяние и боль были неописуемы. Возник вопрос: не вызвать ли доктора? Но для решения этого вопроса нужно было сначала констатировать, — оправдывается граф, — не излишней ли уже будет врачебная помощь". После некоторых колебаний наконец приходят к выводу: пусть Лошек войдет в спальню и удостоверится!

Тогда Лошек просовывает руку в прорубленное им отверстие, поворачивает ключ в замке, открывает дверь и входит в комнату (граф Хойос и князь Кобургский наблюдают с порога); подойдя к кровати, он склоняется над Рудольфом и, выпрямившись, кричит господам: "Цианистый калий! — А после паузы, взглянув на мертвое тело Рудольфа, застывшее на краю постели в странной позе — полулежа-полусидя, с головой, свисающей над огромной лужей крови, — добавляет (с чего это он взял?): — Поэтому они и истекли кровью".

Бедняжке Марии Лошек почти не уделяет внимания — тут он первый, но отнюдь не последний. Свидетели словно бы предвосхищают официальную точку зрения, согласно которой Марии Вечера не то что не было в Майерлинге, но сомнительно даже, существовала ли вообще подданная Франца Иосифа с таким именем: все стараются отвести взгляд в сторону (зрелище неприятное и неприличное), словно ее здесь нет. Но она тут же, в постели Рудольфа, правда, голова ее прикрыта, но это дела не меняет — девушка лежит рядом с наследником, притом точно так же мертва, как и он. Через сорок лет Лошек "вспомнит", что каждый из них лежал в своей постели (а в инвентарном перечне значится всего одна кровать), одетый с головы до пят, все честь честью, а рядом с Рудольфом на полу валялось его служебное оружие; правда, к тому времени Лошеку уже станет мниться, будто и выстрелы-то он со двора слышал, оба выстрела, один за другим, будто бы, войдя в комнату, мигом сообразил, как и что там произошло. Но покамест о выстрелах (ни об одном) нет и речи, лакей лишь констатирует факт, что врачебная помощь уже не нужна.

Сим выводом и удовлетворились; Хойос, из двух господ более решительный, отправляет телеграмму доктору Видерхоферу, домашнему лекарю императора, с призывом немедленно явиться: саму новость, проникшись чувством исторической ответственности, он почте не доверяет. Затем граф велит принести из садового павильона, где он разместился, свою шубу, поспешно облачается и — в Вену. Хорошо, что Братфиш с фиакром как раз под рукой — несясь сломя голову по обледенелой дороге, они успевают перехватить триестский экспресс, который проходит через Баден в 9 часов 18 минут.

Князь Кобургский остается сторожить в Майерлинге. Хойос, вероятно, уже сидел в поезде, когда кому-то взбрело на ум, что в спальне у кровати, там, где покойный сам поставил канделябр, еще горят свечи, и надо бы их погасить, а то как бы от растаявшего воска не занялся пожар. На сей раз вслед за Лошеком в спальню вошел и князь; он велел лакею поправить тело наследника, наполовину свесившееся с постели, тогда-то и обнаружили, что у Рудольфа снесено чуть ли не полголовы — вся верхушка черепа. Тут уж вряд ли можно было усмотреть действие цианистого калия. В поникшей руке наследника был зажат револьвер, согнутый указательный палец намертво застыл на спусковом крючке. Князь, собрав остатки душевных сил, вынимает из руки усопшего револьвер (с тех пор его так никто и не видел, разве что следственная комиссия, во всяком случае в актах о нем не упоминается ни словом, неизвестно даже, какой он был системы), но когда Лошек — наконец кто-то вспомнил о Марии! — желая слегка привести в порядок и второго покойника, отворачивает наброшенное на нее одеяло, князь больше не выдерживает: без сил рухнув в кресло, он захлебывается рвотой и рыданиями. Теперь от него уже нет никакого проку.

Пока Лошек — нервы у него покрепче, да и с дисциплиной получше — приводит в чувство князя (скорее всего в бильярдной комнате), к неохраняемым покойникам сбегаются любопытные, и спальня постепенно заполняется майерлингской дворней. С удивлением взирают они на два трупа: зрелище, должно быть, непонятное, непостижимое, а главное, бессмысленное. Какая-то непристойная сцена. Конечно, не в том порнографическом плане, как ее потом изображали на миниатюрных кинетических картинках; изображение, увеличенное с помощью освещенной линзы, оживало при нажатии кнопки, и в задних каморках питейных и увеселительных заведений венского Леопольдштадта можно было наслаждаться "Упоительно-сладостной совместной смертью Рудольфа и Марии".

Содрогаясь, в ужасе созерцают столпившиеся слуги картину, которая посредством ясной и простой символики мистерий означает — что же иное? — несчастную любовь. Вот только бы не это море застывшей крови. Сначала они наверняка пялят глаза с порога, затем, расхрабрившись, пробираются внутрь, а под конец уже выстраиваются у постели, разглядывая усопших. На подошвах обуви они разносят кровь по всему дому.

Там же находился и Шульдес, придворный телеграфист. Вот что он видел:

"…в постели, насквозь пропитанной кровью, лежало, наполовину свесившись, мужское тело, лица было не распознать, рядом, слева от него, еще один труп, замотанный во что-то черное, голова совершенно скрывалась под наброшенной сверху подушкой. Вокруг немая тишина — но не торжественное безмолвие, а глухая немота ужаса. И кровь везде! Кровь на постельном белье, кровь на полу, кровь на стене и даже на низком потолочном своде!"

То же самое видели и все остальные, однако, когда прошмыгнувшие через жандармский кордон репортеры стали опрашивать очевидцев в Майерлинге, они передавали свои впечатления уже таким образом:

"Едва мы вошли в комнату, как у нас вырвался душераздирающий крик. Молодой наследник лежал на широкой кровати орехового дерева — с развороченным черепом, мертвый.

У постели застыла на коленях красавица Мери. Тело упиралось в кровать, голова была опущена на ее край.

Голова Мери покоилась на руках, словно она спала.

Лицо наследника было страшно искажено. Правая рука его свешивалась на пол. Тело лежало на самом краю постели, так что было удивительно, как оно не свалилось.

Лицо Мери не изменилось ничуть. Никаких следов борьбы со смертью.

Какая художническая кисть сумела бы запечатлеть эту ужасную картину так, как создали ее два мертвых тела?

Мери подобно коленопреклоненному гению черной смерти у постели мертвого принца!

В таком виде были обнаружены оба трупа!

Это голый факт.

Это беспощадная правда.

Слух, будто бы Рудольфа нашли в одной постели с Мери, — совершенная нелепица, которая столь же досадна, сколь и жестока.

Все, кто упоминал об этом как о факте, несколько идеализировали действительность, расписывая, что тело Мери было усыпано цветами, что вокруг покойников были расставлены горящие свечи и т. д. и т. п. Все это — не более, чем поэтический вымысел, щедро разукрашенный в угоду публике.

Возле кровати на стуле стоял серебряный канделябр, в котором все еще горели пять свечей". (Верус)

Никакой вам крови, одни благородные, платонические чувства; химически чистая любовная драма в духе олеографий с изображением исторических сцен. "Верус" с опытной журналистской хваткой компонует картину из просочившихся обрывков сведений. Он безошибочно чувствует, чего ждут от него читатели: идиллии. Им нужна не интрига и апокалиптическая трагедия, замешенная на крови, смерти и эротике, а мелодраматическая пьеса, где главные герои — несчастные влюбленные, раздираемые чувством долга и любовью; их трогательно прекрасная смерть знаменует великую совместную победу нравственности и любви.

Рудольф и Мария становятся парой святых покровителей — патронами несчастных влюбленных по всей империи.

*

Граф Хойос с вестью о смертельном отравлении принца сошел с поезда на венском Южном вокзале в 9.50, вскочил в фиакр, и часы Бурга показывали 10 часов 11 минут, когда он подъехал к Йозефплацу. В Швайцерхоф он прибыл на своих двоих, но бегом. И тут у него вдруг разом кончился запал, пригнавший его сюда из Майерлинга. Ворваться в кабинет императора? прямо так, в охотничьем костюме? И самолично ему доложить? чтобы потом, всякий раз как император взглянет на него, ему вспоминалась смерть сына? И вообще, смеет ли он являться к императору с такой вестью? Не существует ли в этикете какого-либо правила на подобные случаи?

По кратком размышлении он поднимается не по главной лестнице, а через кухонное крыло. Там, на третьем этаже, расположены апартаменты графа Бомбеля. Главный гофмейстер наследника (бывшего наследника!) наверняка сообразит, как поступить. Граф Бом-бель заявляет, что эту весть может сообщить императору лишь князь Гогенлоэ, главный гофмейстер его величества, и это вполне логично. Где же князь Гогенлоэ? Главный гофмейстер императора находится в Шопроне, и его ожидают в Вену лишь к вечеру. Тогда в этом деле может быть полномочен лишь барон Нопча, главный гофмейстер императрицы, — и Хойос с Бомбелем из княжеских апартаментов спешат к барону. Проходит, вероятно, несколько минут, прежде чем барон успевает оправиться от потрясения; его первая реакция так же однозначна: у него нет никаких полномочий. Придворные вновь начинают совещаться, в результате чего приходят к выводу, что поскольку наследник был армейским офицером, то печальную весть должен сообщить императору генерал-адъютант. Если вдуматься, то решение это вполне правильное, ведь, строго говоря, потеря воинского чина есть дело военное; стало быть, оно входит в компетенцию графа Эдуарда Паара. И эта чуть ли не комедийная сцена продолжается: господа, теперь уже втроем, поспешают в канцелярию генерал-адъютанта. Но и графа Паара одолевают сомнения. А время меж тем идет; империю постиг тяжелый удар, возможно, роковой, тело государства истекает кровью, но сигнал об этом еще не достиг мозгового центра; голова продолжает работать, словно ничего не случилось: отдает приказы, посылает телеграмму Рудольфу с запросом, сможет ли тот принять участие в торжественном ужине у великого князя Карла Людвига, — так подстреленный олень мчится дальше с пулей в сердце, ибо еще не ведает о том, что он, в сущности, мертв.

Графа Паара осеняет спасительная мысль: пусть императора поставит в известность императрица! Да, но кто скажет об этом самой императрице? Барон Нопча не решается взять такой риск на себя, зато и у него есть идея: Елизавету должно известить лицо, ей наиболее близкое, а значит, и менее всего рискующее впасть в немилость, и таким лицом, несомненно, является компаньонка императрицы Ида Ференци.

У Елизаветы как раз урок греческого языка; она штудирует "Илиаду" с помощью Руссопулоса, несколько экзальтированного юного грека с буйной гривой волос и горящим взором; императрица привезла его особой в Вену с острова Корфу. Как может судить читатель, мы располагаем точной информацией о ходе событий — что касается подробностей, абсолютно не существенных. Ида Ференци ровно в 10 часов 45 минут постучала в гостиную Елизаветы, прервав галоп гекзаметров. Простите за беспокойство, но у главного гофмейстера барона Ноп-чи важные новости, и дело не терпит отлагательств. Руссопулоса отсылают прочь, и барон Нопча (в результате все-таки именно он) передает доставленное графом Хойосом известие о майерлингской трагедии. Оба отравились. Но есть подозрение, что это дело рук барышни Вечера. Быть может, из ревности? Сперва отравила наследника, затем себя. Оба скончались. Сегодня ночью.

Елизавета выражает желание остаться одной.

Проходит всего лишь несколько минут, и в коридоре, ведущем к покоям императрицы, появляется император, дабы согласно своему дневному распорядку навестить супругу в ее апартаментах, где по окончании урока греческого языка в 11 часов будет выступать с декламацией актриса Катарина Шратт. Во время своего пребывания в Вене императрица всегда старалась облегчить супругу встречи с его любовницей; она приглашала актрису к себе, чтобы императору при его чрезвычайной загруженности не приходилось самому ездить к своей приятельнице.

Франц Иосиф проходит мимо охраны; караульный, что несет дежурство возле самой двери, уже должен бы подскочить и распахнуть ее перед императором, однако он, понурив голову, неподвижно застыл возле барона Нопчи, который вроде бы собирался что-то сказать, но у него дергается голова и слова нейдут из горла. И император энергичным движением хватается за ручку двери, но не успевает ее повернуть; главный гофмейстер императрицы, коснувшись руки императора, пресекает его попытку войти к супруге — сейчас, мол, нельзя. Франц Иосиф, должно быть, в недоумении воззрился на барона и тут заметил, что главный гофмейстер сотрясается от молчаливых рыданий.

Тем временем Елизавета осушает слезы и отсылает Иду Ференци прочь. Теперь можно впустить императора.

Компаньонка императрицы, погруженная в скорбь, стоит за дверью (в коридоре?) или — судя по всему, она обладала наибольшей практической сметкой — уже пытается обсудить с гофмейстером необходимые распоряжения прислуге, когда открывается дверь (или в конце коридора возникает женская фигура), и пораженная Ида Ференци видит, что к ней приближается баронесса Хелена Вечера. Баронесса еще издали улыбается, хотя и несколько растерянно. Как сюда попала эта женщина и чего ей нужно? Оказывается, она хотела бы просить аудиенции у императрицы; ей надо бы поговорить с ее императорским и королевским величеством о наследнике и о своей дочери, ибо лишь императрица… а, возможно, и ее милости известно…

— Нет-нет, ее величество сейчас не может вас принять, да и вообще… уже поздно… все знают, что они оба там, в замке… — Ида Ференци, не закончив фразы, резко поворачивается и отходит, оставив баронессу посреди коридора (залы?). Хелена Вечера, конечно же, ничего не поняла из этих сбивчивых слов, но, по всей вероятности, растерянно озирается, видя вокруг хмурых, молчаливых лакеев. Она стоит, не зная, как быть, и в этот момент распахивается дверь салона императрицы, и выходят Елизавета (за нею Катарина Шратт? или актриса тоже дожидалась перед дверью?) и Франц Иосиф. Неожиданно (и именно сейчас!) исполняется заветнейшая мечта честолюбивой баронессы! Аудиенция! (По крайней мере, нечто подобное.) Ей достаточно было бы поклониться, сделать реверанс, но она падает на колени — это получается у нее совершенно инстинктивно. Император молча проходит мимо нее. (За ним следует Катарина Шратт?) Когда Хелена Вечера поднимает глаза, над нею возвышается лишь фигура императрицы, и прежде чем баронесса успевает вымолвить хоть слово, Елизавета холодно и бесстрастно оповещает ее: — Уже поздно, оба мертвы. — На мгновение воцаряется гробовая тишина. Императрица также удаляется, успевая бросить на ходу: — Запомните хорошенько — Рудольф умер от сердечного приступа… Понятно? — Баронесса Вечера падает без чувств.

Меж тем весть распространяется подобно параличу, однако еще не достигла нервного центра, Премьер-министр граф Тааффе в этот час совещается с бароном Краусом: о барышне Вечера по-прежнему ни слуху ни духу, видимо, придется отнестись к делу всерьез, и он возьмется за него самолично. Однако, пока не вернулся с донесением агент, посланный утром в Майерлинг, надо поразведать и в других местах. Шеф полиции, возвратясь в свою канцелярию, вызывает к себе доктора Майснера: пусть отправляется к фрау Вольф и попытается выведать, что ей известно.

Пройдет еще добрых полчаса, когда премьер-министра отзовут с очередного совещания. (Обсуждается давно затянувшийся вопрос о снабжении города водой.) Затем, последней в Бурге, — даже через пятьдесят лет не забудет она этой обиды — и Стефания узнает о том, что стала вдовою. У нее в этот момент шел урок пения.

Бесформенный кошмар этого известия постепенно облекается в формулировки. Еще не известно, что же произошло в действительности; пока еще подбираются подходящие слова. Когда этот огромный, коллективный труд будет завершен, вот тогда-то мы и узнаем, что же случилось на самом деле.

Однако пока что даже на бирже лишь царит неуверенность, хотя там вот уже несколько часов знают и говорят о том, что в Бурге сейчас пытаются как-то свести воедино. Известие о случившемся доставил барон Натан Ротшильд, главный пайщик общества ''Южная железная дорога''; ему же сообщил по особому железнодорожному телеграфу начальник станции в Бадене: для того, чтобы остановить поезд (экспресс, который в Бадене не брал пассажиров), граф Хойос вынужден был сказать ему, какая беда случилась в Майерлинге. А начальник станции, хоть и пообещал хранить тайну, наверняка припомнил знаменитую историю об огромном барыше, нажитом ротшильдовским банком благодаря тому, что он раньше всех узнал о поражении под Ватерлоо, — и бросился к телеграфу. Ну, а барон Ротшильд вскочил в карету и, понимая, что новость эта ценится на вес золота, повез ее первым делом князю Ройсу в германское посольство, а уж потом на биржу. (Очередность тут никак не могла быть случайной.) Император, по всей видимости, еще ничего не подозревает, а на бирже уже падают курсы. Надвигается сумятица или уж по меньшей мере хаос — неопределенное будущее. Дабы предотвратить панику среди клиентов, биржу закрывают.

В половине первого распахиваются двери канцелярии главного гофмейстера: входит придворный советник Кубашек, бледный как смерть, весь дрожа. "Кронпринц скончался! — запинаясь выговаривает он. — Я Майерлинг отряжается комиссия. Господам Поляковичу, Шультесу, Слатину, капеллану Майеру, Киршнеру и Клауди незамедлительно собраться в дорогу! Они поедут со мной".

Члены комиссии прихватывают с собою и металлический гроб, который на всякий случай всегда наготове. Их задача: доставить домой останки и — согласно габсбургским фамильным правилам — "отыскать завещание", о котором и без того всем известно, что оно хранится в сейфе канцелярии главного гофмейстера.

В час пополудни перед воротами Бурга происходит торжественная смена караула. Как и повсюду в подобных местах, там тоже собралась охочая до зрелищ толпа; прохожие, приезжие, фланёры, зеваки слушают игру военного оркестра. Тамбурмажор подает знак, но едва только полковой оркестр успевает грянуть "Марш гугенотов'", как из ворот выбегает офицер лейб-гвардии и издали машет рукой, делая знак оркестру умолкнуть. Музыка обрывается в середине такта.

Слух распространяется по городу. Звонят телефоны — там, где они есть (там, где их нет, в дома являются посыльные с записками или почтальоны с телеграммами), отменяется вечернее представление в театре, откладывается бал, свертываются масленичные развлечения. Но почему? Предположения высказываются лишь шепотом. Слух ползет, ширится — вернее, слух о слухе. (Ведь знать — тем более наверняка — пока еще никто ничего не знает.) Пополудни уже мощная толпа (вспугнутое стадо овец в загоне?) выстраивается перед Бургом, куда одна за другой подкатывают великокняжеские кареты; толпа по каретам узнает и седоков — примадонн и бонвиванов грандиозных императорских спектаклей, но на сей раз не аплодирует им и не приветствует их выкриками. Народ озадачен и лишь испуганно перешептывается.

Толпа — это почти восемьсот тысяч жителей главного города тридцатишестимиллионной империи. А точнее — те несколько десятков тысяч, которых подобное событие хотя бы косвенно, но затрагивает, а поэтому и слух о нем доходит до них быстрее. На городские окраины (где проживает более ста тысяч людей, существующих лишь на нищенское вспомоществование, двадцать тысяч проституток и сто сорок тысяч лиц, страдающих половыми болезнями, причем по большей части ютятся они по нескольку человек в одной каморке, в домах без канализации, — добавляем мы, дабы сей устрашающей статистикой бросить тень на блистательную трагедию в Майерлинге, отчего, конечно, Рудольф и Мария не перестанут быть мертвыми, зато будет чуть понятнее, на какое наследие мог рассчитывать кронпринц даже здесь, в столице, помимо прочих мимоходом упомянутых хворей и бед империи и какие заботы поджидали его — знал ли он об этом? пожалуй, да! — вздумай он дождаться своей очереди на престол), ну так вот, на окраины слух вряд ли успел так быстро просочиться. Туда его принесет лишь на следующий день шестидесятитысячная (!) армия домашней прислуги, кормящейся трудом при императорском дворе и прочих дворах власть имущих, а с черного хода зажиточных домов в центре столицы ("Просить милостыню и играть на шарманке строго воспрещается!") вкупе с грязным бельем история эта будет передана прачкам, но уже несколько очищенной от непонятных (неподвластных рассудку, иррациональных, нелогичных и т. п.) элементов или, точнее говоря, более подогнанной к реальной жизни (то есть к ее воображаемому, королевскому варианту); поданная в таком виде история эта делала умершего — славного и красивого принца — более человечным, заземленным, низводя его с пышных и холодных высот трона.

В деле замешана женщина (это само собой разумеется, и посему данное дело, в котором и впрямь была замешана женщина, выглядит игрой случая), а стало быть, мотив — ревность; наследник отбил жену у егеря (у лесничего), а тот подстерег его, укрывшись за широким стволом дерева, да в отместку и подстрелил (в спину? сзади?); ах, Рудольф погиб в лесу? — но тогда это, как говорится, "несчастный случай на охоте"; да нет же, он был застрелен на дуэли Гектором (Александром, Генри) Балтацци за то, что обесчестил (совратил) его племянницу; в охотничьем домике шла развеселая пирушка (кутеж, попойка, а то и пьяная оргия), завязалась драка (словно в корчме), и кто-то так трахнул Рудольфа бутылкой от шампанского (уж, конечно, не из-под пива, ведь речь идет не о простом смертном, а о наследнике) по голове, что уложил его на месте (аж мозги наружу вытекли); у принца был сифилис, он, бедняга, знал, что долго ему не протянуть, вот и не стал дожидаться, пока дойдет до размягчения мозга, а покончил с собой, но прежде застрелил свою любовницу, чтобы другому не досталась; наследник-то был малость не в себе, блажной и страдал падучей (такие хвори, как известно, передаются по родству), как и прочие великие князья (а они все сплошь порченые); Рудольф напился до умопомрачения, не соображал, что делал, и так далее. Как видим, все эти объяснения вполне разумные и трезвые. Пышный миф о несчастных влюбленных (в духе мещанской мелодрамы) создадут позднее газетчики — на потребу вкусам более образованной публики.

"…в Будапеште, как известно, в период обсуждения Проекта о национальной обороне проходили крупные демонстрации, грозившие перейти в серьезные беспорядки и чуть ли не поколебать имущественные устои; на передний план, как водится в таких случаях, вылезла чернь.

И тут пришла первая траурная весть.

Ей не очень-то хотели верить, более того, в рядах демонстрантов раздавались голоса, что это, мол, выдумки, трюк "продажного" правительства, стремящегося сбить народ с толку, отвлечь его внимание и тем самым выиграть время. Однако не одна и не сто, а тысячи телеграмм приносили трагическую весть не из одного и не из ста, а из тысяч и тысяч официальных и неофициальных источников, и по всему городу там и сям взвились траурные флаги. Слух обернулся реальностью, сокрушительной правдой. Взамен гнева и злобы чувства печали и скорби завладели и сердцами демонстрантов: каждый, кто мог, облачился в траур, подобно жителям столицы; с рукавов демонстрантов и их организаторов исчезли цветные повязки и пестрые ленточки, уступив место траурным полоскам.

Никакое перо не способно описать глубокую боль, наполнившую сердце каждого мадьяра, и всеобщую скорбь, охватившую сперва столицу, а затем и всю страну.

Тридцатого и тридцать первого января мне довелось видеть, как многие мужчины и женщины плакали на улицах, изливая свою горесть и переживая за будущую участь страны. Да и тот человек, кто тридцатого января пополудни первым сообщил мне удручающую весть — Армин Гульден, один из моих учеников, — голосом, прерывающимся от рыданий, рассказал, что его отец, директор завода "Ганц", разослал телеграммы в десяток мест в Вене, запрашивая, верен ли этот чудовищный, пущенный по городу слух, и изо всех мест получил подтверждение. Мой старший сын Арпад, ныне уже также почивший, старшие дочери и супруга плакали вместе с Гульденом. И подобные сцены разыгрывались в каждом добропорядочном мадьярском семействе.

Даже недруги мадьярской нации были ошеломлены — их, напротив, поразила грандиозность привалившей им удачи…

…Король попросил всех правителей не приезжать на похороны, поскольку он в теперешнем его расположении духа не смог бы принять их должным образом, и не сделал исключения даже для германского кайзера Вильгельма II, хотя последнего, особенно в годы юности, связывали с усопшим принцем чувства теснейшей дружбы и хотя кайзер заверил короля в готовности отказаться от всяческих церемоний. Таким образом, на похоронах 5 февраля 1889 года иноземные владыки не присутствовали, зато несметное число верноподданных стеклось со всех концов нашей двуединой монархии в охваченную скорбью Вену, дабы воздать последние почести оплакиваемому наследнику.

Гроб с телом Рудольфа с 31 января по 5 февраля был выставлен в часовне Бурга, и сотнями тысяч исчисляется количество людей, пришедших взглянуть на него из любопытства или сострадания. Ровно в четыре часа гроб был снят с катафалка; к нему приладили крышку и наглухо закрыли, затем гроб освятили, поставили на погребальную колесницу, и траурное шествие двинулось под звон всех венских колоколов. Впереди шло все духовенство. У входа в церковь капуцинов процессию встретил архиепископ Гангльбауэр, после чего гроб был водружен на катафалк, установленный посреди храма и окруженный массивными серебряными канделябрами с бесчисленным множеством горящих свечей… Пока длилась священная церемония, пока проникающие до глубины души звуки "Circumdederunt" и "Libera"[25] сотрясали своды храма, король, застыв в благоговейной позе, смотрел на гроб и не отвел от него взгляда до самого конца обряда.

Прежде чем гроб снесли в склеп, король подошел вплотную к нему и предался истовой молитве; затем проводил усопшего в родовой склеп, куда за ним последовали все близкие. Но там сверхчеловеческое самообладание оставило его: король бросился к гробу, обхватил его, приник всем телом, прижался губами, и боль истерзанной души прорвалась бурным рыданием; плач и причитания коронованных особ и великокняжеских персон служили эхом судорожным рыданиям и вздохам короля, оплакивавшего своего сына. Наконец пароксизм боли спал: король рухнул на колени, долго-долго молился, плач его становился все слабее, рыдания вырывались все реже, и вот он поднялся, тихо, безмолвно покинул склеп, поглотивший все самое для него дорогое.

Так был похоронен Рудольф, в котором мы видели второго Матяша Корвина[26]. Более всего — после царственных родителей — предавались скорби венгры, ведь венгерскую нацию он любил больше прочих.

Заключительная строка его письма, написанного в последние минуты агонии, длившейся часы или час, звучит так: "Благослови господь нашу любимую родину!"

В смертный час человек бывает наиболее откровенен.

Вплоть до гибельного утра лишь он да Стефания знали, какие слова с юных лет были выгравированы на его запонке: "О венгр! Отчизне предан будь неколебимо!"[27]

Он любил все народы, все нации своей объединенной империи, но темперамент, склонность, сердце более всего влекли его к нам, венграм. Он знал историю нашей нации, ободрял все наши нынешние устремления, разделял наши будущие чаяния. Мы до такой степени чувствовали его своим, что не ревновали его ни к чехам, когда он обитал в мраморных залах Градчан, ни к немцам, когда его главной резиденцией был венский Бург, ни к полякам, когда, объездив их страну, он счел их чуть ли не ровней нам, ни к хорватам, когда он в Загребе похвалил их воинскую доблесть, — нет, мы не боялись, что кто-либо у нас его отнимет. Единственное, чего мы боялись, — это смерти, и она отняла его у нас.

Но и смерть погребла лишь его прах в склепе венской церкви капуцинов, где гроб его занимает сто двадцать третье место в ряду гробов его предков: бессмертная душа его вознеслась пред трон господень, держа ответ за крат-кую, но обильную деяниями жизнь, память же о нем сохранится на земле, покуда хоть один секей[28] будет славить господа у подножья заснеженных гор Трансильвании!"

Петер Шимон, "Король и отчизна", 1899

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Сплетни стаями саранчи облепили Вену, а инспектор Эдуард Бергер, ни сном, ни духом не ведая о ночных происшествиях, по-прежнему околачивался вокруг охотничьего замка, втихомолку выполняя возложенное на него поручение: он должен установить (по приказу барона Крауса), находится ли баронесса у Рудольфа, или ее здесь нет. Поручение это весьма деликатного свойства и требует такта и осмотрительности; поскольку на территорию замка вход ему заказан, инспектору Бергеру не остается ничего другого, кроме как наблюдать за прибытием людей в замок и их отъездом. Ему бросается в глаза, что движение туда и обратно крайне оживленное, однако выводов он не делает, лишь исправно заносит все приезды-отъезды в свою записную книжку. Остальное его не касается. И только под вечер от инспектора Выслоужила, прибывшего с десятью агентами в Майерлинг "оцепить место происшествия", он узнает, к немалому своему удивлению (но ведь и глава полиции чуть ли не последним в городе — лишь в середине дня — получает информацию о случившемся), какие чудовищные события разыгрались у него прямо под носом. Зато благодаря добросовестности ничего не подозревавшего инспектора Бергера нам в точности известно, кто, когда и с кем прибыл, в какой карете примчался доктор Видерхофер и со сколькими людьми явился граф Бомбель. Мы могли бы сообщить хронологические и прочие данные (создав видимость научной и даже следовательской скрупулезности), но это ничего не дает, не говоря уже о том, что читатель и так в избытке обременен несущественными подробностями. Замечу лишь, что Лошек, стоявший на посту у дверей "покойницкой", наконец-то может вздохнуть с облегчением: доктор Видерхофер снял с его плеч бремя ответственности.

В малом салоне еще сохранились на столе остатки ужина; на полу несколько пустых бутылок из-под шампанского, один из стульев опрокинут. У смертного одра наполовину опорожненная бутылка коньяка — врач первым делом велит унести ее прочь, чтобы она не попалась на глаза императору, если тот приедет к сыну. (Император не приехал.) Затем он берется за дело.

Прежде всего накладывает временную повязку, чтобы как-то скрепить раздробленный череп, затем обмывает наследнику лицо, окровавленную шею; с помощью Лошека застилает покрывалом пропитанную кровью постель и укладывает покойника, как положено. Под конец он слегка приводит в порядок лицо Рудольфа, уже начинающее застывать, дабы по мере возможности убрать следы смерти (пусть принц выглядит так, словно спит).

После того, как над бывшим наследником было проделано все полагающееся в таких случаях, Лошек посвящает доктора в тайну: в доме находится еще один покойник, и его тоже надо бы осмотреть. Момент неподходящий для разъяснений и растолкований, да доктор, по-видимому, и не вдается в расспросы, а с дисциплинированностью, свойственной придворному служащему, принимает это к сведению и следует за лакеем вдоль длинного, холодного, с каменным полом коридора. Лошек отворил какую-то дверь, и доктор Видерхофер очутился в крохотной каморке; маленькое оконце, находящееся под самым потолком, давало слабое, тусклое освещение. В полумраке врачу поначалу вообще ничего не удается различить среди царящего беспорядка. Ему кажется, что он попал в чулан со старым, ненужным хламом. Наконец он замечает большую плетеную корзину для белья, прикрытую одеялом; поверх лежит шляпа со страусиными перьями, а на полу вокруг разбросаны в беспорядке всевозможные предметы дамского гардероба.

"Когда Лошек поднял одеяло, накрывавшее корзину, я впервые в жизни почувствовал себя близким к обмороку. Передо мною в корзине лежал труп женщины, совершенно обнаженной. Батистовая сорочка была задрана кверху, закрывая лицо.

Я сказал Лошеку, что в такой темноте не могу осматривать труп. Он сгреб покойницу в охапку и перенес в соседнюю комнату, посреди которой стоял бильярдный стол; туда ее и положили.

Я приступил к осмотру. Откинул с лица длинные, черные волосы, совершенно скрывавшие его, и тут… тут я узнал Мери Вечера, знакомую мне с детства.

Бедное дитя — ведь она и впрямь была еще ребенком! Ее лицо не было искажено до такой степени, как у Рудольфа. Одна сторона, правда, была изуродована пулей, так что глаз выпал из глазной впадины, зато с другой стороны лицо ее сохранилось во всей красоте. Черты ее, можно сказать, были спокойны. Батистовую сорочку, которой ей закрыли лицо, я порвал на бинты. Глаз вставил на место, смыл кровь с несчастной девушки и, обернув тело простынею, велел Лошеку унести обратно в чулан ".

Это обстоятельство представляется несколько загадочным (однако не станем углубляться в противоречия), поскольку, по словам барона Слатина, секретаря следственной комиссии, "тело усопшей красавицы" находилось в постели, когда господа (гораздо позже доктора) под вечер прибыли в замок. "Я точно помню, что наследник лежал слева, а баронесса справа. Далее, почти наверняка могу утверждать, что на скамеечке или на столике слева от кровати лежали ручное зеркальце и револьвер. Это обстоятельство, которое я счел чрезвычайно важным, впоследствии подтвердил и придворный советник господин Кубашек".

После констатации фактов (что является задачей врача) следует их официальное осмысление, а это разные вещи. Последнее — процедура отборочная и целенаправленная, требующая коллективной мудрости комиссии (комиссий) и сомкнутых (широких!) плеч, дабы можно было равномерно распределить бремя ответственности. Члены комиссии, будучи опытными придворными чиновниками, точно знали, что в случае смерти столь высоких особ на первое место выступают интересы государства. А интересы государства — как им, вероятно, перед отъездом из Вены дали понять (дабы не возникло недоразумений) — требуют (до поры до времени), чтобы наследник отправился на тот свет в результате сердечного приступа. То бишь с трагической внезапностью.

Итак, одерживает верх официальная установка, согласно которой "тело усопшей красавицы" некстати очутилось на месте трагического происшествия, а значит, должно быть немедленно удалено. И вот Лошек (а кто же еще?) должен (снова?) сгрести в охапку несчастную покойницу и отнести (обратно?) в чулан, где она не будет мешать комиссии выполнять свой долг. Дверь чулана — на всякий случай — опечатают. Затем составят протокол, в котором ни единым словом не будет упомянуто ни о Марии, ни о револьвере, а о ручном зеркальце на ночном столике (наверняка послужившем для большей точности прицела) напомнит лишь на удивление подробный инвентарный перечень.

(Пункт 19-й: персидский ковер небольшого размера. Пункт 20-й: так наз. коврик у постели. Оба сильно загрязнены. Отчистить невозможно. Списать в расход.)

Члены комиссии изымают прощальные письма (среди них и письмо, адресованное Лошеку, в котором Рудольф, очевидно, полагая, что самоубийство сделает его недостойным общества своих предков, покоящихся в склепе венской церкви капуцинов, и не слишком-то стремясь быть погребенным в этой компании, препоручал свои бренные останки заботам лакея: "…подле баронессы, на небольшом кладбище аббатства в Хайлигенкройце"), вытряхивают все ящики, упаковывают все бумаги, личные вещи принца складывают в чемоданы (отсылают прочь чересчур ретивого и настырного вице-председателя баденского окружного суда, который, прознав о "выстреле", тотчас поспешил принять необходимые меры в охотничьем замке, относящемся к его округу, но затем удовольствовался и обрывком фразы на визитной карточке графа Бомбеля — ведь ее можно было приложить к отчету как оправдательный документ — и тем самым сохранил для потомков эту ценную визитку; архив государственной прокуратуры в том округе выпал из внимания устранителей следов, зато привлек внимание позднейших следопытов, и в отличие от уймы исчезнувших содержательных протоколов и бумаг этот изящный квадратик картона с рельефно оттиснутой надписью и поныне доступен обозрению во всей своей полнейшей незначительности) и наконец велят принести дорожный гроб, завинчивают металлическую крышку (но второпях, очевидно, прилаживают ее плохо, поскольку она потом все время сползает и ее без конца приходится поправлять, а то и придерживать, на дорожных ухабах, — это производило очень тягостное впечатление на сопровождающих слуг), и траурная процессия направляется на железнодорожный вокзал в Бадене, где ее уже поджидал специальный поезд, затянутый траурной драпировкой, с паровозом наготове. При свете желтых газовых фонарей поезд, окутанный облаками пара, должно быть, являл собою таинственное и торжественное зрелище.

Была поздняя ночь. Майерлинг и его окрестности заполонили детективы в штатском, охотясь на газетчиков. Алоиз Цвергер остался на пару с Мери Вечера в окруженном полицией замке.

*

На улицах Вены тем временем уже разошлись первые специальные газетные выпуски, более того, один из них даже успели конфисковать (газету "Нойе Фрайе Прессе", которая написала, что наследник был обнаружен "с огнестрельной раной у себя в постели…" — откуда могли быть известны такие подробности?) и уничтожить с таким тщанием, что от нее не сохранилось ни единого экземпляра. Тем самым было положено начало разгулу цензуры.

Официальное сообщение — результат совместных усилий премьер-министра графа Тааффе и министра иностранных дел графа Кальноки — появилось в специальном выпуске "Винер Цайтунг" (а по-венгерски в газете "Будапешти Кезлёнь"):

"Жестокий удар постиг высочайшую правящую династию, все народы Австро-Венгерской монархии, каждого австрийца и каждого венгра! Горячо любимый всеми наследный принц Рудольф скончался! Приглашенные на охоту гости были сражены горем, узнав страшную весть о том, что его высочество наследный принц испустил свой благородный дух в результате сердечного приступа".

Это объявление просуществовало ровно один день. Но верить ему, конечно, не верили ни минуты; подозрительнее "сердечного приступа” мог быть только разве что "несчастный случай на охоте".

Почему же все-таки власти потом отступились от первоначальной версии? (Коль скоро полную правду — то есть дополненную участием Марии — так никогда и не предали гласности.) Или их намерениям помешало то, что в бестолковой суете на самом раннем этапе правду (приблизительную) узнало больше людей, чем это было допустимо? Выяснилось, что слухи пресечь не удастся и они рано или поздно появятся и на страницах печати — если не в Австрии, то в более вольной венгерской печати или за границей, — а тут уж австрийская полиция бессильна, не может же она выловить все до одной газеты, провозимые исподтишка! Или первая версия наткнулась на сопротивление венских профессоров, производивших вскрытие (и побоявшихся утопить свое доброе имя в потоке злословия?), поскольку они, несмотря на все старания графа Бомбеля, не соглашались констатировать причиной смерти сердечный приступ или удар? А может, кто-нибудь из придворной канцелярии, увидев раздробленный череп, сообразил, что даже самый искусный бальзамировщик не способен скрыть истинную причину смерти и, значит, самое позднее на катафалке все и без того выйдет на явь?

Так или иначе, а первого февраля газеты снова вышли с жирно набранными заголовками: "Страшная правда". Мол, как ни прискорбно, первое сообщение основывалось на неверной информации ("Данные, опубликованные нами вчера о трагическом событии — кончине его императорского и королевского высочества, эрцгерцога и наследного принца Рудольфа, — основывались на первых впечатлениях лиц, близких высочайшему усопшему и тяжко омраченных роковой бедою. Когда близкие принцу люди взломали дверь спальни, они обнаружили его императорское и королевское высочество лежащим в постели без признаков жизни, и на этом первом впечатлении основывались потом поступившие в Вену сообщения, равно как и предположение, что смерть была вызвана разрывом сердца".); на самом деле наследник собственноручно покончил с собой под влиянием минутного умопомрачения. В подкрепление прилагалась и выдержка из протокола о вскрытии. Констатировать сей "факт" профессора медицины уже позволили себя уговорить, понимая, что иначе вряд ли удастся успокоить разбушевавшиеся светские и церковно-католические страсти (что, конечно, удалось лишь в малой степени — так страшно ненавидел клер усопшего), а потому даже попытались подкрепить свое утверждение научной эквилибристикой:

"Преждевременное сращение лобной и теменной костей, заметная глубина черепной ямки и явные пальцевидные углубления на внутренней поверхности черепных костей, явное сплющивание мозговых извилин и расширение мозжечка служат такими симптомами, которые, как правило, сопровождаются ненормальным душевным состоянием, а это дает основание предполагать, что поступок был совершен при помутнении рассудка".

Однако обнародование приблизительной правды скорее повредило, нежели помогло: двор окончательно утратил всяческое доверие. Какой же чудовищной может быть полная правда, если так страшна даже приоткрытая ее часть? К чему эти судорожные попытки (теперь усилия властей выглядели именно так) выдать случившееся за самоубийство? Ведь если трезвый государственный (католический) ум приемлет этот неприемлемый кошмар (что наследный милостию божией — принц совершил самоубийство), то этим наверняка пытаются замаскировать еще более страшную правду! Цензура считает народ глупее, а народ цензуру — хитрее; это неразрешимое противоречие и служит источником современных легенд. А между тем цензура уже отказалась почти от всяких маскировок и судорожно цепляется лишь за одну; ей всего-то и нужно (и взамен она выкладывает почти всю правду, но этого никто не знает, кроме нее) вычеркнуть из этой истории Марию Вечера. Но на этом она будет стоять упрямо и настырно до последней минуты своего существования: до 1918 года в странах австрийской империи и венгерского королевства нельзя было упоминать в печати ее имя. Однако венскому обывателю и завсегдатаю кафе ничего не стоит — вернее, всего лишь пятьдесят крейцеров за прокатное пользование — прочесть в немецких газетах, провозимых контрабандой невзирая на все усилия полиции, сенсационные разоблачения (ведь даже "Пештер Ллойд", ссылаясь на некую берлинскую газету, уже 4 февраля сообщала, что под Веной обнаружили мертвую баронессу Мери Вечера, любимицу столичного общества), и ему невдомек, что с истовым полицейским рвением от него скрывают лишь то, что знает всяк и каждый. Недоумевает венский обыватель и, естественно, строит подозрения. И тогда подавляемая официальными властями память о Рудольфе и Марии, как бы в подтверждение теории Зигмунда Фрейда (представление которого о складе человеческой души наверняка не случайно и кажется метафорой империи Франца Иосифа) становится вечно раздражающей, постыдной скверной в коллективном подсознании монархии (если таковое существует), вызывая кошмарные видения, она тревожит и без того неспокойный сон империи, пока после ее распада, став чуть ли не фантомом, предвестником роковой катастрофы, не выкристаллизуется в миф. Время хоть и постепенно, но вытолкнуло на поверхность истинную подоплеку майерлингских событий.

*

Графов Тааффе и Кальноки в столь неудачном решении вопроса оправдывает единственное обстоятельство: в тот момент, когда они готовили официальное сообщение, никто во всей Вене еще не знал, что и как произошло с Рудольфом. Конечно, за исключением репортера "Нойе Фрайе Прессе", но тут навсегда останется загадкой, откуда он получил достоверную информацию.

Первым курьером из Майерлинга, который располагал точными и определенными сведениями и мог бы вывести их из заблуждения (чтобы отрицать истину, надо ее знать), был доктор Видерхофер. Но он был подотчетен не премьер-министру, а императору, личным врачом которого состоял.

Император же не принял своего домашнего лекаря. Он никого не принимал. Ему хотелось побыть одному. Он трудился. То ли в знак покаяния, то ли для успокоения нервов — а может, из чувства долга? В правлении империей не должны возникать перебои ни при каких обстоятельствах. (Правление же — исключительно его дело и никому другому не может быть передоверено.) А уж особенно в такие критические моменты; тут следует проявить силу, ибо слабость может оказаться роковой. Император не имеет права быть слабым, император-отец народов. Он должен властвовать, принимать решения, и этот тяжкий удар своей неотвратимостью даже поможет решить затянувшиеся дела, ибо резко разграничивает важное и несущественное, а преодоление этого удара лишь закалит характер. И поскольку в таких случаях нельзя откладывать решения, в десять часов вечера направляется телеграмма Кальману Тисе, премьер-министру Венгрии: "Уличные беспорядки, в случае необходимости, подавить вооруженной силой. Дебаты о Проекте национальной обороны прекратить, не останавливаясь даже перед насилием". Франц Иосиф скорбит.

А доктору Видерхоферу императорский флигель-адъютант назначает для доклада аудиенцию на шесть утра. Врач в предписанном этикетом черном фраке к шести утра предстает перед своим повелителем и пациентом.

— Рассказывайте, я хочу все точно знать, — приказывает император и король. В его голосе ни малейшего признака волнения. Так ему повелевает его собственный образ: император неколебим. Этим своим качеством (уметь всегда оставаться императором) ему удавалось поддерживать удивление и восхищение среди своих подданных: император не такой, как прочие смертные.

Доктор Видерхофер начинает свой доклад так, как обычно поступают в таких случаях арачи: с утешения.

— Прежде всего смею заверить ваше величество, что его императорское высочество нисколько не мучился: выстрел привел к мгновенной смерти. Пуля попала точно в висок.

К величайшему удивлению доктора, Франц Иосиф вместо того, чтобы со свойственной ему сдержанностью выслушать отчет до конца, вдруг побагровел и напустился на своего домашнего врача, как на уличенного во лжи слугу:

— О какой это пуле вы тут говорите?

(Вопрос походя: кто мог слышать этот разговор? Во всяком случае, сведения о нем взяты из дневника принцессы Марии Валерии. Возможно, они и достоверны.)

— О той пуле, ваше величество, какою он застрелился, — пролепетал сбитый с толку врач; ему и в голову не приходило, что император все еще думает, будто его сына отравили.

— Что вы говорите? Выходит, он… застрелился? Это неправда! Ведь его отравили! Та женщина… она его отразила. Рудольф — и вдруг застрелился… Предупреждаю: зам придется доказать это свое утверждение!

И доктор Видерхофер вынужден изложить факты со всеми мельчайшими подробностями: о месте положения трупов, о зеркальце, которым воспользовался наследник для того, чтобы выстрел оказался точным, — Франц Иосиф слушает его, вроде бы вновь овладев собою (окаменев?). Но в следующий момент становится ясно, что он все же сломлен. Тогда-то и произносит он фразу — пренебрежительно? разочарованно? с горечью? печалью? — о том, что наследник умер, как портняжка-подмастерье. Такой удар даже для Франца Иосифа слишком силен. Его добила абсолютная бессмысленность смерти Рудольфа, ушедшего из жизни так не по-императорски. Этот последний жест сына больно задевает его. Ведь Иосиф понимает смысл такого жеста; знает, что адресован он ему — императору, идее.

Несколько собравшись с силами, он наверняка поинтересовался — робко? неуверенно? — оставил ли Рудольф прощальное письмо. Ведь самоубийцы всегда так поступают, не правда ли? — а судя по тому, что вы говорите, мой сын совершил самоубийство.

— Нет, письма он не оставил — во всяком случае, для вашего императорского величества, — тихим, убитым голосом отвечает доктор Видерхофер, если после этой волнующей сцены (он видел императора плачущим!) вообще отваживается отвечать. Допустимо ли — подданному видеть своего правителя в минуту слабости?!

Доктор в мучительной растерянности отворачивается. Ему бы убраться с глаз долой, но он боится шелохнуться.

Однако Франц Иосиф совсем пришел в себя. Он снова властитель, который властвует — другими, да и собою. Молчаливый уход Рудольфа из жизни уже не потрясает его: этот жест сути не меняет. Император интересуется, доставлено ли тело.

Получив утвердительный ответ, дает адъютанту распоряжение, чтобы Рудольфу надели белые офицерские перчатки, затем и сам натягивает перчатки, пристегивает офицерскую саблю и медленной, торжественной поступью направляется к апартаментам сына. За ним на расстоянии трех шагов следует адъютант.

Тело Рудольфа покоилось на ложе, закрытое по грудь покрывалом из дамаста, поверх него выпростаны руки в белых перчатках; голова обмотана плотной, толстой повязкой, напоминающей тюрбан. Лицо — как можно судить и по фотографиям — действительно спокойное, разве что слегка утомленное.

Франц Иосиф подошел к постели, замер по стойке "смирно” и молча, неподвижно простоял пятнадцать минут. Почетный караул — в точности как предписывает служебный устав (одобренный в высшей инстанции) соратникам усопшего офицера. Ибо император есть император. А сын его — хотя бы и мертвый — есть первый солдат. Таков порядок. И он тождествен императору, ведь смысл его существования, его императорское призвание заключается в том, дабы излучать постоянство и порядок в бессмысленном (без него) хаосе жизни (и смерти). Порядок… а венчает его служебное предписание, оно помогло ему и сейчас, в эту страшную минуту: в нем он обрел силу, цель дальнейших действий и даже их форму (то бишь порядок) — единственное, что способно сделать сносным невыносимое, невыразимое и нестерпимое. Это успокоило императора. И, пожалуй, даже утешило: ему удалось перенести сына в иное измерение, где вновь царит порядок и где сам он, император, предписывает, как и чему быть.

Минули положенные четверть часа; Франц Иосиф склоняет голову над смертным ложем — короткий кивок, как и положено при воздаянии последней почести боевому товарищу низшего ранга. Император прощается с сыном. Его ждут неотложные дела.

"Император даже в эти тяжелые дни пунктуально придерживался своего дневного распорядка, ничто не нарушало хода военных или политических дел, — докладывает германское посольство, дабы успокоить Бисмарка, который, вероятно, опасался, как бы понесенная утрата не парализовала волю союзника в столь напряженный момент, когда вот-вот разразится война, — его величество и после 30-го января выполняет свою работу, как и прежде".

Более того — могли бы мы добавить, — он трудился пуще прежнего. За всем-то он приглядывал самолично, начиная от скрупулезно точной разработки придворного траурного ритуала и кончая деталями погребальной церемонии. Самолично прочитывал телеграммы с выражением соболезнования и самолично контролировал ответы. Самолично составил текст телеграммы кайзеру Вильгельму, в которой просил его не приезжать на похороны, и самолично заказал временный деревянный гроб и изукрашенный металлический саркофаг (всего лишь на несколько дюймов ниже, чем у коронованных властителей), который послужит Рудольфу достойным местом упокоения вплоть до воскресения из мертвых. Самолично распорядился о перестройке печально прославившегося охотничьего замка в монастырь, дабы там, на опушке леса, монахини-кармелитки вечно молились во спасение души несчастного грешника, испрашивая ему прощение у царя небесного — за самоубийство или за пренебрежение своим долгом? Так или иначе Франц Иосиф самолично указал, чтобы алтарь часовни был установлен именно на том месте, где 30-го января стояла кровать. Далее, он самолично повелел передать графине Лариш-Валлерзее, чтобы та не вздумала появляться на траурной церемонии, и самолично отправил графа Эдуарда Паара к баронессе Вечера с наказом отбыть за границу и пока что не помышлять о возвращении домой: даже его достойно сдерживаемому гневу требовался какой-либо объект (или субъект). Ведь надо было кому-то приписать смерть сына. Что ж, это все-таки человеческая черта, ибо вообще император обладал поразительным талантом абсолютно все превращать в сухие документы и выполнение (или невыполнение) обязанностей.

*

Четверг 31 января был в Бурге обычным рабочим днем. Учреждения и канцелярии, оправившись от потрясения, снова заработали четко и методично; теперь в их действиях от предыдущей неуверенности и поспешной импровизации даже следа не осталось. В канцелярии обер-гофмейстера заседает похоронная комиссия, решая важные вопросы: какие музыкальные произведения следует исполнять и как украсить катафалк, какие воинские части должны принять участие в траурном шествии, каким маршрутом надлежит двигаться процессии и в какой последовательности составить поименный список четырех тысяч приглашенных. Таких досадных промахов, как непродуманное, второпях выпущенное коммюнике, более не произойдет. А между тем необходимо учитывать массу мелких моментов, которые — стоит только в организацию дела вкрасться ошибке — каждый в отдельности и вместе взятые могут вылиться в скандал и выставить на посмешище возвышеннейший императорский похоронный обряд и благочестивые чувства. Необходимо позаботиться и о народе, который, вероятно, нахлынет в город, чтобы отдать последний долг наследнику; значит, следует распорядиться, чтобы саперы срочно выкопали отхожие места, ну и, конечно, надо посадить под арест всех известных воров-карманников, не говоря уж о политически неблагонадежных элементах, ибо может ли представиться для анархистского покушения более заманчивая цель, нежели императорская фамилия, в полном составе собравшаяся на траурной церемонии? Достаточно одной-единственной адской машины, одного отчаянного безумца и одной точно рассчитанной траектории броска, чтобы склеп в церкви капуцинов оказался переполненным.

Портнихи модных салонов в кровь искололи себе пальцы, корпя над траурными (предписанными этикетом) туалетами, мясники отправляют на заклание целые стада свиней, дабы удовлетворить предполагаемый спрос на сосиски. Тут уж надо расстараться: если не сумеешь за этот единственный день восполнить все убытки с прерванной трауром масленницы, потом за целый год свои дела не поправишь. Лишь торговцам цветами можно было не волноваться: что букеты из красных роз, что траурные венки — разницы никакой. Цветы всегда требуются.

У всех вдруг становится дел по горло, все охотятся за слухами и новостями, начиная с сыщиков барона Крауса (которые тотчас навостряют уши при упоминании фамилии "Вечера") и кончая иностранными послами (которые отстаивают очередь в приемной Бурга, дабы передать соболезнования своих правителей, и тем временем наверняка обсуждают, какие политические последствия может иметь сия прискорбная — а то и отрадная? — утрата); охотятся за слухами и сливки венского общества (они впоследствии в своих дневниках сохранят для нас все сплетни и пересуды), ведь никакими точными сведениями не располагает никто. Можно лишь строить догадки и предположения.

Дабы так оно впредь и оставалось, обязан позаботиться барон Краус. Короче говоря, надлежит хотя бы задним числом подогнать "действительность" к "фактам", освященным цензурой. То бишь необходимо устранить 'Чело усопшей красавицы" — наконец кто-то подумал и об этом. Несколькими десятилетиями раньше или, напротив, позже эта задача была бы для властей заурядным делом. Однако барону Краусу (уже и еще) оно причиняет немало серьезных хлопот; желание государя — закон (а речь, по всей видимости, идет об этом), но и закон юридический нарушить нельзя — именно ему, главе венской полиции. Ведь Австро-Венгрия — правовое государство, а это (даже в самом крайнем случае) означало для барона Крауса, что и беззаконию надобно подыскать подходящую правовую формулу, хотя бы для душевного спокойствия заинтересованных лиц.

Но закон-то как при жизни, так и после смерти относил Марию Вечера — в отличие от Рудольфа — к компетенции властей гражданских; поневоле установив, что она пала жертвой убийства, они по долгу службы учинили бы разбирательство и следствие, в результате чего непременно было бы установлено… короче говоря: были бы установлены такие обстоятельства, которые безусловно выходят за пределы компетенции гражданских властей, поскольку касаются одного из членов царствующего дома. Как же тут обойти (приспособить к обстоятельствам) закон?

Ну, что ж, ведь в конце концов труп был обнаружен на территории, входящей в недвижимую собственность царствующей фамилии, а стало быть, гражданские власти и полиция неправомочны сюда вторгаться и их вмешательства вполне можно избежать, сведя его разве что к совершенно пустяковому делу вроде констатации ясного как божий день факта самоубийства (учитывая заключение экспертизы, скрепленное подписью императорского и королевского придворного врача доктора Аухенталера) и выдачи необходимых для погребения документов — а документы, разумеется, необходимы, поскольку в правовом государстве никого нельзя предать земле без согласия на то властей.

Конечно, осуществить все это было задачей непростой и весьма щекотливой, тут требуется такая отлаженная и чутко реагирующая организация, как императорская и королевская бюрократическая машина. Граф Тааффе нажал кнопку, и механизм начал перемалывать дело.

Перво-наперво он перемолол баронессу Вечера. Шантажом, угрозами и посулами ее вынудили уехать из Вены, не возвращаться по меньшей мере две недели, не требовать выдачи тела дочери, а предоставить полномочия своему зятю графу Штокау, дабы тот мог организовать похороны. Вторым угодил в мельничные жернова граф Штокау; с ним оказалось легко сладить, ведь, будучи офицером, он привык к дисциплине и послушанию. Без звука подписал он (составленное от его имени) прошение господину Озеру, баденскому окружному начальнику, дозволить ему похоронить свою племянницу в Хайлигенкройце. Разрешение было выдано без малейших бюрократических проволочек, лишь с напоминанием, что при перевозке останков по дорогам общего пользования необходимо придерживаться санитарных предписаний, изложенных в инструкции от 1874 года. (''…лишь закрытым транспортным средством…") Третьим настал черед Гримбёка, цистерцианского аббата в Хайлигенкройце. К тому моменту все шло уже как по маслу; аббат даже вызвался обеспечить гроб.

Теперь оставалось лишь уладить дело с "Мюллером", то бишь с трупом, который для соблюдения полнейшей тайны в ходе маневра был поименован сей конспиративной кличкой, свидетельствовавшей о находчивости и остроумии властей. Впрочем, именно на этом этапе требовались наибольшая предусмотрительность и такт.

За упокой души Рудольфа по всей империи уже были отслужены первые мессы, когда графы Георг Штокау и Александр Балтацци — дядья Марии — под вечер 31-го января прибыли в Майерлинг; выполняя наказ не привлекать к себе внимания, они добирались окольными путями, в простой черной карете графа Штокау. Полчаса не могли они достучаться в запертые наглухо ворота замка, пока наконец из столицы не прибыли представитель придворной канцелярии барон Слатин и доктор Аухенталер — им Цвергер открыл ворота. Управляющий провел их вместе со старшим инспектором бароном Горупом к опечатанному чулану. Барон Слатин сорвал печати, которые он же сам и наложил прежде, и с несколько встревоженной совестью (а также и с досадливой мыслью, как пишет он в своих мемуарах, что именно на него, самого молодого из присутствующих, взвалили — и, разумеется, безо всякого письменного указания — это щекотливое дело, которое может обернуться бог весть какими неприятностями) впустил господ в темный чулан, где Мария Вечера вот уже тридцать восемь часов в бельевой корзине с увядшей розой (или — согласно менее романтической версии — с носовым платком) в окоченелых пальцах ожидала своего воскресения. Теперь ей оставалось ждать недолго.

Только не привлекать внимания! — такой напутственный приказ был дан барону Горупу, и это навело его на гениальную идею. Лишь обстоятельства повинны в том, что осуществить ее удалось с пятого на десятое.

— Одеть ее! — приказывает он графам, которые скорей всего беспомощно и испуганно застыли над мертвой племянницей. — Но чтобы выглядела, как живая!

Позднее сыщется и свидетель (об этом позаботится Горуп), который подтвердит, если у кого-либо возникнут сомнения, что баронесса удалилась из замка живая, на своих собственных ногах! Не зря назначат потом Горупа шефом венской полиции.

Ну а теперь, как достойное завершение благоухающего духами grande guignol[29], следует безумная, жуткая гротескная сцена, которая так и просится в роман ужасов. Оба графа не протестуют, не взывают к милосердию, не ссылаются на приличия — они подчиняются старшему инспектору и принимаются обряжать племянницу. Закроем на минуту глаза и попытаемся представить себе эту невероятную, ошеломляющую сцену. Мы бы не поверили, если бы сам барон Слатин не утверждал, что именно так оно и было. (Хотя все равно сомневаешься.)

Длинные волосы Марии закалывают в пучок, затем слегка отмывают засохшую на лице кровь, но вот при чьем-то неосторожном движении с глаза Марии спадает импровизированная повязка, наложенная доктором Ви-дерхофером, и поскольку больше под рукой ничего не находится, ее наспех заменяют шелковым галстуком графа Штокау. На девушку надевают белье, корсет, шелковые чулки и изящные туфельки, красивое оливково-зеленое платье, в котором она ушла из дому, все это проделывают при тусклом (уместно будет сказать: призрачном) свете фонаря, который держит Цвергер, а барон Слатин тем временем в коридоре перед апартаментами наследника тщетно пытается побороть дурноту. Работа подвигается медленно, ибо у графов нет сноровки, к тому же они наверняка нервничают — понапрасну их все время подгоняет Горуп, которому предстоит еще ночью провернуть похороны. Наконец Марии нахлобучивают на голову ее модную охотничью шляпку с пером, прикалывают вуаль и выносят девушку в холл. И тут, при желтом, теплом свете газовых ламп, силы вдруг оставляют обоих графов. Им приходится опустить свою ношу — вернее, усадить Марию в кресло. Несколько придя в себя, они набрасывают племяннице на плечи ее котиковое манто, затем, взяв ее под руки с обеих сторон, слегка приподнимают и несут — сопровождают! — к карете. Но голова покойницы неестественно склонена на грудь (запрокинута назад?); в таком виде ее нельзя дальше нести — не производит впечатления жизненной достоверности. Горуп посылает Цвергера за метлой (или за тростью), засовывает ее сзади под корсет как подпорку и собственным носовым платком пpивязывает шею девушки к палке, чтобы голова держалась прямо.

Наконец, в 21 час 30 минут в полицейский участок Хайлигенкройца, на имя инспектора Хабрды и старшего инспектора Зыслоужила, которые ждали в аббатстве, ушла следующая загадочная телеграмма:

"Мюллер вскоре прибудет через Саттельбах".

К тому времени уже настала глухая тьма, в замке находились лишь те, кому и без того все было известно, — непостижимо, для кого разыгрывалась комедия. Остается предположить, что Горуп отрежиссировал ее для самого себя: выполнение обязанностей должно подкрепляться внутренней удовлетворенностью.

Покойницу усадили на заднем сиденье в карете графа Штокау, а оба ее родственника разместились напротив. По рассказу графа Штокау, от тряски труп Марии все время падал на них. За погребальной каретой (то бишь "закрытым транспортным средством") следовала другая, где ехали официальные лица. Баром Слатин держал на коленях узел: в простыню было завернуло окровавленное постельное белье, а также пропитанные кровью и подлежащие списанию в расход ковры 49-й и 20-й пункты инвентарного перечня). Их увозили для сожжения.

Погода стояла холодная, ветреная, шел дождь с градом, луна была скрыта тучами, окна кареты подернуть! изморозью — графы не могли определить, куда их везут. Наконец карета остановилась у темных кованых ворот, которые тотчас же отворились. Вышли два монаха с фонарями. Мери больше не было нужды изображать живого человека. Часы на башне аббатства — с тех пор, как Горуп взял дело в свои руки, все события должны были разворачиваться по дешевым шаблонам душераздирающей романтики, — как раз пробили полночь. Восьмикилометровый путь занял два часа.

В канцелярии аббатства готовятся необходимые документы:

"Протокол, составленный 30 января 1889 года канцелярией обер-гофмейстера его императорского и королевского величества в замке его императорского и королевского высочества великого князя и наследника Рудольфа в Майерлинге.

Утром 30 января 1889 года на территории деревни Майерлинг был обнаружен труп женщины. Присутствующий доктор Франц Аухенталер, домашний врач его императорского и королевского величества, исключая всяческое сомнение, констатировал, что причиной смерти послужило самоубийство, произведенное при помощи огнестрельного оружия. На левом виске, на участке примерно в 5 сантиметров длины и 3 сантиметра ширины, наблюдается отсутствие кожного покрова, а вокруг видны обгорелые волоски; следовательно, это место проникновения пули. Пулевой канал… мгновенная смерть… присутствующий граф Георг Штокау и также присутствующий господин Александр фон Балтацци опознали в покойной свою племянницу… которая… При сем, по просьбе представителя семьи графа Штокау, тело выдается родным, а данный протокол вручается законным властям для дальнейшего делопроизводства…"

Балтацци слегка упирается из-за "самоубийства", однако аббат успокаивает его. Путем быстрого обмена телеграммами удалось развеять и сомнения баденского окружного начальника Озера, который (из предусмотрительности и почтения к придворной канцелярии или попросту из чиновничьей глупости?) не мог решить (на свою ответственность), должен ли он заносить сей смертный случай в метрическую книгу или нет. Невзирая на ночное время, из Бурга тотчас последовал ответ: заносить. Порядок есть порядок.

Времени на все хватало с избытком, поскольку ледяной дождь припустил еще сильнее, так что о похоронах покамест не могло быть и речи. Вот и сидят, закрывшись в канцелярии аббатства, полицейские, чиновники, родственники, и бог знает, сколько еще им предстоит так сидеть. Однако ничего не поделаешь! Наверняка все чувствуют себя скованно, разговор никак не завязывается. Вдобавок позднее ночное время и трудная дорога всем подпортили настроение. Но аббат Гримбек человек мудрый; он велит принести вина из запасов цистерцианских братьев. И вновь продолжается grande guignol, только на сей раз сдобренный элементами клоунады: члены официально назначенной траурной делегации не просто подвыпили, а напились допьяна, они орут во все горло и даже заводят песни, — неодобрительно отмечает барон Слатин в своих мемуарах, написанных им уже под старость лет. Отцу Вильфингеру приходится призывать их к порядку. (Тем временем Мария ждет в коридоре в некрашеном дощатом гробу под надзором двух стражников.) Подгулявшие гости трезвеют лишь к утру, да и то не спозаранку. Часы показывают восемь, когда инспектор Хабрда спохватывается (продирает глаза?), что в Вене шеф полиции, вероятно, так и не ложился, дожидаясь вестей. Он бегом бросается в телеграфное помещение:

"Все в порядке. Похороны предполагаются в девять".

В своем донесении инспектор потом сошлется на непогоду:

"…бушевала такая сильная буря и лил такой проливной дождь, что скорбящие родственники, барон Горуп и я помогали закапывать могилу и насыпать могильный холм, поскольку могильщику в одиночку ни за что было не справиться. Погребальный обряд закончился лишь в половине одиннадцатого, кроме упомянутых лиц никто другой не принимал в нем участия, и иных свидетелей не было".

*

Конец.

Но барон Краус еще не считает дело закрытым.

Еще целые месяцы копятся донесения о настроениях среди публики, экземпляры конфискованных зарубежных газет и сплетни, втихомолку собираемые полицией. (Вдруг да как бы…) Милароу и доктор Майснер, лучшие агенты барона Крауса, бдительно следят и докладывают:

"Баронесса Вечера целых пять недель раз в неделю выезжала в Хайлигенкройц на могилу и каждый раз клала туда букеты камелий. Всякий раз ее сопровождала и дочь. Последний раз она побывала на кладбище в великую субботу, в три часа пополудни. Надгробный камень на могиле не установлен. Через две недели состоится эксгумация трупа. Завтра слева от кладбищенских ворот начнут возводить склеп, куда потом будут перенесены бренные останки. Камелии и сегодня лежали на могиле". (22 апреля 1889 года)

Кстати сказать, Мария в своем прощальном письме сестре просила на могилу себе гардении; наверняка ей и приносили именно гардении, только Милароу (или Майснер?), судя по всему, не могли уловить разницу.

*

Бург все еще в трауре (придерживаются траура — из солидарности — и все европейские дворы, кроме российского, где уже через неделю после похорон устроили бал, что позволяет делать всевозможные выводы, хотя дамы явились лишь в черных драгоценностях, а дипломаты — за исключением прусского посла — вообще не приняли участия в празднестве), но даже в Вене постепенно ослабевает парализующая скованность. Биржевые маклеры — конечно же, в траурных костюмах — уверенно гонят курсы вверх, что, несомненно, является признаком здорового расположения духа. Им быстро удалось оправиться после этого легкого потрясения. В '"Опере" опять возобновились спектакли, причем дают "Сафо", где, как известно, речь идет о самоубийстве. (Поди догадайся, то ли это оскорбление, издевательство над трауром, или акт милосердия?) Во всяком случае, жест какой-то странный. Впрочем, щекотливая ситуация возникла и на ипподроме, где в день открытия весенних скачек вновь заняли места в своей ложе братья Балтацци — в цилиндрах с траурной лентой. Агент Милароу в своем донесении отмечает, что аристократия отнюдь не выказала к ним холодности, напротив, приветствовала их появление: безошибочно меткий взгляд, неподкупные суждения сделали братьев Балтацци неотделимыми от конных скачек, да и от всего австрийского бегового спорта. Ну и, разумеется, жокей-клубу не чуждо было также чувство солидарности.

А еще раньше, уже 10 февраля, в газетах появился первый официальный портрет Франца Фердинанда: начался монтаж запасной части государственного механизма.

*

Газеты — и слухи — также вернулись в обычную колею: перестали выходить чрезвычайные выпуски. Генерал Буланже оказался дутой величиной, мыльным пузырем, так что франко-германская война покамест не разразилась; в Пеште прикрыли дебаты по Проекту национальной обороны, а посему и воинские команды еще какое-то время не будут звучать на венгерском языке, да и создание самостоятельной венгерской армии пока еще заставит себя ждать; зато возникает новая кризисная ситуация, и если только император не вмешается, истечет срок, назначенный эмигрантам для возвращения на родину, и "туринский отшельник"[30] утратит венгерское подданство. Среди прочих новостей фигурируют: русские военные приготовления на границе с Галицией, Эйфелева башня, всемирная выставка в Париже и Джек-потрошитель. Ну и, конечно, самоубийства, обычные по весне, а среди них несколько действительно эффектных и приведших в волнение весь город, так что о них стоит упомянуть: некий железнодорожный служащий по имени Франц Каспар забрался в огромный медный котел, стоявший в саду Политехнического института, и там перерезал себе вены на обоих запястьях, а полиция не сумела определить, умер ли он от кровотечения или же захлебнулся в собственной крови; безработный помощник ювелира Йозеф Эндерле взял денег взаймы и в воскресенье устроил на них "воскресный” обед для жены и пяти малолетних детей, затем, подмешав стрихнин к поданному на десерт кофе, отравил все семейство вкупе с собою; одна молодая девушка (имя ее, по просьбе родных, не указано) купила себе билет на венский экспресс, затем переоделась в уборной в белый подвенечный наряд и с криком "Рудольф!" бросилась под грохочущие колеса поезда. Никто не успел ей помешать.

Миф уже оказывает свое воздействие.

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ

В то время как по всей монархии в домах для умалишенных множится число мнимых Рудольфов (и Марий, конечно), а Рудольф подлинный, покоящийся в склепе церкви капуцинов, превращается в туристскую достопримечательность, премьер-министр и придворная канцелярия (то есть наиболее надежные и верные служащие) по личному (и наверняка тайному) распоряжению императора берутся за дело, чтобы упорным и кропотливым трудом вытравить Майерлинг из истории правления Франца Иосифа I. Император не желает вспоминать — или хочет, чтобы только он один и помнил, — о своем недостойном сыне.

Граф Тааффе и его подчиненные проделали почти безупречную работу, правда, с помощью самой истории, неожиданной и непредвиденной: время великодушно (в духе воли покойного императора) исправило кое-какие мелкие упущения и уничтожило (в силу своей природы) даже то, что рьяные чиновники забыли изъять из документов. И не окажись барон Краус человеком столь осторожным, старательным, педантичным и организованным, не предусмотри он (по принципу "лучше заранее бояться, чем потом враз напугаться"), что головоломка с исчезновением барышни Вечера может и для него обернуться неприятностями, — не сделал бы подробнейших записей, спрятанных им не в официальном, а в куда более секретном архиве (на всякий случай — а поскольку таковой не представился, то архив отыщется лишь в 1955 году в Берлине; именно в Берлине!); далее, если бы граф Хойос и баронесса Вечера не испытывали потребность оправдаться перед лицом определенных молчаливых (?) обвинений и если бы графиню Лариш на протяжении ее долгой жизни и глубокой старости не стесняли столь унизительные для княжеского отпрыска финансовые затруднения (что понятным образом подстрекнуло в ней жажду мести и развязало ее длинный и злобный язык), — тогда история эта бесследно канула бы 8 вечность, и, выражаясь поэтически, лишь призрачный огонек мифа тусклым, затухающим светом озарял бы монастырь в Майерлинге. Это, однако, ничуть не уменьшает заслуг так называемой тайной комиссии: все, до чего она могла добраться, было уничтожено, и как будто бы окончательно и бесповоротно. Не сохранилось ни одного подлинного документа или чего-либо такого, что можно было бы счесть доказательством (той или иной истины о происшедшем). Даже предметы обстановки в Майерлинге и апартаментах наследника в Бурге были устранены: снабженные инвентарными номерами столы, стулья, шкафы и кровати разошлись по посольствам монархии в Риме, Белграде, Санкт-Петербурге. Клочок обоев размером с ладонь, оторванный со стены одним из каменщиков во время перестройки замка под монастырь, обрел ценность чуть ли не вещественного доказательства — конечно, если допустить, что вся эта невероятная история б действительности случилась. Кстати сказать, потомки того каменщика хранят бумажный клочок как реликвию.

Миф все еще не утратил своей силы.

*

Исторический гротеск продолжается.

Второго февраля, на рассвете, придворный телеграфист Шульдес проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо; Алоиз Цвергер, управляющий майерлингским замком, поднял его с такими словами: «"Сюда пожаловал доктор Манагетта из баденского округа и просит вас зайти в канцелярию". Молодой чиновник сидел в окружении полицейских за письменным столом, на котором рядом с подсвечником лежал огромный кавалерийский револьвер. Доктор Манагетта протянул мне заранее заготовленную подписку, — пишет Шульдес в мемуарах, обнаруженных после его смерти, — в которой значилось, что я, как и все остальные участники майерлингской истории, письменно обязуюсь молчать о событиях последних дней, хранить тайну до самой смерти и по мере возможности успокаивать взбудораженное общественное мнение. Вся сцена выглядела весьма театрально, однако же по лицам господ было видно, что для них дело сие — смертельной важности».

Можно предположить, что это было первое мероприятие "комиссии по уничтожению следов" (а возможно, ее вообще не существовало), которая свою работу и впрямь расценивала как задание "смертельной важности". Следующим ее шагом было прекращение следствия, автоматически начатого придворной канцелярией: отложили, а затем и вообще отменили допросы (к примеру, никто и никогда не опросил высокопоставленных свидетелей и участников), свидетелям не устроили очной ставки (хотя противоречивых данных было больше чем достаточно) и показания их не сопоставили, а между тем даже был назначен час, когда всем надлежало явиться в придворную канцелярию, но в последний момент явка была отменена. Потому-то и испытывал граф Хойос потребность изложить свои впечатления на бумаге. Мемуары его лишь после распада империи обнаружились в архиве, куда граф сдал их на хранение. "Комиссия", судя по всему, не подозревала об их существовании, иначе вряд ли обошла бы своим вниманием.

Были не только изъяты прощальные письма (вкупе со всей частной корреспонденцией Рудольфа, каковую готовы были даже приобрести за деньги, если не оказывалось иной возможности заполучить ее), и не только удалены из архива министерства иностранных дел загадочные телеграммы графа Каройи (или в их исчезновении повинна рассеянность истории?), и не только протокол вскрытия вместе со всеми материалами следствия стал закрытой документацией министерства внутренних дел, не только все содержимое письменного стола Рудольфа в Бурге было присоединено к прочим "засекреченным" документам (та часть, что не была сожжена: Damenbriefe, interessante Briefe[31]), но и донесения, протоколы (пожалуй, так никогда и не сданные в архив) следственной комиссии, поспешно высланной тогда в Майерлинг придворной канцелярией, да и револьвер тоже. Наконец, от внимания графа Тааффе (?) не ускользнула даже книга рецептов придворной аптеки: в ней недостает определенных страниц, касающихся Рудольфа, а на листах, ловко вклеенных (скорее всего) взамен изъятых, фигурируют иные лекарства, применяемые при банальных легких недомоганиях и невинных, ничем не примечательных лечебных курсах. Уж не следы ли лечения "Kavalierskrankheit" (вульгарно выражаясь: половой болезни) были уничтожены длинными руками премьер-министра и министра внутренних дел? Или, может, предполагалось утаить катастрофический рост содержания морфия в каплях, первоначально применяемых как средство против кашля? (Тогда, значит, все же правда, что?..)

К австрийскому министру внутренних дел, иными словами, к премьер-министру графу Тааффе, совмещавшему обе эти должности, неизбежно ведут последние известные или во многих случаях лишь предполагаемые, умозрительные следы всех письменных материалов, которые касались личной жизни наследника и его смерти от любви и которые в глазах венценосного родителя представлялись позорными и опасными для государства (ненароком обретшими политический смысл). Граф Тааффе забрал к себе всю эту кипу бумаг (наверняка по поручению императора, а то и из его собственных рук) и в 1893 году, когда его правительство наконец-то пало (чему бедняга Рудольф мог порадоваться лишь с того света), прихватил эти документы с собой в Чехию, куда он удалился на покой в свой замок. Естественно — то есть в силу природы самого дела, — нельзя знать точно (можно лишь догадываться), какие документы получил бывший премьер-министр на сохранение — вероятно, опять-таки по воле императора, который тогда (по опыту долгих лет правления) уже мог предвидеть, что рано или поздно откроется любой, даже самый секретный архив, а потому (весьма предусмотрительно, как выяснилось неполных двадцать пять лет спустя) считал, что свидетельства семейного позора окажутся в большей безопасности в секретном сейфе замка в Эллишау (ныне Нальжовске Горы), если, конечно, граф действительно хранил досье Франца Иосифа в сейфе, а не в каком-нибудь ином, более тайном и недоступном месте. Итак, неясно, что находилось в папке или в пакете, известно лишь одно: что эти документы (прощальные письма, протоколы и т. п., которые должны были существовать) не удалось обнаружить в 1918 году, когда семейный архив Габсбургов действительно открылся и в нем пытались — наряду с прочими навеки погребенными тайнами — найти ключ и к майерлингской загадке.

Наша история, однако, на этом не кончена.

Ведь майерлингская загадка, хотя с падением габсбургского дома из нее и выветрился весь политический душок, по-прежнему продолжала волновать мир, а значит, стоила денег. Американский газетный магнат Рендолф Херст в 1929 году (когда были еще живы многие из участников истории) предложил двести тысяч долларов тогдашнему графу Тааффе, внуку бывшего премьер-министра. Однако даже эта астрономическая сумма не поколебала стойкости графа. Он свято хранил тайну (но был ли ее обладателем?), доверенную его деду Францем Иосифом.

Хотя от тайны к тому времени (даже если документы еще и существовали, что, как увидим, весьма сомнительно) не так уж много и осталось, директор венского архива Оскар Митис даже после тщательной в нем уборки премьер-министра обнаружил достаточно материалов, проливавших свет на историю самоубийства Рудольфа. К тому же несколькими годами раньше сын графа Тааффе дал согласив на публикацию среди материалов бывшего премьер-министра тех документов из легендарного наследия, содержание которых и без того стало известно благодаря другим источникам (речь идет о полицейских протоколах). Однако в предисловии проскальзывает упоминание о каких-то остальных документах, с которыми редактор издания не имел возможности ознакомиться. Это вновь распалило фантазию, хотя теперь уже в основном фантазию газетчиков. Таким образом и возникает предложение Херста.

Но не только концерну Херста хочется докопаться до майерлингской загадки. Вскоре после аншлюса 1938 года в институте патологии при венском университете появляется высокий эсэсовский чин, некто Фицтум, велит отыскать в подвале протокол вскрытия тела Рудольфа — документ, который в полном объеме никогда не был предан гласности и о существовании которого все уже давным-давно позабыли (должно быть, даже граф Тааффе в свое время), и без малейшего объяснения увозит с собой в Берлин. (В Берлин!) К чему бы это? — задумываешься невольно. Однако нет иного объяснения, кроме наиболее простого и лежащего на поверхности: миф занимал и Гиммлера. (Но почему?) Кстати сказать, тот же Фицтум в 1941 году, после смерти графини Лариш-Валлерзее появляется в аугсбургской богадельне, где престарелая дама доживала свои последние годы, и конфискует у наследника (санитара, ухаживавшего за графиней) рукопись "подлинных" мемуаров Лариш, которые та завещала издать после своей смерти, — пожалуй (как можно судить по обстоятельствам), в них она наконец-то написала правду. Итак, Фицтум увез с собой рукопись в Берлин. Но какая же это могла быть великая тайна, если графиня хранила ее до самой смерти и если даже СС наложило на нее лапу? Словно бы по прошествии пятидесяти лет столь уж важна была разница между правдой и легендой — о смерти давно истлевшего кронпринца и давно истлевшей империи!

Надо ли говорить о том, что и протокол вскрытия, и ''подлинные" мемуары графини Лариш исчезли без следа? Возможно, сгорели под руинами Берлина?

Давайте констатируем: история работает. Производит уборку.

Впрочем, отнюдь не исключено, что последний из графов Тааффе, внук премьер-министра, отверг с таким аристократическим презрением доллары Херста всего лишь потому, что не мог предоставить покупной товар. Ведь после смерти его отца — по рассказам верных слуг — был обыскан весь замок от подвала до чердака, но "досье Рудольфа" так и не обнаружили. Куда же оно подевалось? В 1926 году в библиотеке замка случился пожар. Может, документы сгорели при пожаре? Но возможно, сын премьер-министра, скончавшийся в 1928 году, сказал правду, будто бы папку (после того как часть документов была им опубликована) сдал на хранение в ватиканский архив. Возможно также (поскольку и такое он якобы утверждал), что еще в 1919 году, когда возникло опасение, как бы не распахнулись двери и домашнего архива Тааффе, он сам сжег всю пачку, чтобы она не попала в посторонние руки, но прежде дал документы на ночь для прочтения своей племяннице Зое Вассилко-Серецкой, которая в 1955 году ни с того ни с сего заявилась в венский архив продиктовать в протокол свои, к сожалению, слегка ущербные воспоминания.

Разумеется, весьма проблематично, сказал ли второй граф Тааффе своей племяннице правду или хотел лишь сбить со следа шныряющих вокруг охотничьих псов: ведь определенные бумаги, которые могли находиться только в том досье (если не существовало или не существует другое, еще более "подлинное"), тремя годами позже опубликовал профессор пражского университета Шкедл, причем по поручению самого графа. Но не исключено, что и Тааффе уже не располагал упоминаемыми бумагами, а в таком случае графиня Вассилко-Серецкая надиктовала в протокол сущую несуразицу; позднейший "майерлинголог" Фриц Юдтман установил, что после смерти премьер-министра в 1895 году его вдова передала две большие пачки бумаг (в запечатанном сундуке) на хранение одному венскому нотариусу, у которого после ее смерти в 1912 году их востребовал обратно вышеупомянутый второй граф Тааффе, их сын. Однако пылившийся на чердаке сундук был обнаружен открытым (вскрытым? разбитым?). По словам нотариуса (вернее, его сына и наследника — ведь время не стоит на месте!), сундук мог разбиться лишь при переезде, еще в 1902 году. Во всяком случае, на 1912 год в нем находились лишь пустые конверты — документов и след простыл. Якобы. Был составлен протокол о недостаче, но следствие учинять не стали и тревожить неприятной новостью восьмидесятидвухлетнего императора также остереглись. Возникает вопрос: кто вытащил бумаги из конвертов (и, конечно же, когда? между 1902 и 1912 годами?), в чьих интересах было скрыть их? Факт остается фактом: ни один из этих документов никогда не был опубликован, а значит, с газетчиков подозрение снимается. Остается одно объяснение: похищение документов совершил тот (или те), кого лично касалось их содержание. (Неужели Рудольфа все-таки убили? В этом и заключалась тщательно охраняемая тайна? И убийство, как поговаривали, было делом рук германской секретной службы?) Но ведь пропавшие документы касались лично и самого премьер-министра в отставке! И разве нельзя предположить, что, скажем, на смертном одре (как поступают герои романов) он сказал своей супруге… Словом, можно допустить, что важные (важнейшие) документы сроду не находились в том взломанном (?) или разбитом при переезде (?) сундуке, а… А где же?

Скажем, в архиве графов Тааффе?

Но где он, этот архив?

Продолжается захватывающая история документов, более богатая приключениями, нежели роман незадачливых Рудольфа и Марии, длившийся в общей сложности неполных три месяца.

Чтоб вы знали: семейный архив Тааффе находится теперь в Ирландии, куда его прихватил с собою наследник Тааффе (внук), когда его семейство, ведомое поразительным историческим чутьем, в 1937 году продало чешское имение и возвратилось на землю своих предков, покинутую ими 250 лет назад. Последний Тааффе умер в 1967 году. Вышеупомянутый неутомимый "майерлинголог" Фриц Юдтман еще переписывался с ним, но ничего нового не узнал; граф сослался на то, что его отец (находясь при смерти?) взял с него клятву не отвечать ни на какие вопросы, связанные с Майерлингом.

Со смертью Эдуарда Карла Ричарда Тааффе род этот прекратил существование. После его кончины выяснилось, что архив, упакованный в ящики, так и лежит в подвале, как его вывезли из Чехословакии в 1937 году. Теперь лишь безразличие стережет тайну — если есть что стеречь. Пока кто-нибудь не поленится вскрыть ящики.

Конец?

Пока еще нет.

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ

В апреле 1945 года война подступила к Вене и здесь на какое-то время застопорилась. Тяжелых боев не велось, хотя майерлингский монастырь кармелиток (монахинь нацисты выселили оттуда еще в 1940 году) был заполнен ранеными, а в само здание попало множество артиллерийских снарядов. В окрестностях Алланда три недели длились сражения, в ходе которых и Хайлигенкройц не раз переходил из рук в руки. Видимо, церковная колокольня нужна была как наблюдательный пункт.

(Упомянем лишь мимоходом, поскольку более полувека спустя и двумя мировыми войнами позже обстоятельство это имеет уже мало общего с "майерлингской трагедией": в эти дни и в каких-то пятидесяти-шестидесяти километрах от Майерлинга, в Русовцах под Братиславой умирает госпожа Лоняи, то бишь Стефания, вдова наследника Рудольфа.)

Когда артиллерийская канонада громыхала уже в отдалении, а пехота еще не подоспела, кладбищенский сторож оказался первым, кто пробрался обратно на маленькое сельское кладбище — огражденное стеною, тенистое, поросшее плющом, чуть поодаль от огромного монастырского комплекса и в стороне от шоссе. Маленькая часовенка в неоготическом стиле, воздвигнутая баронессой Вечера над могилой дочери, явно использовалась в качестве полевой кухни; между могил валялись пустые ящики из-под снарядов, разрытая орудийными колесами, но уже подсыхающая грязь, и повсюду — весенняя, солнечная тишина, какая бывает только по воскресеньям. Сторож (должно быть, по пути к сараю с инструментами) заметил, что каменная плита над усыпальницей Марии сдвинута. Он остановился, заглянул в склеп: крышка металлического гроба вскрыта и валяется на бетонном полу, в лужах дождевой воды, а рядом — его выщербленная мотыга. И вокруг рассыпаны кости.

Сторож рассказал об этом в 1959 году, когда последний потомок рода Балтацци привел гробницу в по рядок и приварил крышку гроба, а тем весенним днем 1945 года он с помощью кого-то из соседей лишь собрал разбросанные останки Марии, сложил в гроб и накрыл крышкой (хорошо, что хоть на это достало у них сочувствия, набожности и силы). Кроме обрывков одежды сторож в гробе ничего не обнаружил (поскольку ткань, как видно, сохраняется лучше своего носителя). Мародеры (появление которых подтверждает, что истории свойственно чувство стиля — ведь она осталась верна жестокой романтике предшествовавших событий) наверняка были разочарованы. Должно быть, когда дороги войны привели их в это место и на кресте они прочли имя Марии фон Вечера, им вспомнились интригующие рассказы, услышанные в детстве: ну как же, императорская фаворитка, пышные похороны, на умершей, наверное, полным-полно драгоценностей. По прошествии пятидесяти шести лет и со сменой нескольких поколений крупицы истины и вовсе теряются. Тускнеющий отблеск императорской роскоши и давней легенды приманили осквернителей праха. Это была последняя вспышка мифа.

Но мы-то с вами знаем, читатель, что с Марией Вечера в могилу не положили ничего, разве что разгадку "майерлингской тайны". Ее череп был (или мог бы быть) последним и решающим "вещественным доказательством" и помог бы ответить на ряд вопросов: почему покончил с собой принц Рудольф? Что явилось причиной смерти Марии — точно ли пуля, выпущенная из револьвера ее возлюбленного? В 1959 году, когда гроб был вскрыт снова, там обнаружили череп Марии Вечера в таком виде, как положил его туда в 1945-м кладбищенский сторож: на виске пробоина и "отсутствие значительной части височной кости" (как было указано в протоколе, составленном позднее, по памяти), но справа или слева — тут мнения свидетелей разошлись так же, как и в датировке пробоины с подозрительно острыми краями. Кто знает, образовалась ли она в 1889 году или в 1945, когда разочарованные (и наверняка обозленные) грабители выбросили кости на бетонный пол склепа. Недостающая часть черепа так и не была обнаружена, что, впрочем, ничего не доказывает.

Время — или, если угодно, история — провело идеальную работу. "Майерлингской трагедии" словно никогда не существовало. Время не только стерло с лица земли ее виновницу империю, без которой кости красавицы Марии ничем не отличаются от останков безвестной египетской рабыни, вывороченных черпаком экскаватора из песков Нубийской пустыни, но и сами эти кости перемололо.

*

На сей раз конец.

Т. Исламов

ЭПИЛОГ ТРЕТИЙ, И ПОСЛЕДНИЙ

Эрцгерцог Рудольф Габсбург был одним из последних престолонаследников дома Габсбургов, правившего Австрией без малого семь столетий. Временами власть этой стариннейшей европейской династии распространялась на полмира. Так, на рубеже XVI века овладев испанской короной, она стала заправлять и обширными территориями Южной и Центральной Америки. С 1273 по 1804 г., с небольшими перерывами, Габсбурги носили эфемерный титул императоров эфемерной "Священной Римской империи германской нации". Прочным же ядром Габсбургской империи, границы которой в XIX в. простирались от снежных альпийских вершин до Карпатского хребта, от Триеста и Иннсбрука на западе до Кракова, Львова, Черновиц на востоке, всегда являлись так называемые наследственные владения (примерно совпадающие с территорией нынешней Австрии) вместе с присоединенными к ним в 1526 г. землями Чешской короны. В том же 1526 г. Габсбурги овладели короной "Святого Иштвана", но обосноваться в королевстве Венгрия им удалось лишь в начале XVIII в., после изгнания османских турок и подавления венгерского восстания под руководством легендарного трансильванского князя Ференца Ракоци II.

XIX век — век паровой машины и железных дорог, буржуазных революций и национально-освободительных движений — принес династии великие невзгоды и тяжкие разочарования. Чтобы спасти трон и империю, юному Францу Иосифу, только что вступившему на престол, пришлось в революционном 1848 г. униженно молить о помощи против собственных же подданных своего венценосного брата Николая I Романова. Подавить венгерскую революцию Австрии удалось благодаря интервенции двухсоттысячной армии царского фельдмаршала Паскевича. Габсбурги вновь воспрянули духом, но, чтобы удержать позиции великой европейской державы, были вынуждены пойти на существенные уступки и серьезные жертвы в пользу той же Венгрии, ставшей в империи почти что равноправным партнером Австрии; австро-венгерское соглашение от 1867 г. вызвало к жизни оригинальнейшее образование, состоявшее из двух формально самостоятельных государств с двумя центрами в Вене и Будапеште, — образование, именуемое дуалистической Австро-Венгерской монархией. За династией, в последний раз в своей многовековой истории сумевшей приспособиться к изменившимся обстоятельствам, сохранилось общее руководство внешней политикой и военными делами. Достигнутая таким образом стабилизация, приостановившая на некоторое время упадок монархии, оказалась, однако, непрочной, а австро-венгерское равновесие — неустойчивым. Семена будущих бурь, межнациональных конфликтов и раздоров внутри самих господствующих классов были заложены уже в самой дуалистической компромиссной системе. Дуализм, не удовлетворив ни одну из двух сторон, получивших от него наибольшие преимущества и выгоды, в то же время вызвал негодование и открытое возмущение угнетенных народов, в особенности чехов и югославян. Последние к тому же выказывали все большее тяготение к независимому соседнему государству — Сербии, за которой уже тогда прочно закрепилось прозвище "югославянского Пьемонта" по ассоциации с Пьемонтом апеннинским, вокруг которого произошло объединение Италии. Далеко не блестяще складывалась и внешнеполитическая ситуация. Акции монархии невысоко ценились в Лондоне, Париже, Риме. С Санкт-Петербургом отношения были безнадежно испорчены из-за ожесточенного соперничества за преобладание на Балканах. Единственным, в сущности, союзником являлась Германская империя — союзником, однако, далеко не бескорыстным, стремившимся подчинить дунайскую монархию своим экономическим и политическим интересам.

В 80-х гг. прошлого века, когда разворачивались события, описанные в интересном историческом романе Иштвана Барта, стали появляться первые признаки кризиса дуалистической системы, первые сбои в функционировании ее с трудом налаженного механизма: в 1887 г. на грани провала оказались переговоры о заключении между Австрией и Венгрией очередного десятилетнего соглашения по экономическим, таможенно-тарифным вопросам.

Вместе с упадком империи, приближавшейся к последнему этапу отведенного ей историей пути, клонилась к закату и звезда династии. Не станем искать признаки дегенерации в морально-психическом облике и внешности отдельных представителей Габсбургов, чем увлекались еще средневековые хронисты. Непреложный, однако, факт истории: в течение всего XIX века, удивительно богатого талантами и выдающимися государственными деятелями, австрийский дом не дал ни одной достойной внимания исторической личности. Император-король Франц Иосиф, просидевший на троне без малого семь десятилетий (1848–1916), по единодушному признанию современников, историков и собственных его биографов, был ничем не примечательной, серой, заурядной личностью; высшую государственную мудрость он видел в том, чтобы поддерживать привычный уклад жизни — не только собственной, двора, но и общества, народа, государства и всего окружающего мира.

Уже одно это обстоятельство порождало надежду — у одних, у других, наоборот, опасение, — что преемник окажется иным, склонным к реформам и переменам. Это предварительное замечание представляется необходимым для того, чтобы хотя бы приблизительно понять и ощутить ту особую атмосферу, которая сложилась вокруг наследника престола как при жизни его, так и после смерти.

Кронпринц Рудольф Габсбург, единственный сын Франца Иосифа и императрицы-королевы Елизаветы, урожденной баварской принцессы, вырос в пору недолговечного расцвета австрийского либерализма, когда умеренное свободомыслие и жажда перемен, стимулируемые индустриально-экономическим бумом 1860-х гг., проникали даже в аристократические салоны Вены, находя отзвук в охраняемых строжайшим ритуалом покоях императорской резиденции — Хофбурга. Определяющее воздействие но формирование личности и мироощущение юноши оказал, по-видимому, все же образ знаменитого предка — Иосифа II, выдающегося представителя "просвещенного абсолютизма", последнего крупного государственного деятеля австрийского дома, осуществившего значительные преобразовании по всех сферах экономики и общественной жизни.

Эрцгерцог Рудольф в 1881 г. направил своему отцу "Меморандум о политической ситуации", в котором предложил переориентировать внешнеполитический курс — отказавшись от союза с "милитаристской Германией" — на Францию, осуществить далеко идущую земельную реформу, повысить налоги на крупное землевладение, предоставить больше прав и свобод славянским народам Австрии. Любопытно, что за сто лет до этого с проектом реформ, точно так же озаглавленным "Меморандум…", к своей матери императрице Марии Терезии обращался Иосиф II, идеал Рудольфа. Так случилось, что, несмотря на отсутствие достаточно полных и достоверных сведений, уже при жизни Рудольфа в общественном мнении сложился некий образ престолонаследника — реформатора, либерала, противника союза с кайзеровской Германией, симпатизирующего, как и его мать Елизавета, Венгрии и венгерским национальным устремлениям, направленным к ослаблению уз, связывающих ее с Австрией. О нем судят и строят догадки и сегодня, спустя сто лет после описываемых событий, — и не только потому, что наш герой, отстраненный от государственных дел, не успел проявить себя на деле, но и из-за отсутствия необходимых документов. Так, через четыре месяца после трагедии в Майерлинге из архива австро-венгерского министерства иностранных дел бесследно исчезло знаменитое досье № 25, содержавшее секретные документы, связанные с проведением через венгерский парламент Законопроекта о национальной обороне, а также материалы относительно последней встречи кронпринца в январе 1889 г. с венгерским политическим деятелем графом Иштваном Каройи, через которого он поддерживал связь с венгерской оппозицией.

Завеса неизвестности, окружавшая при жизни самого Рудолфа и его общественно-политическую деятельность, усугубленная необычайно таинственными, до сегодняшнего дня не до конца выясненными обстоятельствами его смерти, породила множество диаметрально противоположных порой версий не только о трагедии, разыгравшейся в охотничьем замке Майерлинг в ночь на 30 января 1889 г., но и в целом о принце Рудольфе как человеке и политике, включая его политические взгляды и представления об Австро-Венгерской монархии, ее внутреннем и международном положении, о перспективах и видах на будущее. Обо всем этом увлекательно повествует нам Иштван Барт.

Что же касается ставшей уже традиционной дилеммы "убийство — самоубийство", то наиболее распространенной в исторической литературе версией продолжает оставаться последняя. Новейшее, самое свежее тому подтверждение — увидевшая в этом году свет работа "Покушение на королеву Елизавету", принадлежащая перу профессора Эмиля Нидерхаузера, члена-корреспондента Венгерской академии наук, соотечественника Иштвана Барта и известного автора крупной монографии "Габсбурги". В своей работе, посвященной убийству в Женеве императрицы Елизаветы, матери эрцгерцога Рудольфа, Нидерхаузер пишет категорически и убежденно: "30 января 1889 г. Рудольф… застрелил юную свою подругу Марию Вечера, а затем покончил с собой".

Вывод подтверждается заслуживающими доверия исследованиями австрийских ученых Бригитты Хаманн и Фридриха Хеера, а также американской исследовательницы Дороти Макгиген. Последняя в своей монографии "Семья Габсбургов", несколько преувеличивая историческое значение и последствия ухода Рудольфа из жизни, пишет: "В известном смысле ночь 30 января 1889 г. была началом конца империи". В действительности распад Австро-Венгерской монархии, последовавший в конце октября — начале ноября 1918 г., явился результатом развития внутренних и международных процессов, и прежде всего — всемирно-исторического процесса, начало которому положила революция в России. Несомненно, однако, что события в Майерлинге — это красноречивый эпизод в цепи событий, приведших династию и империю к неминуемо ожидавшему их краху.

Созданная на материале "майерлингской трагедии", книга известного венгерского литератора Иштвана Барта представляет собой, несмотря на подзаголовок "Любовный роман", изложение в художественной форме подлинных исторических событий. Она написана на основе тщательного изучения обширной литературы на данную тему, свидетельств современников и непосредственных очевидцев с привлечением большого круга источников, документов, материалов прессы, мемуаров, обильно и уместно цитируемых. И потому произведение это имеет познавательную ценность.

Автор обнаружил незаурядное дарование не только историка-исследователя, но и следователя-криминалиста. В результате книга, по жанру представляющая собой своеобразный исторический роман-эссе, читается с захватывающим интересом от первой страницы до последней.

Примечания

1

Ополчение 1-го разряда (нем.).

2

Эрцгерцог Иосиф Габсбург (1776–1847); в течение пятидесяти лет был в Венгрии наместником короля.

3

Связь (франц.).

4

Павел Разга (1798–1849) в период национально-освободительной революции 1848–1849 гг. страстными проповедями вдохновлял повстанцев на борьбу.

5

Окраинная часть Константинополя, обнесенная стенами.

6

Артур Шницлер (1862–1931) — австрийский драматург и прозаик.

7

До востребования (франц.).

8

Из перечня знаменитых "чудес" XVIII в.

9

То есть после 1867 г., когда по австро-венгерскому соглашению Венгрия стала одной из составных частей дуалистической монархии — Австро-Венгрии.

10

В честь Иштвана Святого (ок. 970—1038) — первого венгерского короля. 21 августа — день св. Иштвана — считается в Венгрии днем основания национального государства.

11

В общем и целом (лат.).

12

Основным требованием венгерской оппозиции было предоставление большей самостоятельности венгерской армии.

13

Иштван Каройи (1845–1907) — венгерский общественный деятель, представитель оппозиции в венгерском парламенте.

14

Кальман Миксат (1847–1910) — известный венгерский писатель-реалист.

15

Кальман Тали (1839–1909) — историк, поэт, политический деятель, депутат парламента от Независимой партии.

16

Йожеф Йоахим (1831–1907) — известный скрипач и педагог.

17

Мор Йокаи (1825–1904) — известный венгерский писатель-романист.

18

Образ, облик, портрет (англ.).

19

Шёнерер Георг (1842–1921) — австрийский политический деятель, один из основателей пангерманского движения в Австрии.

20

Составная картинка-головоломка (англ.).

21

По соглашению 1867 года Венгрия стала одной из составных частей дуалистической монархии — Австро-Венгрии.

22

Пожилая наставница молодой девушки (франц.).

23

Bratfisch — жареная рыба (нем.).

24

Дюла Круди (1878–1933) — выдающийся представитель венгерской прозы.

25

"Окружают нас…" и "Помилуй…" (лат.) — начальные слова католических заупокойных песнопений.

26

Матяш (1443–1490) — венгерский король, проводивший политику централизации страны.

27

Известная цитата из стихотворения "Призыв" Михая Вёрёшмарти (1800–1855).

28

Секеи (секлеры) — этнографическая группа венгров в Трансильвании.

29

Гиньоль (франц.) — пьеса, спектакль, построенные на изображении злодейств, избиений, пыток и т. п.

30

Имеется в виду Лайош Кошут (1802–1894), в 1848–1849 гг. возглавивший борьбу венгерского народа за независимость; после подавления революции эмигрировал.

31

Письма от женщин, интересные письма (нем.).

Content

BART ISTVAN
A boldogtalan sorsu Rudolf tronorokos
«Szerelmi regeny»
BUDAPEST, 1984
ИШТВАН БАРТ
Незадачливая судьба кронпринца Рудольфа
«Любовный роман»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ЭПИЛОГ ПЕРВЫЙ

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ

Т. Исламов ЭПИЛОГ ТРЕТИЙ, И ПОСЛЕДНИЙ

Примечания