Вероника Мелан

Игра реальностей

Дрейк

Глава 1

Если чудеса по какой-то причине не происходят в вашей жизни, не спешите утверждать, что их не существует. И что именно приводит к их появлению порой навсегда остается загадкой. Бывает, одни события меняют жизнь к лучшему, а другие — наоборот. Но что на самом деле скрывается за понятиями «хорошо» или «плохо», мы — люди — не всегда имеем возможность оценить наверняка. И только время, лишь оно одно, расставит все по своим местам, разложит по полочкам и когда-нибудь приоткроет ширму, чтобы поведать нам незыблемую истину.

Осень за окном, балуясь с прохожими, разбрасывалась золотыми листиками. А в кабинете на третьем этаже, где располагался офис бюро переводов «Сократ», было тихо. Кондиционеры умолкли еще в конце лета, когда жара спала. И теперь единственными и привычными звуками, разносившимися по кабинету, были щелканье клавиатурных клавиш, монотонное гудение системных блоков и еще иногда позвякивание стаканов о поверхность столов.

Чай здесь любили. Чаще всего со сладостями.

— Динка, ты закончила свою переводить? — прошептала Лена, выкинула обертку от сникерса в мусорное ведро и сняла наушники, в которых проводила большую часть дня.

— Нет еще, — я покачала головой, глядя в экран, где передо мной вырисовывались ровные строчки англоязычной инструкции от плазменного телевизора, кропотливо переведенной мной на родной русский. — Не до конца. Пару абзацев осталось.

— Хорошо тебе. А моя только на середине, — озорная блондинка Лена была, как и я, специалистом по переводу с английского языка. И сегодня маялась над описанием не то утюга, не то нового электрочайника.

Заказчиком и ее, и моей работы выступал крупный магазин бытовой электроники, которому срочно приспичило выпустить на рынок новую продукцию, а без русскоязычных инструкций делать это было не положено. И из-за спешки срок на исполнение нам выделили совсем небольшой: всего три дня. И за эти три дня нужно было закончить с переводами для трех новых холодильников, двух DVD-плееров, нескольких пылесосов и миксера. Остальное было завершено.

Улыбчивая обычно Лена посмотрела на свое творение в мониторе и скуксилась.

— Столько еще делать, а скоро уже шесть. Домой хочется! — но через секунду ее брови разгладились, и со словами «дорогу осилит идущий» она вновь ринулась уравнивать языковые различия народностей нашей планеты.

Я тоже скосила глаза в угол экрана. Точно, скоро шесть. А потом домой. На теплое осеннее солнце, на гудящие людьми дорожки, на пахнущие опавшими листьями улицы города. И если повезет, и дома будет тихо, то можно будет почитать специально прибереженную для такого случая книгу о воплощении желаний в жизнь. Почему-то эта тематика в последний год стала для меня особенно любима. А еще все то, что касалось позитивного мышления, да и вообще любого улучшения качества собственного внутреннего мира.

Допив остатки кофе с печеньем, я попыталась сосредоточиться на тексте в экране монитора, перечитывая все с самого начала и до конца. Осталось-то всего ничего: правила хранения и утилизация использованного продукта. Справимся.

Но не успела я напечатать и символа, как стеклянная дверь офиса распахнулась, и в кабинет вплыла Татьяна.

Ну, что за невезуха?

О Татьяне стоило сказать отдельно. Красивая, несомненно. Брюнетка с длинными черными, как вороное крыло, волосами до пояса. Стройная и неизменно модная. Макияж всегда выглядел так, будто был наложен десять минут назад. И все бы хорошо, если бы не одна особенность нашей коллеги: дама эта была исключительно вредна на язык. И никто не знал почему. Казалось бы, такая красота — живи и радуйся. Но Таня была заносчивой и дерзкой, а порой и просто злой. Но хорошим специалистом по немецкому. Потому и держалась на своем месте крепко.

Стоило ей войти в комнату, как среди девчонок, которых было пятеро, не включая Валентину Олеговну, — заведующую и администратора — прокатился едва слышный тяжелый вздох.

— Все привезла, вот документы! — Татьяна хлопнула на стол администраторши какую-то папку с бумагами. — Теперь вы точно едете!

Та оторвалась от пролистывания женского журнала, которые любила почитывать в «свободное» время, и радостно воззрилась на вплывшую и враз перевернувшую всю атмосферу офиса Татьяну.

— Ой, как хорошо, Танечка! Гладко все прошло? Денег хватило на оплату путевки? Когда они мне будут теперь из агентства звонить по поводу билетов?

Сорокадевятилетняя Валентина Олеговна всерьез восторгалась перспективой надвигающегося отпуска, который планировала провести в египетском Шарм-Эль-Шейхе. Поэтому оплатила размещение в пятизвездочном отеле на целых две недели, намереваясь качественно прогреть раскормленное тело на желтых песках Красного моря.

— Конечно, Валентина Олеговна. Всего хватило. А звонить вам будут через два дня, — победоносно улыбнулась Таня, утопая в деловитой радости от успешно выполненного поручения.

Их разговоры отвлекали. И не только меня: Лена строила мне страшные рожи со своего конца стола, а Оксана и Ира о чем-то перешептывались. Одна только Юля сидела с отрешенным выражением лица, будто никакие беды мира не могли оторвать ее от излюбленного французского. Вот где выдержка.

Татьяна, по каким-то одной ей известным причинам, считала себя второй по важности и значимости персоной после заведующей, а посему любила отпускать неуместные комментарии, которые с легкой руки директора и администратора спускались ей с рук, но неизменно раздражали других сотрудниц.

— Леночка! Неужели уже закончила все? И инструкцию, и сникерсы? И даже с Бернардиной не поделилась?

Шпилька была в мой адрес. Я получила имя Бернарда в подарок от мамы, любящей все французское еще с тех времен, когда оное было совершенно недоступно советским женщинам. И с того самого дня, как Татьяна впервые услышала его, за ней так и повелось язвительно по-королевски называть меня Бернардиной. Но она была далеко не первой и не последней. Для друзей я давным-давно стала просто Диной или Динкой, что меня нисколько не раздражало. Все равно «Бернарда» не сокращалась ни во что другое удобоваримое.

Лена в ответ только поморщилась и тут же натянула наушники, чтобы не продолжать дискуссию. Всем была известна моя тяга к сладкому, но остальные девочки никогда на эту тему не язвили. Кроме, конечно же, Тани, которой казалось, что если человек весом вышел за пределы в шестьдесят килограмм, то топтать землю родной страны права не имеет. Тем более так близко к ней — королеве красоты. А оттого шпильки и подколки в мой адрес сыпались бесконечным потоком. От завуалированных до самых что ни на есть открытых и обидных.

Но я не любила грубить в ответ. Да, слабости за мной водились. Но толстой я не выглядела. Разве что чуть упитанной. А в остальном была так совсем даже ничего: волосы густые русые, глаза серо-синие, большие и с пушистыми ресницами. Нос прямой, рот симпатичный, овал лица, если бы не лишние килограммы, тоже, наверное, был бы красивым. Но каким именно, я почти забыла. Потому что стройной себя не помнила. Даже на детских фотографиях.

— А чего бы тебе, Диночка, не взять и тоже в Египет не съездить? Арабы-то не особо разборчивые. Всех любят.

А вот это уже было о том, что ухажеры за мной на работу не приходили. В свои двадцать шесть я уже как-то позабыла, что такое свидания. Может быть потому, что смотрели на меня не так активно, как на молодых да гибких. А, может, потому, что я редко находила даже просто тех мужчин, с кем интересно было поговорить, не говоря уже о большем.

Сама я склонялась ко второму.

Но медленно закипающее раздражение подавила. Сказывалась привычка не растрачивать эмоции впустую на всяких вот Тань и прочие гадости жизни. Спокойствие внутри было дороже. Хоть и давалось не всегда легко.

Неожиданно вступилась Валентина Олеговна:

— Танюша, ты бы села да поработала. А то весь день сегодня на улице проболталась. Считай, шесть уже, а ты даже не начинала.

Таня обиженно поджала губы, но спорить не решилась. Только бросила презрительный взгляд на стоящее рядом со мной пустое блюдце, на котором было печенье, и гордо удалилась к своему столу.

Я еще раз беззлобно подумала, что красивые у нее все-таки ноги: правильной формы, изящные, стройные — просто загляденье. Но сосредотачиваться на этой мысли не стала. Потому как, если сосредотачивалась, то что-то обязательно начинало скрести изнутри. И делалось тоскливо и грустно.

Когда часы в офисе пробили шесть, все с облегчением повставали из-за столов. Только Лена сидела, сосредоточенно печатая, качая головой в такт играющей в наушниках музыке.

Я тронула ее за плечо и улыбнулась.

— До завтра.

— Ага, увидимся.

Попрощавшись с остальными, я сгребла со стула свой плащ, сумку и выскользнула наружу.

А осень радовала.

Казалось бы, ну чему тут радоваться? Замусоренная остановка, ждущие своего автобуса тетки и молодняк, торгующие на углу фруктами не то татарки, не то молдаванки. Желтые листья, летящие с берез, пыльный тротуар, заплеванный окурками и банками из-под колы, сидящая в киосочном окошке равнодушная продавщица, читающая «Мою семью».

А все равно радовала. И кто знает, отчего так.

Обычно, принято радоваться весной, когда воздух только наполняется ароматами надежды на что-то новое и светлое, на перемены к лучшему и пробуждению души.

А у меня и перемен-то никаких. Та же работа, вот уже три года. Мама все еще в Турции, покупает новую одежду, чтобы потом раздать на реализацию в магазины. А дома только отчим, который придя с работы сразу тянется к банке пива и телевизору, чтобы в очередной раз найти то, что можно по десятому кругу обругать в нашей стране. Да еще бабушка, которую давно надо бы проведать.

Подошел троллейбус: старый, потертый, синий, с налепленной рекламой на боках. Я вошла внутрь и села. Мест хватало. Маршрут был далекий — от центра, потому и редко когда перегруженный. Отдала контролерше тринадцать рублей, та недовольно отщипнула билетик, будто от души оторвала, и кинула в руки. Села к себе на персональное, накрытое видавшей виды протертой бархатной тряпкой кресло и тщательно умастилась, будто и не вставать ей на следующей остановке, чтобы обилетить вновь вошедших.

Не став тратить время на созерцание бабушек и дедушек с какими-то скорбными, будто обиженными за неоцененную никем прожитую жизнь, лицами, я отвернулась к окну и ушла в себя, в размышления. О чем бы таком хорошем можно было бы сейчас подумать? Но хорошее, увы, на ум не шло.

Машины, мотоциклы, магазины, рынки, многоэтажные дома… Можно было бы и пешком, да вот сегодня почему-то не хотелось. Царапала где-то изнутри фраза, брошенная Татьяной насчет арабов, которые не слишком разборчивы.

А я вот арабов не любила. И ради секунды ненужного внимания не стала бы платить огромные деньги и лететь в Египет. Или в Турцию. Пусть даже в Эмираты.

Нет, путешествовать я любила. Очень! И вовсю надеялась, что однажды повезет увидеть те места в мире, к которым почему-то тянулась душа. В старинную Европу или куда-нибудь на острова… Красивых мест много — выбирай, если есть возможность.

Я вздохнула.

Но отпуск в этом году я себе позволить не могла. С деньгами было туго, да еще в последнее время бабушка болела часто. А на таблетки уходило много, хоть и не жалко было для родного человека, лишь бы здоровье это приносило.

Только вот отпуск из-за этого все никак не наступал. А поэтому не то что Европы, а даже Египта, как Валентине Олеговне, мне было не видать.

На одной из остановок вошли двое — молодая пара. Сразу же устремились в уголок, прижались друг к другу, будто слиплись, и такое блаженство на лицах! Смотреть на них в упор было неприличным, поэтому я улыбнулась, глядя в окно. От пары шла хорошая энергетика: радостная, свежая, чистая. Наверное, все еще в самом начале. Посмотришь на таких, и будто воздух чище становится. И только некоторые старики, непробиваемые от собственной накопившейся внутри боли за что-то, укоризненно качали головой. Невосприимчивые к чужому счастью.

А мне было приятно. Пусть даже глазком взглянуть на влюбленных. Будто прикоснуться на секунду к чужому волшебству, к чьей-то сказке.

* * *

Кота снова мучили.

Соседская детвора постоянно издевалась над ним. А все потому, что кот был глухим. Совершенно. Не слышал ни плохих, ни хороших голосов — вообще ничего не слышал. Сказалась то ли лютая морозами зима, то ли какая-то болезнь.

Гонимые кровожадными желаниями соседские девочки — одной семь, другой девять лет, — тянули бедное животное за хвост, пытались топать перед его носом, гнали с клумбы. А кот, как назло, обладал на редкость добрым и терпимым нравом и уходить никуда не спешил, черт бы его за это подрал.

Детей я разогнала. Зло и быстро. Вся терпимость от подобных сцен у меня заканчивалась враз. И мамаш я не боялась. Голову бы отвернула и родителям за таких вот детей.

Подошла к коту, достала из сумки купленный на остановке перед домом пакетик с Вискасом, выложила прямо на траву. Мишка (почему-то я мысленно именовала кота именно так), почуяв запах знакомых ладоней, быстро подбежал ко мне и заорал хрипло и надрывно, требуя ласки. Даже еду отложил ненадолго, лишь бы погладили белую пушистую спину.

Я вздохнула и приласкала. Как своего, как родного. Может быть, это была моя вина, что он до сих пор здесь ошивался? Даже перезимовал как-то. Задняя лапа была вывернута к пузу и не разгибалась, отчего Мишка ходил только на трех, а от хвоста осталась только половина. Причины этому я даже предполагать боялась.

Он терся. Все не ел. А я смахивала слезы уже почти привычно. От бессилия. Так, чтобы никто не видел. Черт бы подрал отчима, у которого аллергия на кошек. Давно бы уже забрала, а так завтра будет очередной пакетик Вискаса на траве.

Терпи Мишка. Когда-нибудь жизнь наладится.

* * *

Отчим пил. И видимо уже далеко не первую банку пива.

Когда я щелкнула входной дверью, бубнение его ненадолго стихло, а потом снова возобновилось. На кого или на что я не поняла. Вторил его бубнению включенный в спальне телевизор.

В зале было тихо. Когда мамы не было дома, то здесь и свет включали редко. Никто не сидел на диване, не читал книжек, не слушал о том, как прошел день. Из кухни пахло не вкусной едой, а несло какими-то кислыми полуфабрикатами — дядя Толя готовить не умел, и у меня все желание помочь отбивал быстро, когда заводил долгие разговоры о том, как вокруг все плохо. Пара попыток побыть «хорошей» быстро сошли на нет после того, как я поняла, что для восстановления внутренних сил после таких вот монологов требуется много. Гораздо больше, чем у меня оставалось. Поэтому разнообразием меню отчима не отличалось. Пельмени, замороженные котлеты да сухая рыба для пива — вот и весь нехитрый рацион.

Радовало то, что ко мне Анатолий Иванович обычно не лез. Редко когда пытался сунуться в комнату с разговорами, удрученный одиночеством, но отклика никогда не находил. Не любила я поддерживать темы о плохом. Зачем лишний раз? Уж лучше попробовать снова увидеть вокруг что-то хорошее, даже когда трудно. А так как мою точку зрения отчим не разделял, говорить нам было не о чем.

Я сняла плащ, повесила у двери, прошла в комнату и закрыла за собой дверь. Подошла к окну, проверила, как там Миша. Кот был в одиночестве. Лежал рядом с кустом, подвернув под себя передние лапы.

Я тяжело вздохнула. Силой оторвала себя от окна. Невозможно было караулить его двадцать четыре часа в сутки, хоть и хотелось. Достала из сумки книгу о воплощении желаний в жизнь, села на кровать и прочитала несколько строчек:

«Попробуйте представить что-нибудь хорошее. Что приносит радость и успокоение в вашу жизнь. Сосредоточьтесь на этой картинке, представьте ее в деталях, заставьте себя поверить, что вокруг вас действительно то, что вы хотите видеть, и вы будете удивлены результатом…»

Как ни странно, выдумывать то, что приносило в жизнь успокоение, уже не требовалось. Я хорошо знала эту картинку. И чем больше времени тратилось на ее представление, тем больше деталей дорисовывало ищущее покоя воображение.

Автор книги говорил, что можно попробовать представить море или сад, горящий костер или пустынный пляж, даже застывший пруд. Мне же на ум всегда приходило одно и то же место, думая о котором почему-то становилось хорошо.

И этим местом был парк. Просто осенний парк… с лавочками, расставленными вдоль узких дорожек. Витые спинки, крашенные зеленым доски, много-много листьев на земле: красных, оранжевых, бордовых, золотых и коричневых. Легкий и теплый ветерок трепал мои волосы, когда я сидела там, закрыв глаза, радуясь теплу от лучей заходящего солнца. А напротив был маленький фонтан в виде чаши с ручками. Вода из чаши стекала в небольшой бурый и чуть потрескавшийся бассейн. Она мелодично журчала, принося тихую радость бытия, смывая все накопившееся за день.

Мой мысленный поток оказался безнадежно перебит, когда дверь в комнату отворилась. Скрипнула, нешироко приоткрывшись. Это был дядя Толя.

— Динка? Тут ты? Слушай, у тебя… — отчим замялся, пытаясь что-то протолкнуть через затуманенное алкоголем сознание, — … у тебя пятьсот рублей будет? До получки. Дай, а-а-а?

Я тихо и тяжело вздохнула, чтобы не услышал. А потом как можно ровнее ответила:

— Нет, дядя Толя. Отдала неделю назад почти все бабушке на лекарства. Даже на еду толком нет.

— Ну, что так-то! — в сердцах голос отчима окреп и стал каким-то надрывно-злым. — Ну, уж пятьсот-то рублей — не много ведь!

— Говорю же: нет денег у меня!

— Жалко тебе! — распалился спокойный в трезвом состоянии алкоголик. — Что зажала-то? Не веришь, что отдам что ли?

Я начинала выходить из себя. Какой там фонтан, какая чаша? Какое вообще может быть позитивное мышление от происходящего?

Я резко поднялась с кровати, сдернула со стула сумочку и вытащила кошелек. Там было двести пятьдесят рублей. Протянула пахнущему смрадом гостю.

— Нет больше. И не просите.

Отчим неловко, но крепко зажал деньги в пальцах. Долго на них смотрел — у меня возникло стойкое ощущение, что он не помнил того, что происходило минуту назад. Потом его взгляд чуть прояснился, он кивнул с выдавленной благодарностью.

— Отдам.

И исчез где-то в темном коридоре.

Отдаст или нет — не особенно волновало. Просто не хотелось пьяных криков на весь дом, а такое уже случалось. И опыт этот повторять не хотелось. Вот была бы дома мама, все сразу стало бы по-другому. Умела она как-то по-доброму на людей влиять. В ее присутствии просто становилось легче. Даже алкоголик Анатолий успокаивался и неделями не пил.

Вообще-то он не был плохим дядькой. Много работал, но получал мало. И на жизнь жаловался постоянно. А так, не был уж совсем злобным.

Пришла мысль, что сегодня просто не мой день. Бывают такие дни: что ни делай, а не клеится.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Почему-то глубокое дыхание помогало успокоиться. Да и просто отвлечься.

Хлопнула входная дверь. Полутемная квартира притихла.

Дядя Толя ушел искать более разговорчивую компанию во дворе на улице. Нужно было приготовить что-нибудь на ужин и разобрать завал на кухне. Я подумала о том, что кроме двух «Баунти» и пачки печенья к чаю ничего не купила. Забыла попросту. Дожилась…

Навалилась какая-то усталость. Не физическая, больше психологическая. Как раз то, от чего я и пыталась спастись всевозможными медитациями, чтением книг про улучшение мировосприятия, но пока с субтильно-переменным успехом. Какая-то неосязаемая и беспричинная безысходность то уходила, то вновь наваливалась. И кто бы знал, куда в следующий раз бежать, чтобы спастись от нее?

Телефон разразился трелью тогда, когда на сковородке уже жарилась рыба, найденная мной в морозильнике. Мамин голос прозвучал счастливой неожиданностью:

— Дочка, как дома? Нормально все?

— Нормально, мам. А ты как? Через три дня приедешь? Я очень жду тебя.

— Дин, случилось что? — она забеспокоилась.

— Да, нет. Просто скучаю… Ничего не случилось.

— Тогда ладно. А я как раз хотела сказать, что билеты перенесу, наверное, еще на неделю вперед. Если дома нормально, то куплю побольше. Не буду торопиться, лучше присмотрюсь еще вокруг.

Я вздохнула.

— Конечно…

Сообщив маме, что очень ее люблю, я не стала настаивать на скором приезде. Если она считает, что так будет лучше, значит, пусть задержится. В одиночку с отчимом, хоть и неприятно, но терпимо. Ведь не маленькая я уже. Проживу еще неделю. Может быть, когда-нибудь представится шанс сменить эту работу на другую, которая позволит и за бабушку платить, и отдельно квартиру снять. Вот было бы здорово!

А если нет, тогда только какой-нибудь зарубежный миллионер и спасет. Хотя, куда с моей-то внешностью? Даже на сайты знакомств стыдно.

Об этом я подумала уже шагая обратно по коридору, чтобы помешать шкворчащую на плите рыбу.

Но этот вечер, как оказалось, имел на меня планы. И совсем не те, что я строила сама для себя: мол, почитать, отдохнуть, выспаться перед завтрашним днем, постирать пару вещей.

Рыба на плите так и не дожарилась. Я только и успела выключить печку, накинуть плащ и достать немного денег из заначки на «черный» день, чтобы заплатить за поездку на такси…

Как гром посреди ясного неба, пятью минутами позже в квартире раздался еще один звонок. На этот раз из больницы: бабушку увезли на скорой.

* * *

Эта вечер запомнился мне чередой кошмаров и измотал до предела.

В больницу, потом из больницы, чтобы сгрести все накопленные деньги (очень хотелось ноутбук, э-э-э-х) и отдать их докторам. Бабушке потребовалась операция на сердце. Запомнилась ее пергаментная рука, сухая и сморщенная. И ее слова: «Диночка, ты еже ль шо случится, квартиру-то себе забери, я в завещании написала».

Уговоры о том, что ей — всего лишь семидесятитрехлетней — еще рано, ей еще жить да жить. А потом операционная для нее, а для меня — тишина коридора и равнодушный свет белых ламп.

Затем вышел какой-то доктор, лица я уже не запомнила, сказал, что операцию сделали вовремя и успешно. Что бабушка жить будет, но сейчас навещать нельзя — нужен отдых.

И снова такси. Уже ночью под моросящим дождем. И последние двести рублей исчезли в кошельке водителя. Ни заначек, ни сбережений, только в долг теперь. И только белая мокрая шерсть мурчащего от радости кота у подъезда, которого снова пришлось оставить на улице.

Когда открыла дверь в квартиру, то порадовалась, что дома тихо — Анатолий не вернулся. Вероятно, заночевал у кого-то из друзей. И то хорошо. Я, почти ничего не соображая от усталости, разделась и, даже не вспомнив про полусырую рыбу на плите, ушла в спальню и забралась в постель. На автомате завела будильник на семь утра и укрылась с головой одеялом.

Сон не шел. Крутились мысли о том, что денег нет даже на то, чтобы закинуть на мобильник и позвонить маме. А с городского нельзя: международные звонки давно заблокированы. Значит, мама не узнает, пока я не займу и не сообщу ей.

Зубы стучали, хотя в комнате было тепло. Отчаяние вновь скрутило так, что дышать было больно.

Почему я всегда одна? Почему нет того, к кому можно прийти и пожаловаться? Почему все на мне?

Но уже давно стало ясно, что вопросы «за что?» всегда остаются без ответов. Мишка у подъезда тоже, наверное, в своей кошачьей голове спрашивал «за что?», а толку-то.

Я попыталась глубоко дышать — выровнять пульс, успокоиться. Через какое-то время мысли потекли ровнее, и все же не давали покоя давно укоренившиеся где-то внутри страхи.

Как получилось, что мне двадцать шесть, а у меня ни семьи, ни детей, ни прибыльной работы, ни перспектив, ни повышений на горизонте? Разве у человека, когда он молод, не должно быть все иначе? Танцы-гулянцы, встречи под луной, захлестывающий круговорот эмоций?

А я, как Онегин, уставшая от всего: от жизни, от беспросветности, от отсутствия перемен и новых ощущений. Ведь когда-то раньше даже влюблялась, и давалось это не так уж и сложно. Были ведь отношения, даже длительные, но все развалилось, чувства погасли, и с тех пор сердце заглохло, как неживое. Замолчало, и все тут. И сколько не смотри на знакомых и незнакомых мужчин, а оно даже не трепыхнется, будто окаменело, хоть, вроде, и не разбивалось.

Кто мог ответить на вопрос «почему»?

Мама и та была далеко. Ни просто рядом посидеть, ни слова сказать.

Я поняла, что еще немного и разревусь. А слезы никогда ничему не помогали, только падать на дно колодца, дна у которого на самом деле нет. Зря люди думают, что когда опустятся на самое дно, тогда и светлая полоса начнется, тогда и всплывать на поверхность можно будет. Нет дна. У отчаяния никогда нет дна, можно только падать. Глубже и глубже.

Как тонущий, я уцепилась за спасительную соломинку в виде пришедшей на ум картинки того самого парка, о котором думала несколькими часами ранее, со стоящим среди деревьев фонтаном.

Я всхлипнула, но удержала себя от плача и засопела.

Картинка эта позволяла не думать, отвлечься. Хоть на секунду, но забыть о навалившихся страхах. Как бы сделать так, чтобы она задержалась подольше?

Осознав, что нервное напряжение не позволяет сну заглянуть ко мне на огонек, я принялась думать: а как бы оно было, сиди я действительно там, на лавочке? Если бы не было этого дня, не было пьяного Анатолия, не было мамы, говорящей, что задержится. Не было бледной полуживой бабушки на больничной каталке по пути в операционную. Что, если бы всего этого со мной сегодня не случилось, а взамен был какой-то хороший день, в детали которого даже вдаваться не стоило?

Просто хороший, и все.

Я вдруг как-то успокоилась: задышала ровнее, сосредоточившись на ощущениях собственных подошв, стоящих на асфальтированной дорожке, усыпанной желтыми листьями. И будто начав играть в игру, попыталась переводить глаза с одного предмета на другой, не позволяя себе думать ни о чем другом.

Итак, вот листья. Я прекрасно их вижу. Они сухие и шуршащие, с прожилками. Моя ступня, обутая в сносившийся ботинок, стоит как раз на одном желтом, с бурыми пятнами. Вот трещина на дорожке — ее почти не видно из-за осеннего ковра. Вот моя нога в джинсах и рукав от кофты. Тепло ведь, зачем мне куртка? Все верно. Теперь можно перевести глаза и увидеть вазу, из которой льется вода.

Я медленно подняла голову и посмотрела на фонтан. Красивый. И звук воды такой привычный, будто много раз уже слышала. Стволов много, они качаются совсем чуть-чуть, почти незаметно, а желтые кроны шумят.

Игра эта стала спасительным плотом, позволив позабыть о том отчаянии, в котором я тонула еще несколько минут назад. Размышляя над тем, как замечательно было бы, если бы этот вечер стал отличным завершением какого-то очень хорошего дня, я и не заметила, как полностью погрузилась в новые успокаивающие ощущения. И даже принялась радоваться.

Невероятно здорово было просто забыть о том, что происходило вокруг, и чувствовать ветер на своем лице. Он играл бы длинными прядями — волосы отросли уже ниже плеч. Здорово было знать, что я сижу в том парке, где всегда хотела посидеть. Что открой я глаза и вот он — самый лучший в мире фонтан.

Чтобы еще усилить чувства, я решила добавить золотого сияния в понравившуюся картинку. Как учили в какой-то книжке. Почему-то в этот момент это казалось правильным — оно вносило ноту благоговения и радости, какой-то искренней благодарности за настоящий момент, за то, что он случился в моей жизни, и за то, что я могу провести эти пять минут там, где мне по-настоящему хочется, где я на самом деле счастлива.

И, наверное, вокруг парка должен быть город. Какой-нибудь большой и красивый. И безопасный. Думать так мне очень нравилось. Но больше всего нравилось ощущать ту легкость, которая теперь просто захлестывала с головой. Радость дошла до верхней планки, а счастье начало изливаться наружу. Неужели так бывает? Теперь удивляло, почему я не чувствовала этого раньше. Ведь если находиться здесь так приятно, почему я не приходила сюда вчера? Ведь это моя любимая скамейка, любимый парк. Здесь всегда так хорошо и знакомо.

Вон идет прохожий… какой-то парень, в руках у него будто сумка от ноутбука. А сзади меня забор, за которым ездят машины. И скамейка точно та, какой мне всегда казалась. С немного облупившейся краской на растрескавшихся деревянных досках. Я провела по ним пальцем.

Ветер потихоньку стихал, все так же журчала вода.

Почему-то подумалось, что уже поздно, и надо бы идти домой. Непонятно откуда пришедшая радость все еще кружила голову. И я, легко оттолкнувшись, поднялась с лавочки и направилась к выходу из парка. Он показался невдалеке — высокие ворота в виде буквы «П».

Листья действительно замечательно шуршали и взвивались вверх, если их подтолкнуть носком ботинка. Я рассмеялась. От какой-то детской радости. От того, что теперь все было хорошо. И будет хорошо. И как мне вообще могло казаться, что что-то плохо? Теперь даже и не помнилось, что именно могло быть плохо и почему.

За верхушками деревьев уже проглядывали дома. Я зачем-то оглянулась и посмотрела на лавочку, на которой сидела еще минуту назад. Как здорово видеть ее немного с другого угла, нежели раньше! И фонтан уже скрылся за деревьями — воды почти не слышно.

Холодало. Я поплотнее запахнула кофту, застегнула верхние пуговицы. Ускорила шаг и, улыбаясь, поспешила к воротам, чтобы пойти домой.

Уже дойдя до ворот, я поняла, что ноги меня не держат. Ухватившись за железный столб, я едва не сползла на землю.

Куда пойти?

Моим глазам открывался вид на великолепный город, тонущий в закате. Стоя у границы ворот, я слышала, как за спиной колышется осенний парк, а впереди по дороге несутся машины. Несколько полос, множество машин.

Что-то случилось с головой… я поняла, что не могу больше думать. Что-то в сознании не ладилось и не сходилось. Пойманной в клетку птицей билась одни и те же мысли: «Куда пойти? Куда мне нужно пойти? Куда я собиралась пойти?»

Мимо меня прошел человек. Обернулся с озабоченным выражением в глазах, спросил, не помочь ли мне? Я медленно отрицательно покачала головой, переведя взгляд с мужчины на горизонт, где высились сверкающие в закатном солнце небоскребы.

Откуда мысль, что куда-то нужно пойти? Я не живу в этом городе.

Куда я вообще могла здесь пойти? Я никогда не видела этого места. Никогда в жизни! Ухватившись второй рукой за забор, я тихо сползла прямо на землю. В голове была вата, мысли путались и пугали. А я отчаянно боялась открыть глаза. Со мной что-то творилось… вероятно, я сходила с ума, и этому были причины, которых я не могла припомнить.

Где я? Почему все такое знакомое и чужое? Откуда взялось это место? Нужно идти домой… дом… где дом?

Я сглотнула, тряхнула головой и разлепила глаза. Понимая, что сидя на земле раньше или позже привлеку нежелательное внимание, я вяло поднялась на ноги, чтобы снова уцепиться за забор. Холодный, шершавый и немного проржавевший.

«Дина, все хорошо. Все будет хорошо. Ты подумай, все должно быть проще. Ты просто что-то забыла или спишь. Думай. Где-то должны быть ответы».

Голос в голове звучал слабо, растерянно. А глаза были распахнуты так, что было больно. Железо под руками холодило ладони. Не может оно во сне так холодить. Нет таких снов. От нахлынувшей беззащитности я едва не закричала. Я сама себе больше не друг. Я ничего не помню и не понимаю!

Какой чертов дом? Где должен быть чертов дом, если я вообще непонятно где?!

Поддавшись секундной панике, я закрыла глаза и крепко сжала пальцы, надеясь на то, что, когда разожму их, мираж пропадет. Но что именно было миражом? И что должно было пропасть? Парк был реален. Даже очень. Я много раз видела его у себя в голове. И вокруг парка стоял город. Все логично. Тогда что должно пропадать? ЧТО?!

Всхлипнув, я, словно сомнамбула, повернулась и медленно зашагала снова к той скамейке, где сидела некоторое время назад. Я плохо соображала, что делаю.

Мне казалось, что там я должна буду что-то вспомнить, что-то чрезвычайно важное. Но не было даже идей. Только ощущение, что я забыла что-то лежащее на самой поверхности, под самым носом.

Утирая льющиеся слезы, я добрела до лавочки и села на нее — единственное на данный момент по-настоящему знакомое мне и безопасное место во всем мире — и уткнулась взглядом в фонтан.

Почему только что было так радостно, а теперь так страшно? Почему?

Дина, что было до того, как ты увидела фонтан? Было что-то еще…

Я кивнула самой себе и снова всхлипнула. Что-то действительно было. Что-то не самое приятное, но тоже очень знакомое. И по-своему родное.

Ощущение паники не уходило. Казалось я одна-одинешенька во всем мире, но я отогнала это чувство — бесполезное, окончательно разрушающее разум.

Сосредоточив взгляд на чаше фонтана, я постаралась успокоиться и очистить голову, чтобы ускользающий кусочек памяти снова встал на место. Я очень на это надеялась. Всей душой, всем отчаянием, что во мне сейчас было.

Память, помоги мне! Со мной что-то произошло, но я не понимаю, что именно. Все выглядит знакомым и в то же время чужим, каким-то абстрактным, но чувствуется совершенно реальным.

По щекам медленно стекали слезы, ветер холодил проторенные ими дорожки.

Как меня зовут? Нужно вспомнить, как меня зовут — от этого почему-то многое зависело.

«Бернарда, — пришел откуда-то ответ. Из глубины, — меня зовут Бернарда Валерьевна Кочеткова. Так назвала меня мама».

Мама… вспомнилось лицо мамы, ее запах. Постепенно в памяти всплыли очертания квартиры, где я недавно легла спать.

От этой мысли во мне снова все захолодело и захотелось кричать.

Тихо, Дина. Тихо. Просто вспомни, что случилось до того, как ты оказалась сидящей на лавочке.

И теперь я вспомнила. Вспомнила, как приехала домой из больницы, как гладила у подъезда кота Мишку, как вошла в квартиру и, не раздеваясь, легла спать.

«Верно. Все верно, — помог какой-то холодный и рассудительный внутренний голос, — ты легла спать. Было тяжело из-за бабушки. А что случилось потом?»

А потом я стала думать об этом месте. Видеть его настолько реальным, насколько это только было возможно. Мне хотелось уйти от проблем, и я представила, что их больше нет, что я в другом месте. Здесь. На лавочке, в парке.

Что-то постепенно вставало на свои места, но я боялась даже принять следующий за этим вывод: я очутилась в другом месте. В месте из своего сознания, хотя лежала в кровати, в темной комнате, пытаясь уснуть.

Захотелось забиться в истерике, но я сдержалась. Не поможет. Нужно как-то вернуться домой, в квартиру, которая теперь казалась невероятно далекой, находящейся где-то на другом краю галактики.

Домой! Я хочу домой! Верните меня, черт бы вас подрал, кто бы ни был за это все ответственен!

«Ты сама ответственна, Дина, — вернулся собственный холодный голос, — ты сама это сделала. Никто не знает как, но это ты. И только ты можешь вернуть все назад».

Но как?

Как можно вернуться домой?

«Только тем же методом, которым ты попала сюда».

Я снова всхлипнула. Как-то безнадежно, потерянно. Не мог же этот чертов день стать еще хуже, чем был?

«Заткнись и делай!» — внутренний голос точно принадлежал мне, но добр отнюдь не был. Однако слова помогли. Я вздрогнула, огляделась по сторонам, будто ожидая, что все еще само каким-нибудь чудесным образом изменится. И только когда поняла, что не будет этого, принялась думать. По-настоящему сосредоточившись, отключившись от паники и других эмоций. Серьезнее, чем когда-либо до этого, начиная осознавать, что если я не сделаю этого, то, скорее всего, пропаду в этом незнакомом месте.

«Дина, сосредоточься, ты можешь!»

Снова зачем-то кивнула самой себе.

Нужно представить, что я в собственной комнате, что я оказалась там, где была до этого. Нужно наполнить все это золотым светом, сделать все точь-в-точь, как делала для того, чтобы попасть сюда.

Если это сработало в тот раз, то это должно сработать и сейчас, а иначе — сидеть мне в этом парке всю ночь, потому что идти мне здесь некуда. Этого места я в жизни не видела и не была уверена, что захочу увидеть вновь.

Постаравшись не увешивать себя ярлыками «сумасшедшая», я обняла собственные плечи и закрыла глаза.

Я в комнате… это все был сон. Странный и реальный. Вот моя кровать и теплое одеяло, вот стол на котором тикает будильник — с утра мне на работу.

Ветер становился все холоднее, но я силилась не обращать на это внимания. Комната будто обступила меня и стала принимать знакомые очертания.

«Вот темный потолок, вот моя постель, а все остальное — сон. Парка нет, он нереален. Есть я в своей квартире, лежащая под одеялом».

Я не знала, сколько раз мне пришлось повторить все это в голове, прежде чем я действительно сумела ощутить ткань одеяла под пальцами, разлепить глаза и понять, что надо мной больше не закатное небо, а темный потолок, и ночь за окном. И больше не шумел вокруг парк, и не текла вода из фонтана. Из этой чертовой чаши, которая раньше мне так нравилась.

Озноб сотрясал конечности с такой силой, что я не доверяла собственным ногам — не удержали бы. Я отчаянно боялась, что выгляни я сейчас из-под одеяла, снова появится что-нибудь странное, и тогда я сойду с ума. Сумасшествие уже едва не притянуло меня в свои объятья. Как же просто, оказывается, можно свихнуться. Как близко этот порог…

Всхлипывала я долго. И дрожала тоже.

И только через некоторое время, когда уставший от стресса мозг смог полностью отключиться, измотанное тело тоже соскользнуло в сон.

Глава 2

«Alone she says upon a star — Where am I? What the hell?»

Mia Martina «Stay with me»

На работу я продолжала ходить.

Но следующие несколько дней прошли как в дымке. Я чувствовала себя больной и разбитой, будто расколотой на части. И все это время старалась не думать. Вообще ни о чем. Боялась.

На автомате кормила и гладила кота, варила ужин и ложилась спать. Осторожно, с тревогой, то и дело переходящей в панику. Приближалась к кровати, будто к атомному складу, который может рвануть. Не узнавала саму себя.

Сотрудницы списывали мое состояние на бабушку, оказавшуюся в больнице. Я не жаловалась и ничего не отрицала. Даже Татьяна перестала на время язвить — совесть в ней проснулась что ли? Я же едва справлялась с работой, голова стала будто чужой, я ей больше не доверяла. И это разрывало на части. Как можно не доверять самой себе?

Оказывается, можно. Особенно когда спокойный и привычный мир рушится на части, а объяснения этому нет. И поделиться не с кем. Не скажешь ведь: «Лена, я на днях представила какое-то место в сознании и провалилась туда. Как думаешь, такое возможно?»

Представить сочувствующий взгляд подруги не составило труда. Поэтому я молчала. Одна. Закрывшись в своем горе и непонимании происходящего.

Переводы все же удалось сдать в срок. Директор была довольна.

На полученную премию — мизерную, но приятную — по пути домой я купила мешок трюфельных конфет и две бутылки какого-то алкогольного коктейля. Хотелось не то расслабиться, не то забыться. А, может, отпраздновать окончание проекта. Или все вместе.

До автобусной остановки я дошла, но в троллейбус почему-то садиться не стала. Просто стояла и смотрела, как он отъезжает. Двери со скрежетом закрылись, а я так и осталась стоять, где стояла, держа в руках пакет с конфетами и алкоголем. И куда теперь? Почему стою?

А потом я неожиданно разозлилась на себя и на собственные страхи.

Хватит! Нужно просто вернуться к тому моменту и подумать еще раз о том, что же именно произошло той ночью. Сколько можно бегать от самой себя, словно трусиха? Когда-то все равно придется встретиться со страхами лицом к лицу. Так почему бы не сегодня?

Решительно зашагав прочь с остановки, я направилась к близлежащему скверу. Небольшому и достаточно уютному. Радовало то, что там редко сидели сомнительные компании, распивая алкоголь, все больше семьи с детьми или старики. А они не помешают ни мне, ни моим мыслям.

* * *

В одном я была уверена наверняка — я не сумасшедшая. Да, мне было страшно мысленно возвращаться к непонятной ночи, когда я оказалась неизвестно где, но силы восстановились. Теперь я смогу об этом хотя бы спокойно подумать.

Усевшись на детские качели, я развернула мешок с конфетами и открыла один из коктейлей. Да здравствует пятница и заслуженный отдых! Положив в рот сладкий трюфель, я на мгновенье зажмурилась — как хорошо стало на душе. Радость хлынула через вкусовые рецепторы к мозгу.

Отпив добрую треть жидкости из бутылки, я отставила ее подальше и медленно выдохнула, чувствуя, как согреваюсь изнутри. Скоро придет и расслабление. Впервые за несколько дней. И пусть рацион мой вовсе не диетический, зато точно правильный для снятия стресса. А это — самое главное!

Старики действительно сидели на лавочках: разговаривали, просто грелись на солнце. Бегали по площадке дети, одетые в яркие куртки, размахивали зажатыми в руках флажками и воздушными шариками. За ними, прикрикивая, бегали родители, пытаясь уберечь малышей от падения.

Мирно, спокойно, хорошо. Делились сплетнями и полезными советами друг с другом молодые мамы, курили, думая о чем-то своем, молодые отцы.

Напряжение действительно стало спадать. Я ела конфету за конфетой, смотрела на людей в сквере, покачивалась на качелях и ни о чем не думала. Нервы успокаивались, что-то хорошее и правильное возвращалось в норму. Наверное, внутренний баланс. Немного погодя внутри даже снова появился тот свет, который я часто чувствовала в себе. Его трудно было описать. Какое-то тепло и благодарность к миру. Просто за все.

Значит, я действительно расслабляюсь.

Продолжая рассматривать людей, я незаметно сползла к мыслям, в которых часто пребывала последний год: неужели мир действительно нечто большее, чем кажется? И что есть мир — то, что вокруг или то, что есть в голове? Почему-то казалось, что и то, и другое. Но одно было правильно точно — существует то, что невидно навскидку человеческому глазу: энергия, материя, волны. И все то, что их составляет. И этим всем как-то можно управлять.

Помню тот шок, который я испытала, посмотрев фильм «Секрет», после которого, собственно, и началась моя эпопея с чтением всего, что под руку попадется на заданную тематику: как использовать закон привлечения в собственных целях, как видоизменять жизнь, как добиться того, чтобы то, что хочешь, пришло в жизнь.

Именно после того фильма, я начала читать Клауса Джоула. Про тот самый золотой свет. Он называл его Любовью. Потом пришел черед Эстер и Джерри Хиксов, потом был Ричард Бах, но не общеизвестная «Чайка», а другие его книги, более глубокие. И еще много чего.

Все эти люди утверждали, что мир есть то, во что мы верим. И что глаз видит далеко не все. И все эти слова отзывались во мне чем-то правильным. Сердце отзывалось в ответ на эти строчки, будто подтверждая: вот она — правда. И ты это знаешь где-то внутри. И я верила, потому что чувствовала и знала: люди не используют возможности своего сознания, чтобы изменять свою жизнь. А я во что бы то ни стало хотела этому научиться. Если уж так сильно реагировало сердце, значит, следовало к этому прислушаться.

В рот ушла еще одна конфетка. Рядом со мной приземлился резиновый мяч: полосатый, яркий. Я нагнулась и бросила его назад к малышам. Те радостно взвизгнули и снова принялись его гонять.

Мысли вернулись к просмотренному не единожды «Секрету».

Там все объяснялось просто: если вы хотите что-то получить в реальной жизни, то просто представьте это. Представьте, что у вас это уже есть, поверьте в это настолько сильно, насколько можете, и тогда Вселенная предоставит это вам, воплотит в жизни. И чем больше вы будете представлять, что уже обладаете чем-то желанным, тем быстрее оно придет в жизнь. Конечно, в фильме говорилось о том, что есть временная задержка, так называемый «буфер», в течение которого Вселенная постепенно реализует ваше желание. Поэтому результат проявляется не сразу, а находит пути воплощения, основываясь на тех ситуациях, которые вас окружают. Для меня почему-то это звучало логично.

А вот Ричард Бах, в свою очередь, утверждал, что «буфер» может и не существовать. Все зависит от того, насколько сильно вы сможете поверить в то, что видите в голове. Если вещь или ситуация существует в воображении, значит она существует на самом деле. Какие-то ученые провели эксперимент и выявили, что для мозга нет разницы, видит он объект глазами или же видит его просто в сознании. Реагируют одни и те же области. А из этого следует, что воображаемое реально. Или становится таковым. Сразу или погодя.

Первый коктейль заканчивался. Я медленно раскачивалась взад-вперед, дрейфуя в океане собственных мыслей.

Над темой о возможностях сознания я размышляла уже много раз. Училась медитировать, очищать голову, работать с внутренним светом, училась посылать его другим людям, потому что, как учили авторы, это помогало их жизни. И много раз я замечала, что, может и не сразу, но это действительно помогало. И кто знает как?

Но пора было вернуться к той тематике, что несколько дней к ряду отпугивала меня. К той ночи, когда из собственной постели я шагнула на чужой тротуар. Была ли это игра воображения или все же нет? Могла ли я действительно оказаться где-то еще, просто представив это место? Представив его до мелочей, почувствовав вокруг себя атмосферу?

По книгам выходило, что такое было возможно. А в жизни? Испытывал ли кто-нибудь из этих авторов-всезнаек то же, что произошло со мной?

Я почему-то была уверена, что парк галлюцинацией не был. Пусть даже был стресс, и было плохо, но, возможно, именно это плохо толкнуло меня к тому, чтобы представить в голове что-то настолько реальным, что результат вышел неожиданным? Могло ли быть такое на самом деле?

Мысли и чувства путались. Я обычный человек. Обычная девушка. И я верю, что день светлый, а ночь черная. Верю, что если сказать гадость, то настроение портится, а от доброго слова любому становится легче. Верю, что человек не может летать, не может дышать под водой и не может превращаться в кого-то другого. Но все же есть что-то за пределами обычного восприятия, во что я верю. Но что это?

Потерев лоб, я нащупала мешок с конфетами и поняла, что он изрядно опустел. Открыла вторую бутылку с коктейлем. Иногда можно себя побаловать, и хорошо, что никто не дергает.

Цветы на клумбах качались на ветру, гомон детских голосов не утихал. Вот уж кому точно еще несколько лет не придется ломать голову над сложными вопросами и впихивать в себя то, что не впихивается, как взрослым.

Окончательно размякнув от алкоголя и сахара в крови, я уперлась головой в железную трубу, что поддерживала качели с двух сторон, и прикрыла глаза, слушая шум мира вокруг.

Динка, Динка, вот ведь не было печали. А еще казалось, что жизнь до этого была странной, а теперь так совсем.

Но к собственной радости я достигла такого состояния, когда размышления о странном уже не пугали, а скорее веселили.

В конце концов, у меня есть только два варианта: либо я дура, либо нет.

И вариант номер один заключался в следующем: оставшись одна в квартире под грузом навалившихся проблем, я просто поддалась стрессу и панике, которые вылились в игры сознания, то бишь сдвиг по фазе. И ничего из того, что мне чудилось, не происходило на самом деле. А все это время я лежала в постели, и никакого парка в помине не было. Было одно только больное воображение уставшего и измотанного человека.

Да, такое вполне может быть.

Вариант номер два: все это было на самом деле.

От этой мысли я хихикнула.

Вот откину всю логику нафиг и попробую дать волю фантазии. Возьму и представлю, что все было на самом деле. Тогда что получается? Нарисовавшийся в голове фонтан, успешно наполненный золотым сиянием, взял и притворился в жизнь. Точнее, меня вынесло в незнакомое место в физическом теле, как мне и казалось. И, значит, я на самом деле могу перемещаться туда, куда представлю! Как удобно! И если я научусь с этим работать и не пугаться этого, тогда будет здорово попутешествовать.

Нет, алкоголь точно давал о себе знать. Я начинала играть в «сказки» с самой собой. Ладно. Представим, только на минутку представим, что я действительно оказалась в другом месте. Но где? Что за город это был? Небоскребы в небольших количествах есть только в Москве, а не здесь, в сибирской глубинке, где я родилась и жила. Но на московские они не тянули. Слишком их было много и слишком высоким и плотным скоплением они стояли. Тогда где? В Америке? Могло ли меня вынести в Соединенные Штаты?

Я снова хихикнула.

Вот было бы здорово просто взять, щелкнуть пальцами и оказаться в штатах! Да и еще и без визы. А если депортируют с территории? Вот глупость-то где.

Я икнула, разговаривая сама с собой.

Постой-ка, постой-ка, Дин, а ведь там был человек, который спросил меня, все ли в порядке. На каком языке он говорил, на английском?

Отчего-то по моей спине прошел холодок.

Нет, не на английском. Я ведь его поняла, не пытаясь запустить мозговой механизм перевода. А, может, я настолько привыкла к языку, что уже не вижу разницы между ним и своим родным? Могло ли быть так? Наверное, могло, если я целыми днями сижу за монитором и читаю иностранные слова.

Напрягшийся мозг немного успокоился. Наверняка это все-таки был английский.

Пора было выдвигаться домой. Ну их! Всех этих писателей с их идеями! И город этот непонятный туда же. Привиделось, или нет — не так уж важно.

Хотя где-то внутри засела заноза. Какой-то части меня очень хотелось прояснить этот момент. Но как? Не проводить же новый эксперимент по перемещению? А вдруг я закончу свои молодые дни в психбольнице?

Но мысль чем-то зацепила и с задворок сознания не ушла.

Выкинув пустые бутылки, я снова направилась к остановке. Все, на сегодня хватит прохлаждаться. Пора домой.

* * *

Той ночью экспериментировать я не решилась, но читала допоздна, пока глаза не начали слипаться, а голова окончательно не распухла от объема информации — тонны и тонны книг подтверждали мои теории и рассказывали о новых. Я терла лицо, пыталась разложить сотни идей по полкам в голове, но они зачастую расходились, вызывая постоянные противоречия. Мозг будто разбух и пульсировал.

Засыпала я без мыслей. Намеренно. Просто медитировала, избавлялась от эмоций, наполнялась невидимым глазу светом и успокаивалась.

А потом снова читала. Теперь читала везде, где была возможность: по пути на работу, в офисе, в троллейбусе, следующим домой, и снова на кровати. Больше всего мне несло крышу от «Иллюзий» Баха, особенно в том месте, где Мессия рассказывал о том, как создать перо.

Раскрыв книгу, я еще раз с каким-то внутренним волнением перечитала это место:

Официантка, протиравшая тарелки, время от времени странно поглядывала на него — кто он такой, чтобы говорить такие вещи?

«Поэтому тебе никогда не бывает одиноко, Дон?» — спросил я.

«Если я сам этого не захочу. У меня есть друзья, в других измерениях, которые навещают меня время от времени. Да и у тебя они есть».

«Нет. Я имею в виду это измерение, этот воображаемый мир. Покажи, мне, что ты имеешь в виду, яви мне махонькое чудо такого магнита… Я очень хочу этому научиться».

«Это ты мне покажи», — сказал он. «Чтобы что-то пришло в твою жизнь, тебе надо представить, что оно уже там».

«Вроде чего? Вроде моей прекрасной незнакомки?»

«Да что угодно. Незнакомку потом. Для начала, что-нибудь попроще».

«Начинать прямо сейчас?»

«Да».

«Отлично… Голубое перо».

Он удивленно посмотрел на меня, ничего не понимая. «Ричард, какое голубое перо?»

«Ты же сказал, что угодно, кроме незнакомки, что-нибудь помельче».

Он пожал плечами. «Прекрасно. Пусть будет голубое перо. Представь себе это перо. Увидь его — каждую черточку, края, кончик, хвостик, пушок около основания. Всего лишь на минуту. Этого хватит».

Я на минуту закрыл глаза, и перед моим внутренним взором предстал четкий образ. Небольшое, по краям ярко-голубой цвет переходит в серебристый.

Сияющее перо, плывущее во тьме.

«Если хочешь, окружи его золотистым сиянием. Обычно его используют при лечении, чтобы материализовать процесс, но оно помогает и при магнетизации».

Я окружил мое перо золотистым сиянием.

«Сделал».

«Отлично. Глаза можешь открыть».

Я открыл глаза. «Где мое перо?»

«Если ты его четко вообразил, в данный момент оно уже пулей летит тебе навстречу».

«Мое перо? Пулей?»

«В переносном смысле, Ричард».

Весь день я ждал, когда же появится это перо, но все напрасно. И только вечером, за плотным ужином из бутерброда с индейкой, я, наконец, увидел его. Рисунок и маленькая подпись на молочном пакете: «Упаковано компанией „Голубое перо“, г. Брайон, штат Огайо».

«Дон! Мое перо!»

Он посмотрел и пожал плечами. «Я думал, что ты хочешь настоящее перо».

«Новичку любое подойдет, ведь правда?»

«А ты представлял себе только само перо, или то, что ты держишь его в руке?»

«Только само перо».

«Тогда все ясно. Если ты хочешь быть вместе с тем, что притягиваешь, тебе надо и себя ввести в эту картинку. Прости, что забыл тебе об этом сказать».

Мне стало немножко не по себе. Все получилось! Я впервые сознательно притянул в свою жизнь нечто!

«Сегодня перо», — заявил я, — «завтра весь мир!»

«Будь осторожен, Ричард», — предупредил он, — «а то можешь очень пожалеть».

Вот именно! Именно то, что я и сделала: представила что-то в деталях, а потом окутала золотым сиянием. Все точно так, как описано у Баха.

Я поежилась.

* * *

Бабушка поправлялась. Не быстро, но поправлялась. У молодых заживает проще, чем у старых, но теперь в ее сердце стояли шунты, помогающие крови течь по забитым сосудам, а для меня это означало, что жизнь еще сколько-то лет продержится в ее теле. Бог даст, много лет. Очень хотелось в это верить.

Я держала ее руку, сидя у кровати.

— Баба, как ты?

— Неплохо, Диночка. Уже лучше. Это все соседка: она скорую вызвала, когда я на пол стала падать, а если бы не успела… и если бы не твои деньги…

— Забудь, бабушка. Деньги — ничто. Всегда можно еще заработать.

Она слабо покачала седой головой.

— Если бы ты не заплатила за операцию, ее бы не сделали так быстро. Поставили б меня на учет и в очередь. А я б не дожила.

Горько было слышать эти слова. Но они были правдой. Стариков с подобным заболеванием было много, и врачи не спешили тратиться на дорогостоящий материал имплантантов, ожидая, что государство возместит затраты. Чертова система.

— Там фрукты, бабуль, и все, что тебе потребуется. Ты только ешь, ладно? И выздоравливай.

Из больницы я уходила в подавленном настроении. Слишком много лиц с морщинами от горя, слишком много страдания в воздухе, слишком отрешенными были маски докторов, которые понимали, что они не всесильны и не по своей вине.

А я всегда была неимоверно чувствительной к атмосфере мест, слишком остро пропускала через себя то, что висело в воздухе. И это очень мешало нормально жить.

* * *

Постепенно Ричард Бах зачитался мной до дыр. Когда настало время «Гипноза для Марии», я не могла оторваться. Задыхалась, перечитывала одни и те же строчки много раз, понимала каким-то нутром, чутьем, что написанное — правда. Стрелка разума зашкаливала, приходилось много медитировать, потому что прочитанное говорило о том, что люди пропускают каждый день — собственные убеждения, а они, по всему выходило, были всем.

Я тонула в строчках этой книги, как в океане истины. Хотелось кричать всему миру, что в руках у нас самое сильное оружие, которое можно только найти. Ключ ко всему, а мы отворачиваемся, предпочитаем не видеть и не слышать откровенных подсказок. Но почему так? А глаза снова и снова перечитывали отдельные главы:

«Итак, весь мир — это принятые утверждения, и они становятся моими убеждениями, моими предположениями, моей собственной личной главной истиной. Мои позитивные истины „я могу…“ открывают путь для новых установок, новых возможностей. Мои негативные истины „я не могу…“ закрывают для меня этот путь, становятся моими ограничениями. Убеждения других не влияют на мою жизнь, подумал он, пока не становятся и моими убеждениями.

Любое утверждение, подумал он, с которым мы можем согласиться или не согласиться на любом уровне, — это установка.

Он был так поражен этой мыслью, что забыл о самолете.

Любое утверждение? То есть практически каждое слово, которое он видел, произносил, слышал, о котором думал или мечтал, безостановочно днями и ночами напролет, более полувека, не считая невербальных установок, которые еще в десять тысяч раз более живучи.

Каждую долю секунды мы натыкаемся на стену и в который раз подтверждаем: твердая-сквозь-такую-не-пройти. В скольких микрослучаях в течение одного дня наш разум сталкивается со стенами? Дверями? Полами? Потолками? Окнами? Сколько миллисекунд мы принимаем границы-границы-границы, даже не отдавая в этом отчета?

И в основе всего этого — страх. Мы, смертные, должны научиться бояться, подумал он. Если мы собираемся играть в эту Игру, опасность необходима, гибель должна быть возможна.

Вынуждены играть, вынуждены погружаться глубоко, глубже, глубже в этот океан установок на то, что мы смертны, ограничены, уязвимы, слепы в отношении всего, кроме мелких бурь, доступных нашему разуму; превращать ложь в непоколебимое убеждение, без всяких вопросов, и при всем этом стараться не умереть как можно дольше, а пока мы прячемся от смерти, понять, почему мы вообще сюда попали и какая может быть причина называть эту игру развлечением.

Да, все настоящие ответы скрыты. Игра заключается в том, чтобы найти их самим среди тьмы ложных ответов, которые находят другие игроки, и они им подходят, но, к сожалению, совсем не подходят нам».

Отложив книгу, я долго смотрела в окно.

Значит, я тоже пленник убеждений? Сделалось как-то беспомощно и зябко. А что случится, если я попробую сломать их? Что случится со мной, обычной девушкой, если я изменю основополагающие истины сознания? Изменится ли мир?

Дядя Толя видел мою задумчивое лицо вкупе с пальцами, вцепившимися в книгу, и с разговорами не лез. Пил тихо. Варил что-то после того, как я заканчивала готовить ужин для себя. А однажды вечером даже занес занятые в долг двести пятьдесят рублей: положил на тумбочку и тихо закрыл за собой дверь.

А я лишь отвернула голову обратно к книге.

Мне еще слишком многое нужно было понять.

* * *

Кота, впрочем, я кормила исправно, тексты переводила, как и раньше. Почти не разговаривала с коллегами, потому что сознание постоянно тонуло в отвлеченных размышлениях.

А что, если попробовать? Попробовать что-нибудь создать? Не перемещаться черт знает куда, потому что страшно — к таким вещам я пока не чувствовала себя готовой. А вот попытаться притянуть какие-нибудь предметы в жизнь, вполне можно было рискнуть.

Все больше я чувствовала, что нужно либо подтвердить, либо опровергнуть теории, которые мешают спокойно жить, мешают быть обычным человеком, мешают находить темы для разговоров. По всему выходило, что если все продолжит течь в том же направлении, то я стану замкнутым в себе изгоем общества уже очень и очень скоро.

Помнится, я и раньше практиковалась в представлении различных вещей и наполнении их светом. Тот же красный модный плащ, который сначала увидела в журнале, а через месяц его откуда-то привезла мама. Совпадение? Потом была сумка: настоящая, красивая, кожаная. Пара недель мечтаний и я выиграла ее в каком-то конкурсе. Тоже совпадение? Дальше, когда я училась в университете, была даже поездка, не очень далеко, в Украину. Мне очень хотелось присоединиться к группе, и я много думала об этом по ночам, представляя, как здорово было бы оказаться в том автобусе. Но все места были расписаны за месяц вперед. И кто знает, почему в самый последний момент выбыла из списка одна девочка, а ее место предложили именно мне? Еще одно совпадение? Да, именно так я их и называла и не особенно связывала свои мечты, наполненные светом, с настоящим результатом.

А теперь возникало странное и стойкое ощущение, что зря.

Вот, видимо, и настало время либо для воплощения чудес в жизнь, либо крушения веры в них. На этот раз тотально.

И работу над этим я решила начать завтра же с утра, как только приду в офис.

* * *

Настроение с утра задалось на ура.

Ну, а как же еще? Ведь завтра вечером приезжает мама! И неделя, которая обещала быть тягучей и противной, для меня, погруженной в чтение, пролетела незаметно. Ну, наконец-то! Мама, мамочка будет дома!

В офис я направилась бодрым шагом, на ходу придумывая, какой бы такой предмет мне попробовать «притянуть» в жизнь, пока занимаюсь переводами. На ум пришла чашка кофе — дешево и сердито. Но мне понравилось. Понравилось потому, что, во-первых, кофе я пила крайне редко, и девчонки об этом знали. А во-вторых, чашку я представила определенную: ту, большую, с земляниками по краю. Ее обычно только Татьяна использовала и никто больше.

Я плотоядно улыбнулась.

Если получится — хорошо, а нет — черт с ним. Не корову проигрываю, в конце концов. Еще не дойдя до дверей офиса, я уже в деталях представила стоящий на моем столе дымящийся кофе. Хорошо представила, качественно! Даже выпить его захотелось. И чтобы, как у Баха, результат появился быстрее, окружила чашку в воображении золотым сиянием. Не повредит ведь? Буду все делать по инструкции.

Я хихикнула как раз тогда, когда открывала дверь кабинета.

— Во! Бернардина лыбится! Только поглядите на нее! — тут же раздался едкий голос пахнущей на весь кабинет духами Татьяны.

— Привет всем, — миролюбиво отозвалась я и прошла к своему столу. Сняла плащ, повесила на спинку стула сумку.

Девчонки пожелали доброго утра, а Татьяна не унималась.

— Ты завела что ли кого? Счастливая уже с утра ходишь. Круглая, как самовар, и сияющая…

Я бросила на нее неодобрительный взгляд и прошла в маленькую кухоньку, чтобы налить себе чай. Заодно еще раз бросила взгляд на нужную кружку с ягодами, чтобы запомнить побольше деталей.

Когда вернулась к столу, заметила, что Лены не было. Опаздывала она сегодня.

Я повернулась к Юлии.

— А где Лена, не знаешь?

Спокойная и аккуратная Юлия отодвинула мышку и ответила:

— Лена звонила Валентине Олеговне, сказала, что немного задержится.

— А-а-а… — неопределенно потянула я и вернулась к монитору, чтобы посмотреть, что Бог сегодня послал. Мда-а-а, не кусок сыра, конечно, а чей-то сертификат о разводе, требующий перевода с русского на английский. Ну, сертификат, значит, сертификат! Женятся они там или разводятся — не мое дело. Мое дело переложить все на зарубежный алфавит.

— А где печенье-то твое утреннее? — проплыла мимо Татьяна, направляющаяся на кухню. — Принести тебе десять-пятнадцать штучек? До обеда, небось, помогут продержаться.

— Артемьева! — фыркнула на Таню прихорашивающаяся за своим столом Валентина Олеговна. — Уймись уже!

Я с благодарностью посмотрела на администраторшу. Та немного виновато улыбнулась в ответ.

Что ж, утро начиналось вполне обычное.

Чтобы не тратить попусту время на обиды, я еще раз представила в деталях Танину кружку, стоящую на моем столе, после чего с чистой совестью принялась за работу.

* * *

На обед я в этот раз выбежала в уличное кафе-столовую, потому как из дома ничего с собой не захватила. В сумке лежал только пакет Вискаса, который я не скормила Мишке по причине того, что просто не нашла его во дворе. Не есть же чужой обед?

Я улыбнулась.

Заказала себе тарелку супа и второе, быстро уплела все это за обе щеки, выпила компот и понеслась обратно на работу, чтобы не опоздать.

А когда открыла дверь, то была приятно удивлена радостной суматохой, которая царила в кабинете. Оказывается, пришла Лена. И принесла с собой огромный торт. У этой хохотушки сегодня, как выяснилось, был день рождения, о котором мы ничего не знали, потому как тихушница скрыла сей радостный факт от общественности. А теперь сияющая, как тот самый медный самовар, она стояла у своего стола, нарезая торт и раскладывая его в принесенные с кухни блюдца.

Я от души поздравила именинницу, пожелала ей всего наилучшего, про себя решив, что обязательно куплю ей какой-нибудь презент, как только появится возможность. Двадцать четыре года человеку, чем не праздник?

Не успела я погрузиться в работу — юридический перевод никогда не давался легко, — как рядом с моим столом возникла подруга.

— Вот и твой кусок! — она водрузила на край стола приличных размеров кусок торта с вишнями на тарелке. — И кофе.

Я, не отрываясь от монитора, улыбнулась.

— Ты чего, я же не пью кофе!

— Ой, разве? — прощебетала Лена. — А я и забыла! Ну, нальешь тогда себе чай на кухне.

— Ага, — ответила я, допечатывая последний символ в строке. — Спасибо!

А потом потянулась к кружке, чтобы отнести ее на кухню и заменить кофе чаем. И моя рука застыла на полдороге — на углу стола стояла та самая кружка Тани. С ягодами.

Видя мое ошарашенное лицо, Ленка махнула из кухни.

— Дин, не было другой свободной. Пей из этой, ничего Таньке не сделается.

Я медленно кивнула в ответ.

Потом зажмурилась и потерла лоб.

На следующий день я шла в офис, полная решимости найти другой предмет, который бы ну никак не мог возникнуть на моем столе. Вчерашний опыт так изумил мою логику, что та страстно пыталась опровергнуть существование любых неписаных законов, тем более мистических, а потому рьяно искала новый предмет для пробы.

Вскоре искомый был найден — им оказалась роза. Да, обычный цветок. Что сложного, спросите вы? Может быть, и ничего. Но девушке с моей комплекцией цветы дарили не часто, в последний раз года четыре назад, а потому хохочущий рационализм радостно потирал руки в предвкушении скорого провала.

Я только пожала плечами. Роза, так роза. И принялась наполнять воображаемый цветок золотым светом, разглядывая в уме его красные лепестки и шипастый стебель, представляя тот лежащим на моем рабочем месте.

Несколько раз в течение дня я возвращалась к этой картинке и снова забывала про нее.

А под вечер к директрисе пришел какой-то ухажер и принес целый букет цветов. И все бы ничего, но он так же не забыл подарить нам — простым переводчицам — по цветочку, чтобы «не скучали». Как только точно такой же цветок, который крутился на уме целый день, лег на угол моего стола (равно как и на Ленин, Танин, Юлин и т. д), я сдержанно ответила «спасибо» и скрипнула зубами.

А под вечер, возвращаясь домой, зачем-то посмотрела на небо.

И как ты только прокручиваешь свои шестеренки, Вселенная? Как это все работает? Кто бы объяснил…

* * *

Мишку я все-таки нашла. Его пыталась закинуть в мусорный ящик детвора. Я отбила кота, зло отчитав всех, кто к этому был причастен, потом накормила несчастного Михайло и долго держала его на коленях, пока кот не перестал дрожать. После отнесла за дом, где редко гуляли дети, и оставила там, успокоившегося и мурчащего.

Снова попробовала стереть горький желчный привкус от людской жестокости. Выходило плохо. Я вздохнула и поднялась по лестнице.

А дома… дома ждал сюрприз. Настоящий, теплый, самый лучший из всех — дома была мама!

Трудно объяснить, что меняется, когда домой возвращается родной, любимый человек. Всего не передать словами. Это как целый мир, который вдруг поворачивается к тебе с радостной улыбкой.

Привезенные вещи уже лежали повсюду: на диване, креслах, ковре.

— Диночка, чего же ты мне не сказала про бабушку? — с порога спросила взволнованная мать, обнимая меня. — Как же?

— Мам, ведь нормально все уже. Каждый день она все бодрее теперь и лучше. И я так рада, что ты вернулась. Все будет хорошо теперь, ты не переживай.

Она смахнула скопившиеся в уголках слезы и рассмеялась.

— Чудо, ты мое! Я очень, очень по тебе скучала.

Даже Анатолий расцвел. И выглядел вполне прилично — в отглаженной рубашке и брюках. И вроде как даже готовил что-то на кухне. Запах был не пельменным и не котлетным. Я даже удивленно покосилась на него, пока тот не видел.

А потом было просто хорошо: пили чай, делились новостями, мыслями, рассказывали о буднях, ели приготовленную отчимом курицу, а потом привезенные мамой конфеты. После чаепития мама предложила разобрать новые вещи, а что понравится, я могла оставить себе. На выбор. Так было всегда. И это моменты я очень любила. Пусть я не была самой привлекательной в мире, но принаряжаться всегда так приятно, и мы с удовольствием прокопались в одежде до поздней ночи.

И, наверное, впервые за долгое время схлынула тоска, а мир снова наполнился теплом и светом, от которого было хорошо даже ночью. И кровать больше не пугала, а стала вдруг уютной, как в далеком детстве.

Уже засыпая, я слышала, как на кухне смеются мать и дядя Толя. Оттуда текла хорошая энергия, хорошее ощущение. Почувствовав это, спокойная и довольная, зарывшись в одеяло, я уснула.

Глава 3

В этот день жизнь моя изменилась навсегда.

Я просто знала это. Почти без эмоций, отрешенная, заледеневшая в ложном спокойствии… Я смотрела на плывущие по голубому небу облака, щурясь от стоящего в зените солнца. Хлопали флаги на высоких башнях, я слышала их, хотя вокруг ходили толпы народа, в основном туристов. Били где-то в отдалении церковные часы, играл, расположившись прямо на булыжной мостовой площади, сборный оркестр из пяти человек. Хорошо играл, задорно. Веселил людей, зарабатывал приличные деньги, судя по кидаемым в раскрытый чехол от контрабаса монетам.

В какой валюте? В евро.

Здесь все было в евро уже давно.

Я медленно, будто с натугой, еще раз обвела взглядом площадь, в центре которой стояла. Туристы обтекали меня, словно реки торчащий на пути камень, а я вообще ни на что не обращала внимания. Ни на них, ни на красоту архитектуры за спиной, которую видела впервые в жизни, ни на то количество языков, на котором вокруг разносилась речь.

Башни, старинные постройки, что-то звучащее, иногда отдаленно напоминающее русские слова.

Я была в Праге.

И теперь точно поняла, что умею «переноситься».

Этот город был настоящим. Настолько настоящим, насколько вообще может быть. Булыжники, камни, люди, сидящие на треногих стульчиках художники, рисующие портреты, проходящие мимо японские туристы с неизменными камерами на шеях. В основном, люди, как я уже заметила, шли мимо кафе к знаменитым часам, что находились где-то справа от меня. Что-то было в них такое особенное, что толпа в том месте не редела, а, казалось, только увеличивалась.

А мне было плевать на часы. И Прагу я всегда хотела увидеть, но не таким образом.

Руки медленно сжались в кулаки.

Теперь я точно изгой. Никогда и ни с кем не поделиться мне этой тайной, ни одному человеку не рассказать о произошедшем. Дар это или проклятье? Откуда вообще взялся этот чертов «талант» к перемещениям?

Второй раз не мог быть ошибкой. Да и глупо было отрицать очевидное.

Если раньше я думала, что какой-то парк мог мне померещиться, то Прага точно была Прагой.

А узнала я это из магнитов, которыми были облеплены двери местных туристических магазинов. Мне никогда теперь не забыть того шока, когда я прочитала название чужеземного города своими глазами. Запыхавшаяся, взмыленная и паникующая я бегала по незнакомым местам, пытаясь понять, что же снова произошло.

Ничего особенного. Просто еще один перенос. И больше я не дышала, как конь, не выламывала в отчаянии руки и не ревела. Просто приняла ту истину, которая была. Я — не такая, как другие. И я могу переноситься.

Что бы это ни значило.

И это навсегда теперь отделило меня от общества. Стало тяжелой тайной, которая никогда никому не откроется, которая заставит меня сползти еще на ступень вниз по социальной лестнице. Я и раньше не была общительной, а теперь вообще рта не раскрою. Да и зачем? Чтобы издевались, засмеивали, сочувствовали, качали головами или изучали, накачивая современными психотропными средствами? Ведь какой прорыв в массах мог случиться, если бы избранные научились делать то же, что и я? Да власти бы годы потратили, держа меня в клетках и на больничных столах, лишь бы выявить секретный ингредиент, открывающий двери человеческому телу в другие места.

А я об этом не просила. Я злилась. Я и не хотела особенно отличаться, мне и раньше-то друзей завести почти не удавалось, а теперь о них можно совсем забыть.

В сознании что-то изменилось.

С понимаем того, что я «другая», пришло и новое отношение к старым вещам. Что-то вдруг стало мелочным и суетливым, не заслуживающим больше внимания.

Откуда-то возникла во мне новая часть — холодная и рассудительная, почти не дающая эмоциям просачиваться на поверхность. Видимо, защищающая разум от «перегрева», словно реле. А ведь я такой раньше не была.

Значит, так тому и быть. Теперь многое поменяется. Очень многое.

Я вдруг громко и хрипло рассмеялась, напугав проходящих мимо туристов.

А ведь как хорошо начинался день!

Все было обычно, понятно и привычно. Офис, разговаривающая по телефону директриса, уехавшая куда-то по делам заведующая, уткнувшаяся в мобильник Таня. А потом, черт бы ее дернул, радуясь отсутствию начальства, ко мне повернулась Ленка…

— Динка! Я таких новых обоев на рабочий стол накачала. Закачаешься!

Ее энтузиазм заражал.

— Да что ты? Покажи! — я подлетела к ее столу.

— Смотри! Города мира! — она быстро перелистывала отличного качества изображения. В несколько из них я влюбилась с первого взгляда. — Переписать тебе?

— Конечно! — я уже даже выбрала, какое именно поставлю себе на заставку. Давно пора было сменить этот скучный зеленый листочек с каплями, снятый крупный планом. Листочек был приклеен к рабочему столу еще с тех времен, как я первый раз включила служебный компьютер. А города я любила.

— Держи!

Картинки уже перекочевали на личную Ленкину флешку.

— Спасибо!

Тут же переписав приобретенное «богатство» на жесткий диск, я вернула флешку и принялась искать то изображение, которое уже приглядела. Через секунду оно было найдено и закреплено на рабочем столе.

Я удовлетворенно откинулась на стуле: красота-то какая! Красивая просторная площадь — сразу видно, что старинная, — высокие остроконечные башни, серые, желтые, бежевые домики, прилипшие друг к другу.

— Лен! — позвала я подругу. — А вот это где?

Места, к сожалению, подписаны не были. Я повернула к подруге монитор.

— Не знаю… — отозвалась коллега. — Наверное, где-то в Европе. Я там точно не была.

Она хихикнула.

* * *

А вот я теперь была.

И мне было не смешно.

Я стояла на точно той самой площади с новой заставки на моем рабочем столе. А все потому, что на обеденном перерыве решила еще раз полюбоваться понравившейся картинкой и царившей там атмосферой. И долго разглядывала детали, представляла, каково было бы пройтись по тем булыжникам, как мог бы пахнуть воздух.

Стоило бы задуматься… уж после того случая с парком-то точно. Но я почему-то забыла и все глубже уходила в фантазии, в ощущения. Очень нравилось представлять на своем лице солнце и знать, что не нужно сегодня идти в офис. Что это — мои каникулы где-то там, далеко.

Что ж, каникулы я себе обеспечила. Точно.

Как произошел сам «переход», как и в случае с той ночью, я не заметила. Просто представляла, что стою там, среди туристов и нежусь на солнце. А потом выяснилось, что я и стою там, среди туристов и нежусь на солнце.

Нежилась я, правда, недолго. До того самого момента, пока не пришло осознание случившегося, после чего солнце вдруг радовать, почему-то, перестало.

И стало холодно, несмотря на раннюю осень. Внутри холодно. И не страшно даже, а как-то пусто. Жизнь вдруг переломилась. Я поняла это, ощутила, прочувствовала каждой клеткой. В одну минуту для меня изменилось все, в то время как для гуляющих мимо сотен людей — ничего.

И от этого было ни радостно, ни обидно. А только непривычно холодно. Видимо, так для меня легли карты, и нужно было просто это принять.

И еще нужно научиться что-то с этим делать, как-то контролировать свои странные открывшиеся способности.

Я тяжело вздохнула и снова посмотрела на солнце.

А все-таки здесь красиво.

Больше всего я переживала за то, что исчезла прямо из офиса. Одно дело — раствориться из собственной постели, где никто тебя не будет искать в полночь, если только не какая-нибудь критическая ситуация.

А из офиса? Прямо на глазах у других людей? Плохо.

Я не тешила себя мыслью, что тело мое так и осталось сидеть на стуле, а остекленевшие глаза смотрят в экран. Отчего-то я знала, что это не так. Если я сейчас была здесь, то, значит, была здесь всей своей сущностью: разумом, клетками, мышцами и кожей.

Откуда пришло знание, я вопросом не задавалась.

А раздумывала лишь над тем, много ли переполоха случилось из-за моего внезапного исчезновения?

Оказалось, не много.

Представить себя сидящей в кабинете перед компьютером не составило труда: слишком хорошо я там знала каждую деталь. А посему вокруг меня вскоре послышалось настоящее жужжание системных блоков и голоса девчонок.

Стоило мне ощутить деревянную поверхность стола под пальцами, как я открыла глаза.

Сидевшая к тому моменту ко мне спиной Лена тут же повернулась.

— Динка! Где ты была? Я хотела на обед с тобой вместе в кафе сходить, а ты взяла и пропала.

Я медленно осмотрела остальных: никаких признаков паники или непонимания. Все сидели ко мне либо боком, либо спиной и никакого внимания не обращали.

Из груди вырвался облегченный вздох.

Лена продолжала возмущаться:

— Ни сумку ты с собой не взяла, ни плаща! Куда ты ходила-то? И как прошла мимо так, что я не заметила?

Рот разлепить было сложно. Тем не менее, чувствовала я себя спокойно. Сердце билось тяжело, но равномерно. Вот только лицо было бледным, так мне казалось.

— Я подышать выходила, Лен. Что-то не очень хорошо себя почувствовала.

— Так ты и выглядишь, как привидение, — кивнула та. — Нет, чтобы сказать! До аптеки бы дошли, чего сбежала-то без слов? Завтра вместе на обед сходим.

Я кивнула.

Уставилась на монитор, который теперь почему-то казался незнакомым. Каким-то чужим. Взгляд упал на картинку старинной площади. Медленно, стараясь унять дрожь в руках, я первым делом сменила заставку на рабочем столе. Обратно на зеленый листок, покрытый росой.

И собрав все внутренние резервы, молчаливая, словно статуя, каким-то образом продержалась в офисе до вечера.

* * *

Мама читала книгу, сидя на диване. В квартире было тихо, тикали часы, молчал телевизор. Я осторожно подошла и уселась рядом в кресло.

— Мам?

— М-м-м…

— А я когда-нибудь была странной?

Мать отложила книгу и посмотрела на меня серыми проницательными глазами. Лицо ее и в пятьдесят один год не потеряло привлекательности, а в русых волосах почти не просвечивала седина. Она была не полной, но и не худой, хорошо сложенной женщиной. И в кого только я уродилась такой пышной? Наверное, в отца, которого совсем не помнила. Он ушел рано — разбился на машине. Мне не было и двух.

— Не пойму тебя, Дин, ты о чем?

— Может быть, когда я была маленькой, за мной водились какие-нибудь странности, которых не было у других?

Мама на мгновенье задумалась. Потом улыбнулась: немного удивленно, немного растерянно.

— Ну-у-у-у… Икала ты по ночам часто. И если чихала, то много раз подряд, не как обычные дети. И разговаривать очень быстро начала, не в пример другим.

Я нахмурилась. Маловато отличий. Разговаривать многие начинали рано. И читать, и музыку сочинять. А про икоту вообще молчу. С миллионами, наверное, такая проблема случалась.

— И это все?

Она помолчала какое-то время, вспоминая.

— Ты прямая очень была, открытая. Любому могла сказать все, что на уме у тебя было. Мы смеялись часто над этим и удивлялись, конечно. Тебя было не унять.

Не то. Все мимо.

— А больше ничего?

— Нет, Дин. Вроде ничего. А почему спрашиваешь? Случилось что?

Я с каменным выражением лица рассматривала книжные полки. В стенке, что стояла напротив, книг было не меньше сотни. Мама любила читать.

— Мне просто кажется… — осторожно начала я, — что я чем-то отличаюсь от других. Знаешь, есть ощущение, что я… не как все.

— Нам всем иногда так кажется, поверь мне. И большим и маленьким. И причин вроде бы нет, а все равно кажется.

Она протянула рука и погладила меня по голове.

— А почему ты вдруг над этим задумалась?

— Да кто знает? — уклонилась я от прямого ответа — не время было посвящать в детали других, пока я сама не разобралась в происходящем. Потом я сделала еще один пробный выстрел. — А бабушка у нас тоже обычная?

— И бабушка обычная, — мать рассмеялась. — Ну, ты даешь! Какой же ей еще быть?

— Не знаю. Может, у нее есть какие-то способности?

— Способности? Ну, разве что деда из себя выводить!

Я хмыкнула. Да, бабуля у нас умела порой нудить так, что фашисты бы сами перевешались, лишь бы в одной комнате с ней лишней минуты не сидеть. Но это случалось только иногда, когда та была не в духе. И чем старее, тем спокойней и покладистей она становилась.

Я вздохнула и качнула головой, впервые обратив внимание на отложенную мамой книгу.

— А что ты читаешь?

— А, это? — она перевернула книгу обложкой вверх. — «Хоопонопоно» называется.

— Хоо… что? — удивилась я.

— Это гавайская методика исцеления внутреннего мира с помощью нескольких фраз. Вроде как и вокруг тоже может жизнь наладится, если часто слова эти повторять. Подруга посоветовала недавно.

Внутри меня что-то екнуло. Может быть, почитать потом, когда мама закончит? Чем черт ни шутит? Выходит, и мама изотерикой увлекается. Так, может быть, я все-таки в нее?

Если честно, хотелось быть «в кого-то». Тогда бы и странности объяснились просто, и по-детски можно было бы показать пальцем и сказать: «А это все она!», и тогда, вроде, не сама виновата.

Но видимо не судьба мне была так просто отделаться.

* * *

Вокруг была ночь.

А я сидела на берегу моря и перебирала пальцами округлые холодные камешки.

Какое море? Где находится? Я не знала. Только слышала, как волны набегают на берег, перекатывают мокрую гальку и уходят обратно в непроглядную мглу. Пенятся почти у самых ног.

Пахло свежестью и морскими водорослями.

Я сидела закутанная в теплую осеннюю куртку, которую предварительно вытащила из шкафа в коридоре, как только убедилась, что домашние спят. Срочно потребовалось побыть в одиночестве, а собственной комнаты, пусть там никого кроме меня не было, уже почему-то не хватало.

Поэтому и представилось в голове это место, где только темнота и волны.

И никого вокруг.

Мысли будто замерзли. Голову, как и местность вокруг, продувал холодный бриз, что шел от воды. Может быть, это океан? Да какая, собственно, разница.

С далекого неба мерцали звезды. Крохотные и холодные. А я пыталась привыкнуть, срастись с мыслью, что теперь могу «путешествовать» в представляемые самой картинки.

Это уже не казалось настолько необычным, как той ночью или минувшем днем.

Но почему-то эмоции, которые должны были по идее от такого осознания прийти, не приходили. Ни радости, ни восторга, ни даже удивления. Из моих глаз в темноту, казалось, откуда-то изнутри меня смотрела пара еще чьих-то — того существа, которое обладало познаниями недоступными простой Динке. В его душе всегда жили знания о древней речи, истинных словах, устройстве мира, работе времени и о чем-то другом. Глубоком и вечном. И не было там места удивлению, а было место всеобъемлющему знанию.

Но я, как ни старалась, не могла интерпретировать новую, чужую информацию, однако знала, что тот, кто открыл во мне глаза, всегда был частью меня. Просто раньше по какой-то причине этот «кто-то» спал.

Я так и не смогла определить, что именно разбудило ту сущность, которая теперь спокойно наблюдала вместе со мной за ночным морем, наслаждаясь тишиной и покоем. Ей — этой сущности — было наплевать на людские проблемы, наплевать на мелочи и суетность жизни. Оно видело что-то большее, что-то гораздо более важное и цельное в том мире, в котором сейчас находилось, и умело наслаждаться каждой секундой бытия, не задавая глупых и бессмысленных вопросов. Казалось, все ответы были уже давно получены, и незачем было плодить новые вопросы, и снова отвечать на них, беспричинно колыхая гармоничное окружение.

А гармоничным оно было. Я чувствовала это, сидя на камнях, слушая далекую, шепчущую о своем песню волн.

Страшно не было. Было спокойно. Спокойно, несмотря на произошедшие перемены, несмотря на присутствие новой меня, которая была, наверное, старее окружающего в эту минуту мира.

Я откинулась назад, легла спиной на гальку, вытянула в стороны руки, устремив взгляд в чернильный с прожилками хрусталя небосвод.

Пусть другие думают о проблемах. О заботах и суете. А я полежу. Просто полежу и посмотрю на звезды, слушая гармонию природы, наслаждаясь тем, что являюсь частью ее. Неотъемлемой и бесконечной частью Вселенной. Может быть, маленькой, а, может, большой, но уж точно нужной и правильной.

Перед тем, как задремать, я представила вокруг собственную комнату, ощутила тепло постели и услышала тикающий со стола будильник.

Спала я в собственной спальне. Крепко. Но посреди ночи проснулась, чтобы стянуть с себя непомерно жаркие в кровати куртку, джинсы и ботинки с носками.

* * *

День выдался пасмурным. С низко висящими облаками и ветром. Но ветром теплым, будто оставшимся с лета. Улицы почти не изменились со вчерашнего дня, разве что за ночь еще больше обросли пустыми бутылками и окурками. Да совсем не осталось на деревьях зеленого — сплошной желтый да красный.

Люди тоже не изменились. Шли к остановкам уставшие и невыспавшиеся, мечтающие проваляться лишний час в кровати. Патриотизма в глазах не было. Только сонные проклятья да попытки успеть запрыгнуть в уходящий переполненный автобус или маршрутку.

Водители матерились, пассажиры раздраженно толкали друг друга локтями, всем хотелось урвать место поудобнее, но только те, кто жил близко к диспетчерским, могли позволить себе роскошь посидеть в транспорте с утра.

Я шла пешком. В троллейбус решила не садиться. Так как проснулась я рано, то успела быстро позавтракать печеньем и блинами, что с вечера напекла мама, а потом быстро оделась и вышла на улицу. Нужно было посетить одно место до того, как приду в офис.

Рабочий день начинался в девять.

А книжный супермаркет открывался в восемь. Я поспешила.

Можно было бы, конечно, как и Ленка, накачать изображений из интернета, но что с ними делать дальше? Не могла же я практиковаться, сидя у компьютера? Что будет, если кто-нибудь заметит мое исчезновение прямо от экрана монитора? А распечатать картинки было негде. И запоминать их было сложно, детали из головы ускользали, гораздо проще было держать их перед глазами.

Поэтому, войдя в книжный, я огляделась. Нужен был канцелярский отдел. Искомое нашлось почти сразу же — на стойке возле кассы висел небольшой по размеру календарь «Великие города мира». Я повернула его задней стороной, чтобы узнать цену — 119 р.

Пойдет. В сумку такой поместится, с ним можно будет работать хоть где.

Я быстро сняла календарь со стеллажа и прошла к кассе, где уже бодро тыкала в экран пальцами молодая девушка-кассир.

— Здравствуйте. Пакет нужен? — спросила она.

— Нет, спасибо.

— Сто девятнадцать рублей с вас.

Я протянула сто пятьдесят. Получила сдачу. Засунула календарь в сумку и поспешила на выход.

Купленный календарь на 2013 год я рассматривала уже на обеде. Лена, к счастью, оказалась вовлеченной в жаркий спор по поводу английской грамматики с какой-то Наташей по телефону, поэтому на улицу я ускользнула одна.

Итак, что мы имеем? Я открыла первую страницу, с которой тут же величаво глянула на меня белокаменная архитектура какого-то римского фонтана. Значит, Италия. На следующей странице был изображен Лондонский Тауэрский мост. Затем шел Нью-Йорк. Потом Мюнхен, Москва, засыпанная снегом Прага, летний Париж. Следом Венеция, Стокгольм, Ванкувер и Вена. На последней странице застыл Амстердамский канал.

Я улыбнулась. Вот, значит, по порядку и начнем. Целых двенадцать мест для путешествия, на которых можно будет начать изучение собственных возможностей. Я медленно вдохнула и выдохнула в предвкушении чего-то близкого и невероятного. Уже совсем скорого, но еще не случившегося, потому что я, как могла, оттягивала сладостный момент.

Мимо шли люди.

Они не обращали никакого внимания на сидящую на лавочке с календарем в руках девушку, одетую в темно-красный плащ и джинсы. Мало ли кто сидит во время обеденного перерыва на лавочках? Люди все шли, что-то ели, пили из бутылок, говорили по телефону, хмурились, ругались, улыбались.

Я перевела взгляд на затянутое облаками небо. И в этот момент пришло откуда-то осознание собственной силы. Оно хлынуло внутрь так неожиданно и приятно, что я на секунду растерялась. А за ним пришла радость.

Все. Я другая. Я могу путешествовать. И пусть я не могу ни с кем поделиться или поговорить об этом, но я могу перемещаться! Без билетов! Бесплатно и сразу, не тратя время на ожидание на вокзалах и аэропортах. Но самое главное — именно туда, куда хочу….

И чувство это приносило восхитительное тепло. Будто меня накачали пузырьками от фанты или пообещали прямой билет в рай.

Из киоска неподалеку, что торговал напитками и сигаретами, запевал высокий голос Ёлки:

«Завтра в семь двадцать две я буду в Борисполе,

Сидеть в самолете и думать о пилоте,

Чтобы он хорошо взлетел и крайне удачно сел

Где-нибудь в Париже. А там еще немного и Прованс….»

Теперь я улыбалась широко. Счастливо жмурилась и снова смотрела на небо.

На меня начали подозрительно коситься.

«Прыгать» прямо с лавки было нельзя.

Слишком много людей гуляло вокруг. Поэтому я быстро, пока не истекло обеденное время, вернулась в офис, скинула плащ и направилась вдоль по коридору к туалетам.

Не самое приятное место, но зато всегда уединенное. Закрылась в самой дальней кабинке, положила календарь на подоконник, закрыла унитаз крышкой, чтобы не отвлекал, и вгляделась в Римскую площадь с фонтаном. Так, что у нас там? Огромное серовато-белое здание, множество статуй, каскадные перекаты воды, по сторонам которых декоративно расположились огромные булыжники.

Подпись в углу сообщала, что фонтан этот назывался «Trevi». Я кивнула самой себе. Еще раз внимательно вгляделась в картинку, закрыла глаза….

Никогда не знала, что туристов могло быть не просто много, а непомерно много! Даже ступить было некуда. Площадь оказалась не такой уж и большой. Покрутив головой, я поняла, что разноцветные дома подпирали ее уже через пару десятков метров, тесня людей к парапетам, у которых начиналась вода. Этого на фотографии, к сожалению, видно не было.

Несколько чувствительных тычков в бок заставили меня быстро сориентироваться, и я начала продвигаться прочь от первой линии зрителей, на которую давили больше всего. Именно здесь было удобнее всего фотографироваться, а потому конкуренция за свободный клочок земли, на который могла бы уместиться подошва, была огромной.

Я чертыхнулась.

Вокруг, помимо итальянской, разносилась речь со всех уголков Земли. Пахло чем-то вкусным…. Пиццей и вроде бы сладкой ватой. И еще табачным дымом. Щелкали затворы фотоаппаратов. Голосов было столько, что для того, чтобы услышать свой собственный, пришлось бы кричать.

Черт бы подрал туристические места…. Кто бы знал, что все хотят увидеть этот фонтан? А с другой стороны, не зря ведь он оказался на первой странице календаря в списке самых красивых городов. Следовало ожидать такого исхода.

Протиснувшись между сотнями мужских и женских тел, я, наконец, нашла свободный уступ и забралась на него. Прижалась спиной к стене дома. И только тогда впервые разрешила себе передохнуть и нормально осмотреться вокруг.

А посмотреть было на что.

Толпы людей были похожи на потоки реки. Часть их застывала, чтобы полюбоваться архитектурой, то и дело мелькали вспышки фотоаппаратов, другая часть текла в двух направлениях вдоль домов, устремляясь на какую-то узкую улицу, что тянулась в обе стороны от собора. Здесь за секунду, наверное, делались десятки портретов на память, которые потом должны были разойтись по семейным альбомам в разные уголки планеты.

Я с изумлением и восхищением разглядывала то количество скульптур, которыми было украшено строение, перед которым находился Треви-фонтан. С поражающим воображение количеством деталей были вылеплены мужские и женские фигуры: сидящие и стоящие, с накинутыми на тела тряпками, держащие в руках пики или конские гривы. Коней было много. Будто пойманные в какой-то определенный момент, их тела изгибались в движении, рты открыты не то в агонии, не то в хрипе, белые глаза застыли гипсом.

Умели же строить в старину! Сколько же времени было потрачено на лепку одного вот такого коня? Или дамы с крыльями?

Рядом со мной на парапет запрыгнул какой-то парень. Поднял фотоаппарат, щелкнул затвором и улыбнулся.

— Beautiful. Isn't it?

Я автоматически кивнула и робко улыбнулась в ответ.

Красиво действительно было. Но диалог продолжить не решилась. Да и не нужно было, потому что парень уже спрыгнул с выступа и тут же влился в поток пешеходов, наверное, чтобы поснимать другие достопримечательности Рима.

А я снова огляделась вокруг. Рим. Кто бы мог поверить. Я в Риме! Смех рвался наружу. Счастливый, довольный, восторженный. Свободный, как в далеком детстве.

И не нужно мне турагенств. Не нужно консульских печатей в паспорте, не нужен длительный и нудный сбор документов, чтобы на две недели улететь от привычной серости на заслуженный отдых. Теперь этот отдых был доступен мне в любой момент времени, в любое время суток, в любом уголке планеты. На выбор.

Вода искрилась голубым на солнце, вокруг жевали панини, сэндвичи и куски ароматно пахнущей пиццы. Ниже по улице располагались магазины и рестораны, затопленные людьми. Пахло солнцем и еще летом, уже ушедшим из моего родного города.

Я вдруг вспомнила про офис и резко встрепенулась. Посмотрела на часы.

Оказалось, что прошло уже пятнадцать минут. До конца обеда оставалось всего пять. Уходить не хотелось, и я вздохнула. Здесь было так тепло, так шумно и по-своему здорово. Но нужно было сохранять трезвый ум и рационализм.

Логичная часть меня согласно кивнула, напомнив, что возвращаться нужно не в кабинет, а в кабинку туалета, где на подоконнике остался лежать календарь. Я тут же собралась с мыслями.

Теперь предстояло отвлечься от шума. Представить белую крашенную дверь, окно и подоконник, накрытый крышкой, стоящий сзади унитаз. Вспоминать витающий в уборной запах не хотелось совершенно, но выбора не было.

Я закрыла глаза и напрягла сознание.

В дверь туалета колотила бабка — вахтерша с первого этажа.

Не успела я открыть глаза, как тут же вздрогнула от ударов по двери, наносимых кулаком.

— Заснули вы там, что ли?

Я судорожно схватила с подоконника календарь, засунула его под кофту и открыла защелку. На меня смотрело злое лицо Федосьи Никитишны.

— Уже три минуты долблю, все без толку! Спите вы, что ли, в туалете?

Я быстро, но осторожно протиснулась мимо нее наружу.

— Живот прихватило. Простите, пожалуйста.

Взгляд у той смягчился. Видимо, не отвечать грубостью на грубость и в этот раз оказалось правильным выбором. Уже идя вдоль по коридору, я слышала ее сбавившее обороты ворчание:

— Молодые еще, чтобы животы прихватывало! А уборщице как мыть? Не целый же день ей у двери стоять, дожидаться, пока вас всех пронесет….

Я едва сдержала смех, рвущийся наружу.

* * *

А потом понеслось.

Одно место начало сменять другое с невероятной скоростью. Следующие две недели я запомнила ярче, чем всю свою предыдущую жизнь. И совершенно перестала замечать то, что происходит вокруг.

Если бы кто-то спросил меня, о чем говорили в офисе, как вообще текла жизнь коллег, я бы не смогла припомнить ни слова; переводами же занималась в каком-то автоматическом режиме, благо знаний для этого хватало.

Практиковалась в «прыжках» я теперь постоянно и помногу. Расписание пришлось изменить и точно вымерить по времени. Свободных полчаса у меня было до работы, потом час обеденного перерывала, затем минут сорок после работы, а остальное ночью.

Я не высыпалась.

На бледное лицо и лихорадочный блеск глаз уже начали обращать внимание. Стали задавать вопросы. А я лишь отшучивалась. То усталостью, то критическими днями, то больной бабушкой, то завалом на работе. Все зависело от того, кто именно спрашивал.

Мама стала волноваться, не заболела ли я? Почему молчу все время, часто закрываюсь в комнате, поздно возвращаюсь из офиса? Я, как могла, уверяла ее, что все в порядке.

Неизменным осталась только кормежка Мишки, потому что кроме меня у него никого не было, да собственные приемы пищи. Без них не было энергии экспериментировать дальше.

После Рима был Париж. Теплый, ласковый, наполненный французским произношением и прозрачным солнечным светом. Сена бы Юлии понравилась. Даже я не ожидала, насколько приятно было смотреть на реку с моста, под которым проплывали Бото-Муш.

На смену Парижу пришел Лондон — пыльный и шумный, очень суетный и куда-то спешащий. Потом был спокойный Мюнхен и ленивая Венеция, где гондольеры раскачивались в своих лодках, ожидая тех, кто был согласен отдать за час плавания целых сто евро.

Цены, конечно, поражали. Особенно меня, зарабатывающую шестнадцать тысяч рублей в месяц. Но я не роптала. Ведь мне для путешествия денег теперь не требовалось вообще. Хотя не мешало бы иметь с собой хоть немного.

Об этом всем я думала уже много позже, глядя на уютное кафе, расположившееся на площади Сан-Марко, где почему-то очень хотелось выпить чашку кофе и полюбоваться на прохожих и голубей.

Но процесс перемещений выявил, увы, одну странную деталь, которую я никак не могла ни понять, ни объяснить: вещи, что были одеты на меня, перемещались вместе со мной (И на том спасибо. Останься я без одежды, и никаких экспериментов больше бы не было и в помине). Часы на запястье, впрочем, перемещались тоже. А вот все остальное исчезало. Из карманов и из рук.

А почему так происходило, я, увы, не знала. И спросить было некого.

Выявить пропадание вещей мне помог личный горький опыт. Дело было после работы. Некоторое время назад мне удалось отыскать защищенную от глаз прохожих пышными кустами лавочку, с которой можно было «уходить» незамеченной. А уходить я в тот раз собиралась в австрийскую Вену. Сумочка в первый (и, как выяснилось, в последний) раз была в руках.

Сам переход произошел успешно, прямо в изображенный на фотографии парк, который я хорошо запомнила из календаря. А вот сумочка пропала. Растворилась.

Заметив это, я тут же вернулась назад в сквер, но лавочка уже была пуста. А ведь не было меня всего-то каких-то секунд тридцать! Я обыскала все: местные заросли, перерыла все под лавкой и вокруг нее, но, увы…. Стащить ее за такое короткое время не успели бы, да и не было вокруг никого. И сколько я ни силилась отыскать пропажу, все без толку.

Помнится, я расстроилась.

Не столько уж ценных вещей находилось внутри, сколько сам факт исчезновения любимой вещи неприятным осадком лег на сердце. В потери было включено следующее: зеркальце, помада, расческа, бумажные платки, кошелек с восьмидесятью рублями, несколько пачек жвачки, таблетки от головной боли, ручки, карандаши и еще пачка карточек на скидки в различных магазинах. Да, и мобильник. Огромное для меня горе.

Исчезновение телефона расстроило больше всего. После самой сумочки.

Где брать новый, я представляла плохо. До зарплаты оставалась целая неделя. Край как нужно было выкроить с нее деньги на новый — любой, пусть даже плохенький и самый простой. Симку можно было восстановить, тут я не волновалась. Но как объяснить маме, что я теперь не на связи? Наврать, что украли? Это претило. Мать итак в последнее время чересчур за меня волновалась, а тут еще это….

Придется как-то выкручиваться. Не сейчас, позже. Звонила мама мне, в общем-то, не часто. Поэтому оставалась надежда, что до зарплаты отсутствие телефона замечено не будет. А кроме нее желающих услышать мой «сладкий» голос как-то не водилось. Уж совсем редко, когда бабушка….

А потом…. была и еще одна странность: мои карманы время от времени самопроизвольно очищались. Из них исчезали монеты, обертки от шоколадок и использованные троллейбусные билеты.

Сначала я просто удивлялась. А после опыта с сумочкой, наконец-то, связала все воедино — предметы просто не проходили со мной «туда», куда я направлялась. Одежда — да, а предметы — нет. Они растворялись где-то на середине дороге.

Это открытие стало неприятным и грустным.

Но опыт на то и опыт, чтобы быть разным.

Радовало одно: ни ключей, ни паспорта в тот день в сумочке не лежало. Ключи в то утро я попросту забыла дома. А паспорт вообще редко брала с собой — он почти всегда лежал в верхнем выдвижном ящике стола.

Гуляние по «заграницам» без документов не пугало. В случае проблем с властями, думаю, у меня нашлось бы время на «побег» еще до того, как моя личность была бы определена. Поэтому депортации я не боялась. Конечно, помимо проблем с властями, существовали и другие риски, такие как хулиганы, столкновения с людьми или автомобилями, но мне пока (тьфу-тьфу-тьфу) везло.

Да и что теперь — волков бояться, в лес не ходить?

Отсутствие денег, конечно, было помехой. Ни воды купить, ни перекусить, ни развлечься, ни на транспорт сесть. Хотя последний мне теперь был не особенно нужен, но был все равно приятен время от времени. А вот еда бы пригодилась. Иногда очень хотелось попробовать заморские десерты: изумительно пахнущий шоколад, жареные в сахаре орехи, свежеиспеченные уличные вафли. В общем, все то, на что падал глаз.

Чашка чая или кофе тоже стала бы отличным «взбодрителем» и помогла бы скоротать приятные несколько минут в уютных кафе на улицах. А так я напоминала себе бездомную дворнягу, слоняющуюся по авеню, страдам и бульварам. Без пакетов и сумочек, с неизменно пустыми руками.

Много раз я пыталась проносить монетки мелкого достоинства, крепко зажав их в пальцах. Просто для того, чтобы научиться. Но неизменно проваливалась. Я могла их прятать по карманам, в бюстгальтер или даже держать во рту, а они, противные, все равно испарялись. Ну, что тут еще скажешь? Видимо, чего-то я недопонимала. И, вероятно, многого.

Еще одним казусом стало перемещение в Нью-Йорк…. Тот случай, произошедший во время обеденного перерыва, мне очень хорошо запомнился и многому научил. А все потому, что следовало бы хоть иногда включать голову, прежде чем «прыгать» без задних мыслей непонятно куда и внимательно смотреть на картинку, чтобы впоследствии избегать очень неприятных оплошностей, одна из которых едва не стоила мне жизни.

Начать хотя бы с той же разницы во времени.

Европа, которая отстояла от нас во временной зоне всего на несколько часовых поясов, особенных различий в дневном освещении не выявляла. А вот первое посещение Соединенных Штатов встретило меня абсолютной и непроглядной ночью. И ладно бы только это…. Но самым большим шоком оказалось падение в холодную воду. И это все в темное время суток. В полной дезориентации.

Когда меня накрыло с головой, я едва не захлебнулась. Не соображая, что делаю, просто судорожно перебирала в черной мути руками и ногами, надеясь, что, в конце концов, выберусь на поверхность. Сражалась я, как мне показалось, целую вечность. Боялась до оторопи. Замерзала, паниковала. Когда начало сводить ступни, думала, что все — это конец. Но вскоре голова все-таки вынырнула наружу, где я, хрипя и хватая ртом воздух, огляделась по сторонам в поисках ближайшего берега. На мое счастье тот оказался близко.

На траву я кое-как выбралась через высокий бетонный парапет, тянущийся по всему периметру берега. Оцарапала ладони, вывихнула лодыжку. Потом долго сидела, тряслась от холода и стучала зубами, пытаясь отойти от шока. Сзади, освещенная прожекторами, возвышалась статуя свободы.

Конечно…. Как же я сразу не догадалась, растяпа из глубинки!

Изображение на календарь было сделано фотографом с острова. Того, на котором я сейчас сидела. Сделано оно было днем, и, похоже, что с воды, иначе с чего бы мне вдруг «приводняться»? Если бы фотограф стоял на парапете, то и я бы воплотилась в той же самой точке, откуда он снимал далекий скайлайн — с этим я уже худо-бедно разобралась. А раз на парапет я не попала, значит, была где-то там лодка, на которой этот счастливчик сидел.

А вот у меня лодки не было. Пришлось поплавать ночью в Нью-Йоркском заливе. Одежда противно липла к телу, холодила и без того замерзшую кожу, тяжелым мешком давила на руки и ноги. Из-за этого сосредотачиваться на мысленном изображении собственной комнаты было сложно. Но американские красоты уже не привлекали. Спасибо, мне всего хватило….

Теперь хотелось только одного — оказаться прямиком в своей комнате. Дома. Согреться и переодеться. Представляя собственную квартиру, я изо всех сил молилась, чтобы она оказалась пустой, и мне не пришлось кому-нибудь объяснять, откуда я взялась и почему с головы до пят мокрая. Если дядя Толя еще смог бы списать все на белую горячку, то с мамой было бы сложнее. А не дай Господь, еще какая-нибудь соседка….

Дома, мне на бесконечную радость, было тихо и пусто. Мать отсутствовала, отчим тоже. А вот мне следовало появиться в офисе уже через пятнадцать минут — обед заканчивался. А я — сырая и грязная — носилась по комнатам и рылась в шкафах, пытаясь избавиться от мокрых джинсов и найти сухие. С волос капала вода.

Второго плаща на вешалке в коридоре не имелось, а лишь осталась с позапрошлой осени тонкая синяя куртка, которую я и нацепила, продолжая стучать зубами.

В душ бы…. И чаю. Но некогда.

Черт бы подрал одиннадцатичасовую разницу с далеким континентом и собственную тупость. На работу, сколько бы я ни силилась успеть, все равно опоздала.

* * *

Если путешествия становятся почти что работой, то даже они перестают радовать.

Спустя три недели я хорошо это поняла.

Все серей становилась осень, все промозглей и дождливей погода. Лишь несколько дней оставалось до наступления октября. Все так же привычно бороздили потонувшие в газу улицы машины, все те же насущные проблемы занимали умы утомленных и вечно спешащих куда-то пешеходов.

Бабушку выписали из больницы, и уже какое-то время она жила дома. Мама, раздав большую часть вещей на реализацию, снова улетела за покупками. Иногда я думала о том, чтобы переместиться следом за ней и понаблюдать — просто так, ради любопытства, но всегда оставался риск быть замеченной, и овчинка не стоила выделки.

Успела вернуться со своего курорта и Валентина Олеговна. Прожаренная, красно-кирпичная и, в общем и целом, довольная жизнью. Сидя в офисе, я в пол уха слушала ее красочные рассказы о местных достопримечательностях, которые уже ни единожды успела посмотреть собственными глазами. Девочки восторженно вздыхали и охали, я же только морщилась, вспоминая местную жару и закутанных в белое тряпье арабов, алчно косящихся на иностранных туристок, будто специально напоказ выставляющих (зачастую сомнительные) «прелести».

В отличие от разомлевшей после отдыха администраторши (уж не знаю, из проснувшейся зависти или как), я посмотрела не только Шарм-Эль-Шейх, но и Хургаду, и Луксор, и Александрию….

И вообще, за этот странный и сумасшедший месяц я, наверное, успела повидать сотни городов. Даже названия им стала забывать. Миллионы лиц, проплывшие мимо меня, давно слились в безликую людскую массу, среди которой у меня не было ни друзей, ни знакомых. Да и откуда было появиться друзьям, если тебя постоянно носит туда-сюда на короткие промежутки времени, а возможности задержаться и пожить на одном месте нет?

Я все больше чувствовала, что устала.

Но, несмотря на усталость, тренироваться все еще продолжала, хотя уже не так интенсивно и много, как раньше. Не скакала по миру, словно конь, которому под чувствительное место вставили шипы. Стала заметно серьезнее, внимательнее и наблюдательнее. Теперь всегда проверяла погоду в пунктах назначения заранее, чтобы избежать неприятных сюрпризов, завела привычку четко и ясно представлять места «приземления», чтобы не радовать себя любимую незапланированным плаванием.

Следовало признаться, что не столько усталость донимала и изматывала меня в последнее время, сколько неуклонно возрастающее одиночество.

Казалось бы, живи и радуйся, путешествуй до изнеможения, что еще нужно? Денег за это никто не спрашивает, здоровье не портится, времени, в общем и целом, хватает. Но как только первый запал «бешенства» спал, стали появляться грустные, большей частью философские мысли, оканчивающиеся знаком вопроса.

Зачем мне такой дар, который ничему не помогает? Куда его применять? Какая в нем может быть выгода? Вот если бы переносились в руках вещи, тогда бы да, другое дело. А так, налегке? Почти что глупо. Найди я способ транспортировать объекты, можно было бы подумать о том, чтобы бросить работу и заняться каким-нибудь бизнесом по типу «купи-продай». Ни тебе затрат на билеты, ни растаможивания, ни другой бюрократической волокиты. Можно было бы придумать тысячи вариантов, несущих процветание в монотонную жизнь. В конце концов, начать грабить банки или воровать из галерей именитые шедевры. Хотя на такое я, скорее всего, не решилась бы.

А так….

Сколько можно было тешить собственное эго осмотром достопримечательностей планеты без каких-либо определенных целей? От накопившихся познаний стать что ли где-нибудь экскурсионным гидом? Так без документов на другую работу не устроиться, а паспорт с собой не пронести. И визы все равно нет…. Везде тупики, хоть плач.

Уже до болезненного состояния удручал факт отсутствия рядом того, у кого можно было бы поинтересоваться на закрытую для большинства тему. Отыскивать ответы в книгах становилось все трудней, хоть от самих книг уже начали ломиться полки книжного шкафа, что стоял в углу моей комнаты. Где искать? Что искать? Кого еще читать?

Почему-то авторы любили разглагольствовать о скрытых возможностях человеческого тела и сознания, в том числе и перемещениях, но никогда не публиковали свой собственный опыт об этом. Да и был ли он у них, этот опыт? Меня все чаще терзали сомнения, хотя я продолжала надеяться когда-нибудь отыскать ответы на свои вопросы.

Грустила. Маялась. Даже начала, как ни странно, постепенно сползать в депрессию.

Мамы не было. Отчим снова пил. Жизненный цикл замыкался и уходил не на очередной виток по спирали, а на замкнутый круг.

В чем, получается, разница между мной месяц назад, и мной сейчас? Да ни в чем…. Разве что географию я, возможно, вместо школьной тройки теперь сдала бы на пять.

Когда новые способности только обнаружились, казалось, не будет предела чудесам и совершенству. Казалось, жизнь изменится навсегда. Ведь настала сказка! Мечта! Совершенство! Подфартило так, что только и успевай мешок подставлять для манны небесной…. Оказалось, как бы ни так. Пределы совершенству были. И довольно близко.

Бесконечный красивый свет горизонта быстро сократился до узкого зарешеченного окна, через которое смотреть на мир было еще тоскливее, чем раньше.

Если раньше все было просто — чудес не бывает, и все тут, баста! То теперь понимание расширилось, изменилось. Стало ясно, что чудеса бывают. Разные. И много. Но как ими пользоваться?

Как быть не малышом, наблюдающим за парком аттракционов через большое, пусть даже совершенно чистое, окно, а оказаться в том парке самому? Почувствовать на языке сладкий вкус сахарной ваты, прокатиться в стремительно летящем с железной горки вниз вагончике, как ощутить себя участником праздника, а не отстраненным, стоящим по ту черту жизни наблюдателем?

Этого я не знала.

Вопросы копились. Усталость тоже.

Радость от обретенных способностей постепенно начала спадать на нет.

* * *

Это была первая ночь, когда я никуда не переносилась.

Просто лежала в собственной постели, глядя в темный потолок. Из спальни, чтобы была рядом с кухней, разносился по тихой квартире храп отчима. Впрочем, не настолько сильный, чтобы отвлекать.

Я почти что впервые ощутила себя той же Динкой, какой была всего месяц назад: обычной, робкой, немного подавленной, задававшей самой себе кучу вопросов о том, что же хранит в себе будущее? Обычное для меня прежней состояние.

Но за последние недели многое изменилось. Теперь я была сильнее, стабильнее, почти не испытывала негативных эмоций, таких как резкая злость или раздражение. Я стала спокойнее, гораздо увереннее в себе, уравновешеннее.

Насчет той силы, что я теперь почти все время ощущала в себе, мне почему-то казалось, что она возникла не во мне, а просто потекла «через» меня в мир, как через проводник, но ощущение было хорошим. Мне нравилось.

Но вопросы все равно оставались. Я вздохнула, вспомнив про стоящий в углу книжный шкаф. Прочитанная сразу после мамы книга по Хоопонопоно оказалась интересной, даже занимательной, но не совсем в тему. Она учила про какую-то странную связь с Богом через четыре фразы:

«Прости меня».

«Мне очень жаль».

«Я люблю тебя».

«Спасибо тебе».

Фразы были хорошими. Особенно последние две. Произносить их было приятно, и даже возникало порой странное чувство, что кто-то там наверху их слышит. Я даже побубнила их про себя несколько дней кряду, но потом все равно забросила. Джо Витале тоже не помог, как и множество других перелистанных и пережеванных вдоль и поперек авторов.

Становилось грустно.

Неужели мне, так недавно открывшей в себе новые возможности, придется вновь учиться быть как все? Снова пытаться влиться в «нормальное» общество, отложив непонятное в черный ящик, который можно будет когда-нибудь приоткрыть, если появится вдруг нужный собеседник. А что, если такой собеседник вообще не появится? Полностью забыть и стереть из памяти все необычное? Сказать себе «забудь все, сумасшедшая!» и отправиться, по обыкновению вкалывать в офис? И так до глубокой старости и за копейки? Параллельно пытаясь найти парочку друзей и абы какого мужа, а если уж не мужа, так хотя бы кота, чтобы было с кем коротать унылый досуг?

Ну, уж нет! Меньше всего мне хотелось забывать о том, что чудеса существуют. А они точно существовали. И в гораздо большем количестве, что мне пока удалось увидеть. Было еще великое множество закрытых дверей, к которым обязательно следовало как можно скорее отыскать ключи. Но как?

Я проворочалась с боку на бок еще с полчаса. Сон не шел.

Раздраженно откинув чересчур жаркое одеяло, я прошлепала на кухню и включила свет. Поставила чайник, достала вазочку с конфетами, надеясь, что они помогут мне думать. За окном было тихо. Лишь иногда мимо подъезда проходила шатающаяся на нетвердых ногах фигура припозднившегося алкоголика или компания из нескольких подростков, ищущих приключений в маленьком ночном городишке.

Чайник вскипел. Я бросила в кружку пакетик с заваркой, залила его кипятком и уселась на стул, разворачивая первую попавшуюся в пальцы конфету. Засунула ее в рот, медленно пожевала, наслаждаясь ароматом кучи консервантов и искусственным вишневым наполнителем. Вредно. Но вкусно.

Интересно, почему все те люди, в толпу которых я приземлялась, никогда не замечали меня? И вообще никак не реагировали, будто мое бренное тело всегда находилось у них перед глазами, начиная с самого утра? Почему никто не орал «Смотрите!», не тыкал пальцами, не смотрел, как на инопланетянина? Как вообще работала вся эта схема с переходами? Почему за все время экспериментов я ни разу не угодила под машину или кому-нибудь на голову? Хотя проявлялась в выбранных местах вполне себе материально. Наверное, в какой-то степени просто везло. Но чтобы постоянно? Мало вероятно даже статистически.

Ну, и темы у меня для размышлений! И это в два-то часа ночи.

Я вздохнула. Чай кончился. На столе лежала горка из конфетных оберток.

«Эх, Динка! Тебе бы о внешнем виде подумать, а не о высшей материи…. Может, потому все и отворачиваются, что выглядишь ты уже почти как танк? Кому на такое смотреть захочется….»

Шмыгнув носом, я поднялась со стула. Поставила кружку в раковину, выкинула обертки, погасила на кухне свет и прокралась по темному коридору, минуя большое зеркало, в которое предпочитала никогда не смотреться. «Настроениепортилка». Так я его называла.

В спальне скинула одеяла на пол — телу теперь и без него было жарко, — завалилась на матрас и закрыла глаза.

Все. Хватит думать. Все мысли вон! И спать.

* * *

Осень пахнет по-особенному.

Горелыми в садиках листьями, последними шашлыками на природе, замшевыми ботиночками, вздохами по летним дням, ранними закатами, тонкими плащами и курточками, а иногда и зонтиками.

Сегодня осень пахла зонтиками.

Это я поняла сразу, как только открыла глаза. Дождь стучался в окно, отскакивал капельками от железного подоконника, барабанил однообразную монотонную дробь. Знакомая серость в комнате подсказала, что затянуло надолго.

Я поначалу, было, сонно подпрыгнула в кровати, пытаясь разобрать стрелки на будильнике, напугавшись, что проспала. Но уже через секунду вспомнила, что сегодня суббота. И в офис не нужно.

М-м-м…. Неужели так бывает? Чтобы наконец-то отдых. С удовольствием растянув на узкой кровати конечности, я радостно выдохнула. Впереди намечался день, который можно было заполнить чем угодно. Осталось только придумать, чем именно.

Соскочив с кровати, я натянула на себя заношенные домашние широкие штаны и футболку, завязала волосы в хвост, всунула ноги в тапочки и отправилась на кухню завтракать. По пути прислушалась к шуму в квартире — тихо. Никого. Дядя Толя куда-то ушел с утра пораньше. Тем лучше для меня. Пусть погуляет, подышит или займется чем-нибудь полезным, на время расчистив мне пространство для уединения с самой собой.

Кухня тоже была серой, будто спящей под перестук дождевых капель за окном.

Я пошлепала до холодильника и принялась выгребать из него продукты, подходящие для приготовления яичницы. Заодно налила воды в чайник, чтобы порадовать себя свежим чайком.

Разбивая в прогревшуюся сковороду яйца, я задумалась о планах на сегодняшний день. Утро субботы — впереди целых два дня свободы от забот. Начало многообещающее. Итак, чем же люди занимаются в выходные? Собираются с друзьями, ходят в гости, ходят в кино, на свидания, читают книги, играют в игры, гуляют где-нибудь.

На ум пришло английское слово «Socialize». Черт, как же оно переводится на русский? Ах, да! Точно! Общаются. Именно это делают люди. И с кем же этим буду заниматься я? Пока дожаривался завтрак, я налила себе чай, подошла к окну и задумалась.

К друзьям я не пойду. Потому что их нет. Точнее, кода-то были — хорошие и близкие, но со временем разъехались кто куда, а с коллегами по работе я не настолько близка, чтобы в гости…. А если в кино? Выбрать какой-нибудь хороший фильм, наверняка в кинотеатрах множество новинок, тысячу лет ведь туда не наведывалась. Но как-то одной скучно. На свидание не с кем. В компьютерные игры я играть не любила, а читала в последнее время столько, что от строчек, стоило их только завидеть, уже начиналась нервная дрожь. И не важно, о чем строчки. Просидеть, что ли, как отчим весь день на диване, глядя в телевизор?

Я прихлебнула горячий чай и поморщилась. Не столько мне еще лет, чтобы этот ящик стал единственным в жизни развлечением. Даже тот же дядя Толя и то ушел куда-то «общаться».

За окном моросило. Поливало прохожих и оставшиеся на деревьях листья.

Стало как-то тоскливо.

Ну, что же я за человек такой? Несоциальный….

Прожевав показавшийся почему-то безвкусным завтрак, я приняла решение: поеду общаться с бабушкой. Давно ее не навещала. Зайду в магазин, продуктов завезу, спрошу о здоровье, да послушаю жалобы на злобу дня. Чем не план? Не самый занимательный, конечно…. Я тихонько вздохнула. И не тот, который бы идеально подошел двадцатишестилетней девушке, но другого, к сожалению, не нашлось.

Чтобы не дать себе окончательно сползти в уныние, я быстро перемыла посуду и отправилась переодеваться.

* * *

— Нормально, Диночка. Сейчас уже нормально здоровье. Сердце, бывает, зашалит как будто, но доктора говорят, что такое после операции бывает….

Бабушка, одетая в старенькое домашнее платье, стояла у плиты, помешивая суп. Седые волосы убраны под гребенку — темную и пластмассовую, оставшуюся ей, наверное, еще от собственной матери.

Я нехотя отметила, насколько же она похудела — кожа да кости. И движения стали слабыми, неуверенными. Ложка то и дело позвякивала о борт маленькой кастрюльки в трясущихся руках.

— Баба, я там фруктов тебе купила: бананов, яблок, мандарин…. Хлеба, молока, творога две пачки….

— Куда ты столько? — сразу же послышались причитания. — Я же не ем столько, а гостей, кроме тебя да соседки, и нет.

— …. печенья, пару булочек, яйца, сыра немножко… — продолжала я, не обращая внимания на протесты. — Пусть у тебя будет. Ну, не съешь и не съешь, выкинешь, значит.

— Как выкинешь? Дина, что ты…. — Таисия Захаровна укоризненно покачала головой. Глядя в ее бледные голубые глаза, выцветшие так же, как и висящие в зале фотографии с березами в рамке, было трудно представить себе русоволосую красавицу, проработавшую всю войну на одном из заводов по выпуску металлических подшипников. А ведь кружила же голову парням, пока тех армия не призвала, сама много раз рассказывала. Кадрила на право и налево, танцевать любила, задорная была. А теперь стояла у плиты сморщенная и одинокая. Хорошо, что вообще живая….

Я снова посмотрела за окно на дождь. Может быть, чтобы избежать ее укоризненного взгляда. Конечно, в войну голодали, ценили каждую крошку пищи, ни краюшки не выбрасывали, я много раз об этом слышала. А как быть с тем, что мне хотелось помочь? Что-то сделать, выказать свою любовь к ней, заботу, внимание. Неспособная победить ее старость я всеми силами старалась хоть как-то улучшить ее будни. Если уж не сделать их радостными, то хотя бы чуть более терпимыми.

Но как такое объяснить человеку старой закалки, по мнению которого я беспричинно «сорила» деньгами, забивая чужой холодильник едой?

— А что ты не сходишь, не погуляешь? Хоть и дождь, а все равно.

— Не с кем, бабуль.

— Прям ни одного ухажера до сих пор? — она всплеснула руками. — Как же так, родимая? Ведь двадцать шесть тебе уже, а ты даже не милуешься ни с кем. Ведь замуж уже пора, деток….

Начиналась старая, заезженная песня.

— Ну, ведь не сделаю я себе ухажера из воздуха? Или же он сам встретится, или нет.

— А как же ему встретиться, если ты то на работе, то дома сидишь?

«Ага…. То непонятно где путешествую», — вставила я мысленно.

— Выйди хоть на улицу, покажись людям…. — продолжала пытающаяся помочь бабушка. — Пусть на тебя молодые люди посмотрят.

— Угу, — промычала я. — Посмотрят, как же. Толстая я для них….

— Не толстая, а в теле! — возразила та. — А какой еще надо быть? Костлявой что ли? Да на них (она махнула рукой куда-то в сторону окна) — бесформенных и смотреть-то кто будет? Женщина должна бать округлой.

По всей видимости, у моей престарелой родственницы были свои представления о вкусах мужчин, оставшиеся еще со времен ее собственной молодости.

— Баб, да мода теперь другая! Смотрят, как ты выражаешься, именно на таких вот костлявых и бесформенных.

— Не говори глупостей….

Все как всегда. Я медленно втянула воздух.

Пустой и бессмысленный разговор, раздражающий до крайности. Прослушав двухминутную лекцию об отношениях полов и их взаимном влечении посредством пышных форм, я осторожно перевела тему на погоду. Потом на таблетки. Потом на улетевшую за границу маму…. В конце концов, бабушку удалось отвлечь от моей «несложившейся» судьбы и относительно спокойно пообедать куриным супом.

На улице лил дождь пуще прежнего.

Ливень разогнал почти всех пешеходов. Выскочив из автобуса у дома, я быстро юркнула в сухой, пахнущий рыбой и колбасой небольшой магазинчик, находящийся в метрах пятидесяти от остановки.

Как оказалось, Вискас закончился. Из кошачьих кормов осталось только дорогая «Шеба», стоящая в три раза дороже привычного. Я не стала артачиться. Взяла пару пакетов для Мишки и отправилась на поиски последнего во дворе.

Кота нигде не было.

Мокли качели, умывались дождем облупившиеся лавочки, сиротливо притихли у подъезда кусты и пожелтевшая трава. Субботний полдень — народ разбрелся по квартирам заниматься рутиной: готовить, стирать, убирать. Мне и самой не мешало бы заняться тем же. Чистых вещей почти не осталось….

Обойдя дом по периметру и не найдя кота, я начала волноваться.

Ну, где же ты, белый пушистик? И не позовешь ведь. Все равно не услышит — глух, как старый дед. Мимо прошла соседка с седьмого этажа. Увидела мое обеспокоенное лицо и пакетик кошачьей еды в руках. Остановилась.

— Динара (по незнанию она звала меня именно так). Вы не кота, случаем, ищите?

— Его, Надежда Васильевна. А вы видели его сегодня?

— А как же, — дородная женщина с короткими кудряшками лет сорока на вид переложила сумку из одной руки в другую. — Я сегодня утром от него детей гоняла. А потом он долго у садиковой ограды сидел. Той, что вон там.

Она махнула рукой в сторону детского сада, который давно уже перестал им быть. Город перекупил это здание для каких-то своих целей, но народ, в силу привычки, продолжал звать его по-старинке садиком.

Я поблагодарила соседку и быстрым шагом направилась к указанной ограде, не замечая того, что вся вымокла. Плащ снова набух и облепил джинсы, с мокрых волос капало за воротник. И что за дурацкая погода сегодня?

Кота я нашла после нескольких минут упорных поисков.

Миша сидел между двумя кустами. Потерянный, жалкий, промокший. Увидев меня, он встрепенулся, поднялся на три лапы, заковылял поближе.

— Чудо ты мое…. — приговаривала я, выкладывая на траву дорогое лакомство. — Замерз, поди, совсем….

Я погладила белую слипшуюся шерсть, глухие ушки, намокшую голову. Кот глухо мяукнул в ответ, будто знал, что с ним разговаривают. Выглядел он неважно и почти не обращал внимания на еду. Даром, что качественную. А только подошел поближе, уткнулся головой в руки, после чего резко вздрогнул и огляделся вокруг.

Совсем запугали, гады малолетние….

Я осторожно просунула пальцы под грязное брюхо и взяла кота на руки. Тот покорно сидел, настороженно и устало глядя по сторонам. Я тяжело и разочарованно покачала головой.

«Все такой же наивный. Лучше бы бегал от людей, спасался от двуногих, а не слепо верил в чью-то непонятную доброту».

Что ж ты учишься-то так медленно? Я вздохнула, осторожно поглаживая мокрую спину. Кот зарылся мордой в ладошку. Будто спрятался от мира. Потом потихоньку, отогревшись, начал тихонько мурчать. А еще через полчаса, которые я так и просидела вместе с ним под дождем на улице, поел.

Надоело. Все надоело.

Я вошла в квартиру с тяжелым сердцем. Настроение совсем испортилось после диалога с бабушкой об «ухажерах» и посещения продрогшего питомца. А зимой как? Так и будет замерзать около той ржавой ограды под голыми заснеженными кустами? Дожидаться, что кто-то не забудет и принесет кусочек съестного?

Черт бы подрал этого отчима. Если бы не он, давно бы уже забрала Мишу себе…. И что такого мама в нем нашла — в этом бесполезном субъекте, который только и умеет, что пивные банки открыть? Черт бы подрал этих ухажеров, которые не в пример бабушкиным словам не хотят смотреть на пышные формы. Черт бы подрал этот новый дар, который почему-то совсем не помог сделать жизнь лучше. Не может быть, чтобы все без толку…. Но ведь факт! Жизнь как была копилкой с дерьмом, так и осталась. Я разве что на пол не сплюнула от досады.

Сбросила мокрый плащ и потянула за ворот отсыревшей водолазки, холодившей кожу.

Нужно было срочно исправлять настроение, но как это сделать, идей не возникало. Лишь росла в душе разрушительная волна злости и отчаяния. На все подряд.

Нельзя так…. Нельзя. Нужно просто пережить этот день. Бывает так, что не все дни удачные, бывает так, что случаются плохие и гадкие.

Вот только почему-то глядя на других, все время казалось, что у них все лучше. И настроение, и бытовые условия, и круг общения, и интересы…. Что же это — необоснованная зависть неудачницы? Или же объективный взгляд на собственную личность и собственную жизнь?

И вообще, шли бы все эти философские размышления куда подальше! Сколько можно анализировать по тридцать третьему кругу внутренний мир, в котором и Фрейд бы ногу сломал. Хотя нет, тот не сломал бы. А списал бы все на сексуальную неудовлетворенность. И отчасти был бы прав.

Я на несколько секунд остановилась в коридоре, прислушиваясь к застывшей тишине комнат. Потом раздраженно потерла лицо. Развернулась. Наткнулась взглядом на зеркало. Долго — молча и внимательно — рассматривала себя с головы до ног, будто впервые разрешая действительно «увидеть» размеры бедствия: пухлые ляжки, натянувшиеся на попе джинсы и почти что полное отсутствие талии, толстые руки и круглые щеки.

Горечь медленно просачивалась внутрь.

Отвернувшись от зеркала, я медленно прошла в свою комнату, чтобы переодеться.

Глава 4

«Как узнать, что нам предначертано?

Горький обман или битва по-честному.

Детский смех или чудо рождения,

Или в затылок без предупреждения?

Может, это нам и не вспомнится,

Не обернется нелепой бессонницей,

Но пока не канули в прошлое,

Выйдем на берег в заброшенный этот прибой…

…За мной. Просто шагни за мной…»

Хай-фай. «За мной»

А здесь все было по-другому. Совсем.

Сухо, тепло, солнечно. Сухие желтые листья плотным ковром укрывали парковые дорожки, небо было голубое, без намека на облачко. Ветер ласкал кроны, а те шумели, будто играя с теплыми воздушными потоками. Привычно журчала вода, падая со старинной чаши фонтана в маленький бассейн.

Я закрыла глаза, слушая мир вокруг. Как же все-таки хорошо….

Почему-то в первый раз я не обратила на это внимания, наверное, слишком сильно испугалась тогда, не разобравшись, что происходит, а теперь четко уловила разницу. Здесь, в этом месте становилось беспричинно хорошо. Отступало на задний план все ненужное, моментально исправлялось дурное настроение, и хотелось просто «быть». Не думать, не бежать, не волноваться, а лишь тонуть в нахлынувших радостных ощущениях, причин для которых, в общем-то, не было.

Я медленно втянула теплый чистый воздух, открыла глаза и второй раз в жизни оглядела незнакомый парк.

Еще несколько минут назад я лежала на кровати, слушая перестук холодных капель, сетуя на жизнь, а теперь отчего-то беспричинно хотелось улыбаться. Забылась бабушка, не тяготил больше образ мокрого бездомного кота, отодвинулись куда-то проблемы. Будто сегодняшнее утро случилось вовсе не сегодня, а много-много лет назад. И прошедшие годы стерли боль, загладили обиды, заменили плохое хорошим.

Помнится, почти месяц назад оказавшись здесь, я позорно бежала. Не смогла поверить тому, что увидела и почувствовала. А потом настолько увлеклась путешествиями, что ни разу до этого момента не возвращалась туда, откуда на самом деле все началось.

Я покачала головой. Стоило бы сюда почаще переноситься…. Но находились все другие места, другие интересные города, хотелось увидеть все, чем так восторгался мир, поэтому на парк, что когда-то давно привиделся мне, времени не хватало.

А теперь, когда он вновь всплыл в памяти, я сидела и удивлялась, почему не заглядывала сюда чаще. Ведь стоило шагнуть на осеннюю дорожку, и жизнь будто начиналась заново.

Что же здесь за атмосфера такая? Что это за город?

На какое-то время я залюбовалась тем, как солнечный свет проникает сквозь желтые листья, превращаясь в волшебный, золотой. Лучи падали на землю, расцвечивая опавший с деревьев ковер во все вариации теплого, приятного глазу оттенка.

А где-то за спиной был забор. С «П»-образной аркой. За ним начиналась проезжая часть, и открывался чудесный вид на город, названия которому я пока не знала. Но решительно намерилась выяснить. Потому как если уж влияло здесь что-то целительным образом на состоянии души, то не мешало бы задаться целью сюда переехать. А как? Было бы желание, как говориться, а метод всегда найдется.

Еще раз оглядевшись вокруг, я посмотрела на часы. Всего лишь два часа дня. Времени на прогулку по незнакомому месту у меня много. Мать в отъезде, на отчима плевать, кота я накормила. Так что никто не хватится меня до самого вечера. А то и вообще не хватится.

Облегченно вздохнув, я поднялась с лавочки и зашагала к выходу.

Уже у арки мной было принято решение двигаться в сторону небоскребов. Казалось, что именно там должен находиться центр города, который хотелось увидеть в первую очередь. Но прикинув дистанцию, я решила, что туда будет не меньше минут сорока пешего хода.

Перенестись в центр сразу я не могла, так как должна была вначале хорошо представить нужное место в голове, а как представить то, чего никогда не видел? На местный транспорт тоже не сесть: ни денег, ни знаний по каким маршрутам что ездит.

Я пожала плечами. Ну, ничего, пройдусь. Время есть….

Да и полезно растряхнуть отяжелевшие «телеса».

Погода здесь стояла теплая. Гораздо теплее, чем дома. И моя шерстяная водолозка под горло теперь была не настолько желанным предметом одежды, как какая-нибудь легкая блузка. Но возвращаться из-за такой мелочи было глупо.

Широкую дорогу, по которой мчались машины, я пересекла на ближайшем светофоре. А когда оказалась на другой стороне, то просто зашагала в нужную сторону по первой попавшейся улице.

Идти было приятно. И светло. Светло от того, что вокруг было чисто и уютно, а идущие навстречу пешеходы иногда приветственно кивали головой, хотя были мне незнакомы.

Вот за это я и любила заграницу. За вежливость и цивилизованность. За легкое и спокойное отношение к окружающим. За «неожидание» чего-то плохого от всех и каждого, за отсутствие беспричинной агрессии в поведении.

Параллельно текли мысли о том, где же этот город мог находиться….

Австралия? Вроде бы там много высотных городов. Почти таких же, как в Штатах. А, может, это Новая Зеландия? Туда меня тоже еще ни разу не заносило. И если мои предположения верны, то тогда ясно, отчего ее называют «чистым континентом». Или «зеленым»? Или «зеленый» это про Австралию? Да там же только четыре процента суши, заселенной людьми, а остальное пустыня….

Мд-а-а-а. Географию все-таки я снова сдала бы на тройку. Да, ну и Бог с ней! Сдалась она мне…. Вот найду местную карту и все выясню.

Каково же было мое удивление (почти что шок), когда я услышала вокруг себя речь. Родную речь! Да-да, русскоязычную. В первую секунду я едва не застыла на месте, думала, что показалось. Но факт оставался фактом — говорили вокруг именно на моем родном языке.

Как же так? Я резко остановилась у какого-то кафе, озадаченная. Если здесь живут мои соплеменники, то почему так чисто? Не поймите превратно, я свою нацию люблю и уважаю, но при всей глубине и ширине русской души гадить вокруг мы, может, и не любим, но точно умеем. А здесь ни соринки. Ни бумажки или окурка, все банки и бутылки только в мусорках, а не на тротуарах.

Одно становилось ясно — это не Австралия и не Новая Зеландия. Теории с грохотом осыпались, подняв после себя гору пыли. Но отчего-то все же казалось, что это также не Россия и не другие бывшие союзные республики. Но где еще жить русским? Как получилось, что часть наших нашла (или отстроила) такую вот утопию, поселилась в ней и мирно живет, не сообщая остальному миру о «райском уголке»? И чтобы даже слухов не было? Да наши местные толстосумы отдали бы любые деньги, чтобы их дети росли в таком месте, в результате чего цены на местную недвижимость сразу взлетели бы до небывалых высот. А местное население как-то не тянуло на высокомерных снобов с тугими кошельками.

Догадки множились, предположения наслаивались одно на другое, чтобы через секунду смениться новыми.

Я медленно тронулась вперед, прислушиваясь к голосам. А потом заметила то, чего не заметила сразу. Да, слова были русские, знакомые. Но понимались мной не сразу, а после секундной задержки, как если бы проходили через какой-то мозговой преобразователь…. Что за бред? Создавалось ощущение, что на самом деле оригинальный язык здесь был совсем другим, но что-то делало его для меня понятным.

Я тряхнула головой. Как так? Вроде бы все понимаю, а все равно остается ощущение, что слова на самом деле чужие. Решив не зацикливаться на этом моменте, я просто двинулась дальше. Высотные здания медленно приближались.

А вообще, идти было приятно. Плыли мимо магазины и рестораны, кафе и супермаркеты, крохотные булочные-пекарни и бары. Дойдя до местного кинотеатра, я остановилась у афиш. Как раз ведь хотела проверить, что сейчас показывают в кинозалах.

Пять минут я читала слова и буквы. Много раз. На разных плакатах. И снова ловила себя на ощущении, что вроде бы понимаю, о чем идет речь, но никак не могу привыкнуть к задержке, с которой смысл проникает в голову. От этого в сознании мутилось и делалось неприятно. Возникало абстрактное чувство «перегрева». Пришлось чтение бросить. Все равно оказалось, что все названия фильмов незнакомые. И имена актеров почему-то тоже…. Неужели я настолько отстала от жизни, сидя в офисе, что уже целое поколение в Голливуде сменилось, пока я занималась зарабатываем своих копеек.

Центр потихоньку приближался. А в этом городе мне все больше нравилось.

Несмотря на обилие машин, дышалось здесь легко, погода стояла отличная, люди казались радостными, а витрины сверкающими. Я с удовольствием рассматривала все, что видела вокруг: архитектуру, клумбы, деревья, рекламные плакаты, прохожих, одежду, лица….

За зелеными посадками здесь следили. Цветы росли на каждом углу, рассаженные в горшки побольше и поменьше, пестрели на всех балконах. Из-за обилия красок, казалось, что сейчас в разгаре самая середина лета, а не промозглая осень, которая встретила меня сырым дыханием еще с утра. С того утра, о котором я к теперешнему моменту уже почти забыла.

Бродить, разглядывая незнакомое место, было приятно. Небоскребы были теперь совсем рядом — их верхние этажи уже проглядывались сквозь деревья, а низы гигантскими сверкающими кубами утыкались в землю. Гудели таксисты, прибавилось количество людей в деловых костюмах, показалась ветка надземного метро, какие я однажды видела в Ванкувере. По рельсам почти бесшумно ходил поезд из нескольких небольших вагонов. Позже я заметила, что рельсы уходили прямо в небоскребы, прорезали здания насквозь.

Надо же как! Удобно…. Зашел в такой возле дома, а вышел сразу у себя в офисе. Вот тебе и прогресс.

Но долгая прогулка сказывалась. Потихоньку начали гудеть ступни, сжатые осенними ботинками на низком каблуке. Следовало передохнуть. Я огляделась.

Заметив в отдалении несколько лавочек, стоящих по периметру вокруг какой-то абстрактной скульптуры, я направилась к ним. С удовольствием плюхнулась на доски, вытягивая гудящие конечности, параллельно наслаждаясь видом на широкий проспект.

Людей было много, но что интересно — туристов не было совсем. Уж что-что, а их за последние четыре недели я точно научилась отличать от местного населения любой страны. А здесь…. Чтобы такое красивое место и не «мяукали» вокруг японские группы, щелкая фотоаппаратами? Не бродили толпы немцев, индусов, корейцев, чехов, сующих в «остальной» мир свои длинные носы американцев? Чудно, да и только.

Наверное, это как-то объяснится, когда я узнаю название страны. На закрытую она далеко не похожа — люди приветливые, свободные, общительные…. Значит, должны быть и туристы, но нет их. Парадокс.

Солнце припекало макушку. Хотелось есть. Но еще больше пить. Я посмотрела на часы. Снова два часа дня? Вот черт, встали. Стуканье пальцем по циферблату не заставило секундную стрелку сдвинуться с места. Придется сменить батарейку, как вернусь домой. У местных время спрашивать не имело смысла, город мог находиться в какой угодно часовой зоне, поэтому приходилось опираться на тот факт, что солнце в момент моего появления стояло высоко, как оно было бы и в моем городе, не будь небо над ним затянуто облаками. А, значит, время там и тут примерно одинаковое.

Успокоившись, я принялась снова вертеть головой.

Возвратиться что ли домой, чтобы глотнуть воды? А потом назад? Заодно сменить обувь….

Ноги в ботинках вспотели. Я нагнулась, чтобы расстегнуть обувку и проветрить ступни. А пока занималась этим, заметила, что возле скамеечной «ноги» что-то блестит. И будучи, как меня часто называла мама, «сорокой» я тут же потянулась к привлекшему внимание предмету. Им оказалась монета. Какая-то из местных.

Скинув ботинки, я радостно забралась на лавочку прямо с ногами и принялась рассматривать находку. Ну-ка, ну-ка, что тут нарисовано? Стоило поднести ее поближе к глазам, как внутри медленно поднялась волна удивления.

Аверс монеты был украшен цифрой «3». С подписью «доллара».

Я несколько раз быстро и часто поморгала, удивившись самой цифре. Да ни в одной стране не было монет с тройкой. Были по 1,2 или 5 чего-нибудь. Ну и еще мелкие центы всякие. Но «3»? И почему надпись «доллара» написана не по-английски, а как-то иначе? И почему, если иначе, я все равно понимаю, что это — доллара?

Голова шла кругом. Я откинусь на спинку и посидела так с минуту.

Видела ли я когда-нибудь подобные монеты? Нет. «Трешка» так вообще выбивала из колеи. Помнится, у бабушки в шкафу за стеклом стояла хрустальная вазочка, наполненная старыми советскими монетками. Вот там, среди прочих, была и трехкопеешная, как сейчас помню. Медная, довольно большая, с гербом на обратной стороне. Но то были копейки. А совсем не странные на вид «доллары».

А что на реверсе? Я перевернула монетку. Там оказался какой-то город. То ли этот, то ли другой. Определить я, конечно, не могла. Только почему-то подумала, что такой же вот абрис получился бы у того, кто бы взял открытку с изображением Нью-Йорка, наложил бы сверху копирку и обвел контур далеких высоток. С чего бы такой выбор?

Ни тебе королей или королев. Ни гербов, ни символов. Я снова перевернула монету. Теперь в глаза бросилось и отсутствие года выпуска «деньги». По краю шел орнамент, сложный и витиеватый, а вот год, как ни странно, отсутствовал.

Я выпустила задержавшийся от удивления в легких воздух, чувствуя себя немного глупо, сидя на лавке непонятно где с монетой в три доллара в руках. Снова огляделась по сторонам. На этот раз еще более озадаченно. Нужно было срочно определить, куда я попала. Но как? Найти туристический магазин с магнитиками или хотя бы газетный киоск, где могли торговать картами.

Монета, зажатая в пальцах, была теплой. Интересно, три доллара — это много или мало? Хватит ли на воду? Если да, то не придется возвращаться домой.

На всякий случай еще раз заглянув под лавку (не валяется ли там еще несколько кругляшков), я поднялась с места и зашагала туда, где по моим предположениям мог находиться продуктовый магазин.

Магазина я не нашла, но наткнулась на лавку с мороженым, откуда не смогла себя отодрать. Да и зачем отдирать, если за вот этот рожок с двумя шариками они хотели всего доллар пятьдесят, а на сдачу можно было купить бутылку с водой за доллар? Все выходило как нельзя лучше. Теперь я очень радовалась, что нашла монету. Пусть и странную, но достаточно высокого достоинства, чтобы хватило на утоление и голода, и жажды.

Мороженое я выбрала вкуснячее: апельсиновое с шоколадной крошкой и толчеными мятными листиками, а воду взяла обычную, без пузырьков. Получила на руки еще одну странную монетку в пятьдесят местных центов, долго рассматривала ее, пока продавец удивленно не поинтересовался, все ли с ней в порядке. Я улыбнулась, кивнула и счастливо зашагала прочь, пытаясь отыскать глазами место, где торговали периодикой. Ведь где журналы, там и газеты. А где газеты, там и карты. А по картам я узнаю, что за город такой…. Логика простая и понятная.

А жизнь хороша! Особенно когда можно слизывать с вафельного рожка сладкие холодные капельки со вкусом апельсина.

* * *

— Второй раз.

— Что второй раз? — спросил Джон Сиблинг стоящего рядом коллегу.

Тот не отрывал глаз от висящего на стене огромного экрана-карты, по которому перемещались цветовые пятна.

— Гость у нас. Второй раз, — ответил Дрейк, пристально глядя на энергетическую карту Уровня.

Джон тут же подошел и встал рядом.

— Через какой портал он прошел?

— В том-то и дело…. Что не через портал, — серо-голубые глаза посмотрели на Джона, одетого в точно такую же куртку, как и на нем самом — Дрейке. Серебристую, под цвет штанов. По обоим предметам одежды с двух сторон проходила белая полоса — стандартная униформа всех представителей Комиссии.

В кабинете находилось множество различных экранов, по которым можно было отслеживать состояние городов, замерять течения энергий на каждом из них, засекать всплески. Экраны при надобности легко преобразовывали цветовое изображение из пятен в привычные глазу объекты. Но двоим мужчинам, находившимся в кабинете, этого не требовалось.

— Если не через портал, то как? — Джон уже и сам увидел то место, где обычные желтые завихрения потеряли обычную форму, превратившись в зеленую спираль. — Что за место?

Дрейк нажал пальцами на невидимые символы на карте, и компьютер тут же выдал запрашиваемую информацию на экран: «Уровень 14. Столица — Клэндон-сити. Точка изменения потоков — город Нордейл».

Далее следовало детальное описание широты и долготы места в градусах.

— Ни один из порталов не отрапортовал никаких изменений. Значит, через них никто не проходил. Гость попал к нам извне, откуда не знаю. Но попал он сюда каким-то другим путем.

— Это невозможно, — отозвался Сиблинг. — Уровни не пропускают гостей, тем более извне.

Обычно спокойное лицо Дрейка напряглось. Губы чуть поджались, глаза прищурились, выдавая работу мысли.

— Знаю. Но мы имеем чужака на своей территории. И уже во второй раз. Когда был первый, я думал, что это ошибка пересчета потоков, но…. — Дрейк недобро усмехнулся… — оказывается, все гораздо сложнее.

Джон, наконец-то, понял всю серьезность произошедшего.

— Если подобное смог сделать кто-то один, значит, сможет и второй.

— В том-то и дело, — ответил Дрейк. — Разобраться с этим придется немедленно. Аллертона ко мне. Сейчас же.

Джон коротко кивнул. Следовало вызвать Чейзера как можно скорее.

* * *

Мак Аллертон, он же Чейзер, уже через несколько минут вошел в кабинет. Не в тот, где висел на стене огромный экран. В другой, поменьше. Здесь было практически пусто, за исключением широкого стола и единственного в комнате окна, в которое сейчас, стоя спиной к двери, вглядывался Дрейк.

Сигнал поступил срочный. Очень. Поэтому Мак действительно спешил. Видимо, начальнику захотелось кого-то отыскать и быстро. Иначе не зажглась бы на специальном браслете пометка о срочности.

— Я слушаю, Дрейк, — сказал он, усаживаясь за стол.

Тот повернулся от окна, бросив короткий взгляд на высоко широкоплечего сотрудника из отряда специального назначения.

Аллертон получил свое прозвище «Чейзер» не зря: только он один на всех Уровнях имел способность выслеживать и находить любой объект, руководствуясь исключительно внутренним зрением и чутьем охотника. Стоило Чейзеру хоть раз увидеть фотографию нужного человека, как он уже точно знал, где находилась или куда двигалась «жертва». Шансов уйти не было: стоило Маку включить «датчик слежения», как физическое состояние преследуемого резко ухудшалась. Если погоня продолжалась дольше тридцати минут, жертва обычно умирала. Иногда это требовалось. Иногда нет. Все зависело от приказа.

Судя по внешнему виду, сегодня Преследователь был в отличной форме и хорошем настроении.

Дрейк поприветствовал его и сразу же перешел к делу, положив на стол пачку фотографий — распечатки с одной из уличных камер наблюдения.

— Найди мне ее, — коротко сказал начальник.

Чейзер протянул руку, чтобы изучить снимки. На них в плохом качестве из-за сильного приближения была изображена девушка, сидящая с ногами на лавке. Без ботинок. В бордовой водолазке и черных джинсах. Девушка как девушка. Ничего примечательного. Интересно, что такого она натворила, что Дрейк откровенно напрягся?

— Привези ее лично ко мне. Никаких повреждений. Ни телесных, ни умственных.

Мак кивнул, запоминая лицо очередной «жертвы».

— Ты чувствуешь ее? — спросил Дрейк.

Мужчина напротив сосредоточился. На секунду прикрыл глаза. Потом утвердительно кивнул.

— Здесь, на четырнадцатом. В Нордейле.

— Все верно. Действуй.

Мак поднялся, оставив фотографии лежать на столе. Они были ему больше не нужны — он уловил поле девушки, этого было достаточно.

— И это срочно, — добавил Дрейк.

Уже подошедший, было, к двери Чейзер снова удивился. Но показывать не стал. Только еще раз утвердительно кивнул.

— Я понял тебя. Сделаю.

Дверь кабинета захлопнулась, оставив стоять вновь обратившего свой взор к окну Дрейка. Мысли у того текли быстро. Но мозговой штурм не приносил ответа на вопрос, как, не используя порталов, можно было проникнуть в Город. Если только кто-то очень сильный открыл прямой поток на Уровни. Но такое было невозможно. По крайней мере, раньше невозможно.

Но как только Чейзер привезет гостью, все ответы будут получены. Даже если придется вырвать их силой.

Дрейк лишь надеялся, что кем бы ни была девушка, она будет обладать достаточной информацией, которая поможет Комиссии отыскать и починить вдруг нашедшиеся погрешности в работе хорошо отлаженной системы.

* * *

На вопрос, есть ли у них карты, усатый улыбчивый продавец ответил утвердительно.

В магазине было светло и просторно. Продавались здесь не только газеты и журналы, расположившиеся вдоль стен и на стеллажах посередине, но так же куча другой мелочевки: жвачки, сигареты, лотерейные билеты, какие-то леденцы, которые как раз в этот момент мужчина доставал из коробок и раскладывал на прилавке.

— Вон там, — махнул рукой он, — есть карты. Посмотрите. Есть карта города и есть всего Уровня.

Я удивленно взглянула на него, но переспрашивать о том, что именно они тут называют Уровнем, не стала. Сейчас сама во всем разберусь.

Тонкие буклеты карт занимали свое законное место слева от журналов про путешествия. Я подошла поближе и прочитала.

«Нордейл. Карта улиц и дорог», «Дорожный Атлас Уровня № 14», просто «Нордейл» и еще какой-то «Клэндон-Сити». Мда-а-а-а…. Не густо. И непонятно.

Развернув первую попавшуюся в руку карту, я принялась ее изучать.

Так, что у нас тут? Куча названий улиц, номера автострад, схематично нарисованные дома, зеленые зоны и ленты рек. Есть даже карта метро. Не то подземного, не то увиденного мной ранее — надземного, для схемы которого была отведена и отдельная страничка.

Я повернулась к продавцу.

— Скажите, я только недавно приехала, это же город Нордейл?

Продавец удовлетворительно крякнул, не отрываясь от своего занятия.

— А как же? Он самый….

Хорошо. Название места, которое пришлось мне по душе, я узнала. Нужно будет потом почитать поподробнее о нем в Википедии. Но что за страна? Эта диковинная страна с небоскребами, где говорят по-русски? Очень хотелось узнать это сейчас, не дожидаясь возвращения домой.

— Скажите, а карты страны нет?

Усатый на мгновение замер, будто пытаясь вникнуть в смысл вопроса, потом кивнул на стойку.

— Вы, наверное, про карту Уровня спрашиваете. Есть там…. посмотрите, справа от Атласа.

Я в замешательстве перевела взгляд на стойку. Ладно, попробую посмотреть на что-то, называющееся Уровнем. На этот раз вместо одного сложенного вчетверо листа здесь было целых шесть. Я аккуратно разложила этот рулон и долго всматривалась в тонкие линии и обозначения.

Так-так…. Оказалось, населенных пунктов на этот самый Уровень приходилось целых восемнадцать. Семь больших городов и одиннадцать поменьше. Были еще какие-то совсем мелкие, наверное, деревни или что-то в этом роде. Пробегая глазами по названиям, я обнаружила, что ни одно из них не всплывает в памяти.

Самым большим, наверное, столицей, являлся Клэндон-сити, о котором я ни разу не слышала. К северу располагался тот самый Нордейл, потом были еще Делвик, Сендон, Хааст, Ланвиль и Вестмур. Это если из больших. Маленькие я даже читать не стала…. Если уж основные не знаю, то что толку пытаться припомнить всякие поселки? Их я бы не запомнила, даже если бы в мировых новостях оттуда транслировали запуск шатлов.

И что за масштаб? Сколько эта местность тянется по ширине? Взглянув на цифры и шкалу, я попыталась прикинуть расстояния в голове. Выходило, что с запада на восток было порядка двух тысяч километров.

Ну, хорошо. Положим, это и была карта всей их мелкой страны. Может, потому и неизвестной широкому миру, потому что крохотная (хотя, с такой-то развитой экономикой?) Но почему тогда не указаны границы с другими государствами? Хотя бы схематично, в паре штрихов. Мол, это Грузия, это Абхазия, это Туркменистан…. Или что их там вообще окружает? Ведь все с кем-то граничат. А тут просто раз, и все — дальше, как у Кинга, только Бесплодные земли….

Подержав карту в руках еще какое-то время, я сложила ее и вернула на место. Вопросов, казалось, только прибавилось. Хотя, куда уже еще-то.

Я снова принялась мучить добродушного продавца.

— Простите, а карта мира? Ну, та, которая с континентами, есть у вас?

На этот раз дядечка посмотрел на меня так, что я смутилась. В глазах продавца удивление перемешалось с растерянностью, будто я не что-то обычное спросила, а предложила ему испробовать купленные мной в соседней аптеке презервативы со вкусом зеленой хвои и мяты.

— Видимо, нет…. — пробормотала я, удивленная его реакцией. — Ничего страшного.

Продавец виновато улыбнулся и развел руками.

— У меня маленький магазин, а вы, наверное, издалека. Не все есть. Карт-то, наверное, печатают больше, а я не заказываю. Кроме вас про такие никто раньше не спрашивал.

— Я понимаю. Спасибо! Ничего, если я журналы полистаю?

— Да листайте на здоровье.

Решив поискать ответы еще и в глянцевых изданиях, я уже потянулась, было, к одному из них, когда вдруг неприятно кольнуло в районе сердца. Моя рука зависла на полпути, а потом автоматически прижалась к груди. Я прислушалась к внутренним ощущениям.

Что же это со мной такое? Еще пока мороженое доедала на улице, начало нездоровиться. Пару раз уже такое происходило: сначала сердце тянуло, потом желудок тоже, потом снова грудь…. Может, какие незнакомые ингредиенты? Или сил на переходы требуется больше, чем я думала? А, может, просто старею? Помассировав пальцами ребра в том месте, где чувствовалась боль, я расстроено постояла, не двигаясь, ожидая, пока она стихнет.

Домой, что ли, пойти? Вернуться уже потом, когда полегчает? А то свалюсь здесь, непонятно где, и без телефона ни скорую вызвать, ни знакомым сообщить.

«Ну, ты, Динка и бояка! Два раза кольнуло, а ты уже помирать собралась», — укорила я себя.

Через минуту вроде бы стало легче. Боль ушла, а неприятные ощущения пропали. Я облегченно выдохнула. Может, просто нервы расшатались? Все-таки носит меня непонятно где, скрытое волнение и дает о себе знать в самый неподходящий момент….

Додумать я не успела.

Звякнул колокольчик над дверью — в магазин кто-то вошел.

Странно. Но светлое и уютное помещение вдруг ни с того, ни с сего показалось мрачным. Это я отметила краем сознания за секунду до того, как обернуться и посмотреть на посетителя.

Им оказался мужчина. Большой. Не в смысле толстый или бесформенный, а наоборот — широкоплечий, хорошо развитый физически и очень высокий. Очень…. Метра под два ростом.

От неожиданности я даже приоткрыла рот, разглядывая незнакомца, временно забыв о вежливости и приличиях.

Это же сколько нужно заниматься в залах, чтобы стать таким «Терминатором»? Шкафом практически…. Может, он фитнес-тренер? Хотя тренера не ходят в таких вот черных куртках и джинсах, они свои бицепсы напоказ выставляют в открытых майках. А этот, жара ему или нет, очень плотно упакован не только в верхнюю одежду, пусть и легкую, а еще и в высокие черные ботинки. Я быстро вернулась взглядом к его лицу, верхнюю половину которого скрывали очки в стиле «Кобра». Глаз за стеклами видно не было, хотя почему-то казалось, что смотрели они именно на меня.

Я поморщилась. Лишь мельком отметила короткие волосы, квадратную челюсть, после чего осторожно отвернулась к стеллажу. Нечего привлекать к себе внимание невежливым разглядыванием.

Какое мне вообще дело до вошедшего?

Всякие бывают покупатели, наверное, пусть даже и выглядят странно.

Может, такие, как этот, любят за чашечкой утреннего чая почитать газетку или, на худой конец, полистать Пентхаус. Но как бы я ни оправдывала расхождение внешности гостя со спецификой места, все равно подобный человек в этом магазине периодики смотрелся, как металлический бог среди фарфоровых игрушек. Очень, мягко говоря, неуместно.

А потом я заметила еще одну вещь: продавец магазина замер, не раскладывал больше на прилавке леденцы и заметно побледнел лицом. С чего вдруг? Плохо ему, что ли? Глаза улыбчивого в прошлом дядечки теперь, не отрываясь, со смесью паники и страха смотрели на гостя, навевая на меня волнение.

Что за странная реакция? Я, конечно, заметила, что атмосфера здесь отчего-то поменялась, даже солнечный свет за окном стал каким-то тусклым, но чтобы паниковать? Что-то здесь было не так. Неприятно. Напряженно. Будто перед грозой.

К черту…. Мое дело маленькое. Мне нужны были карты, я их посмотрела. Пора выдвигаться на улицу. Журналы уже когда-нибудь потом полистаю, в другой раз.

Поставив на место одну из карт, которую по забытью все еще держала в руках, я развернулась, чтобы направится к выходу. Но одновременно со мной шаг вперед сделал и незнакомец. И не куда-то, а прямо ко мне.

Я резко застыла на месте. Мужчина в «Кобровых» очках приблизился на расстояние в пару шагов. Остановился. И, похоже, он не интересовался ничем иным здесь, кроме моей персоны. Я занервничала.

— Ты поедешь со мной, — сказал он. Не спросил, а просто уведомил меня.

— Что, простите? — чтобы избежать столкновений личных пространств, я непроизвольно сделала шаг назад и растерянно посмотрела на него. — Вы меня с кем-то спутали. Можно я пройду?

Сердце как-то неприятно застучало.

Тот даже ухом не повел. И не отодвинулся, освобождая мне проход. Медленно снял очки и уставился на меня холодными спокойными глазами.

Почему-то вдруг стало неуютно. Что вообще происходит? Ну, спутал он меня с кем-то, так можно ведь просто разобраться да разойтись.

— У меня приказ привезти тебя.

Я подозрительно смотрела на человека в куртке. Ситуация нравилась мне все меньше и меньше. Нужно было срочно выкручиваться из нее и уходить отсюда.

— Что? О чем вы говорите? Какой такой приказ? Вы меня путаете с кем-то…

Знакомых у меня в этом городе нет. Никого я знать не могу, никому ничего не должна. С чего бы кому-то приезжать за мной, да еще и с каким-то приказом. Если только…. От появившейся в голове мысли я нервно сглотнула: если только кто-то не заметил того, что я появилась на местной улице прямо из воздуха. Но ведь раньше не замечали, с чего бы теперь? Нет, не может такого быть.

— Приказ Комиссии, — ответил мужчина, как будто это должно было все объяснить. Разом.

— Комиссии? — с глупым выражением лица переспросила я. — Это кто еще? Комиссии по чему?

— Ты и правда не местная…. — послышался сзади голос продавца. Я резко обернулась и посмотрела на него. Взгляд того теперь был неприязненным, напуганным. Будто я принесла в его магазин ведро с чумой и обмазала ей все углы. — Комиссия — это местная власть. Если они присылают приглашение, то никто не имеет права отказаться, — пояснил усатый, по-видимому, желая избавиться от напасти в виде меня как можно скорее.

Я нервно сглотнула.

Они тут что, все сговорились? Какая Комиссия? Что за форма правления? И с чего бы ей за мной посылать?

— Это он, что ли, — я кивнула на стоящего в проходе мужчину, — приглашение? Вы меня простите, но с незнакомцами я никуда не езжу.

Стоящий напротив, видимо, начал терять терпение. Губы его сжались, глаза холодно, немигающее смотрели на меня. А когда зазвучал низкий бархатный голос, я медленно покрылась мурашками. И вовсе не от возбуждения, а от какого-то липкого страха, расползшегося вдоль позвоночника.

— Сейчас я выйду отсюда, и ты выйдешь за мной. Потом сядешь в машину, и я привезу тебя туда, куда должен. Там с тобой хотят поговорить. Остальное меня не касается.

Я все еще пыжилась быть храброй, но получалось плохо.

Черт! Что же происходит? И не отстанет ведь этот, похоже. Потому что уверен, что я именно та, кто ему нужен.

А если это все правда? Что, если кто-то на самом деле отдал приказ привезти меня для разговора? Какое-нибудь местное ФСБ, которое они зовут Комиссией. Ведь зовут же они свою страну Уровнем, так почему бы и еще что-нибудь оригинальное не выдумать? Если на самом деле кто-то увидел мое «прибытие» и заинтересовался его необычностью?

Я с надеждой кинула быстрый взгляд на дверь — получится ли сбежать, если резко рвануть? Но такой ведь в два шага нагонит — ноги в два раза длиннее моих.

— Даже не думай об этом, — мужчина в черном легко читал проступившие на моем лице мысли. — Я догоню быстро. А потом скручу в бараний рог и закину в машину. Мне надоедает ждать….

Сквозь усилившуюся от его слов нервозность, я заметила кое-что еще: он был спокоен. И абсолютно уверен в себе. И будто даже скучал, выполняя свое задание. Так скучал бы тигр, которому поручили сопровождать мышь. А в зеленые глаза почему-то не хотелось смотреть: они были настолько равнодушными, будто сердца и эмоций у этого субъекта не было вовсе. Такие как он рождаются с душой, проданной дьяволу. Для них нет ни хорошего, ни плохого. А есть только…. задания, цели и жертвы.

Я сглотнула, наконец-то сообразив, кого он мне напоминает.

Киллера. Вот кого.

Без эмоций, без волнения. Человека, который очень быстро переходит к действиям, если его разозлить.

На душе стало совсем тоскливо.

«Похоже, кончилась твоя удача, Динка. Вот ты и попалась….»

Совсем не хотелось представлять себя скрученной и силой закинутой в машину. Это отдавало какой-то вульгарностью и ненужностью. Как в дешевом боевике. Только в настоящей жизни это, наверное, крайне неприятно и больно. Вот уж совсем не тот опыт, который бы мне понравился.

— Пошли, — резко бросил человек в куртке.

Он направился к выходу. Я осталась стоять на месте.

Уже у дверей мужчина обернулся. Посмотрел так, что сомнений точно не осталось — этот точно душу вытрясет, если будет не по его. Я очень медленно и нехотя направилась следом.

«Думай, Динка, думай….»

* * *

Ситуация мне совсем не нравилась.

Я шла за совершенно незнакомым человеком, чтобы сесть к нему в машину, а потом поехать в неизвестном направлении.

Ну, не глупо ли? Глупо.

Такое, по моей рациональной логике, не лезло ни в какие ворота. И делать этого не хотелось абсолютно. Не смотрела я, что ли, кучу новостей про убийства? Про маньяков всяких и тупоголовых девчонок, которые вот так же по наивности соглашались непонятно на что, а потом оказывались по самую макушку в проблемах, если вообще выживали.

Нет. Может быть, недостатки у меня и имелись, но наивной я точно не была. И если прежняя Динка просто струхнула бы вплоть до орошения подштанников, то теперь у новой меня имелась в запасе неиспользованная карта — открывшийся дар к телепортации, о котором, я надеялась, мой сопровождающий ничего не знал.

Поэтому мысли были такие: попробовать выяснить все, что удастся выяснить у этого типа (если он вообще челюсти разожмет для ответа), а потом потихоньку улизнуть домой и хорошенько все обдумать. А то информации накопился вагон и маленькая тележка….

— Садись, — мужчина в черном кивнул в направлении пассажирской двери.

Машина его стояла прямо перед магазином, сверкая в свете послеполуденного солнца. Я успела обратить внимание на два факта: номеров на машине не было. То есть, дать ее описание впоследствии не получилось бы. И еще — такой марки я никогда в жизни не видела.

Начать хотя бы с того, что машина была большой. По размеру с хороший четырехдверный джип. Но с типом кузова из тех, что мы зовем седан. А глубине черной краски позавидовал бы сам Генри Форд: она сверкала и переливалась всеми оттенками далекой беззвездной галактики. Я даже засмотрелась на это чудо техники.

Но получив еще один хлесткий взгляд, поспешила сесть внутрь и захлопнуть как дверь, так и распахнувшийся от изумления рот. А внутри тоже было красиво. Дорого, удобно, технологично. Чувствовался высокий класс и стиль.

Я одернула себя.

«Тебе не о том думать надо вообще….»

Правильно. Отвлеклась я что-то.

Водитель, тем временем, сел за руль и завел машину. Рокот мотора приятно заласкал слух — низкий, ровный, тихий. Я осторожно покосилась на водителя, пытаясь втихаря его рассмотреть. Следовало заметить, что тот идеально дополнил салон своего авто. Было бы противно представлять в такой машине нафуфыренного хлюпика, сального высокомерного папика или старикана. А вот мой сосед — мощный, гибкий, хищный — подходил сюда как «инь» к «яну». Ни убрать, ни прибавить.

Классические черты лица, характерный для моделей в журналах квадратный подбородок, прямой нос, широкие темные брови. Вот только со взглядом беда…. Попадет такой на конечность и отморозит ее тут же.

Когда машина вывернула на дорогу, а потом, все ускоряясь, помчалась по ней, я решила, что пора завести разговор. Кто знает, долго ли ехать, поэтому каждая минута на счету.

— Я могу тебя спросить? — попробовала я сделать пробный выстрел.

Но в ответ получила только тишину, не удостоившись даже поворота головы. Мда-а-а. Начало не вдохновляющее. Но я не сдавалась.

— О чем эта Комиссия хочет поговорить со мной?

На этот раз водитель коротко посмотрел на меня. Но снова ничего не ответил. Да что ж ты будешь делать? Как к такому подступаться? Что сделать, чтобы он заговорил?

— Молчание — золото, — риторически пробормотала я после того, как поняла, что от мужчины ничего добиться не удастся.

А после задумалась. Ехать в неизвестное место — небезопасно. Я уже итак сообразила, что нахожусь в каком-то странном Уровне, где даже понятия «страна» не знают. Тогда что можно ожидать от местной власти? Как и каким методом они будут со мной «говорить»? Политиков я не любила с детства. Да и вряд ли они будут «политиками». Скорее фээсбэшниками. А что я знаю о последних? Да практически ничего, кроме того, что они скрытные крысы, наделенные информацией, и прилагающие любые методы — законные или нет — для достижения цели.

Тогда стоило ли торопиться с ними на встречу?

А дорога бежала, километр проходил за километром. Вскоре пейзаж города начал меняться. Высотных зданий не осталось, по сторонам поплыли тонущие в зелени коттеджи. Красиво, спокойно, уютно….

Я приняла решение. Если не добьюсь от водителя вразумительных ответов, то дожидаться конца поездки не буду. Боязно и глупо идти на любую встречу неподготовленной. Лучше «уйду» домой, а там попробую немного почитать. Авось, найдется что-то об этом городе, населении и обычаях местной власти. А потом уже можно будет и думать о «разговорах».

Больше всего пугало то, что если кто-то заметил мое «приземление», то я очень быстро могу оказаться в исследовательской клинике, накачанная препаратами, подвергнутая допросам и опытам. А с замутненным сознанием побег может провалиться. Как такое допустить? Нельзя. Дома, так или иначе, нужно скоро появиться, теперь уже не до шуток.

Я посмотрела на часы. Увидела на них все те же два часа дня и вспомнила, что батарейка села… Зачем-то автоматически постучала пальцем по циферблату — не помогло. Я повернулась к водителю.

— Я бы все-таки хотела получить несколько вразумительных ответов.

На моего соседа это не подействовало. Для него звук моего голоса, видимо, не существовал вовсе.

Я вздохнула.

— Если ты мне не предоставишь больше информации о том месте, куда мы едем и что меня там ждет, я не буду продолжать поездку.

На этот раз он посмотрел на меня. Удивленно. Видимо, не ожидал такого наглого заявления от человека, которому из машины и деваться-то некуда.

Я позволила ему еще какое-то время помолчать, рассматривая пейзаж.

А город за окном все-таки был красивым. И каким-то мирным. Почему-то снова возникло странное желание тут жить. Как так? Ведь сколько ни путешествовала до этого, а такого чувства никогда не приходило. То одно не нравилось, то другое. А тут…. Тут были сады, а вокруг коттеджей росли деревья. Лужайки были выстрижены аккуратно и засажены цветами. В окошках изредка виднелись экраны телевизоров, предметы мебели или люстры. Подоконники украшали растения. На уютных крылечках стояла плетеная мебель, крытая цветастыми подушками, — на такой было бы здорово отдыхать на воздухе по вечерам после работы. На кованых металлических узорах были подвешены лампы для освещения крыльца в темное время суток.

— Я в последний раз тебя спрашиваю, — обратилась я к мужчине за рулем. — Если ты ничего не скажешь, то дальше я не еду.

На этот раз он нахмурился и внимательно посмотрел на меня.

Как смотрит доктор на подающего признаки безумия пациента: тяжело и задумчиво, пытаясь оценить степень риска возникновения непредвиденных ситуаций в результате компульсивного поведения больного. Пытаясь прочитать по лицу, нет ли у меня на уме плана по осуществлению прыжка из несущегося на полной скорости автомобиля. Хотя мы оба знали, что двери заперты.

Но что-то в моем спокойном голосе его видимо насторожило.

Потому что он впервые решился дать короткий ответ:

— Рассказывать мне тебе нечего. Приедешь на место — все узнаешь.

Я незаметно покачала головой. Не судьба мне сегодня поучаствовать в обоюдоинтересном, открытом, доброжелательном диалоге. Но себя винить было не за что. Я старалась. Терпела до последнего. Но время вышло, пора уходить домой, чтобы попытаться выяснить все, что можно выяснить перед тем, как вновь сюда возвращаться.

Я повернулась к неразговорчивому соседу.

— Приятно было с тобой пообщаться.

На этот раз он точно нахмурился, но я уже не стала рассматривать выражения его замкнутого, пусть и красивого лица. А просто откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Постепенно гул автомобиля, шуршание шин, шорох куртки водителя — все начало отодвигаться куда-то вдаль. Все ближе становилась собственная комната: знакомый запах пыли и книг, стоящего на подоконнике горшка с фиалкой, вытертого ковра, мягкого пледа поверх одеяла, заваленного журналами стола со стареньким компьютером в углу. Все так же, равномерно и негромко, вот уже много лет честно исполняя обязанности, тикал у кровати будильник.

Вдохнув всю эту знакомую смесь поглубже в легкие, я открыла глаза, стоя уже себя в комнате.

Черная машина пропала, как никогда и не было. Молчаливый знакомый тоже. И меня мало волновала его реакция на произошедшее. Пусть хоть до конца жизни думает, что ему все это померещилось.

Оглядевшись по сторонам, будто все еще привыкая к своему миру, я стянула через голову надоевшую, чересчур жаркую в том лете водолазку, бросила ее на стул, натянув взамен знакомую, пахнущую домом футболку. Подошла к компьютеру, нажала на кнопку включения, предварительно расчистив стол от избытка журналов, затем прошла на кухню и поставила греться чайник. Кинула взгляд за окно — там все так же серо и уныло капало. Надо же, а я ведь уже забыла, что здесь так. Где-то там, под кустами так и сидит Мишка.

Я покачала головой. Не буду сейчас об этом думать.

Нужно согреть чай и почитать. Все, что удастся найти про этот странный Нордейл.

Мак Аллертон сидел, глядя через лобовое стекло куда-то вдаль.

Машина стояла на обочине — он свернул туда сразу, как только понял, что произошло.

Тихий жилой квартал, сонные особняки, залитая солнцем улица, зеленая трава, чуть желтоватые листья на деревьях. Хозяин, выгуливающий собаку, велосипедист, лениво крутящий педали, легкое покачивание цветочных стебельков на ухоженных клумбах. Все такое обычное и привычное, такое знакомое и предсказуемое.

И совершенно не вписывающееся в картину мира ощущение сюрреализма в его голове.

Поразительный контраст.

За его долгую практику он повидал многих, ведущих себя нормально и не очень, бесстрашных и трусливых, темпераментных и спокойных, нервных или пытающихся храбриться…. Всякий народ побывал в его машине. Да, всякий…. Но еще ни один вот так просто не исчезал. Прямо на глазах. В никуда. Не оставив после себя ни пылинки, ни запаха.

Вот уже около трех минут выбитый из колеи Чейзер просто сидел и молча разглядывал знакомый привычный мир вокруг, ощущая себя странно. А ведь он редко удивлялся. Мало кто был способен вызвать в нем это чувство. Но ей — это странной девчонке, совершенно обычной и невзрачной на вид — это удалось.

Медленно, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, он достал из кармана телефон и так же медленно набрал номер Дрейка.

В трубке послышались гудки.

— Ты уже на пути ко мне? — раздался голос начальника.

Мак помолчал. С некоторой заторможенностью посмотрел по сторонам. Все так же солнечно и сонно вокруг.

— Мак? — переспросил Дрейк.

— Я был на пути к тебе, — ответил тот. — Но уже нет.

— Почему?

Чейзер снова задержался с ответом, потерев висок, а затем и подбородок.

— Кого ты попросил меня доставить, Дрейк?

На этот раз возникла пауза на том конце.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что она только что исчезла прямо из моей машины. Растворилась.

На том конце выругались так, что даже Чейзер на секунду отнял трубку от уха. А когда приложил ее снова, то услышал:

— Езжай ко мне. Мне нужно кое-что тебе объяснить.

Подтвердив, что уже едет, мужчина в черной куртке завел автомобиль. Оглядел пустынную улицу, зачем-то еще раз провел рукой по соседнему сиденью, затем тряхнул головой и вывернул на дорогу.

* * *

В кабинет Маку даже заходить не пришлось. Как и вообще в здание, где располагался один из офисов Комиссии, потому что Дрейк, как только машина Чейзера оказалась у ворот, сам вышел с территории и сел внутрь.

На то место, где еще недавно сидела гостья.

Эта мысль снова вызвала у Мака волну непонятного ощущения. Какой-то абстракции. Как бывает, когда что-то привычное вдруг превращается в совершенно неизвестное и становится чужим после долгих лет доверия.

— День добрый еще раз, Дрейк.

— Добрый, да уж…. — неопределенно отозвался тот. Захлопнул дверцу и приказал. — Давай отъедем немного. Смысла нет у ворот стоять.

Мак согласно кивнул. Развернул темный автомобиль и помчал его по направлению к ближайшему парку, у которого была стоянка. Там было тихо, приятно, да и вид открывался посимпатичнее. Как только машина встала на разлинованном на парковочные ячейки асфальте, а мотор затих, Дрейк посмотрел на подчиненного.

— Скажи, ты чувствуешь ее сейчас? Только сосредоточься внимательно.

Мак и без дополнительных объяснений знал, о ком шла речь.

Он закрыл глаза и внимательно прислушался к ощущениям, как уже пробовал делать сразу после внезапного исчезновения гостьи. Но присутствия девушки вновь не почувствовал. Глухо. Как если бы ее вообще никогда не существовало. Почему-то это нервировало Мака. Невольно заставляло его сомневаться в собственных способностях.

— Нет, — ответил он, глядя в сторону. — Вообще ничего.

Потом, не выдержав, посмотрел на начальника.

— Я что, теряю хватку?

Дрейк медленно покачал головой.

— С тобой все в порядке. Дело в ней. В этой девушке.

Увидев, что начальник потер виски, как это только недавно делал он сам, Чейзер удивился. Жест выдавал замешательство — непривычное зрелище. От обычных людей, да, а вот от представителей Комиссии — нет. И уж тем более не от Дрейка.

— Может, объяснишь, в чем дело?

В машине на какое-то время повисла тишина.

Дрейк думал о том, как и что именно поведать Чейзеру. Понятное дело, что тот входил в число специально тренированных ребят, коих было всего двенадцать — лично отобранным им самим, основываясь на личностных характеристиках. И, конечно же, каждый из этих двенадцати обладал достаточно обширными знаниями об Уровнях — того требовала специализация, но все же знали они далеко не все. Хоть и много.

— Мак, ты знаешь о том, что Город — не единственный мир. За его пределами есть и другие.

Чейзер осторожно кивнул. Он был в курсе, что и сам когда-то был приглашен на новое место жительства Комиссией, но мало что помнил из своего раннего прошлого. Только то, что тот мир был постоянно объят войной. И оставаться в нем не хотелось. Поэтому, когда удалось благополучно забыть о пережитой боли — в памяти остались только слабые отголоски каких-то тяжелых событий, — он был рад и никогда не ворошил прошлое. Не хотел. Совершенно.

А то, что теперь Дрейк сам завел об этом разговор, почему-то обеспокоило Мака. Не стал бы представитель Комиссии без особой необходимости поднимать эту наглухо закрытую тему.

— Знаю, — коротко подтвердил он, ожидая продолжения.

Дрейк продолжил:

— Есть только очень ограниченный круг людей, пользующийся порталами. Межуровневыми — как это делаете вы — двенадцать, чтобы быстро получить доступ к любой проблемной точке. И есть специалисты, которые занимаются отбором подходящих для нас людей из других миров. Они пользуются внешними порталами, которых очень мало. Очень. И проход через них открывается сложно и требует разрешения Комиссии. Всегда. Исключений нет.

Обо всем рассказанном Мак знал. Потому что их обучали транспортировке через один Уровень на другой. Но обучали только тех, кто служил в спецотряде, а не всех подряд. И информацию им давали сугубо ограниченную, сухую, без деталей и подробностей.

— Так вот та девушка, которую я сегодня попросил тебя привезти, прошла в наш мир без использования порталов. Вообще.

Брови Чейзера взлетели вверх. Такого продолжения он не ожидал.

Дрейк, видя его реакцию, кивнул.

— Я, наверное, сглупил, отправив за ней тебя. Не предполагал, что она может уходить обратно из любой точки. Что ж, я просчитался. Поэтому ты стал свидетелем необычного явления.

Мак посмотрел на мирно шелестящий за забором парк. Ему в какой-то мере стало легче после этого объяснения. Ушло сюрреалистичное ощущение, что он рехнулся. Это радовало. Но теперь становилось ясно, почему пребывает в замешательстве начальник. Случай и вправду был редким и очень необычным. Если не сказать опасным.

— А откуда она приходит?

— В том-то и дело, что я не могу пока отследить. Энергия на том месте сразу затягивается. Будто и не было всплеска. Все становится точно, как было за секунду до ее появления. Удивительная особенность….

Дрейк будто и не Чейзеру все это объяснял, а размышлял с самим собой. Пытался понять, нащупать концы от ниточки, которая бы привела к разгадке. Но такой, увы, не находилось.

— А есть у нас уже кто-то из ее мира, как думаешь?

— Не могу тебе сказать, — ответил Дрейк. — Для этого мне нужно с нашей гостьей сначала пообщаться. А если есть кто из ее мира, то таким способом они сюда точно не попадали. Ты мне лучше опиши свои ощущения от нее. Что тебе запомнилось, бросилось в глаза? Все важно.

Чейзер задумался, вспоминая исчезнувшую из салона девушку.

— Да обычная она. На вид, по крайней мере. Если бы на улице увидел, не запомнил бы без необходимости. Волосы русые, глаза серо-синие, ростом около ста семидесяти сантиметров, пухлая. Нашел я ее в магазине периодики в центре Нордейла. Когда я зашел внутрь, она как раз изучала карты. Не то уровня, не то города. Видимо, сама не понимала, где оказалась, так я понял.

Дрейк, который все это время внимательно впитывал детали, кивнул.

— Дальше.

— Когда я сказал ей о том, что Комиссия хочет с ней поговорить, она пришла в замешательство. Слово Комиссия оказалось ей незнакомым. Она спросила: «Комиссия по чему?» Я даже не нашелся, что ответить. Вместо меня ей пояснил продавец. А она начала отпираться: ни в какую, мол, не поеду. Никого здесь не знаю, приглашения сесть в машину к незнакомцам, спасибо, всегда отклоняю. Пришлось надавить.

— Сильно надавил?

— Да, не сильно. Просто сказал, что все равно привезу. Любым методом, — Мак замялся. — Если бы я знал….

— Угу, — согласился Дрейк. — Я тоже не знал. Что-нибудь еще?

— Да, уже в машине она несколько раз спрашивала меня о том, куда мы едем и чего ей стоить ждать. Я, как ты знаешь, не особенно разговорчив. После того, как я промолчал в ответ, она сказала: «Приятно было пообщаться», закрыла глаза и через несколько секунд растворилась.

Он замолчал, вновь переживая в памяти тот момент, когда подумал, что рехнулся. Неприятный, по-другому не скажешь. Но теперь хотя бы становилось понятным, почему та девчонка никогда не слышала слово «Комиссия» и почему пыталась разобраться в картах. То, что она пришла откуда-то извне, многое объясняло. Не само появление, конечно, но все-таки хоть что-то.

Выслушав рассказ до конца, Дрейк помолчал. Потом сказал:

— Сделаем вот что. Ты следи внутренним зрением — если вдруг она снова появится, то сразу сообщай мне. Сам, конечно, можешь попытаться с ней встретиться и привезти ко мне, но, боюсь, тебе придется изменить тактику. И сильно. Стать добрым.

Мак едва не поперхнулся в ответ.

— Ты можешь представить меня добрым?

— Я могу представить тебя исполняющим приказы.

Крыть было нечем.

Начальник задумчиво пожевал губами.

— Я мог бы убить ее. Сразу, как только она снова возникнет на Уровнях, но все-таки для начала я предпочел бы пообщаться. Если уж она обладает возможностью перемещения без порталов, то истреблять без разговоров не умно. Нужно выяснить, кто еще может такое проделывать в ее мире. Поэтому, если сумеешь приблизиться к ней, то передай ей одну фразу: если она и дальше хочет быть гостем, то ей лучше встретиться со мной. А дальше пусть сама решает. Я же, в свою очередь, попытаюсь выяснить, откуда она сюда приходит.

— Понял. Что-нибудь еще?

— Да, — Дрейк посмотрел на него холодными серо-голубыми глазами — каждый раз от прямого взгляда начальника на плечи будто наваливалась тяжесть. — Никому не распространяйся об этом.

Чейзер еще раз кивнул. И сам не дурак, способен понять, что информация эта не для чужих ушей.

— Все. Следи, — закончил Дрейк. — А меня подкинь обратно до ворот и свободен на сегодня.

* * *

Водрузив кружку зеленого чая на стол рядом с клавиатурой, я уселась на старый скрипучий стул и приготовилась к поискам. Компьютер к тому времени закончил загружать систему и перестал стрекотать жестким диском.

Я автоматически кинула взгляд в угол экрана, чтобы посмотреть на время.

14:06

Кружка, которую я к тому времени успела взять в руку, чтобы глотнуть чая, зависла на полпути. А потом я медленно поставила ее на стол, поднесла к себе запястье с часами и уставилась на циферблат.

14:06

К тому же стрелка теперь, как ни в чем не бывало, равномерно двигалась по кругу, отсчитывая секунды.

Что же это такое? Я ведь точно помнила, что как только оказалась в том осеннем парке, тут же засекла время. Было ровно два. Потом на лавочке, уже в городе, когда нашла монету, я снова смотрела на часы — на них снова было два, потому что они встали — стрелка не двигалась.

А теперь, получается, они пошли? И когда успели? Но если часы на запястье действительно могли показывать 14:06 внезапно очнувшись после спячки, то как такое же мог показывать мой компьютер? Ведь отсутствовала я долго — уж точно не менее двух-трех часов к ряду. Все эти длительные прогулки, остановки, разглядывания, почитывание, ротораззивание на все подряд….. Нет-нет, никак не меньше трех часов меня не было.

Пребывая в некотором ступоре, я осторожно слезла со стула и направилась в зал, где на стенке стоял старый китайский будильник в черном корпусе — его иногда использовала мама, чтобы не проспать поездку в аэропорт. Быстро приблизившись к полке, я впилась глазами в стрелки.

Шесть минут третьего. Почти семь.

Да что же это за шутки воспаленного сознания! Получается, либо я странная, либо что-то еще. Ведь я точно помнила, что ушла из дома в два. А теперь стояла в комнате в два ноль семь, как будто и вовсе никуда не уходила. Как будто и не было всех этих приключений с монетами, картами, а потом и неприятной поездкой.

Я в растерянности склонила голову и так простояла минуту-другую. Никаких объяснений происходящему на ум не приходило. По всему выходило, что либо я имею проблемы с головой или памятью, либо что-то заставило время застыть на месте. В последнее верилось с трудом. А в первое с неохотой.

Что ж…. Ладно. Не во всем иногда можно разобраться сразу, день сегодня был сложным, может быть, я на что-то не обратила внимания. Придется на время забыть о всяких странностях. Их и без этого сегодня хватало.

На всякий случай еще раз взглянув на наручные часы и убедившись, что они прекрасно работают, я пожала плечами и отправилась в свою комнату, чтобы заняться поисками в интернете.

Уж в чем я всегда была уверена, так это в том, что если на земле что-то существует — большое или маленькое — об этом обязательно будет известно в сети. Тот объем информации, который туда закладывали сами пользователи, не поддавался ни представлению, ни осознанию. И если еще существовала небольшая вероятность, что какая-то незначительная мелочь могла оказаться ненайденной, то для целой страны такого шанса не было.

Поэтому я вдохновленно застучала по клавиатуре.

Как у нас там назывался этот странный город?

Нордейл. Ага….

Попробуем. Ввод.

Пользовалась я всегда Гуглом. Уж не знаю, почему. Может, доверяла ему больше, чем Яндексу или Рамблеру, а, может, просто в силу привычки. Белая страница начала загружать результаты.

Я уже приготовилась увидеть первым линком старую добрую Википедию, отхлебнула чай, поставила кружку обратно и почти сразу же нахмурилась. Потому что на Википедию линка не было. Да и вообще, как бы это странно ни звучало, поиск города с именем «Нордейл» успехом не увенчался. Нашлась только какая-то скандинавская электрическая компания «Нордел», занимающаяся прокладкой электросетей в скандинавских странах.

Я фыркнула. Это мне не нужно. И вообще, все совсем не так, как я ожидала.

Ладно. Переведем слово на английский.

Отхлебнув еще чая, я забила в поиск Nordale. Результатов оказалось побольше.

Глаза забегали по строчкам, губы зашевелились, читая слова:

«….производственная компания по поставкам, школа в Канаде, магазин питания для животных в Англии, компания по графике и дизайну не пойми где и даже какой-то магазин, занимающийся продажей камер для слежения и шпионского оборудования….»

Я медленно откинулась на стуле.

Нет. Однозначно все не то. Я пролистала еще несколько страниц поиска. С именем Nordale находились адвокатские конторы, улицы и даже парки, но никак не города.

Неужели я неправильно пишу название в английской транскрипции? Но если нет, то как еще? Nordayl? Nordeil? Nordaile?

Все мимо…..

Почему-то отсутствие нужной информации стало для меня неожиданностью. Не каменный, в конце концов, век. Крупные объекты всегда освещены на многих сайтах. А об этом — единственном требуемом мне на сегодня — как назло, ни слова. Ведь не деревней же он был, а крупным, даже очень, городом — в этом я была уверена наверняка.

За окном продолжал стучать дождь. Я на секунду отвлеклась от размышлений, глядя, как по окну неровными прозрачными дорожками сползают капли.

Неужели еще не распогодилось? Сколько часов он уже льет, не переставая? Потом я вспомнила о недоразумениях со временем и оставила попытки понять, сколько именно часов льет дождь — что-что, а с моим внутренним будильником сегодня однозначно творилось что-то неладное. Постоянно казалось, что должно быть уже как минимум пять вечера.

Поднеся ко рту чашку с чаем, я обнаружила, что она уже успела опустеть, а потому отправилась на кухню за новой. На обратном пути прихватила из кухни еще и вазочку с конфетами. Пригодятся для размышлений.

Вернувшись к компьютеру, я с ногами залезла на стул и принялась снова бороться с Гуглом. На этот раз предметом поиска стал Клэндон-сити. Ну, уже этот-то точно должен найтись! Столица их страны… э-э-э-э…. Уровня. Так они его, кажись, называли.

Поиск на русском результатов не принес. Зато принес их на английском. Оказалось, есть такое место — Clendon, являющееся пригородом Окленда, и существует оно в Новой Зеландии. Но, позвольте, уж точно не там я сегодня побывала! Иначе бы вокруг определенно слышалась английская речь, а такого не было. Как пить дать, не было.

Я начинала раздражаться. Появилось ощущение, что я пытаюсь найти какое-то Зазеркалье из сказки. Ведь не может такого быть, чтобы о целой стране не было ни одного упоминания!

Там ведь столько городов было указано на карте, столько населенных пунктов! Такого просто быть не могло, что карты были, а сайтов об этих метах не было.

Вот только как я ни старалась, а названий других населенных пунктов из «Зазеркалья», прочитанных там, в магазине, так припомнить и не смогла.

Неужели тупик?

Какое-то время я хмурилась и сетовала на собственную память. Жевала конфеты, смотрела на дождь за окном.

Потом меня осенило.

А как насчет трехдолларовых монет? Может быть, они выведут на правильный путь?

Отложив недожеванный трюфель, я с удвоенной энергией заколотила по клавишам.

Оказалось, что в штатах раньше действительно существовали монеты достоинством в три доллара, вот только выглядели они совсем не так, как та, которую я еще час назад крутила в пальцах. Совсем не так. На тех, местных, не было изображено чьего-то профиля, как на американских, а был только узор на лицевой стороне и скайлайн неизвестного города на обратной.

Что? Значит, все опять мимо? На этот раз мой разочарованный вздох разнесся по всей квартире.

Что же делать? Как еще искать и где?

Попробовать ввести слово «Уровень»? Тогда меня точно выведет на бесконечное число компьютерных игр. Названия других мест с карты так и не всплыли на поверхность, сколько бы я ни пыжилась. А других отличительных в том городе не было. Дома как дома. Люди как люди. Не искать же по надземному метро…. Таких наверняка в мире сыщется в каждой второй развитой стране по несколько штук.

Но ведь не возвращаться же в книжный магазин, чтобы снова порыться в картах? Вряд ли моему появлению обрадуется усатый продавец. К тому же слишком высока была вероятность того, что за мной снова кого-нибудь пришлют, а я только сейчас начала осознавать всю потенциальную серьезность ситуации, которой удалось избежать. И напугалась до дрожи в коленях. Но почему-то уже задним числом, сидя у себя в квартире.

Оставалось признать очевидное: поиск провалился. То ли не хватило уникальности введенных данных, то ли искать их нужно было как-то умнее и хитрее, но у меня — обычного пользователя — таких навыков не было. Вот у моего старого знакомого, работающего программистом, любая информация появлялась первым же линком, и всегда находилось не только искомое, но еще и что-нибудь поверх того. А от меня, как от шумноногого охотника зверушки, все куда-то попряталось.

С этими мыслями я промаялась до самого вечера.

Пока стирала, мыла, готовила ужин, все задавалась одним и тем же вопросом: почему за мной прислали того мужчину? Зачем вообще стали присылать за кем-то, кто и в городе том никогда не жил и не знал никого и ничего. В сомнительные аферы я не ввязывалась, в подозрительных делах замечена не была, внимания к себе по возможности старалась не привлекать.

Вывод напрашивался только один.

Потому и прислали, что каким-то образом узнали, что я новенькая. А, может, даже поняли, что «не местная». А еще хуже, если заметили, как я появилась прямо из воздуха. Если так, дела были хуже некуда. Наверняка простым разговором дело не кончится в таком случае….

Вот только…. — постоянно терзала одна и та же мысль — почему раньше нигде никто меня не замечал? Что на этот раз изменилось? Я ведь видела, как люди отводили глаза в сторону при моих появлениях, будто им помогало что-то, и шли по своим делам, как ни в чем не бывало. Тогда что же изменилось в этот раз?

Засыпала я плохо. Долго ворочалась на простынях. В распахнутую форточку, открытую мной для проветривая, доносился шум ночной улицы. Нет-нет, да проедет машина, пробегут от ее фар блики по стенам и потолку, или пройдет кто-то, шлепая подошвами по мокрому асфальту.

Закрыв глаза, я долго представляла какой-то светящийся шар, именуя его про себя Вселенной, и просила у него, чтобы нашелся, наконец, кто-то, кто сумел бы мне все происходящее объяснить. И не столько даже об объяснениях просила, сколько о друге. Так давно хотелось иметь рядом с собой кого-то, с кем можно было бы по душам поговорить о чем угодно. Поделиться сомнениями или радостью, поплакаться при необходимости, поддержать, если потребуется, да и просто знать, что кто-то есть рядом. Что ты не один на целом свете….

Если шар меня и слышал, то отвечать не отвечал.

Однако отчего-то казалось, что «запрос» мой на рассмотрение приняли.

Почувствовав это, я удовлетворенно поворочалась и, уже не обращая внимания на уличный шум, уснула.

* * *

А позже увидела странный сон.

Почему-то я точно знала, что все это сон — не было даже тени сомнения. Хотя вокруг был тот же самый парк в закатном свете, но я присутствовала там всего лишь мысленно, а может быть в субтильном обличье, каким бывает тело, путешествующее ночью по другим мирам, не спрашивая на то разрешения хозяина.

Так или иначе, я, или то, чем я в тот момент являлась, сидело на лавочке, усыпанной листьями. Ее, наверное, давно не очищали от них. А, может, успело нападать за вчерашний день — всего-то и требовался, что легчайший ветерок. Свет вокруг был золотистым, но тяжелым и странным, будто слишком плотным и густым для того, чтобы быть настоящим.

А у ног сидел Мишка. Все такой же грязный. Вот только хвост у него почему-то был целый, а не тот обрубок, который я привыкла созерцать, пока кормила бездомного кота.

Я наклонилась, чтобы погладить его.

— Миша! А ты как тут?

Кот обернулся и посмотрел на меня зелеными глазами. Во сне он все слышал, несмотря на глухоту в реальности. Это почему-то очень обрадовало. Но вот только погладить мне его не удалось. Кот, как только увидел протянутую руку, почему-то побежал прочь, устремившись по ковру из листьев по направлению к воротам.

Я тут же поднялась и побежала следом.

Как же так! Ведь там дорога…. А если выскочит на проезжую часть, глупый? Нужно успеть, догнать, пока не поздно.

Но кот семенил быстро, изредка останавливаясь и поглядывая на меня. В глазах его не было испуга, да и бежал он, казалось, вовсе не от меня, а больше для того, чтобы я шла за ним.

— Мишка! Стой! Ну, куда же ты….

В этом месте исправился не только Мишкин пушистый хвост, но и его хромота. Теперь он не жал к пузу покалеченную лапу, а решительно и привычно наступал на нее, как если бы та никогда не болела. Вот только это так же позволяло ему развить приличную скорость, и я едва поспевала за котом.

— Миша, да стой же ты! Ведь вылетишь на дорогу!

На этот раз кот послушался. И остановился. Вот только остановился он у чьих-то ног, обутых в темные кожаные туфли, а я, запыхавшись, по инерции сделала еще несколько шагов, но тут же встала, осознав, что на парковой дорожке передо мной теперь кто-то стоит. Раньше я почему-то его не заметила, а теперь кот вовсю кружил у ног незнакомца, потираясь головой о серебристые брюки с белой полосой сбоку.

Я медленно подняла глаза, постепенно проходясь по фигуре человека: поясу, серой куртке, свободно висящим вдоль тела рукам, широким плечам. Наконец, добралась и до лица.

Оно было странным. Не старым и не молодым. Морщины на нем были, но придавали мужчине не пожилой вид, а скорее выдавали человека опытного, пожившего достаточно, чтобы уметь оставаться невозмутимым даже тогда, когда на него почти что на полном разбеге натыкается девчонка, несущаяся за убегающим котом.

Кот, к слову сказать, теперь вовсю тарахтел у ног незнакомца, что было для Мишки весьма странным поведением, не проявляемым раньше. Но сейчас это меня интересовало мало.

Потому как взгляд мой приклеился к лицу человека в серой куртке.

Глаза у того были серо-голубыми, вроде бы обычными. Если бы ни одно «но»…. Чем больше я в них смотрела, тем больше ощущала себя странно, успокаивалась на каком-то глубинном уровне, переставая волноваться, чувствуя, что тону. И тону не пойми где…. Где-то очень далеко: сквозь пласты времени, в чем-то древнем, сильном, совершенно мне непонятном. Будто обладал этот человек какими-то скрытыми знаниями так необходимыми мне, так долго искомыми, такими нужными.

И было странное ощущение, что стоящий напротив мне друг. Хоть тот просто стоял и молчал. Больше хмуро, чем дружелюбно.

Сны вообще странная штука. Казалось бы, смотришь на кого-то во сне, и не важно, видел ты его раньше или нет, а почему-то точно знаешь статус любого, кто тебе на пути встречается. Так и в этот момент.

Взгляд человека не был добрым, он был почти равнодушным. И отчего-то очень тяжелым. Но тяжесть эта меня не касалась, а проходила будто мимо. Может, так получалось, потому что у меня не было тела? Но ведь стучали по асфальту каблучки ботинок, и имелась рука, которой я пыталась погладить Мишку….

Было у меня тело или нет, а незнакомец точно знал о моем присутствии.

Только вот никак на него не реагировал.

Как-то очень неожиданно вдруг возникло непреодолимое желание протянуть к нему руку и попросить: «Расскажи. Ведь я знаю, ты можешь». Хотелось коснуться его, потеребить за рукав, сделать так, чтобы он захотел помочь мне.

Но чем помочь? Что сделать? Что вообще я от него добивалась?

А губы против воли шептали: «Помоги. Ты ведь можешь… Расскажи мне все».

Зачем я мучаю незнакомца? Зачем прошу его о чем-то непонятном?

В реальности я бы задумалась над этим и клянчить, конечно, перестала бы. А здесь просто знала, что именно его я искала для чего-то очень важного.

Нет, он не был красивым. Русые волосы, достаточно короткие, больше холодного оттенка, чем теплого. Треугольный подбородок, несмотря на выраженные углы квадратной челюсти по бокам. Нос с горбинкой — хищный, но смотрящийся вполне гармонично на его лице. Складки у рта, будто от усталости. Или от прожитых лет. Хотя опять же, возраст определить было невозможно. Хоть с первой, хоть с тридцатой попытки. Морщинки между бровей…. Часто хмурится он, что ли?

Но более всего было удивительно то, что меня с неимоверной силой притягивало к нему. Не как женщину к мужчине, а как-то иначе. Как к сияющему шару светлячка. Было ясно, что этот человек знает ответы на все мои вопросы. Что знает он столько, сколько мне в жизни не изучить и не постичь, и что он может ответить даже на то, о чем я никогда не догадаюсь спросить.

Вот только захочет ли? Почему-то хотелось сесть у его ног и зареветь. Как в детстве. От обиды. Потому что он молчал, потому что ничего не говорил, потому что не хотел мне помочь.

Собрав все свои силы, я разлепила губы для того, чтобы задать всего лишь один вопрос:

— Ты расскажешь мне?

Мужчина долго не отвечал. Потом медленно наклонился и взял на руки кота. Осторожно передал мне мурчащего целого и невредимого Мишку.

А потом просто развернулся и зашагал прочь, так и не ответив на мой вопрос.

Когда за оградой исчезла его серебристая куртка, я почувствовала, как горло начинают душить рыдания. Совсем по-детски, открыто, как случается от глубокой досады. Кот так и сидел на моих руках, вздрагивая вместе со мной от всхлипов, не пытаясь убежать, будто тоже грустящий от того, что незнакомец вот так просто взял и ушел.

Я бы, наверное, так и стояла там, глядя в спину давно уже растворившегося человека посреди залитого странным светом парка, держащая на руках белого кота, если бы в какой-то момент не проснулась в собственной постели.

Горло все еще давили спазмы. Хотелось плакать в голос.

Кое-как осознав, что это был всего лишь сон, я перевернулась на бок и постаралась успокоиться. За окном, в непроглядной тьме, все еще шел дождь. А по щекам все текли, не хотели униматься от сильного чувства, слезы.

* * *

Этим вечером ему пришлось сильно постараться. Но все получилось.

Дрейк был доволен.

Конечно, это отняло какое-то время и силы, но на положительный результат вполне можно было рассчитывать.

Несмотря на то, что остатков энергии в тех местах, где появлялась девушка, было крайне мало, говоря по-честному, почти никаких, все же их хватило для того, чтобы ухватиться за самые кончики.

После того как Дрейк нащупал следы, он смог сосредоточиться на следующем шаге — отправке мысленного сгустка-послания, чего-то почти неосязаемого вслед за пришелицей, которое впоследствии должно будет обернуться в ее голове картинкой.

А вот картинкой чего именно он даже не задумывался. Это было не важно. Главным было то, что в ее голове раньше или позже появится что-то, что пробудет в ней желание вернуться.

А это единственное, что важно. Потому что если девушка этого не сделает, то Дрейк никогда не разгадает загадку ее таинственного появления. Чейзер, конечно, перестарался, напугав гостью. Но и сам Дрейк теперь поработал на славу, и это все исправит.

Послание настигнет ее. И любопытство обязательно пересилит страх и логику.

И тогда он все-таки узнает все, что необходимо узнать.

Дрейк улыбнулся.

Если уж он за что-то брался, то выигрывал обязательно.

Так будет и на этот раз.

Глава 5

«Some days you feel like, a big confusion

There's nothing real and your life is an illusion

Some days you feel like, the situation

Is stronger than your wild imagination

Everybody needs a friend

Being able, find a corn in the sand

So open your mind and you'll feel….

….The sun will shine on you»

DJ Bobo «The sun will shine on you»

Четыре утра. Темно.

Сидя на пристани, глядя, как колышется серовато-синяя озерная вода в Стокгольме, я куталась в куртку и усиленно думала. Ветер здесь был пронизывающим, но это больше помогало размышлениям, нежели мешало.

Здесь было много лодок и кораблей, пришвартованных в заливе вокруг старого города, а кинь взгляд дальше — можно было увидеть силуэты белоснежных круизных лайнеров, уходящих из скандинавской столицы в Финляндию, Литву, Эстонию. Вокруг пахло сыростью вперемешку со свежестью, возвышалось напротив через водную гладь величавое здание Национального Музея, щедро подсвеченное прожекторами в ночи.

Речь прохожих не отвлекала. В этот час их попросту не было на улицах.

Дома уже пробило десять утра.

«Еще только десять, — хмыкнула я, — а уже получилось подтвердить некоторые теории».

Потому что вот уже три часа как я занималась прыжками по всевозможным странам от Азии до Европы.

Вполне достаточное время для того, чтобы понять, что никто меня почему-то больше не приглашает на бесплатную прогулку в автомобиле в неизвестном направлении. Ни мужчины в черном, ни кого-либо еще, интересующимся и что это я тут делаю, и не желаю ли пообщаться с какой-то Комиссией.

И как это понять? Чем объяснить? Ерунда, да и только. Там меня заметили, а здесь опять не замечают. Уж точно ночное время зоркому глазу не помеха.

Проснулась я с утра совершенно разбитая, измученная и очень уставшая, несмотря на нормальный восьмичасовой отдых. Сомнений в причине плохого самочувствия не было — это все сон. Тот самый сон про Мишку, парк и непонятного мужчину, отказавшегося проронить хоть слово.

Казалось бы, ну, сколько в жизни случается странных сновидений, которые тают, как сигаретный дым, стоит только открыть глаза? И бывает, что сны те гораздо страшнее или противнее, ан-нет, все равно ведь забываются. Бытие и дневной свет берут свое, вычищая любые кошмары из памяти, какими бы реалистичными в ночные часы они не казались. И сколько их таких было? Да, сотни! И не один теперь не помнился.

А вот этот сон — на первый взгляд ничего примечательного — помнился во всех деталях. И ощущения из него тянулись за мной сегодня по всем странам, словно шлейф от духов, которыми я набрызгала собственный шарф.

И противность внутри, как я ни пыталась отвлечься, оставалась. И пустота, и обида, что со мной не поговорили. Но хуже всего мучило ощущение, что мне нужно, просто необходимо вернуться в Нордейл. Будто осталось в том городе что-то важное, что не найти мне теперь в любом другом уголке планеты.

Откуда взялось это чувство, мне было неведомо, но оно раздражало, потому что постоянно утягивало мысли в свою сторону и не давало покоя. Тягучее, почти ноющее, взывающее не столько к сознанию, сколько к сердцу. Мол, пойдем, Динка! Чего ты сидишь? Ведь знаешь, что тебе туда надо!

Вот как раз логика моя совсем не убеждалась такими призывами и уверенно считала, что «ей» туда не надо. Да и я в целом была с ней согласна. С какой бы стати мне туда надо, если там поджидает меня непонятно кто и что?

И ведь специально с самого утра сегодня я устраивала «проверки» — придет за мной снова кто или нет? Просидела полчаса в Токио — у меня было семь, а там восемь утра.

Никто не появился. Спешили куда-то в воскресное утро узкоглазые люди, гудели клаксонами такси, кофейни только и успевали, что отпускать сонным покупателям пластиковые стаканчики с бодрящим напитком и еще какой-то местной жидкостью, название которой даже выяснять не хотелось, а уж нюхать и подавно. А я, глупо оглядываясь по сторонам, прислонившись к ограждению вдоль дороги, все ждала, кто за мной придет на этот раз.

Так никто и не пришел.

Когда «мурлыканье» на азиатском диалекте надоело, я отправилась в Прагу. Потравив минут сорок на блуждание по утопающей в тьме-тьмущей площади (что еще ожидать от города, в котором едва пробило полвторого ночи?), перенеслась в Стамбул. Снова темно. Потом на Крит….

Выругавшись под нос за то, что «думалка» после пробуждения забыла включиться, стала усиленно размышлять, в каких городах уже рассвело. Пекин, центр которого я могла припомнить, почему-то не привлекал. Назад в Россию не хотелось, потому что там за мной точно никто не приходил. Нужно было что-то другое. Устав размышлять, я кое-как припомнила желто-красные домики центра Стокгольма — туда и сиганула. И черт с ним, что темно. Уже почти привыкла.

Отыскала в впотьмах путь к заливу, благо уже бывала здесь однажды, и идти было недалеко, да и уселась на лавку, которых здесь и там было разбросано множество. Прямо на пристани, перед кораблями.

Спали даже птицы. Редко когда сзади по дороге проезжали машины. А мою спину, укутанную темной курткой, потому как поворотов здесь не было, а дорога шла только прямо, фары не высвечивали. Так что покой, можно сказать, идиллический.

Подмораживал только через тонкую куртку ветер, но я не сетовала. Всегда можно было отправиться домой, как замерзну. Вот только, что же делать с этим чертовым сном? Как избавиться от ощущения, что я очень многое потеряю, если в скором времени не вернусь в тот парк?

Но ведь страх-то не покидал. Окажись я без сознания, и уже не смогу сбежать в привычную комнату. А долго ли «унять» девушку, которая постоять за себя не умеет?

В подобных сомнениях, когда сердце говорит «иди», а голова орет «стой!», я промучилась еще с добрых полчаса.

В конце концов, пришла к решению.

Хорошо. Я пойду. И попробую поговорить с местными, если они снова захотят со мной говорить. Так хотя бы уйму это настойчивое ощущение, что я что-то там забыла, которое теперь, похоже, не отвяжется до гробовой доски.

Вот только нужно постараться хоть как-то себя обезопасить от возможной угрозы со стороны неизвестных парламентеров. Тут придется изрядно поскрипеть мозгами.

И еще: если идти, то делать это нужно сегодня. Пока матери нет дома, и пока выходной. Чтобы если задержусь, то не критично. А иначе с утра на работу, потом на обедах не сильно побегаешь, да и по вечерам тоже, а, значит, придется ждать до следующих выходных.

А если этот тип в куртке еще хоть раз появится в моем сне и снова не заговорит, я точно свихнусь.

Нет, на самом деле силенок побороться еще неделю с этим наваждением хватит, вот только куда девать проснувшееся невесть отчего любопытство?

* * *

А вот и он.

Сминаются под черными ботинками листья, вжимаются в асфальт, разве что не попискивают под весом прохожего. Ноги-то вон какие, а сверху еще такие пудовые плечи, да и голова не маленькая. Только вот походка на этот раз не агрессивная и уверенная, а больше прогулочная, даже осторожная.

Мужчина и правда не торопился. Будто боялся, что исчезну прямо перед носом, и придется ему снова привычное мировоззрение восстанавливать.

Я его понимала и даже немного сочувствовала.

Сидела на парковой скамеечке и просто ждала. Недобро всматривалась в его фигуру подкрашенными глазами. Водолазку даже по такому случаю сменила на аккуратную белую, джинсы достала из шкафа новые — хоть и трещат по швам на заду, а все же фигуру стройнее делают.

Сомнений в том, что гость появится, не было.

Да и ждать пришлось совсем не долго. Не успела даже как следует рисунок на чаше с фонтаном рассмотреть. Вода с нее сегодня сливалась брызгами и в бок — частью попадала в бассейн, а частью на траву. Ветрено. Даже с деревьев жадный ветер снял лишнюю зелень — поредела листва, полысели верхушки крон.

Мужчина был тем же самым, ага.

Разве что «Кобровых» очков сегодня не надел и машину за воротами оставил. Правильно, не в парк же на ней заезжать? На то и была надежда. Значит, это все-таки единственное место, где гость появляется. Потому что во всех других не приходил, хоть и пропрыгала я по земному шару почти до обеда, до пустого жалобно урчащего живота и до гудящих ног. Только к часу дня удалось вернуться домой, поесть да переодеться, чтобы сразу после на новую встречу отправиться.

Между нами осталось метров двадцать.

Гость, увидев мой недобрый взгляд, остановился, согнул в локтях и поднял вверх руки, показывая широкие ладони, пытаясь донести сообщение: «Безоружен я. Угрозы не несу. Пришел с миром».

Я кивнула.

Он сделал шаг вперед, руки опустил и вскоре очутился у лавки. Садиться без приглашения не стал, все еще настороженно поглядывал на мое лицо. Правильно, мало ли чего я еще умею, если уж посреди бела дня раствориться могу? А не тупой парень, подготовленный, внимательный. Не зря опасается, хоть и не знает, что на этом мои умения заканчиваются.

Здороваться смысла не было. Вежливость, что ли, проявлять? А имени все равно не знаю — как был для меня незнакомцем, так и остался. Поэтому приступила я сразу к делу:

— Ты за тем же пришел, так ведь? Кто-то там поговорить со мной желает?

Мужчина — стоял он теперь достаточно близко, можно было хорошо разглядеть темные, шевелящиеся от ветра короткие волоски на висках — кивнул. Темная щетина ему на подбородке шла. Тем более на таком квадратном, мужественном — мечте любой девчонки.

Я отвела взгляд, задумавшись. Прохладный ветер гнал по дорожкам листву. Ту, что не успела отсыреть и намертво приклеиться к асфальту. Несмотря на прохладу, вокруг было хорошо. Город этот очарования не терял даже в плохую погоду. Как такое место не любить?

Но нужно было говорить о деле — ни он, ни я сюда не пришли для тихого чтения сборников стихов на парковой скамейке. Мужчина хоть и не торопил с ответами, а все равно ждал их — это висело в воздухе. Ни пропустить, ни спутать.

— Скажи, со мной ведь кто-то конкретный поговорить хочет?

Еще один кивок.

— А слову этого человека можно верить?

Черные брови на секунду взлетели вверх, но губы все же разжались:

— Да, можно.

Ответ прозвучал уверенно, без сомнений. Значит, незнакомец доверился бы, случись ему положиться на слово неизвестного товарища, настаивающего на «свидании» со мной.

— Хорошо, — решение все равно было принято уже этим утром, так что чего тянуть. — Звони ему. И дай мне трубку. Пока не поговорю, никуда не поеду.

На этот раз посланник даже спорить не стал. Да и вообще вел себя крайне прилично: не угрожал, холодным взглядом не сверкал, в рог скрутить не грозился. Не иначе приказали ему сменить тактику, ведь по всему видно, что дипломатия не его метод.

Я тихо усмехнулась. Значит, не дурак его начальник. Действительно поговорить хочет.

Густой низкий голос зазвучал через несколько секунд, слова предназначались трубке:

— Дрейк. Она сказала, что хочет с тобой поговорить. Иначе не поедет.

На том конце согласие дали быстро, и невидимый и неосязаемый Дрейк теперь прижимался к моему уху в виде чужого мобильника. Тяжелого, к слову сказать.

— Здравствуйте, — здесь лучше было проявить вежливость.

Голос в трубке поздоровался. Тоже низкий, тоже мужской.

Пауза на том конце явно свидетельствовала о том, что собеседник ожидает выслушать все, что я хочу сказать без пререканий.

Что ж, почему нет? Я продолжила без обиняков и долгих предварительных вступлений:

— Этот парень, который уже второй раз за мной приезжает, сказал, что вашему слову можно верить. Это так?

— Да, так, — простой, уверенный, незамысловатый ответ.

— Тогда прежде чем ехать к вам, мне хотелось бы получиться некоторые заверения.

— Какие?

— Я хочу, чтобы вы пообещали не применять ко мне никаких физических, силовых или психологических методов воздействия. Не пытались меня задержать, если я решу, что настало время уходить, не давили и не угрожали, чем бы то ни было. Если наша встреча не будет проходить в дружественной, полной взаимного уважения атмосфере, то я заранее на нее не согласна, — потом не удержалась и добавила, положившись больше на интуицию, чем на логику. — Если произойдет что-то, что мне не понравится, я больше сюда не вернусь.

Что именно имелось под словом «сюда», я и сама не знала. Город? Парк? Страну эта странную? Ай, ладно! Хотелось, как ребенку, показать язык и постращать в стиле «А у меня папа выше и сильнее!» Вот я и постращала.

Как оказалось, не ошиблась.

Собеседник размышлял. Видимо, на какие-то из моих условий ему соглашаться не хотелось, но деваться было некуда.

А еще этот, который за мной приехал, теперь отчего-то скрыто давился смехом. И что я такого сказала? Заметив мой грозный взгляд, весельчак тут же отвернулся в сторону, пряча усмешку за неожиданно понадобившимся почесыванием щетины.

Наконец раздался ответ. Раздражение мужчина на том конце либо подавил, либо даже не почувствовал. Голос его прозвучал спокойно, видно было, что словами он разбрасываться не привык.

— Хорошо. Будет по-твоему.

Зазвучавшие на том конце короткие гудки сложились для меня в мелодию победного марша.

Ну, вот! Теперь и ехать не так страшно. Конечно, слово — это еще не действие, но все лучше полного отсутствия гарантий.

Я посмотрела на проводника, уже успевшего к концу разговора вновь натянуть на лицо непроницаемый вид. Только в зеленовато-коричневых глазах сохранилась тень улыбки.

— Куда идти? — спросила я.

Он кивнул в сторону ворот. Звякнули в пальцах автомобильные ключи.

Ехали быстро. На той же самой машине, что и в прошлый раз.

Водитель сам на разговор не напрашивался, а я, раз уж представился шанс поспрашивать, решила его не упускать.

Повернувшись к темноволосому, внимание которого всецело было сосредоточено на дороге, я спросила:

— Расскажи мне, что такое Комиссия?

Хмуро взглянули на меня зеленоватые глаза, но водитель, видимо потому что был такой приказ, ответил:

— Комиссия — это правящая власть. Люди, которые управляют Городами.

Городами? Это, типа, как страной? Немного странная манера выражаться. За окном как раз плыл сейчас один из этих самых городов. Немного ветреный, шелестящий кленами, но ухоженный и приятный на вид. Дома хорошей архитектуры, магазины открыты даже в воскресенье. Я по привычке посмотрела на часы.

Стрелки на тех снова застыли, показывая немногим более часа дня. Стучать по циферблату было бесполезно, это я уже поняла. И что за странная привычка останавливаться именно в этом месте? Магнитные поля здесь кружат? Какой-то Бермудский треугольник, ей Богу.

— А у тебя тоже часы стоят?

Вопрос мужчину удивил. Держа руки на руле, он развернул левое запястье, чтобы стало видно экран от его дорогих темных часов, и отрицательно покачал головой.

— Нет. Мои идут.

Снова пришла мысль о языке. Почему-то в этом незнакомом месте я его понимала, как дома.

— Мы не в Новой Зеландии, так ведь?

— Где? — на этот раз он даже повернулся, посмотрел на меня в упор.

Я потерла щеку под глазом, надеясь, что тушь не осыпалась.

— Новая Зеландия — это континент такой. Не континент даже, нет, — поправилась я, — это остров.

— Нет, мы не на острове.

— Значит, все-таки на континенте?

Видно было, что вопросы мои собеседника ставили в тупик. Он хмурился, пытаясь понять, как лучше ответить.

— Мы на Уровнях. Я не уверен, что именно ты называешь континентом.

Настал мой черед растеряться. Ну да, как же я забыла…. Те карты в магазине. Там ведь тоже было что-то про эти самые Уровни. Голова начинала плавиться от того, что информация никак не укладывалась в ней.

— А Комиссия — это какая форма правления? Какой государственный режим? Демократия? Социализм? Тоталитаризм? Монархия? Я никогда раньше не слышала об этом месте, ты не смотри на меня так….

— Не уверен, что понимаю тебя.

— Есть у вас король или монарх?

Водитель сдвинул к переносице темные брови, хотя, казалось бы, куда уже еще-то.

— Нет такого.

— А есть какой-то другой единый глава, который всем правит?

— Нет. Есть группа людей.

— Ага…. Значит, это больше авторитаризм.

Видно было, что собеседник мой, будь его право, вообще бы рта не открывал. Тем более что задаваемые вопросы были ему совершенно непривычны. Я на какое-то время оставила его в покое, задумавшись.

Да, что же это такое? Неужели о политике здесь тоже не слышали? И не остров тебе, и не континент. А что тогда? Почему уже несколько раз они бросали слово «Уровни», будто это все объясняло?

— А на каком языке вы говорите? — не удержалась я, тут же заслужив еще один неодобрительный взгляд.

— На том же самом, что и ты, — прозвучал ответ.

Саркастично. Но с непробиваемой логикой.

Что тут скажешь?

Последний вопрос прозвучал глупо даже для меня.

— А…

— Ты очень много говоришь.

Мой рот захлопнулся так же быстро, как и открылся.

— Это Дрейк тебе обещал, что будет паинькой, я такого не делал.

Сказано это было беззлобно, но с некоторым раздражением. Видно было, что кляп мне в рот совать не собираются, но и бесконечные вопросы терпеть тоже не хотят.

Я набрала в грудь побольше воздуха.

Ладно, дотерплю до места назначения. А там уже попробую все узнать.

Из развлечений, когда разговоры кончились, осталось только одно — смотреть на улицу.

Я вздохнула, сложила руки на груди, развернулась полубоком к окну и принялась созерцать пейзаж. Прикидываться обиженной не имело смысла. По всему видно, что водителя глупыми уловками не пробьешь, так стоит ли терять время?

* * *

Страшно все равно было.

Сколько бы я ни старалась хорохориться, а коленки тряслись.

Что за здание? Куда идем через огромное количество ветвящихся коридоров? Почему так тихо и будто пусто? Может, нужно было встретиться среди людей, чтобы спокойней?

Осознание собственной глупости давило. Нужно ли было возвращаться в этот город, и почему так быстро поверилось в невидимое слово какого-то собеседника?

Укоры ситуацию исправить не помогали. Из основных — поддерживающих — остались две мысли: если что-то пойдет не так, попробую исчезнуть, как только представится возможность, и узнаю, был ли мой странный сон, не покидающий меня с самого утра, как-то связан с желанием посетить это место. Остальную массу серого вещества занимало самобичевание.

Но вскоре кончилось и оно. Потому что мы наконец подошли к какой-то двери. Мой провожатый остановился и постучал. Раздалось короткое и властное «Войдите».

Мы вошли.

Первым в глаза бросилось странное убранство кабинета. А точнее, почти полное его отсутствие: окно, у которого кто-то стоял, два стула и стол, за которым тоже кто-то находился. Мельтешащая впереди спина в черной куртке мешала рассмотреть детали. А уж способность связано мыслить и вовсе пропала — сказывалось нешуточное волнение, незаметно переросшее почти что в панику.

— Здравствуй, Джон.

Водитель поприветствовал сидящего в кресле за столом человека. Тот кивнул в ответ. А я, не успев толком рассмотреть сидящего, вдруг резко покрылась холодной испариной.

На нем была такая же куртка, как на незнакомце из сна! Серебристая, с белой полосой на рукавах.

Сердце ударилось о ребра, воздух резко вышел из легких. Моментально переведя взгляд на лицо — он или нет? — я перестала дышать, вглядываясь в серо-зеленые глаза и чуть вьющиеся волосы субъекта. У того был прямой нос и резко очерченный подбородок. Не треугольный…. Все не совпадает, все не то! Не он.

Не успев ни обрадоваться, ни разочароваться — слишком сильным было потрясение от увиденной и опознанной куртки, — я едва только начала дышать, когда глаза, наконец-то, привыкшие к неяркому освещению, наткнулись на вторую фигуру, стоящую у окна, в точно такой же одежде, как и на мужчине в кресле.

Сердце снова стукнуло.

Черт, да это такая униформа у них здесь! И именно ее я видела в том запавшем намертво в память сне, где со мной не захотели даже пообщаться. Значит, где-то среди этих служащих есть и мой ночной визитер….

— Дрейк?

Мужчина у окна повернулся.

И через секунду мои глаза встретились со знакомым тяжелым взглядом — прямым и равнодушным. Таким же теплым, как у змеи.

Мир ухнул куда-то под ноги, к лицу резко прилила кровь, почти что ударила под кожей и вскипела. Пока одеревеневшее тело пыталось справиться с шоком, сознание автоматически отметило остальные совпадающие детали: нос с горбинкой, русые волосы, хорошо очерченные губы, ту самую челюсть…. Вроде бы квадратную, с совсем чуть выступающим вниз подбородком, придающим ей немного треугольный вид.

«Значит, ты существуешь на самом деле….»

Мужчина у окна тоже рассматривал меня внимательным взглядом прищуренных серо-голубых глаз. Умным и цепким.

И признаков узнавания в нем не было.

Я судорожно сглотнула и едва удержалась, чтобы не пошатнуться.

У него, может, и нет….

А вот у меня!

У меня же в голове перевернулся целый мир. С новой силой ударило притихшее с ночи чувство: «Друг. Я знаю, это друг». А сразу же следом — обида. От того, что ушел. Что не стал говорить. Что вообще рта не разжал, а только повернулся и ушел прочь, хотя мог бы многое объяснить….

Накрыло мрачное ночное дежа-вю полное слез, закрутило в вихре иррациональных эмоций, накренилось ощущение опоры под ногами. Хотелось схватиться за виски и сжать их, чтобы явь вернулась на место, перестав путаться с отрывками из ночных видений.

Одновременно с этим хотелось кричать, топать ногами или же упасть куда-нибудь и накрыться подушкой! Много чего хотелось.

Вот только я не шелохнулась. Даже не подняла рук, чтобы дотронуться до висков, несмотря на то, что их нещадно сдавило.

Человек напротив тоже не двигался. А просто стоял и смотрел на меня как на довольно скучный, но по-своему интересный инопланетный экземпляр. И ни тени эмоций.

В голове взвился сноп из мысленных искр.

«Динка, да это какое-то совпадение…. Он тебя не знает и не видел никогда. И пусть он похож, нет, даже точно он — незнакомец из сна, но это все равно какая-то мистика. Этот мужчина не может быть другом…. Он вообще тебя не видел».

— Садись, — прозвучало единственное слово тем же голосом, который ответил «Хорошо. Будет по-твоему» по телефону. Значит, этот мужчина (по совместительству мой ночной гость) и был Дрейком.

Попробовав сделать шаг неверными ногами — впервые за последние две минуты, — я со слабой радостью отметила, что они еще подчиняются.

Подошла к стулу, что стоял у стола. Села.

По другую сторону стола, чуть сбоку, оказался некий Джон. Дрейк наблюдал за мной от окна. Водитель продолжал стоять у двери.

Все собравшиеся в комнате смотрели только на меня.

Похоже, будет интересно.

* * *

Теперь и вовсе было непонятно, чего от меня ожидают и как себя вести.

Держало в этом странном неприветливом кабинете только одно — данное по телефону обещание.

Я вздохнула.

Разговор еще не начался, а уже захотелось домой: в теплую привычную квартиру со знакомым потертым ковром, мягким пледом, на котором так уютно читать всякую белиберду, в квартиру, где можно походить по тихому залу, посидеть в кресле, пока дома тихо, заварить на кухне чай….

Я с усилием отогнала это желание маленькой девочки юркнуть в угол, заставила себя расслабиться на стуле, подняла подбородок и еще раз оглядела окружающих.

— Ну, что ж…. — нарушил тишину Дрейк. Он все так же стоял у окна, сложив руки на груди. — Давай познакомимся. Наши имена ты уже знаешь….

Я бросила взгляд на стоящего у двери водителя.

— Это Мак, — ответил за того Дрейк, читая по моим глазам вопрос. — А теперь как зовут тебя?

— Дина.

Он смотрел на меня изучающе. Потом укоризненно покачал головой.

— Взаимное уважение, о котором ты сама просила, включает в себя правдивые ответы.

Я удивленно вскинула брови.

— Так какое твое настоящее имя? — глаза Дрейка буравили насквозь, чувство было неприятным. Внутри тут же кликнул защитный механизм.

— Динара, — не моргнув глазом, соврала я. Меня так многие звали. Какое ему дело до того, что написано в паспорте.

На этот раз тяжелый взгляд разложил меня на атомы. Оком Саурона проник внутрь и начал светить по всем закоулкам.

Челюсти незнакомца из сна сжались. В комнате сгустилась нехорошая атмосфера, тревожная и напряженная. Теперь его голос тихо звенел, как перетянутая на колке гитарная струна.

— Если ты хочешь получить диалог, на который рассчитываешь, советую больше не врать. Никогда.

Я откинулась на стуле. Не потому, что расслабилась, а потому, что меня туда будто швырнуло ударной волной — столько силы шло от человека у окна.

Кое-как сглотнула — пересохшее горло першило.

— Бернарда, — глухо ответила я. — Бернарда Валерьевна. Предпочитаю, чтобы звали Диной.

На этот раз ответ его устроил. Тревога в воздухе рассеялась.

«Ни фига себе, обещаем не давить….»

Желание сигануть куда подальше усилилось.

— Хорошо, Бернарда. Следующий вопрос: как ты попала в Нордейл?

Слабый сигнал тревоги, к тому моменту уже начавший звучать в голове, начал резко нарастать.

— Приехала.

— Откуда?

Теперь это был не просто сигнал тревоги — амбулаторная сирена.

— Из Клэндон-сити, — попыталась я спастись первым, что пришло на ум.

Брякнула и сама поняла, что глупо. Зря так сказала. Ведь они уже знают про мои «исчезания»…. Но не оправдываться же теперь. Еще хуже все сделаю, совсем выбраться не смогу.

Дрейк отвернулся к окну.

Долго молчал.

Остальные тоже тишину не нарушали. Задумчиво изучал свои руки, сидя за столом, зеленоглазый Джон, так и стоял у двери хмурый и неподвижный водитель — Мак.

Разговор и правда не получался.

Когда раздался голос от окна, по моей спине побежали мурашки.

— Дина, — медленно начал Дрейк. Проникновенно, тихо, — если ты не осознаешь этого сама, то мне придется нарушить данное тебе слово. И заставить тебя говорить правду, если ты сама не захочешь этого сделать.

Я напряглась так, что вокруг задрожал воздух.

«К черту, сваливать отсюда пора….»

— …. И поверь, я не дам тебе отсюда исчезнуть. Возможности для этого у меня есть, — он повернулся ко мне застывшим лицом-маской. Серо-голубые глаза льдисто блестели в свете потолочных ламп. — Но я бы предпочел поначалу испробовать мирный вариант. Ты отвечаешь на мои вопросы, я отвечаю на твои, и мы в расчете. Это хороший вариант, поверь мне. Очень хороший. Будет жаль, если ты этого не осознаешь.

Почему-то я точно знала, что он говорил правду. Ладони вспотели, очень хотелось вытереть их о новые джинсы.

«Как это — не дам исчезнуть? А что, если правда?»

От сдавившего грудь страха я даже не решалась попробовать.

— Я прошу лишь одного, — тем временем продолжал узурпатор. — Вопросов у меня всего несколько. Дай мне правдивые ответы, и ты свободна. Если нет, то ты останешься в этой комнате настолько, насколько я захочу. И разговор уже будет другим. Если взаимное уважение тебе важно, то прояви его сама в первую очередь. А значит, перестань врать!

Последняя фраза прозвучала, как хлопок, ударивший по ушам и по лицу.

Я съежилась.

Будто усохла, скукожилась в размерах.

Стрелка, мысленно движущаяся по шкале «Хорошо — Приемлемо — Опасно — Критическая ситуация» зашкалила за последнее деление.

«Дура! Теперь слишком поздно! Не нужно было приходить сюда, не нужно было соглашаться, не нужно было ехать….»

Черт! Что теперь делать? Как выкручиваться?

Скажи я правду, и тогда точно начнут изучать, исследовать, колоть….

Я в панике попробовала сосредоточиться на собственной комнате, но вдруг осознала, что не могу увидеть ее. Знание о ней было, а вот детали испарились из памяти. Знакомая картинка никак не хотела приближаться, будто воздушный змей, оторвавшийся от нитки, и теперь парила где-то далеко, прокладывая собственный маршрут в небе, не желая возвращаться на привязь.

Что это — собственная нервозность или воплощенная в действие угроза?

Я по-настоящему запаниковала. Куда теперь…. Что пробовать? Как избежать опасности?

Поздно…. поздно… поздно…. Не нужно было ехать, не нужно было…. Много чего не нужно было!

Медленный вдох — выдох. Неужели вот так вот расклеюсь, встретившись лицом к лицу с первыми неприятностями?

«Нет, Динка, держись! Выберемся, справимся. Но врать теперь точно нельзя, детектор лжи, похоже, вмонтирован в голову этого мужика, плюс еще зол он….»

Дрейк отошел от окна и поставил руки на стол. Подался вперед, прищурился.

— Я спрошу второй раз, учти, третьего не будет. Как ты попала в Нордейл?

— Я не знаю, я сама не уверена.

— Кто тебе помог?

(Помог?)

— Никто не помог.

— Как ты узнала о порталах?

(О чем идет речь?)

— О каких порталах!?

— Сама бы ты не смогла открыть проход. Канал для перехода нужен сильный, мощный, один человек не справится!

— Что?

— Кто для тебя открывал канал? С какой целью?

— Какой канал! — почти кричала я. — О чем вообще речь идет! Вы в своем уме, уважаемый? Я о порталах слышала в последний раз только когда в «Диабло» играла!

— Во что?

Дрейк моргнул.

— Не важно! — я чуть сбавила тон, кое-как заставив себя успокоиться. — Это компьютерная игра такая. Я вообще не понимаю половину из того, что вы говорите! Не половину даже. Все!

Он смотрел на меня. Долго. Тяжело.

Я отвечала упорным решительным взглядом нахохлившегося злого воробья. Ладно бы спрашивал что-то понятное, а то городит не понятно что….

— Бернарда….

— Дина….

Он хлестанул холодным взглядом за то, что осмелилась поправить. Но продолжил:

— Ты хоть понимаешь, что ты находишься не в своем мире?

Я хотела что-то возразить, уже было по привычке, на автомате, но резко осеклась. Только открыла и закрыла рот. Затем не удержалась и рассмеялась. Невесело и хрипло.

«Приехали….»

Никто не улыбнулся в ответ, не разделил моего веселья.

Мой следующий вопрос сочился сарказмом, как кондитерская баба ромом.

— Если не в своем, то в чьем?

Они переглянулись.

Джон ответил коротким кивком головы Дрейку, Мак смотрел от двери ровно, будто даже сочувственно. Дрейк молчал.

Тишина глушила, давила, наматывалась на шею питоном.

«Что с ними со всеми такое?…. Что происходит вокруг?….»

Решительность и злость вдруг стали таять. Сделалось как-то беспомощно. Как в детстве, когда говорят: «Ну, а теперь все сама». А у тебя ни знаний, ни навыков. Как сама-то? А помощи со стороны нет.

Я переводила растерянный взгляд, полный опаски и недоверия, на собравшихся в кабинете мужчин.

Они меня разыгрывают, что ли? Все трое? Да еще с такими серьезными лицами, как у средневековой инквизиции.

Это что, сон дурацкий? Мультик? Ожившая история из фантастической книги? Почему они смотрят на меня как на школьницу, которая еще неделю назад должна была выучить правильные ответы для уроков, но поленилась и теперь мямлит?

— Я не понимаю. Не понимаю вас. Объясните мне…..

Никто не решался нарушить тишину.

Я повысила голос. Вышло расстроено и жалко.

— Объясните кто-нибудь! Пожалуйста!

Дрейк еще раз посмотрел на Джона. Взгляд последнего оказался мне полностью неясен.

Гость из сна хмурился. О чем-то думал. Переставлял и складывал какие-то детали в голове. Наконец ответил:

— Бернарда, это место, где ты сейчас находишься, называется Мир Уровней. Мы по-простому называем его «Город». Сюда так просто не приходят, не попадают. А месяц назад твое посещение было замечено в парке. Потом, несколькими неделями позже, в Нордейле. Наш мир закрыт от проникновения со всех сторон, поверь мне, так просто сюда не попасть. А ты нарушила это правило, появившись из ниоткуда.

Я молчала. Уперлась взглядом в деревянную поверхность стола и застыла, пока в голове неровными рядами и предложениями звучали в голове слова, только что произнесенные в этом кабинете.

Не может всего этого быть. Какой такой мир? Какие порталы и проникновения? Теперь хотя бы становилось понятным, почему со мной захотели поговорить….

Чувствовалось, что еще немного, и предохранительное реле, удерживающее от истерики, перегорит. А пока я хранила тишину, все еще как-то держалось на своих местах. Хлипко и едва. Но все-таки.

— Ты не знала о других мирах, правда? — голос начальника (почему-то казалось, что Дрейк был именно начальником) прозвучал непривычно мягко.

— Другие миры есть в фильмах, — ровно ответила я. — В книгах. В головах людей, но не на самом деле.

Он усмехнулся. И почему-то именно от этой усмешки стало ясно, что он не шутит. Что он всерьез и что полностью уверен в своих словах.

— Если твое сознание настолько ограниченно, то как ты смогла здесь оказаться?

Я долго терла лоб. Чувство беспомощности не уходило. Можно ли было морально выдохнуться всего за какой-то час? Оказалось, можно. Даже эмоции поутихли, боясь сломать сделавшуюся вдруг хрупкой внешнюю оболочку.

Детали моей собственной комнаты не возвращались. Будто из рассыпавшегося на осколки сознания было трудно выудить нужный кусок — он потерялся и смешался с другими, такими же острыми и угловатыми, режущими привычный мир на полоски.

— Я не знаю как….

Дрейк снова молчал. Безмолвие нервировало. Слава Богу, длилось оно не очень долго.

— Хорошо. Я верю тебе. Возможно, ты сама не знаешь «как». В таком случает тебе придется припомнить детали и рассказать их мне.

Я смотрела в его глаза — глаза из сна, о котором Дрейк никогда не знал.

В этот момент очень хотелось, чтобы кто-нибудь поддержал. Не важно кто и не важно как… Может быть, улыбкой, добрым словом, интонацией.

Но никто не улыбался. Здесь. По крайней мере, в этих стенах улыбки, как я поняла, были редкостью и дефицитом.

В конце концов я не выдержала. Сдалась.

— Хорошо. Я расскажу. А потом я хочу домой. Ваше обещание в силе? Вы отпустите меня, когда узнаете детали?

— Да.

Я всмотрелась в его скупое на эмоции лицо. Обманывает или нет? Да как тут узнаешь. У меня-то встроенного детектора лжи в голове не было. А жаль….

Выбора нет — придется поверить. А потом проверить.

В горле першило. Хотелось пить.

Я подняла глаза.

— Принесите мне воды. И говорить я буду только с вами…. — я посмотрела в упор на Дрейка. Не зря ведь сон его показал, может, какая-то подсказка в том была. — И не в стенах этого чертова кабинета.

Тот замешкался всего на секунду. А потом неожиданно легко согласился.

— Хорошо. Как скажешь. Джон, встретимся позже. Мак, пока свободен. Воду сейчас принесут.

* * *

— И как давно ты обнаружила в себе такие способности?

Мы сидели на крыше.

Сзади возвышался еще один этаж, больше будка — с дверью ведущей внутрь, к лифтам. Этаж здесь был, наверное, шестой или около того — определить было сложно. К краю, обтянутому хлипкой оградкой, я не подходила, видела только какие-то дома внизу, утонувшие в высоких зеленых деревьях. Вдали возвышался центр с высотными зданиями того самого иномирского, как я уже знала, Нордейла, щедро освещенный лучами солнца, вышедшего из-за туч.

Ветер стих.

Здесь повсюду были расставлены старые горшки с цветами, наполовину засохшими. Валялся щебень, растрескалось местами покрытие под ногами. Лавочек не было. Стояло только несколько бетонных блоков, прогретых солнцем, на которых мы и расположились.

Все лучше, чем в затхлом кабинете. Хоть стены не давят.

Он сидел на краю бетонного куба серебристыми штанами прямо на выщербленном камне, кое-где покрытого высохшими лозами вьющегося растения.

Здесь, при дневном свете, лицо Дрейка казалось гораздо моложе, больше тридцати и не дашь. Вот только взгляд оставался тем же: тяжелым и опытным, наводящим на мысль о колдунах, живущих лет по триста, умело маскирующихся под юнцов.

— Месяц назад примерно, — я теребила в пальцах какую-то веточку, отодранную от обнимающего бетон вьюна. Ласково подергивал волосы ветерок. Говорить на воздухе было легче, страх почти ушел. — Я поначалу даже не поняла, что случилось…. Показалось, что просто провалилась нечаянно туда, в ту картинку, о которой думала в тот момент. Ночью дело было. И этим местом оказался ваш парк.

Дрейк молчал. Слушал.

— Сначала я сама себе не верила, пыталась искать ответы на свои вопросы в книгах — происходило ли еще с кем-нибудь такое, потом напугалась очень. Только через несколько дней успокоилась и решила проверить себя еще раз, понять, сумасшедшая я или нет…. А когда получилось, тогда и понеслось….

Дальше я рассказывала про заставку на компьютере — пражскую площадь. О том, как после нее окончательно убедилась в существовании новых непонятных навыков. Как «прыгала» по городам, скупая в книжном открытки и календарики — все, на чем были изображены интересные и привлекательные для посещения места. Без утайки описала неудачный опыт в Нью-Йорке и удачный в Италии, Японии, Австрии и еще много где.

Иногда я косилась на Дрейка, пытаясь определить по его лицу реакцию на свои слова, но это было так же сложно, как определить злится ли на тебя Джоконда, хитро улыбаясь с картины Леонардо да Винчи, — попросту невозможно.

Через какое-то время он спросил:

— Можешь ли ты переносить с собой вещи?

— Нет.

Пришлось признаться и про печальный опыт с сумочкой, и про пропадающие из пальцев монетки.

— Поэтому пользы от моих умений мало…. Ни денег с собой взять, ни кофе попить.

— Перемещения по твоему собственному миру можно объяснить, — медленно произнес Дрейк. Я уже хотела было спросить, чтобы собеседник объяснил и мне тоже, ведь я-то до сих пор пребывала в неведении, но он уже продолжил фразу, — а вот как ты оказалась на Уровнях, вот это мне до сих пор не ясно. Это тебе не в соседний город скакнуть.

Он посмотрел на меня. В упор. На этот раз без тени раздражения, больше с интересом.

— Что именно ты представила перед тем, как перенеслась сюда в первый раз?

— Парк.

Отрицательное покачивание головой.

— Этого мало. Не сработало бы.

— Деревья вокруг, спокойствие.

— Мало.

— Листья на дорожках, хороший город вокруг, без деталей, правда….

— Недостаточно.

Я расстроено пожала плечами, напрягла память.

— Фонтан еще….

Дрейк хищно прищурился, на этот раз почти впился взглядом.

— Какой фонтан?

— Ну, там фонтан был, между деревьев…. Чаша старая, с которой вода льется в маленький бассейн. На ней еще рисунок есть — орнамент цветочный.

— И ты представила этот фонтан? В деталях? — с каким-то непонятным выражением спросил он.

— Да. Очень детально….

Повисла тишина.

Собеседник отвернулся к горизонту. Вероятно, ему что-то стало понятно, потому что некоторое время вопросов не звучало. Он ушел в свои мысли, а я — в свои.

Что, неужели это может быть правдой, про другой мир?

Я, конечно, давно уже поняла для себя, что человеческие возможности шире тех рамок, которыми наделили их сами люди. Но чтобы другой мир?

Город на горизонте сверкал небоскребами, где-то вдалеке гудел машинами, людской речью и другими разнообразными запахами и звуками, присущими любому мегаполису. Кто бы знал, что это место находится не пойми где, ведь так сразу и не подумаешь…. И верилось ли в это до конца? Пока я и сама не знала. Не могла разобраться в спутавшихся в ком, как после трехчасовой игры котенка с клубком бабушкиной пряжи, мыслях.

— А речь? — я не удержалась и отвлекла представителя Комиссии. — Почему я ее понимаю? И не сразу, а будто с задержкой сначала.

Мужчина в форме вопреки моим опасениям не рыкнул, а ответил, будто все еще пребывая в размышлениях.

— Здесь очень много людей из разных миров. Мы ввели единую речь, ее понимают все, кто пересекает границу.

— Ясно, — тихонько ответила я, опасливо поглядывая на хищный профиль, уже зная, какие реакции могут последовать от этого человека, если что-то сказать неверно.

Хотя надо признаться, что его профиль в эту минуту не выглядел таким уж «хищным». Властным — да. Жестким — тоже. И глубоко задумавшимся.

Вернулось ощущение из сна.

О том, что этот человек знает много. Очень много. Недаром его глаза — два тоннеля, ведущие в бесконечную глубину галактики. Теперь я поняла, что все, что чувствовала во сне той ночью, — правда. Если кто и сможет дать ответы на мои вопросы, так это он — Дрейк.

Вот только как попросить об этом? Как объяснить, что мне важно узнать больше?

Наверное, многие жадны до знаний. Но это ведь не значит, что до каждого снизойдут.

Пока я барахталась в океане надежд и сомнений, прозвучал новый вопрос:

— Кто еще знает про твои способности?

— Никто.

— Мне нужна правда. В данном случае обязательно.

Я обиделась.

— У вас же в голове сканер встроен для определения лжи, вот и посмотрите сами. Никто не знает!

Он внимательно посмотрел на меня. Опять возникло ощущением, что меня разложили, как шкатулку: выдвинули все ящички и отделения. Была у меня такая в детстве….

— Как получилось, что прошел почти месяц, а ты никому ничего не сказала?

— А кому сказать? Подружек близких нет. Мама решит, что я головой от одиночества тронулась, объяснит для себя это как-нибудь, конечно, чтобы дочь не корить. Бабушка так вообще креститься начнет, упомяни я ей про такое…. Коллегам? Докторам? Психиатрам? Кому говорить?

— А как получилось, что ты начала представлять тот фонтан? Зачем?

Я замолчала. Понурилась.

Не рассказывать же ему, в самом деле, про тот день. Замученного детьми Мишку, деньги на операцию, бабушку едва живую….

Но я зря недооценила проницательность собеседника.

— Тебя толкнуло что-то на это? Стресс? Горе? Были какие-то сильные эмоции? Ты отчего-то пыталась сбежать? От жизни?

Я упрямо поджала губы.

Потом кивнула.

— Ясно, — только и обронил он.

* * *

— Таких совпадений один на миллиард.

Дрейк расхаживал по кабинету, куда вернулся для разговора с коллегой, оставив девушку греться под солнцем на крыше.

Кабинет, вроде бы тот же самый, теперь преобразился до неузнаваемости: на стене развернулись экраны, уже закончившие просчеты вероятностных совпадений на основе данных, внесенных в базу минутой ранее.

На том столе, что еще недавно пустовал, теперь перед Джоном Сиблингом стоял компьютер. На мониторе застыло изображение паркового фонтана: сверху чаша, украшенная цветочным орнаментом, снизу маленький бассейн.

Джон, как и Дрейк, размышлял над услышанным. Нет, он не присутствовал при разговоре на крыше, но представителям Комиссии были доступны более широкие опции получения информации, нежели личное присутствие, поэтому Сиблинг знал детали.

Зашуршал серебристый рукав, когда он повернулся и посмотрел на широкий продолговатый экран, усыпанный цифрами.

— Значит, можно не бояться, что другие придут тем же путем.

— Не придут. Вероятность почти нулевая, сам видишь, — ответил Дрейк. — Эта девчонка не просто не использовала порталы или настроенные каналы, она работала напрямую с материей, не подозревая об этом.

— Угу.

Дрейк указал пальцем в угол экрана, качая головой.

— Вот тебе и есть то самое совпадение, вероятность которого невероятно низка. Я не верю, что кто-то или что-то извне помогло ей увидеть именно эту картинку.

Джон усмехнулся и потер светлую щетину на подбородке.

— Все-таки почему, представив фонтан, она оказалась не в одном из городов своего мира, а переместилась сюда?

— Потому что в точности такого фонтана в ее мире не нашлось. Но он нашелся в ближайшем — нашем. Сюда ее и перекинуло. Не представляй она столько деталей, Вселенная бы воспроизвела для нее «любой» фонтан с подходящей окружающей атмосферой. Но этой девчонке для чего-то понадобилось воображать детали, сосредотачиваться на них, скрупулезно рассматривая цветочный орнамент на чаше. Так как таких объектов в ее мире создано не было, ее, как я уже говорил, закинуло в наш.

— А если бы такого объекта вообще не существовало ни в одном из миров? — нахмурил светлые брови Сиблинг. С такой ситуацией пришлось столкнуться впервые.

Дрейк повернулся к коллеге.

— Тогда Вселенной пришлось бы создавать совершенно новый объект, не существующий ранее, но на такое силы у одного человека не хватило бы. И точно не у нее.

Он пожевал губами.

— Не думал я, что кто-то в их мире может научиться работать с энергией. А эта сразу к материи. С места в карьер, по-другому и не скажешь. Одним требуются годы, чтобы изменить хоть одно укоренившееся в голове убеждение на новое, непривычное, а другим, видимо, хватает одной критической ситуацией, чтобы начать менять вокруг себя реальность с невероятной скоростью.

— Ладно хоть не каждый такой «умелец» в критической ситуации начинает представлять наши фонтаны. А то хлебнули бы…. — проворчал Джон. — Ну, что, я снимаю общую тревогу?

— Снимай. А я пойду на крышу, закончу разговор с нашей гостьей.

Когда Дрейк вышел из кабинета, Сиблинг что-то сосредоточенно печатал на клавиатуре.

Я почувствовала его еще до того, как услышала шаги за спиной. У этого человека была странная особенность спрессовывать и утяжелять вокруг себя воздух, поэтому пропустить его появление было решительно невозможно.

Оторвавшись от созерцания далекого пейзажа, я повернулась и посмотрела на приближающегося мужчину. Лицо его по обыкновению было спокойно и непроницаемо. Ничего не прочитать.

Чего ждать — хороших новостей или плохих? Задержат меня здесь или же дадут уйти? Только бы обошлось…. Только бы не ограничили свободу перемещений — там ведь мама, бабушка, Мишка. Им без меня никак.

Дрейк подошел, я поднялась с бетонного блока, на котором сидела, обеспокоенно вглядываясь в его лицо.

— Ну, что ж, Бернарда….

Я едва сдержалась, чтобы снова не поправить его, но решила, что перебивать не время.

— …мы пришли к выводу, что задерживать тебя не имеет смысла. То, что нам нужно было узнать, мы узнали и согласны отпустить тебя, однако обговорив некоторые моменты.

Я облегченно выдохнула. Да что и говорить — обрадовалась.

— Значит, вы не будете меня…. изучать? — непроизвольно вырвался наболевший вопрос.

— Изучать?

— Ну, да. Исследовать мои странности, колоть всякой гадостью, держать взаперти, как странное животное….

По мере того, как я заканчивала фразу, взгляд Дрейка становился все более саркастичным, а мой голос все более неуверенным. Казалось, что стоящий напротив сейчас обреет меня чем-нибудь наподобие «Зачем инопланетному разуму изучать дождевых червей?»

Но Дрейк, вопреки ожиданиям, ответил сдержанно. Почти что вежливо, если не обращать внимания на циничный вид.

— Нет, не будем. Нам известно достаточно. Спасибо, что согласилась ответить на интересующие вопросы. Теперь к другому. Ситуация в том виде, в котором она есть сейчас, не является для нас проблемой. Но она может стать таковой, если о твоих способностях и твоем визите сюда станет известно другим людям.

— Я не буду болтать, что вы….

Он перебил мои уверения жестом руки.

— Риск мне не нужен. Если ты хочешь отсюда уйти, то только при условии, что я наложу запрет на разговоры об этом с кем бы то ни было.

Я осеклась. А потом осторожно и подозрительно поинтересовалась:

— А как вы его наложите, этот запрет?

Он улыбнулся. Холодно и жестко.

— Это быстро. И не больно. Ты согласна на это условие?

— Выбор-то не очень большой у меня….

Его на самом деле не было вообще. Но артачиться не следовало. Вот и нашелся подводный камень на пути к свободе.

Хотя что я теряю? Я и раньше-то ни с кем об этом не говорила, не начала бы и теперь. Одно дело — прослыть нелюдимой, совсем другое — дурой или свихнувшейся. Но принудительное воздействие было сродни кости в горле — мало хотелось прибегать к этому методу, если существовали другие варианты, но, кажется, в этом случае их не было совсем.

— Как именно вы это сделаете?

— Я просто посмотрю тебе в глаза. Не дольше трех секунд. После чего, если у тебя когда-нибудь возникнет желание заговорить об этом, твой рот просто не откроется. Вот и все.

Я несколько растерялась и прочистила горло.

«Ну, и дела…. Неужели такое всерьез возможно? Да их самих бы в наше ФСБ на изучение…»

— А без этого никак? Может, я просто пообещаю, бумаги подпишу?

— Нет, — бросил Дрейк. Он был непреклонен, как статуя Юлия Цезаря в зимнем дворце.

Я махнула рукой.

— Ладно. Делайте. Только пусть этот ваш метод не распространяется на другие темы, а то вообще говорить с людьми перестану, а я и так-то не очень….

— Посмотри на меня, — приказал мужчина в форме, не дослушав, чего я там «и так-то».

Я подчинилась.

Серо-голубые глаза замерли на мне. Казалось, секунду они были просто на поверхности — на моих зрачках, а через мгновенье уже где-то внутри, в самом центре головы. Быстро, холодно, неприятно. Будто кто-то хирургически точной рукой в перчатке раздвинул мысленные заслоны, проникая к скрытым слоям сознания, чтобы внести поправки, в то время как находящийся под временным наркозом мозг не успел даже отреагировать на вторжение.

— Все, — только и сказал мужчина напротив. Теперь его глаза были обычными глазами, а не смазанным анестетиком скальпелем, но смотреть в них больше не хотелось.

Я отвернулась и поморщилась.

Боли действительно не было. И заняло все не дольше трех секунд, как он и обещал. Вот только осталось в районе лба какое-то противное ощущение. Причем не с внешней стороны, а с внутренней. Я нервно его потерла.

— Это сейчас пройдет.

— Все, теперь я свободна?

— Да, можешь идти. Провожать тебя, как я понимаю, не нужно. Тебе любая стартовая площадка подойдет.

Послышалась в его голосе скрытая ирония или показалось?

Противное ощущение в голове прошло. Я вдруг поняла, что мой ночной гость из сна сейчас просто развернется и уйдет.

И что? И все? Вот так вот все и закончится? Откуда-то, удивив меня саму, поднялась волна разочарования.

«Динка, ты чего?»

Не я ли боялась ехать на встречу неизвестно с кем? Не я ли боялась здесь остаться? Не я ли мечтала оказаться в родной любимой комнатушке как можно скорее? Так вот она — свобода, правильно он говорит: стартуй и домой!

Вот только… Почему-то не хотелось.

А внутри царил странный коктейль из паники и расстройства. Нет-нет! Ведь я еще ничего не узнала. Ни о мире этом странном, ни о городах, ни об укладе их жизни — вообще ни о чем. А уже домой?

Вокруг, невзирая на мои чувства, дул теплый ветер. Гудели машины. Где-то вдалеке ходили люди, которым было все равно, что именно происходит на одной из крыш домов, им было невдомек, что я вообще существую на одной из этих крыш в эту минуту.

Им-то ладно, но мне что делать?

Как быть с тем, что товарищ этот сейчас скорее всего развернется и навсегда уйдет? Кто мне тогда сможет объяснить хоть что-нибудь? Это ведь «им» все понятно, а мне? Мне как не было, так и не стало. И последний шанс на получение знаний сейчас развернется и уплывет так же быстро, как и появился.

Заметив нетерпеливое движение серебристой куртки, я быстро выпалила:

— Стой! — потом судорожно прикрыла рот рукой и поправилась. — То есть стойте…..

Темно-русые брови вопросительно приподнялись.

— Простите, я просто…. переволновалась. Дело в том, что вы не сказали, а можно ли мне сюда приходить? Я понимаю, что это ваш мир, и раз уж вы сочли меня не опасной и запретили говорить, то можно я буду гостить здесь?

Он молчал.

А мне очень хотелось получить согласие.

Ведь если скажет «нет», тогда навсегда закроются двери в прекрасное «далеко», которое я даже не успела исследовать.

— Я не буду гадить, не буду ни с кем говорить! Не буду спрашивать про карты континентов, не буду агитировать за жизнь в других мирах! (хотелось добавить, что пальцами и яйцами в солонку я тоже лазить не буду, но с чувством юмора у Комиссии была напряженка). Пожалуйста, не отсекайте для меня эту возможность!

Сама не знаю отчего, но я чувствовала важность этого момента. Его переломность. Как ключевую точку на линии судьбы, как развилку, от которой дорога пойдет либо в правильном направлении, либо навсегда завязнет и потеряется в скучном тупике.

Дрейк молчал. Рассматривал меня. Наполовину холодно, наполовину равнодушно.

«Нет» имело шанс прозвучать процентах в девяносто по моим предположениям.

Но я оказалась неправа.

— Хорошо, — наконец ответил он. — Появляйся. Вреда я не вижу. Только не в этом здании и не у Мака в машине, а то тот может неадекватно среагировать и пришибить ненароком.

Мистер Ледяной, оказывается, еще и шутить умел. Странно и по-своему, но все-таки.

Я от облегчения даже вытерла ладошки о джинсы, чего зарекалась не делать. Заметив это, тут же смутилась, отняла руки от штанов и сцепила их в замок.

Дрейк повернулся, чтобы уйти.

Зашуршала серебристая ткань, блеснула на рукаве полоска. А мне снова стало обидно, захотелось что-то сказать.

«То ты домой рвешься, то тебя палкой назад не вытолкаешь…»

Возникло неоднократно преследовавшееся меня сегодня чувство дежа-вю. Нахлынули знакомые необъяснимые эмоции.

Он был уже почти у двери в будку, когда я крикнула широкой спине:

— А вы знаете, что заставило меня вернуться в этот мир?

Дрейк остановился. Стал виден его профиль.

— Вы. Это были вы! Я видела сон этой ночью: вы стояли в парке, а я бежала за своим котом, когда наткнулась на ваши ноги. А когда увидела вас, то поняла, что…..

Теперь он повернулся весь. Стоял и смотрел, прищурившись.

Времени на то, чтобы закончить, было мало. Нужно было торопиться.

— Я поняла, что вы друг. И что вы тот, кто может научить меня всему. Вы ведь можете сделать это, правда?

Дрейк нахмурился.

— Научить тебя чему? — спросил он.

— Научить меня большему, чем я могу сейчас, — от волнения я снова вытерла руки о джинсы. Коленки мелко подрагивали, хотелось срочно сесть куда-нибудь. — В том сне я поняла, что вы единственный, кто может меня научить….

Он не ответил.

Просто развернулся и ушел.

А я в сердцах едва не сплюнула прямо на землю. Черт бы его подрал, этого Дрейка! Ну, что за привычка уходить, не ответив?

Глава 6

Давай запутаем следы —

Пускай никто нас не найдёт.

Давай раскрасим тишину

Плеядами хрустальных нот.

Твои глаза рождают свет,

Мои — оплакивают ночь,

Я подарю тебе рассвет,

И прошепчу…

О том, что время не властно,

Будет вечность гореть огнём.

Я знаю, всё не напрасно,

Пока мы будем с тобой вдвоём.

Hi-Fi «Время не властно»

С того момента, как состоялась моя памятная встреча с Комиссией, прошла неделя.

Вернулась домой нагруженная ворохом новых вещей мама. В доме снова стало светло и уютно. Звякали кастрюльки, кипятился чайник, звучали телефонные трели. Приходили в гости подруги и знакомые: кто чай попить, кто на вещи посмотреть — прикупить обновку для себя или для родственницы, кто про заграницу поспрашивать. Хотя мама редко что-то видела помимо складов и магазинов, любопытство все равно приводило в дом то одну, то другую приятельницу, которым было приятно почесать языками, задержавшись на часик-другой по пути с работы домой.

С прыжками теперь приходилось осторожничать.

Мама — она и есть мама. Всегда знает, где ты есть, всегда следит, даже когда не смотрит на дочь. Поэтому вела я себя примерно, уставшей не выглядела, улыбалась больше, чем обычно, и улыбки мои отражались волной тепла в маминых глазах. Ее волнение постепенно сошло «на нет», что меня — не любившую расстраивать мать — очень радовало.

Но это касалось только прыжков по «своим» городам. И если бы только это, то сиять было бы решительно не с чего.

Я же, словно припасшая на зиму тонну орехов белка, ходила притихшая и довольная. Потому что появился у меня секрет. Свой собственный — хороший такой, жирненький, вкусный!

А все потому, что наконец-то сумела осознать одну вещь — время в том мире не идет! Точнее не так…. Оно перестает идти в нашем мире, когда я перемещаюсь в Нордейл! Вот как!

Прежде чем я окончательно уверовала в эту теорию, пришлось сделать многократные проверки, но все они подтвердили тот факт, что, во сколько бы мое бренное тело ни исчезало, возвращалась оно домой всегда в точно ту же минуту, которую перед прыжком на наручных часах засекали глаза.

То есть прыгни я в восемь ноль одну, прогуляй по Нордейлу хоть пять часов, а вернуться получится обязательно в то же самое время — восемь ноль одну. И куда уходили эти пять часов, и как вся эта система со временем работала, мне было не ясно.

Однако радости это не уменьшало.

Сначала, было, в голову пришла мысль, что время в прыжках вообще перестает идти, но первое же перемещение в Европу указало на всю ветхость этого предположения. Да и предыдущие практики всегда доказывали обратное. Куда бы ни ступила моя нога в пределах родной планеты, часы никогда не зависали, продолжая нагло и вызывающе тикать, несмотря на мой полный надежды взгляд. Но стоило им оказаться в осеннем парке возле фонтана или на центральной площади Нордейла, как их тут же клинило намертво, и эта временная «смерть» неизменно вызывала на моем лице ехидную усмешку и желание сплясать прямо на улице. Думаю, что спляши я на самом деле, прохожие не стали бы коситься с упреком, скорее поделились бы улыбками, разделив непонятный им восторг незнакомки. Таким уж был этот новый мир. Каким-то другим.

Так или иначе, сделанное открытие окрыляло, позволяя больше не заботиться о том, что моим отсутствием кто-то обеспокоится. Потому как этого самого «отсутствия» для других не существовало вовсе.

Конечно, это касалось только прыжков в другой мир. Мысль о другом мире, подобно листу, упавшему в пруд и медленно опустившемуся на илистое дно, к этому моменту окончательно утрамбовалась и прижилась в глубинах сознания, но это не тяготило. Путешествовать «локально» (это слово звучало помпезно и вычурно даже для меня) все равно желания не возникало. А виной всему было неотступно следующее по пятам чувство одиночества. Казалось бы, людей много, мест много, а все не то и не там. Не хотелось больше Европы, не хотелось Штатов. Не хотелось райских уголков с синем морем и белыми пляжами, а хотелось куда-то далеко, куда постоянно тянулась душа, куда с томным взором смотрело сердце, туда, где всегда возникало чувство покоя и умиротворения. В мир, в тот самый мир, который Дрейк назвал миром Уровней.

Иногда я задумывалась, почему так часто наведываюсь туда, сижу на ночных крышах, как Малыш или Карлсон, глядя, как зажигаются вечерние огни Нордейла (даже родной для Астрид Линдгрен Стокгольм такого чувства не давал), смотрю в ночное небо и мне хорошо. Просто так, беспричинно хорошо. Сидеть и вглядываться в укрытые синевой дали, где горят многочисленные огни, ходят люди и ездят машины, вдыхать аромат асфальта и домов, смешанный с запахом местной растительности, слушать далекие звуки дорог. Почему здесь? Почему не в одном из городов родной планеты, где все привычно и знакомо?

Ответа я дать не могла. Только каждый вечер, закончив работу и накормив кота, я приходила сюда, чтобы скоротать лишние несуществующие пару часов, зная, что могу вернуться домой когда угодно, и ничего не изменится.

От этого знания было спокойно, и возникало внутри великолепное чувство — наконец-то никуда не нужно торопиться! Это как груз с плеч. Просто посидеть. Для себя.

Плыли по небу облака, перемигивались над городом ранние звезды, а проблемы уходили далеко-далеко…. А здесь перед моим взором расстилался город будущего. Город «моего» будущего. Так я его теперь называла.

И пусть я не знала, как именно, но точно знала, что с этим местом будет еще многое связано. И это многое обязательно придет, сегодня или завтра, а, может, через месяц…. Ведь если я буду терпеливой, то Вселенная обязательно укажет мне правильную дорогу. Нужно просто помолчать в тишине и получше прислушаться. Что я и делала.

* * *

А дома не обошлось и без экспериментов над собственным ртом.

Все хотелось знать, правда ли Дрейк смог наложить невидимый запрет? Пару раз я подлавливала маму, когда та не была особенно занята, вдохновенно открывала рот, чтобы поведать ей о недавних приключениях (даже если бы и получилось, то свела бы все к шутке и дело с концом), да вот только не выходило.

Стоило настроиться на нужную тему, то есть путешествия по своему миру и заглядыванию в чужой, как челюсти намертво замыкало, а язык прирастал к небу и становился похож на мокрую дохлую рыбу, непонятно как оказавшуюся у меня во рту.

Мать ловила выражение полной растерянности на моем лице и спрашивала:

— Дин, ты чего?

А я начинала безудержно смеяться.

Почему-то жутко смешила собственная «неспособность» выговорить слова. Это не пугало, а по-детски веселило. А раз смеялась я, то смеялась и мама. И тема, которую я так усиленно пыталась поднять, тихонько растворялась сама собой, так и не начавшись. Отсмеявшись, я незаметно подмигивала в потолок, салютуя «дяде Дрейку» за качественно наложенный запрет. Смог ведь! И не соврал, чтобы напугать, а действительно сделал. Хитрец инопланетный!

Бывало, лежа в постели, я пыталась рассказывать про «путешествия» темной комнате, но выходило неразборчивое мычание, от которого повело бы даже корову, а человеку напомнило бы разве что глухонемого, просящегося в туалет.

Тогда после тщетных усилий я четко выговаривала в потолок «Черт бы тебя подрал!» (то ли надеясь, что «он» меня услышит, а, может, как раз надеясь, что «не» услышит),+ после чего мирно засыпала.

В эти дни я чувствовала, что сила моя растет.

Днем, пока работала, я не задумывалась об этом, а вот вечерами, лежа в постели, хорошо ощущала этот феномен. Ощущала не столько разумом, сколько телом. Будто потоки энергии вокруг меня усиливались, закручивались и колыхались невидимым глазу ветром. Вот только что это означало и куда это можно было применить, я по-прежнему не знала.

Новые способности сами собой не открывались, а старых для удовлетворенности ума уже не хватало. Требовалось продолжать обучение, но в одиночку заниматься самообразованием не получалось. Нужна было поддержка со стороны. Кто-то, кто указал бы, как открыть еще какие-то отмычки в голове. Но такого человека все еще не было.

Получается, нужны были другие авторы и другие книги, но «наши» книжные уже не спасали. А где тогда брать литературу?

Положим, если на минуту представить, что в Нордейле нашлось бы что-нибудь в открытом доступе, так на покупку любой мелочи все равно нужны деньги. А мои рубли (пусть даже евро или доллары), даже если бы таковые удалось «пронести», не помогли бы. В существование «межмировых» обменных пунктов я не верила.

Ну, ладно…. Времени у меня было много. Навалом. Можно было бы попытаться устроиться на местную работу, чтобы получить какие-нибудь гроши и купить книг, но тогда пришлось бы впахивать вдвое больше. И одно дело, если бы в том же Нордейле, где время стоит, можно было бы и отдохнуть, так ведь на отдых у меня есть только эта кровать и только этот дом. А здесь, работая за двоих, вдвое больше не отдохнешь. И часы тикают исправно….

Не бросать же, в самом деле, работу в офисе, чтобы попытать счастья непонятно где? Как тогда платить за еду, кормить Мишку, содержать саму себя, помогать маме и бабушке, если понадобится? Нет, о таком речи идти не могло.

Тогда как заполучить дополнительную литературу? Читать в местных библиотеках? Наверняка потребуется хоть какое-нибудь удостоверение личности, чтобы получить читательский абонемент. А где его брать, если я не резидент?

Конечно, тут детали можно было бы проверить. Просто прийти в одну из библиотек и посмотреть, как устроена их система, только вот я отчего-то сильно сомневалась, что даже «там» найдутся нужные мне книги. Вряд ли обычные люди имели доступ к запретным знаниям, открывающим секреты перемещений в пространстве и не только. Местные «там» от местных «здесь» отличались мало. Разве что повышенной вежливостью. Но отнюдь не какими-то сверхспособностями, практикуемыми прямо на улицах.

Тут нужны были другие люди. Из другой категории. Такие, как те в серебристых куртках. Вот у них точно были и знания, и способности. Не зря же именно они стояли у руля и руководили всем.

Интересно, а большой ли их мир?

И как это, когда нет континентов, а есть Уровни? Сколько их, как туда попадают, зачем они вообще нужны и как устроены?

От обилия вопросов начинала привычно болеть голова.

Посмотреть бы побольше, но даже для того, чтобы добраться до Клэндон-сити потребуются либо деньги на билет (поезд, автобус…. что-то должно ходить), либо картинка этого места. А это опять в книжный и запоминать…. Так, с бухты-барахты, не представишь то, где ни разу не был.

Таким образом, не находя ответов и чувствуя беспомощность, я вновь начинала представлять в голове светящийся шар-сферу. Молча смотрела на него, тыкала пальцем в воображаемый мир Уровней, показывая, мол, «Вот туда я хочу. Ты уже, пожалуйста, как-нибудь помоги».

Казалось, сфера слышала. Но сияние ее выглядело задумчивым.

Оставалось ждать.

* * *

Дрейк ужинал.

В том самом ресторане, куда часто любил заходить после работы. Хотя такого понятия, как «после работы» для него не существовало. Тем не менее, работа или нет, а перекусывать всухомятку и в кабинете, он не любил. Да и вообще не любил перекусывать. А любил медленно наслаждаться блюдами, со вкусом и знанием приготовленные талантливыми поварами.

Ресторан «Ле Бернадин» славился именно такими поварами. И не только ими. А еще роскошной, но не кичащейся атмосферой, хорошей, в меру приглушенной джазовой музыкой (обязательно «живой»), вышколенными официантами и неизменно до блеска отполированными столовыми приборами.

Грязи хватало в жизни.

Здесь хотелось чистоты. И сервис ее исправно предоставлял.

На Дрейке был идеального покроя черный костюм, белоснежная сорочка и серебристый, с белыми вкраплениями галстук — легкое напоминание об униформе, которую он предпочитал не показывать на публике. Уж больно эмоционально она — публика — на эту самую униформу реагировала. От этой мысли Дрейк всегда испытывал щекочущее удовлетворение.

Он любил, когда все подчинялось контролю, было предсказуемо и точно. Приказы выполнялись неукоснительно, подчиненные понимали с полуслова, а люди испытывали нежный легкий трепет при упоминании о той организации, которой он руководил.

Порядок. Хороший мягкий контроль и власть. Жесткая только там и тогда, когда нужно. Совсем не обязательно постоянно заставлять бояться, чтобы получить правильный результат. Дрейк был слишком опытным, чтобы не знать эту простую истину.

Пока спокойные серо-голубые глаза человека, сидящего за одним из дальних уединенных столиков, стоящем на возвышении, откуда открывался лучший вид на играющий джаз-бэнд, неторопливо оглядывали обеденный зал, люди занимались привычными делами: входили, рассаживались, читали меню в золотистом переплете, ужинали, беседовали, слушали музыку, наслаждались обществом друг друга. Им было хорошо в этом месте, где цена среднего обеда могла вырастать до четверти зарплаты. Ну, это, конечно, смотря в каком городе и на какой должности работать, но все-таки. А все потому, что гармония интерьера, музыки и вкусовых ощущений от блюд была идеальной.

А Дрейк гармонию любил. Ее в мире было не так уж много. А ту, что была, трудно удержать вокруг себя в равновесии.

Через минуту к его столику официант подкатил серебристую тележку и начал расставлять заказанное: салат, стейк с овощами, хрустящий пряный хлеб и бутылку красного вина. Удостоверившись, что постоянный клиент больше ничего не желает, официант вежливо поклонился и отошел.

Дрейк неторопливо протер ладони салфеткой, расправил другую (из плотной бордовой ткани) на коленях, придвинул салат и принялся за еду. Вино в этот раз, впрочем, как и всегда, было отменным. Когда с салатом было покончено, настал черед изумительно пахнущего стейка, но отрезать и отведать получилось лишь один кусочек, прежде чем в кармане пиджака завибрировал телефон.

Дрейк отложил нож. Взглянул на экран. Увидев имя «Рен Декстер», тут же ответил на звонок.

— Я слушаю.

— Дрейк, тут такая ситуация….. — без предисловий начали на том конце. — Под зданием оказался бетонный бункер, без взрывчатки не обойтись, мне одному туда не проникнуть. Вызывать Дэлла?

Мужчина за ресторанным столиком нахмурился.

Звонившим был один из членов спецотряда, которым Дрейк руководил. Рен — лучший на уровнях наемный убийца — со многими ситуациями прекрасно справлялся сам. И если он был обеспокоен, то к этому следовало прислушиваться. Однако привлекать к этому задания Дэлла — специалиста по детонации и взрывчатым веществам — Дрейк в данном случае не хотел.

— Есть ли еще пути внутрь?

— Нет, — ответил Декстер. — Дверь полуметровой толщины, блокируется изнутри. Стены и того хуже. Если рвать, то придется все здание. Малой кровью не получится, обязательно рухнут верхние этажи.

Дрейк недовольно поджал губы. Этой новой информации он не ожидал. Ну, что ж, значит, придется просто еще немножко подумать. С любой проблемой можно справиться.

— Уходи оттуда. Не пытайся больше ничего делать, просто возвращайся. Я пересмотрю тактику.

— Понял. Ухожу.

Убедившись, что звонок завершен, Дрейк положил телефон во внутренний карман. Задумчиво глядя на огонь, играющим языками во встроенном в стену камине, отпил немного вина. Затем вернулся к стейку, все еще размышляя.

Звонок его не расстроил. И вообще не вызвал много эмоций — дело есть дело. И каким бы оно ни было, его всегда можно решить. Здание, конечно, взрывать не хотелось. Хотелось вообще по-тихому, незаметно и чисто. А Дэллу только дай в руки игрушку, тут же что-нибудь взлетит на воздух. Нет, специалистом он, как и Рен, был высококлассным, не придраться. Но мальчишки, сколько бы им ни было лет, навсегда останутся мальчишками, любящими войну и спецэффекты. И он Дрейк, как родной папа, всегда должен был следить за тем, чтобы эффектов не становилось слишком много. И уж точно не на этом тихом и спокойном четырнадцатом Уровне.

Придется вернуться в офис как можно скорее — нужны новые детали, новые снимки, новые мысли.

Дрейк неторопливо жевал сочное мягкое мясо, запивая его вином.

Он привык, что всегда, во все времена находились люди, желающие поиграть в «злодеев». Не важно, здесь или где-то еще. В любом мире, при любом устройстве, при любой власти и тем более при ее отсутствии. Но тем интереснее. Это забавно — изобретать новые методы борьбы с непослушными, изучать психосоциальное поведение отдельно взятых групп, смотреть на реакцию общественности, влиять на эту самую общественность…. Это большая и сложная игра, в которой каждый может стать участником. Но далеко не каждый — руководителем.

Мысли снова вернулись к спецотряду. Жаль, что он — Дрейк — так и не смог никого из них научить работать с материей. Слишком тонко, слишком сложно. Не научить того, у кого нет к этому врожденного таланта. Регенерировать ткани, лечить, влиять на психику, развивать выносливость, уметь переступить через ограничения собственной воли — это да. Здесь, конечно, требуются навыки, но совсем не те, которые позволят проходить сквозь стены бункеров. Это совсем другая категория знаний.

Хорошо было бы, умей Рен перемещаться сквозь стены. Потому что не дело это — взрывать тридцатиэтажное здание на одной из главных улиц города. Но даром телепортации на Уровнях не обладал никто.

Нож, начавший, было, резать последний лежащий на тарелке кусок, вдруг завис в воздухе. Дрейк от возникшей в голове мысли даже на несколько секунд перестал жевать.

А как насчет той девчонки?

С которой он разговаривал неделю назад — гостьей из другого мира. Со странным именем Бернарда. Что у нее за потенциал? Сумеет ли она хоть что-то помимо того, чему уже научилась?

Мужчина в костюме отложил столовые приборы, не став доедать мясо, отодвинулся тарелку со стейком и откинулся на спинку стула.

Ведь она часто появляется в Нордейле. Гуляет или сидит где-нибудь, смотрит, изучает город…. Захочется ли ей взяться за новую работу, если вдруг выявится ее потенциал? Ведь база-то уже заложена где-то на уровне генетики — навыки, те самые, требуемые, по работе с материей уже есть.

Дрейк задумывался все глубже.

Если научить ее большему, то эта девушка могла бы принести огромную пользу. Конечно, в том случае, если ее способности к обучению подтвердятся. А это можно узнать с помощью какого-нибудь теста. Просто дать ей задание и обрисовать условия в случае успеха, чтобы была дополнительная мотивация.

Что-что, а мотивировать Дрейк умел. У любого человека есть кнопки, которые можно нажать. И глава Комиссии очень быстро определял, где они расположены.

Идея ему нравилась. Она определенно заслуживала рассмотрения. Нужно будет узнать последние данные по ее прыжкам, чтобы предположить, где и когда гостья появится в следующий раз. А потом поговорить.

Ведь глупо упускать нужного человека, самостоятельно приплывшего тебе в руки.

Умный руководитель тем и отличается от глупого, что способен вовремя заметить и соединить маленькие детали в большую картину, и раньше всех увидеть то, от чего другие отстают позади шагов на десять.

Дрейк допил остатки вина, вслушиваясь в красивое переплетение звуков джазовой мелодии, ни на чем конкретном не сосредотачиваясь. Когда мелодия закончится, он просто встанет и пойдет в офис продолжать работу. Официант уберет все со стола и получит хорошие чаевые прямо с его счета, внесенного в реестр постоянных клиентов ресторана.

Удобно и хорошо. Ни о чем не нужно беспокоиться.

А удобства Дрейк любил.

* * *

В воскресенье у дяди Толи был день рождения.

С утра приехали родственники со стороны отчима: две сестры с мужьями. В квартире сразу стало тесно. Через несколько часов прозвенел звонок — прибыла мать Анатолия Геннадьевича — пожилая женщина в коричневом плаще, сопровождаемая подругой примерно того же возраста.

Откуда приехали? Мама сказала, что вроде бы из Верхней Каменки — маленькой деревеньки под Озерском, где дядя Толя и родился.

Я кивнула, нарезая салат. За окном стоял теплый воскресный полдень. Солнечный, без дождя.

Готовили мы с самого утра. На кухне кипела работа: лежали в кастрюльке сваренные овощи, сверкали мытыми пузатыми боками помидоры, толкались с пупырчатыми огурцами и салатом, отвоевывая место на столе. На плите булькала и варилась белесая картошка, шкворчали в сковороде котлеты.

Мама всплескивала руками, переживала, что их на всех не хватит, ведь сестры поначалу отговаривались от длительной поездки, а потом неожиданно, никого не уведомив, согласились. А еще должна была прийти мамина подруга….

— Мам, ну будет еды, сколько будет. Могли бы и позвонить, что приедут….

— Дин, ты, пожалуйста, добеги до магазина. Купи еще ветчины и сыра, нарезки тоже мало получается.

Я вздохнула. Но до магазина побежала.

Заодно нашла у подъезда Мишку, накормила, выгладила и унесла подальше от детской площадки, на которой в этот день было слишком людно. И рискованно для глухого уличного кота.

Кот моему уходу был не рад. Шел следом, мяукал, не хотел оставаться один. Я посидела с ним еще какое-то время, после чего позорно сбежала — боялась, что если задержусь, то расстроится запаренная в домашних заботах мать. И почему никогда не выходит угодить всем сразу?

Через какое-то время все собрались за столом, накрытым белой скатертью, принесенным в зал с кухни. Потому что только этот стол можно было раздвинуть на достаточную длину, чтобы уместить в тесной комнате гостей.

Мамина подруга — тетя Таня — пришла позже всех, уже когда расселись.

Дядя Толя ютился на диване, зажатый с двух сторон сестрами — громкоголосыми и тучными, беспрестанно перекидывающимися друг с другом через его тщедушную фигуру фразами. Отчим морщился незаметно. Вежливо терпел.

Мужья их тоже бубнили между собой, дожидаясь, пока на столе появится бутылка водки, чтобы можно было несколько оттаять и сменить тему о погоде на что-нибудь более философское. Например, правительство.

Мать Анатолия пыталась помогать с сервировкой, но не слишком активно, постоянно тормозя меня на пути из кухни с тарелками, спрашивая, не нужно ли их поднести?

Я отрицательно качала головой, за вежливой улыбкой скрывая, насколько не по душе мне подобные мероприятия. Но это был мамин праздник. Потому что это был праздник отчима. И нужно было терпеть.

Внутри я задавалась вопросом — а был ли здесь тот, кто не «терпел», а действительно радовался и наслаждался? Сестры, казалось, отбывали родственную повинность, мужья их волочились за ними, словно прикованные цепочкой, разве что чарка и могла разжечь в их глазах немного огня. Но ровно до того момента, пока эти самые глаза не помутнеют, не затянутся алкогольной дымкой и снова сделаются тусклыми.

Хотя столько водки, мне на радость, у нас все равно не было.

Свекровь о чем-то тихо беседовала с приятельницей, расположившись сбоку, моя мама только и думала о том, как бы все успеть, все сделать правильно, всех накормить, ничего не забыть, сбегать на кухню за добавкой из горячего. Ей уж точно было не до веселья.

Наконец начались тосты.

Поздравительные слова, дешевые блестящие открытки с надписью «55», пожелания здоровья, долгих лет и упакованные в оберточную бумагу подарки.

Отчим улыбался. Но как-то больше растеряно, невесело. Будто чувствовал себя виноватым за весь этот балаган, что случился по его вине в квартире. Мать, я видела, его подбадривала взглядом, призывала потерпеть, сама налила ему первую рюмку водки, чтобы снять напряжение.

Анатолий был причесан.

Сидел в белой выглаженной рубашке и серых брюках. Больше молчал, чем говорил, но того и не требовалось. После первых трех стопок разговорная волна за столом начала разрастаться, голоса стали громче, шутки заковыристее.

Тетки припоминали что-то из детства братика «Тольки», но не часто, больше для приличия, постоянно перемежая все это со спором о садовых посадках. В этом году и в следующем. Мужья жевали салат, подкладывали картошечку и огурчиков, чтобы было чем закусить следующую чарку. Мама о чем-то вежливо расспрашивала свекровь и ее подругу. Тетя Таня приглушенно разговаривала по мобильнику, отодвинувшись к приоткрытому, чтобы спасти от духоты, балкону.

Я же, можно сказать, осталась одна, рассеянно ковыряясь вилкой в горке пюре, поверх которого кто-то вежливо примостил мне котлету.

Как так? Людей в комнате много, а поговорить не с кем. Почему одиночество нигде не ощущается так сильно, как среди людей?

На ум пришла прочитанная когда-то в книге у Бушкова фраза: «Один, как идол металлический, среди фарфоровых игрушек…»

За два часа застолья мне было задано всего несколько фраз: «Что, правда полное имя Бернарда? Как необычно…. (одна из сестер — поморщившись)». «Как дела на работе? (тетя Таня после разговора по мобильнику). — Хорошо, спасибо!». «А ты переводчица, что ли? С английского? А вот мы в школе все поголовно немецкий, да… давно это было… (мать Анатолия)».

Я начала уставать. Голоса сливались, резкий смех отскакивал от стен и неприятно отдавался в висках. Я смотрела на отчима — притихшего и отчего-то даже не пьянеющего. Тот ел котлету, изредка улыбался шуткам, подарками не интересовался, только лишь пил минералку, утонув мыслями в чем-то своем.

Я впервые подумала о том, что практически ничего не знаю о человеке, с кем не первый год обитаю в одной квартире. Что у него на уме? Чем вообще живет и дышит? Есть ли хоть какие-то увлечения?

Знала я об Анатолии Геннадьевиче не так уж много: ему пятьдесят пять, женат никогда не был, родился в деревне, но в юном возрасте уехал в город, поступил в какой-то институт. Лет пять назад работал в ремонтном отделе — чинил телевизоры и радиотехнику. Потом что-то не сложилось там, наняли другого молодого парнишку, а отчима рассчитали — он ушел простым слесарем на завод, где и работал до сих пор.

И что такого мама в нем нашла? Вроде бы ничем не примечательный мужчина на первый взгляд….

Этот вопрос я решилась задать ей на кухне, когда мы остались одни.

В моей голове шумел второй бокал вина, на маминых щеках тоже выступил румянец. От выпитого и от усталости, наверное.

— Дин…. Да не такой он и плохой, Толька-то.

— Мам, но ты? Женщина видная, умная. Почему с каким-то алкоголиком до сих пор?

Я не хотела резко, но получилось все равно грубовато.

Она погрустнела. Но улыбнулась.

— Дочь, да ведь он не всегда таким был. Он другим был раньше, когда познакомились.

— Каким?

Поинтересовалась осторожно. Чтобы не обидеть.

— Он ведь в аэропорту работал бортмехаником. Самолеты обслуживал….

— Правда? — я удивленно посмотрела на нее, доставая из холодильника торт. Про самолеты я ничего не знала.

— Да. А ты думала? Он не глупый совсем. Окончил институт, у него в дипломе знаешь какая специализация?

— Не знаю. Какая?

— Техник по радиоэлектронному, локационному и навигационному оборудованию самолетов.

Я с уважением покачала головой. Звучало действительно гордо. И даже как-то не вязалось с тихим причесанным молчуном за столом. Наверное, я действительно ничего не знала о нем. Вот только…. Если уж он был молодым амбициозным специалистом, почему стал таким, каким был теперь?

— И он работал? Обслуживал самолеты?

Мама достала из шкафа чайный сервиз на шесть человек. Посмотрела на чашки, потянулась к полке над раковиной и добавила еще три (получилось разномастно, но зато хватало на всех). Потом ответила:

— Да, в аэропорту он долго работал. Пока не сократили. Это уже потом мастером-ремонтником и слесарем. От нужды….

Я помолчала. Почему-то дядю Толю стало жалко и даже понятно.

— А ведь раньше, — продолжала мама, — он астрономией увлекался. Все хотел на телескоп накопить, звезды по ночам смотреть выезжать с палаткой, чтобы свет от города не мешал. И мотоцикл тогда был. Это он потом продал, когда понял, что все равно не накопит…..

Я снова вспомнила отчима в белой рубашке, зажатого с двух сторон сестрами. Значит, когда-то он увлекался космосом. И, наверное, не пил.

Куски торта расположились на тарелках. Желтые дольки апельсинов и киви застыли, как мухи в янтаре, в плотном прозрачном желе. Пахло фруктовой пропиткой коржей.

— А все-таки…. Почему ты его выбрала? Ведь не за то, что он бортмеханик, так ведь?

— Так, — мать улыбнулась и даже помолодела. — Знаешь, Дин, он умел быть не таким, как другие.

— Это как?

— Ну, с ним женщина себя начинала чувствовать женщиной….

Я с удивлением посмотрела на маму. Та задумчиво покачала головой, вспоминая что-то.

— Понимаешь, с плохим мужчиной ты будешь чувствовать себя вечно «недостойной» и неправильной. А с хорошим — «женщиной». Настоящей. Ценимой, любимой, обожаемой…. Королевой. И дядя Толя умел так сделать. Были и другие времена, были деньги. Меня он на руках носил, тебя старался баловать, как мог….

Всплыл откуда-то в памяти запах сахарной ваты и леденцов на палочках.

Я забыла про торт, глядя на собственную мать. Глубокие слова она сказала. И правильные.

— И что, он правда мог?

Даже не верилось. И в то же время верилось. Что-то очень важное затрагивали ее слова….

— Правда, дочка. Ты вот когда найдешь мужчину, на это и опирайся. С ним ты должна себя чувствовать лучше, чем ты есть, а не хуже. А если хуже, то не держись за такого. Не твоя это «кофточка». Как пуговицы не перешивай, а сидеть не будет.

Я улыбнулась сравнению.

Мать закончила разливать чай.

Нужно было возвращаться к гостям.

Я подхватила тарелки с тортом, чтобы нести в зал. Отчего-то возникло желание еще раз взглянуть на дядю Толю. Только на этот раз по-другому. По-новому.

* * *

Это был холм. Хороший холм, укрытый от посторонних глаз, поросший коротенькой травкой. Отсюда было хорошо видно Нордейл.

Я уселась на землю, вытянула уставшие ноги. Гудящие после длинного, суетного и какого-то бесполезного дня.

Уже стемнело, когда гости доели остатки торта, допили минералку, накидали по всей скатерти, заляпанной цветными жирными пятнами, скрученные фантики от шоколадных конфет и кое-как поднялись из-за стола. Тучные Наталья и Валентина (сестры отчима) решили, что переночуют у кого-то из друзей (наша маленькая квартира не смогла бы уместить на ночлег танковый батальон), а вот свекровь милостиво согласилась скоротать ночь на раскладном диване в зале. Подругу оставили при ней. Хоть не в мою комнату, и на том спасибо.

Теперь же было самое время на отдых. На настоящий, душевный, тихий. Свой собственный. Посуда отмыта, все прибрано и вылизано, мама, устроив гостей на ночь, ушла в спальню, а я тут же — в другой мир.

Можно было, конечно, и раньше. Но почему-то не хотелось сначала отдыхать, а потом мыть посуду.

Уже в который раз посетило сожаление о том, что в Нордейле у меня нет собственной квартиры. Можно было бы спать, как сурок, сутками напролет. А потом уже и мытье посуды было бы в радость. В любое время дня или ночи.

Взошла луна. Игриво пряталась за тонкими белесыми тучками, как соблазнительница за кружевами, поглядывала сверху на город, раскинувшийся внизу. Его было почти не слышно отсюда, только мерцали многочисленные крохотные огоньки. Где-то погуще — группами, где-то поодиночке.

Сидеть на траве было хорошо, но немного прохладно. Одеяло бы…. Да еще на джинсах могут остаться следы. Но не отправляться же в центр, чтобы найти полиэтиленовый пакет, оставленный без присмотра? Я, конечно, в это мире человек без определенного места жительства, но вот до рысканья по мусорным бакам опускаться точно не буду.

Наплевав на мелкие неудобства, я целиком вытянулась на траве и закрыла глаза. К черту одежду…. Все равно специально старую взяла. Запачкается — не жалко. И с наслаждением втянула свежий ночной воздух, радуясь, что гудящие конечности постепенно расслабляются. И приятно — хоть минутка-другая, а все равно украденная у другого мира в дополнение к полноценному ночному отдыху в своей квартире. Оно — это время — лишним не бывает.

Через какое-то время я начала задремывать. Поющие в траве сверчки усыпляли лучше всякой колыбельной, ветра почти не было, земля почему-то уже не казалась холодной. Ощущение комфорта превышало даже кутанье в домашний теплый халат. Я довольно зевнула, поворочалась и начала соскальзывать в сон.

Не знаю, сколько прошло времени — луна, как мне показалось, висела в том же самом месте, не сдвинувшись, — когда меня что-то разбудило.

Звук?

Я открыла глаза и медленно села.

Что? Что такое?

Огляделась — вокруг никого. Прислушалась.

Да, так и есть. Звук подъехавшего и остановившегося автомобиля. Неужели рядом дорога? «Почему тогда раньше никто не ездил за спиной?»

Хлопнула дверца. Трава зашуршала под чьими-то тяжелыми подошвами.

И точно в направлении меня.

Я испугалась. Но не запаниковала. Только гулко заколотилось сердце, мешая думать. Дожидаться непонятно кого в темноте не хотелось. Я одна, в конце концов. А мир — незнакомый.

«К черту….»

Сделав глубокий вдох, а затем выдох, я как никогда быстро представила собственную комнату.

«Сижу на кровати, рядом одеяло, под попой мягко, ноги на ковре, пахнет фиалкой, книгами и немножко пылью, горит одинокая лампочка отдыхающего монитора на столе».

Перед тем, как почувствовать под руками настоящее одеяло, я, еще сидя на холме, на мгновение открыла глаза и увидела приближающийся мужской силуэт. Шагах в десяти. Но рассмотреть не успела, потому что уже через секунду провалилась в собственную комнату.

Секунда — две — три….

Ощущая под ладонями ткань одеяла, я очень медленно выдохнула. Нервы ни к черту. Спасибо, хоть вовремя сосредоточиться смогла. Пальцы мелко подрагивали.

Кто там был? Кому понадобилось гулять по холму на ночь глядя. Раньше сколько сидела, и ни души….

За окном светили фонари, разгоняя ночную мглу. На темных стенах лежали их косые отсветы.

Притихшая квартира молчала. Ворочался кто-то в зале на диване. Пытался уснуть.

Я постепенно расслабилась.

Приготовилась стянуть и очистить от травы старенькую водолазку. Показалось или нет, что у ночного гостя сверкнула на мгновенье белая полоса на рукаве? В испуг вплелось запоздалое любопытство.

Наверное, теперь уже не узнаю. Да, ну и Бог с ним.

* * *

Дрейк осмотрелся.

Холм, на котором она только что сидела, был теперь девственно пуст. Ни души и ни звука. Только лунный свет стелился по траве, серебрил зеленые кончики, придавал пейзажу ночное очарование.

Быстро же она исчезла! Не прошло и нескольких секунд. Знал бы, что такая ловкая, так расставил бы вокруг сетку, чтобы задержать для разговора.

Р-р-р-р-а-з! И уже нет никого.

Дрейк фыркнул. И несмотря на раздражение, почувствовал удовлетворение.

Определенно хорошие навыки. Вот только ждать, пока девушка появится в Нордейле снова, не было ни времени, ни желания.

Он подошел к тому месту, где трава все еще была примята, остановился и закрыл глаза. Сменил привычный вид окружения, предоставляемый зрением, на энергетический, потоковый, проходящий через глубины сознания. Почувствовал каждую частицу вокруг себя, каждую молекулу, на мгновенье стал частью невидимого мира, погрузился в него.

След был еще свежим. Но быстро таял.

Дрейк не стал тянуть время: нащупал ускользающие световые кончики, зацепился за них и мысленно рассеялся — прыгнул в неизвестность. Туда, куда только что ушла Бернарда.

Стоящий на холме силуэт мужчины растворился, бесследно исчез, как и минутой раньше силуэт сидящей на траве девушки.

Остались только притихшие отчего-то сверчки и застывший, купающийся в лунном свете холм, с которого открывался прекрасный вид на город.

* * *

Когда раздался негромкий хлопок, а сразу после этого прямо посреди спальни возник человек, я уже успела снять водолазку, которую теперь судорожно прижимала к груди, прикрывая ей голый живот и розовый бюстгальтер.

Не то что бы темнота позволяла многое разглядеть, но человек светился. От шока я приросла к кровати.

Это что? Последствия прыжков? Нервы? Побочные эффекты? Галлюцинации?

Способность связано мыслить куда-то делась, я панически вглядываясь в мужскую фигуру у себя в спальне. А потом вдруг узнала его — представителя Комиссии по имени Дрейк. Незнакомца из сна.

Волосы на моей голове тут же встали дыбом.

Зачем он появился? Что я натворила опять? Мысль о галлюцинациях тут же выветрилась.

— Здравствуй, — низким голосом сказал мужчина, глядя прямо на меня. Затем он огляделся по сторонам, будто кошка, ночным зрением обследуя объекты в комнате.

От испуга, что мужской голос могут услышать домашние, я тут же слетела к кровати и подперла спиной дверь, зашипев:

— Тихо! Пожалуйста, тихо!

В зале кто-то кашлянул.

Я покрылась испариной.

Не дай Господь шум поднимет гостей или маму — проблем не оберешься. Не объяснишь, что в моей комнате ночью делает незнакомец в серебристой куртке, который и через дверь-то не проходил. И не на первом живу, а на шестом. Через окно никак.

Дрейк к тому времени перестал светиться, стихнули и вызываемые во мне этим явлением порывы ужаса. Собственная нагота была начисто забыта. Тем более водолазка скрывала большую ее часть.

Я кое-как оправилась от шока.

— Что вы делаете у меня в комнате? Как вы вообще сюда попали?

— Не стоило так быстро исчезать с холма. Тогда бы мне не пришлось за тобой следовать.

— Так это были вы?

— Я хочу с тобой поговорить. Возвращайся на холм.

Показалось или нет — кто-то прошел из спальни на кухню. Щелкнул выключатель. Я резко развернулась и прижалась глазом к замочной скважине. Так и есть — поднялась мама. Может, в туалет, а, может, на шум. Определить, был ли слышен хлопок в других комнатах, было невозможно.

— Уходите! — яростно зашептала я, поворачиваясь. — Сейчас же или вас увидит….

Но в комнате уже никого не было. Смятая постель, потертый ковер. Ни ног, ни ботинок, ни куртки, ни свечения.

Я медленно сползла на пол.

Прижалась затылком к двери, закрыла и тут же снова открыла глаза, чтобы убедиться, что посетитель исчез. Снова закрыла глаза.

Тикал со стола будильник, одиноко светился желтый глаз компьютерной кнопки. Темно и тихо. Сползла с груди ладонь с зажатой в ней водолазкой. Запоздало пришел стыд за собственный полуголый вид — кто же знал, что этот черт появится прямо в комнате? Знала бы, так хоть бы прибралась.

Я шлепнула себя по лбу ладонью и тихонько застонала.

Надо же так…. опростоволоситься….

В комнату постучали. Потом в дверь кто-то толкнулся, и я отползла в сторону. Мама, завернутая в ночной халат, юркнула в комнату.

— Динка! — зашептала она грозно. — Гости спят, а ты шумишь! У тебя что тут за погром? Ты разговаривала с кем-то?

— Нет, мам, — замахала я руками в темноте. — Это я сама с собой. Хотела журнал на столе найти, свет не стала включать, книга упала, грохнулась…. Я…. выругалась вслух.

Хорошо, что мать не стала оборачиваться и искать глазами упавшую на пол книгу, которой там не было и в помине. На столе вообще было убрано еще с того дня, как я пыталась найти какую-либо информацию в поисковиках по поводу Нордейла.

— Дочь! Совесть имей! Давай уже завтра со своими книгами…. Там же гости в зале.

— Я знаю, знаю! — примирительно зашептала я. — Извини, я не нарочно.

Мать взялась за дверную ручку.

— И не сиди на полу, сквозит же.

— Угу, — промычала я и тут же поднялась.

Она покачала головой. В темноте сверкнули глаза. Впрочем, без злости, скорее с волнением. Или с заботой. Кто в темноте разберет? Через секунду она вышла из комнаты.

Я же едва удержалась от того, чтобы снова не съехать на пол.

Нужно было срочно возвращаться на холм. Потому что если не вернусь я, то вернется в дом этот товарищ, и тогда точно ни мне, ни гостям сна не видать.

Пыхтя и неразборчиво бубня себе под нос, я принялась натягивать так и не очищенную от травы водолазку.

* * *

На первые два вопроса оказалось ответить гораздо легче, чем на третий.

«Ты все еще хочешь учиться?» — Да.

«Чему именно ты хочешь научиться?» — Всему, чему только можно.

«Почему?»

Именно над этим вопросом я уже битую минуту размышляла, не зная, как именно ответить. А что если ошибусь? Вдруг это повлияет на решение человека в серебристой куртке? Полоска на его рукаве ухмыльнулась белесым светом, отразив луну.

— Почему? — наконец решилась я сказать то, что думаю. — А как же не желать учиться дальше, если уже понял, что способен на гораздо большее, чем когда-то вообще мог предположить. Это же как приоткрыть деверь в страну чудес — там притягательный свет, а у тебя только палец в щель пролазит. Тут хочешь — не хочешь, а взвоешь от желания туда попасть, раз уже знаешь, что она существует.

Дрейк молчал.

На холме было тихо. И почему-то привычно, как дома. Перемигивался на горизонте далекий Нордейл, зевали, умолкнув, сверчки, ветер стих совершенно.

Я ожидала ответа Дрейка с волнением и одновременно с каким-то спокойствием. Если это мой шанс, то судьба обязательно мне его даст, не отберет.

Хотя через минуту мне уже начало казаться, что про меня вообще забыли. Представитель Комиссии то ли думал о чем-то своем, то ли просто любовался ночным пейзажем. Я не торопилась нарушать ход его мыслей.

— Я дам тебе тест, — вдруг сказал он тогда, когда я уже почти перестала ждать какой-либо реакции. — Если ты сможешь справиться с заданием, я буду тебя учить. А потом, если ты захочешь, возьму тебя на работу. Но только в том случае, если наличие твоих способностей подтвердится.

В этот момент я подумала, что узлом скручу все эти «способности», лишь бы они проявились и показали себя в правильном свете.

Учиться? Работать? Жить здесь?

Я украдкой бросила взгляд на далекий город. Правда так может быть? Внутри тут же привиделась картинка меня, пытающейся пропихнуть руку по локоть в приоткрытую дверь, за которой чудесная страна. Усердно так пропихнуть, с высунутым языком.

Сердце нервно застучало. Очень…. очень хотелось, чтобы все двигалось в правильном направлении. Только бы не провалиться….

— А в чем заключается тест?

Ладошки сцепились замком, от нетерпения хотелось переминаться с ноги на ногу.

Вдруг меня перепутали с кем-то? Вдруг увидели совсем не то, что я на самом деле умею? Вот будет стыдно.

Дрейк повернулся лицом. Теперь лунный свет падал на его спину, оставляя задумчивые серо-голубые глаза в тени. Почему-то казалось, что темнота ему, как хищному коту, совершенно не мешает.

— Тебе нужно отдохнуть. Я все объясню, когда ты выспишься. Нет смысла пытаться вложить информацию в уставший мозг.

Я сдержала разочарованный вздох.

Хотя, наверное, он прав. Усталость давала о себе знать, день был нервный и напряженный. Значит, придется томиться любопытством до утра.

Но что же все-таки за тест? Что и как там будут проверять? Смогу ли? Умру ведь, пока буду ворочаться на мятых простынях, слушая гостевой храп из зала! Выведать бы хоть немного больше сейчас, но ведь если бы хотел сказать, уже сказал бы. А так клещами не вытянешь лишнего.

— Пойдем, — вдруг неожиданно произнес Дрейк, когда я уже, было, собралась вежливо попрощаться.

Подготовленные слова тут же выветрились.

— Куда?

— Туда, где ты сможешь отдохнуть.

— Здесь? — я отчего-то растерялась. — Я домой собиралась….

— Зачем?

— Отдохнуть…. Вы ведь сказали, что до утра все равно тест не начнете.

— Я предоставлю тебе место для отдыха здесь, в Нордейле. Нет смысла перемещаться назад, все равно, пока ты находишься здесь, в твоем мире время стоит.

Я в нерешительности молчала. Он тоже.

— В чем дело? Ведь ты это уже заметила про время, так?

— Да, — осторожный кивок. — Только не поняла, как это работает.

Дрейк сложил руки на груди.

— В деталях пока объяснять не буду. Просто знай, что когда ты находишься дома, время в мире Уровней движется. Но только теоретически. Закаты сменяют восходы, один час сменяет другой на циферблатах. Но это только видимость — на самом деле время здесь отсутствует. Оно заморожено. И поэтому для тебя в этот момент не движется нигде.

Это было сложно для понимания. Совсем непривычно. Но подтверждало кое-какие из возникших ранее в моей голове догадок. Некоторое время я переваривала услышанное. Ведь одно дело об этом думать самому, другое — слышать от того, кто в этом мире живет.

— Если время не идет, то и люди не стареют?

— Так и есть.

— И я тоже?

— И ты тоже, пока находишься здесь, — серебристая куртка несколько раздраженно передернулась в плечах.

— И не умирают?! — это же открывался целый пласт для исследований и размышлений. Один только факт отсутствия времени все перевернул бы для наших ученых, а тут еще и не стареет никто! Что же получается, живут вечно?… А как же…

— Бернарда. Когда ты подтвердишь свои навыки, тогда я отвечу. А пока мне это не интересно.

Голос прозвучал сухо и довольно жестко.

Я быстро оправилась от навалившейся щенячьей радости по поводу вечной молодости. Черт, снова этот тест…. Который теперь нужно во что бы то ни стало пройти. Хотя бы для того, чтобы выбить себе билет в «безвременное пространство» нового мира.

— У тебя будет много вопросов. Слишком много. Справишься с тестом — позволю задавать один или два в день.

Я тихо икнула от радости, но тут же снова насторожилась. Все равно мир незнакомый. Чужой. И человек этот чужой, хоть и появлялся в моем сне, но пугал уже не так сильно, как раньше. Но нормально ли это — идти непонятно куда? Может, все-таки лучше дома?

Дрейк верно истолковал замешательство.

— Бернарда, пока я в тебе заинтересован, ты в безопасности. Но это не означает, что я намерен простоять на этом холме всю ночь.

Намек был понят быстро. Теперь Дрейк становился тем же самым, как и на допросе в кабинете. Если и отломит кусочек пряника, то тут же просвистит над ухом кнутом.

В конце концов, что я теряю? Отдых действительно нужен, а дома время застыло. Почему бы не воспользоваться предоставленной возможностью? Если уж обещана мне безопасность по крайней мере до утра….

— Хорошо. Согласна. Переночую здесь, — озвучила я принятое решение.

Белая полоска снова подмигнула, когда мужская фигура двинулась.

— Пойдем.

Машина была большая, но цвет в темноте терялся. Внутри ждал водитель и еще один человек, занимающий пассажирское место спереди.

Мы сели на заднее сиденье. Лампочка на потолке зажглась и тут же погасла, погрузив салон в темноту. Остались видны лишь силуэты голов, плечей, рукавов — все то, что позволял разглядеть тусклый свет, идущий от приборной панели, да пытающаяся всюду заглянуть луна.

Страха не возникало. Наверное, должен бы быть, но не приходил. Даже волнения не было — будто домой на такси. Это и радовало, и немного нервировало. Все-таки странная реакция на незнакомых людей. Нелогичная. Может быть, потому что все одеты одинаково? Как полицейские или доктора, а оттого и страха нет — мол, это не личное? Или «тут мне помогут»….

Объяснить было сложно. И я бросила ломать над этим голову.

Дрейк сидел у правого окна. Ширина сиденья оставляла между нами добрые полметра свободного пространства гладкой черной кожи. Я видела его профиль, обращенный на улицу взгляд.

Никто не разговаривал. Только потряхивало слегка салон на редких незначительных ухабах. Хорошие дороги. Кто-то за ними следил.

Мне бы, как и остальным, помолчать, но любопытная голова все никак не унималась. Наконец я не удержалась и тихонько спросила:

— Дрейк, я знаю, что еще не прошла тест, но можно задать два вопроса?

Он оторвался от окна. Повернул голову.

— Любишь ты вопросы, — в тоне прозвучал сарказм, но вроде бы не раздражение.

Я приободрилась.

— Только два.

— Хорошо. Первый.

— Тест будет с самого утра и без подготовки? — этот момент меня очень волновал.

— С утра я объясню тебе задание. А сколько времени уйдет на выполнение, будет зависеть только от тебя. Второй.

— Если в вашем мире принят единый язык, то как тогда вы узнали мой, чтобы говорить со мной в моем мире?

Он улыбнулся в полумраке. Это я почувствовала кожей.

— Я вообще не использовал «язык».

— Как это….

— Твой лимит вопросов исчерпан.

Дрейк был непреклонен. Просто взял и снова отвернулся к окну.

Я вздохнула. Очень хотелось услышать объяснения.

Но пришлось уняться.

Дверца машины хлопнула.

Мотор все еще работал — Дрейка, который шел впереди меня, ждали внутри.

Я огляделась. Уютный спальный район состоял из маленьких ухоженных домиков, напоминающих коттеджи, разбросанных по двум сторонам освещенной фонарями улицы. Подстриженные кустики и газоны, кованная невысокая ограда, увивающиеся по ней цветы.

Стало прохладней. Тонкая водолазка не спасала от набухшего влагой ночного воздуха.

Ни собак, ни прохожих.

Лишь в нескольких домиках я заметила свет — люди готовились ко сну.

Мой провожатый остановился у крыльца, звякнув ключами — они появились у него в результате короткой остановки после телефонного звонка, сделанного из машины. Кто-то привез их.

«Уж, надеюсь, не хозяин этого самого домика?»

Дрейк обернулся ко мне после того, как открыл дверь — легко провернулся смазанный замок, щелкнул, отходя в сторону, металлический язычок. Прямо взглянули серо-голубые глаза.

— Переночуешь здесь. Дом мебелирован, есть кухня, но нет продуктов. Но ты сказала, что не хочешь ужинать.

Желтоватый свет от висящего над крыльцом фонаря падал на униформу представителя Комиссии, делая ее не серой, а золотистой, будто сшитой для выступления на сцене. Я подавила неуместное сравнение и взглянула на темный провал окна с выглядывающими светлыми занавесками.

— А можно узнать, чей это дом?

— Ничей. Он новый.

— Ага…. — я удивленно приоткрыла рот, бросив одобрительный взгляд на светлые каменные стены с темным каменным постаментом. — Хорошо. Спасибо.

— Утром я тебе позвоню, — он протянул небольшой серебристый телефон (Тоже привезли вместе с ключами?). — Время точно сказать не могу. Где-то в районе девяти часов. В доме есть будильник, сориентируешься.

— Поняла.

Протянутая трубка, чуть теплая легла в ладонь.

— До завтра.

— До свиданья, — эхом отозвалась я.

Дрейк пружинистой и бодрой походкой направился к автомобилю, поглядывая на часы. Ни усталости, ни признака слабости — все как обычно. Вид его будто говорил: «У меня плотное расписание, забитое делами мировой важности. По пустякам не отвлекать».

«Под стрелой не стоять», — всплыл в памяти знак, висящий на углу одного из домов по дороге в магазин. Далеко отсюда. В моем мире.

Не оборачиваясь, Дрейк сел в машину, которая, стоило захлопнуться дверце, тут же набрала скорость на пустынной улице. Теперь, в свете фонарей, стало видно, что машина серая. С белой полосой, тянущейся по борту.

Я качнула головой. Любят они это цветовое сочетание. Вот Путин или Медведев в такой форме мне почему-то ну никак не представлялись. Воображение тут же рисовало белобрысого робота Вертера из фильма про мелафон. Угу, еще и с бластером в руке. А эти, которые только что уехали, комично не смотрелись совсем. Скорее угрожающе: тяжелые, холодные лица, никаких эмоций и короткая, исключительно по существу речь. Тут уж любому станет не до комиксов и глупых сравнений, которые сегодня лезли не к месту, как из рога изобилия.

Машина скрылась за поворотом.

Тут же стало как-то неуютно. Холодно и слишком тихо. Незнакомо.

Оглядевшись по сторонам — никого, — я вынула ключи из замка и толкнула входную дверь.

В доме оказалось тепло и уютно. Выключатели нашлись быстро, осмотр выявил четыре комнаты и кухню — все с хорошей новехонькой мебелью, будто час назад доставленную из магазина. Разве что ценников не было.

Чей дом? Дрейк сказал, пока ничей. Будет чьим-то, когда один из местных жителей его купит. На спокойной улице, в хорошем районе. Красота! Повезет кому-то! Вот бы мне тоже свой…. А пока можно на часок представить, что я здесь живу — прихожу сюда с работы, расслабляюсь, нежусь в ванной, смешиваю коктейли на кухне, переодеваюсь на свидания в спальне….

«Ой, понесло…»

Заглянув всюду, куда только можно было заглянуть, включая кладовые, туалет, веранду и даже гараж, я наконец успокоилась в спальне. Стянула одежду, нашла будильник. Долго раздумывала, потом завела его на семь утра. Времени на сон достаточно, а вот проснуться пораньше не помешает…. Мало ли что.

Уже лежа под одеялом на незнакомых простынях, глядя на льющийся через окно желтоватый фонарный свет, я размышляла. Про Нордейл, про эту улицу, про поездку сюда. И еще про свой далекий теперь мир — где он, на сколько тысяч и каких лет отсюда? Через какое такое пространство несется мир Уровней, в котором я теперь нахожусь, лежа в темной комнате чужого дома, и несется ли вообще, если это даже не планета? Спросить бы у Дрейка, так ведь рыкнет же….

Вот если пройду тест, точно спрошу. Только пройти бы. Нервы, конечно, давали о себе знать, но все же присутствовала и решимость — найду путь, все равно отыщу как не провалиться. Найду, найду, обязательно найду. Из кожи вывернусь, а сделаю то, что он хочет.

И Дрейк…. Такой странный. С жестким лицом, умными глазами и очень сухим чувством юмора. Но почему-то не страшно с ним. Неуютно — да, но не страшно. Как соседствовать рядом с электрическим забором: не протягивай руку, и не убьет, зато и к тебе со спины не подкрадутся.

Я поворочалась — одеяло было непривычно легким, но теплым.

И почему тогда тот странный сон показал именно его? Не мог найти кого-нибудь, с кем проще общаться? Хотя…. пусть бы он вообще лысым трясущимся старцем оказался, лишь бы учил. А то ведь так и помру, не узнав, как и зачем люди умеют перемещаться. И могут ли что-нибудь еще. А ведь точно могут, если уж и другие измерения имеются.

Я снова посмотрела за окно. От мысли о том, что эта ночь украдена у моего мира, становилось тепло. Целая ночь, которая не идет, не считается, не учтена никем. Которая не зачтется на счетчике и в календаре жизни, которая не состарит и не украдет у организма еще несколько часов сил и молодости. А потом будет день, который тоже не идет, потому что времени нет. Потому что дома, там где спит мама, все замерло на той же самой секунде. А здесь целая ночь…. Хоть век. И время не движется. Это ли ни стимул, чтобы пройти любой тест?

Все так странно. Этот дом…. Незнакомые комнаты, впервые в жизни мною увиденные. Даже названия улицы не знаю, знаю только, какой город. А ведь отсюда куда-то идут дороги. В центр, за город…. Где там, гораздо дальше, лежат незнакомые поля и тянутся ленты рек. Впадают в неизвестные моря и уходят, может быть, в далекие бескрайние океаны. А, может, здесь все упирается в стену через пару тысяч километров, а потом другой Уровень? И идет он куда-нибудь вниз или наверх, по невидимой лестнице…..

«Все страньше и страньше….»

И подобно Алисе в Зазеркалье, проваливаясь в замысловатые, одна другой мудреней фантазии о незнакомом месте, я уснула.

Разбудила меня совершенно незнакомая мелодия.

Не мелодия даже — трель. Сначала она незаметно вплеталась в сон, который уже начал подобно туману рваться на клочки, потом стала громче, под конец заполнила собой мир, решительно вытеснив из головы ночные видения, как новоиспеченная жена вытесняет старое холостяцкое барахло в шкафу новыми яркими блузками.

Я резко открыла глаза. Взгляд уперся в белый, залитый робкими розовыми лучами солнца потолок. Голова непривычно утопала в мягкой, довольно высокой подушке.

А где стол с компьютером? И фиалка?

Мама…. Где я?

Оглядевшись по сторонам и рассмотрев спальню, которую накануне видела только при свете люстры, я все вспомнила.

Точно! Сегодня же день «Х». День великого теста! Вот черт…. Одеяло тут же отлетело в сторону, взгляд упал на будильник.

7.04

Отлично! Хотя бы не проспала. Теперь в ванную, умываться, чистить зубы и вообще приводить себя в порядок.

Через секунду мелькнула охлаждающая прыть мысль: ни щеток, ни расчесок, ни мыла, ни косметики. Здесь же никто не живет. Нет даже сменного нижнего белья. Нужно срочно что-то придумать — не идти же на встречу с потенциальным работодателем лохудрой. И не в этой, наверное, уже зеленой на спине водолазке. А пятерня, как назло, то и дело застревала в спутанных за ночь волосах.

Я запаниковала.

Так не пойдет. Время еще есть, нужно срочно где-то переодеться и умыться. А где? Ну, конечно, дома. Других вариантов нет.

Закрываем глаза — прыжок.

Стоя в собственной темной комнате, я паниковала пуще прежнего.

Если свет не включить, то как найти другую одежду? Пробравшись на цыпочках к столу, я на ощупь выдвинула нижний ящик и принялась осторожно рыться в поисках лежавшего там со студенческих времен фонарика. Вроде бы батарейка была заменена несколько месяцев назад, когда отключался свет. Пальцы натыкались на карандаши, резинки, тетрадки, старые кисточки и краски. Наконец победно сомкнулись на толстенькой трубке, сиротливо прижавшейся к деревянной стенке. То, что надо!

Тихонько задвинув ящик, я выпрямилась и попробовала нажать на кнопку. Луч света — не яркий, но рассеивающий темноту — высветил на стене размытое желтоватое пятно. Чертыхнувшись, я тут же погасила его.

Ведь свет из-под двери может увидеть мама. Или гости. Кто их разберет, заснули они уже или нет?

Стянув с кровати одеяло, я заткнула им щель на полу. Медленно втянула воздух, чувствуя, что вспотела. Не то от нервов, не то от адреналина. Ладно, душ смогу принять уже там, в Нордейле. Спасибо — ванная комната имеется.

Что дальше? Одежда!

Подсвечивая себе, я принялась рыться в шкафу. Нашла легкую белую вязаную кофту и джинсы, не испачканные травой. Сойдет. Следом на пол полетело и сменное нижнее белье. Порядок.

Теперь расческа.

С глухо бьющимся сердцем я осознала, что расческа осталась в ванной комнате. Есть еще одна — на серванте в коридоре, но туда через вражеский лагерь незаметно не пробраться. Я закрыла лицо руками, покачала головой. А что с косметикой? Тоже в ванной? Только не это!

Через секунду я вспомнила, что косметичка здесь, в комнате. Я унесла и положила ее в шкаф, когда до блеска начищала раковину. Не хотелось оставлять «личное» имущество на виду незнакомых людей, все-таки твои пузырьки и бутыльки — это какой-никакой, а «приват».

В шкафу на средней полке луч высветил бок синей пузатой сумки с необходимым для прихорашивания набором. Я радостно вцепилась в косметичку и прижала ее к груди, как родную. Ну, хоть в чем-то повезло. А следом, будто ведром холодной воды, вылилась на голову другая мысль: пронести ее с собой «туда» я не могу. А как краситься здесь, когда нет света?

Комичность ситуации зашкаливала. Я села на кровать и отключила фонарик.

Ну, что за дурость!

Хотелось смеяться и плакать одновременно. Ну, как, скажите, я должна из всего этого изворачиваться? Или вообще плюнуть на внешний вид и предстать с самого утра перед чужими людьми (сплошь мужиками) в натуральной красоте с осыпавшейся под глазами тушью? Или же попробовать прихорошиться при свете фонаря и маленького «пудреничного» зеркала? Ведь был же когда-то такой опыт. Правда, давно, еще в пионерском лагере.

А время-то идет. Сидеть и раздумывать некогда.

Взглянув со зверской решимостью на лежащую рядом косметичку, я — вжи-и-и-и-к — расстегнула замок и включила фонарик.

Результат получился хорошим.

Вот уже минуту я придирчиво разглядывала себя в зеркале — большом, прямоугольном, залитом электрическим и дневным (потому что строители не забыли про окно в ванной комнате) светом.

Макияж был сносным и неброским. Там, дома, отыскав в косметичке тоник, я оттерла тушь с глаз, после чего осторожно, пыхтя и ругаясь при свете карманного фонарика, перекрасила их по новой. Но только слегка, чтобы не переборщить.

Снаружи коттеджа на неизвестной улице уже полностью рассвело.

Часы в гостиной показывали 8.14.

К этому времени я успела не только вернуться в Нордейл, но и принять душ — мыло — розовое и душистое — нашлось на краю ванной (И это в нежилом-то доме! Проверила бы заранее, не пришлось бы теперь тщательно прятать от воды глаза).

Чистая опрятная одежда придала ощущение уверенности.

Оставалось только придумать, что делать с волосами. Не вилкой же, в самом деле, как русалочка Ариэль? И не пятерней — толку никакого. Вернувшись в спальню, я стала шарить в прикроватных тумбах. Пусто. Что же делать?

Поиск в гостиной тоже не принес результатов, а вот в прихожей, в одном из шкафчиков под зеркалом нашелся (ур-р-р-р-а!) запакованный в пластик набор мужских расчесок — тоненьких и пластмассовых. Я разве что не поцеловала его, воздав мысленную молитву тому, кто его сюда положил, параллельно сдирая упаковку.

«Пусть лучше попадет за то, что взяла чужое, чем нечесаной…»

Окончательно приведя себя в порядок, я удовлетворенно кивнула собственному отражению и отправилась на кухню рыскать в поисках чая.

Он позвонил без двадцати девять.

— За тобой заедут через десять минут.

Не успела я сказать «Доброе утро», как Дрейк уже отключился.

«Ладно. Поздороваюсь, когда увижу», — растерянно подумала я, запихивая трубку в карман джинсов.

Живот отозвался недовольным голодным урчанием. Хотелось надеяться, к тесту не приступят, не накормив.

Чая не нашлось. Я стояла в просторной светлой кухне у окна, любуясь тихой улицей, ожидающей начала нового дня. От осознания, что через десять минут за мной (за Мной) подъедет машина — и это в девять-то утра — делалось неоправданно гордо. А следом приходила фраза: «Наши люди в булочную на такси не ездят».

Это была веранда.

Просторная, на свежем воздухе, но в тени. Выложенная серыми шершавыми плитками, упирающимися в белые бутылкообразные ножки перил. Отсюда, не в пример той крыше, на которой состоялся первый разговор с Дрейком, не открывалось никакого интересного вида — только деревья внизу да, как островки, потерявшиеся среди них крыши домов. Здание было тем же.

Я не следила, какой дорогой ехала машина Комиссии с молчаливым водителем и его соседом на переднем сиденье. Вместо этого разглядывала незнакомый город, в котором, как и в моем, начиналось утро понедельника: спешили на работу люди, проносились мимо машины, торговали свежими газетами и чем-то похожим на хот-доги.

Посреди веранды стоял стол и два стула друг напротив друга. Дрейк, когда я через стеклянные двери шагнула из коридора наружу, повернулся и приветственно кивнул.

— Доброе утро.

— Доброе, — отозвалась я, подходя к столу.

— Садись, — сказал он. Кивнул на один из стульев. — Как спалось?

— Хорошо. Спасибо.

— Я еще не завтракал. Ты хочешь есть?

Я кивнула. Не стала жеманничать и притворяться. Все равно бы через минуту выдал громкоголосый живот, не привыкший к голодным утрам.

Дрейк кому-то позвонил. Что-то сказал, я не разобрала. Он стоял почти у самых перил, туда дотягивалось солнце, рассыпая по его плечам, обтянутым курткой, серебристые блики. Интересно, меняют они свою форму на что-нибудь другое? И сколько комплектов ее надо иметь, чтобы на каждый день? Уж эти вопросы точно придется оставить при себе. Пока не обживусь и не осмелею.

Подумав, что сесть за стол успею и позже, я тоже подошла к ограждению и посмотрела вниз — дорога, пешеходы, велосипедисты. Одеты легко, знают, что сегодня будет тепло.

Солнце припекало. Тень на веранде радовала — шерстяная кофта могла быстро стать парником при обилии лучей.

Закончив разговор, Дрейк убрал телефон в карман. Посмотрел на меня. На лицо, на одежду, на обувь. Но больше всего на лицо, как будто знал….

— Как дома?

Вопрос несколько озадачил меня. Не столько даже вопрос, сколько ожидаемый на него ответ. Что он знает о моем доме или мире? Или спящей маме или гостях? Не вдаваясь в подробности, я коротко ответила «хорошо, спасибо», после чего подумала, не спросить ли то же самое Дрейка, но решив, что в таком случае диалог на самом деле получится абсурдным, промолчала.

Или же в интересе про «дом» был заложен другой смысл? Додумывать не хотелось. Если будет недоволен, скажет.

— Дрейк, там, в коттедже…. Я хотела извиниться, что воспользовалась чьей-то расческой.

— Забудь, — кротко ответил он.

В его устах простые слова почему-то принимали подобие команд (Тузик — сидеть!), и я, как примерная ученица, поспешно выкинула расческу из головы, решив больше не отвлекать господина Начальника пустяковыми вещами.

Не прошло и минуты, как принесли еду.

Расставили накрытые тарелки, кофейник, графин с соком, положили приборы.

Мы сели за стол и принялись завтракать омлетом с овощами и сыром. Дрейк разлил в чашки кофе.

Кто выбирал меню, я не спрашивала и не роптала. Сейчас сгодилось бы что угодно, лишь бы заглох капризный желудок. Куда больше омлета меня манили хрустящие круассаны, но их следовало оставить на десерт. Выявлять неандертальские привычки в еде я не спешила: ни на что не накидывалась, отрезала маленькие кусочки, тщательно жевала, ловко управляясь с вилкой и ножом — спасибо маме, научившей меня поведению за столом с малых лет.

Было непривычно завтракать в незнакомом месте и с незнакомым человеком. Дискомфортно, как сидеть в чужих, давящих трусах.

Мужчина напротив ел неторопливо, размеренно, элегантно. С королевским достоинством и неспешностью. Наслаждался, хоть ничем и не выдавал этого. Видно было, что он привык наслаждаться всем хорошим: вкусом, качеством, своевременностью и правильностью.

Закончив с омлетом, Дрейк отложил приборы, взял чашку с кофе и посмотрел на меня. Следовало бы уже привыкнуть к давящему взгляду серо-голубых глаз, но никак не получалось. Казалось, они все время проникали глубже, чем им было позволено, оставляя все скрытое голым и незащищенным.

Глядя на его лицо, я вдруг поняла, что оно имеет самые что ни на есть аристократические черты и даже могло бы выглядеть приятным. Если бы не взгляд. Убрать бы тяжесть из глаз, подвыпрямить брови, приподнять немного уголки губ — и предстал бы перед народом справедливый и непреклонный правитель, за которым миллионы пошли бы в бой. Молодой Юлий Цезарь…. Нет, все-таки гораздо симпатичнее, чем Юлий Цезарь. Эти двое разве что по властности схожи.

Тишину за столом хотелось прервать. Уж слишком она затянулась. Щебетавшие в кронах птахи и вовсе настраивали на миролюбивый лад хорошего дня подзадержавшегося лета.

— Дрейк, а вы всегда носите такую униформу? — спросила я, просто чтобы что-то спросить. Расслабилась от хорошей еды и осмелела.

Он смотрел на меня поверх белой фарфоровой чашки с кофе.

— Она тебя смущает?

Я потупилась.

— Нет. Просто выглядит…. немного своеобразно.

Не обидеть бы по дурости. Или не разозлить. Надо было завести разговор о погоде, гораздо безопаснее во все времена.

Когда я, перестав ковыряться в тарелке, подняла глаза, мужчина, сидевший напротив, остался прежним. А вот вместо серебристой куртки на нем теперь был надет добротный темно-серый костюм, галстук и белая сорочка.

Я обомлела и распахнула рот.

«Когда?»

Уголки губ Дрейка дрогнули.

— Так лучше?

Вся еда, съеденная за завтраком, теперь свернулась в желудке тяжелым комом. Я сглотнула и отвела глаза, стараясь не выказывать, как сильно ошарашена. Это же кем надо быть, чтобы так уметь — фокусником, сгустком энергии, превратившимся в человека, инопланетянином? Вилка подрагивала в пальцах, пока я во все глаза разглядывала неизвестно откуда взявшийся костюм. Переводила вопросительный взгляд то на лицо, то на одежду, то снова на лицо.

«Как он смог переодеться так быстро? Это что, трюк такой? Иллюзионист…»

— Ну, что? Оставить так или сменить обратно? — довольно жестко спросил он, наблюдая за моей реакцией. — Или уже перейдем к делу?

— Да, конечно…. — пролепетала я. — К делу. И лучше смените, пожалуйста, обратно.

Привычней.

Костюм делал из него не то президента крупной компании, не то миллионера. Воспринимать представителя Комиссии становилось на порядок труднее.

Он хмыкнул.

Я зачем-то отвернулась, будто Дрейк собирался оголиться до трусов и прилюдно нагнуться, чтобы выудить из под стола серебристый костюм. Мои щеки полыхнули. Ну, я и балда….

Через секунду (без всяких нагибаний и вообще каких-либо действий) на его плечах натягивалась знакомая куртка с белыми полосками на рукавах.

Я прочистила горло и попыталась взять себя в руки.

Другой мир, другие правила и возможности. Мало ли что они тут умеют, пора уже перестать удивляться. В конце концов, я не дитя в зоопарке, чтобы тыкать пальцем в гориллу и тянуть маму на рукав «Мама-мама! Смотри она какая!»

Дрейк наблюдал за моими попытками удержать непроницаемое лицо с неприкрытой иронией.

— Сложно это — расширять границы понимания?

— Некомфортно, — призналась я. — Но без этого еще хуже.

Пустая тарелка с доеденным омлетом отодвинулась в сторону. Сразу же после этого из дверей появился какой-то человек, собрал со стола грязную посуду и унес. Я проводила его взглядом. Подождала, пока за ним закроются двери.

— Ну, что, начнем, Бернарда?

Услышав эту фразу, я напряглась.

Ну, все. Вот и пришло время для теста. Круассаны на столе тут же были забыты, чашка кофе водрузилась на блюдце. Переплетя пальцы, я тоскливо огляделась вокруг, пытаясь предугадать, чем закончится это замечательное утро. Победой или поражением? Буду ли я порхать бабочкой до самого вечера, петь песни и гордиться собой? Или же буду сидеть в своей комнате побитой собакой, не смея от стыда высунуть носа наружу?

Хотя нос-то все равно придется высунуть. Понедельник. Работу не пропустишь.

— Не нервничай, — сухо сказал Дрейк. — Возьми круассан, кофе еще горячий.

Я автоматически протянула руку к выпечке. Слоеная булочка хрустнул на языке золотистой корочкой и растаяла на языке. Вкусно!

— Давно хотел тебя спросить, почему ты не любишь собственное имя?

Непрожеванный кусок застрял в горле.

— Почему не люблю? Люблю.

— Почему предпочитаешь «Дину» «Бернарде»? Ведь это не одно и то же.

Ветерок шевелил край бумажной салфетки — та трепыхалась, будто втайне мечтая о полетах. Я какое-то время смотрела на нее, раздумывая над ответом. Далось ему мое имя….

— Я не знаю, как много вы знаете о моем мире, Дрейк, но он разделен на страны. На расы, народности. Каждой стране присущи свои имена — знакомые, понятные, привычные. Родители редко называют детей «чужими» именами, но моя мама именно так и поступила. Выбрала ребенку имя не из своего региона, и для многих оно…. не кажется нормальным. «Дина» гораздо привычней.

Казалось, я наговариваю слова на какой-то невидимый экран, который тут же анализирует информацию. Считывает интонацию голоса, распознает уровень волнения и, наверное, лжи. Откуда такое ощущение — загадка.

— Однажды тебе придется принять себя. Целиком. Вместе со странным именем. Иначе ты не обретешь баланс.

Дрейк рассматривал кофе в фарфоровой чашке, будто вместо черной жижи там, на дне вились пророческие символы.

Что на это ответишь? Ничего. Это не его с самого садика дразнили «Бернардиной», не над ним с притворным сочувствием качали головой взрослые, не к нему постоянно клеили слово «шарман», совершенно не вкладывая в него первоначальный смысл. Говорить о других всегда просто, а вот на собственной шкуре….

Он не стал спорить. Равно как и добавлять что-либо к сказанному. Отставил кофейную кружку, скрестил руки на груди и сменил тему.

— Дина, как ты думаешь, почему у тебя в тот раз, в тот самый первый раз получилось «прыгнуть»?

Он говорил, наверное, уже с полчаса.

О том, что все в человеке формируется согласно внутренним убеждениям, об углах зрения, о том, как взгляд выхватывает из окружения то, на что направлен мысленный настрой, о детстве, когда закладывается фундамент, о том, как те или другие события видоизменяют, «корежат» устоявшиеся представления. О памяти и застрявших в ней стереотипах, о неосознанных реакциях, всплывающих в поведении раньше, чем приходит логическое осознание содеянного, о внешних факторах, которые постоянно влияют на восприятие, и снова об убеждениях.

Ветерок шевелил его волосы.

Слова текли из Дрейка легко. Мягким потоком проходили через мою голову, как ручей, оставляя в ней крупицы и песчинки чего-то нового. Вызывая то удивление, то понимание, то желание вставить слово или два, то просто молчать и слушать. И я слушала.

Неспешно колыхались края скатерти, все ближе подбиралось солнце, слизывая тень с каменных плит, словно растаявший шоколад. Еще чуть-чуть, и оно влезет, вскарабкается прямо на стол. Я рассеяно следила за широкой полосой света. Вот еще полплитки пройдено…. Вот солнце уже подобралось к трещине перед следующим квадратиком на полу.

Дрейк говорил о том, как мало люди придают значения интуиции, как легко принимают на веру укоренившиеся правила, как сами соскальзывают в шестеренки общественных законов, позволяя руководить собой лишь потому, что в какой-то момент теряют ощущение индивидуальности и силы. А почему? Слабость, незнание как и куда двигаться дальше, боязнь выделяться из толпы. Извечное желание быть понятым и любимым (что, в общем-то, естественно), но ведь любовь общества трудно завоевать, если отличаешься от остальных, поэтому приходится соответствовать. Всем и во всем.

В моем горле стоял комок. Казалось, все в точку, все про меня. И еще почему-то казалось, что меня впервые в жизни кто-то понял. Глупое, но такое сладкое и нужное ощущение. Как же за него не бороться, даже если где-то приходится себя подогнуть? Правильно Дрейк говорит — захочешь, чтобы полюбили, еще не так согнешься. Из кожи вон вылезешь, лишь бы «соответствать». Кому? Чему? Зачем?

— Ты, вероятно, всегда любила сказки своего мира. Любила и хранила ощущение чуда, хоть и прикрывала его от посторонних взглядов. Вряд ли тебя считают соответствующей своему возрасту. Так? Ведь считается, что только дети могут отдавать внимание не житейским проблемам, а чему-то непонятному, постоянно витая в облаках.

Я кивнула. Почему-то пристыжено.

— Ты и теперь стесняешься этих качеств. А если бы не они, не завтракать бы тебе в моем обществе. Не знаю, хорошо это или плохо. Сама потом разберешься.

Иногда казалось, что Дрейк шутил. Только не открыто, а все как-то замаскировано. Не слышалось шутливых слов или интонаций, но был шлейф, безошибочно указывающий на настроение собеседника. Как запах. Как невидимый шарф. Как звон колокольчиков, разлитый в воздухе.

Я вскинула глаза. Вгляделась в его лицо. Проницательный, хитрый зверь. Эмоций вроде нет и в то же время их масса. Как так?

— В какой-то момент, в отличие от многих других, у тебя не сформировалось крепкого «антиубеждения» о том, что необъяснимое невозможно. Что если что-то нельзя объяснить с точки зрения науки, то это перестает быть правдой и превращается в «вымысел». Ты не видела подтверждения феноменам, но и не делала выводов «если не вижу, значит, не существует». Я сейчас не говорю о сознательных убеждениях. Я говорю о тех, что лежат глубоко внутри. Что создают и формируют всю твою сущность и позволяют тем или иным способностям раскрыться. Или же навсегда заключают их в тюремную камеру. В шоковый момент, когда тебе захотелось уйти туда, «где тепло и хорошо», ты настолько сильно захотела это почувствовать, что реальность перевоссоздала для тебя другое окружение. Это очень редко происходит, Дина. Очень.

Серо-голубые глаза были серьезными.

— Такое почти никогда не случается с людьми, я бы сказал. Но отсутствие в тебе антиубеждений сыграло свою роль: ты физически смогла оказаться в другом месте. Для реальности гораздо проще перенести «тебя» куда-то, в похожее на воображаемое место, чем физически перекроить мир вокруг. Потому что этот мир состоит не только из твоих собственных представлений о том, какой он есть, но из представлений миллионов других людей о нем. А вот где именно и в какой момент присутствуешь «ты», миллионам наплевать. Это не занимает их умы, делая тебя свободной. Относительно свободной, конечно. Потому что всегда остается кто-то, кто «помнит» о том, где ты на данный момент есть. Но это уже сложная тема для обсуждения. Оставим ее пока.

— А что такое «антиубеждения»? — я вроде бы понимала (или думала, что понимала), но все же хотела уточнить.

— Это когда ты говоришь себе «Люди не летают. Не умеют себя лечить. Не умеют быть под водой дольше минуты. Не могут ходить сквозь стены. Не могут жить вечно. Не могут….». Много чего не могут. Это все — антиубеждения, которые на корню рубят все возможное. Один раз поверив в них, будет очень сложно доказать себе обратное. Чтобы такое произошло, нужно чудо. А оно не случается, если ты в него не веришь. Замкнутый круг.

Солнце заползло на край скатерти. Облюбовало край тарелки, кончик ножа и село россыпью искорок на зубчиках вилки. Я зачем-то снова отодвинула вилку в тень. Пусть солнце еще помучается.

Это было странное утро. Человек, рассказывающий о законах и устройстве мира, я, наблюдающая за светом и тенью. Казалось, день застыл. Вместе с людьми и машинами, пешеходами и хот-догами, с теми, кто работал за стеной в здании. Все они будто остановились, задремали, забыли, зачем минутой ранее вообще предпринимали какие-то действия, и медленно остановились. Увязли в сахарной вате бытия.

— Почему, ты думаешь, твоя одежда и часы перемещаются вместе с тобой, а все остальное — нет?

— Я не знаю.

— Подумай.

— Может быть, это как-то связано с убеждениями?

— Напрямую, — подтвердил Дрейк. — С самых детских лет ты носишь одежду. Ты свыклась с ней, не замечаешь ее, просто знаешь, что она всегда на тебе есть. Поэтому реальность не спорит с тобой. Как часто ты раздеваешься? Только когда моешься? А потом снова что-нибудь надеваешь? В твоей голове даже не возникает сомнения, ни на секунду не приходит мысль, что ты можешь вдруг неожиданно остаться голой. Это идет вразрез с укоренившейся мыслью, что человек практически всегда одет.

Я согласно кивнула.

Кофта жалась к телу. Обтягивала его. Касалась рук, плечей, шеи, груди. Поверх тела должна быть ткань. Это привычно — как вторая кожа. Без нее холодно, непривычно и стыдно. Даже в юбке ногам становится слишком просторно. Джинсы надежней — закрывают, защищают (скрывают?). Только на ночь можно почти все с себя снять. Когда никто не видит, только для сна. Или когда с любимым…. Но это уже из другой оперы.

— А твои часы? — Дрейк кивнул в сторону моего запястья. — Сколько лет они у тебя?

Я отчего-то смутилась. Посмотрела на старый, потрескавшийся, некогда лакированный бордовый браслет и покрытый мелкими царапками экран.

— Двенадцать, — тихо ответила я. Перед глазами возник далекий день рождения и бабушка с маленькой, упакованной в бумагу коробочкой. Неужели так долго? И почему я никогда не задумывалась над тем, чтобы их поменять на другие — красивые и модные? Наверное, все-таки потому, что это — бабушкин подарок. Да и работают. Зачем менять?

— Ты снимаешь их на ночь?

От обилия интимных (на мой взгляд) вопросов делалось душно и жарко. Хотелось пить.

— Нет, не снимаю. Только когда моюсь. Да и то они воду держат.

— Все верно, — кивнул Дрейк. — То есть твои часы — это еще одна часть тебя, которая постоянно присутствует. Из осознанного знания о том, что «часы есть всегда», оно перешло в глубины неосознанного. Когда для того, чтобы «знать», уже не нужно «помнить». Понимаешь?

Я переварила услышанное.

— Теоретически да.

— Именно поэтому твоя одежда и часы остаются при перемещениях. Но все остальное пропадает. Для того, чтобы изменить ситуацию, тебе нужно внедрить в голову новое знание — «Я умею переносить предметы». Любые зажатые в руках предметы. Или те, что есть на теле. То есть «У меня есть такая способность». Или «умение». Выбери любое понравившееся слово. Когда ты убедишь в этом не только свою сознательную часть, но и подсознательную, тогда научишься это делать.

— Вот так просто? — спросила я.

И Дрейк в первый раз рассмеялся. Почему-то его улыбка меня заворожила. Такая же редкая, как четырехлистный клеверный лепесток. Или конец радуги со стоящим на нем горшочком с золотом. Ненадолго сверкнули ровные белые зубы. Потом он снова стал серьезным.

— Просто — это неверное слово. Научиться сложно. Очень. Замена укоренившихся убеждений сознания — один из самых сложных для человека процессов. Я не зря начал разговор именно с этой темы. Тебе потребуется пробраться туда, где храниться вековой склад летописи всего того, во что ты когда-либо верила, и добавить туда еще один новый листочек пергамента со словами «Я могу вот то-то». И только тогда ты увидишь иной результат. Когда все сделаешь правильно.

Дрейк разлил по кружкам кофе. Тот все еще дымился. Странно. Мне казалось, что прошло уже несколько часов, но кофе почему-то не остывал. Хороший термос?

Я поблагодарила, подняла кружку и сделала глоток. Местной ароматной «арабике» следовало отдать должное.

Увидев, что Дрейк взял один из круассанов, я тут же последовала его примеру и положила один себе на блюдце. Греховно-вкусные, свежие, с тысячей мягких прослоечек внутри и хрустящим, идеально пропеченным верхом…. Как отказаться? Вот если бы это был последний, а так еще целых пять….

— В этом и будет состоять твой тест, Бернарда, — спокойно сказал Дрейк, разрезав круассан пополам и намазав одну половинку маслом. — Научись переносить с собой предметы, тогда мы будем разговаривать дальше.

Что ж, задача была ясна. И, по-видимому, трудно выполнима. Ведь пыталась же я раньше таскать монетки? И куда только девались. А сумка?

Мда-а-а-а. Неудачный опыт имелся. Теперь во что бы то ни стало нужно было это изменить, благо Дрейк считал, что такое возможно, и даже объяснил как.

— Сколько у меня времени?

Солнечный зайчик взобрался Дрейку на плечо и оттуда подмигнул.

— Я не буду торопить. Но и слишком долго ждать не хочу. У тебя есть неделя. Начиная с завтрашнего дня.

Ладони нервно затеребили подол скатерти. Неделя. Много или мало?

Хватит, чтобы научиться или нет? И достаточно ли будет тех объяснений, что мне дали? Ведь новых не найти — придется опираться на полученные знания.

— Чтобы проносить с собой вещи, мне просто нужно поверить, что я это умею?

Дрейк сделал глоток и поставил чашку на стол. Сложил на ремне руки.

— Не просто поверить. Тебе нужно это «знать».

— А в чем разница между верить и знать?

— Ты веришь, что стена твердая?

— Да.

— Ты знаешь это?

— Да.

— То есть в этом случае тебе не требуется «проверять», чтобы знать, что она твердая. Не требуется даже верить. Железобетонное знание перекрывает сомнения. Вот и в случае с новой способностью, нужно научить себя «знать» это. А не просто «верить» в это.

Теперь разница становилась более или менее понятной.

— Есть вещи, про которые ты можешь говорить «Я верю в это». Но верю, не означает «я знаю, что так и есть».

— Я поняла.

Он слегка улыбнулся.

— Чтобы у тебя был лучший стимул, могу тебе сказать, что в случае успеха я продолжу тебя учить. Мне требуется хороший специалист, а условия последующей работы тебя не разочаруют. Я ценю хороших сотрудников, а особенно редких. Если после обучения тебе вдруг не захочется на меня работать, то я оставлю за тобой право отказаться.

Стоило только взглянуть на представителя Комиссии, и сразу же становилось понятно, что слова о возможности «отказа» звучали больше для видимости. Для прикрытия и справедливости звучания. И что на самом деле в них скрыт совсем иной подтекст: «Бернарда, я найду твои слабые места и насыплю туда пряников. Никто и никогда не отказывается от того, что предлагаю я».

Я подозрительно прищурилась.

Он улыбнулся шире.

Та самая хмурость, которую я отмечала ранее, на мгновенье исчезла из его глаз, делая лицо «правителя» очень даже пригодным для созерцания народом. В который раз возникло ощущение, что Дрейк никогда ничего не делал просто так. И что в этом мире, наверное, нет человека опаснее, чем тот, который сидел сейчас напротив.

— Значит, неделя.

— Да. Неделя.

Я неторопливо дожевала круассан, чувствуя одновременно и облегчение, и тревогу. Облегчение от того, что не нужно сдавать экзамен «здесь и сейчас», тревогу…. Понятное дело отчего. Наверное, неделя — совсем небольшой срок, чтобы менять укоренившиеся убеждения. Хотя кто знает. Пока не попробую, не узнаю.

— И помни, можно научить себя «знать» даже самые невероятные вещи.

— Какие, например?

— Любые. Постучи по поверхности стола.

Я с удивлением посмотрела на мужчину в униформе, но спорить не стала. Выбрала угол, не прикрытый скатертью, и несколько раз стукнула костяшками. Знакомый глухой звук пальцев о дерево. Звякнули в такт тарелки и вилки. Ничего нового.

— Бернарда, глаза всегда видят то, во что верит разум. Дерево твердое?

— Конечно, — уверенно ответила я. — Каким ему еще быть?

Дрейк выглядел странно. Взгляд его снова стал тяжелым, почти бетонным.

Я смешалась.

Что? Что не так?

Чтобы убедиться в собственной правоте, я отодвинула чашку с кофе, дотянулась до угла, развернула кулак костяшками вниз и опустила. А через секунду завизжала! Прижала руку к себе, будто уберегая ее от зубастой рыбы, которая вот-вот выпрыгнет из воды и оттяпает пальцы. Сердце грохотало в груди как паровоз, не желая успокаиваться. А все потому, что мой кулак, когда опустился на угол, не встретил никакого сопротивления. Там, где глаза видели дерево, оказалась пустота. Обманка, воздух! Я почти на десять сантиметров погрузила туда кулак, прежде чем сообразила, что вижу собственные пальцы, прошедшие сквозь стол!

Мне стало дурно.

А Дрейк выглядел донельзя скучающим.

— У тебя неделя, — сказал он. — Задача тебе ясна.

Глава 7

Творец людской, мне расскажи,

Мы на тебя похожи?

И что, помимо «просто жить»,

Мы, твои дети, можем?….

Понедельник.

Троллейбус был забит под завязку.

И куда ранним утром ехать бабкам? На рынки? К родственникам? Дачно-огородный сезон закончился вроде бы.

Отталкивая боком какого-то деда, наваливающегося на меня в силу не то старческой немощности, не то подпития, я мысленно бубнила одно и то же: «Я могу проносить вещи. Я могу проносить вещи. Я могу проносить вещи….»

На лихорадочно блестящую глазами девушку, беспрестанно шевелящую губами, невыспавшиеся люди не обращали внимания. Только недобро покосилась какая-то тетка в повязанном на голове платке и с зонтиком подмышкой. Я отвернулась.

За окном неслись, рассекая лужи, мокрые забрызганные грязью автомобили. Город спешил на работу.

Офис.

Строчки на экране монитора разбегались, плыли и складывались в какую-то ерунду. Что это — техническое описание электробритвы?

«Я могу проносить вещи, я могу проносить вещи….»

К обеду не было закончено и половины. Валентина Олеговна недовольно поджимала губы. Ее красновато-кирпичный загар давно сошел, оставив на лице бледность и круги под глазами от недосыпа.

Я выскочила в туалет, прихватив с собой два исписанных карандаша.

«Я могу переносить вещи….»

Переметнулась в Нордейл. Зажатые в кулаке карандаши пропали.

Вернулась в кабинет.

К шести часам перевод был закончен. Корявый, невычитанный, написанный абы как. Теплая бумажка, секунду назад вылезшая из принтера, легла на стол к администраторше.

— Дина, с тобой все в порядке? — спросила та, подозрительно разглядывая мое лицо.

— Да.

Она пробежалась глазами по листу. Нахмурились тонкие выщипанные брови.

— А это что? Так и должно быть?

Я взяла протянутый лист. Перечитала. В нем несколько раз встретились слова «вещи» и «переносить» в совершенно неподходящих местах.

— Я все исправлю, Валентина Олеговна. Что-то голова болит сегодня.

Та кивнула с деланным сочувствием.

— Не забудь купить в аптеке витаминов. Говорят, помогают от осенней депрессии.

Вторник.

Кот громко чавкал вываленным прямо на траву вискасом.

Ел с удовольствием, иногда прерываясь для того, чтобы оглянуться по сторонам. Боялся не то четвероногих конкурентов, не то двуногих мучителей. Ужин его закончился быстро. Мишка долго вынюхивал и облизывал пожухшую траву, пытаясь отыскать застрявшие кусочки в спутанных листьях. Потом посмотрел на меня с упреком: где, мол, добавка?

Я погладила его за ухом и покачала головой. Два пакетика за раз — это перебор. Кот понял и тут же забрался мокрыми грязными лапами на колени — давай вторую часть процедуры. Будем сидеть, гладиться и мурчать.

Все гуще синел воздух. Зажигались окна. Шли по тропинке от подъезда к магазину люди. Заходили с пустыми руками, выходили с пакетами. Останавливались у остановки маршрутки, хлопали дверями и тут же с ревом и выхлопом уносились прочь по утонувшей в сумерках дороге.

За этот день у меня из рук исчезло несколько копеечных монет, пару жухлых осенних листиков, подобранных на дороге, и еще два огрызка карандаша — коробка на подоконнике в офисе была доверху забита ими.

Пальцы перебирали спутанную белую шерсть. Кот мурчал, пригревшись, положив морду мне на запястье, прикрыв зеленые слезящиеся глаза.

«Миша-Миша… Где же тот механизм, который запускает процесс? Как сказать слова правильно, чтобы поверить самому?»

Темнело. На небе в прорехах между облаками перемигивались звезды.

Оставалось еще пять дней.

Среда.

Неудачи портили настроение, но я не сдавалась. Сотня повторений — прыжок. Еще сотня — еще прыжок.

Слова «Я могу переносить вещи» сделались мантрой. Заклинанием, произносимым перед каждым действием: завтраком, поездкой на работу, покупкой продуктов в магазине, стирке, отходу ко сну.

Со сном вообще стало проблематично. Все время казалось, что еще минуту другую я могу провести в попытках. В ход шло все: мысленные представления склада с летописями, куда я отворяла дверь, садилась за стол и выписывала нужные слова, почему-то светящиеся (так казалось более действенным). Выведя последний символ, складывала пергамент в стопку к остальным и закрывала дверь. Выныривала из иллюзии, прыгала в Нордейл. Вещи терялись.

Я вздыхала и начинала представлять снова. Потоки силы, помогающие мне, свет, льющийся сверху, куб-лабиринт, через который нужно было пройти к самому центру, чтобы донести послание, подземное озеро со стоящим в центре постаментом…. Тщетно.

Как вообще можно представить подсознание? Где оно находится? Это же не дом, где есть первый, второй этажи и подвал. А под подвалом — бункер, где и храниться яйцо с иглой. Куда нужно послать мысленное сообщение, чтобы оно нашло адресата, когда адресат — это я сама?

Кипел на кухне чайник. Сидели на полуголых ветках воробьи. Чирикали о своем, воробьином — им не было дела ни до моих побед, ни до поражений.

Если так будет продолжаться и дальше, то я не успею.

Три дня коту под хвост. Кто сказал, что следующие четыре будут успешнее….

А если не выйдет, что тогда?

В горле вставал комок.

Четверг.

Я умею переносить вещи.

Я УМЕЮ ПЕРЕНОСИТЬ ВЕЩИ!!!

Стоя в парке с пустым кулаком, я зло смотрела на забор. Ну, куда, к чертовой матери, постоянно пропадают бумажки — нарезанные специально для этой цели принтерные листки?

Что им, сложно остаться в кулаке? Чего им стоит перенестись туда же, где и я? Обязательно нужно пропадать на полдороге, испаряясь черт знает где? Вот что я должна делать?! Как еще себя убеждать?!

Шумел, глядя на мое перекошенное лицо, осенний парк. Капала из чащи вода. Стеной стоял лес, за которым виднелся забор и арка, ведущая в славный город Нордейл. Куда я могу так и не попасть, если не пройду тест.

Плыли над головой, ни о чем не подозревая, тяжелые осенние облака.

«Просто? Нет, это далеко не просто….» — послышались в голове слова Дрейка.

Я сплюнула на землю.

А вечером притащила в свою комнату зеркало. Примостила его на стуле. Встала перед ним, будто собираясь декламировать стихи.

«Вьюга мглою небо кроет….» — э-э-э…. Кхм… не то.

Нужно представить, что я это не я. А на меня смотрит совершенно незнакомая уверенная в себе женщина, которая знает, да, ЗНАЕТ, что она умеет сохранять при перемещении в другой мир вещи. Только и всего. Вот сейчас она мне об этом и поведает. Тоном, не оставляющим сомнений. Надо просто послушать и поверить. Да, это не я. Это — она. Она умеет.

Я прочистила горло, выпрямила спину и расправила плечи.

Из зеркала на меня смотрела угрюмая русоволосая девушка, с поджатыми губами и решительным злым взглядом.

Оставалось три дня.

Пятница.

Работа в офисе стопорилась. Солнце заглядывало в окна, пригревало спинку стула и отблескивало в кружке с чаем.

Монитор перед глазами терпеливо показывал какие-то строчки, дожидаясь, пока кто-нибудь на них посмотрит.

Может, как Валентина Олеговна, накопить денег и уехать на недельку в Шарм-Эль-Шейх? По-человечески, с аэропортами и самолетами, чемоданами и купальниками, которые не пропадают при пересечении границы. Отдохнуть, отогреться на песке, забыть о странностях в жизни?

Никто не упрекнет, все поймут, оценят загар, будут расспрашивать про впечатления. Привезти им открыток, бутылочек с песком и звякающих поясов для танцев живота, монеты с которых осыплются через пару часов. Но ведь монеты не важны, важно — внимание.

И на меня снова начнут смотреть, как на человека. На прежнюю Динку — веселую и любящую конфеты, живую, может, и скромную, но довольную, не мечтающую о всяких там далеких мирах.

Ручка выводила на тетрадном листе бессмысленные узоры, обрисовывала клеточки, выводила сердечки и ромашки.

Что же еще пробовать, чтобы наконец получилось?

Монитор отразил усталые глаза с залегшими под ними тенями.

Стрелка на круглых часах безостановочно ползла. Здесь время никогда не замирало. Ни на секунду.

2 дня до сдачи теста. И ни на полшага ближе к победе.

Суббота.

Старенькое синее пальто с тонкой подстежкой почти сносилось и уже не годилось для похолодевших осенних дней — это было заметно невооруженным глазом. Но бабушка стабильно создавала видимость слепоты и глухоты к этому факту.

— Нет, купим что-нибудь потеплее, сколько можно в одном и том же! Сколько лет назад ты его покупала? Уже под рукавами протерлось, выцвело, воротник не поднимается, шею не закрывает. Мерзнешь и молчишь, не дело это, — мама была непреклонна, по-гранитному непробиваема.

Таисия Захаровна уже не пыталась возражать, что, мол, «оно еще с годик прослужит», жевала губами, вглядывалась в ценник какой-то куртки, зажав подмышкой сложенную вчетверо холщовую сумку.

— Смотри, Наденька! Может, вот это? Дешевое….

Мама дотронулась до бордовой шуршащей ткани, пощупала, поморщилась и тут же отняла руку.

— Нам не надо дешевое. Нам надо качественное. Там, смотри, дальше зимние пальто продают. Может, подберем наконец замену.

Бабушка втягивала укрытую платком голову в плечи; было видно, что отдавать за вещь больше тысячи рублей (пусть и не своих) ей тяжело — пенсия-то всего-ничего, А вокруг, будто насмехаясь над старческими сомнениями, с белых прямоугольников нагло взирали цифры шесть, восемь, пятнадцать, двадцать три…. Казалось, верхнего ценового предела не существовало вовсе.

Я плелась следом. Рассеяно передвигала ноги среди громоздящихся друг на друге разноцветных прошитых пуховиков, похожих на колбаски, пестрых блузонов и кофточек, спортивных штанов, носков, призывно натянутых на пластмассовые груди бюстгальтеров. Плавки для завершения комплектов прилагались. За отдельную плату, конечно.

Продавщицы курили, пили кофе, прихлебывали супы из пластиковых мисок и жевали тощие бутерброды с колбасой, продаваемые здесь же с тележки, косились жирно подведенными глазами на покупателей, а если кто-то задерживал взгляд на товаре дольше, чем на 2 секунды, кидались в атаку со словами «Ваш размерчик есть! Померим! Проходите, вам точно подойдет, скидку сделаем….» Атакуемый шарахался в сторону, как шарахается интеллигент от неожиданно вынырнувшей из-за угла проститутки — торговки фаркали, злословили вслед и снова садились на нагретые пластиковые стулья, поджидая зазевавшихся.

Базар я не любила. Из-за таких вот «прилипал», из-за навязывания, когда толком ни посмотреть, ни выбрать. Не купишь в первые тридцать секунд, значит, уходи, не занимай места, дай другим посмотреть.

Иногда было терпимо, когда посвободней, когда не плыли по проходам сотни людей, высматривая, выискивая, вынюхивая, споря и переругиваясь. Но выбирать не приходилось — бабушке нужно было пальто, температура в октябре неумолимо стекала вниз по столбикам термометра, и нашим заданием стало убедить в нужности приобретения теплой вещи саму Таисию Захаровну. С поставленной целью неплохо справлялась и одна мама, бойко наскакивая на продавщиц, в рекордно короткое время срезая цену почти в половину, отзеркаливая возмущенные взгляды ледяным спокойствием, не переставая при этом перебирать, рассматривать, расстегивать и застегивать — сказывался опыт бывалого закупщика. Продавщицы под ее натиском скукоживались, как омары под кипятком, и пока шло тщательное исследование товара, прятались под капюшонами и держали напомаженные рты закрытыми.

Желание поэкспериментировать с переносом вещей пришлось оставить с самого утра. Базар длился уже полтора часа и продлится, наверное, еще столько же. Наплывами, волнами прибывали люди — толпились у лотков с товарами и у шашлычных. В высокие ворота втекал основной поток и через минуту рассасывался по рядам.

А ведь уже суббота. Осталось всего два дня….

Наблюдая за девочкой, разглядывающую вязаную шапку с ушками-косичками, я тоскливо думала о том, что все это время делала что-то не так. Либо выбирала не те методы самоубеждения, либо вообще подходила не с того конца. Но как правильно? Может быть, не следовало слепо верить в аффирмации (повторение — мать учения), а поработать с антиубеждениями? Ведь не зря о них упоминал Дрейк.

Дрейк. Он стал теперь таким же далеким, как сам Нордейл. И становился с каждой минутой все дальше. Можно, конечно, не пройдя тест, все равно возвращаться в тот мир, но это будет так же грустно, как, не пройдя отборочный тур, сидеть на лавочке возле университета. Когда каждое лицо будет напоминать об упущенных возможностях. Грустно.

А вокруг ульем гудел базар.

— Девушка, вам показать поближе? Нравится кофточка, давайте достану….

Я быстро отошла в сторону, прибавила шагу и нагнала маму и бабушку, занятых примеркой.

— Дин, бабушке больше зеленый цвет подходит или коричневый?

— Зеленый, — не задумываясь, ответила я, и бабушка довольно кивнула.

Мама принялась рассуждать о преимуществах той или иной модели, а я посреди рокота и шума снова погрузилась в собственные мысли.

Если сидит во мне антиубеждение «я не могу», тогда как отыскать его местонахождение? Это же не компьютерщику развинтить системный блок и поменять жесткий диск и не хирургу взять да вырезать болячку, чтобы не мешала жить и развиваться. Мозг — сложнейший инструмент, а как устроен — не видно. И никакой рентген не поможет. Действительно ли я верю, что «не могу»? Наверное, да.

А если попробовать по-другому? Представить себя в парке с зажатой в руке монеткой? Хорошо-хорошо увидеть ее в ладони в Нордейле, чтобы у реальности не было выбора, кроме как воплотить меня в новом месте с денежкой. Но ведь тогда придется каждую вещь, находящуюся в руках, в карманах, на плече, на теле — все придется досконально запоминать и перепредставлять, а забыл — так поплатись пропажей. И что, получается, и инвентарь сумки придется запоминать? Каждый раз раскладывать с собой арсенал на ковре и приговаривать «Когда я перенесусь, у меня с собой будут „сапожки, гармошка и брошка“»? Нет. Не то. Это способ изменения поверхности, а менять нужно фундамент. Основополагающее знание о собственных возможностях, то, что лежит в самом низу, как плита.

— Даже и не думай! Убери деньги, тебе пенсии едва на продукты хватает. Я заплачу, это наш с Динкой тебе подарок.

Бабушка охала, продавец жадно косился на пачку денег в маминых руках.

— Вот, возьмите. Дин, тебе нравится?

Я окинула взглядом бабулю, стоящую уже в совершенно другом новехоньком серо-голубом зимнем пальто с меховым воротничком, все так же сжимающую холщовую сумку, будто спасательный круг.

— Здорово! Ты такая красивая в нем! Это же нечета тому, что было.

Она улыбнулась — морщинистые щеки порозовели, а из глаз почти ушла неуверенность.

— Сюда только шапку хорошую подобрать….

— Вот-вот! — подхватила мама. — Сейчас и займемся.

Я прикусила язык. Брякнула, не подумав, тем самым подписала себе приговор. Не видать мне сегодня практики, одной теорией, похоже, придется заниматься в бесконечных, заполненных людьми проходах.

Черт! Что же делать? Может, помочь им ее выбрать, тогда и самой выбраться удастся?

Кто-то толкнул меня в спину локтем. Бросив возмущенный взгляд на хама, выбирающего домашние шорты с нарисованными улыбающимися скелетиками, я кинулась догонять своих.

После базара поехали к бабушке. Приготовить обед и помочь с уборкой. В маршрутку заскочили в последний момент, нашли три свободных места, разместили рядом объемные баулы, доверху забитые приобретениями: базар поделился не только зимним пальто и шапкой, но так же шарфом, рукавицами, сапогами на меху, домашними тапочками и халатом, цветастым пледом, новой самоотжимающейся шваброй и набором кухонным полотенец.

Мама выглядела довольной, бабушка ошалевшей, а я…. Я бы подумала, что это замечательный выходной, если бы не громко тикающие в голове часы — маятник-гильотина, отрезающая секунды, как кругляшки морковки, слой за слоем, подбираясь к основанию.

Ревел мотор. Надрывно и развязно играл шансон. Подскакивал на ухабах зад автобуса, грохотали ему в такт разболтанные сиденья.

За окном безмятежно синело небо.

Воскресенье.

Судный день намечался на завтра, но настал уже сегодня.

Шесть утра. Сна ни в одном глазу. Бесконечные копания в голове утомляли хуже тяжелой физической работы. На полу валялись разбросанные книги, раскрытые в разных местах; обилие покрытых строчками листов вызывало приступы отчаяния.

Девять утра. Чайный пакетик плавал на поверхности пузырем, не желая тонуть. Я притапливала его ложкой, но он стойко держался «за жизнь», выталкиваясь со дна. Очередная попытка представить себя на лавочке в Нордейле с зажатой в руках пятикопеечной монетой закончилась пропажей последней. Скрипели зубы, болела от усилий голова.

Полдень. Все должно быть как-то проще…. Без титанического напряжения. Нужно расслабиться и сделать это. Просто взять и сделать…. Как?

На кухне гремела посуда, в раковину текла вода — мать готовила обед.

— Дочь, а ты чего сегодня в такую рань подскочила? Повалялась бы….

— Не спалось, мам.

— Не поможешь мне потереть морковку?

— Ага, давай.

Оранжевые кусочки разлетались во всех направлениях и, несмотря на попытки быть предельно аккуратной, хаотично покрывали края тарелки и стол вокруг.

— Я тут намусорила….

— Ничего, Дин. Мне все равно еще свеклу тереть. Потом вытру.

Два после полудня.

Так, наверное, чувствует себя узник, которому на утро назначена смертная казнь. Еще можно полюбоваться на яркое солнце, плывущее по девственно чистому синему небу, послушать звуки окружающего мира с осознанием того, что завтра все безвозвратно изменится.

Я смотрела, как шевелятся за окном листья березы — желтые, как канареечное крыло.

А, может, Дрейк даст больше времени? Может, потреплет по плечу, посмотрит с сочувствием и снизойдет до подробных объяснений? Ведь я же старалась, правда старалась….

Не снизойдет. И с сочувствием если и посмотрит, то только потому, что все кончено. Такому как он на старания наплевать, важен только результат — это было очевидно с первой встречи. А нет результата, так и «гуляй, Вася».

Я отвлеченно задумалась о том, кем был тот самый Вася, которого отправили гулять?

Нервные мысли бродили и разбегались, в зале кто-то щелкнул кнопкой включения телевизора.

— ….с вами новости на телеканале Россия….

Испуганный взгляд выхватил стоящие на полке часы. Пока я сидела в комнате, стрелки доползли до пятнадцати ноль-ноль. Я отчаянно потерла лоб.

«Не сиди! Делай! Пробуй что-нибудь, делай!»

Та Динка, что сидела внутри, устало взглянула на меня старушечьим взглядом. Без надежды в глазах, отстраненно и равнодушно.

А в шесть вечера во мне будто что-то перегорело и выключилось.

Сил на новые подвиги и эксперименты не осталось. Даже попытка разозлиться на себя саму не удалась. Ну, сколько можно мучиться? Продираться через то, что тебе неподвластно. Пусть я по ошибке угодила в тот парк, открыв в себе дремавший талант, но, может, на этом мои умения ограничивались? Целая неделя проб и ошибок прочно отдалила меня от положительного результата.

Вокруг был вечер воскресенья. Обычного октябрьского воскресенья, когда люди, попивая чай, радостно вытягивали отдохнувшие ноги у телевизоров, читали любимые книги, смотрели сериалы и развлекательные передачи.

А я? Замечала ли я хоть что-нибудь за последнюю неделю из того, что происходило вокруг? Разве что урывками, отдельными фразами. Жизнь, кипевшая где-то рядом, теперь меня не касалась, я вообще больше не видела ее — этой самой жизни. А ведь еще несколько недель назад все было просто и понятно. Может, не так интересно, но и не так обидно, как теперь, стоя на пороге феноменального проигрыша.

Я медленно собрала с пола разбросанные книги. Поставила их на полку в алфавитном порядке, куда торопиться?

Ну и ладно, проиграла. Не я первая, не я последняя. В жизни еще много будет «вверх и вниз», не убиваться же из-за каждого происшествия? А что ком в горле…. Так кому приятно признавать поражение? Со временем, наверное, рассосется.

Заставив себя надеть куртку, я вышла во двор под темнеющее небо, чтобы накормить кота. Возвращаясь из-за дома, остановилась на углу, любуясь закатом, нащупала в кармане две шоколадные конфеты, одну запихнула в рот. Мимо прошел сосед, неся в руках раму от велосипеда. Кивнул мне в знак приветствия, я поздоровалась.

Может, вообще не возвращаться в Нордейл? Не придется тогда стоять, краснеть, шаркать ногой и отчитываться о неудачах. Не поймет что ли он сам? Не пришла, значит, не смогла. А если буду потом гостить, то вряд ли Дрейк меня потревожит, ему отработанный несостоявшийся материал не интересен.

Вспомнился прошлый понедельник, когда я впервые услышала о недельном сроке и меня захлестнула радость. Целых семь дней, как же! Казалось бы, что проще, когда все так доступно объяснили? Выполни задание в первый же день, а оставшиеся шесть практикуйся.

Но на деле эта неделя обернулась семью кругами ада: через меня прошли все вариации негативных чувств — от злости и обиды до полного разочарования. Хотя важно ли теперь?

Под крышу не хотелось.

Вернувшись к подъезду, я уселась на выкрашенную грязной розовой краской изогнутую трубу, призванную служить оградой для тщательно возделанной дворником предподъездной клумбы. Многие цветы завяли, какие-то еще стойко переносили ночные заморозки, гордо вздернув кверху красные и бордовые носики.

Вечер был мягким. Золотился двор, утопал в розоватом свете. Играли в песочнице дети — орудовали совками, катали машины, наполняли и переворачивали кричаще-синие и зеленые пластиковые ведерки. Возмущенно кричали друг на друга, борясь за принесенные из дома инструменты и игрушки.

Белобрысый мальчик с вихрастыми волосами в красной курточке, что-то наставительно сказал тощей девочке в розовой шапке с помпоном, выбрался из песочницы, держа в руках совок, и направился к подъезду. Увидев меня, бесцельно сидящую на перилах, остановился.

Мне почему-то всегда казалось, что дети не любят заговаривать с незнакомцами. Этот оказался исключением.

— Привет. Я Никита, — сказал он. — А ты?

На мальчике были джинсы и маленькие белые засыпанные песком кроссовки, наводящие на мысль о том, что матери приходится их менять каждые два-три месяца. Сын-то растет.

— А я Дина.

Вздернутый носик, вышитая на кармане машинка «МакКвина» из мультика «Тачки». Ясные голубые глаза.

Никита вытянул перед собой совок.

— Я умею копать и строить. А ты что умеешь?

— А я умею переносить с собой вещи, — автоматически ответила я и тут же поморщилась. Приклеилась же эта треклятая фраза за семь долгих дней, а теперь вылезла в ответе первой. Заставит ребенка подумать обо мне невесть что.

Но мальчик не удивился. Ветерок прошелся по его светлым волосам, топорща их на макушке.

— Конечно, — ответил он серьезно. — Переносить вещи — это нормально.

Его слова, сказанные вот так просто и наивно, будто эхом отдались в голове. В глубине что-то неслышно кликнуло. Я застыла, вцепившись одной рукой в холодную шершавую трубу.

— А это у тебя конфета? — спросил он без обиняков, указывая на торчащий из моих пальцев край фантика.

— Ага. Бери….

— Спасибо!

Никита взял протянутую конфету и пошел в подъезд. Непосредственный, общительный мальчик.

А я смотрела прямо перед собой, и в душе поднималась, как могучий гейзер, горячая волна.

Ну, конечно! Он прав! Это просто — ПРОСТО — переносить вещи. И это нормально, потому что так было всегда, потому что я всегда это умела. И не важно как, какие и где…. В одном ли мире или между разными.

Волна поднялась до макушки и вырвалась наружу потоком радости.

Как же я раньше не поняла — не нужно было усложнять задачу, следовало с самого начала сказать себе о простоте, с самого начала представить, что я всегда это умела, с рождения.

«Конечно. Это нормально переносить вещи».

Никита, Никита! Если бы ты сам знал, что сказал!

Это нормально. Это нормально. Это не суперспособность, это что-то обычное, как сходить в магазин. Ведь когда берешь с собой сумку, не боишься, что она пропадет на пороге. Просто знаешь, что так будет.

Потому что так было. Вот и именно, было всегда. И это новое, что я пыталась впихнуть в голову, существовало в ней уже задолго до этого.

Дети все еще копались в песочнице, пытаясь придать сыпучему песку подобие формы. Мелькали разноцветные спины, ходили по кругу ведерки.

А я сидела и смотрела прямо перед собой, впервые за все это время ощущая внутри уверенность и покой. Покой в завтрашнем дне и в том, что все будет хорошо. Мир и я в это мгновение слились, сделались единым гармоничным целым. Это сквозь меня шел теплый ветерок, по моей ленте серой дороге шагали ноги, это я свысока смотрела на лежащие внизу города, это мои стволы стояли, кутаясь в ветки и пожелтевшие листики, это мой песок перебирала детвора. Сложная схема стала простой и понятной, вопросы нашли свои ответы, которые не существуют в словах. Они существуют в ощущениях «знаю — не знаю».

Дрейк был прав. Наверное, он всегда прав. Либо ты что-то знаешь, либо нет. Не существует точки опоры посередине. Шар катится от одного конца доски на другой, не замирая в центре. Это чувствовалось почти физически — как меняются в сознании сложные узоры, как перерисовываются на глубинном уровне сплетенные знаки, образовывая другие обозначения, превращаясь в новые возможности. Перерисовываются там, где требуется — в бетонной плите фундамента, основного хранилища базовых знаний и убеждений о себе и о мире.

Я на секунду прикрыла глаза. Вернулось позабытое за эти дни ощущение собственной силы, какой-то скрытой мощи.

«Господи, наконец-то…. Как все, оказывается, было просто».

Ноги сами понесли в подъезд.

Лязгнули за спиной двери лифта, сомкнувшись. В голове не было мыслей, только уверенность. Третий этаж. Четвертый. Пятый. На шестом я вышла.

Привычно щелкнул в полумраке дверной замок. Не снимая куртки, я прошла на кухню и достала из коробки чайный пакетик, запакованный в бумажный конверт. Почему пакетик — ни единой мысли. Вещь не важна, важен результат.

Вернулась в комнату, села на кровать и представила парк.

(Мать, наверное, будет ругаться, что я прямо в ботинках по коридору).

Приблизился шум деревьев и звук стекающей с чаши воды. По плечам, волосам, рукам застучали холодные капли — здесь, в Нордейле шел дождь.

Я сидела на мокрой лавочке. Горели фонари, втиснутые меж деревьев. Вокруг было темно — сказывалась разница во времени, скопившаяся во время прыжков, о которой упоминал Дрейк. Здесь закат кончился часа два назад.

Мелкие капли скапливались вместе и стекали по лбу и улыбающимся губам, приятно холодя кожу. Пальцы осторожно сжимали хрусткую бумагу чайного пакетика.

Я улыбнулась шире и разжала ладонь. С зеленого прямоугольника на меня смотрел застывший профиль принцессы «Нури».

Победно билась в голове одна-единственная мысль: «Успела. Я успела».

Лежать, смотреть в темный потолок и улыбаться — я могла бы заниматься этим всю ночь.

Великолепное чувство — эйфория бегуна, победившего соревнования, триумф ученого, заслужившего Нобелевскую премию, аплодисменты тысяч зрителей за феерично исполненную арию — никак не желало спадать.

«У меня получилось! Получилось!»

Гордость переходила в экстаз, экстаз в бурную радость, радость в безудержное счастье и снова в распиравшую по швам гордость.

О том, что было бы, не сумей я добиться результата вовремя, теперь не хотелось даже задумываться. В том направлении виделся черный покосившийся крест и каркающие вороны.

Завтра я спокойно сдам тест, докажу свою профпригодность для дальнейшего обучения и буду прыгать по осенним лужам, улыбаться прохожим и радоваться их ответным улыбкам. Вот такой, именно такой (и не иначе) должна быть жизнь: интересной, искрящейся, наполненной трудом и приходящими следом победами! О такой жизни я мечтала с самого детства — своей собственной, насыщенной, там, где я — центр своей Вселенной, а не вечно летящий сквозь толпу астероидов осколок. И если раньше часто возникало желание примерить на себя чью-то судьбу, прожить и испытать чужие эмоции (будь то в книгах или фильмах), то теперь оно бесследно пропало. Почти что впервые, и это за двадцать шесть-то лет. Вон он, самый интересный фильм — мой собственный.

Вывернула во двор машина — льющий из динамиков хриплый речитатив отразился от бетонных стен, задрожали, проверяемые на прочность басами, оконные стекла. Примерно с минуту рэперская серенада мешала спать всему дому, а потом соседские нервы сдали: раздался недовольный мужской голос, забористый ряд матерков и напоследок звон разбившегося об асфальт стекла. Что-то зло выкрикнули в ответ; машина взвизгнула шинами по асфальту и скрылась за поворотом. Музыка стихла.

«О, времена, о, нравы!»

Я улыбалась, слушая ночной «концерт».

Если бы назавтра исчез Дрейк, вместе со своим миром и Нордейлом, жизнь моя все равно бы изменилась в корне. Теперь, обладая талантом к перемещению не только себя, но и грузов, можно было придумать, как заработать денег на жизнь. Приятно будет бросить наконец чертову контору, вильнуть по Танюшкиной привычке задом и сказать всем «Адьос!». И еще, наконец-то, путешествуя с деньгами в Праге можно купить чашку кофе. А то каждый раз без маковой росинки….

Возбужденные мысли еще долго кружили разноцветными светлячками, мешая уснуть.

* * *

Клетка была необычной, состоящей из светящихся в воздухе голубых линий, делившей пространство вокруг на ровные, размером с кулак, квадраты. И прикасаться к ней ни в коем случае не хотелось — весьма некстати вспоминался фильм «Обитель Зла», где такая попытка стоила герою на экране жизни. Чтобы не задеть ограждение, приходилось стоять, плотно прижав к телу конечности и не шевелиться. От странного запаха, исходящего от мерцающих прутьев, на затылке шевелились волосы.

По ту сторону клетки вот уже с минуту меня неприветливо рассматривали три мужских лица. Молча, недобро, со скрытой готовностью к действию, если вдруг внезапно возникший в их кабинете пленник решит выкинуть подозрительный трюк.

Кто же знал, в какой именно кабинет нужно «прыгать»? Мне казалось, что я представила тот же самый, который посещала неделю назад. Промашка вышла, однако. Перепугала незнакомых представителей Комиссии и до смерти перепугалась сама. Теперь чистая одежда, с особой тщательностью приготовленная с утра, насквозь пропиталась потом.

Резко открылась входная дверь — стукнулась о стену, впуская посетителя.

Дрейк решительным шагом вошел в кабинет, быстрым взглядом окинул клетку и стоящих у нее мужчин, затем бросил:

— Снять тревогу!

Затем сделал короткий жест — провел рукой сверху вниз, будто касаясь в воздухе невидимых точек — клетка рассеялась. Перестал дрожать воздух, исчез неприятный озоновый запах. Ноги мои к тому времени налились свинцом, отяжелели, будто бетонные сваи, хотя простоять в одном положении пришлось минуты две, не более, и двигаться с места отказывались.

— Ты, иди за мной, — приказал он мне. — Всем остальным вернуться к работе.

После чего развернулся и вышел из кабинета.

Несколько секунд ушло на то, чтобы убедить трепыхавшийся в панике мозг, что клетки больше нет (воображению казалось, что она просто стала невидимой, но не исчезла), после чего я, не говоря ни слова и не оглядываясь назад, вылетела из комнаты.

Он шел по коридору быстро, будто опаздывал на совещание. Звуки шагов скрадывал тонкий сероватый настил, ровный, без ворса. Я едва поспевала за серебристой спиной.

— Я ведь не знала! Думала, тот же самый кабинет. А куда было идти? В парке я долго ждала, ваш местный «терминатор» за мной не пришел и не привез меня к вам, место и время встречи мы не назначили, вот я и «прыгнула», думала, что к вам в офис…. А там эти! И сразу в клетку….

Дрейк, не оборачиваясь, свернул по коридору за угол. В закутке, оказавшимся тупиком, матово поблескивали стальные двери лифтов. Тихо пикнула, отозвавшись на прикосновение его пальца, плоская кнопка.

Лицо господина Начальника впервые за это утро повернулось в моем направлении.

— Здесь сотни таких кабинетов. И все они перемещаются в пространстве. Ты бы никогда не попала в «тот же самый».

Зажглась сверху лампочка, открылся проход в просторную лифтовую кабину.

Мое ошеломленное выражение лица досталось спине, потому что Дрейк уже шагнул внутрь. Увидев, что я застыла на пороге, удивленная сказанным, обронил:

— Заходи. Пол не жидкий, не провалишься.

Оценив своеобразное чувство юмора (а то, глядишь, это была и не шутка вовсе), я осторожно шагнула внутрь.

— Значит, говоришь, получилось, — задумчиво протянул он, выслушав мой рассказ о трудоемком и энергозатратном процессе усвоения нового материала.

Балкон был тем же, стол тоже. На этот раз не накрытый скатертью, пустой, глядящий в небо темной деревянной поверхностью. Именно у этого предмета мебели в прошлый раз непонятным образом сделался иллюзорным угол, пропустив насквозь мою руку.

Зачем-то, может быть, чтобы успокоить разволновавшееся воображение, я коснулась стола пальцами. Твердый. Для чего ему вообще стоять на этом пустынном балконе, купаясь то в солнечных лучах, то в дождевых каплях? Хотя, что я знала об этом месте? Ничего.

Солнца в этот день не было, над городом висели светло-серые тучи — низкие, но безобидные в плане дождя.

— Ну, что ж, показывай, — приказал Дрейк. — Будем смотреть на результат.

Я напряженно сцепила пальцы за спиной, заволновалась. Покачнулась на невысоких каблучках осенних ботинок.

«Лишь бы только получилось…. Лишь бы удалось и на этот раз…. Один сбой, и конец радужным планам», — испугалась я, но тут же почувствовала, что сознание где-то в глубине, под толщей волнений оставалось спокойным. Непоколебимой гладью застывшего пруда. Это хороший знак, это вселяло надежду.

Дрейк достал из кармана металлический шарик, положил его на стол и сделал знак рукой.

— Вот здесь ты возьмешь шарик в руки, он обычный, никаких особенных свойств не имеет, если потеряешь, не страшно. Вон там, — он указал рукой в сторону перил, — ты появишься. Шарик должен остаться в твоей руке. Это пока все.

Задание было понятным и, хотелось верить, выполнимым. Дрейк сделал шаг назад, сложил на груди руки, ожидая дальнейших действий теперь уже от меня.

Я взглянула сначала на него, потом на лежащий на столе предмет. Постаралась сосредоточиться и успокоиться. Чего теперь бояться? Теперь уже поздно: или пан, или пропал.

На ощупь шарик был гладким, будто мыльным, и неожиданно холодным. Я зажала его в ладони, согревая, одновременно внимательно оглядывая то место, куда следовало «приземлиться». У перил пол был потрескавшимся, щербатым, с рассыпавшимся местами в крошку камнем. Обвивал белые бутылкообразные ножки ограждения подсохший вьюн, качались от ветра его стебельки с пожухшими свернувшимися цветками.

Оценив и запомнив детали, я закрыла глаза, приготовившись к прыжку. Но первым на ум пришел не секунду назад досконально изученный пейзаж, а почему-то мальчик Никита; вспомнилось, как в закатном свете шевелились на макушке его светлые волосы.

«Конечно, переносить вещи — это нормально», — послышался его наивный, но уверенный в собственной правоте голос.

Что-то в голове встало на место, щелкнуло, закрепилось и застыло в ожидании, волнение улеглось, а шарик в руке показался неестественно теплым.

«Спасибо, Никита», — шепнула я самой себе и закрыла глаза.

Привычно начали выстраиваться в уме детали посадочной площадки, наливаться цветом, плотностью, приближаться, заменяя текущую реальность воображаемой. На мгновенье пропал и снова появился ветер, поникшие цветы вьюна теперь почти касались моих джинсов — я еще не видела этого, но знала, что так и есть. Ботинки ступили на потрескавшийся камень — хрустнула под каблуком пыльная каменная крошка.

Я глубоко вдохнула, выдохнула и открыла глаза. Перила были рядом, Дрейк и стол теперь в отдалении. Шарик — радость и гордость — зажат в ладони. Целый и невредимый.

Я улыбнулась и, вытянув руку вверх, показала его Дрейку. Тот буднично подозвал меня обратно к столу. На лице Начальника, к моему сожалению, не красовалось триумфальной улыбки за подающего успехи ученика, на нем вообще ничего не было, кроме сухой деловитости.

Возникшее в груди, было, ликование утихло с пониманием того, что задания еще не кончились.

— Положи, — обронил Дрейк.

Я протянула руку и выпустила уже ставший ценным и горячо любимым, как приносящий удачу талисман, шарик. Тот покатился по столу и застыл на середине. Радость от успеха перемешалась с обидой.

«Хоть бы „молодец“ сказал, не треснул бы….», — покосилась я на мужчину в серебристой одежде, которого мои успехи почему-то не впечатлили.

— Теперь принеси мне что-нибудь из своего мира, — сказал тот, не обращая никакого внимания на мою слегка надутую физиономию.

— Что?

— Что угодно. Меня не волнует.

— Хорошо, — пожала плечами я и, не задавая дополнительных вопросов, прыгнула на собственную кухню, уже запоздало заволновавшись, что там могли завтракать домочадцы, но по пути вспомнила, что дом я покидала в семь утра, мать и отчим еще спали, а, значит, благодаря застывшему времени, кухня окажется пустой.

Когда под ногами скрипнули покрытые линолеумом доски, а вокруг раздалось мирное гудение холодильника, я открыла глаза и огляделась.

За окном было темно, часы на микроволновке, как я и предполагала, показывали 7:03. Дом спал. Отыскав нужную вещь, я без промедлений переместилась обратно и с некоторой долей злорадства положила перед Дрейком «подарок» из своего мира.

— Что это? — представитель Комиссии с любопытством разглядывал взирающий на небо Нордейла профиль «принцессы Нури».

— Чай.

— Хороший?

— Не очень.

В глазах Дрейка промелькнули смешинки. Он взял пакетик в руки и несколько секунд разглядывал изображенный логотип и печатный текст «Черная смородина». Наконец отложил. Нагнулся, достал откуда-то (со стула?) прозрачную пластиковую папку-файл, открыл и снова сделался серьезным.

— Бернарда, посмотри внимательно на эту фотографию.

Я нависла над черно-белым изображением не самого лучшего качества: покрытая камнями равнина, полуобрушенные стены старого здания, точнее одна стена и пустой оконный проем, несколько чахлых кустов и ни души вокруг. Мда-а-а. Не самый приятный пейзаж.

— Что это?

Дрейк прищурил глаза.

— Не важно «что это», важно «где это». В это место не ведут порталы, туда вообще очень трудно попасть извне. Переместись туда, найди конверт, что там для тебя оставили, и вернись назад.

— Это хотя бы ваш мир? — зачем-то уточнила я, но прямого ответа не получила.

— Можешь считать это его частью.

Фотография равнодушно взирала на меня выбитым окном и кучей острых больших серо-черных камней.

— А где я найду конверт?

— В здании на подоконнике, когда обойдешь стену.

Спасибо хоть это пояснили. Избавили от необходимости скитаться в неприветливом месте до ночи.

Я вздохнула. Почему-то казалось, что это задание тяжелее, чем остальные. Ладно, что мне стоит? Туда и обратно…. Это быстро. Склонившись над столом, я пристально изучила детали. Не было у них, что ли техники, чтобы в цвете и качественно? А то в разрешении три на три пикселя много подробностей не различишь. Хотя, может быть, в этом и хитрость?

Через пять минут стало ясно, что я впервые за это утро приблизилась к рискованной черте провалить задание. И дело было не в том, что я «не могла» прыгнуть в это зловещее место, а в том, что я совершенно не хотела этого делать.

Нет, логически, конечно, хотела. А вот душой противилась так, что сколько ни смотри на проклятую разрушенную стену с окном, а представлять рядом с ней себя — нет уж, увольте. Беда, да и только.

Раньше я не задумывалась о такой малости, как «собственное желание». Оно прилагалась легко и естественно, стоило увидеть красивые и цветастые города и парки с открыток и календариков, а теперь, когда вместо парков на меня стала зловеще взирать заброшенная пустошь, желание к добровольному перемещению внезапно пропало, явив вместо себя страх и отказ сознания двигаться дальше.

Дрейк чем дальше, тем больше хмурился. Его нетерпение осязаемо витало в воздухе.

Небо, словно чуткая декорация к настроению, тоже испортилось: заклубились облака, собираясь в тяжелые дождевые тучи.

От черно-белой картинки, стоило на нее взглянуть, подташнивало.

— Дрейк…. Я не могу.

Тот ответил тяжелым давящим взглядом.

— Хочешь провалить тест?

В горле встал комок.

— Не хочу.

— Тогда делай.

Легко говорить, когда самому туда не идти. Я опустила фотографию, закрыла глаза и потерла лоб. Где же твоя рука помощи, Господь? Где твоя улыбка, госпожа Удача? Сейчас бы она мне очень пригодилась. Но лишь резкий порыв ветра стал ответом на мои воззвания. На лицо упали волосы, я отодвинула их привычным жестом, подняла фотографию и снова вгляделась в нее.

Неприятно засосало под ложечкой, усиливалось ощущение безнадеги.

Я могу. Должна смочь. Это не сложно. Я могу перемещаться туда, где все выглядит красиво или некрасиво. Никакой разницы….

Раззявливал беззубый рот провал окна, топорщились в стороны каменистые осколки.

«Нет, не могу. Не хочу туда».

«Должна. Попытайся. Всего один прыжок, и тест сдан!»

Чахлые кусты в том месте засохли, наверное, лет двести назад. Ни жизни, ни света, сплошная серость и уныние.

«Не могу!»

«Делай!»

«Не пойду! Оттуда веет чем-то нехорошим!»

«Дрейку нет до этого дела. Он не засчитает отрицательный результат».

Отчаяние нарастало.

Безглазо смотрели в пустое небо валуны.

Я попыталась представить, что перемещаюсь туда, но из желудка тут же поднялась тошнотворная волна.

«Не могу…. Не могу…. Не могу….»

«Тебя никто не спрашивает! Прыгай!»

Я едва не взвыла от бессилия.

«КАК прыгнуть туда, где тебе совсем не хочется быть?!»

«А ты представь, что забыла там свою любимую машинку! — вдруг предложил в ответ образ мальчика в красной куртке, с наклеенной на карман иллюстрацией из мультика „Тачки“. — А если забыла, то обязательно вернешься, чтобы забрать….»

От неожиданности я резко втянула воздух. Что это — подсказка из подсознания? Помощь свыше? Уж точно подобные слова не смог бы воспроизвести пятилетний ребенок. С другой стороны, какая разница кому принадлежит голос, если он подсказывает верные слова?

Черно-белая фотография вдруг перестала казаться такой уж зловещей. Ветер трепал ее уголки, норовил и так, и эдак согнуть тонкую бумагу.

А если действительно предположить, что там лежит нечто ценное? Что за этой обшарпанной стеной, за этой рухлядью из щербатых камней лежит, например, украденный мамин паспорт. Неужели бы я тогда не прыгнула? Или бабушкины таблетки, без которых ей не прожить и дня? Прыгнула бы?

«Конечно, прыгнула бы», — ответ прозвучал хоть и с отвращением, но решительно.

Остатки сомнений ушли с очередным резким порывом. Нетерпеливое шуршание куртки Дрейка я слушала уже с закрытыми глазами. Мне стало не до него. Наливались цветом камни, делались плотными и настоящими, расправляли рядом когтистые пальцы кусты, материализовалась из ниоткуда обрушенная стена, становилась объемной, громоздкой, пугающе большой.

Дышать было трудно. Я открыла глаза.

С минуту осматривалась по сторонам, не имея сил сделать и шагу. Это было странное место, не просто заброшенное, а застывшее, будто простоявшее в таком виде тысячелетия. Неба не было, был ровный потолок — однотонный и блеклый, слишком ровный, чтобы быть созданным природой. Воздух не пах и не двигался, ни единое шевеление или хруст не нарушало давний сон уснувшего, умершего плато. Здесь не могло быть жизни по определению, как не могло быть ни света, ни времени.

«Неживое. Это все неживое», — пронеслась одинокая мысль, из-за неестественной тишины показавшаяся слишком громкой даже для мне самой.

Что здесь, черт возьми, случилось, чтобы вот так? Это не последствия ядерной войны и не внезапный людской уход — людей здесь никогда не было, просто не существовало с самого начала. Я не предполагала, знала это.

«Будто пронеслись Лангольеры….»

От неосторожного движения соскользнул под каблуком камень, съехал набок и затих, найдя устойчивое положение. Звук этот тут же поглотила тишина — жадная и голодная, казалось, она питалась и моими выдохами, хрипловатым шумом, испускаемым корчащимися от пыли легкими.

Конверт….

Найти этот чертов конверт и назад. Мальчику Никите снова спасибо, но попадать сюда не хотелось, теперь становилось очевидным почему.

«Будь у меня любимая машинка, я бы плюнула на нее в ту же секунду….»

Но Никита пропал, забылся, стал таким же далеким, как и его серьезный детский голос.

«Интересно, из какой квартиры этот мальчик?»

Вяло текли секунды. Бытовые мысли помогали сознанию не угаснуть, не поддаться, как сделало остальное окружение, забытью. Казалось, плотный воздух сопротивляется движению, как это подчас бывает во сне: хочешь бежать, а будто залипаешь в разлитом невидимом меду.

Вперед, скорее…. Что-то с этим местом не так.

Загрохотали под ногами, соскальзывая, шаткие камни. Я пробиралась по ним с осторожностью канатоходца — одно неверное движение и дело кончится вывихнутой лодыжкой или сломанной ногой. Осмотр выявил и другие разрушенные здания справа, позади, но стояли они далеко, кроме силуэтов неровно торчащих зубцов на фоне неестественно ровного неба ничего не разглядеть.

Наступая на особо неустойчивые участки, приходилось помогать себе ладонями. Вскоре они стали пыльными и царапанными об острые края. Валуны кусались, норовили осыпаться или обкрошиться в самый неподходящий момент, будто завидовали тому, что в ком-то еще теплилась жизнь.

Стена медленно приближалась. Находилась она недалеко, метрах в тридцати, но поход до нее растянулся, как мне казалось, на несколько часов. Я кашляла, прикрывала рот тыльной стороной ладони, но пыль все равно лезла в нос, в уши, за воротник.

Через какое-то время рука схватилась за ближайший выступ воздвигнутой непонятно когда и кем крепости. А, может, это просто был жилой дом? Еще несколько шагов, и показалась наконец обратная ее сторона — не менее обшарпанная серая изнанка. Там, в глубине оконного проема, лежал белесый прямоугольный предмет.

Двигаясь быстро, но не теряя осторожности, я добралась до подоконника. Сюда действительно кто-то забросил запечатанный конверт — письмо, если бы не я, никогда не нашедшее адресата.

Я схватила бумагу, успевшую покрыться толстым ровным, будто пеплом, слоем тяжелой пыли. Закрыла глаза, закашлялась и, вложив самое что ни на есть желание, рванула обратно.

Впервые за все время нашего недолгого знакомства глаза его горели торжеством. Настоящим, непритворным.

— Вот теперь я по-настоящему впечатлен.

Я слушала голос Дрейка подавленно, без эмоций, радуясь одному тому, что сумела выбраться из мертвой зоны и наконец вдохнуть свежий чуть влажный воздух, от которого не першило в горле и не хотелось надрывно, будто целиком выворачиваясь наизнанку, кашлять. Конверт весь в хаотичных отпечатках пальцев лежал на столе, безразличный к тому, что сумел сменить место жительства. Белая парадная кофта покрылась всеми оттенками грязно-серой гаммы, ладони саднили, один каблук пошатывался.

— Умение переносить с собой вещи — это сложное умение, но оно далось тебе, я этому рад. Но по-настоящему я доволен тем, что ты проявила способность мотивировать себя в сложных условиях. Каждый может пойти туда, где ему нравится, но не каждый может справиться с ситуацией, когда возникает словосочетание «не хочу». Именно эта особенность показала мне то, что я хотел увидеть. Поздравляю, тест завершен, ты удачно его прошла.

Я медленно перевела взгляд на Дрейка, на его торжествующее лицо.

— Что это за место? Почему там все мертвое?

Начальник усмехнулся.

— Это закрытый Уровень. Он когда-нибудь превратиться во что-то другое, но пока там пустота, — последнее слово он выделил особенной интонацией. — Там сложно находиться, но еще сложнее попасть. Если сделала это, значит, справишься и с остальным.

Я отвернулась и стала смотреть на верхушки деревьев и крыш, видимых с балкона. Как хорошо, что вокруг гуляет ветер — сухой, моросящий, холодный…. любой. И этот ветер не выглядит искусственным, а если и так, то кто-то создал хорошую подделку, дышащую реализмом. И хорошо, что вокруг есть жизнь. В каждой клетке, в каждом листочке, в каждой травинке. И как же плохо, когда ее нет…..

— А вот теперь можно пить чай. Сбегаешь за вторым, или попьем хороший местный?

Дрейк подкинул на ладони пакетик «принцессы Нури» и улыбнулся.

И эта улыбка вдохнула в меня недостающую, оставленную в пустых землях жизнь.

Глава 8

I tell you it`s so amazing

My view of life has changed a lot

Let me tell you it`s so amazing

This world is a delightful spot!

DJ Bobo «AmazingLife»

Если бы можно создать личный ТОП-10 (или даже топ «30», «50» или «100» — все зависит лишь от удачливости составителя) из самых счастливых дней жизни, то этот определенно занял бы первую позицию в моем. И темными вечерами, сидя дряхлой бабкой у камина, я бы рассказывала внукам и правнукам, какую замечательную жизнь вела по молодости, опираясь на воспоминания о текущем, сегодняшнем дне, наполненным волнительными и, как на подбор, лишь замечательными событиями.

И пусть я почти час провела в лаборатории, где надо мной колдовали неясные по профилю специалисты в халатах, проверяя функции и рефлексы организма, а позже встраивая в плечо микроскопический электронный чип, а потом еще какое-то время бродила по коридорам за незнакомым мужчиной, выделенным Дрейком для моего сопровождения, в фотолабораторию, где вместо того, чтобы единожды пыхнуть вспышкой в глаза, мои формы и окружности в точности обвели лучом 3D сканера, радужное настроение от этого нисколько не угасало. Наоборот. Суета и суматоха означала одно — меня приняли в мир Уровней. Полноценным гражданином!

И пусть я грязная, как свинтус, пусть прихрамываю на одну ногу, зато я теперь «своя», а это дорогого стоит.

Счастливая улыбка освещала мою пыльную физиономию в темных коридорах ярче полуденного солнца.

Немного позже удалось переодеться и умыться. Перед тем, как ехать в кафе на официальное «чаепитие», я выпросила у Начальника пять минут, прыгнула домой и сменила грязную одежду на чистую, крякнув, что при таких темпах порчи вещей шкафы рискуют опустеть за две недели.

Ответом мне была темнота за окном, немного саднящее плечо и едва слышное посапывание родственников из родительской спальни. Часы на столе показывали — 7:05.

«Надо же! Полноценный гражданин другого мира! А они все спят и не знают….»

Я счастливо хохотнула, скинула пыльную белую кофту и принялась натягивать темную водолазку с цветными квадратами на груди и спине (если опять лезть в грязь, так хоть будет не так заметно). Изувеченные ботинки отправились под кровать, а из стенного шкафа появились запасные, прошлогодние — не такие стильные, но вполне еще пригодные для прогулок по сухим и мокрым тротуарам.

Завершился марафет спешным оттиранием пыли со щек и расчесыванием, после чего мой вид стал вполне благопристойным.

Теперь назад!

Он шел к машине, а серебристая куртка и штаны на глазах менялись на синие джинсы и черный пуловер. Секунда, и будто так всегда и было: никакой шуршащей ткани, никаких отблесков и складок. Посмотришь на этого Гудвина — Великого и Ужасного — и ни за что не признаешь в нем начальника таинственной и могущественной организации. Да и машина стала другой, без белой полосы на боку — обычный темно-серый седан, и не отличишь по виду от множества похожих на дорогах.

Я старалась не отставать от быстро идущего Дрейка, внешность которого теперь чем-то напоминала ковбоя Мальборо.

— А я могу вам задавать вопросы? Я ведь прошла тест.

Он обернулся через плечо.

— Ты даже можешь называть меня на «ты».

— Хорошо…. — несколько мгновений я переваривала новую информацию, и так, и эдак перекатывая на языке слово «ты». Это казалось непривычным, но приятным до мурашек в спине, и лучше прочих документов подтверждало мой новый статус.

— А зачем представителям Комиссии такая форма, если за пределами здания…..

Я оглянулась, чтобы указать на многоэтажный дом, занявший под себя многие акры земли, и уже вытянула в том направлении руку, но вдруг резко замолчала и остановилась, потому что к величайшему удивлению никакого дома не увидела. Была рощица, огражденная заборчиком, в ней гулял порывистый ветер, ходили по улице люди, не обращая никакого внимания на лесок. Немногочисленные, но все-таки. Неужели никто из них не заметил только что стоящего здесь высокого сооружения, а потом и его исчезновения?

Дрейк бросил на меня короткий ироничный взгляд — такими награждают старшие браться «наивных» младших сестер, не желающих понимать элементарных вещей, — и вставил ключ в дверной замок.

— Это здание видят только те, кому положено его видеть. Остальные не подозревают о его существовании, постоянно используя другие дороги, чтобы обходить стороной.

— А если кто через лесок пойдет?

Он покачал головой.

— Не пойдет. Поверь мне, ни у одного человека даже такого желания не возникнет.

Я поверила. Уже достаточно увидела странностей и необъяснимых вещей, не говоря уже про очевидную силу местных правоохранительных органов, спокойно меняющую собственную робот-Вертерную форму на модную мужскую одежду. Или она только у Дрейка становилась модной? (а плавки под ней тоже менялись?)

Быстренько пристыдив себя — мысленно дернув за поводок не в меру разыгравшегося щенка, — я вернулась к тому, о чем действительно хотела спросить.

— Почему же все-таки такая форма?

Начальник к тому времени уже сел в машину. Я поспешила занять свое место рядом с ним, скользнула в пахнущий парфюмом и кожей салон и захлопнула дверцу.

Он ответил уже после того, как автомобиль остановился у ближайшего светофора на перекрестке.

— Ты мало знаешь о том, что такое Комиссия, и будешь мало знать об этом, даже проработав с ней бок обок десятки лет. Из здания, месторасположение которого постоянно меняется, ведется контроль за этим и за всеми другими городами этого мира; ведется на таком дотошном уровне, что мы получаем информацию не только о том, чем занят каждый индивид в данную секунду, но и в каком он физическом и психологическом состоянии. Из этого же здания регулируются и вносятся все требуемые изменения на далекие и близкие дистанции. Ты представляешь, какое количество энергии скапливается в таком месте?

— Наверное, нет.

Он кивнул.

— Энергия в больших объемах всегда влияет на близлежащие объекты, в том числе на физические тела. Чтобы предотвратить ненужное воздействие, используется специальная ткань-отражатель.

Машину тронулась и разогналась на свободной в этот час дороге. Я рассеянно смотрела в сторону, думая о том, что же это за «ненужное воздействие» и в чем оно выражается? На ум приходили люди в защитных костюмах, находящиеся неподалеку от ядерного реактора — неприятная ассоциация.

— Тогда вам, наверное, нужны и шлемы.

— Нет, хватает существующей униформы.

Поежившись от мысли о том, что не далее как сегодня сама провела в опасном для здоровья здании несколько часов, я мрачно спросила:

— А серебристые халатики для посетителей у вас не предусмотрены?

Дрейк улыбнулся краешками губ.

— За несколько часов никто не может пострадать. Если дольше пары недель, тогда можно начинать думать о «халатиках». Заказать тебе один? На случай, если вдруг решишь пожить у нас….

— Нет уж, спасибо, — быстро ответила я. — Как-нибудь обойдусь.

То ли как дань обещанию, то ли сей напиток действительно был любим Дрейком, но на столе исходили ароматным паром две большие чашки золотисто-коричневого чая. Добавка теплилась в керамическом чайнике — пузатом и декоративном, с искусно вылепленными на крышке ягодами. Мы расположились за одним из столиков у окна в дальнем конце зала роскошной кофейни.

Дрейк вот уже несколько минут говорил с кем-то по телефону (он вообще часто это делал), а я украдкой рассматривала его императорский, повернутый к окну профиль, слушала короткие ответы и думала на самые отвлеченные темы. Например, о том, в каком кармане при изменении фасона одежды остается телефон и должен ли тот карман быть всегда на одном и том же месте? А еще о том, что в кофейнях я не была, наверное, с тех пор, как полтора года назад рассталась со своим бывшим парнем и его компанией, которая любила заседать во всякого рода пиццериях и кафе, чтобы почесать языками. Чаще всего ни о чем. По тем посиделкам я, как ни странно, никогда не скучала, а вот по кофейням…. Но не ходить же в одиночестве? Почему-то люди, одиноко жующие кусок торта и пытающиеся прикидываться занятыми чтением местной рекламной газетки, всегда казались мне жалкими.

Поэтому визит в это место стал приятной неожиданностью, я-то думала, что выражение «попить чаю» — просто словесный оборот для обозначения «празднования успешного завершения какого-либо дела», ан нет, действительно сидим в кафе и действительно пьем чай. А уж лучшего общества на данный момент было трудно желать. Дрейк, может, и не был «красивым» мужчиной в общепринятом смысле этого слова, но видным и статным он точно был, а уж его манерам позавидовал бы сам господин президент. Вот только разобраться бы еще со сложным характером сидящего напротив, а то хитросплетение его слов, интонаций и взглядов — сплошной пазл без ключа и подсказки на обратной стороне.

Словно в подтверждение моих мыслей Дрейк закончил разговор и посмотрел на меня.

— Приступим?

Он переложил лежащую рядом с ним на сиденье плотную матовую папку на стол и спросил.

— Скажи, осознаешь ли ты, что, будучи моей ученицей, ты обязана беспрекословно подчиняться приказам, в точности выполнять данные тебе указания и вкладывать столько сил, сколько потребуется для достижения результатов?

Я кивнула.

— Я не терплю лени, своеволия в том виде, в каком оно приносит вред, отлыниваний и оправданий неудачам. Это ясно?

Ладони липли к обивке седушки.

— Ясно.

— За невыполнение обязанностей ты, как и любой другой человек на Уровне, будешь нести полную ответственность, несмотря на положение рекрута Комиссии. Другими словами, поблажек или разрешения на нарушения законов тебе этот статус не дает. Мы с этим разобрались?

— Я на другое и не рассчитывала.

— Хорошо.

Взгляд серо-голубых глаз обратился к папке; качнулся от движения плечами маленький замок-собачка на пуловере. На столе одна за другой начали появляться вещи. Первым был запаянный в пластик прямоугольник с фотографией.

— Это твое удостоверение личности, разрешающее тебе находится на уровнях с первого по двадцать пятый включительно….

Видя мои загоревшиеся интересом глаза, Дрейк пояснил:

— Обо всех своих планах по перемещению куда бы то ни было в этом мире, прежде чем переходить к действиям, я настоятельно советую сначала сообщать мне.

Удостоверив начальника, что так оно и будет, я взяла в руки свой новый «паспорт» и вгляделась в текст и фотографию. При повороте карточки на свету возникала голографическая надпись, состоящая из неизвестных мне символов, сам пластик был оттеснен печатью Комиссии, фотография казалась объемной — красиво!

— Фотография всегда будет отражать текущее физическое состояние владельца. То есть если ты сбросишь или наберешь вес, перекрасишь волосы или сделаешь стрижку, фотография изменится вслед за твоей внешностью.

— Ух, ты! — только и выдохнула я.

Не обращая внимания на мои восторги, Дрейк деловито перешел к следующему пункту.

— Обычно идентификатор личности включает в себя и медицинскую страховку, соответствующую уровню и городу проживания. В твоем же случае покрытие будет полным, независимо от места нахождения, без привязки к уровню. Это уже подарок статуса.

Не успела я сказать спасибо, как на столе уже появилось еще одно удостоверение.

— Это твой пропуск на территорию здания Комиссии….

(«В реактор» — успела мелькнуть мысль).

…. — он является твоим рабочим документом и удостоверением. Им же, на случай утери этого, служит и чип. Далее. Банковские счета и карты уже заведены, но активированы будут в течение нескольких следующих часов. Поэтому на руки я выдаю тебе аванс в размере тысячи долларов, остальная зарплата поступит прямиком на счет.

Я смущенно спросила.

— А какая у меня зарплата?

— Пока ты находишься в статусе обучаемого — это пятнадцать тысяч, после того, как станешь полноценным работником, сумма удвоится.

«Пятнадцать тысяч местных денег! Много это или мало?» — от названной суммы, даже при отсутствии точных данных, приятно мутило. Чувствовалось, что Комиссия не скупилась на содержание «ценных» кадров, одним из которых я могла стать в будущем. Теперь стараться действительно хотелось изо всех сил. На такую сумму наверняка можно было снять в Нордейле жилье и неплохо питаться. Плюс на мелкие расходы, на проезд, если понадобится….

И если происходящее до этого вызывало у меня равномерную эйфорию, то следующая фраза, сказанная Дрейком, начисто вышибла память о том, как дышать, говорить и правильно выражать эмоции.

— Тем, кого Комиссия берет на обучение, так же предоставляется в частную собственность транспортное средство и место для проживания.

Передо мной на стол лег толстый цветной каталог с фотографиями интерьеров и экстерьеров домов.

— Выбери любой понравившийся. Все они находятся в хорошем районе и меблированы. Конечно, если захочешь что-то изменить, это уже будет зависеть от тебя, но, думаю, здесь достаточно вариантов на любой, даже очень притязательный вкус.

Чувствуя себя человеком, которому только что сообщили о выигрыше в лотерею, я молча смотрела на альбом, не решаясь поверить в удачу. По щекам моим растекались жаркие пятна, в горле застрял комок.

Дрейк подлил себе чаю и положил на стол надрывающийся от вибраций мобильник.

— После того, как закончишь, поедем в салон — выберешь себе машину. Надеюсь, у тебя есть права? Думаю, правила на дорогах здесь схожие….

* * *

Я лежала на мягком светлом покрывале двуспальной кровати, уподобившись морской звезде — руки и ноги в стороны. Над головой люстра, напоминающая экзотический цветок, а вокруг десятки квадратных метров вмещающих в себя четыре спальни, просторную кухню и столовую, светлую гостиную, две ванных комнаты, библиотеку, бильярдную и даже домашний кинотеатр. Гардеробные, кладовые, веранды и балконы, пахнущий лаком паркет, изображающие волны и сады картины, ласкающие ворсом ковры, отороченные перилами лестницы — это все мое! Это мой новый дом.

Период носящегося взад-вперед и хохочущего существа прошел, теперь хотелось просто лежать и наслаждаться. То существо, в которое я превратилась на предыдущие полтора часа, потрогало и ощупало каждую мелочь, провело пальцами по деревянным и сияющим хромом поверхностям, выдвинуло все, что было способно выдвигаться, и открыло все, что было способно открываться. Пронеслось по лестницам, пересидело на каждом плетеном стуле на балконе второго этажа, поплескало горячей и холодной водой в раковинах и ванных комнатах и даже один раз смыло воду в унитазе. Потом прохлопало дверцами шкафчиков и двух холодильников на кухне, вдоволь повертело колесики сенсорных осветителей комнат, подергало витые шнурочки прикроватных ламп, с визгом повалялось на диване в гостиной, на несколько секунд растеклось в кожаном кресле кинозала, перегремело всеми кастрюльками и столовыми приборами, после чего наконец устало и рухнуло на кровать.

Хорошо-то как! Это не дом, это целый дворец, где каждая мелочь принадлежит мне. И плевать, что в другом мире и что все это еще придется отработать — силы есть, желание тоже, остальное придет. Зато текущая минута — м-м-м-м — она стоила полжизни! Почувствовать себя царем горы, раскидать золото в копях Соломона, пролететь над миром в сверкающей короне королевы, побыть в рядах тех, кто имеет …. Потом хоть трава не расти, а сейчас можно наслаждаться.

— Документы на дом ты получишь сразу же, как сделаешь выбор. У тебя есть право его продать, обменять, сдать в аренду — в общем, все, что может делать хозяин со своей собственностью…. — вещал Дрейк в кафе.

И бумаги действительно лежали рядом на постели — заверенные и подписанные мной и господином Начальником. И ладно бы этим закончилось. Но был и второй хит сезона — моя маленькая «Нова» (машинка-кроха, напоминающая «Suzuki Alto»), темно-розовая конфетка, стоящая в гараже, чистая и сверкающая. Я влюбилась в нее с первого взгляда, как шестилетка в куклу барби.

Начальник мой выбор не прокомментировал, на откровенно «женский» автомобиль гримас не состроил, лишь деловито кивнул продавцу салона, и тот сноровисто выписал соответствующие документы.

Рука автоматически потянулась к подушке — звякнул брелок, перед глазами повис ключ с буквой «N» и логотипом. Каким правильным решением было сдать на права год назад! Ведь как знала, что пригодиться. А мама все причитала: «Да, куда тебе, Дина, столько денег за автошколу, ведь даже вместе не накопим на подержанную машину….» А вышло вон как, не подержанная, а сразу новая. Разве что маме не покажешь…. Бабушке, наверное, она бы тоже понравилась.

Жаль, конечно, но что поделать…. Все равно не покажешь и не похвалишься.

Побарахтавшись на постели еще какое-то время, я поднялась и принялась составлять в уме план.

На отдых и ознакомление с окрестностями у меня два дня. Походить по округе, отыскать ближайшие продовольственные магазины, почитать правила дорожного движения и попрактиковаться в вождении «конфетки» — вот первостепенные задачи. Уже потом докупить недостающей мелочевки в дом и сходить обратно в свой мир — отработать в офисе денек, накормить Михайло.

Мои опасения по поводу ограничений на «походы» домой не оправдались: Дрейк отнесся к ним с пониманием. Мол, да, конечно, будем делать просто: я рассказываю новую тему, ты практикуешь ее, закрепляешь материал, сдаешь его и свободна. Как только в твоем плече завибрирует чип (он сработает и в твоем мире), значит, у тебя примерно час до нового занятия. Все ясно? Отлично.

Такой подход к делу меня вполне устраивал — он давал возможность провести время и там, и здесь. Понимающий все-таки достался начальник. Хоть и строгий. Главное теперь с результатами учебы не подвести.

Перед тем как выйти на улицу, я какое-то время побродила по новому жилищу — красивому, стильному и одновременно уютному, размышляя на не единожды ранее обмусоленную тему — появилось свое жилье, можно завести кота. Мишу, конечно же.

Витиеватые часы с маятником, стоящие на каминной полке в зале, деликатно пробили шесть часов. Я автоматически сверилась с наручными — 7.05. Другого и не ожидалось. Я села в кресло и задумалась.

Раньше логика была простой: есть дом, есть Миша.

А если дом в другом мире? Как отразится «прыжок» с живым объектом в руках? А если в силу каких-то причин кот потеряется в пространстве? Нет, такой судьбы я для него не хотела, недостаточно, что ли, он натерпелся в прошлом, чтобы в конце концов раствориться в нигде?

Пальцы перебирали длинный пушистый ворс накидки; в высокие окна заглядывало закатное солнце, простилая длинные оранжевые блики по кофейному столику и дальней стене, живописно подсвечивая рамки картин.

Придется узнать у Дрейка, куда исчезают потерянные вещи и как работать с живыми существами. Любыми путями, хитрыми и обходными, выведать у него эту важную тайну. И тогда Миша, наконец-то, будет жить в доме с любящей хозяйкой, питаться лучшей кошачьей едой и спать не на холодной земле, а на перинах.

Заслужил кот. Давно заслужил…..

С такими нехитрыми мыслями я поднялась наверх, взяла ключи от дома, засунула кредитку и телефон в карман джинсов (сумочке еще только предстояло появиться) и развернулась, чтобы выйти. Потом кое-что вспомнила, вернулась к кровати, с некоторым сожалением расстегнула браслет застывших часов — бабушкин подарок, — аккуратно положила их на тумбу, а на запястье защелкнула новые, выданные Дрейком. На них было два циферблата: один показывал «домашнее» время, а другой время мира Уровней. Удобно. И даже красиво.

А бабушка поймет обновку, сама давно говорила, что те давно сносились и устарели. Я с сожалением посмотрела на потрескавшийся розовый браслет, погладила его пальцем и вышла из комнаты.

Пора отправляться на первую прогулку для ознакомления с теперь уже моим Нордейлом.

* * *

Я сидела в полумраке кухни, глядя в темное окно.

Горел на столе торшер, высвечивая ровный круг на скатерти, иногда просыпался и вздрагивал холодильник, капала в раковину вода. В спальне все так же похрапывали и посапывали. 7:06.

Какой сюрреализм. Будто и не было целого дня и половины ночи, проведенных в Нордейле. Утренний тест теперь казался далеким, как прошлогодний снег, Дрейк тоже сделался призрачным и неплотным…. Иллюзия. Машина, дом, поход по магазинам, растянувшийся почти на три часа. Это все было или не было?

7:07.

На руке золотился браслет новых часов.

Вернувшись домой (там), я долго разгребала кучу пакетов, раскладывала по местам новые вещи: мыльницы, полотенца, зубные щетки, расчески, косметику…. Много в этот раз не стала брать, только набор для «леди», чтобы было чем припудрить нос и подкрасить глаза, если возникнет такая необходимость. Не удержавшись, накупила местных конфет на пробу и пару коробок замороженной пиццы на случай голода.

Разобрав купленное, я с полчаса покаталась на машине, все больше по своему району, чтобы не потеряться. Хоть GPS и был встроен в приборную панель, как им пользоваться пока оставалось тайной за семью печатями. Надо читать инструкцию. Нова оказалась на редкость тихой и юркой машинкой. Сидеть за рулем такой удобной крохи — сплошная радость. Пальцы до сих пор помнили прикосновение к обивке салона и ткани сидений.

7:08.

Простучали чьи-то каблуки за окном.

Потом я смотрела огромный плазменный телевизор. Щелкали каналы: фильм, развлекательное шоу, новости, какой-то концерт…. Опустела наполовину вазочка с конфетами, незаметно сморил сон. Проспала я часа два, перебралась в спальню на втором этаже, поспала еще….

Проснулась уже в четыре утра по местному времени, а дальше все, будто спички в глазах. Прыгнула домой, а там «7:05» того же дня.

Я покачала головой. Сюрреализм. Надо просто привыкнуть.

Заскрипела родительская кровать — кто-то перевернулся во сне. Прошелся по облетевшим березам за окном ветер, колыхнулись в свете подъездного фонаря листья.

До работы еще два часа…. Как скучно. И чем я раньше вообще дома занималась?

Наручные часы сообщали, что в Нордейле 4:06 утра.

На мою сияющую физиономию косились с подозрением.

Работа двигалась бодро, переводы лились из меня, как вода из фонтанов в Риме. Чесалось плечо. Кружки с чаем сменяли одна другую, вкусно хрустело во рту печенье.

Уже к обеду была выполнена дневная норма, впрочем афишировать сей факт я не торопилась, а занялась приятным сердцу делом — пересчетом моей иномирской зарплаты на местные деньги. Сколько ж это было бы в рублях? Вчерашний (сегодняшний? А ну эти формулировки в баню!) поход по магазинам прибавил представления о местных ценах, теперь можно было заниматься конвертацией.

Созданная таблица в Excel начала быстро заполняться данными. Шевелились губы, воодушевленно порхали по клавиатуре пальцы. Так…. продукты питания, косметика, бытовая утварь….

Через пятнадцать минут я взирала на результат на экране монитора с удивленным лицом. Получалось, что Нордейловский «доллар» по ценности был приблизительно равен местному «евро». И если перевести сумму в пятнадцать тысяч по курсу, то моя месячная зарплата равнялась примерно шестистам тридцати тысячам рублей.

Я поперхнулась чаем.

— Печенька не в то горло попала? — раздался от стола у стены язвительный голос Татьяны.

— Иди в зад, — беззлобно ответила я.

Ленка прыснула со смеху, Валентина Юрьевна укоризненно покачала головой.

* * *

Комната для обучения была небольшой и, если не считать квадратного стола с дырой посередине, нескольких стульев и доски, совершенно пустой. Лысые деревянные стены — ни портретов, ни изречений, ничего. Два окна, завешанные жалюзи блокировали доносящиеся с улицы звуки. Скукота. Хоть бы ручку с листочком, чтобы как в школе, но Дрейк лишь отрицательно покачал головой.

Я дожидалась его в пустом классе, чувствуя себя вернувшимся в прошлое подростком. Не хватало только гомона соседей, стука линейкой по столу и нудных задач по геометрии.

К тому времени, когда в плече зазудел чип, я была уже в Нордейле, в своей новой библиотеке, разглядывая доставшуюся вместе с домом книжную коллекцию, где все имена на корешках были сплошь незнакомые. Как раз начала читать что-то похожее на местный любовный роман, где в главной роли была женщина воин, решившая, что ей надоело жить…. Очень драматичное начало.

Зудящий чип означал, что до начала занятия ровно час. Приведя себя в порядок, я не стала терять времени: прыгнула сразу на знакомую улицу, где здание Комиссии прикидывалось рощицей, и зашагала к проходной. Удостоверение, идентификатор личности, пудреница, ручки и карандаши лежали в новой сумочке, моей недавно приобретенной в воскресный шопинг гордости.

Дрейк встретил меня на первом этаже, покосился на часы, фыркнул что-то про раннее прибытие, после чего проводил в этот класс и оставил в одиночестве. Я не роптала. Хоть сидеть было и скучно, а опаздывать на первое занятие мне казалось дурной приметой.

В Нордейле было 8:36 утра, а мамину квартиру я оставила в сумерках. Второй циферблат показывал застывшие цифры 20:13 предыдущего дня. Не успела я вновь нырнуть в философию по поводу временного абстракционизма, как единственная дверь приоткрылась, и в класс вошел человек, раздраженно огляделся по сторонам и на всякий риторически уточнил:

— И здесь его нет….

Я, отвесив челюсть, смотрела на мужчину. Что это — оживший герой боевика? Черный плащ до пола, белый короткий ежик на макушке, а сзади коса до лопаток, еще и тесьмой повязана. Поверх темной футболки кобура с пистолетами, за которую заткнуты — быть не может! — несколько ножей. И это все при двухметровом росте и косой сажени в плечах.

Когда два ощупавших комнату глаза уставились на меня, я вжалась в спинку стула и всерьез вознамерилась сигануть от греха подальше, если только субъект решит сделать шаг в моем направлении.

— Мне сказали, что Дрейк должен быть здесь. Ты его видела?

Я сглотнула и ткнула пальцем в сторону двери, напоминая себе Никулина в Бриллиантовой руке, когда того спросили: «Папаша, закурить не найдется?»

— Вышел? — уточнил «ежик».

Я кивнула. В этот момент с порога раздался голос Дрейка, окутав меня блаженным чувством защищенности а-ля «Папа дома, вот он сейчас вам всем!»

— В чем дело, Дэйн?

— В четвертом секторе нужна передислокация объектов.

«О чем речь? Про какие сектора?» Я все еще растекалась по стулу медузой от облегчения, что больше не нужно вести диалог с белобрысым Дэйном, напоминающем ожившего злодея из Трансформеров.

Дрейк тем временем ответил:

— Я приду к тебе на Уровень через час. Решим на месте.

— Понял.

Визитер испарился. Увидев, что дверь захлопнулась, а Дрейк подошел к доске и положил на деревянный выступ пачку мела, я подобралась.

— Какими нитратами вы их кормите? Нельзя же такими здоровыми вырастать…. — пробубнила я от переизбытка эмоций.

Начальник коротко взглянул на меня, но ничего не ответил. Лицо его было серьезным, действия сосредоточенными. На стол лег черный плоский мобильник и неизвестного назначения ключи; сам он сел напротив меня на стул, спиной к доске.

— Как выходные? Обустроилась в новом доме, попробовала машину?

Решив, что описать мою эйфорию в двух словах не получится, а времени до вечера мне не дадут, я ограничилась тремя словами: «Все просто замечательно!»

Дрейк кивнул. Сцепил руки в замок и положил их на стол. Крепкие, хорошей формы, ухоженные пальцы.

— Итак, первое занятие будет и вводным, и практическим. Мы немного поговорим о теории, затронем самые фундаментальные темы, такие как энергия, ее накопление и потеря, пропорциональная зависимость силы от психологического состояния и внутренний баланс.

Он откинулся на спинку кресла — подтянутый, собранный, в неизменной серебристой форме, натягивающейся от движения на плечах, постучал ручкой по столу и продолжил:

— Бернарда, от чего, ты думаешь, зависит накопление внутренней энергии?

Я неуверенно пожала плечами.

— От каких-то умений?

— От каких?

— Не знаю.

— Знаешь. И сейчас сама это поймешь.

Дрейк подошел к доске и взял в руки мел.

— Ключ к внутреннему состоянию каждого — это чувства, то есть то, что человек ощущает в ту или иную минуту. Возникшее чувство порождает эмоции — психологическую реакцию на те или иные чувства. Эмоции влияют на решения и впоследствии на физически предпринимаемые действия.

В центре доски появился эллипс, от него вниз по диагонали протянулись две линии. Внизу одной было приписано «Плохие эмоции», внизу другой — «Хорошие эмоции».

Дрейк повернулся и посмотрел на меня.

— Твое внутреннее состояние без эмоций — пруд с абсолютно гладкой зеркальной поверхностью, — он указал пальцем на эллипс. — Чем ровнее поверхность, тем идеальней баланс. И тем больше внутренней силы ты способна использовать. Эмоции, любые эмоции, всегда влияют на баланс, смещая его в одну или другую сторону. Поэтому первой темой мы затронем именно эту — «Контроль над эмоциями». Знания об этом будут нужны тебе каждый день, каждый час, в каждой ситуации. Понятно?

Я слушала его, затаив дыхание. Вот он — ключик. Вот те самые знания, которых не хватало в книгах. Конечно, я кое-что читала и до этого, но мне казалось, что именно стоящий напротив человек наконец разъяснит ускользающие моменты.

— Дрейк, раньше я слышала о том, что хорошие эмоции увеличивают силу.

Он снисходительно улыбнулся.

— Любые эмоции ее расходуют. Но хорошие заставляют чувствовать тебя эйфорию, и теряешь ты гораздо меньше, но все же теряешь. А вот плохие ее высасывают подчистую. Расскажи мне, какие ты знаешь негативные эмоции?

Ну, это считай что мой конек!

— Злость и ее разновидности: раздражение, гнев, ненависть, агрессия, ярость. Потом еще чувство вины, страх, депрессия, жалость.

— Верно. Какие самые распространенные страхи?

Я воодушевилась, перечисляя:

— Болезни, потери, смерти, неразделенной любви, нищеты, потери работы, неудачи, наверное….

Солнце пробивалось сквозь жалюзи, ложась полосами на профиль Дрейка, который теперь стоял у окна, слушая мои ответы. Лучики запутывались в его зачесанных назад волосах, перемещались от мочки уха на щеку и обратно — жалюзи покачивались.

Когда я закончила говорить, он кивнул.

— Представь, что у тебя в день есть пятьсот монет — это твой энергетический запас. Начиная реагировать на что-либо, впуская в себя одну из перечисленных эмоций, ты отдаешь какое-то количеству монет оппоненту. Например, тому, кто тебя разозлил. Или напугал. И чем сильнее ощущаешь что-либо негативное, тем быстрее расходуешь выданный на день резерв. И тогда он не просто не растет, а постепенно даже перестает пополняться до прежнего уровня. И твоя задача не дать утащить у себя ни одной монеты. Кто бы и чем ни пытался вывести тебя из равновесия. Получаться будет не сразу, иногда будет очень сложно сдержаться не столько внешне, сколько внутренне. Как ты понимаешь, натянутая на лицо равнодушная маска на деле не спасает тебя от потери баланса.

Дрейк отошел от окна и вернулся к доске.

— Теперь разберемся по пунктам. Начнем с самого простого. Что случается, когда кто-то намеренно или случайно оскорбляет тебя на улице?

— Я злюсь и раздражаюсь.

— Правильно. А почему так происходит?

Я задумалась. Действительно, а почему?

— Наверное, потому, что если человек оскорбляет, то считает, что я чем-то хуже, «недостойней» его или ее.

Начальник кивнул.

— И это заставляет тебя чувствовать непонятой, непринятой и не любимой индивидуумом или обществом. Повышает критическую оценку себя, понижает уверенность. А происходит так потому, что ты еще не успела взрастить в себе подобные качества, не научилась осознавать свою ценность, не научилась жить в гармонии с тем, кто ты есть и что тебе изначально дано. Каждый, я подчеркиваю, каждый считает, что становится достойным любви лишь тогда, когда начинает соответствовать либо общепринятым, либо чьим-то индивидуальным требованиям. Ты будешь учиться избегать этого.

— А как?

Тема начинала быть болезненной. Вспоминались многие случаи из жизни, из прошлого. Брошенные обидные слова, извечное самобичевание и риторический вопрос «Ну, в чем же я не такая?»

— Понижением значимости чьих-то слов или поступков, которые напрямую не влияют на твою жизнь. Проще говоря, убиранием приоритета «важно», когда какой-то раздражающий фактор вторгается в личную среду, потому что на самом деле не важно, что говорят или думают о тебе другие, важно лишь то, что думаешь о себе ты сам. Именно это знание формирует внутренний мир и устойчивость, огромный запас которой потребуется для продолжения изучения более сложных вещей. Каждая новая тема, каждый вопрос будет требовать от тебя все больших сил, и если ты не научишься эти силы накапливать и сохранять, то не сможешь двигаться дальше.

Хм, звучало неприятно, но, к сожалению, вполне правдиво.

— Поэтому мы будем возвращаться к вопросу об эмоциях постоянно. Так часто, как только потребуется, и тебе, так или иначе, придется постигнуть науку контроля.

— Хорошо, я согласна.

— Одного согласия мало. Придется вложить в это уйму работы, пока не придет первый, самый маленький результат. Но ты ведь будешь стараться?

— Буду, — буркнула я, всем видом показывая, что готова слушать дальше.

— Идем дальше. Для того чтобы понять, как бороться с какой-либо эмоцией, нужно понять, откуда растут ее корни, то есть чем именно она является на деле. Откуда берется любое чувство вины? Из страха. «Я что-то сделал не так…. не то сказал…. не был достаточно хорош… не соответствовал ожиданиям» и так далее. И чувство вины — это всего лишь производная страха, страха того, какие будут последствия за подобные качества или поведение. А злость? Это тоже страх. А раздражение? А ненависть? Если ты копнешь глубже, то поймешь, что практически у любой негативной эмоции есть базовая подоплека в виде страха.

Дрейк со значением посмотрел на меня.

— Вот здесь мы и подошли к очень важному моменту. Что есть страх и как с ним бороться? Если представить, что ты перестанешь постоянно бояться, то и реакции твои станут другими. Изменятся ответы на улицах, уйдет изматывающее бессмысленное раздражение, переоценится внутренний мир, прибавятся силы, чего, мы, собственно, и хотим достичь. Все, здесь абсолютно все взаимосвязано. Невозможно вытянуть одну нитку из клубка — если уж взялся, то распутывай его целиком. Это сложная работа, Бернарда, ты это осознаешь?

— Думаю, да.

Вспомнились горы книг в шкафу и вечное самокопание. Что ж…. Придется позаниматься тем же, но на более глубоком уровне, и теперь не просто абы как, а с положительными результатами. В конце концов это порадует не только Начальника, но и поможет справляться с каждодневными ситуациями.

Он сел напротив, сложил руки на поясе. Цепкий взгляд, настойчивый тон — все это было призвано ввинтить важные данные в непутевую голову ученицы.

— То, что я тебе сейчас скажу, лучше запомнить и выучить. Без бумажек, без записок, высечь сразу в памяти, — взгляд Дрейка сделался тяжелым, а голос серьезным. — Дина, страх — это попытка сознания предположить, как могут развиваться дальнейшие события на основе имеющихся данных. Попытка разума защититься от потенциальных проблем. И выдвигаемые им предположения имеют зачастую не аналитический, а эмоциональный фон, выдавая в огромном проценте случаев неверный результат. И любой, даже самый маленький страх — это твой злейший враг, потому что ничто так не обессиливает, как попытка защититься от того, что еще не произошло и, возможно, никогда не произойдет. Только избавленный от эмоциональных помех разум будет способен делать правильные предположения и принимать верные решения. И с этого момента ты будешь следить за эмоциями, будешь выявлять их первопричины, будешь анализировать собственное поведение — осознанное и неосознанное. И это будет твоим заданием. На сегодня и на все последующее время. Потому что в этом можно совершенствоваться до каких-либо высот, но невозможно достичь предела. Я хочу, чтобы ты держала поверхность внутреннего пруда как можно более гладкой, не производила пустых выбросов и всплесков энергии в пространство, сосредотачивалась на поддержании баланса.

Лекция выжала, как лимон. Разбередила и распотрошила все опилки внутри. Теперь их предстояло пересобрать и переложить заново, но уже с учетом новой информации. Тема были понятны, слова вроде бы тоже, но отчего-то не покидало ощущение, что потрудиться придется до седьмого пота.

«Пока этот внутренний мир изменится…. Пока исчезнут старые страхи и реакции…. А ведь это только начало…. — кряхтела я мысленно. — Но ведь сама хотела учиться, вот и получила первую мозгопромывающую лекцию. А что с места в карьер, так оно, наверное, эффективнее….»

Получив в домашнее задание не только осмысление сказанного, но так же совершение вечерней прогулки по городу на час (кто бы знал, зачем?), я поднялась со стула и взяла в руки сумку.

Дрейк уже с кем-то разговаривал по телефону. Я хотела махнуть рукой на прощание и выйти, но в этот момент он закончил разговор и обратился ко мне:

— Кстати, Бернарда, займись и своим внешним видом, приведи свое тело в форму.

— Что?

От неожиданности я едва не выпустила сумочку из рук. Небрежно сказанные Дрейком слова стрелой пронеслись через мозг, заставив вспыхнуть от смеси стыда, негодования и обиды. Руки беспомощно прошлись по бедрам, будто стараясь их прикрыть, а губы задрожали.

— Если вам не нравится, как я выгляжу (от волнения я начисто забыла, что мы перешли на «ты»)….

— Мне все равно, как ты выглядишь, — холодно и жестко отрезал тот. — Но это принесет положительный результат процессу обучению и напрямую относится к тому, о чем мы только что говорили.

Его глаза сузились, а рот искривила недобрая усмешка.

— Кстати, обида — это тоже негативная реакция на слова, от которой тебе придется избавиться.

— Тьфу! — только и ответила я, после чего пулей вылетела из класса, едва не сбив с ног какого-то очередного гиганта, взращенного похоже на тех же нитратах, что и «ежик».

— Дрейк, что это было? — раздался позади мужской голос.

— Не обращай внимания, Рен. Пойдем в другой кабинет, там будет удобнее говорить.

Тьфу! Я еще раз сплюнула себе под ноги и на всех парах понеслась к выходу, забыв о том, что могла бы сразу переместиться домой.

* * *

Вечерняя прогулка по Нордейлу не принесла ни морального, ни эстетического удовлетворения. Обещанный час я провела на улицах, стараясь не замечать повсеместно жующих, похрустывающих, откусывающих, вгрызающихся в плоть гастрономических изысков ртов. Булки, сэндвичи, пиццы, паниини, жареный картофель в пакетиках, сосиски в тесте, куриные крылышки барбекю — чего только не было в руках идущих навстречу людей. И как я раньше не замечала такого количества проглотов на улицах? Кафе и рестораны огибались мной по широкой дуге, но от них все равно долетал дразнящий ноздри запах, и рот наливался слюной, как затопленный с пробоиной резервуар. Желудок, не получивший с утра ни единой крохи, выводил «буль»-серенады.

А я никак не могла оправиться от брошенных Дрейком слов. Мне, конечно, и раньше говорили, что я не газель, но чтобы вот так прямо и жестко?

Усевшись в сумерках на высокий бордюр, окружавший декоративную клумбу, я смотрела прямо перед собой, не замечая людей. А они ходили мимо, смеялись, группами вываливали из стоящего неподалеку кинотеатра, громогласно обсуждая какой-то просмотренный фильм, кучковались на лавочках. Из дверей тянуло теплом и поп-корном. Неторопливо темнело небо, зажигались фонари. Мимо прошла дама на высоченных шпильках, ведя на поводке собачку «лохматый шарик». Собачка обнюхала что-то у моих ног, чихнула, подняв клубок пыли, и понеслась вслед за статной хозяйкой; я проводила их грустными глазами.

Не ирония ли? Впервые иметь в кармане столько денег и не быть способным их потратить на то, что хочется. А ведь столько раз мечталось, чтобы хоть копейка в кармане завалялась….

Небо окрасилось фиолетовым с одного края и полностью потемнело с другого. Красиво. Оттенки бы порадовали глаз, если бы на душе не было так тяжело.

Что и как теперь есть? Ведь ни диет, ни подходов к этому не знала. Конечно, на столе в гостиной стоял ноутбук, но как-то все не было времени его даже открыть, узнать, есть ли здесь интернет, чем он отличается от нашего. Придется что-то читать. Должны найтись диеты, ведь не у одной меня такая беда….

Две подружки лет восемнадцати на вид, заливаясь смехом, прошествовали мимо бордюра, о чем-то посовещались и свернули к лотку с мороженым, стоявшему на другой стороне улицы.

«Может, мне тоже? Ну, хоть последнее в честь завершения „коровьего“ этапа жизни?»

Перед глазами тут же всплыл Дрейк — жесткого выражения его лица хватило для того, чтобы ноги не понесли через дорогу, а попа намертво приклеилась к парапету.

Я горестно отвернулась.

Хотела учиться, значит, придется терпеть и лишения. Тем более дом, машина, деньги…. Наверное, мороженое, конфеты и пиццы — это не так много в жизни, и, может быть, даже легко переживется…. Может быть.

Я поднялась и побрела домой.

В свете фонарей на щеках предательски блестели влажные дорожки.

— Я не говорил полностью отказаться от еды! — бушевал Дрейк. Если словом «бушевал» можно было описать чуть более напористый тон его голоса, нежели обычно. — С тебя не будет толка, если будешь сидеть передо мной с темными кругами под глазами и валиться от усталости.

Я поморщилась и отвернулась к окну.

К тому времени, когда в плече завибрировал чип, мне едва ли удалось заснуть на пару часов. Желудок терзал, мяукал, истошно вопил, затихал на минуту, а затем снова умолял о еде, в то время как мозг потерял всякий аппетит ко всему, что пахнет, хрустит или тает на языке. Метания и рев внутри утробы продолжались всю ночь, но прочно заблокировавшее рот сознание осталось непреклонным.

— А теперь вместо того, чтобы начинать занятие, я должен тебя кормить!

Я вдруг не выдержала и взорвалась. Бессонная ночь дала о себе знать.

— Не нужно меня кормить! Сами сказали — «корова»! Буду исправляться….

Дрейк на подобную истерическую реакцию отозвался удивленным взглядом.

— Слово «корова» если и звучало, то только у тебя в голове. А сейчас собирайся, пойдем в кафе.

Я попыталась придать своему лицу упрямое выражение, но как только увидела, насколько жестким может стать лицо Начальника, тут же осела.

— Не смей тратить мое время на дурость, — тихо, но отчетливо сказал он. — Встала и пошла за мной. Молча.

Я встала и пошла. Молча.

Стараясь не давиться булкой с повидлом, и это уже после жареных яиц, куска хлеба с маслом и сыром и фруктового салата, я слушала лекцию сидящего напротив Дрейка о здоровом питании.

— Следить за собой не означает отказываться от всего подряд. Но это смена привычек, разумный и осознанный выбор качественных продуктов, вместо всего того, чем ты обычно давишься без раздумий.

В этот момент я действительно подавилась булкой и быстро запила все чаем, чтобы не закашляться. Было невероятно дискомфортно выслушивать нравоучения подобного рода от мужчины, тем более собственного начальника — все равно, что выйти голышом на сцену во время премьеры детского спектакля.

Я отложила недоеденную булку и, набравшись храбрости, в конце концов призналась:

— Я не от желания насолить не ела. Просто…. понимаете….

— Мы, кажется, перешли на «ты», нет?

— Хорошо, — называть Дрейка на «ты» теперь было равносильно тому, чтобы приласкать врага, но я справилась с внутренним сопротивлением. — Понимаешь, я никогда раньше не сидела на диетах, и не знаю, какую еду нужно готовить, чтобы привести себя в форму. Плохо умею считать калории…. Совсем не умею, если честно.

Щеки мои горели от стыда и унижения — ладно бы, подружке или маме признаваться в таком (и то стыд!), а тут ему …. Провалиться под землю — вот чего мне по-настоящему хотелось.

— Хорошо, что сказала, — неожиданно понимающе ответил Дрейк. — После занятий я пришлю к тебе диетолога. Она объяснит и поможет с рационом и деталями.

— Спасибо, — я была признательна за реакцию без язвительности, за то, что тема была на данный момент исчерпана, и за то, что диетологом окажется «она». Уж куда как лучше, чем еще один «он».

— Все, теперь обратно в класс. Время почти десять, а мы еще не начинали.

Я смела со стола крошки, бросила их в тарелку и быстро допила чай.

Это был другой класс, и напоминал он мини-кинозал. Черные бархатные стены, два ряда по пять стульев и большой, свисающий с потолка экран. Дрейк вошел внутрь, указал мне на стулья, а сам плотно прикрыл дверь.

Я села в первом ряду посередине. Откуда-то всплыла неуместная фраза «А теперь будут слайды», едва не заставив хихикнуть. У Дрейка в руках тем временем, появились откуда-то два маленьких серебристых кругляшка, которые он аккуратно наклеил на мои виски.

— Что это?

— Трансмиттеры. Они будут передавать изображения из твоей памяти на экран. Посмотрим, как ты справилась со вчерашним заданием по контролю над негативными эмоциями. Я велел тебе погулять по городу, чтобы увидеть, как ты реагируешь на повседневные ситуации….

— Ой…. — представив, что вчерашний ужасный вечер сейчас во всех подробностях выльется на всеобщее обозрение, мне стало не по себе. А еще и разбор полетов. Неужели эти штуки и вправду вот так просто смогут выудить всю информацию из головы и показать ее на экране?

Оказалось, могут.

Пять минут спустя Дрейк разочарованно качал головой, я сидела, потупившись на темный ковер под ногами. Щеки полыхали. Это было еще хуже, чем голышом на сцене во время детского спектакля, это было, как если бы Господь просветил тебя всемогущим взглядом, и ни единая черная мысль подгнившей сущности не укрылась бы от его луча правосудия. До этого я и не подозревала, что можно так сильно стыдиться саму себя.

— Давай разбирать каждую ситуацию по отдельности. Пока ты не поймешь, насколько это важно и не научишься справляться самостоятельно, я буду делать это вместе с тобой. Процесс, понимаю, неприятный, но если ты хочешь избегать его в будущем, тебе лучше заострять внимание на том, о чем я говорю на уроках.

В голове отчего-то представился образ котенка, которого пытаются научить лакать молоко: подталкивают к миске — котенок упирается, расставив в стороны все четыре лапы, скользят по паркету маленькие коготки.

Противный предательский экран высветил фрагмент воспоминаний из вчерашней прогулки — идущих навстречу людей, жующих еду. В определенный момент кадр застыл, а справа появилась похожая на эквалайзер музыкального плеера шкала. Некоторые деления ее оставались в зеленой зоне, другие в оранжевой, а два или три зашкалили высоко в красную.

— Откуда такая злость, Бернарда? — Дрейк ткнул пальцем в алые столбики. — На людей за то, что они просто едят на улице? Я говорил тебе, что у каждого чувства есть корень — причина, из которой оно растет. А ты здесь даже не пытаешься анализировать, откуда взялось твое раздражение.

— Из того, что они могут жевать, а я теперь нет. И все благодаря вам…. тебе. Вот откуда моя злость, — набычилась я.

— Неверно….

Котенок продолжается упираться, но он слишком мал. Чья-то огромная рука подталкивает его крохотный пушистый зад, когти бессильно пробуксовывают по полу, нос касается блюдца — огромное озеро из молока пугает объемами. Что с ним делать?!

— …. Да будет тебе известно, что практическая любая злость — это злость не на другого человека, а в первую очередь на самого себя. Ты думаешь, что обиделась на мои слова, на самом же деле ты обиделась на то, что они правдивы. На то, что ты уязвима к ним. А уязвима, потому что чувствуешь то же самое, но не даешь себе труда признаться в этом.

Тычок в загривок. Розовый нос окунается в белую жидкость, она забивается в ноздри; котенок фыркает и упирается всеми конечностями.

— А эти люди? Ты думаешь, злишься на них, потому что они едят? Нет, ты злишься на себя за то, что ТЫ этого делать не можешь. За то, что поставила на свое сознание рамки и ограничения, которые теперь давят, как слишком узкая клетка. А в этом случае?….

Экран, как расторопный подхалим, высветил сцену в магазине, куда я заглянула вчера, чтобы купить журнал — жалкая попытка отвлечь сознание от стонущего желудка.

Дрейк снова указал на сделавшуюся красной диаграмму в углу.

— Мужчина, который без очереди пробивается к кассе, вызывает у тебя антипатию. Хочешь знать почему? Потому что в каждом человеке изначально заложено две стороны. Кто-то выпячивает темную, кто-то всеми силами пытается показать только светлую, подавляя в себе довольное естественное для гуманоидов желание к лидерству, грубости, жестким методам поведения и эгоизму. Люди, злящиеся на «пройдох», злятся на то, что в какой-то момент они подавили в себе схожие позывы, наделив их ярлыком «плохо» и «недостойно». Оттого и антипатия: «Почему он может себе это позволить, в то время как я решил, что это „неправильно“?» Вывод прост — я хороший, а он гад. Хочешь знать, как с этим бороться? Перестань считать, что каждый должен разделять твои установки о том, что есть «хорошо» и «плохо», и прими тот факт, что подобные ярлыки будут развешиваться людьми в совершенно разных местах, часто не схожих с твоими. Кому-то быть «грубым» — это быть уверенным в себе, кому-то «лесть» — это умный подход к ситуации, позволяющий проложить дорогу вперед в долгосрочной перспективе, для кого-то бросить мусор мимо урны — это чувство «свободы» от правил, а для тебя все это всего лишь еще один источник раздражения. Потому что они «не такие» как ты, они не выбрали схожие с тобой взгляды.

По ходу повествования челюсть моя опускалась все ниже — с подобной логикой я сталкивалась впервые. По словам Дрейка выходило, что ответственность за проявляемое поведение всегда лежала на мне, а не на действиях кого-либо извне, и что любые негативные эмоции являлись отражением внутреннего несогласия принять отличающихся от меня людей.

Экран убрал магазин и переключил фокус на даму с собачкой, что прошествовала мимо меня, сидящей на бордюре.

— Еще один яркий пример обиды на человека, который выглядит лучше, чем ты, где обида — отражение злости на то, что ты не выглядишь так же хорошо, как и она. Ты никогда не злишься на кого-то, Бернарда. Ты всегда делаешь это на себя.

Молоко на морде, молоко на ушах, одна лапа в миске, тяжелые белые капли стекают с тонких усов…. Противный вкус на языке, в горле, в носу….

— Да как же так! — не выдержала я. — А если злишься, что прямо перед тобой кто-то купил последнее яблоко? Это на себя?

— Да. На то, что он «везунчик», а ты «неудачник». На то, что по какой-то причине судьба не наградила тебя счастливыми совпадениями.

— А если кто-то притворяется «знатоком» и нагло разглагольствует о предмете, в котором нисколько не разбирается, и это раздражает?

— Раздражает то, что при недостатке знаний, человек не отказывает себе в общении и не перестает о себе хорошо думать, в то время как ты себе позволить такого не можешь. Непринятие отличного от твоего подхода.

Я не сдавалась.

— А если твой мужчина прилюдно чавкает в гостях — это тоже злость на себя?

— Конечно, — легко парировал Дрейк. — Злость на то, что в свое время ты НЕ сделала правильный выбор, который бы позволил не стесняться собственного спутника. И на то, что у тебя не хватает смелости в силу каких-то причин изменить свое решение. Ведь других невозможно изменить «под себя», но можно выбрать тех людей, чьи убеждения максимально схожи с твоими собственными.

Крыть было нечем.

Котенок сидел в миске с молоком четырьмя ногами и жалобно обтекал со всех сторон. Пить, впрочем, он так пока и не научился.

— Я неудовлетворен, Бернарда. Ты не приложила никаких усилий по анализу и контролю. Задание для тебя останется тем же и сегодня. Постарайся сделать так, чтобы завтра у нас появился шанс перейти к новому материалу.

Он указал пальцем на серебристые трансмиттеры — я с облегчением отлепила их с кожи и отложила в сторону. Экран погас.

На душе было скверно и грустно. Казалось, меня вывернули наизнанку и не увидели там ничего хорошего или достойного внимания.

Дрейк убрал кругляшки в специальную коробочку, отложил ее на покрытый бархатом выступ в стене и звякнул ключами от кинозала.

— Ты идешь?

Я, глядя в сторону, покачала головой.

— Я могу домой и отсюда. Мне без разницы.

«Уходи, — думалось мне. — Просто иди, чтобы до завтра нам не встречаться».

Позор за себя покрыл внутренности клейстером. Почему экран не отобразил хоть что-нибудь хорошее, что-нибудь, за что бы я получила доброе слово? Почему одни тумаки? Неужели совсем не отыскалось внутри качеств, которые бы стоило похвалить? Наверное, нет.

Я вздохнула.

Только мамы видят в своих чадах красивое и замечательное, все остальные видят то, что есть на самом деле.

Горько и обидно. Конечно же, «на себя» и «за себя».

Когда рядом зашуршала серебристая ткань, я встрепенулась, так как полагала, что Дрейк давно ушел. Но оказалось, он все это время стоял в дверях, наблюдая. А теперь подошел совсем близко и — о, ужас! — сел передо мной на корточки.

От неожиданности я отпрянула и уперлась в спинку стула. Еще одна лекция? Еще один тычок под зад, чтобы котенок захлебнулся в молоке и накрылся миской, как медным тазом?

Но серо-голубые глаза внимательно смотрели в мои, а слова не спешили нарушать повисшую в кинозале тишину. Еще никогда я не видела это императорское лицо так близко: нос с едва заметной «королевской» горбинкой, хорошо очерченные губы — не толстые, но и не карандашная линия, — красивый мужской рот, русые брови, а под ним этот «всевидящий» взгляд, от которого невозможно утаить секреты.

И впервые взгляд не давил. Это настораживало, заставляло теряться, гадать, переживать, волноваться. Что? Что не так? Какой «ценный» совет всплывет на поверхность следующим?

Но текли секунды, глаза смотрели в глаза, а советов все не было. Вместо этого возникло вдруг забытое ощущение из сна: передо мной друг, единственный и самый важный в жизни, тот человек, который многому научит и никогда не предаст, не оставит на произвол судьбы, защитит и обережет. Именно к нему можно прийти глубокой ночью, в любую погоду, именно он основная опора и якорь, которого хочется держаться. Держаться с любовью и гордостью. Слова — ничто. Этот взгляд есть все. Все, что по-настоящему важно, что нужно знать и помнить, несмотря на поверхностную суету.

Эмоции хлынули потоком: доверие, тепло, ищущие касания пальцы, успокоение, гавань….

— Как во сне…. — от избытка чувств голос сделался хриплым, не своим.

А Дрейк улыбнулся. Спокойной, «знающей» улыбкой. И тепло в его глазах закружило голову и перехватило дыхание. Не может быть…. чтобы он мог так смотреть….

Когда за его спиной в серебристой униформе закрылась дверь, я так и сидела на стуле — третьем из пяти, в первом ряду — в полнейшей эйфории по совершенно необъяснимой причине.

Глава 9

За две недели многое изменилось.

Если раньше лекции казались тяжелыми для восприятия, а противный экран, казалось, извлекал из недр моей памяти только самое худшее, то с течением времени нареканий становилось все меньше, Дрейк указывал лишь на ключевые моменты, а многое с удовлетворительным кивком просматривал молча и почти сразу переходил к новым материалам.

Была в этом, помимо вправления мозгов Учителем, и львиная доля моих собственных заслуг: теперь на каждый случай вспыхнувшего раздражения, скользнувшей неприятной мысли или всплывшего не пойми откуда страха приходилось столько кропотливого анализа, что мозг тут же объявлял забастовку и переключался с негатива на хорошее, мол, «отстань, уже тошнит от хирургии», проще подобных моментов вообще не допускать, чтобы потом не «пилили». И следует заметить, что жизнь действительно стала легче, свободней и стократ приятней. Если бы мне довелось заняться столь тщательной проверкой эмоций «на вшивость» лет эдак в пять, то, возможно, к нынешнему моменту, к двадцати шести годам, моя скромная персона обрела уже терпимость и усидчивость самого Будды. Хотя как знать, как знать….

И все же результаты прилагаемых усилий очень радовали — теперь грубиянам доставались лишь царственные кивки и снисходительные улыбки, выскочкам и пройдохам — понимание, а критически оценивающим мою пышную фигуру взглядам — полнейшее равнодушие. Подобные «осмотры» почти не задевали меня не только потому, что для сохранения внутренней «глади пруда» прилагалось большое количество сил, а на холодильнике висела фраза, когда-то изреченная Коко Шанель: «Мне все равно, что вы обо мне думаете. Потому что я вообще о вас не думаю», но и потому, что рядом с этой фразой теперь висело меню, расписанное на неделю вперед и составленное для меня личным тренером-диетологом Кристиной.

Встреча с этой знаменательной личностью состоялась тем же знаменательным днем, когда за завтраком я плакалась Дрейку о своей неспособности считать калории. Уже через час после прихода домой в дверь позвонили, а на пороге объявилась улыбающаяся девушка-блондинка, стройная и миловидная, лет двадцати восьми-тридцати.

На контакт я, признаться, поначалу шла неохотно, но гостья сумела быстро расположить к себе, и после того, как мы разместились в гостиной, где я поведала о проблемах с весом и вредными привычками, она долго и очень подробно излагала мне, что и как нужно и важно менять в устоявшемся образе жизни. Причем, менять, по ее словам, не на время, а насовсем. Слова о том, что на некоторое время придется полностью отказаться от сладкого, мучного, жареного и еще много чего, втыкались в мою сластолюбивую душу подобно дротикам в поролоновый дартс и причиняли едва ли не физические страдания.

— Ну, вы можете радовать себя иногда парой конфет или маленьким кусочком пирожного, но делайте это не часто, — наставлял Кристина, сидя на диване с чашкой кофе в руках. — Отказываться от чего-то полностью глупо — в вас тут же обнаружится противодействующий механизм, который будет из-за лишений заострять внимание только на еде, постоянно отвлекать от других предметов и заставлять в конце концов срываться и набивать желудок всем, до чего вы только сможете дотянуться. Поэтому НИКАКОГО голода. Это очень и очень важно в долгосрочной перспективе!

Примерно с час я наматывала на ус советы и рекомендации. Девушка, проработавшая в области диетологии, как оказалось, более десяти лет, невольно внушала уважение. Клиника, в которой Кристина числилась ведущим специалистом, заслужила великолепную репутацию персональным и доброжелательным подходом к каждому клиенту, и этот именитый подход я всеклеточно прочувствовала на собственной шкуре уже на первых минутах посещения.

Слова Кристины с журчанием вливались в голову и, как ни странно, там же и оставались, вызывая щекочущее чувство — нет, не близкого лишения заветных лакомств, а (вот уж сюрприз) возбуждения и радости от грядущих перемен. Она говорила, показывала собственные «до» и «после» фото, впечатляющие различием изображенным на них двух девушек-блондинок, и, слушая ее, я все больше вдохновлялась на новые победы. Ну и что, что смена питания? Пусть тортов и конфет станет меньше, но, может быть, в первый раз в жизни я смогу купить одежду хотя бы на размер меньше? Ведь это уже праздник. А если на два…. М-м-м-м-м.

Я мечтательно вздыхала и жмурилась.

Проблема обнаружилась тогда, когда из стильного кожаного портфельчика на свет появилось меню, сплошь состоящее из незнакомых ингредиентов. Конечно, там были и знакомые, такие как: мясо, рыба, курица, оливковое масло, куриные яйца, овощи. Но множество других, на первый взгляд знакомых, имели уточняющие приписки и специфические названия. Это касалось зелени, трав, сыров, неизвестных мне фруктов и орехов. Да и названия рыб в мире Уровней удивили полным отличием от привычных. Спасибо хоть говядина была говядиной, а курица — курицей.

Увидев на моем лице замешательство, Кристина, к немалому удивлению, пришла в восторг.

— Дина! Это ведь не проблема. А знаете ли вы, сколько в городе безработных людей? А поваров, ищущих работу? Если позволяют деньги, наймите одного — он будет для вас готовить и оставлять еду в холодильнике, а вы, если загружены работой, будете приходить и обедать или ужинать в любое удобное время, без временных затрат на готовку. И пища будет правильной — хороший повар всегда без труда найдет на рынке нужные ингредиенты, и еще один человек будет пристроен…., а ведь это важно….

Она, кажется, даже смутилась от собственного энтузиазма, в то время как ее слова казались не лишенными смысла. Если мой бюджет позволял (а он, судя по всему, позволял не только повара, но и ежемесячные кругосветные путешествия), то определенно стоило прислушаться. Хотя сама мысль об этом была непривычна (все-таки советские времена оставили неизгладимый след в памяти людей и сформировали жесткие убеждения по поводу труда собственного или чужого), все же думать личном поваре было заманчиво.

Под конец визита на стол лег белый листок со списком сайтов, где можно нанять работников по дому, и визитка самой Кристины (звоните в любое время дня и ночи!). А также с меня было получено заверение сегодня же отправиться в спортивный магазин за одеждой и обувью, потому как с завтрашнего утра мне предстояло ежедневно выдвигаться на утренние пробежки в парк.

Пробежки…. Бр-р-р-р….

Парк по утрам встречал неизменной свежестью, наполненной то розовыми лучами всходившего солнца, то серой пеленой и моросью, а иногда и туманом, в котором, как привидения, по усыпанным листья дорожкам меня обгоняли приверженцы здорового образа жизни. Мужчины и женщины — все как один в наушниках, с тянущимся в карман проводом. Следуя моде бегунов, я принесла из дома старенький плеер, а заодно и мп3 проигрыватель с колонками, который установила в гостиной. Музыка из него периодически сотрясала весь второй этаж — любимые мелодии неизменно благотворно влияли на настроение.

К бегу я привыкала тяжело. Но привыкала. И уже не злилась на начальника за ту прямоту, с которой он сообщил мне о грядущих изменениях. Лицо потихоньку из круглого блина с пухлыми щеками начинало приобретать форму и, чтобы это было не так заметно бабушке, маме или коллегам, приходилось ежедневно проводить какое-то время в своем мире: дома и на работе в офисе.

Именно там, в офисе, в один из дней произошла забавная история, связанная с моими новыми дву-циферблатными часами.

— Бернардина, это ты где такое отхватила? Стильная безделушка! А два циферблата зачем? Следишь за временем в Париже, на который собираешься накопить лет через тридцать?

Высокий насмешливый голос настиг за обедом — я как раз тянула из кружки зеленый чай без сахара и печенья, — королева красоты наконец заметила обновку.

Мило улыбнувшись в ответ, я вспомнила Сену, на берегу которой прохлаждалась всего пару дней назад. Аккордеон, целующиеся парочки, сидящие на бетонном берегу, свесив ноги к воде….

— Разве ты не знаешь, Танечка? — удивленно пропела я. — Это же хит сезона! Обычные часы не в моде, теперь каждый старается достать с двумя, тремя или четырьмя циферблатами. Даже в Космополитене была статья с фотографиями…. кажется, месяца два назад. Там говорилось, что если дама хоть немного модница, ей обязательно стоит обзавестись новинкой. Отстала ты однако от жизни.

Красавица брюнетка побледнела под макияжем. Космополитен она читала исправно, а теперь некрасиво наморщив лоб, размышляла, как смогла пропустить такой важный совет, стоящий ей звания «я-первая-знаю-все-обо-всем». И после тяжелой внутренней борьбы все-таки снизошла до вопроса «низшим» существам:

— И где ты свои достала?

Я, как это часто делали дамы в исторических любовных романах, декоративно взмахнула ручкой и с заранее заготовленным сочувствием поделилась:

— Мама заказала своей подруге в Италии. Аэропочтой доставили, — после чего аккуратно потерла сверкающий браслет салфеткой.

Синицына удалилась в состоянии близком к нокауту, и время до вечера прошло в относительной тишине: без подколок и язвительных шуток.

А уже на следующий день лицо местной модницы сияло победной улыбкой, а тонкое запястье украшали огромные круглые мужские часы с четырьмя циферблатами.

Морпехотные.

Пришлось закашляться, чтобы сдержать смех.

* * *

Женщина была высокой и сухощавой, в длинном белом пиджаке и темной юбке. Темные, почти черные волосы гладко зачесаны назад, лицо вытянутое, но приятное. Глубокие темные глаза смотрели с неуверенностью и опаской, будто ожидая, что из дверей вот-вот вылетит свора злобных собак и кинется на растерзание гостьи.

— Здравствуйте, я Клэр Мэтьюз. Пришла по вашему объявлению…. Вам…. еще требуется повар?

Дальше была целая кипа бумаг: аттестат об окончании кулинарного университета, сертификаты курсов повышения квалификации и рекомендации, рекомендации, рекомендации из ресторанов, о которых я слышала впервые в жизни.

— Два года в роли шеф-повара в «Арбачи», три года ассистентом шеф-повара в «Бениане», ездила обучаться западной кухне на острова Моа….

— Погодите-погодите…. Давайте подойдем к вопросу проще, — я замахала руками. Кухня была залита дневным светом, отчего радостно блестела всеми поверхностями, будто предчувствуя скорое появление в ней хозяйки. — Вы сможете готовить вот это?

Я протянула Клэр меню, составленное Кристиной.

Белая сумочка лежала на столе справа от кипы разложенных по нему бумаг. Темные глаза быстро бегали по строчкам.

— Конечно…. Здесь ничего сложного. Думаю, даже смогу улучшить вкусовые качества….

— Это диетическое меню, нельзя, чтобы оно стало слишком «вкусным».

— Нет-нет! — впервые в затравленных глазах вспыхнул огонек. — Я смогу сделать блюда вкуснее, не увеличивая их калорийности.

Звучало заманчиво. К этому моменту я уже несколько раз самостоятельно поэкспериментировала с салатами и мясом — выходило неизменно постно, сухо, в целом отвратно, так как найти нужные заправки и травы мне удалось найти далеко не все.

— Сколько вы хотите в месяц?

Клэр отложила меню и неуверенно переступила с ноги на ногу. Лучик солнца с любопытством взирал на нее, сидя на пряжке сумочки. В воздухе повисла нерешительность с ноткой отчаяния. Такое случается, когда человек боится попросить слишком много, а следом получить отказ.

— Триста долларов в месяц было бы очень хорошо.

Нервно теребили друг друга дрожащие пальцы.

— Я буду платить вам пятьсот. Вы наняты и можете приступать с завтрашнего дня.

Закрыв дверь за новой поварихой, я полностью погрузилась в обдумывание нового материала, рассказанного этим утром, и уже собралась подняться по лестнице на второй этаж, когда движение за окном привлекло мое внимание. Я сделала шаг назад и отклонилась.

На подъездной дорожке танцевала, размахивая белой сумкой, долговязая Клэр.

* * *

Упругое мускулистое тело подтягивалось на перекладине без устали. Лоснились потом мышцы, сжимались и разжимались бицепсы и трапеции, бугрилась от напряжения широкая спина, пульсировали выступившие на шее вены, но Мак Аллертон, казалось, даже не запыхался. Второй десяток, третий, четвертый, пятый…. Наконец темноволосый мужчина разжал пальцы — коснулись ворсистого пола голые ступни, голова обернулась к высоким окнам тренажерного зала.

Дэйн в этот момент работал с супер тяжелым весом: поскрипывал стальной трос, держащий на конце прямоугольные плиты, готовые в любой момент сорваться, стоило лишь на секунду расслабиться, но Эльконто равномерно выталкивал мощными ногами пластину вверх. Платиновый «ежик» слипся от пота, лицо блестело от влаги и сделалось жестким, выдавая напряжение, конец заплетенной косы свешивался на пол — на паласе, в отличие от хозяина, отдыхала стягивающая косу тесьма с бусинами.

Дэлл — высокий блондин с великолепно развитым торсом, обтирал шею полотенцем. Отхлебнув воды из бутылки, он спросил:

— А кто-нибудь знает, что это за девушка, с которой каждый день возится Дрейк?

Дэйн, вытолкнув вес в последний раз и закрепив его железными болтами, шумно выдохнул и повернулся к другу — косичка дернулась, словно ожившая змейка.

— Я видел ее раз или два. Но тоже не понял, что к чему. Обычная на вид девка…. Ничего так.

Чейзер покачал головой. Красивые губы, окруженные темной щетиной, сложились в усмешку.

— Не так там все просто. Я ее сам к нему привозил и в первый раз в жизни видел, как кто-то исчез прямо из моей машины.

— Да ну? — удивился двухметровый Дэйн. — Прямо взяла и исчезла?

Мак кивнул.

— Растворилась. Она, похоже, «телепортер». Не из нашего мира.

Дэлл удивленно поднял брови.

— Телепортер бы нам давно не помешал. Знал я, что Дрейк просто так ни с кем не будет возиться. И не ошибся.

Остальные молчаливо согласились с блондином.

В просторном зале снова натружено заскрипел стальной трос.

* * *

Это черное окошко я полюбила всей душой.

До сладкой щекотки в животе, до дрожи в коленях.

Как любят новую заветную игрушку, радость от которой не иссякает. Вроде бы ничего особенного: обычный ноутбук, обычная операционная система, стандартные приложения, за исключением одного — темного окна с равномерно мерцающим курсором — нить, ведущая к Дрейку. Завораживающая, притягивающая, почти запретная и оттого еще более кружащая голову.

Как это окно было связано с начальником, я не знала. Может быть, с помощью интернет-тоннеля по непонятному мне VPN-у, сцепленному с другим ноутбуком на том конце, или с помощью какой другой хитрой технологии не перестающего удивлять возможностями мира Уровней?

И где находился тот ноутбук? У Дрейка дома? В «реакторе»?

Но главное, где-то там пальцы Великого и Ужасного Гудвина касались клавиш, чтобы печатать ответы на мои вопросы, и это вызывало странный будоражащий трепет в желудке.

Несколько дней назад Дрейк сообщил, что на моем рабочем компьютере установлена специальная программа, наподобие чата с одним единственным собеседником, где, если в том возникнет необходимость, можно задавать вопросы или докладывать о внезапно изменившихся планах.

И с тех пор понеслось!

Впервые за долгие две с половиной недели я напрочь позабыла о голоде и только и делала, что печатала. Печатала много и жадно — все, что приходило на ум, руководствуясь принципом «Не захочет отвечать, скажет прямо. Или промолчит». Тогда чего бояться? Со страхами у меня теперь был разговор короткий, а вот новой и полезной информации появился вагон и маленькая тележка.

И вот что я печатала вечерами, забравшись на диван с чашкой чая, уперев ноутбук в подлокотник:

— Дрейк, не могу разобраться, как идет время в вашем мире, когда я нахожусь в своем?

— Четыре часа в твоем равны одному часу здесь.

(Ага. Наконец-то ясность. Получается, один к четырем)

— А у меня будут выходные?

— Когда понадобится день, сообщи. Я выделю.

— Скоро ли я смогу приступить к работе?

— Нет. Рано.

— А почему на улицах вашего мира нет детей? Я только недавно это заметила.

— Долгое сложное объяснение. При встрече.

— Дрейк….

— Да.

(От такого отклика почему-то стало очень тепло на душе, и я еще долго молчала, глядя на короткое и простое слово. Потом наконец решилась задать наболевший вопрос).

— А можно при перемещении переносить с собой живые объекты?

— Можно. Самостоятельно не пробуй. Научишься в будущем, это будет связано с твоей работой.

— Спасибо….

(Тишина. Но то самое «да» безо всякой причины продолжало греть, словно костер посреди леса).

Бывало, после таких коротких «чатов» я подолгу лежала на кровати в спальне, глядя в потолок, вспоминая уроки, пройденный материал и самого Дрейка. Его манеру говорить, двигаться, хмуриться при обнаружении ошибок, те редкие улыбки, которые нет-нет да освещали глаза, делая их необъяснимо глубокими и привлекательными. И тогда неизменно возвращалось забытое ощущение из далекого сна: «Ты не одна. Ты больше не одна».

Я понимала, что, позволяя себе подобные мысли, ступала на очень зыбкую почву, на лезвие бритвы, где при неосторожном шаге рисковала серьезно рассечь едва начавшее формироваться самолюбие, но никак не могла отказать себе в фантазиях. Ведь их никто не видел и не слышал. Подумаешь, несколько минут воспоминаний…. Кому они помешают?

Блестящая полоска на рукаве, запутавшийся в волосах луч, плотный, будто сгущающийся тяжелеющий воздух при приближении, раскладывающий на миллионы частиц взгляд, если вдруг случалось выразить не те эмоции, куртка, натягивающаяся на крепких плечах — не перекачанных, но сильных, вызывающих желаний узнать, какими они окажутся без куртки.

Конечно, в коридорах здания Комиссии встречалось много разных мужчин, как самих представителей, так и, видимо, наемных работников — очень видных и статных мужчин с великолепными телами и мужественными лицами, но вот незадача: не было среди них ни одного, чье присутствие бы непонятным образом разгоняло застоявшуюся кровь, как происходило каждый раз в случае возникновения неподалеку Дрейка.

Невероятно запретная тема….

«Динка, даже не думай! Не смей….»

Но перед глазами то и дело вставало знакомое лицо.

И серо-голубые глаза. Ум, цепкость, насмешка…. Жесткая ирония или вдруг понимание, плавящее любое возникшее раздражение. Гордый профиль, невероятное спокойствие и сила…. Много силы. Необычной, совершенно несвойственной другим людям, не требующей физического проявления, потому как доказательство ее существования витало в самом воздухе, стоило Дрейку войти в комнату.

И защищенность. Никогда в жизни не ощущавшаяся так ярко, всеобъемлюще. Будто с появлением начальника создавался вокруг непроницаемый для бед барьер, внутри которого стоял Он и я под крылом всесильной горгульи, чей холодный взгляд мог жечь или возрождать, и о, горе тому, кто окажется на другой стороне того барьера.

На уроках, впрочем, вечерние чаты не обсуждались. Дрейк, проверив задание, переходил к новым объяснениям, и лишь иногда в глазах его пробегали крохотные искорки, напоминающие о вечерах с ноутбуком у камина.

И не хватало смелости спросить, где стоит его собственный компьютер, как часто он проверяет черное окошко с мигающим курсором…. Об этом оставалось лишь догадываться, глядя на его серьезное лицо, почти что холодное, если бы не странное, почти неуловимое выражение в глубине серо-голубых глаз.

Я же млела….

Тихонько цвела и упивалась этим чувством, тем не менее осознавая, что держать его нужно под строжайшим контролем, ни разу не проявив «во вне»; способности начальника, по-видимому, были огромными. И чтобы хоть как-то укрыть запретные мысли, после каждого такого размышления я аккуратно прятала их в воображаемую шкатулку и плотно запирала ее на замок, не полагаясь, впрочем, только на это.

Те потоки силы, которые с каждым разом все отчетливее ощущались во время медитаций, я пускала на создание невидимой «обертки» для драгоценного ящика, и только после совершения всех ритуалов более-менее успокаивалась. Не увидит. Не должен. Учусь я в конце концов или нет?

Правда, мысли — хитрые, сладкие, будто обмазанные медом, несмотря на замок, тут же вылазили из-под крышки шкатулки, чтобы до отказа забить голову приятными картинками.

Что же делать?

Беда да и только. Придется придумывать еще методы по борьбе за сохранность моей маленькой тайны.

Курсор мигал.

Призывно, интригующе, будто приглашая что-нибудь написать. Я долго смотрела на черный экран, ощущая легкое возбуждение.

Какой же ты на самом деле? Поддашься ли хоть чуть-чуть?

Часы на полке сообщили о наступлении десяти часов вечера. За окном темно. Дома время стоит — лепота…. А здесь так интересно. И становится с каждым днем все теплее и как будто опаснее.

Тишина. Ни соседей, ни шума на улице, только звук собственного сердца, отдающийся пульсацией в ладонях.

— Спокойной ночи.

Написала я и прикрыла глаза. Голову вело от незнакомого чувства, почти сметающего с ног ветра перемен. Не хотелось задавать никаких вопросов: что, как, к чему, почему? Хотелось просто сидеть, закрыв глаза, слушая тишину вокруг, и ощущать, как залипаешь в паутину чего-то важного…. самого красивого в жизни.

Ответ на экране не возник.

Одиноко мигал, выполняя свою работу, маленький белый курсор.

Спать я отправилась улыбаясь.

* * *

Совершенства можно было достичь, только изменив форму.

Человеческое же тело, сколько ни тренируй, постоянно выдавало ошибки, как плохо написанная программа с закравшимися во все щели эксплоитами*. В один момент кажется, что мозг стопроцентно подчиняется командам и выдает лишь верную и интересующую информацию, в другой он вдруг начинает сбоить, как потерявший нужную частоту радиоприемник, исторгая из динамиков тонны помех и шума. И пока крутишь ручки, стараясь перенастроиться на прежнюю волну, уходит время — слишком ценный ресурс, чтобы его терять. Время не в привычном для людей понимании, где все сводится лишь к течению минут, а время глобальной системы тех или иных совпадений, происходящий в каждый конкретный момент. А совпадениям нужен контроль.

Человеческое тело….

Эмоции чаще всего удавалось упаковать в жестяную коробку, но и они раз от раза преподносили сюрпризы — ожидаешь получить одну определенную, даешь ей право показаться на поверхности, а тут вдруг, откуда ни возьмись, покажется другая — неожиданная, ставящая в тупик, и опять же уходит время на регулировку, доведение психологического состояния до наиболее функционального уровня.

И тем не менее Дрейк любил человеческое тело. Его «неидеальность», несовершенство, в какое-то мере даже ненадежность, проявляющиеся здесь и там сбои. Вот как сейчас, когда высветилась на экране надпись «Спокойной ночи», и возник в груди совершенно ненужный, казалось бы, отголосок забытого чувства.

Дрейк улыбнулся.

Подошел к бару с винами, выбрал одно невероятно старинное и дорогое, налил в бокал и сел на широкий красный диван, неподалеку от рояля, расположив ноги на пуфе. Ноутбук стоял рядом. Мало кто знал, что компьютер был далеко не обязательным атрибутом общения с Комиссией, скорее формальным, на котором привычно нажимать клавиши. На самом деле отвечать мысленно для Дрейка было быстрее и проще, но старые добрые методы влекли классикой исполнения.

Он сделал небольшой глоток, подержал вино на языке, медленно с наслаждением дал скользнуть ему внутрь, в желудок.

Человеческое тело….

Грех отказываться от таких приятных моментов: гурманской радости вкусовых рецепторов.

Взгляд на экран, и мысли перетекли с короткой фразы на написавшую ее девушку.

Дина.

С этим именем на ум приходили не только воспоминания о ее лице, повадках, открытой непосредственности, торопливости и жадности до знаний. Но также о невероятном потенциале, скрытом, еще дремлющем внутри клеток, о котором ей еще предстояло однажды узнать. Она проснется не только как сильная личность, способная творить и перекраивать реальность, но и как женщина.

Дрейк отпил еще вина и засмотрелся на блики от вишневого напитка на стенках бокала. Качнешь ножку, и розовая пленка неторопливо сползает по стенке, оставляя маслянистый след — сразу видно текстурный, качественно выдержанный в правильных условиях виноград.

Внутри тихо, почти незаметно клубились различные эмоции: любопытство, удовлетворение, азарт….

Он любил заниматься своей работой, которая включала в себя сложные задачи по планированию стратегии поведения общества в тех или иных условиях, любил наблюдать за течением жизни на Уровнях, управлять ею, любил раскрывать потенциалы сотрудников, учить, наставлять, «шлифовать» их, и вот настал момент, когда появился новый… и не просто сотрудник, а сотрудник-женщина.

И все вдруг оказалось сложнее, запутаннее и интереснее, потому как помимо работы вдруг стали примешиваться личные чувства и интересы, обычно не свойственные процессу.

Дина. Знала ли она сама, как много в ней скрыто? Нет, по-видимому, даже не догадывалась. А ведь она была не просто красива снаружи, в ее груди тлел настоящий огонь — огонь Женщины с большой буквы, Леди, которой ей еще предстояло стать.

Дрейк позаботится об этом. Он не просто научит ее тому, что она должна знать, он раскроет ее, как цветок, как ювелирную шкатулку с драгоценностями, чтобы каждый узрел не только витой узор на поверхности, но и глубокий внутренний свет, исходящий из ядра ее сущности.

И пусть он не сможет оставить ее себе. Пусть она потом выберет кого-то другого — молодого здорового жеребца, с кем захочет связать жизнь; на Уровнях было множество достойных кандидатов на эту роль — умных, умеющих защитить. Но пока, пока она всего лишь спящий бутон, и это его, Дрейкова, задача аккуратно разложить лепесток за лепестком, не повредив, не помяв, открыть спящие глаза настоящей Женщины и дать ей увидеть себя в новом свете.

Флирт ей не повредит, наоборот, поможет быстрее развиться. Дрейк уже заметил признаки личной симпатии в голове новой сотрудницы — та пока была слишком неумела, чтобы скрывать истинные чувства от того, кто прожил на свете гораздо дольше, чем можно было предположить. Но ведь не в годах дело и даже не в опыте… Физическую форму всегда можно было подкорректировать, если бы появилась необходимость, но такая навряд ли возникнет, потому что Дина еще слишком молода, еще совсем птенец. Это потом уже отрастут длинные цветные перья, появится хохолок и великолепный хвост, и тогда, осознав свою природную красоту и могущество, она начнет править мужчинами, как шахматными фигурками, и, раньше или позже, обязательно переключится с него на других. На кого-нибудь, типа Мака Аллертона, или Аарона Канна, или Дэлла Одриарда.

Хорошие парни. Достойные. Дрейк же просто проследит, чтобы она не ошиблась с выбором, проследит совсем ненавязчиво, просто чтобы быть уверенным, чтобы быть спокойным.

Но пока еще есть время, а впереди — интересная задача. Пусть будет флирт…. Пусть всколыхнутся в памяти ощущения, давно позабытые и, казалось, ушедшие из жизни навсегда. Пусть из девочки вырастет Королева, Императрица. Та, что любит и обожает себя саму, а других укладывает на лопатки одним лишь взглядом.

М-м-м-м….

Дрейк улыбнулся, глядя на простую и добрую надпись «Спокойной ночи».

Все еще впереди. Он сделает то, что хочет, и отойдет в сторону, когда настанет правильный момент, но это произойдет еще не сейчас. Сейчас его выход на сцену….

Эта мысль заводила мозг начальника как ничто другое за последние годы. Новая игра, новый великолепный результат: Богиня, искусно и совершенно вылепленная своими собственными руками. И, может быть, потому, что подобным заниматься еще не приходилось, задача заводила вдвойне.

Он почувствовал, что ждет завтрашнего дня.

Ей-богу, человеческое тело несовершенно.

* * *

— …. Итак, как я уже сказал, слова отражают мысли, мысли отражают чувства, чувства влияют на силу: либо добавляют, либо отнимают ее. Таки образом, домашнее задание будет следующим: весь завтрашний день ты говоришь людям плохое: рычишь в ответ, огрызаешь, сыплешь антикомплиментами и наблюдаешь за своими ощущениями вечером. Результат тебе не понравится, но он даст хорошо прочувствовать влияние негативных высказываний на физическое состояние и закрепит в памяти то, что слова — это не ПРОСТО СЛОВА, а энергоизъявления, точнее утечка того, что можно было бы сохранить и преумножить.

Я внимательно слушала Дрейка, одновременно наблюдая за тем, как он что-то чертил на доске. Класс снова был маленьким, уютным, всего с одним столом и несколькими стульями. Белая, залитая солнечным светом входная дверь, поскрипывания мела, шорох серебристой ткани.

Взгляд перебирался с мелка в его руки на саму руку, форму пальцев, кисти, по бицепсам на широкую спину и шею с едва завивавшимися внизу прически короткими волосками. Окантовочная линия размылась, пряди немного отросли, но я знала, что пройдет всего лишь день или два, и Дрейк снова обновит стрижку, сделает ее отменно аккуратной.

В этот момент, будто почувствовав дистанционные лобызания затылка, Начальник обернулся и взглянул прямо на меня. Я тут же уставилась в окно, разве что насвистывать не начала.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я посмотрела и едва сумела выдержать тяжелый взгляд серо-голубых глаз, покрывшись испариной.

— Во время занятий ты думаешь о занятиях. Ведь так?

— Конечно…. — слава Богу, о занятиях я действительно думала. И только совсем немного о крепкой спине и притягательной шее, поэтому неправды, в общем-то, не прозвучало. Вот если бы он прибавил слово «только», тогда бы начались кардинальные проблемы с честностью.

Еще какое-то время взгляд Дрейка подержал на крючке, потом позволил соскользнуть.

Господи, так не бывает: чем холодней тон, тем жарче изнутри. Все эти проклюнувшиеся крохотные ростки чувств тянулись вверх теперь с невероятной быстротой, будто их ежечасно удобряла заботливая рука. Нужно было серьезно заняться сдерживанием собственных эмоций, пока не стало слишком поздно. Но, к собственному стыду, гарцевать на лезвии бритвы хотелось еще и еще. Заходить дальше, подходить ближе… Шаг назад и полтора вперед….

— На следующий день ты проведешь равнообратный эксперимент, — Дрейк снова отвернулся к доске, покрытой яркими желтыми полосками от пробивающегося в жалюзи солнца, и принялся что-то писать. — Несмотря ни на что, ты будешь отвечать положительно, говорить о хорошем, дарить комплименты, подбадривать, улыбаться и излучать радость. В конце дня сравнишь физическое состояние с предыдущим вечером и отчитаешься о разнице. В подробностях.

Он обернулся, чтобы удостовериться, что задание было выслушано. Луч света лег на его щеку, усилил блеск русых волос, осветил ворот куртки и один глаз, сделав его по-кошачьи прозрачным и ярким.

— Все ясно?

— Да, все.

Он принялся стирать с доски материал, параллельно объясняя:

— До следующего занятия у тебя два свободных дня, во время которых ты будешь экспериментировать. Потом мы введем первое занятие с физическими нагрузками на выносливость. Тебе понадобится форма.

— Она у меня уже есть.

— Хорошо.

Вместо того чтобы горевать по поводу каких-то нововведений, связанных с нелюбимой мной физрой, я усиленно пыталась отыскать причину, по которой можно было хоть на пару минут задержаться в компании Дрейка. Вскоре она была найдена.

— Могу я напомнить о своих вопросах, на которые был обещан ответ при личной встрече?

Размеренно исчезали с темной поверхности меловые надписи, поднимая облачка белесой пыли в тех местах, где сухая тряпка делала разворот. Лица Дрейка не было видно, но мне почему-то показалось, что он улыбнулся.

— Сейчас я поеду по делам, заодно могу подкинуть тебя домой, там и поговорим.

Я согласилась с нездоровой, пионерской готовностью.

* * *

Серебристый седан плавно маневрировал в потоке других машин, изредка обгоняя или притормаживая.

Светило солнце; здесь, как и в моем мире, облетали листья на деревьях, самые стойкие из них еще держались за ветки, словно за юбку матери, но вскоре и им предстояло путешествие вниз, чтобы укрыть, пригреть остывающую землю. Прохладный воздух натянул на головы пешеходов шапки, а на тела теплые куртки.

Вот уже несколько минут в салоне машины текли объяснения Дрейка на заданные мной вопросы. И с приходом некоторой ясности по спине все чаще пробегал холодок.

— ….Попадая сюда, мировосприятие каждого изменяется, постепенно забывается прошлое, стираются связи с прежним миром.

— Как стираются? И у меня?

Начальник уверенно вел машину, спокойно и неторопливо. Не отрывая взгляда от дороги, он ответил:

— А ты не замечала, что когда ты здесь, проблемы из старого мира остаются как бы за спиной? Теряют актуальность, насыщенность, цвет.

А ведь действительно. Именно это ощущение каждый раз радостно накрывало в парке. Но означало ли это, что людей попросту заставляли забыть насильно, используя принуждение, незаметное глазу? Такой подход отрезвлял всякую эйфорию от обладания сокровищами в виде машины, дома, хорошей работы…. Не хочу богатств, если забуду бабушку или маму. Не хочу дом, если придется забыть старую квартиру на улице Новоселова. Не хочу денег, если они попытаются заменить то, что по-настоящему важно.

— Вы, что же… — пытаясь сдержать бунтарские интонации, спросила я. — Стираете память всем тем, кто сюда попадает?

Дрейк ответил неожиданно жестко.

— Ничего ни у кого не стирается без согласия. В этот мир приходят по приглашению, добровольно соглашаются в нем остаться и тем самым также соглашаются на ряд определенных условий, впрочем, зная, что, если потребуется, будет возможность вернуться назад. Но такие случаи крайне редки. В условия проживания на Уровнях также входит и временная потеря связи (в виде памяти) с прежним миром и отсутствие деторождения, что напрямую связано с застывшим в этом месте временем.

Я вздрогнула. Количество вопросов не убавлялось, а только росло, и каждый был важен и сложен для понимания. Сложен, потому что примешивались сильные эмоции, от которых не получалось избавиться по щелчку пальца.

— Выходит, что я тоже забываю родной мир? — страх противно теребил загривок, ощутимо сжимались вокруг сердца холодные когти.

— Твой чип ничего не даст тебе забыть. Ты изначально была допущена сюда с разрешением жить одновременно в двух мирах, поэтому на тебя правило не распространилось. Но именно поэтому я запретил тебе говорить на тему «миров» с другими людьми как у тебя на родине, так и здесь.

Наступило временное облегчение. По крайней мере такая ценная родная и нужная память останется при мне; старый дом, работа, родные — все это за секунду приобрело десятикратную ценность после того, как едва не соскользнуло по моим предположениям в забвение.

— А дети…. Как же дети? Ведь это….

— Бернарда, — сухо перебил Дрейк, — давай отложим этот вопрос до того момента, пока не окажемся у тебя дома.

— Хорошо.

В салоне повисла напряженная тишина — царапающая, неприятная, как битое стекло.

Неслись за окном широкие проспекты и бульвары. Текла для людей из мира Уровней привычная налаженная жизнь. И, как ни странно, лица прохожих вовсе не выглядели принужденной и изнеможенной извечной несправедливостью Комиссии серой массой. Скорее наоборот: яркие, уникальные, в большинстве своем довольные жизнью люди, спешащие по делам. Спокойные и счастливые пусть даже без прежней памяти и без детей…. Наверное, так тоже бывает….

Дрейк молчал. Я украдкой косилась на его руки и отражение в стекле.

Как много еще всего я, прожив здесь почти три недели, не знала и не понимала? По каким законам, составляемым, в том числе и сидящим рядом человеком, жил и развивался этот социум? И какую роль играл во всем сам Дрейк? Объяснения могли быть сложными, непонятными или неприятными. Но они по крайней мере были…. Спасибо и на том.

Доберемся до дома, а там узнаем. Лишь бы только ответил этот странный, иногда почему-то близкий, а чаще невероятно далекий, будто отделенный несколькими галактиками и тысячами световых лет, человек.

— Начнем по порядку. Я объясню тебе все это только один раз, чтобы в дальнейшем темы больше не поднималась. Что именно ты хочешь узнать?

Дрейк расположился на диване — том самом, где по вечерам я привыкла сидеть с ноутбуком и чашкой чая. В углу и сейчас серебристым прямоугольником застыл оставленный со вчерашнего дня компьютер. Мне почему-то нестерпимо захотелось его спрятать, не показывать, где случались в моей душе самые интимные моменты. Лучше бы плавки или бюстгальтер…. только не ноутбук, на экране которого по вечерам призывно мигал курсор. Но было поздно.

Как только мы приехали, Дрейк с моего разрешения осмотрел дом, выразил одобрение моему вкусу, после чего, отказавшись от кофе и чая, сел на диван, бросив короткий взгляд на лежащий рядом ноутбук.

— Нравится игрушка?

Что именно таил в себе этот незамысловатый вопрос, определить было крайне сложно. Наличие ноутбука? Или же то самое черное окно чата, позволяющее окунаться по вечерам в сладчайшую интригу? Не вдаваясь в подробности, я кивнула.

— Очень, спасибо.

Он улыбнулся краешками губ, раскинул руки в стороны, уместил их на спинку дивана и положил ногу на ногу — поза расслабленного сибарита, наслаждающегося моментом.

Почувствовав, что в комнате слишком тепло, я подошла к балкону и приоткрыла створки совсем немного, чтобы тянуло по полу прохладным воздухом, после чего устроилась в одном из «длинношерстных» кресел, стоявших под углом к дивану напротив низкого кофейного столика.

Дрейк выжидающе молчал, лениво наблюдая за мной. Казалось или нет, но атмосфера в комнате, может быть, из-за тишины, а, может, из-за расслабленной позы сидящего на диване мужчины, сделалась вдруг интимной. Объекты в комнате притихли. Полосатая ваза с цветами на столе, интеллигентные каминные часы, плоский желтый подсвечник, тонконогая лампа — все они с любопытством наблюдали за тем, что же будет происходить дальше.

— Бернарда, у меня тридцать минут. После этого я уйду, поэтому постарайся задать как можно больше вопросов, чтобы потом не просиживать над окном чата часами.

Он откровенно насмехался, вызвав последней фразой гулкий стук сердца под ребрами и мысль о том, что вопросы мои никогда не закончатся. Никогда. Просто потому, что так хотелось, хотелось писать и чувствовать эту тонкую связующую нить еще и еще. Хотелось ходить по лезвию и чувствовать, как кружится голова, и отчего-то сладко трепещет крыльями попавшая в желудок бабочка.

Но время шло — он прав.

Я нервно прочистила горло и решила пойти напрямую:

— Хорошо. Вопрос первый: кто ты, Дрейк?

— Я? — он, казалось, не удивился, лишь улыбнулся в ответ. Но не той улыбкой, от которой щемило сердце, а другой, сочившейся неприкрытой властью, которую разве что мертвый не почувствовал бы. — Я, пожалуй, самый страшный человек на Уровнях, Бернарда. Тот, с кем никогда не ищут встречи, уж точно не добровольно.

Было странно слышать такое от привычного уже по ежедневным занятиям наставника. Вот только холод в серо-голубых глазах, абсолютная уверенность и выверенность в каждом движении наводили на мысль, что ответ этот не так уж и далек от правды, и мои знания об этом человеке ограничивались узким кругом того, что происходило в классных комнатах и иногда в мини-кинозале. А вот что творилось за их пределами, какую роль во всем этом играл Дрейк, было совершенно неизвестно.

— Что за должность ты занимаешь в своей организации?

— Я ее глава.

Простой, спокойный ответ, без кичливости.

(Ох,… все глубже и глубже ты падаешь, Алиса….)

Цветы в вазочке, повернув ко мне сухие головы с торчащими, словно маленькие щеточки, пестиками, ожидали продолжения диалога. Деликатно, чтобы не нарушить уединения, переместилась на деление вперед минутная стрелка на каминных часах.

Я задала следующий вопрос:

— Что такое Комиссия?

— Это правящий Уровнями орган.

— Помимо тебя есть и другие руководители?

— Вся остальная иерархия стоит подо мной и подчиняется моим приказам.

(Высокого полета птица, ничего не скажешь…)

— Все представители Комиссии обладают схожими с твоими…. способностями?

Вспомнился прозрачный край стола, возникновения светящегося мужского тела темной спальне, умение отличать правду от лжи и многое другое.

— В той или иной степени.

Я помолчала, глядя в глубокие, скрывающие множество тайн глаза. Они манили и пугали одновременно, были наполненными и в то же время слишком спокойными, не по-человечески спокойными, хранящими не то древние уравнения Вселенной, не то далеко ушедшие вперед футуристические формулы мироустройства, недоступные смертным.

— Давай, Дина…. Продолжай. Тебе ведь хочется это знать.

Скользнувшее по губам довольство; казалось, известные наперед вопросы забавляли собеседника.

Я сглотнула. От слов «давай, Дина…» на ум пришла англоязычная фраза: «Shoot, babe!», и я решилась:

— Ты человек, Дрейк? Вы вообще в Комиссии люди?

Качнулась за спиной занавеска, тихо, но заинтересованно, отражая темной поверхностью блеклые копии предметов, следил за разговором плазменный экран телевизора. Во взгляд напротив закралась насмешка.

— А кто такие люди, Бернарда? Те, у кого есть определенной формы гуманоидное тело? Некто, умеющий мыслить? Если так, тогда да, мы люди.

Он издевался. Тонко, со вкусом. Прекрасно понимал, о чем я, но все же уходил от прямого ответа.

— Ну, ты же наверняка чем-то отличаешься от меня?

Брови Дрейка взлетели вверх, уголок рта дернулся. Я густо покраснела.

— Нет… не то! По способностям…. Ты умеешь больше, чем другие люди.

— Ты тоже умеешь больше, чем другие люди.

— Да, но…. — неужели так ловко можно ставить собеседника в тупик? Пора было вводить новые темы для лекций. — Все же ты отличаешься от остальных, нормальных, обычных, тех, кто ходит по улицам, кому недоступны превращения столов в непонятно что, недоступны светящиеся клетки в воздухе и прыжки в другой мир.

— Да, отличаюсь, но в детали мы пока вдаваться не будем. Может быть, когда-нибудь…. — добавил он задумчиво.

В какой-то момент показалось, что Дрейк на несколько секунд нырнул в собственные мысли.

Я пригляделась к его лицу, на первый взгляд равнодушному, в тот момент повернутому к картине, и нахмурилась. Что повлияло на настроение начальника? (А такие изменения я хорошо и тонко чувствовала по тому, как сгущался и наэлектризовывался вокруг воздух). Фраза «когда-нибудь»… Что когда-нибудь он о чем-то поведает или то, что о чем-то он не поведает никогда?

Черт ногу сломит в попытках понять эмоции этого странного человека. Наверное, просто показалось.

— Дрейк, а в Комиссии работают одни мужчины?

Взгляд оторвался от картины и переместился на меня.

— Да.

— Это как-то связанно с физиологией? Или шовинизмом?

— У тебя есть другие, более важные вопросы, — прохладно улыбнулся он.

Я кивнула. Хорошо, пока не буду лезть туда, куда меня не просят. Может быть, когда-нибудь….

— Тогда такой вопрос: зачем нужны Уровни? Что происходит с людьми, когда они попадают сюда? Почему не рождаются дети, как реагируют на это жители?

Дрейк хищно прищурил глаза.

— Ты все хочешь знать, не так ли? А теперь скажи, есть ли у меня причина отвечать на твои вопросы?

Я смутилась.

— Может быть, потому что сотруднику, работающему на Комиссию, будет полезно знать детали?

Смешливый сарказм в серо-голубых глазах.

Попытка номер два.

— Потому, что посредством отрытого диалога будет проявлено взаимное уважение?

Прибавившийся к сарказму холодок.

Черт….

— Потому, что если наконец получу ответы, то отстану с раздражающими вопросами?

— Ты действительно веришь в это? (И почему от этих полуулыбок меня бросало то в жар, то в холод?) Ну, хорошо. Слушай.

…. — Я уже говорил, что когда люди получают приглашение в мир Уровней, им предоставляется довольно исчерпывающая информация об этом месте и условиях жизни здесь. К неоспоримым плюсам относится отсутствие старения, так как ход времени приостановлен, к минусам (по той же причине) — отсутствие деторождаемости. Если попробовать объяснить простым языком, то течение времени здесь можно сравнить с фильмом, кадры которого закольцованы в порядке «первый-второй-третий-четвертый-первый». Болезни, рост волос и ногтей — да, это «включено», но развитие эмбрионов «выключено». Если бы дети все-таки рождались, происходил бы следующий парадокс: рост и развитие каждого младенца приостанавливались на первых же минутах жизни, то есть родителям бы доставался малыш, который не растет никогда, так как по умолчанию не стареет, что в данном случае есть одно и то же. Не сложно представить, к каким катаклизмам это бы могло привести. И каждый приглашенный оповещен об этом с самого начала.

— А как же пары, которые сошлись и живут вместе? Неужели у них не включается генетическая память?

— Нет, память о детях, чтобы не доставлять дискомфорта во время пребывания в этом мире, спит. До определенного момента.

— Какого?

— Выхода с Уровней.

— А с Уровней можно уйти?

— Конечно. Уровни созданы не для того, чтобы на них жить вечно, хотя для тех, кто хочет именно этого, горит зеленый свет, а для того, чтобы переходя с одного на другой, человек получал определенный опыт, учился, постигал, развивался в различных сферах. И в случае достижения своего предела, каждый человек вправе уйти туда, куда захочет — обратно в свой мир, сохранив память, или же в другие, предлагаемые нами на выбор места, где снова включится физиологическая телесная память и заработает полный набор функций.

— А все ли доходят до конца? И где конец для каждого?

— Ты когда-нибудь узнаешь об этом самостоятельно. Кто-то доходит, кто-то умирает — смертью от болезни или от насилия, но никогда от старости.

— Так что же получается, нужно выбирать?…. Либо жить здесь, либо иметь детей где-то «там».

— В каждую секунду, в каждый момент времени ты совершаешь выбор, Бернарда. Выбор, согласно собственным приоритетам и тому, что на данный момент важно. Сюда никто не затаскивается насильно, но те, кому выпадает возможность прожить «вторую» жизнь, которая не отнимет времени у первой, редко от нее отказываются. Нет чрезмерно жесткой платы за дополнительные года и опыт, ни у кого не отказывают почки и не отсыхают конечности, память, при желании уйти, сохраниться в полном объеме, плюс возвращается та, чтобы была «заморожена». Есть только один запрет для тех, кто уходит — запрет на распространение информации. Но это справедливая и небольшая плата.

Пришлось мысленно согласиться. Конечно…. Пусть дети не рождаются «пока», но это не значит, что их не будет потом….

— А если один человек из пары достигает своего «предела» раньше, чем другой? Тогда ему обязательно нужно уходить, оставив партнера?

— Нет. Достигший «предела» человек, может жить на Уровнях столько, сколько пожелает, дожидаясь партнера, конца света или спуска на землю светящегося божества.

Ирония. Много иронии.

— А кто решает, когда человек может переходить с одного уровня на другой?

— Комиссия. Энергетическая карта автоматически отображает готовых к переходу людей, сканируя их состояние.

(Ох, все-таки Большой Брат следит за тобой).

Едва я открыла рот для очередного вопроса, но Дрейк посмотрел на часы, и вопрос так и не прозвучал.

— Мне пора, — ленивый взгляд из-под век, острый и проницательный. — Ну, что, меньше вопросов стало?

— Меньше. И как будто больше.

Короткая сухая улыбка.

— Так я и думал.

Зашуршала серебристая куртка; будто с сожалением каминные часы выдали робкое «бом», словно приглашая собеседника задержаться, задумчиво наблюдали за Дрейком с настенных картин цветастые букеты и накренившиеся в море корабли.

— У тебя два дня на выполнения домашнего задания. Два местных дня… В твоем мире больше времени. Сама решай, где экспериментировать.

— Хорошо. Я все выполню.

— Не сомневаюсь.

Дрейк ушел. Хлопнула за окном дверца автомобиля, негромко заурчал на дворе двигатель серебристого седана. Потом зашуршали колеса, и все стихло.

А я еще долго стояла в прихожей, пытаясь понять, от чего в настроение закралась грустинка, принюхиваясь, словно пес, к растворяющемуся в прихожей шлейфу мужского парфюма.

Один к четырем.

Для того чтобы в мире Уровней начался и завершился один день, в моем мире должно было пройти четыре. А выданные мне два дня на усвоение материала, соответственно, превращались в целых восемь — неделю с хвостиком, которую после некоторых раздумий было решено провести дома.

Хотелось побыть с мамой, посидеть над переводами в офисе, погладить Мишку, побродить по улицам, на которых росла, по которым ходила в школу и продуктовый магазин, но больше всего, как ни странно, хотелось просто подумать. Над занятиями, над тем, куда повернуло течение моей размеренной и скучной еще месяц назад жизни, о том, почему каждый раз при виде знакомой фигуры в серебристой униформе предательски подгибались колени, к чему такая реакция могла привести в будущем.

Восемь дней уединения и спокойствия. Восемь дней вдали от дома в Нордейле и Дрейка. Эта мысль приносила одновременно облегчение и муку.

Обветшалость квартиры удручала.

Потемневшие у самого пола обои в коридоре, поцарапанный бок комода под темной гладью зеркала, облепленного наклейками, побеленный несколько лет назад в кухне потолок, теперь весь в мелких трещинах, отколовшаяся, но аккуратно склеенная вместе плитка в ванной, старые, протершиеся до состояния бумажной салфетки махровые полотенца на проржавевшей облупившейся батарее…. Почему все это не бросалось в глаза раньше?

За окном, будто прощаясь с плывущими по небу облаками раскачивали голыми руками-ветвями березы, стояли на тротуаре промозглые забитые до краев перегнившей листвой лужи; до снега оставалось всего ничего. Неделя? Две?

Странность проживания двух жизней одновременно навалилась сюрреализмом, стоило совершить переход. На ум уже не впервые приходило сравнение с библиотечной книгой: вот ты подходишь к полке, берешь ее за корешок, открываешь страницу, принимаешься читать, и история вдруг оживает, персонажи начинают двигаться, говорить, улыбаться, на лицах отражаются эмоции, звучат мужские и женские голоса, стучат по асфальту каблучки, слышен по мостовой цокот копыт. Но стоит только захлопнуть страницу, как герои стекленеют, замолкают, история прерывается до того момента, пока вновь не появится желание подойти к шкафу и пролистать еще пару страниц.

Так было теперь и с моим собственным миром: все, кто находился в домах, на улицах, в городах по всей планете, стоило шагнуть в Нордейл, застывали, становились желтоватой страницей истории, чтение которой отложили до лучших времен. И ни одна живая душа не подозревала о том, что за замеревшей в безмолвии картинкой наблюдают чьи-то глаза — живые, блестящие, сохранившие способность двигаться и видеть.

Подобные знания тяготили, тяжелой бархатной накидкой ложились на плечи и давили к земле. Наверное, нужно было дать себе время привыкнуть; только в сказке Алиса могла обыденно кивать белому кролику, улыбаться Чеширскому коту и распивать чай с сумасшедшим шляпником. В реальной жизни подстраиваться под изменения оказалось в сотни раз тяжелее, чем в сказочной.

Что же есть знание и могущество — дар или проклятье? Наверное, одно и то же. Нет односторонней медали, как нет и треугольника Пенроуза, но чем больше плавает в бочке дегтя, тем сильнее начинаешь ценить чистый незамутненный вкус меда.

Угол выцветших обоев свисал отклеенным углом, будто поклоном выражая согласие с глубокими, но не веселыми мыслями.

* * *

Кожа на морщинистых руках действительно была потрескавшейся, шелушащейся, с красными, похожими на блямбы пятнами.

— Да так каждую зиму, Диночка. Я покупала какой-то крем в аптеке давно, вроде получше было, но потом он кончился, а за новым я так и не сподобилась. Может, ты дойдешь, я денег дам? Не знаю какой по названию, ты спроси там, подскажут, наверное….

Бабушка сидела на стуле, в стакане, плотно упакованном в латунный подстаканник с изогнутой ручкой, плавал мешочек «липтона».

— Ага, бабуль…. Я сейчас. А потом чай попьем. И не надо денег.

В Нордейл я сиганула прямо из тихой спальни с аккуратно прикрытыми вышитыми накидками подушками.

А на кухне, так и держа в руке потемневшую от времени чайную ложку, застыла старая женщина с зачесанными гребнем седыми волосами. Замер на кончике пальца и наполовину соскользнувший с высохшей ступни тапок, так и не долетев до пола.

Фармацевт был мужчиной в возрасте, с седеющими висками и сеточкой морщин вокруг выцветших глаз. Он внимательно выслушал мой сбивчивый рассказ о пожилой «знакомой», которой требуется лекарство, затем кивнул, долго выдвигал и задвигал объемные ящики, доверху забитые бумажными коробочками, после чего наконец нашел то, что искал.

Пахло медикаментами и чем-то мятным. Белые стены отражали льющийся из окон сероватый свет затянутого облаками неба.

— Скажите вашей знакомой, что наносить крем желательно два раза в день — утром и вечером. Через несколько дней должно наступить улучшение, и если уж она сама не может прийти, то в следующий раз принесите хотя бы фотографию, чтобы можно было определить точнее.

Пикнул кассовый терминал, снял нужную сумму с кредитной карты и выдал чек.

Я поблагодарила аптекаря, сунула крем в карман и выскочила на улицу.

— Дина, а ты как же так быстро? Ведь даже на улицу не ходила.

Я, костеря себя на чем свет стоит (не могла додуматься хотя бы надеть куртку и выйти на улицу?), пыталась быстро отыскать выход из положения.

— Так мама же говорила, что ты с руками маешься, вот я по дороге сразу и зашла.

Таисия Захаровна смотрела на меня, комкая в руках старый платок.

— Правда? Ай, какая молодец.… Ведь обо всем подумала!

Чтобы скрыть красноту на щеках, пришлось отвернуться к холодильнику.

— Там много продуктов еще, ты не переживай, — слезящиеся глаза щурились теперь через очки на принесенную коробочку.

— А что здесь за надписи такие? Ничего прочитать не могу…. Это по какому?

Я хлопнула себя по лбу — куда подевалась моя осмотрительность? Ведь язык Нордейла не трансформировался в русский при переносе предметов. По-хорошему крем нужно было переложить во что-то другое, но я, конечно, торопилась и не подумала.

— Говорят, что это новое лекарство, только привезли откуда-то. Мазать надо утром и вечером, не забудешь?

— Нет-нет, деточка. Буду делать, как говоришь.

Через пару минут мазь была водружена на почетное место на блюдце за стеклянной дверцей шкафчика, а еще через тридцать минут по кухне поплыл изумительный запах жарящихся пончиков.

— Дин, а ты чего так схуднула-то? Кожа да кости, — причитала бабушка; гребешок укоризненно качался из стороны в сторону вместе с седой головой. — Сейчас нажарю, вот радости-то, вместе поедим….

Сунув руки под горячую воду в ванной, я долго смотрела на собственное отражение в зеркале. Лицо действительно немного изменилось, но до костей и кожи было еще как минимум лет пятьдесят. Вот ведь бабуля, да еще и с пончиками.

Дрейк же меня за них в землю зароет, а Кристина еще и плюнет сверху на могилу безвольной обжоры. И будет права.

Но как отказать бабушке, которая видит меня раз в две недели?

И как пахнет…. Как пахнет!

Если бы зеркало в ванной могло видеть истинную суть вещей, то непременно отразило бы следующее: лицо Дрейка, с застывшей в глазах угрозой на одном плече, гору дымящихся, покрытых сахарной пудрой, пончиков на другом, а посередине рот, из которого через секунду потоком Ниагарского водопада хлынет слюна.

«Встряла ты, Динка….»

* * *

Ветер гонял по тротуару сухие листья. В сумерках они казались бурыми и одноцветными, пытающимися отдохнуть от постоянного движения, прибившись к бордюрам. Очередной порыв — очередная порция лиственных солдатиков устало промаршировала от одного края дороги к другому.

Синеватым казался и капот машины, отражал последние светлые всполохи на небе, оставшиеся после ушедшего за горизонт солнца.

Дрейк подошел к припаркованному снаружи здания автомобилю.

У соседнего, схожего по виду, зажав между зубами сигарету, стоял человек в серебристой униформе. Светлые волосы его растрепались, глаза, не обращая внимания на подошедшего, смотрели куда-то вдаль.

Еще издалека Дрейк почувствовал нестабильное состояние обычно спокойного и уравновешенного коллеги. Воздух вокруг того был плотным, напряженным и колебался волнами. Начальник опустил в карман приготовленные, было, ключи, подошел и встал рядом с другом, опершись спиной на прохладный бок машины.

— В чем дело, Джон?

Сигарета перекочевала изо рта в пальцы. Выплыл из ноздрей и понесся по улице белесый в подступающей темноте сигаретный дым.

— Я отпустил ее…. Дал ей уйти. Я должен был.

Сиблинг продолжал смотреть прямо перед собой. Оттенок горечи пропитал его слова, утяжелил их, превращая в капли ртути.

Дрейк знал, о ком шла речь.

Не так давно в Клэндон-сити произошел инцидент, взрыв, в котором пострадала некая Белинда Штайн — телохранитель одной из самых зажиточных горожанок столицы. Милли Хопкинс погибла на месте, Белинда получив смертельные ранения, осталась жива благодаря своевременному вмешательству Комиссии. И именно Джон Сиблинг стал ответственным за процесс выздоровления едва не почившей от осколочных ран девушки-воина.

Красивой, между прочим, девушки.

Вот только кто бы знал, что Джон позволит себе переступить через невидимую грань….

Нет, само по себе это не являлось запретным или опасным, но представители Комиссии всячески избегали подобных ситуаций, неизменно заканчивающихся разбитыми сердцами. Причем сердца мужчин в этом случае страдали редко, а вот женщин….

И тем не менее Джон стоял теперь у машины, не имея сил отпустить ситуацию. Значит, дело серьезное.

— Я не смог объяснить ей, Дрейк, что мы другие. Что физический контакт невозможен…. Что мы, — он недобро усмехнулся, затянулся окурком и выпустил в вечерний воздух очередную порцию дыма, — ходячие куски энергетических полей с заряженным потенциалом. Как объяснить, что от одного прикосновения ее нервная система бы впала в шок?

Он задумчиво посмотрел на стоящего рядом начальника и добавил:

— И это ладно еще я. А как такое Бернарде собираешься объяснять ты, Дрейк? Ты, чье тело — мощнейший излучатель, преобразовывающий пространство. Как ты будешь говорить ей обо всем этом, когда придет время?

— Ты заглядываешь далеко вперед, Сиблинг. Возможно, объяснения не понадобятся вовсе.

Силуэт Джона покачал головой.

— Твой фон меняется.

— Возможно. Но она молода и не знает своих возможностей. Когда отрастут крылья, ей захочется летать, а не сидеть на чьем-то подоконнике.

Коллега долго молчал, не убежденный, больше озадаченный ответом. Окурок в его пальцах дотлел, отлетел в темноту и растворился где-то в траве. Небо окончательно потемнело. Теперь только уличные фонари привычно исполняли свою работу, высвечивая на дороге широкие желтые пятна.

— Ты наступаешь на те же грабли, что и я, Дрейк.

Джон повернул светловолосую голову и встретился с насмешливым взглядом серо-голубых глаз начальника.

— Езжай домой. Мне тоже пора.

Зашуршала куртка, звякнули ключи от машины, раздался короткий, оповещающий о том, что сигнализация отключена, звук.

Уже по пути домой Дрейк размышлял над словами, брошенными Сиблингом. Руки сжимали руль, и ему — этому рулю, ничего не делалось от прикосновений могущественного водителя, в застывших глазах которого отражался свет фар проезжавших навстречу машин.

— Ты наступаешь на те же грабли, что и я, Дрейк….

Может быть. Может быть.

Наверное, это должно было заставить насторожиться, проанализировать ситуацию, принять меры по искоренению неполадок в очередной раз забарахлившего человеческого тела, но Дрейку отчего-то нравились всколыхнувшиеся эмоции. Небольшой клубок запутавшихся ниток, концы которых едва заметно щекочут изнутри.

….— наступаешь на те же грабли….

Джон был прав. Теоретически. Но практически…. Дрейк вдруг ощутил, что слишком давно он не наступал ни на какие грабли и соскучился по переменам.

Один раз деревянной ручкой в лоб не помешает даже ему, большому начальнику.

Губы в зеркале дрогнули в улыбке.

Глава 10

— Да ваши яблоки, вы сами на них посмотрите — мелкие и гнилые, а такую цену просите!

Я отчитывала уличную продавщицу смачно, громко, размеренно. Будто монстр, до того дремавший внутри меня из-за выданного Дрейком разрешения, открыл красные глаза и теперь с удовольствием скалил пасть, наслаждаясь вседозволенностью.

Злость, недовольство, даже страх — все это питало красноглазую тварь как ничто другое; я же — ведьма на помеле (постанывая от стыда) — выдавала порцию за порцией грязных слов и оскорблений, стараясь как можно качественнее выполнить домашнее задание. Ведь отчитываться начальнику придется в подробностях и на большом экране кинозала. Филонить нельзя.

Продавщица в толстой куртке с повязанным на голове платком исходила волнами гнева и беспомощности — я почти физически ощущала эту смесь. Рядом уже столпился кружок из зрителей: женщины, мужчины, молодняк и несколько стариков. Смотрели кто с удивлением, кто с праведным возмущением, кто с жадным любопытством, будто это был не просто спектакль «обычная девушка — обычный рынок», а настоящее реалити-шоу «Дом 2». Публика переминалась с ноги на ногу, ожидая новых рисковых кренов в сложившейся ситуации и огненных диалогов, которые потом можно будет пересказать родным и соседям. Какая-никакая, а потеха в обыденной серой жизни.

— А что цена! — наконец обиженно взорвалась тетка в платке. — Вы магазинную видели? А про гнилые, это вы….. вы вообще обалдели что ли? Все, все до единого хорошие! Да вы посмотрите! Зачем поклеп-то! Клиентов отгоняете….

Она яростно совала мне под нос нормальное, в общем-то, яблоко. И не такое уж дорогое. Мне стало даже жаль ее, с утра до вечера мерзнущую на ветру женщину (чью-то жену, мать), которой приходилось не только терпеть физические неудобства работы под открытым небом, но еще и втолковывать капризным экземплярам (наподобие меня), что товар непорченый, а вполне себе пригодный к продаже.

Я слушала ее смиренно, с покорной готовностью быть покрытой толстым слоем матерков, но их не последовало. Сдалась продавщица. На радость мне и к разочарованию публики.

— Молодая, а какая вредная…. — бормотал старческий голос за спиной. — Раньше и таких яблок не было, а ей, вишь…. В войну так вообще не знали, что это такое….

— Вы берете или нет? А то мне бананов надо!

— И мне. Очередь уже скопилась.

— Девушка, поторапливайтесь….

Я слабо гавкнула что-то неразборчивое бубнящей за спиной толпе и пошла прочь.

Черт бы подрал такое задание….

Ни нервов, ни сил не осталось. Прав был, Дрейк, ой как прав. Слова не бывают просто словами — они такая же энергия, как и все остальное, и сегодня я убедилась в этом так хорошо, как никогда раньше.

За целый день из моего рта вывалилась такая куча гадостей, что превратись каждая из них в стрелу, половина района полегла бы еще до вечера, так отменно я старалась.

За очередную подколку на Татьяну вылился ушат смачных помоев, который поверг в шок не только Валентину Олеговну, но и всех остальных девочек. Кондукторша узнала все о своих жмотских и низменных качествах сразу же после того, как «забыла» выдать оплаченный мной проездной билетик. Билетик был отвоеван жестким боем, но в отместку по моему лицу стекали выплеванные кондукторшей оскорбления личного характера: едкие, как яд гадюки. Далее была женщина за прилавком в кафе-столовой, забывшая, что поверх риса должен лежать не один тощий кусочек мяса и три капли подливы, а по крайней мере три куска и черпак соуса. Бедная дама в белом поварском колпаке…. ее вытянувшееся от неприязни лицо до сих пор стояло перед глазами.

Потом были еще люди и еще слова, одно другого хуже. Они — невидимые, но от того не менее опасные — втыкались в людскую суть, разъедая, потачивая, заражая ее. В энергетически пробитые бреши утекала жизнь, в головах кружили мстительные ответы, не сказанные вовремя, убивающие не врага, а хозяина, отравляющие его кровь одним своим существованием.

Но людям этого не было видно. Слова срывались с губ, как спугнутые движением руки смертоносные мухи. Они взлетали с насиженных мест и отвратительным жужжанием устремлялись навстречу оппоненту, чтобы ужалить, прогрызть в защитной оболочке отверстие и отложить в нем личинок, которые не дадут ране затянуться. И пусть тело потом болеет, пусть зреет на других и себя обида, пусть растет ненависть на жизнь и соседей, пусть…. Их — мух — от этого становится только больше.

Я шла по мокрой улице и качала головой.

Нельзя…. Нельзя думать, что слова — это просто слова. Слова — это то, чем мы невидимо, но осязаемо делимся. Сказал кому-нибудь плохое, и будто шлейф тянется по пятам, хоть порой и кажется, что повеселился, «оттянулся», дал волю чувствам, не выставил себя в нужный момент «слабаком». А на самом деле как раз им и оказался — пробил брешь в своем же панцире, и плевать, на кого направлен гнев и праведный ли он. Ведь возник-то он в твоем теле, значит, его и будет пожирать.

После этого изматывающего дня на душе было омерзительно и пусто, а тело казалось высосанной досуха оболочкой, за день скукожившейся от дурной болезни.

Неслись по дороге машины, бил в глаза свет фар, превращая людей в силуэты. Фонари горели через один, асфальт безучастно отражал суетную жизнь в лужах.

Сил на то, чтобы ругаться с выдавшей сдачу пятикопеечными монетами татаркой — владелицей мелкого торгового киоска на подходе к дому — уже не нашлось. Да и не хотелось. Я взяла протянутый Вискас, сгребла в ладонь гору мелочи и отправилась прочь от магазина.

Кота я найти не смогла. Темнело рано, а Миша был глухим — звать бесполезно.

Облазив кусты, заборы и подворотни, я вздохнула и направилась в подъезд.

Тяжелый день, тяжелый урок.

Дрейк знал, как учить так, чтобы запоминалось навсегда.

Мама пила на кухне чай. Сидела, устало склонившись над страницами, просматривала каталоги с одеждой привезенные из Турции. Я присоединилась молча. Налила кипятка, бросила пакетик с заваркой, неуверенно посмотрела на пузатую сахарницу и отвернулась, чтобы не искушать судьбу.

Скрипнул под моим задом табурет.

Шелестели переворачиваемые страницы, с застывшими улыбками смотрели с фотографий лица разряженных в свитера и кофты моделей, гудел холодильник, безмолвно косилась цифровым глазом микроволновка.

— Мам….

— М-м-м? — мать оторвала взгляд от каталога и посмотрела на меня. Уставшие, будто поблекшие глаза от постоянной борьбы за существование.

— Может, ремонт сделаем? Как-то обветшало у нас все.

Она покачала головой, болезненным непривычным жестом потерла висок.

— Не на что, Дин. Товар в магазинах не идет, голодать бы не начали, не до ремонта пока. Вот пытаюсь понять, что же дальше везти, чтобы покупали.

— Ясно.

Вспомнилась круглая сумма на моем банковском счету в Нордейле, вспомнилась пачка наличных, протянутая в кафе Дрейком — все это богатство в этом мире было так же бесполезно, как размокшая в луже газетная бумага.

Полночи я лежала с открытыми глазами.

Думала о том, что осознала сегодня: слова, словоизъявления, энергия, уплывающая от тебя к другому, причиняя невидимый сложнопоправимый вред обоим. А ведь раньше было так привычно и просто сказать гадость…. Как умыться, как почистить зубы, сходить за лапшой в магазин. Подумаешь, слово….

Текли минуты в душной спальне. Я пыталась восстановить душевный баланс, но это так же сложно, как латать после воздушной атаки фанерный дом. И дело было не только в переосмыслении опыта по злословию, бередили душу так же мысли о семейной нищете и несостоятельности и о том, куда мог неожиданно подеваться грязный бездомный кот, давно уже ставший родным.

Утром. Я найду его утром. Обязательно выйду пораньше, и он окажется где-нибудь во дворе, не может быть иначе. Да, опасностей много, но судьба не допустит, ведь не допустит (?), чтобы случилось непоправимое.

Едва успокоившись, я вновь переключалась на маму, на грязные обои, на подавленные глаза, разглядывающие каталог. Как справиться с ситуацией? Что нужно сделать? И мог ли обретенный талант помочь от безденежья?

Тихие минуты складывались в часы, голова без устали рассматривала варианты получения дополнительной прибыли от умения путешествовать.

Заняться доставкой вещей, писем, ценных грузов? Но как, когда? Ни лицензии на деятельность, ни офиса, ни репутации. А ведь будут спрашивать, уточнять детали, обязательно допытываться какими методами груз попадет из пункта «А» в пункт «Б». Что говорить? А нечего. При всем желании рта не разомкнешь — сработает наложенный Дрейком запрет. И правильно сработает, а иначе недалеко и до встречи с местными властями, а там до выяснения необычных способностей Кочетковой Дины.

Продавать золото, ценные камни, ювелирные изделия? А кому сбывать? Как объяснять, что за источники, как прилагать сертификаты, когда язык не разберет ни один лингвист? Да и отрасль сложная, своих наверняка знают, а незнакомый человек с кучей бриллиантов обязательно пробудит нежелательный интерес.

Тупик. Еще вариант, и еще тупик. И так до бесконечности. Все они упирались в одни и те же рамки: людская молва, невозможность объяснить «что и как», опасность привлечь внимание властей или криминалов. А стоило ли тогда рисковать? Ей — маме — не станет легче, если дочь вдруг однажды утром уйдет на работу, а вечером не вернется. Ей тогда будет все равно, есть ли в доме еда и какие вещи везти из Турции в следующий раз, потому что следующего раза может и не быть….

Представив вздрагивающее, закрытое ладонями лицо, по которому текут слезы, мне сделалось не по себе.

Не надо рисков — голодать проще и спокойнее. И к тому же все равно найдется вариант, как помочь. Если не сегодня ночью, то, может быть, завтра или через месяц. Обязательно найдется.

Привычно горел в углу желтым глазом монитор. Он не включался с тех самых пор, как велись поиски информации про Нордейл. Каким же далеким теперь казался тот день.

Спала мама, спал дядя Толя. Даже фиалка на окне и та, казалось, дремала, поглядывая на редкие проезжающие в ночи машины за пыльным стеклом.

Одеяло было жестким и тяжелым, нечета тому, что осталось в спальне Нордейла — легкому и теплому. Поразительно, как быстро меняется восприятие вещей, когда есть с чем сравнить. Слишком быстро…. До грустного «слишком».

Пока руки ощупывали ткань пододеяльника, в голову неожиданно пришла новая мысль.

А если попросить Дрейка выдать мне следующую зарплату не только местными деньгами, но и рублями? Принести ему образцов, неужели «реактор» не сможет воспроизвести полноценные копии? Водяные знаки, различную нумерацию (которая потом все равно не совпадет с учетной в банке), хитрые защиты от подделок. Ведь сможет скорее всего.

Но представленная, было, радужная картина под названием «Дрейк дает согласие на денежную аферу» тут же перекрылась другой, совершенно безрадостной, на которой задает один и тот же вопрос мама: «Дина, откуда деньги?»

Ведь не объяснишь. Да и не возьмет она, пусть даже честным трудом заработанные.

Я устало прикрыла веки.

Энергии нет, стоящих идей тоже. И будто в наказание перед глазами снова всплыл образ белого кота…. Где же он есть? Почему потерялся? Вот бы его уже забрать себе и не волноваться.

Неожиданно для себя я закрыла глаза и, как была в плавках и футболке, прыгнула в Нордейл.

Гостиная встретила меня тишиной спящего дома, закатом за окном и прохладой — балконная дверь осталась приоткрытой. Я захлопнула ее, побежала в спальню, натянула на плечи белый халат и спустилась на кухню за чаем.

Блестели в свете ламп хромированные поверхности, сияли чистотой столы и раковина — Клэр была по-военному дисциплинирована и по-докторски чистоплотна. На холодильнике, пришпиленная круглым магнитом, висела записка с аккуратно выведенными словами: «Завтрак, обед и ужин в холодильнике».

Я не удержалась, заглянула внутрь и покачала головой, впечатленная результатами труда новой кухарки и смущенная тем, что скорее всего не найду времени, чтобы это все съесть вовремя. Полки ломились под тарелками различных форм, затянутых в целлофановую пленку, составленными одна на другую.

И это называется диетой? Да тут гостей можно с улицы вести, всем хватит….

Наскоро сооружая чай, я думала о том, что в моей кухне орудует женщина, которую из-за нехватки времени я до сих пор почти не знаю, и о том, что хорошо бы отыскать ее телефон и дать ей назавтра выходной. Зачем еще готовить, если уже ставить некуда?

Но эти мысли текли на заднем плане, бесформенные, как клочки тумана. А основной, главенствующей была совсем другая: не спит ли Дрейк? И ответит ли на один единственный вопрос? Не сочтет ли, что еще рано?

Руки дрожали. Попробовать все равно нужно. Идея о том, чтобы забрать кота и как можно скорее перебросить его в Нордейл, окончательно сформировалась в голове. Ждать нельзя — на улице опасно и становится все холоднее, ночами подмораживает далеко не по-осеннему. Ярко и во всех деталях представились жмущиеся под себя от холода грязные белые лапы — в горле встал комок.

Схватив чай, я направилась в гостиную.

Ноутбук неторопливо загружал операционную систему, тихо потрескивая жестким диском. Я рассеянно смотрела за окно, где солнце уже скрылось за горизонтом, а небо налилось густым синим и фиолетовым. Комната неумолимо погружалась в сумерки, с которыми в меру своих сил боролась единственная зажженная возле дивана лампа.

И опять другая книга, другая история: теперь люди ходят здесь, но не ходят «там», солнце прокатывается по горизонту за этим окном, за другим висит на неопределенный период застывшая ночь. Интересно, зачем здесь солнце, если нет планеты, а есть плоский Уровень? Хотя как еще освещать круглую или плоскую поверхность, если не солнцем? Людям ведь нужен свет, какое им дело до формы планеты…. Или как они тут называют пласт земли.

Тряхнув головой, чтобы избавится от Алисоподобных размышлений «едят ли кошки мошек», я посмотрела на экран. На нем, застыв черным прямоугольником, висело окно; по спине тут же прополз холодок.

Спокойно. Без паники?

«А что если Дрейк не ответит? Что тогда?»

СПОКОЙНО.

Нужно задать правильный вопрос, и тогда Дрейк обязательно ответит. А затем надо как можно скорее прыгать обратно, чтобы ухватить остатки четырех дней в родном мире, в которые необходимо включить выполнение второй части домашнего задания и поиск кота.

Курсор мигал. Я, застыв в одной позе, напряженно смотрела в компьютер и никак не могла правильно сформировать вопрос. Потом решилась.

«Дрейк. Я знаю, что, возможно, забегаю вперед, но очень прошу ответить на такой вопрос: какая главная опасность заключается в переносе живых объектов из точки „а“ в точку „б“? В чем основная сложность? Заранее спасибо».

Как только последний символ был напечатан, а сообщение отправлено, я, не в силах сдержать нервную дрожь, соскочила с дивана и принялась метаться по комнате, не отрывая глаз от экрана.

«Только ответь, только напиши, только окажись дома, только не сочти, что еще рано….». Через какое-то время, устав от беготни, я останавливалась и застывала, пристально гипнотизируя черное окно.

Так прошло около пяти минут.

«Напиши-напиши-напиши….»

Экран был пуст.

Мое сообщение сиротливо, будто одинокая дама, не дождавшаяся кавалера, сиротливо висело сверху неотвеченное.

Текли минуты, равномерно ходил из стороны в сторону маятник на каминных часах; по улице проехала машина.

Нет ответа.

Я села на диван, обхватила себя за плечи и стала раскачиваться взад-вперед.

«Ну, давай же, Начальник…. Не промолчи, когда очень надо….»

Еще одна минута, вторая, третья…. Ответ все не приходил. Наваливалось отчаяние. Выждав еще какое-то время, я закрыла глаза и обратилась внутрь себя, пытаясь вызвать в памяти лицо Дрейка. Как только знакомые черты более-менее прорисовались в воображении, я мысленно произнесла:

«Дрейк, я задала один вопрос, мне очень важен ответ. Пожалуйста, ответь, если можешь».

На секунду, всего лишь на секунду показалось, что серо-голубые глаза прищурились, будто пытаясь понять, что за муха меня укусила, заставляя с такой срочностью прояснять моменты по еще не пройденной тематике, потом лицо Дрейка исчезло, кивнув напоследок.

С глухо колотящимся сердцем я открыла веки.

На экране длинными ровными строками был выведен ответ. Я приникла к ноутбуку с жадностью истощенного путника, нашедшего посреди барханов пустыни родник.

«Переносимый объект не должен сознательно мешать перемещению, т. е. мыслить о том, что подобное „невозможно“, сопротивляться, иметь антиубеждения, недоверие к тому, кто его телепортирует. Чтобы избежать неудачи, сначала лучше работать с отключенным сознанием живого объекта, находящимся во сне/коме/медитативном режиме (для профессионалов). При попытках мысленного сопротивления (несовпадения частот, излучаемых тобой и объектом во время перестроения реальности) партнер может быть потерян в пространстве без шанса на восстановление. Я ответил на твой вопрос?»

Нервно сглотнув, я напечатала «Да» и нажала ввод.

Тело сотрясал озноб, не спасал даже пушистый халат. Мысли превратились в сумасшедшую вертушку.

Миша…. Будет ли сознание кота иметь антиубеждения или мысленное сопротивление? О чем и как вообще мыслят коты? Допускают ли они, что закрыв глаза, можно открыть их в совершенно другом месте?

Блин…. «едят ли кошки мошек». Не сейчас, думать обо всем этом я буду уже тогда, когда найду Мишу. А теперь пора назад.

* * *

Утро было промозглым, серым и безрадостным.

Плотно и низко висели тучи, прогуливался между домами, шевеля траву и облетевшие кусты, холодный ветер. Гнал по дороге брошенные сигаретные пачки и обертки от шоколада, безжалостно догонял втянувших плечи прохожих, заползал под пальто и куртки, крал драгоценное тепло.

Под оградой за домом кота не нашлось. Не было его и у подъезда, рядом с песочницей и у магазина, не торчала грязная морда из окон подвала, не видно было знакомого светлого пятна среди пожухшей травы.

Я поймала себя на мысли, что искать было страшно. Постоянно мерещились картины одна другой хуже: вот он лежит под кустом, безжизненный и холодный, уже не кот, а тушка, которую через день-два заметет первый снег. Или вдруг наткнется взгляд на детвору, выкручивающую коту лапы, пытаясь выдавить жалобный звук для смеха. Или голова… как я однажды видела по дороге в школу…. кошачья голова, отдельно от тела висящая на заборе, с открытой пастью и выпученными мертвыми глазами….

Все! Стоп! Хватит!

Хватит идиотских картинок! И что за особенность такая у мозга первым делом выдавать всякую гадость? Нет, чтобы поддержать оптимистичными мыслями. Куда там….

Свой дом был обойден по периметру три раза, соседние дворы еще столько же. Каждая лавка, каждый закуток, каждая дыра под подъездной плитой были тщательно осмотрены и исследованы.

Ну, куда именно в тот день, когда я наконец решилась на перенос, исчез бездомный Миша? Почему именно сейчас и почему так непривычно тяжело ноет в груди от дурных предчувствий?

В мусорный бак я заглядывала, кое-как сдерживаясь от тошноты. Пахло, нет, не пахло — смердило оттуда отвратительно; металлические стенки покрывал толстый слоистый налет бурых и зеленоватых отходов. Ножки сломанных стульев, коробки, мешки, картофельные очистки, стекло, бумага, остатки еды, провода — все смешалось в большую индустриальную кучу навоза, стоящую у каждой многоэтажки, но Миши в этой конкретной куче не было. Если только не на дне….

Я снова содрогнулась.

Неужели опоздала?

Не должно быть так, не может быть.

«Думай, Динка, думай! Ты умеешь больше, чем просто раскисать…. Ты должна что-то придумать, выход обязательно есть, только бы увидеть….»

Подавленная, почти сломленная поражением, я села на детские качели у песочницы и стала смотреть вдаль. Ветер на этом участке был особенно злым, кусал за лицо, забирался под шарф, заставлял неметь пальцы, но я не обращала на это внимания, погрузившись в мысли.

Что бы сказал Дрейк?

Но сколько я ни старалась, сколько ни пыжилась сосредоточиться, лицо начальника в голове не появлялось, а его рот не выдавал ценных советов. Не было вокруг и мальчика Никиты.

Что же делать?

Ведь кот где-то есть — живой или мертвый, но я не знаю, где именно. Существовал ли способ отыскать кого-то, не зная местоположения? Помнится, Дрейк однажды нашел меня в моем собственном мире, проследовал по пятам, словно по оставленному мной запаху. Ведь в тот раз начальник тоже не знал, куда именно прыгал?

Всплывшее в голове воспоминание о том случае посеяло слабую, но надежду.

Двор был пуст, люди отсыпались в теплых постелях. Наверное, это было чистой воды везением, что поиски пришлись на утро субботы. Будь это вчерашний день, работа бы не позволила гулять вокруг дома часами.

И все же…. К Дрейку. Тогда я ушла из Нордейла домой, напугавшись шагов, а через минуту следом за мной пришел начальник собственной персоной, каким-то образом уловив нужные координаты. А сумею ли я, если представлю Мишу в воображении, перенестись к нему? И не окажусь ли тогда сама в каком-нибудь мусорном баке?

Внутренний голос тут же укорил за малодушие — пусть в баке, пусть хоть на свалке, зато это точно даст знать, что же произошло с котом.

Опять же, то был Дрейк. Его способности неимоверно превышают мои — в десятки, в сотни раз, он может то, о чем я даже помыслить не могу, какое может быть сравнение?

Еще раз дав себе пинка за сомнения, я решилась. Отрицательный результат тоже результат, в конце концов если не пробовать, то дело точно не сдвинется с мертвой точки.

И вдруг поняла.

Поняла странную и простую вещь, что прежде чем пытаться проводить новый эксперимент, нужно поменять в голове кое-какие убеждения и избавиться от старых, ограничивающих. Вот как тогда, когда я сомневалась, что могла переносить вещи. Прежде чем это получилось на самом деле, пришлось почувствовать, понять, осознать и заставить себя «знать», что я все могу. Значит, тем же методом нужно воспользоваться и теперь.

Закрыв глаза, я сосредоточилась на мысленном изображении собственной головы и стала медленно произносить слова «Я могу найти объект, не зная, где он находится. Я это умею. Это просто. Я всегда это умела….»

Да…. Умела с рождения. Это всегда во мне было заложено — нюхом чувствовать следы растворившихся людей и животных. Это нормальное умение, простое и доступное мне с самого начала. В нем нет ничего необычного, и когда я открою глаза, я просто буду знать, что всегда это умела.

Картинка в сознании начала меняться. Снова поехали в разных направлениях пласты заложенных знаний, не спеша перестроился хитросплетенный узор из символов, и как только это произошло, на меня опустилось неземное, блаженное спокойствие.

Открыв глаза, я какое-то время просто сидела, чувствуя на щеках ветер, глядя, как по далекой дороге проезжают машины и автобусы.

Сомнений не было. Будто на качелях сидела не старая, вечно волнующаяся по пустякам Динка, которая боялась и «неумела», а новая — знающая, уверенная, спокойная. И вновь показалось, как уже было однажды, что вместе с новой «мной», глаза открыло какое-то древнее существо, знающее законы мирозданья, а потому никогда не суетящееся и не спешащее.

Те древние глаза неторопливо оглядели траву у ног, бетонный бордюр песочницы, оставленный кем-то синий совок, безучастно прошлись взглядом по многоэтажкам, не удивляясь и не испытывая эмоций, мол, это просто еще одно место, одно из многих….

Я тряхнула головой и избавилась от наваждения. Чувствовать себя всезнающей сущностью было приятно, это помогало избавиться от проблем и ощутить гармонию мира даже в хаосе, но меня ждало дело. Дело, которое я точно знала, теперь могла решить.

Мимо по тропинке прошла бабуля с котомкой. Подозрительно зыркнула на меня одним глазом, пошамкала губами с видом «Сидят молодые бездельники с самого утра на улице….», но вслух ничего не сказала.

Как только ее спина отдалилась, а негативный шлейф рассосался, я закрыла глаза и начала представлять Мишу: белую грязную морда, розовый нос, зеленые глаза, обмороженные ушки, прижатую к телу заднюю ногу, спутанную на спине и брюхе шерсть….

Постепенно изображение в голове из плоского начало делаться объемным, наполняться светом, уплотняться, оживать, и как только оно полностью достигло сходства с оригиналом, я мысленно ринулась к нему навстречу, всеми силами желая оказаться рядом. Вперед… ближе… быстрее…. еще ближе….

И когда моих ушей коснулся визг, исторгаемый кошачьей глоткой, я резко открыла глаза.

Впервые в жизни я дралась за жизнь по-настоящему.

Чье-то лицо — ногтями, чей-то бок — кулаком, уши — вывернуть, чьи-то волосы — с корнем….. Трещала дешевая курточная ткань, отлетел на землю капюшон, из разбитого носа капала алая, казавшаяся неестественно яркой на фоне серого пасмурного дня кровь.

Они бежали, сыпля матерками и оскорблениями, как стая поганых трусливых собак. Детдомники. Четыре пацана, лет по десять-двенадцать, привязавшие к Мишиному хвосту веревку. Я осела прямо на усыпанную листьями землю, автоматически отмечая, где нахожусь.

Когда-то это приземистое двухэтажное здание было садиком. А позже, по распоряжению горсовета, было отдано детскому дому. С тех пор как это случилось, территорию старались обходить стороной: ребятня здесь обитала злая, старающаяся нашкодить всем и каждому, кто окажется в пределах видимости. Обиженные, ожесточенные, мстительные дети….

Скоро выйдут их воспитатели разбираться, почему побои, синяки, кровь….

Миша полз почти что на брюхе, веревка волочилась следом на обрубке хвоста. Уткнулся носом в ладонь и притих, будто лишенный сил. Я взяла кота на руки — он мяукнул от боли.

Суки.

Прыгая в Нордейл, я знала, что никогда и ни за что не потеряю Мишу между мирами.

Я положила его на диван — грязного, тощего и какого-то неподвижного. По моему лицу текли слезы, пальцы безбожно дрожали, пытаясь справиться с плотно затянутым на хвосте узлом. Нахлынувшее на территории детдома озверение медленно уступило место горечи и отчаянию, мне казалось, кот умирает. Он тяжело дышал и дрожал, а я ревела, понимая, что, наверное, все-таки опоздала. Гладила пушистую голову, что-то приговаривала, раз за разом проваливая попытки совладать с узлом. Впадала в какое-то черное, нездоровое отчаяние.

Стук в дверь вывел меня из транса. Громкий, настойчивый, даже грубый звук.

Кому и что понадобилось в это время? С трудом поднявшись на ноги, я бросила взгляд на часы — почти полночь, и, как старуха болезненно согнувшись, пошла вниз открывать.

На пороге стоял Дрейк, и лицо его не предвещало ничего хорошего. Он молча шагнул мимо меня в дом, развернулся и каким-то шелестящим, пугающим голосом произнес:

— Я давал разрешение на перенос объектов в этот мир? Нет? — злой взгляд прищуренных глаз. Ледяной, пронизывающий насквозь.

Я похолодела.

— Нет! Дрейк…. Это всего лишь кот!

Но начальник уже быстро поднимался по лестнице на второй этаж, я, задыхаясь от страха, бежала следом за ним. Глаза застилали слезы, голос хрипел.

— … его мучили в том мире, он бездомный, голодный….

— Количество живой энергии четко высчитано, а ты внесла дисбаланс!

— …. Не забирай! Не смей! Это мой кот…. не отдам! Он же глухой, оставь!!!

Серебристые ноги мелькали по обшитым ковровым покрытием ступеням с невероятной скоростью. Я не успевала, рвалась следом, запнулась, какое-то расстояние преодолела на четырех конечностях, захлебываясь слезами. Мой крик сотрясал весь дом.

— Не забирай кота-а-а-а!!!

К тому моменту, когда мне удалось догнать начальника, тот стоял посреди комнаты, глядя на диван. Я едва не врезалась ему в спину.

Дрейк обернулся с таким зловещим выражением лица, что я отшатнулась обратно к лестнице.

— Ни на шаг не подходи! — рыкнул он и шагнул к дивану.

— Н-Е-Е-Е-Е-Т!

Я лишилась сил и осела на пол. Проиграла…. Кота заберут…. Убьют…. Какой был смысл…. Закрывая лицо ладонями, я заходилась, захлебывалась рыданиями, боясь разжать пальцы и увидеть Дрейка, уносящего кота. Заберут, Мишу опять заберут, и я его не спасла, а наоборот.

— Не трогай, не трогай, не трогай…..

В горле булькало и горело, голос хрипел, я задыхалась.

— Не трогай, не трогай, не трогай….

Я не знаю, сколько прошло времени. Такой истерики со мной не случалось никогда до этого. За несколько минут глаза опухли так, что их стало невозможно открыть.

— Как его зовут? — донесся сквозь рыдания холодный голос.

— Что?

Я кое-как оторвала ладони от лица, содрогаясь от спазмов и икая. Веки не желали разлипаться.

— Позови его.

— Он глухой….

— Позови его! — Дрейк выплюнул эти слова с такой яростью, что вокруг затрещал воздух.

Я вздрогнула и позвала кота:

— Миша. Миша?

И не поверила, когда кот посмотрел на меня, немного ошалело, но живо и заинтересованно.

— Еще раз…. — медленно, почти по слогам произнес начальник, — …. Притащишь. В этот мир. Кого-нибудь. Без разрешения….. Вышвырну обоих!

Последняя фраза проревела так, что содрогнулись стены.

Никогда в жизни я не слышала в чьем-либо голосе столько угрозы, никогда еще не видела столько льда в человеческих глазах.

Не дожидаясь ответа, Дрейк развернулся и пошел прочь. Зашуршали от спуска по ступеням штанины, скрылась в пролете серебристая спина, а затем и макушка. Через секунду хлопнула входная дверь.

Плохо соображая от пережитого страха, я медленно перевела взгляд с опустевшей лестницы на Мишу.

«Оставил… он его оставил….»

Не веря собственному счастью, я быстро подползла к дивану и прижала к себе кота. Белого, пушистого, теплого!

— Миша…. Мишенька!

Затем на секунду застыла и отстранилась. Веревки не было, а хвост…. хвост был целым. Лапа больше не прижималась к телу, а легко ступала на ткань.

Поначалу я не поверила тому, что увидела. А когда поверила, то захлебнулась новыми слезами, на этот раз счастливыми.

— Он починил тебя! Мишка! Починил!

Кот был не против мокрых потеков на шерсти, он — здоровый и заново оживший — радостно и громко тарахтел.

* * *

Михайло с рук не слезал.

Как только его спускали с плеча, тут же забирался на колени, даже если видел, что на них лежит книга. Зыркнешь строго — застынет, как пушистая мумия, мол, «невидимый я и недвижимый и вообще меня здесь нет», а едва вернешься к прежнему занятию, так он снова по-пластунски заползет на страницы и уляжется сверху, не забыв включить «моторчик». И хоть смейся, хоть плач. И это притом, что всю ночь он провел, обвившись вокруг моей головы на подушке, сложив белые лапы прямо на лицо.

Я не сетовала. Душа ликовала, глядя на счастливого кота. От него исходили такие волны любви, что мою душевную лодку раскачивало в океане обожания.

Оставить Нордейл и Мишу в тот вечер я так и не решилась, выспалась в спальне на втором этаже, решив, что вторую часть домашнего задания могу выполнить и здесь — говорить приятности хорошо в любом мире, ласковое слово, как известно, и «иномирцу» приятно.

В семь утра хлопнула входная дверь — пришла дисциплинированная Клэр. Держа ушастую зеленоглазую «пиявку» на плече, я быстро спустилась вниз поприветствовать кухарку, которой все-таки забыла позвонить накануне. Сейчас она увидит полный холодильник и скорее всего расстроится, так как результаты ее кулинарных трудов не были удостоены даже надкусывания.

У двери стояли поношенные, похожие на гармошку ботинки на тонкой подошве без каблуков. С кухни долетел звук открываемой дверцы холодильника.

— Привет! — залетела я, прежде чем Клэр успела рассмотреть полные тарелки. — Извини, я хотела позвонить, дать выходной, но закрутилась, тут такое дело….

Она не обиделась. Как только увидела кота, обрадовалась так, будто с улицы был подобран не кот, а ее собственный сын.

— Какой красавец! А зовут его как? Надо же, вот как хорошо, что больше не на улице, холодно ведь….

— Его зовут Миша, — я опустила кота на пол, где «красавец» принялся увиваться вокруг ног долговязой женщины, будто зная, кто еще его будет кормить.

— Дина, а у нас ведь нет ничего…. Давайте я схожу, знаю, где продают кошачью еду, раз уж готовить не надо. И мяса куплю свежего, и молока, и еще чего, если нужно.

Попытки отговорить воодушевившуюся Клэр от новых забот ни к чему не привели — она ни в какую не хотела брать выходной, чем несказанно удивила. Я вяло и в то же время радостно отмахивалась руками.

— А складывать куда? Оба холодильника по твоей милости забиты.

— Так можно же новый… маленький. А там все только для Миши.

Еще один холодильник? Я растерялась и прошлась пятерней по спутанным волосам. Места, конечно, на кухне много, деньги тоже есть…. Я посмотрела на довольного мурлыку, подставляющего морду под ласкающие пальцы.

— За едой бы хорошо сходить, это да. А холодильник ставить куда?

Клэр, будто заранее приготовившись к вопросу, указала рукой в угол.

Я покачала головой, а она просияла, как медный чан, чувствуя, что уже получила мое согласие.

Пока я бубнила что-то нечленораздельное, кухарка быстро натянула «гармошковые» ботинки и побежала в торговый центр договариваться о доставке новой бытовой техники. Песенка, напеваемая под нос, стихла, как только захлопнулась входная дверь. Это все повара такие: чем больше холодильников, тем лучше?

Михайло, сидя на золотившемся от солнца паркете, выжидательно смотрел снизу вверх.

— Это все из-за тебя. Надо же…. Отдельный холодильник под еду.

Он передернул хвостом, на секунду зажмурился и снова бросил нетерпеливый взгляд.

— Что, опять на руки?

Передние лапы тут же уперлись мне в колени.

Притворное грозное выражение на лице стерли растянувшиеся в улыбке губы. Вот ведь липучка!

* * *

Это был странный день: спокойный, тихий, необычайно мирный. Командовала на первом этаже Клэр, давая указания грузчикам, куда ставить холодильник. Потом мужчины ушли, и все стихло. Через какое-то время до второго этажа дотянулся запах чего-то сладкого и жареного, я вяло подумала, что Клэр, наверное, забыла про мою диету, но это не сподвигло меня на спуск по лестнице.

Впервые за все это время камин в гостиной весело потрескивал огнем, за окном падал белый пушистый снег, а на коленях лежал собственный кот.

Свой кот в своем доме. Все как в детских мечтах о счастье.

С дивана поглядывала черными линиями строчек раскрытая книга, взятая мной с одной из полок не столько для чтения, сколько для поддержания атмосферы одновременно выходного дня и тихого праздника.

Миша привычно мурчал, свернувшись клубком и закрыв глаза — спокойный и счастливый, в тепле и уюте. Ему больше не нужно было мерзнуть, бояться, голодать, спасаться бегством и прятаться по подвалам. Кот будто чувствовал, что это его новый дом, новая жизнь, где всегда найдется место ласке и доверху наполненной едой миске.

Я гладила пушистые ушки, голову, розовый носик, белые лапки и хвостик. Терпеливый Михайло ничуть не раздражался, а тарахтел еще громче. Насколько же доверчивый все-таки. Как он смог продержаться на улице так долго?

Так же тихо и бесшумно, как первые снежинки за окном, в голове скользили мысли.

Надо бы заняться второй частью домашнего задания: выйти на улицу, настроиться на нужную волну, говорить с людьми, следить за изменениями эмоционального фона, ведь уже завтра отчет. Логика кряхтела, упиралась в спину, пытаясь вытолкать меня наружу, пробуксовывала ногами и раз за разом терпела поражение. Слишком хорошо было сидеть в комнате, смотреть то на огонь, то на снег за окном, пробегать пальцами сквозь белую шерсть и ощущать неземное умиротворение и счастье.

Завтра.

Пусть суета и работа начнутся завтра. Пусть завтра Дрейк бьет копытом, просит отчеты и ругается за невыполненное задание. Пусть завтра читает лекции о непослушных девчонках, которые без разрешения тягают с собой из мира в мир кошек, блошек, мошек и другую живность. Ведь наверняка завтра Великий и Ужасный устроит полноценную взбучку с показательными выступлениями и «запомни-навсегда» примерами.

А сегодня тихо. Хорошо. Мирно.

Запах ласково дразнил отвыкшие от всего сахарно-вкусного ноздри.

И что все-таки жарит Клэр? Неужели не заметила, что два холодильника забиты моей едой, а третий теперь Мишиной. Спуститься, что ли, посмотреть на обновку? И ведь смогла приобрести холодильник в воскресенье, неужели магазины в Нордейле вообще не закрываются?

Мысли лениво перетекали с одного на другое.

Будет ли завтра ругаться Дрейк? Ведь вчера уже ругался, но кота вылечил. Но ругался. Но вылечил. Чего теперь ждать?

Надо бы на улицу….

Да, надо бы….

Слушая тиканье часов и треск поленьев, расслабленная и счастливая, я еще какое-то время вяло переругивалась с совестью, после чего задремала.

Глаза я открыла тогда, когда Клэр втихаря, стараясь не шуршать юбкой, пыталась приделать записку к тарелке, на которой стопкой высились исходящие паром оладьи. Увидев, что я проснулась, она отскочила от кофейного столика.

— Ой! — тонкая рука прижалась к груди. — Я не хотела будить-то. Подумала, поставлю и пойду домой….

Сонные глаза уже прилипли к еде, желудок призывно буркнул, а Михайло заинтересованно повел носом в сторону тарелки.

— Клэр! Я же на диете!

— Знаю-знаю! — она замахала руками. — Они диетические, с сахорозаменителем и не на муке, а на отрубях. Такие можно иногда. Я все помню, как же, всегда помню.

Я радостно улыбнулась. Атмосфера счастливого воскресенья не рассеялась, а наоборот сделалась глубокой, заполняя легкие пузырьками легкости и мирности бытия.

— Тогда неси чай! Будем пить вместе.

— Уже несу! — она будто обрадовалась и побежала на кухню.

Чему обрадовалась? Общению? Тому, что не нужно идти домой? Что я вообще знала об этой женщине? Вот теперь, за чаем и представится возможность спросить, узнать больше.

Пересадив кота на диван, я потянулась, встала и подошла к высокой балконной двери. Снег укрыл белым землю, запорошил траву и деревья в саду, нападал на широкие перила и пол веранды.

Касаясь пальцами занавески, я вдруг подумала, что это еще один момент, когда хочется жить «здесь и сейчас», не думая про завтра или вчера, наслаждаясь льющимся сквозь тебя ощущением тихого счастья, какое редко можно застать за бесконечной суетой сменяющих друг друга дней.

Оладьи шли на ура.

Я слушала, а Клэр говорила. Говорила неспешно, останавливаясь, чтобы что-то припомнить, заново пережить, где-то вздохнуть, где-то смахнуть слезу.

Она рассказывала о том, что вот уже три года жила одна. Раньше был в ее жизни мужчина — хороший, работящий, спокойный. Жили душа в душу. Ну, да…. ругались, как и все иногда, с кем не бывает? У нее работа поваром в ресторане, у него — место автомеханика в мастерской…. Вместе копили на поезду на острова, вместе проводили вечера. Маленький дом, гараж, чудесные соседи. А потом несчастный случай, и…. нет больше мужчины. Есть пустая маленькая съемная квартира, долгие месяцы безработицы за плечами, переезд, одиночество, попытки занять себя хоть чем-то, уйти от депрессии. Но судьба, будто в наказание за одной ей известные провинности, награждала Клэр все новыми проблемами и трудностями: сорванными кранами в квартире, займом денег на ремонт, болезнью ног, новыми отказами потенциальных работодателей, несмотря на прекрасные рекомендации и дипломы.

По вечерам только маленький телевизор, тазик с теплой водой (мази ногам уже не помогали, нужно было копить на операцию) и старые потрепанные кулинарные книги. А что до новой работы далеко? Так она только рада. Пусть на автобусе, пусть сколько-то пешком (не важно, что тяжело), зато свежий воздух и можно отвлечься, подумать и самое главное денежка. И по представлениям Клэр, денежка не маленькая, за что она неимоверно благодарна.

И пусть холодильники забиты, зато снова можно заниматься любимым делом, почувствовать себя живой. А тут еще кот — радость-то какая! Оказалось, Клэр всегда хотела себе кота, но где их брать? В городе ограниченное количество, новых привозят откуда-то издалека, и дорогие, просто так не купить. А мне, оказывается, несравненно повезло: это большая редкость — найти одного на улице. Почти невиданная удача. И ведь «ничейный», иначе хозяева бы уже нашли по встроенному чипу….

Я округляла глаза, но молчала.

Нет котов? Шутить изволите? Издалека привозят? А потом поняла. Котята ведь не рождаются точно так же, как не рождаются и люди, получается, что количество домашних животных на Уровнях строго ограничено. Вот и приходится местным платить большие деньги за пушистых друзей, внося свои имена в конец длинных списков толстых книг в зоомагазинах.

Что? Нет…. В прошлом месяце привезли только четырех. Ждите….

На какое-то время я даже перестала следить за повествованием поварихи, задумавшись о популяции животных. Кто-то ведь должен был следить за местной флорой и фауной? А если в лесах кто-то кого-то съел, что тогда? Как восполнить особь, если нет рождаемости? Ее нужно либо откуда-то привозить, либо синтетически воспроизводить, что при способностях людей, работающих в «реакторе», наверное, возможно.

Заняться, что ли, импортом бездомных котов на Уровни? Вот счастливы станут местные жители, которым больше не придется ждать питомцев месяцами, и настолько же злым, наверное, сделается Дрейк, который уже после одного Миши начал что-то кричать про непонятный мне «баланс».

А ведь идея все равно хороша. Сколько у нас приютов? Сколько в них сидит больших и маленьких собак и кошек? Вот бы их все сюда….

— Клэр, — в тот момент она как раз сделала паузу, потянувшись за чашкой с чаем, — а ты бы какого кота хотела?

Она округлила на меня миндалевидные темные глаза.

— Да хоть какого. Лишь бы был…. Выбирать только богатые могут.

— Ну, все-таки…. — настаивала я. — Если бы вдруг появилась возможность выбирать?

Кухарка потерла шею в том месте, где ее сдавливал воротник белой плотно застегнутой блузки, и я почему-то подумала, что если бы она распустила волосы из вечно стягивающего их узла, то, вероятно, смотрелась бы гораздо моложе и красивей. Небольшие аккуратные уши, высокий чистый лоб, прямой нос…. Разве что губы тонковаты и брови бы не мешало выщипать, а так, в целом, очень симпатичная особа, которая, впрочем, не особенно обращает внимание на собственную внешность. А ведь молодая — лет тридцать — тридцать пять.

— Я бы рыженького взяла. Знаете, как тигры, с полосками? Кот или кошка — кого это заботит, любого бы любила.

В голове образовалась мысленная пометка «проверить приюты на наличие „рыжиков“, обговорить этот вопрос с Дрейком (больше никакой самодеятельности!), и, возможно, на Рождество или Новый Год (что они тут празднуют?) у Клэр появится живой подарок с рыжими полосками». От этой мысли стало тепло и светло, я аж зажмурилась.

«Угу, Дрейк тебе еще за Мишу покажет так, что мало не покажется!»

В ответ на эту мысль вступился другой внутренний голос.

«Пусть покажет. Значит, надо стать настолько незаменимой, чтобы можно было рассчитывать на поблажки».

«А в этом случает надо честно выполнять все домашние задания».

Я вздохнула. Крыть было нечем. Задание, хоть и приятное, все же висело над головой Дамокловым мечом, и его нужно было выполнить как можно скорее.

Дворники сметали со стекла налипшие влажные снежинки. «Нова» держалась на скользкой дороге хорошо, колеса стабильно выравнивались встроенной зоркой системой анти-скольжения, в полутемном салоне выделялся светлым прямоугольником экран навигатора, которым я уже худо-бедно научилась пользоваться.

В Нордейле смеркалось. Тот самый момент, когда вроде бы еще день, но уже немного потускневший, утомившийся сражаться с низко висящими тучами и первым снегом. Шапок на головах заметно прибавилось; витрины пестрели новыми коллекциями зимней одежды и висящими на ниточках снежинками.

Подумав, что Клэр, наверное, зябнет в осенних ботинках, я переключила теплый воздушный поток с лобового стекла в ноги. Ведь не скажет ничего, будет молчать, привыкла терпеть, не ропща. Каждому известно, что ехать на машине домой — тепло и удобно, но у меня ушло почти тридцать минут, чтобы убедить в этом кухарку. Зачем автобус, зачем пешком, тем более в такой обуви и с больными ногами? Но она сопротивлялась до конца. Не хотела, чтобы я тратила свое время и добиралась к черту на кулички, чтобы видела бедность ее жилища. Глупая, она просто не знала, что вид отлепившихся обоев и потрескавшейся плитки мне знаком не понаслышке.

И все же район, где Нова притихла, выглядел неприглядно. Уныло, неопрятно, чуждо. Со стоящими в ряд четырехэтажными кирпичными домами, переполненными урнами, привалившимися к ним мешками с отходами. Облезлые ступени крыльца, покосившиеся перила.

— Это здесь?

Клэр кивнула. Попрощалась, пообещав прийти во вторник утром (на выходном я все же настояла) и быстро, будто все еще смущенная тем, что согласилась на поездку, вышла из машины. Только теперь я заметила, как она прихрамывает на левую ногу, как кутается в длинный тонкий плащ, не спасающий от холода, как втягивает длинную шею в плечи, стараясь не заморозить.

Взмах ладошкой, робкая улыбка. Дверь закрылась.

Я включила заднюю передачу и начала разворачиваться в тесном дворе. Если путь на машине занял сюда сорок минут, то сколько бы он занял на автобусе? И так каждое утро и каждый вечер? И во сколько нужно встать, чтобы прибыть на мою кухню к семи утра? А потом назад, в этот район, в эту коморку, в одиночество? Каким светлым и уютным (роскошным), должно быть, казался Клэр мой особняк, как хорошо подчеркивал разницу с ее собственным спартанским жилищем, которое бы даже по российским меркам выглядело убогим.

Если бы ни мои способности, если бы ни случайно открывшийся талант, а потом первый прыжок в парк, не видать бы мне ничего круглее ведра в жизни. Так бы и думала, что роскошные виллы достаются только криминалам, депутатам и ворам, поездки на моря их пигалицам, в то время как рабочий класс должен быть счастлив, имея такую вот каморку, как у Клэр, одну пару обуви на год и одежду с пометкой «пока не сносилась, не выкидывать».

Глядя на расплывчатое красное пятно светофора сквозь налипший на окно снег, я так же думала о том, что на первом этаже моего дома есть множество обставленных комнат, в которые я даже не захожу. И что одна из них вполне могла бы стать спальней женщине лет тридцати с миндалевидными темными глазами.

И не нужно тратить два часа в день на автобусы, не нужно рисковать переломом ноги или шеи, проходя километры по обледеневшим дорожкам в неподходящей обуви, и можно гораздо легче скопить деньги на операцию. Телевизор в спальне имеется, ванная, в которой не срывает краны, прилегает к комнате, кухня под боком, район хороший (да что уж приуменьшать-то — отличный район, один из лучших), до магазинов близко.

И если я смогу убедить Клэр в преимуществах переезда, то она получит все вышеперечисленное, а я — повара/экономку/друга/и того, кто приглядывает за Мишей в мое отсутствие. По-моему, выгодная сделка для обеих сторон.

Будто в подтверждение моих мыслей светофор переключился на зеленый.

Дома было тихо.

Громко чавкал на кухне Миша, поглощая из миски кусочки мяса. Холодильники — все три — не гудели, притихшие, поблескивали матовыми поверхностями в свете уличных фонарей. Свет я включать не стала. Какое-то время постояла у окна, глядя на валившие с неба снежинки. Они оседали хлопьями — мягкие, тихие, как бесформенные медузы.

Всего шесть вечера, а уже темно почти как дома. Этот пухлый снег, может, еще и растает, но через какое-то время все равно ляжет плотным хрустким покрывалом, и придет зима.

Глядя на пустую замершую улицу, я думала о Дрейке. О том, что завтра он снова будет учить и наставлять, рассказывать и объяснять, наверное, ругаться тоже будет. Но это все будет не то…. и не так. Мне почему-то не хватало другого общения и другого Дрейка.

И именно сейчас.

Глупо и совершенно несвоевременно. Но я никак не могла справиться с желанием видеть начальника прямо в эту минуту.

Зачем? Что я ему скажу? Что хочу увидеть в его глазах или действиях?

И удивилась собственной реакции на заданный вопрос.

«Не важно что, пусть просто побудет рядом».

Пусть выскажет мне все, пусть ругается, пусть прочитает длинную лекцию или гаркнет так, чтобы дрожали стены, главное, пусть просто «будет».

И сама не заметила, как взбежала по лестнице на второй этаж.

Открытая крышка ноутбука, потрескивающий в камине огонь, привычное черное окно с белым курсором.

— Дрейк, я хочу поговорить.

А через какое-то время ответ:

— О чем?

Торопливо стучащие по клавишам пальцы.

— Тебе, наверное, есть, что мне сказать. А у меня как раз свободный вечер, подходящий для головомойки. Не придется завтра тратить на лекции и нравоучения, я все готова выслушать прямо сейчас. Обещаю ругательные слова сносить с надлежащим терпением, а полезные советы наматывать на ус.

Я взмокла от собственной наглости и пьянящего чувства игры. Оно врывалось в жизнь всякий раз, стоило включить ноутбук.

Курсор мигал, будто раздумывал над ответом, как и собеседник на той стороне. Запрыгнул на диван Миша, уселся поудобнее и принялся неспешно вылизывать лапу, тереть ей усатую щеку.

Занят ли Дрейк? Где вообще видано, чтобы обычный «рядовой» воскресным вечерам писал послания самому страшному человеку на Уровнях? Не дерзость ли?

— Думаешь, это достаточно веская причина, чтобы появиться на твоем пороге?

Если кошки обычно играли с веревочками, к концу которых привязывали бантик, то я точно играла с огоньком на конце длинного фитиля.

— Я еще и домашнее задание не выполнила вовремя….

— Что-нибудь еще?

(Еще в доме горит камин, а за окном тихо падает снег. Было бы здорово иметь приятную компанию в такой вечер).

— Еще я….

Не могу же я сказать ему правду? Или могу? Нет, не могу…. Щеки горели огнем, а пальцы наоборот сделались холодными.

Окно терпеливо ждало окончания фразы.

Нет-нет…. Так не разговаривают с начальниками. С грозными, но очень симпатичными мужчинами, у которых наверняка дел не впроворот. И вообще, слишком громко бьется сердце, слишком сильно шумит в ушах кровь, слишком…. Это все слишком «слишком». Не надо переступать дозволенной черты.

— Ничего, — написала я нервно. — Все в порядке. Буду завтра с утра на уроке.

Действительно…. Кого я пытаюсь пригласить в дом? Карателя? Местного Создателя? Судьбу и угрозу каждого жителя? Совсем у меня мозгов нет, у обычной женщины, которой кажется, что Начальник — это на самом деле одинокий мужчина, с которым каждый боится заговорить. И что ему, несшему бремя власти, приходится постоянно видеть на лицах в лучшем случае покорность и подчинение, а в худшем — панический страх и отчаяние. Много ли тех, кто догадывался, что цена за могущество очень высока? Ни друзей, ни близких, ни тепла, ни смеха, вообще никого вокруг, чтобы даже переброситься словечком.

И я пасую. Как последняя кошелка, как коробок с какашкой внутри…. Переборов смущение, я начала предложение:

— Я бы просто хотела….

Закончил его сам Дрейк:

— …. чтобы я приехал.

— Да.

— Буду через тридцать минут.

Получив ответ, я с хлопком захлопнула крышку ноута и дикими глазами посмотрела на Мишу. Тот от неожиданности вздрогнул и теперь озадаченно сидел с наполовину высунутым языком.

— Он едет! — поделилась я с котом. — Блин… мама….

Михайло дернул головой и вернулся к умыванию.

Я сидела на диване, заворожено наблюдая, как в свете двух торшеров и огня камина в его руках посверкивала темная винная бутылка. Дорогой пиджак, брюки, сорочка, галстук…. Как будто только что с фото-сессии для журнала «Forbs». На волосах капли влаги — растаявшие в тепле снежинки, в руках штопор…. Привычные движения гурмана, медленно вывинченная пробка, рубиновая жидкость в два бокала, дразнящий запах мужской туалетной воды.

Я впитывала его движения, слизывала их, любовалась, как фанат на любимого кумира, параллельно стесняясь собственных джинсов и растянутой вязаной кофты. Он воплощение элегантности и вкуса, неспешности и уверенности. Он — Дрейк, которого хватило смелости пригласить в гости воскресным вечером…. Я просто Динка, которую, похоже, «понесло». Лучше бы жила, как раньше, ходила на занятия, не думала о том, о чем не следовало, и не проявляла неуместной инициативы.

А теперь поздно; и никак не избавиться от предчувствия надвигающихся изменений и не замедлить ход глухо и предостерегающе ударяющегося о грудную клетку сердца.

— Не откажешься разделить со мной бокал?

Насмешливый взгляд, и вот тонкая стеклянная ножка у меня в пальцах.

— Я так понял, что твой бар еще пуст, а в гости с пустыми руками не ходят.

Он сел в кресло напротив. Свет от камина отражался на стенах и на гладкой поверхности кофейного стола, в темно-зеленой бутылке и на ободке бокала.

Я таяла от присутствия этого мужчина, как тот самый снег на плечах? и понимала, что мне срочно требуется сменить настрой. Если так и буду сидеть и млеть, то скоро диалог вести будет не с кем: вся моя уверенность растечется у ног гостя и под диваном. Тряхнув головой, я приказала себе срочно прийти в порядок. Я женщина, он мужчина, а это — просто вечер, которым стоит насладиться сполна, и не стоит ничего усложнять.

Встретившись с начальником взглядом, я отсалютовала бокалом и сделала первый глоток. Вкусно, терпко, с изыском…. А через несколько секунд теплее в желудке.

Пусть будет хороший вечер, в хорошей компании, с игрой. Все так, как я сама того хотела.

— Это больше похоже на свидание, — засмеялась я, пытаясь скрыть смущение. — И я оказалась к такому не готова….

Сделав глоток, Дрейк улыбнулся.

— Это просто бутылка вина, Бернарда. А к чему ты была готова?

— К тому, что будут нотации, сверкание серебристой формой и холодными глазами, нравоучения, вразумления, раздраженность….

Он смотрел на дно бокала, держа руки на поясе, слушал и едва заметно улыбался.

— Тебе проще, когда я начальник, правда?

— Правда…. — автоматически ответила я и осеклась. Настоящий ответ тут же всплыл откуда-то из глубины, и я поправилась. — Нет…. не правда.

И прикусила язык.

С Дрейком ни один диалог не давался легко, и от этого было сладко и трепетно, иногда жутковато.

Изучающего взгляда серо-голубых глаз я не выдержала. Уткнулась носом в бокал и сделала большой глоток. Потом еще один. Черт, помирать, так с песней. А лучше просто наконец расслабиться. Чтобы разрядить атмосферу, выдала заранее заготовленную речь:

— Я хотела попросить прощения за то, что не спросила разрешения на перенос кота. Дело в том, что все вышло спонтанно: я просто искала его на улице, чтобы покормить, а когда нашла, то оказалось…. Его мучили. Я отбила, домой нельзя, и я…. прыгнула. Понимаю, что нельзя было и что, наверное, разозлила….

— Я не злюсь.

— Правда? — на душе отлегло. Бросив взгляд на посапывающего в другом кресле Михайло, я перевела глаза на Дрейка. — Я подумала, что меня теперь отругают или чего-нибудь лишат.

— Бернарда, ругать нужно тогда, когда хочешь, чтобы человек подчинился. Тогда можно настоятельно рекомендовать, поучать, запугивать, ломать, лишать. А если хочешь, чтобы человек рос и двигался вперед — его нужно поддержать. Знаешь, почему я оставил кота?

— Нет.

— Потому что находясь в стрессовой ситуации, ты научилась тому, чему я планировал тебя учить не ранее, чем через месяц. Ты прыгнула через голову, сделала огромный шаг вперед, о чем сама скорее всего не подозреваешь. Я оставил кота тебе в награду. Ты его заслужила.

Только не плакать. Предательские слезы благодарности…. Надо же, как здорово, когда тебя гладят по шерсти, а не против. Как приятно, когда кто-то способен понять и оценить то, что ты сам еще не оценил.

Значит, перенести Михайло было сложно? А я просто об этом не знала? Вспомнилась лавочка и промозглый ветер. Вспомнилась работа над убеждениями…. Прыжок в неизвестность….

Как-то разом нахлынули чувства: облегчение, гордость за себя, радость от того, что сидящий напротив мужчина оказался проницательным, дальновидным, мудрым, за то, что мне в награду достался Миша.

Не успела я ответить, как раздался звонок мобильного.

Начальник поставил бокал на стол и достал из внутреннего кармана телефон. Я сделала знак, что отлучусь, и пошла вниз, на кухню. Пусть спокойно поговорит, а мне не помешает минутка в одиночестве.

В холодильнике нашелся сыр, а на полках в шкафу крекеры и запасенный мной когда-то давно черный шоколад. Теперь это все было как нельзя кстати. Вино без закуски — быстрый путь к раскрепощению моральных устоев, а терять их, находясь в одной комнате с начальником, почти что самоубийство в извращенной форме.

И все же он пришел.

Чертовски красивый и совсем не холодный. Пришел с вином и смешинкой в глазах. Куда катится мир? Ведь я не монашка, очень даже реагирую на близкое присутствие незапланированных мужских элементов в доме. Да и кому я вру? Вот уже не первый год в сторону парней ни взгляда, а тут целый фейерверк эмоций. И фейерверк не от воздержания или вынужденного одиночества, нет. Только он — Дрейк — будил во мне что-то новое и одновременно старое.

Я удивилась этой мысли. А пока резала сыр, пришла к неожиданному прозрению: только с собственным начальником я чувствовала себя особенной…. Красивой? (несмотря на отсутствие макияжа и растянутую кофту?). Сильной…. уникальной, яркой, живой и желающей жить. И не просто жить — стремиться к большему, гореть изнутри, покорять мир.

Как странно. Как получилось, что я чувствовала себя женщиной с тем, в ком не должна была видеть мужчину? Парадокс.

Хотелось смеяться.

Поднимаясь по лестнице, я что-то мурлыкала под нос. Вино приятно шумело в голове, и я не сразу услышала доносящиеся из гостиной звуки музыки. Что это — мой проигрыватель? Точно, так и есть — те самые песни, что я иногда слушала в одиночестве. Видимо, Дрейк заинтересовался допотопным объектом на полке и нажал на кнопку воспроизведения. Плавно и певуче по гостиной текли звуки песни Lionel Richie «Dance the Night Away».

Я хихикнула.

«Очень вовремя».

Песня звучала, Ричи напевал знакомые слова; я поставила блюдо с сыром и крекерами на стол, сбоку примостила шоколад.

— Вот теперь я не так сильно рискую опьянеть с голода. Наверное, это не подходящий сыр к вину, но лучше, чем ничего.

Дрейк стоял лицом к камину, вслушиваясь в песню. Сброшенный пиджак лежал на подлокотнике кресла. Руки сложены на груди, отчего рубашка на спине натянулась, прорисовывая рельеф.

Я сглотнула.

— На каком языке он поет?

Секундное замешательство и удивление.

— На английском. На одном из языков моего мира. А ведь на Уровнях любой язык автоматически переводится для слушателя. Разве нет?

Дрейк повернулся с улыбкой.

— Если говорит живой человек, да. И то не на всех Уровнях. А «неживые» объекты, такие как строчки в книгах и записи на цифровые носители остаются оригинальными. Наверное, я смогу понять слова, если приложу усилия. Не переведешь?

Я застыла, стоя у магнитофона. Рука, уже протянутая для того, чтобы убавить громкость, замерла, не дотянувшись до кнопки.

Перевести песню? Да, не проблема…. Столько лет практики за плечами.

Вернув трек к началу и нажав «Play», я вдруг осознала глубину ямы, на краю которой стояла. Камин, полумрак комнаты, песня о любви и взгляд в спину, ощущаемый кожей.

Нет, наваждение. Это просто начальник, ничего личного, обычное любопытство человека, интересующегося содержанием песни. Нужно просто повторить вслух слова.

«Ничего личного… ничего личного…. ничего личного…»

Вступительный проигрыш закончился, зазвучала гитара, а потом и первые слова:

«One kiss, intrigue

You're all alone with me

Somuch, delight

I want to be with you tonight…»

В этот момент я прокляла стоящий на полке проигрыватель. А все потому, что пришлось вслед за певцом выдать вслух:

— Один поцелуй. Интрига. Мы один на один. Все так волнительно, и я хочу быть с тобой в этот вечер.

Лазеру, который проходил дорожку за дорожкой на компакт диске, было плевать: он привычно выполнял свою работу, считывая цифровые биты, превращая их в аналоговый звук. Я же покрылась потом, щеки заполыхали, как олимпийский факел, а песня текла, как ни в чем ни бывало.

— …. Шампанское, икра, одна луна под звездами. Один взгляд, и становится ясно, что только с тобой и хочется быть ….

Было не до рифм. Проговорить бы слова, которые, казалось, были ни чем иным, как моим собственным обращением к Дрейку. Слишком точно они отражали плескавшиеся в глубине чувства. И чем дальше проигрыватель выдавал мелодию, тем сложнее было выталкивать изо рта перевод.

— … Девочка, я знал уже тогда, когда ты только вошла в комнату, что слова не прозвучат, потому что мое дыхание перехватило. Столько любви, столько страсти в воздухе, одного взгляда в твои глаза было достаточно, чтобы осознать ….

В этот момент я не удержалась и посмотрела на Дрейка. И утонула. Утонула в серо-голубых глазах — добровольно, с радостью, полностью осознавая последствия.

— …. Скажи мне, я действительно чувствую то, что чувствую? Потому что сердце горит, и это не пройдет. Только ты и можешь быть моей единственной любовью. Просто скажи, что ты останешься, и наш танец растворит эту ночь.

Как только припев закончился, я тут же нажала на «Стоп».

— Все, хватит. Я думаю…. кхм…. смысл ясен.

Казалось, я пробежала марафон: легкие горели, горло свербило, пульс приближался к ста восьмидесяти, не иначе. Ощущая на себе тяжелый взгляд, я вернулась на свое место (только не смотреть), потянулась к сыру, откусила и не почувствовала вкуса.

— Налей мне, пожалуйста, вина.

(Напиться и заснуть… Только не смотреть)

Все тот же взгляд, лежащий на плечах, как теплые ладони.

«Черт! Это просто песня, ничего личного. Песня и вино…. Надо успокоиться».

Дрейк вернулся к креслу, тихонько коснулось стенки бокала бутылочное горлышко.

— Дина, как ты думаешь, почему я пришел с вином?

Какой вкрадчивый вопрос.

Что на такой можно ответить? Я смотрела мимо Дрейка на огонь и молчала. Странное спокойствие снизошло на меня совершенно неожиданно. Казалось бы, вот только волновалась….

«Он будет моим».

Еще никогда и ни в чем в жизни я не была настолько уверена. Не важно, зачем Дрейк пришел с вином сегодня, что собирался сказать. Не важно, какие вершины придется покорить и сколько пройти до победы, но раньше или позже, так или иначе, Дрейк будет моим. Эта странная мысль дарила совершенно неподходящее случаю спокойствие.

Впервые за все это время я посмотрела ему в глаза и мысленно улыбнулась.

«Любишь играть, Дрейк? Поиграем….»

— Думаю, ты хотел поговорить не только о работе, но и о чем-то личном.

Он сощурил глаза — внимательные, глубокие.

«Ох, и много же ты видишь, господин Начальник, вот только не все в свое время сумеешь предугадать». Не важно как, не важно когда …. Но однажды ты проиграешь.

Что-то случилось. То ли во время песни, то ли от того взгляда, что прошил до самого позвоночника, то ли от самого факта, что «Он пришел», но что-то неуловимо изменилось. Нет, не снаружи, снаружи была вся та же комната, мебель и снег за окном, а вот внутри вдруг ожила другая Дина. И не Дина даже…. Бернарда.

С чьим фитилем я играла? Огонек, похоже, тлел не на Дрейковой веревочке, а на моей собственной. Что-то взорвало бомбу тихо и неслышно, но оттого не менее судьбоносно. И последствия этого вечера — это я предчувствовала кожей — мне предстояло разбирать еще очень и очень долго.

«Ничего. Лиха беда начало….»

Начальник внимательно наблюдал за моим лицом, и впервые в жизни я была уверена, что он не мог уловить ход чужих мыслей, не мог однозначно оценить происходящее.

Долгая пауза, треск поленьев, вкусное терпкое вино на языке. Как приятно хоть иногда «не быть слабее».

Наконец слова:

— Ты права. Если бы я хотел говорить о работе, то пришел бы в форме и, уж конечно, без вина. Хотя, о работе я все-таки упомяну, — тон сразу стал привычным, сухим. — С завтрашнего дня мы начнем заниматься больше и интенсивнее. Пора вводить тебя в обстановку, давать дополнительные физические нагрузки, знакомить с будущей работой и коллегами.

— Коллегами?

— Да. Двенадцать человек, мужчин — профессионально натренированный отряд для выполнения специальных поручений.

Я улыбнулась краешками губ.

— Двенадцать мужчин и я?

— Да. Скучать не придется.

«Джеймсу Бонду такого и не снилось».

— Хорошо.

Хочет быстрее ввести в роль? Что ж, не буду препятствовать, если считает, что я к этому готова. Еще один глоток. Еще одна пауза. Мой взгляд скользил по его крепкой шее, плечам, рукам…. Дерзко. И невероятно приятно.

«Давай, раскрывай карты, говори, зачем пришел. Уж точно не затем, чтобы поведать про своих богатырей, дядька Черномор».

— Дина, что ты ко мне чувствуешь?

Вопрос застал врасплох.

Ту самую «Дину», только что упомянутую, он заставил бы поперхнуться вином, залиться румянцем, лихорадочно искать подходящие случаю слова, а вот Бернарда, эта новая открывшая внутри меня глаза Бернарда, смотрела спокойно, без тени смущения и отвечать, похоже, не собиралась.

По крайней мере ни единое слово, к немалому удивлению, не слетело с моих губ.

Теперь Дрейк улыбался по-другому. Понял, что ответа не будет, снова заговорил сам:

— Я знаю, что чувства есть. Назовем их…. Симпатией, — очень деликатно. Не придраться. — Так вот, с моей стороны было бы нечестным умолчать о некоторых деталях, к этому относящихся.

Сердце все-таки забилось: тревожно, нехорошо, защита дрогнула в предвкушении плохих новостей.

Другая женщина? Просто не нравлюсь? По должности не позволено? Почему обязательно должны быть препятствия, когда все только начинается, когда так красиво и волшебно?

Я не хотела, чтобы он продолжал. И в то же время хотела. Так хочет сдающий кровь человек побыстрее почувствовать укол, чтобы потом можно было идти «заживать».

— Тянуть с этим тоже было бы неверно….

«Ну, так не тяни!»

— ….дело в том, что независимо от того, хотел ли бы я, чтобы ты симпатизировала мне или нет, представители Комиссии не имеют шансов на отношения с женщинами. Это не сознательный выбор, это физиологический фактор, препятствующий сближению.

В горле резко пересохло.

Теперь хотелось не вина, а воды, а еще лучше объяснений. Продраться бы уже через мангровые заросли слов и понять настоящую причину. Что пытается сказать Дрейк? Представители Комиссии никогда не спят с женщинами? Что за физиологический фактор может этому препятствовать — импотенция? Полное отсутствие мужских органов?

(Только не это….)

— Что за факторы? Это относится ко всем членам Комиссии?

Дрейк глаз не отводил.

— Да, ко всем, включая меня. И, наверное, будет лучше сказать особенно меня. Дело в том, что мы развивались дольше обычных людей. Модификации с телом происходили в течение длительного временного периода в соответствии с приобретенными знаниями и умением использовать их. Мы не совсем обычные люди, Бернарда, ты это уже поняла. Представители Комиссии — гуманоидная, если хочешь, человеческая раса с усовершенствованными функциями. В связи с этим наш энергетический фон сильно изменен, проще говоря, повышен.

— Что это означает? Вы «фоните»?

— Не в радиоактивном плане. Это означает, что если обычный человек…. — на этом месте он сделал паузу, видимо, формулируя фразу иначе. — Будем использовать доступные слова и термины: если женщина попробует меня коснуться, то ее нервная система впадет в шок. Чем слабее человек, тем хуже последствия. Я могу контролировать свой фон, как делал тогда, когда лечил твоего кота, но в остальных случаях он несоизмеримо выше принятой людьми нормы.

«Реактор. Это не здание реактор, а каждый человек, находящийся в нем».

Какое-то время я молчала, огорошенная услышанным.

Что же это значит — Дрейка не коснуться? Будет что-то похожее на электрический удар? Так что же…. Никаких отношений с женщинами?

— Среди вас ведь были женщины? Раньше, когда-то…. ведь были?

— Были. Давно. Но по какой-то причине они уступали мужчинам в физическом развитии и постепенно вымерли. Не знаю, даже я не смогу дать тебе ответа…. Я не шовинист, и мне жаль. Но теперь есть то, что есть — только мы.

— А как же новые люди? Вы ведь не гермафродиты?

(Мама, и только не это!)

Сухая усмешка.

— Нет. К тому времени, как это случилось, мы научились создавать новых людей.

— Клонировать?

— Нет. Создавать. Индивидуальных, уникальных людей, не клонов.

— И вы не можете создать женщин?

— Нет. Не с таким потенциалом, как у нас. А в обычных нет смысла — они не способны на физический контакт.

Я хотела сказать «какие же вы бедняги», но удержалась.

Глупости какие-то…. Хотя какие глупости? Мог ли обычный человек сделать стол невидимым? Мог прыгать в чужой мир? Мог лечить за доли секунды? Нет, не мог. А Дрейк мог. И в том, что он «фонил», сомнений не было: слишком сильно чувствовалось вокруг малейшее изменение его настроения.

Все же вино давало о себе знать: наличие непонятных энергетических фонов никак не хотело укладываться в голову, а передо мной по прежнему сидел красивый мужчина, вид которого наводил на самые, что ни на есть, грешные мысли. Искрила его аура или нет, а Дрейк для меня в какой-то момент стал яблоком, висящим над головой Евы в райском саду. Все равно дотянусь, все равно надкушу, даже если потом грянет с неба гром.

— То есть мужское достоинство у вас на месте. Вы просто забыли, как им пользоваться за ненадобностью.

Глаза Дрейка одновременно смеялись и оставались непривычно серьезными. Странная комбинация.

— Тебе лучше считать, что так оно и есть.

«Какая неоднозначная фраза. Что бы она могла значить?»

Но додумать не удалось, мыслительный процесс был прерван новыми пояснениями:

… — так же смею заверить, что на всех «не представителей» Комиссии этот фактор не распространяется. Поэтому выбор у тебя более чем щедрый. Тем более в Городах мужчин заметно больше, чем женщин.

Другими словами мне было сказано: «Гуляй, Машенька и на искрящийся каравай рот не разевай. Иди и поищи кого-нибудь попроще, благо, смертных вокруг много, а богинь давно не осталось….»

Хм-м-м…. Бернарда внутри меня задумчиво прищурила глаза и сдаваться, похоже, не собиралась.

— Означает ли это, что помимо отношений «начальник — подчиненный», я все же могу считать тебя…. другом?

— Я был бы этому рад. Более того, хотел бы спросить твоего согласия на довольно дерзкую вещь.

«Страньше и страньше». Камин, снег за окном и возникшая между собеседниками незримая нить. Какие еще сюрпризы преподнесет этот вечер?

Ухоженный палец Дрейка неторопливо обводил кромку бокала — медленно и очень чувственно. Вдруг нестерпимо захотелось, чтобы вместо стекла под его рукой оказались мои губы. От этой мысли кожа тут же покрылась мурашками.

Я бы заблуждалась, подумай, что он «забыл». Нет, он ничего не забыл…., прекрасно помнил «как это делается» с противоположным полом.

Ожидание затягивалось. Дрейк о чем-то задумался, улыбаясь краешками губ. Красивый…. Дьявольски привлекательный. И через секунду сказавший то, что заставило меня опешить.

— Ты давно выросла из девочки, Бернарда, — прямой взгляд из-под век — глаза в глаза, — но женщиной себя так и не почувствовала. Позволишь ли ты мне быть тем, кто пробудит тебя в этом плане?

Дышать стало трудно, тело совершенно неожиданно отреагировало волной растекающегося жара. Я облизнула пересохшие губы и едва смогла сглотнуть. Зачем он гладит этот бокал? И что имеет в виду последней фразой?

— Позволю? Как?…

«Как ты сможешь это сделать без физического контакта?» — мысленный вопрос так и не прозвучавший вслух.

Он лишь улыбался.

— Да или нет?

— Да. Хорошо.

Дрейк долго смотрел в глаза, не отрываясь, будто ласкал взглядом. Потом мягко улыбнулся.

— Мы просто будем проводить вместе больше времени. Иногда я буду давать советы, а ты им следовать. Хорошо?

— Если буду находить их правильными.

— Будь хорошей девочкой….

Низ живота сладко сжался. В последней фразе было больше секса, чем во всех моих предыдущих романах.

— Послушной…. — прошептала я.

Дрейк улыбнулся, и от его улыбки перед глазами встали все виденные ранее эротические сцены.

Я не узнавала саму себя — не могла оторваться от глаз начальника, не могла унять непонятно от чего возникшее возбуждение. Сильное, неутоленное, взывающее к инстинктам.

Как он смел? Как вообще получилось, что разговор повернул в это русло? То «я не могу…. энергетический фон…. шок нервной системы». И когда между нами стерлась дистанция? Теперь воздух потрескивал от жаркого возбуждения, от разлитого в нем сексуального подтекста и от бьющих через край неуместных желаний.

Если бы в комнату заглянул посторонний, то увидел бы лишь сидящую на диване девушку, мужчину в кресле и кота, вытянувшегося в соседнем, поближе к камину. Все чинно, прилично, как чаепитие в Сельсовете.

Чинно. Если бы не греховно тлеющий огонь в серо-голубых глазах…. Если бы не он же, растекающийся в самых неприличных местах.

— Думаю, на сегодня мы договорили.

Дрейк поднялся с кресла. Спокойный, невозмутимый, уверенный в себе и своей власти над миром.

Откуда-то из глубины, стремительно, словно рыба-пила, прорвалось к поверхности желание пробить идеальную скорлупу. Поговорил и все? Я не успела сдержать импульсивный порыв, слова вырвались наружу быстрее, чем их запретил произносить здравый смысл:

— Жаль, что ты не можешь остаться. Я понимаю, импотенция.

Вот. Это. Был. Взгляд.

Он молчал, прищурившись, а губы холодно улыбались. Глаза крепко держали на стальном крючке, оставалось лишь корчиться и извиваться, не имея способности соскользнуть. Меня распяли на невидимом кресте…. Привязали руки к спинке воображаемой кровати….

«Я бы скрутил тебя кольцом, — говорили эти глаза. — И трахнул бы так, чтобы никогда в жизни ты не посмела больше произнести подобной фразы».

На прощанье он улыбнулся.

Ласково, почти тепло, почти простив. Лишь едва заметный холодок в глубине глаз говорил, что однажды я заплачу по счетам. И оплата будет приниматься неторопливо, с большим наслаждением.

Дверь захлопнулась. Шум отъехавшей машины, два пустых бокала на столе. Ощущение мятых простыней, обессилевшего от страсти тела и запах секса, пропитавший все вокруг.

Я медленно закрыла глаза, чувствуя размеренную пульсацию между ног.

«Поздравляю, Бернарда. Тебя только что отымели не прикасаясь».

* * *

Дрейк улыбался.

Машина бесшумно неслась по ночной улице, снег освежил и очистил пейзаж, скрыв темные пятна. Снег сделал мир таким же невинным, как глаза Бернарды, на дне которых горел вызов.

Вызов…. Вкус, сила, доминирование, склонение, победа, стон побежденного, сдавшегося…. Сдавшейся. Ему нравилось — она умела бороться. И научится еще лучше.

«Импотент».

Руки спокойно лежали на руле, на губах застыла странная улыбка. Все те картины, что в это мгновенье проносились перед его глазами, она бы не хотела видеть, нет.

«Импотент».

Хорошее слово. Хороший удар. Долго платить.

Штаны Начальника растягивала мощная тугая эрекция.

Глава 11

Воздух вперед не пускал, упирался плотным полем, желе, невидимой массой. Нет, не ветер — воздух! Кровь шумела в ушах, отдаваясь боем барабанов, тело молило о пощаде, но я, собрав последние силы, толкала его вперед.

Ногу на землю, на нее вес, двинуть корпус, протолкнуть вторую ногу через эту субстанцию, поставить ее на землю, перенести вес….

Влажные волосы налипли на лоб, спортивная майка сделалась мокрой, льнула к спине, пот, выделяясь литрами, продолжал течь по шее, рукам, промежности. Я была мошкой, старающейся пробиться сквозь смолу, пчелой в банке с медом, застывшей в янтаре песчинкой. Злой, вымотанной, обессилившей за какие-то несколько минут.

— Не могу! Не могу больше!

— Можешь, — хлесткий ответ начальника. — Вперед!

Это был маленький закрытый спортивный зал. Размеченная линиями серая дорожка шла вдоль стен, плавно поворачивала в углах и снова тянулась ненавистной бесконечной лентой дальше. Длина ее была короче той, что когда-то была перед школой на стадионе, наверное, раз в десять, но бежать вперед было попросту невозможно.

«Какой там вперед….»

Что-то в атмосфере зала было неправильно. Воздух, с виду прозрачный, на деле являлся липким, склеенным, как сваренная на капле воды овсянка, и совершенно не желал сдавать очередного метра без боя. Да какого там боя! Для невидимый плотной массы это была игра «залепи очередную муху», а я для меня — борьба не на жизнь, а на смерть.

Горло горело, тело судорожно пыталось сделать новый рывок, непрерывно накатывала злость, ядовитые пары которой обессиливали еще больше. В какой-то момент я сдалась и махнула руками.

— Не могу!

Из больших окон, находившихся высоко под потолком, лился утренний свет.

Дрейк, одетый в серебристую форму, спокойно, без раздражения посмотрел на секундомер в руке, потом на меня.

— Как раз после того момента, когда ты говоришь себе «не могу», и можно выяснить то, что ты по-настоящему можешь, Бернарда. Сосредоточься на воле и на собственном теле. На том, как пульсирует в каждой клетке кровь, как прогоняет ее с каждым толчком сердце. Концентрируйся не на сопротивлении, а только на себе и на каждом шаге. На себе, поняла?

Я попробовала снова. Навалилась на невидимую преграду, кое-как проталкиваясь в воздухе-желе, уже не впервые вспоминая сны, в которых вот так же хотелось быстро бежать, но движения выходили медленными, ленивыми, через силу. Только здесь был не сон — здесь спортзал, странная атмосфера которого не пропускает вперед.

Голова работала с трудом, всю энергию забирали звенящие от напряжения мышцы. Тут нужно не телесное усилие…. Что-то еще….

«Я бегу легко…. Ничто не стесняет моих движений…. Легко и просто…. Сопротивления нет….»

Еще шаг, локти медленно описывают дугу, колено сгибается, кажется или нет — скорость чуть выросла.

«Есть сердце, есть легкие, руки-ноги — единая система, которая слаженно работает….»

Еще шаг, другой. Пот стекает ручьями.

«Сопротивления нет…. Есть только я…. ничего вокруг нет. Есть я…. вперед. Это легко….»

И я побежала. В какой-то момент плюнула на эту невидимую склеивающую паутину и побежала. Поначалу медленно, как утомившийся после пятидесятикилометровой дистанции марафонист, затем быстрее и еще быстрее, не обращая внимания на внешние факторы, слушая только шум крови в ушах и собственное дыхание, глушащее все вокруг. Бум-бум-бум — подошвы наступали на дорожку, чтобы тут же снова оттолкнуться, чтобы отвоевать у пространства еще один метр, протолкнуть через него упертое тело, подгоняемое сконцентрировавшимся на победе разумом.

Тело пульсировало, как часы, работало, войдя в особый ритм — слажено, мощно, на убой. Больше не нужно было считать шаги, не нужно было злиться на воздух, можно было просто двигаться, ощущая каждую мышцу, каждую клетку, каждое волокно. Как странно…. и даже приятно. А если еще быстрее? И еще чуть-чуть….

Из куража меня вывел оклик Дрейка:

— Стоп. Хватит!

Стоило голове переключиться на внешние раздражители, как воздух снова сомкнулся желатином, сделавшись плотным. Я даже попыталась потрогать его рукой — не вышло. Оставила тщетные попытки, кое-как волоча ноги, подошла к начальнику.

— Хороший результат. На сегодня хватит, в этом зале очень большие энергозатраты, дольше двадцати минут тренироваться не стоит. Ты справилась. Теперь в душ.

Я кивнула, взяла с низенькой скамейки большое пушистое полотенце и направилась к двери.

Да, тренироваться было тяжело, но я улыбалась. Не потому, что справилась с заданием. А потому что Дрейк был здесь — сухой, деловой, затянутый в серебристую форму, но не забывший про вчерашний вечер, не притворяющийся, что его не было. Сейчас начальник просто занимался тем, чем было положено: работал, учил, тренировал, следил. Я же тихо радовалась тому, что в глубине его глаз теплилась искорка, которой там раньше не было, а в воздухе разливалось неосязаемое довольство от невербального контакта.

Как хорошо уметь чувствовать собеседника без слов. Особенно если этот собеседник — твой будущий мужчина.

Дальше был мини-кинозал и разбор полетов на тему «что есть негативные эмоции и насколько пагубным может оказаться их бесконтрольное влияние». Много слов, примеров и пояснений. Постоянное возвращение к пройденному материалу, объяснение концепций энергообмена, накопления силы, сознательное искоренение ограничивающих использование полученных знаний убеждений.

После сорока минут беспрерывно текущей речи мне начало казаться, что в голове моей образовалась та же самая, слипшаяся комьями овсянка. Желудок просил еды, тело ломило от непривычных утренних нагрузок, бег в парке час назад был мысленно переименован из «работы» в «отдых». Кто бы думал, что такое возможно? А Дрейк все говорил-говори-говорил….

Глядя на мое сморщившееся, как куриная гузка, лицо, он напомнил:

— Я предупреждал, что теперь мы будем много работать.

Спустя еще час я сидела в серебристом седане, уже почти растерявшая хорошее настроение от сосущего голода, напиханной в голову информации и ноющих мышц. Дрейк же, не в пример мне, был бодр, деловит и постоянно говорил с кем-то по телефону, отдавая указания.

За окном неслись улицы. С утра потеплело, и снег подтаял, превратившись в хлюпающие комья грязи под ногами ругающихся на погоду пешеходов. С шуршанием и тяжелыми брызгами расталкивали в стороны мутные потоки воды колеса многочисленных автомобилей. Голос Дрейка вплетался в мои мысли, звучал привычным фоном, настраивал на спокойствие и способствовал размышлениям.

Глаза следили за лежащими на рулевом колесе мужскими руками.

Однажды я коснусь их…. Проведу пальцем по коже, смогу ощутить ее тепло, почувствую, как его ладони сжимают мои. Нужно всего лишь найти путь, и я его найду. Всегда находила.

Будто распознав ход моих мыслей, Дрейк повернулся и одарил меня долгим внимательным взглядом. Губы его шевелились, произнося в трубку слова, предназначенные для кого-то другого, я же любовалась этими задумчивыми глазами, сделавшимися в тот момент из-за льющегося с неба света голубыми. Красивое лицо…. Не по журнальным стандартам, но по моим внутренним: идеальное, мужественное, волевое.

Дрейк читал мои мысли. Я чувствовала это, а потому отвернулась к окну и сжала ладони коленями. Все. Спряталась. Ни о чем не думаю.

Он учил есть красиво.

Не по-крестьянски быстро поглощать пищу, а есть неспешно, с изыском, выдержанно и с достоинством, как делал сам. Показывал, как правильно держать вилку, координировать ее с действиями ножа, использовать приборы, касаясь их легко и изящно лишь подушечками пальцев.

Дрейк умел учить необидно, перемежал лекции курьезными примерами из истории незнакомых людей, параллельно уточнял, объяснял, как деликатно промокать рот салфеткой, как пить вино из бокала, не оставляя отпечатков губ, как удержать на выгнутой спинке вилки и картофелину, и соус, примостив сверху кусочек мяса, как все это не уронить, неся ко рту.

Наверное, если бы наставлять взялся кто-то другой, я бы заартачилась. Что там…. Встала бы на дыбы, как строптивая лошадь, обиделась, разразилась бы тирадой на тему «не нравлюсь такой, как есть, ну и не идите….», но с Дрейком было на удивление легко. Не приходилось преодолевать смущение, потому что его не было, не приходилось прятать под маской вежливости обиду, потому как последняя попросту не возникала.

Дрейк учил без задранного от высокомерия носа, без упреков, без агрессии. Он учил любя. С таким учителем хотелось быть лучше, увереннее, утонченнее, хотелось расти, хотелось как можно скорее сказать «смотри, у меня получилось» и улыбаться от похвалы.

Целый час возюканья по тарелки мяса, накалывания на вилку трескающихся пополам кусочков картошки, бульдозирования ими соуса в определенный край тарелки, нагромождения маленькой пирамидки из овощей на выгнутую вилку, беззвучной нарезки листьев салата — все это не стало адом. Это стало замечательным обедом со смеющимися напротив глазами, обволакивающими звуками джаза и разливающимся в груди теплом.

Не знаю, какое отражение в зеркальце видела царевна, приговаривая: «Свет мой, зеркальце, скажи….», но то, что видела я, изумляло.

Вот уже несколько минут, мои широко распахнувшиеся глаза рассматривали женщину, отражающуюся в высоком зеркале гостиной, и эта женщина не была Диной. Дина избегала зеркал, не хотела, боялась натыкаться на собственную совесть в виде чересчур пухлых бедер, массивных плечей и круглого щекастого лица, но та — по другую сторону зазеркалья — не имела ничего из вышеперечисленного.

В эту минуту в гостиной на себя смотрела Бернарда.

Прорисовавшийся овал лица, большие серые глаза, неизвестно откуда взявшиеся скулы, далеко не массивные плечи и рука, поддерживающая, сползающие со сдувшегося живота джинсы.

Дрейк был прав: после того спортзала можно было есть все, что угодно.

Откуда-то из глубины поднималось неотвратимое, как цунами, бурное ликование.

Это я…. Это новая я. И это только начало, будет еще лучше!

В отражении незнакомки была еще одна странность — новый уверенный взгляд. Несмотря на бушующие внутри эмоции, несмотря на восторженную улыбку, взгляд оставался спокойным и ровным. Сильным.

С радостью сбросившая с себя бразды правления Динка теперь мысленно пританцовывала «Ух, ты… эта новая я! Прямо как в фильме. Супер!» Прищурившая глаза Бернарда не обращала на нее ровным счетом никакого внимания, потому что единственной мыслью, достойной ее внимания в тот момент, была одна: пришла пора сменить гардероб.

* * *

Первое столкновение с этим субъектом произошло еще на парковке.

Подтаявший за день снег заледенел к вечеру. Темнело. Каблуки ботинок нещадно скользили по неровной корке, джинсы стыло льнули к коленкам, недружелюбно подвывал усилившийся ветер. Я как раз пробиралась между одинаковыми серебристыми машинами, когда на стоянку въехал черный автомобиль и остановился прямо у входа в «Реактор». Быстро семеня подошвами, чтобы уменьшить риск падения, я выбралась на бордюр и поспешила к воротам.

Интересно, что такого срочного понадобилось Дрейку, что он вызвал меня в офис почти в шесть вечера? К тому времени я успела закончить медитацию (с котом на коленях. Миша, по-моему, любил медитировать куда больше меня) и собиралась пройтись по магазинам — посмотреть зимнюю обувь и кое-что из одежды.

Мобильник, лежащий на тумбочке, выдал звонок, но не обычный — специальный сигнал экстренного сбора сотрудников в «реакторе», как когда-то в кафе объяснил начальник. И сигнал этот за всю спокойную жизнь в Нордейле я слышала впервые.

Добираться решила не на «Нове» — скользко и долго, поэтому прыгнула поближе к зданию. В сам офис не решилась: Дрейк предупреждал, что кабинеты перемещаются в пространстве. Не хватало мне еще одной озоновой клетки.

Поравнявшись с черной машиной, из которой в тот момент вышел мужчина, я совершенно неожиданно поскользнулась, нелепо замахала руками в воздухе, развернулась вбок и со всего размаху, чтобы хоть как-то удержать равновесие и не удариться коленями о лед, брякнула ладонями о капот. Звук вышел внушительным — черный метал вздрогнул, но не прогнулся. Шумно выдохнув и выдав проклятье, я расплела морской узел из нижних конечностей, привела их в стабильное положение и поднялась, чтобы первым делом наткнуться на взгляд водителя, стоявшего рядом.

Лучше бы там оказался кто-нибудь другой — десять представителей Комиссии, ржущий над моей неуклюжестью хоровод из детей, вредная Татьяна с работы в конце концов, но только не этот здоровенный мужик в кожаной куртке, глаза которого обещали скоропостижное линчевание.

— Извините, я не специально, — пролепетала я и быстро потерла капот рукавом, стирая отпечатки ладоней с драгоценной водителю поверхности. После чего на всех парах рванула в вестибюль, спиной ощущая пристальный тяжелый взгляд.

Быстрый скан бейджа, пробег сквозь стальную рамку детектора, стряхивание с волос снежинок, вызов лифта.

«Подумаешь, с кем ни бывает…. Ну, упала на чужую машину, главное, ноги целы….»

Вбежав в теплую спасительную кабину, я нажала нужный этаж и развернулась спиной к стене, наблюдая за тем, как закрываются двери. Чтобы сомкнуться окончательно, дверям не хватило всего пары секунд — на их пути внезапно возник огромный мужской кулак. Створки недоуменно застыв, разъехались в стороны, впуская в кабину требовательного посетителя. Конечно же, мужчину в кожаной куртке.

Это был, наверное, самый неприятный в моей жизни подъем в лифте. Немигающий напротив холодный взгляд, будто раздумывающий: уместить ли в багажник сначала отрезанные ноги, а потом уже туловище или наоборот.

— Я не хочу…. с ним!

— Это еще почему? — голос Дрейка был непривычно холоден.

Пустота и ровный свет коридора, равнодушные молчаливые стены. А за дверью кабинета сидел тот самый водитель — оказалось, ему не просто приспичило подняться на тот же этаж, ему приспичило войти в тот же кабинет, где меня ждал начальник.

Я всплеснула руками, вспоминая недавний инцидент на парковке.

— Он какой-то…. недобрый! Глаза, как….

— Что не так с его глазами?

— …. как у убийцы! — выдохнула я, наконец подобрав подходящее сравнение.

— Он и есть убийца, — сухо отрезал Дрейк. — Ассассин. Лучший убийца на Уровнях и твой будущий коллега, поэтому возьми себя в руки и перестань тратить мое время.

Проглотив язык, я молча поплелась за Дрейком назад в кабинет.

Коллега!? И где я так провинилась, чтобы мне такого в пару?

«От тебя требуется не так много, Бернарда, но все должно быть исполнено точно, без запинки. Выучи код доступа, переместись в помещение на этой фотографии, открой Рену дверь бункера, после чего сразу же телепортируйся назад. Все, что он будет делать дальше — не твоя забота…»

— Только открыть дверь и уходить?

Кивок начальника. Подозрительный вопрошающий взгляд человека в куртке: «кого ты мне дал?…»

Черная машина куда-то неслась. Та самая, капот которой я так немилосердно сплющила своим весом. Рядом сидел мой новый коллега — Рен Декстер — профессионально тренированная машина для убийства.

Мне был обиден его недоверчивый взгляд в кабинете, и, глядя на мелькающие по обочинам дома, я думала о том, что все сделаю правильно. Главное, не зацикливаться на презрительно сжатых губах соседа, главное, помнить код доступа и выполнить свою миссию без ошибок. Главное, впервые получив задание, не подвести в первую очередь саму себя.

Зимний вечер, редкие светофоры, поземка.

И натянутые до предела нервы. Сожаление о рухнувших планах, возбуждение от первого серьезного поручения, исходящий от молчаливого водителя холод.

Лестница не кончалась, уходила все ниже и ниже, вилась под торговым центром в подвале. Стук каблуков эхом отдавался от стен — Декстер морщился, как от зубной боли. Я его понимала, но кто же знал, что в «реактор» следовало прибыть в кроссовках? Век живи, как говориться…. Сам-то он двигался бесшумно, как большой кот — высокие шнурованные ботинки не издавали ни звука. Наконец остановились перед бетонной стеной с неприглядной дверью посередине. Обозначения, дверная ручка и звонок отсутствовали — серо и слепо смотрела на нас в свете единственной лампочки бетонная поверхность. Бомбоубежище?

Рен посмотрел на меня и впервые за вечер открыл рот:

— Код помнишь?

Я кивнула. Достала из кармана сложенную фотографию той самой комнаты, что находилась по ту сторону, и, чувствуя на себе пристальный взгляд коллеги, вгляделась в детали. Прыгать в картинку не хотелось, вспомнился закрытый Уровень с разрушенным зданием и лежащим на окне конвертом. Я скрипнула зубами — это мы уже проходили.

Ладно, ничего особенного…. Какое-то полупустое помещение, длинный пустой стол, камера под потолком, небольшой вертикальный экран на стене.

— Быстрее.

Захлестнуло раздражение.

— Тебе никто не говорил, что ты зануда?

Полный ярости взгляд послужил хорошей причиной самостоятельно пожелать как можно быстрее оказаться по ту сторону бункера. Закрыв глаза, я принялась стремительно окружать себя предметами с фотографии, воссоздавая в воображении убранство помещения. Когда дыхание и волна неприязни слева стихли, я поняла, что перенеслась, открыла глаза и первым делом подумала «может, вообще его сюда не пускать?»

Быстрый осмотр не выявил признаков нахождения поблизости других людей. Здесь было светлее и теплее, чем в коридоре. Откуда-то издалека доносились голоса — они подстегнули к движению. Покосившись на свисающий с потолка стеклянный глаз слежения, я быстро подошла к монитору справа от двери и коснулась его пальцем. Поверхность ожила и запросила код.

Пальцы подрагивали.

Торопясь набрать цифры, я в какой-то момент ошиблась и выдала в собственный адрес нехорошее ругательство. Нашла символ «Corr» (поблагодарила неведомого Бога), стерла комбинацию и принялась вводить ее заново. Во второй раз вышло без ошибок. Перепроверив ряд чисел, нажала ввод, и тут же плавно, как по проложенным снизу рельсам, поползла в сторону тяжелая дверь. Как только она отъехала на некоторое расстояние, в проем шагнул коллега, держа наготове два пистолета.

От его угрожающего вида я едва не шарахнулась в сторону. Лицо без тени эмоций, взгляд ровный холодный и только в глубине глаз тень удовлетворения и предвкушение чьей-то смерти.

«Роланд хренов….»[1]

— Уходи. У тебя пятнадцать секунд.

Я сглотнула и бросилась наутек.

Под ногами захрустела осыпавшаяся штукатурка и мелкие камешки. На ту сторону, теперь на лестницу, быстрее-быстрее по ступенькам. Позади остался один этаж, затем другой, после чего раздался первый выстрел. За секунду его гулкое эхо отдалилось и стихло, прохлада подвала резко сменилась уличным холодом, порыв зимнего ветра тут же разметал волосы.

Я стояла перед воротами «реактора», потому что Дрейк приказал вернуться с подробным отчетом. Ассассин остался где-то там, в бункере.

За окном мело.

В кабинете царила тишина; несколько секунд назад закончился мой рассказ о произошедшем в подвале. Дрейк молчал, улыбаясь краешками губ.

— Страшно было?

Короткое копание в собственных эмоциях выявило странную смесь: страх, адреналин, удовлетворение, нервозность и восторг.

— Да, — колени подрагивали под пытливым взглядом начальника, — но мне понравилось.

Это открытие растеклось внутри жаром бокала бренди. Неужели я всегда хотела именно этого? Опасности, сопротивления, хождения по лезвию бритвы, преодоления собственных возможностей? И не подозревая об этом, столько лет проработала в офисе конторской крысой….

— Я полагал, что так случится, — Дрейк выглядел странно удовлетворенным ответом. — От чего я тебя оторвал эти вечером?

— От шопинга.

— Я возмещу. Ведь ты еще официально не на работе.

— Не стоит….

— А я не спрашиваю, стоит ли.

Его полуулыбка в купе с проникающим под кожу взглядом послали по телу волну жара. Вдобавок к бурлящему в крови адреналину захотелось секса. Немедленного. Ладони стали горячими, участившийся пульс отдавался толчками совсем не там, где нужно. Я хотела поцелуя, покусывания губ, греховно горячего дыхания рядом с ухом….

Черт…

— С Декстером все будет в порядке? — спешно спросила я, чтобы отвлечься от наливающихся жаром мыслей.

— Он большой мальчик. Справится. Вот уж за кого я бы не беспокоился.

Вспомнился ровный взгляд, два пистолета, слова: «Уходи. У тебя пятнадцать секунд». Наверное, Дрейк прав.

— Через час он вернется. Так же я назначил общий сбор, пора встретиться с остальными. Они должны знать тебя в лицо.

От волнения сердце ухнуло в пятки, интимные мысли тут же выветрились из головы. Если встреча с одним коллегой далась так тяжело, то в какую щель я буду прятаться от двенадцати?

— Придут все?

Дрейк с интересом наблюдал за моим замешательством.

— Четверо заняты. Будет восемь человек. Готовься, я должен заняться своими делами.

И он ушел. Оставив после себя чувство интриги, проникающий в вены след от неудовлетворенного желания и навалившуюся пустоту кабинета. Стекло отразило напряженный полный волнения взгляд.

Не знаю, сколько прошло времени, но кабинет я менять не стала, так и стояла у темного окна в тишине, размышляя о жизни.

Впервые за все это время (почему-то в этих четырех стенах) я как никогда раньше осознала, что «прижилась» в этом мире, в этом еще малознакомом, но уже родном городе Нордейле, среди разбросанных одноэтажных домом и высотных зданий, среди стен здания Комиссии и примелькавшихся серебристой формой людей. Все они, как трудолюбивые муравьи, чем-то занимались: распределив обязанности, руководили многочисленными отраслями сложного и многогранного мира, в один из парков которого меня по чистой случайности занесло той знаменательной ночью, когда в больницу попала бабушка.

А если бы не занесло? Что было бы тогда?

Так бы и жила себе в малоизвестном Российском городе тихая, невзрачная, упитанная, как колобок, Динка Кочеткова, ходила бы на работу, ела шоколадные конфеты, переводила тексты, вздыхала, глядя за окно, о чем-то далеком и несбыточном, пытаясь радоваться тому, что есть и, может быть, еще будет. Кормила бы Мишу, любила бы маму, недолюбливала отчима, волновалась о бабушке, закрывалась от коллег, гуляла по улицам, стараясь не обращать внимания на плевки и окурки на тротуарах, надеясь однажды встретить Его — какого-нибудь, пусть не идеального, но хотя бы не чужого. Смотрела бы фильмы, читала эзотерические книги и любовные романы, грустила бы ночью под одеялом и думала о том, что в жизни все должно быть как-то иначе.

А теперь все было иначе. Все.

Я жила в другом мире, в собственном доме, Михайло (до сих пор не верилось) дневал и ночевал со мной под боком. Больше не было грустно и читать книги о любви теперь хотелось не для того, чтобы представлять себя на месте главных героинь, а для того, чтобы порадоваться чувствам других. Ведь способность радоваться чужому счастью открывается тогда, когда счастлив сам. Теперь я это понимала.

Я….

Я была той же, что и когда-то, и другой — новой. Теперь счастьем казалось не «как-нибудь дожить» день, желательно без меланхолии, а упаковать в него тысячу разнообразных планов, исполнить их с радостью и выделить немного времени на отдых. Жизнь кружила вокруг восходами солнца и ворохом снежинок, с невероятной скоростью сменяли друг друга события, постоянно вливались новые, требовали времени, внимания и тщательного исполнения. Утренние пробежки, уроки, общение с Клэр, кот, прыжки домой и назад, оттачивание новых навыков, медитации. Деньги были на все, дефицитом стало время.

Но жить в двух мирах, как ни странно, оказалось несложно.

Поначалу пугала мысль о возможном сумасшествии, раздвоении личности, бесконечных пересчетах времени, перегрузке сознания, но все это оказалось фантомом — ложным страхом, не имеющим под собой основания. Возвращаясь домой, я будто бы забывала о Нордейле — не в прямом смысле, в переносном — едва лишь совершив прыжок, включалась в ту привычную жизнь, четко помнила момент, на котором история замерла, снимала с кинопроигрывателя чехол, заводила фильм, оживляла персонажей и принималась наслаждаться происходящим, существуя, разговаривая, радуясь и переживая вместе с ними. Возможно ли так? Оказалось, возможно.

И теперь даже привычно.

А как приятно было прыгать обратно в Нордейл, в собственный дом, к камину, к коту, любимой спальне, ноутбуку, машине…. Сколько полюбившихся сердцу вещей появилось за такое короткое время, поверить трудно. Но все они стали плотно впечатавшимися в категорию «мое», вещами, без которых новая жизнь уже попросту не представлялась.

Я любила новую жизнь. Захлебывалась ей, купалась в радужных брызгах, лежала на поверхности, наслаждаясь эмоциями и впечатлениями, а затем ныряла в глубину в поисках новых, еще более ярких. А по ночам (почему-то чаще всего по ночам) приходило ощущение «силы», сопровождающееся неземным спокойствием и удовлетворением. Засыпалось легко, сознание и тело медленно менялись, но это не тревожило, наоборот радовало. Что-то происходило в глубинах мозга, но разобраться в этом не получалось, однако Дрейк удовлетворенно кивал, и, следовательно, все шло хорошо и правильно.

«Правильно» вообще было именно тем словом, которое можно было подобрать к прошедшим двум месяцам. Наконец-то в моей жизни было все правильно. Можно было жить, не волнуясь за близких, перемещаться, путешествовать, развиваться, шириться, как шар, охватывать собой мир, впитывать его, даже в какой-то мере…. подчинять.

Да, я что-то умела, что-то большее, чем просто «перемещаться», но об этом знал только Дрейк, чьи хитрые серо-голубые глаза пока надежно хранили от мира сию тайну.

Потоки силы вокруг как-то можно было использовать, из них можно быть что-то «создать», я чувствовала это, пропустить через себя, использовать для сотворения.

Но как? И когда это откроется?

Когда-нибудь Дрейк объяснит и расскажет. Дрейк, который всегда рядом, который должен быть всегда рядом.

Даже сейчас, думая о начальнике, я ощущала разлившееся внутри тепло. Мне казалось, что в центре груди слепящее-ярко сияет шар, возникший тогда, когда в сердце пришла Любовь.

Невероятно, но тот, кого я искала с тех самых пор, как впервые задумалась о второй половинке, нашелся не в соседнем подъезде, как часто поют в песнях, а в совершенно другом мире. Но ведь нашелся! Придя во сне бестелесной оболочкой — картинкой, чувством, притяжением — воплотился в жизни реальным человеком — красивым, сильным мужчиной.

И теперь я любила его сильно, всеобъемлюще, глубоко и навсегда.

Знал он об этом? Не знал? Неважно. Подсознание относилось к возможным препятствиям спокойно: любовь такой силы всегда пробьет себе дорогу, в этом не возникало и тени сомнения.

Мне почему-то так же важно было и другое: я восхищалась Дрейком. Не просто любила его на глубинном уровне, зная, что это не уйдет, а именно восхищалась. Умением оценивать, руководить, находить правильные подходы и слова, быть мягким, быть жестким, холодным камнем и теплым шелком. Умением быть джентльменом, терпеливым учителем, ковбоем Мальборо, с которого хотелось сорвать одежду, и одновременно тонким искусителем, заставляющим испытывать волны желания и судороги оргазма даже на расстоянии.

Дрейк был не просто умен, он был мудр, и тем окончательно покорил мое сердце.

Жесткий? Да. Но мужчина должен быть жестким. Жестокий? Возможно, порой. Но того требовала должность.

И все же он был мудр. Он был великолепен. Он был несравним ни с одним другим живущим в этом или любом другом мире мужчиной. Да и сравнивать было не нужно. Поиск был завершен, и сердце знало об этом.

А прикосновения?…. Это временно.

Не для того ли люди растут, чтобы невозможное становилось возможным?

Неожиданно для себя я осознала, что простояла у окна почти час. Мысли текли подобно ручейку: то прямо, то через камешек, то в поворот, то снова куда-то вдаль.

Снег продолжал виться спиралями, уходя в фокстротные па с ветром, сквозь вьюгу пробивались далекие огоньки окон и фонарей, но здесь, в комнате, было тепло. Где-то там, вдалеке, горели огоньки и моего дома, где в одном из кресел, по излюбленной привычке, спал Миша.

Наверное, мои будущие коллеги уже собрались. Или очень скоро….

Полюбят они меня или возненавидят? Или же отнесутся с полным равнодушием? Хотя такое маловероятно. Они профессиональный сработавшийся отряд, проработавший в таком составе много лет, а я новичок. К тому же девушка. И хорошо бы им в глаза посмотрела Бернарда — с ее волей и выдержкой любая встреча была не страшна, но пока Бернарда то появлялась, то исчезала, то и дело уступая место робкой и напуганной Динке.

Господи, помоги мне. Пусть все пройдет хорошо. Ведь первое впечатление — самое важное, и его очень трудно изменить, оступившись в самом начале.

— Готова?

Мы стояли перед светлой дверью, обитой деревом.

Очень хотелось отрицательно затрясти головой, но я сдержалась.

— Их даже девять, увидишь почти всю команду.

Тонкий ковер под ногами, идеально ровно выкрашенные стены, намеренное избегание взгляда начальника.

— Бернарда, ты ведь хочешь эту работу?

Гулко ударилось о ребра сердце, а затем еще раз, будто возмутившись моей задержкой с ответом. Пытливые глаза Дрейка напротив. Уходящие в никуда моменты тишины.

— Хочу.

Он кивнул.

— Значит, идем.

В первую же секунду помещение показалось мне тесным, как переполненный зимой курятник. Уже позже я отметила, что на самом деле кабинет был большим, много просторнее тех, где мы отрабатывали утренние уроки, но в связи с тем, что в данный момент он просто лопался по швам от находящегося в нем количества крупнокалиберных мужчин, кабинет напоминал не то коробку для обуви, не то собачью конуру, в которой невозможно развернуться без того, чтобы не отдавить себе лапу.

Негромкие разговоры стихли, стоило нам перешагнуть порог.

А стоило мне, в свою очередь, увидеть тех, с кем предстояло иметь дело, как способности дышать и думать разом закончились, обернувшись талантом превращаться в пучеглазый сталактит.

Мужчин действительно было девять, но из-за необъятных габаритов каждый из них мог сойти за полтора, а то и за два человека. Жесткие серьезные лица, одежда в темных тонах, внимательные акульи взгляды, со скрытым любопытством изучающие то начальника, то мою скованную страхом фигуру.

Комната поплыла перед глазами: слишком много агрессивной силы в воздухе — дерзкой, неприкрытой, давящей, продирающейся сквозь тонкую кожу. До сих пор не пойму, как удержалась на ногах. Стараясь не сталкиваться ни с кем взглядом, я сквозь окутавший сознание туман все же автоматически отметила несколько знакомых лиц.

Брюнеты, блондины, русые…. С щетиной и без, с короткими и длинными волосами, с широченными плечами и ладонями, со сканерами вместо глаз. Это и есть моя будущая команда?

Не помню, куда смотрела в течение следующих нескольких минут. На чьи-то черные ботинки, идеально подогнанные по длине джинсы, золотое витиеватое кольцо на пальце, лежащий на чьей-то широкой груди медальон, «собачку» на застегнутой куртке, серебристое колечко в ухе, в окно поверх зачесанных назад темных волос.

Где-то на фоне спасительным якорем, мигающей зеленой точкой на карте плыл голос начальника:

— Как вы думаете, для чего я вас всех собрал?

Любопытство и интерес в воздухе, похмыкивание, липкие взгляды, бегающие по телу снайперскими лазерами. После вопроса они переползли с меня на Начальника.

— Для нового задания?

(Этого мужчину я не знала).

— Новостей?

(Этого тоже).

— Чтобы представить нам новую секретаршу?

(А этого знала — Ёжик! Такого забудешь….)

— А почему только одну? Даешь по одной на каждого….

(Вот это голос! Таким многотысячной армией командовать без рупора….)

Не успела я определить его язвительного обладателя, как раздался ответ Дрейка. Мягкий, спокойный, моментально заставляющий умолкнуть, как по команде.

— Нет. Секретарш будете выбирать себе сами. И я собрал вас, как ни странно, не для нового задания, а для того, чтобы представить вам, — он посмотрел в мою сторону и выдержал паузу, — нового члена команды.

Тишина, бьющая по нервам хлыстом. По каждому миллиметру напряженного тела.

Черт, прыгнуть бы домой! Раствориться бы к чертовой бабушке от этого мгновенно повисшего недружелюбного подозрительного молчания, но ведь нельзя. Нужно вести себя достойно. Плевать, что дрожат коленки, плевать, что хочется забиться в угол и скулить…. Вот всю жизнь так.

Я вдруг обиделась.

Ну, почему никто не может просто поддержать новенького? Помочь ему влиться в коллектив? Что за люди такие?

«Неужели из-за масти мне не будет в жизни счастья? Я обиженный судьбой, ах, зачем я голубой….»

Вот точно так же пинали в сказке Голубого щенка с пластинки, которая часто играла в детстве.

И я внезапно разозлилась.

Да сколько можно втаптывать в грязь того, кого не знаешь? Ну и что, что женщина? Ну и что, что не самая красивая, стройная или какая она там должна быть, чтобы вызвать мгновенное восхищение. Но ведь в первую очередь — человек, а не ведро с помоями, а, значит, нет причин вот так смотреть!

Злость не просто придала сил, она наполнила какой-то мстительностью и заставила радостно скрипнуть зубами в предвкушении близкого боя. И манала я, что они мужчины, и их много. Я женщина, а, следовательно, самая лучшая уже просто потому, что существую. И никто это права на существование у меня не отберет, не выкурит, не вытеснит за пределы круга. Пусть даже пока ИХ круга — тесноохраняемого и сплоченного. Дрейк сказал, значит, подвиньтесь и расступитесь!

Вокруг меня осязаемо завихрились невидимые глазу потоки, как иногда случалось по ночам. На этот раз сила текла не рядом, а сквозь меня, дразнила нервные окончания, пьянила, смешивалась со злостью в нехороший опасный коктейль.

Сжав и разжав ладони, я медленно оторвала взгляд от чьей-то обуви и впервые встретилась с этими прищуренными голубыми-серыми-синими-черными глазами.

Теперь не вы, а я буду смотреть с вызовом.

Прошло ваше время, ребята. Закончилось. Вы себя уже показали.

Дрейк будто только и ждал этого.

— Бернарда, позволь представить тебе членов отряда.

Я царственно кивнула. В комнате сделалось еще холодней. Злости прибавилось.

«Может, я пока еще щенок, но однажды мои зубы справятся и не с такими глотками».

Дрейк вежливым жестом указал на человека, сидящего слева. Им оказался, кто бы думал, уже вернувшийся из бункера водитель, чью машину я накануне припечатала своим весом.

(Интересно, в бункере кто-нибудь выжил? Сомнительно).

— Рен Декстер. Ассассин. Специалист по стрелковому оружию, дистанционному и ближнему бою. С ним ты уже сегодня познакомилась.

Темные волосы, щетина, пистолеты за поясом. В глазах застыло непонятное выражение, но по крайней мере, не тот холод, который в них плескался поначалу. Прогресс налицо.

Я коротко кивнула. Он сделал то же самое.

Ничего не скажешь, жесткий малый.

Дрейк продолжил:

— Далее, Халк Конрад, — я перевела глаза на соседа Декстера: короткие, будто выгоревшие на солнце волосы, серые глаза под контрастирующими темными бровями. Красавчик. Случайно замеченное через секунду на пальце кольцо несколько подпортило общую картину. — Сенсор. Специалист по психофизическим вмешательствам и работе с памятью.

(Ох, ты. Хорошая должность. Такой человек вряд ли глуп).

Видимо заметив мой взгляд на кольцо, Конрад улыбнулся одними глазами, чем вызвал мое смущение. Пришлось поспешно сместить взгляд на следующую персону. Им оказался «Терминатор». Тот самый парень, что когда-то приехал за мной на машине, чтобы отвезти на первую встречу с Дрейком.

Начальник уловил мелькнувшую на моем лице тень узнавания.

— Да, еще один человек, с которым ты уже познакомилась. Мак Аллертон. Специализация — преследователь.

«Терминатор» сдержанно кивнул. От него не шло неприязни. К этому моменту я уже научилась ощущать настроение мужчин в комнате. У этого был ровный, возможно, тщательно скрываемый фон. Степень дружелюбности не определить.

Дрейк продолжил:

— Дэлл Одриард. Специалист по химическим и взрывоопасным веществам и детонации.

Четвертым представленным оказался блондин с голубыми глазами: приятное лицо, спокойный взгляд, располагающая внешность.

Чтобы не выглядеть участницей программы «хочу замуж!», я больше не решалась разглядывать пальцы. Какое мне дело до того, кто свободен, а кто занят. Мой выбор уже сделан. Разве что любопытство….

— Дэйн Эльконто. Снайпер. Руководитель Уровня Войны.

(Что же это за Уровень? Специально выделенное место для ведения боевых действий? Нам бы туда всех террористов….)

Углубившись в собственные мысли, я не сразу поняла, кто именно был руководителем странного уровня, и только когда подняла глаза на платиновый «ежик», бесшумно втянула воздух. В этом мужчине точно было не менее двух метров и, наверное, та самая пресловутая «косая сажень» в плечах. Стальное колечко в ухе, белая коса, лежащая на плече — все это точно не наводило на мысли о «Кене» — партнере куклы Барби. Скорее о повстанце из сериала «Стартрэк».

Пока я разглядывала Дэйна, Дэйн разглядывал меня.

Взгляд его демонстративно переполз с моей груди на бедра и ноги. Я поджала губы, а Эльконто, как ни в чем ни бывало, неторопливо (ноги — бедра — грудь) вернувшись к лицу, подмигнул.

(Вот, нахал!)

— Значит, у нас в отряде будет цыпочка, — радостная белозубая ухмылка. — А на чем ты, красавица, специализируешься?

Будь у меня в руках посох Зевса, я бы всадила ему, нет, не молнию между глаз, а тот самый трезубец между ног, чтобы с лица стекла масленая улыбка и пропало желание похабно шутить.

— Ты все узнаешь в свое время, Дэйн, — ответил за меня невозмутимый Дрейк.

И как он только работал с этим…. самцом? Может, легко было только тем, у кого была волосатая грудь, а третий размер покоился в штанах?

Поморщившись на плутоватое выражение в глазах двухметрового снайпера, я, сохраняя надменное выражение лица, переключила внимание на следующего.

— Аарон Канн, — светлые с пепельным оттенком волосы. Серо-зеленые недобрые сощуренные глаза. — Стратег-тактик. Информационный разведчик.

(С этим тоже проблем не оберешься, судя по всему. Ни грамма доброты во взгляде. И чего они такие вредные?)

Я мысленно вздохнула и проследовала взглядом к его более приятному на вид товарищу. Русые волосы, широкое с жесткими линиями лицо, выдвинутой вперед, как у героя компьютерной игры, подбородок, широкие одного оттенка с шевелюрой брови. Приятным он смотрелся исключительно из-за исходящей от него волны доброжелательного любопытства.

— Стивен Лагерфельд. Нейрограф. Специалист по регенерации физических повреждений.

(Медик).

Стивен, не отрывая взгляда от моего лица, сдержанно поклонился.

(И не нахал).

— Рад, что ты смог прийти вместе с Дэйном. Я знаю, что сейчас у тебя и команды много дел, — эти слова Дрейк адресовал Лагерфельду.

Пока тот что-то отвечал, я еще раз прошлась взглядом по представленным коллегам.

Какие же все-таки большие….

Ежик вообще вне конкуренции, но и остальные едва ли уступали по физическим параметрам: все эти широкие торсы, мощные ноги, трещащие по швам куртки и каменные шеи. Где только этих ребят набрали? Уж точно не в моем мире. Наших «дохляков» никакими стероидами так не откормить — им давай только пиво и воблу, на которую они сами начинали походить к тридцати годам. Конечно, не все, но, что уж врать, многие.

Пока я занималась игрой в «гляделки», Дрейк представил какого-то Логана (фамилию я прослушала) — специалиста по информационным данным, вычислительной технике и сетевым технологиям.

В голове тут же нарисовалась картинка тщедушного ушастого очкарика-хакера с безволосой впалой грудью, клетчатой рубашкой и тонкими, похожими на спички ногами. Принявшись высматривать такого среди стоящих напротив, я совершенно неожиданно встретилась с синими, как сверкающая грань сапфира, глазами и мысленно охнула. По телу прокатилось изумление, как бывает, когда вместо деревенской халупы натыкаешься на величавый Тадж-Махал.

Хорош, ничего не скажешь. И ему до образа очкарика так же далеко, как Rolex’у до китайских будильников. Темные волосы, идеально выбритый подбородок, шрам на виске и несколько темных прядей, спадающих на лоб.

На миг стало не до того, любят меня или нет. Приходилось сдерживать желающую опуститься ниже положенного челюсть: такого плэйбоя местные модельные агентства порвали бы на тряпочки, обрядили бы в белые плавки от «Calvin Klein» и заставили бы рассекать по подиуму за большие деньги. Успех был бы оглушительным!

Кое-как оторвав свой прилипший взор от до неприличия привлекательного Логана, я тут же встретилась глазами с потенциальным источником всех своих будущих бед — высоким черноволосым человеком, источающим настолько явное презрение, что, не будь я по-собачьи злой, уже утопилась бы в ближайшей луже от собственного несовершенства.

— Баал Регносцирос, — возвестил Дрейк. — Каратель, специалист по дистанционному ментальному воздействию.

Я покрылась испариной, хотя совершенно не поняла, что могла означать такая специализация. Каратель кого? И какая мать в здравом уме и твердой памяти могла назвать сына «Баалом»? И из какого адского места произошла его латынеобразно звучащая фамилия?

Черноглазый будто читал мысли: взгляд его стал обжигающе холодным, полным ненависти. На секунду поддавшись страху, я тут же перенаполнилась новой злостью.

Да кто он такой? Пусть хоть сам Сатана, но раз служит у Дрейка, значит, прижмет свой укутанный кожаным плащом зад и подвинется.

— Ты хочешь сказать, что она что-то может? — раздался его низкий, полный едкой насмешки голос. — Да она всю команду за собой вниз утянет.

Я резко обернулась и посмотрела на Дрейка.

Нет, не потому что искала защиты — этому недовольному положением вещей брюнету я была готова ответить самостоятельно. На Начальника я посмотрела лишь потому, что его фон вдруг сильно изменился.

Как ни странно, Дрейк улыбался.

Тонко, проникновенно, почти ласково. А углы комнаты начали медленно покрываться изморозью.

Я видела, как оглянулся за спину Халк, как покосился на окно Декстер: на стекле задался исключительной красоты ледяной рисунок — кристаллы растекались в стороны, образовывая причудливый ледяной орнамент прямо на глазах у киллера. Эльконто выдохнул изо рта облачко пара, а Лагерфельд едва заметно вздрогнул.

— Баал, — Это имя в устах начальника прозвучало почти нежно. Но я явственно ощутила, как на моем загривке поднялись волосы. Наверное, то же самое произошло и с остальными, потому что блондин нехотя пригладил шею, а Аарон Канн отклонил голову назад и почесал затылок о воротник. — Ты сомневаешься в моей способности правильно подбирать членов отряда?

Никто не решался нарушить звенящую тишину.

Мои ноги мерзли в ботинках. Я чувствовала, что устала и морально выдохлась, но страх и напряжение от происходящего не позволяли даже шелохнуться.

Атмосфера нагнеталась.

Мужчина с черными глазами прилагал огромные усилия для того, чтобы не шагнуть назад. Волна, идущая от Дрейка, давила его к стене.

— Она женщина.

— И?

Изморозь усилилась. Чейзер, глядя в сторону, повел плечами, поежился.

Баал продолжал источать ненависть. Он был таким же высоким, как Дэйн, только в отличие от платиновых волос коллеги грива его была черной и спадала на плечи волнами. В глазах мерцали злые желтые искорки, напоминая просочившуюся на поверхность вулкана лаву.

— Что может женщина? Это боевой отряд!

— Ты начал сомневаться во мне?

Мне совершенно не нравился тон Дрейка. Совершенно.

Не нравился он и Баалу, но тот продолжал молчать, глядя в сторону.

— Я задал. Тебе. Вопрос.

Напряжение в комнате возросло до той нехорошей отметки, когда еще секунда, и лопнет невидимая струна, а стекло разлетится вдребезги.

— Нет, — раздался нехотя выдавленный ответ.

— Я не услышал.

Дрейк теперь не играл и не шутил. Он давил целенаправленно, равномерно, прессовал волю, складывал непокорного, как карточный домик. Такого на моих глазах еще не происходило. Я не знала, насколько хорошо понимали происходящее остальные, но моя чувствительность позволяла разглядеть оттенки и детали того поля, которое сейчас исходило от начальника. Холодное, пугающее, невероятно разрушительное по силе. Не дай Господь однажды испытать его воздействие на себе….

Секунда — две — три….

Давление возросло еще на ступень. В комнате стало трудно находиться.

— Нет! Я не начал сомневаться в тебе! — проревел Баал. Не выдержал, отступил.

Мне на секунду даже стало жаль его. Потому что никто бы не выдержал. Ни в этой комнате, ни за ее пределами.

Я видела, как один за другим отводили в сторону глаза сильные мужчины. Возможно, они были друзьями, возможно, стояли друг за друга стеной, но ни один из них в этот момент не посмел бы пойти против Дрейка.

Начальник какое-то время пристально изучал Бала, затем постепенно ослабил невидимую хватку, медленно разжал стальной кулак.

— Тогда сделай одолжение, не раскрывай больше рта, пока я не позволю.

Изморозь начала таять. На стенах и окне стремительно образовывался конденсат.

Взгляд черных глаз лезвием опасной бритвы резанул по моей коже — яростный, озлобленный, леденящий кровь. В этот момент я отчетливо поняла одну вещь: Баал не простит. Найдет способ, как отомстить. Не сейчас, так позже.

«Лучше бы я сама ответила ему, чем вот так….»

В душе засела заноза.

Дрейку на такие мелочи было наплевать. Или же он делал вид, что это так.

— Что ж, господа, если недовольных больше нет, — прозвучал слева его голос, — прошу любить и жаловать — Бернарда. Будущий телепортер и специалист по работе с материей.

* * *

В баре царил полумрак.

Компания из семерых мужчин, расположившаяся за дальним столиком, пугала мрачным видом не только официанток, но и немногочисленных в этот час посетителей, которые по молчаливому согласию вдруг предпочли передвинуться поближе к выходу, несмотря на то, что из дверей тянуло холодом.

Гудели разговоры, отбрасывали на обитые деревом стены разноцветные всполохи два телевизионных экрана, транслирующие новости, молчаливо вещали о последних событиях ведущие — звук был убран.

Тощая рыжая Лина, собрав заказанные напитки, осторожно подняла с барной стойки пластиковый поцарапанный поднос и сморщила курносый нос от бившего в ноздри едкого алкогольного запаха — сплошь неразбавленный виски безо льда. Ох, не началось бы драки, если эти здоровяки напьются. Ущерба будет хуже, чем месяц назад, когда друг на друга бросились с ножами какие-то головорезы. А ведь вычтут и с официанток тоже… Что за неудачный вечер?

Лина поворчала что-то про чрезмерно пьющих мужланов, порадовалась, что волосы убрала под резинку — не хватало ей еще внимания от таких — и опасливо двинулась к дальнему столу.

Обычно алкоголь способствовал поднятию настроения и расслаблял умы, но не в этот раз. Разговор за столом не начинался, а если начинался, то быстро сходил на нет. В головах сидела одна единственная новость — команда расширилась новеньким. Каждый думал о своем.

На скулах темноволосого Баала ходили желваки. Он с ненавистью смотрел на стакан, перекатывая в нем янтарную жидкость. Поигрывал ключами от машины Чейзер, неторопливо раскуривал тугую сигару Халк. Дэйн и Стивен в баре не присутствовали: их ждал требующий постоянного внимания Уровень Война, на котором в последнее времени жертв был больше обычного.

— Ну, и что мы думаем о новенькой? — прервал наконец вислую тишину Аарон Канн, отхлебнув виски и поморщившись. — Ох, хорошее пойло….

— А что тут думать, — выпуская изо рта облачко дыма, отозвался Халк, — рад, что у нас будет телепортер. Женщина или нет, мне не важно, лишь бы выполняла поставленные задачи.

Дэлл кивнул.

— Мне тоже все равно кто. Дрейк много лет искал подобного специалиста. С ним все стало бы на порядок проще…

— Только вот как-то не внушает она доверия пока, — Аарон с сомнением посмотрел на друзей. — Ни уверенности, ни внешнего вида…. А телепортеру нужно стопроцентно доверять.

— Я бы на вид не полагался, — глубокомысленно изрек Мак Аллертон.

— А какое доверие она тебе может внушить, если ты пока не видел ее в деле? Я вот тоже не особенно рад, что придется доверить свою жизнь незнакомке, но, может, со временем? — высказался Логан.

— С каким временем? — вдруг прорычал Баал. — Сколько лет мы отдали ежедневным тренировкам? Сколько прошли вместе, прикрывая зады друг друга, а тут какая-то пигалица, и сразу к нам — НАМ — лучшим бойцам на Уровнях? О чем думал Дрейк, чтобы вот так подставлять? Да какая в ней, к черту, сила!? Она же тушуется, как…

— Остынь, Баал! — прервал его молчавший до этого Декстер. — Сегодня Дрейк дал мне ее в пару, чтобы вскрыть в бункер. Я тоже ее поначалу недооценил…

— Недооценил! Вы, не зная человека, готовы подставить ему свою спину?

Доля правды в словах Баала была. Чтобы возникла речь о доверии, должно быть выполнено не одно и не два задания вместе — членов отряда связывали годы непрерывной, зачастую очень сложной работы.

Мужчины молчали. Халк неторопливо курил, количество виски в стаканах Баала быстро сокращалось, недовольным выглядел Аарон, задумчивым Логан, спокойным Дэлл и нейтральными Чейзер и Рен.

— Но ведь Дрейк и сказал «будущий специалист», значит, у нее есть время встать на ноги, чего мы так напряглись? — синие глаза Логана по очереди оглядели товарищей. — И кто-нибудь знает, что такое работа с материей?

— Чем бы это ни было, ей лучше владеть этим хорошо…. — проворчал Канн и с недовольным видом влил себя остатки виски.

— Они меня не любят.

— Сделай так, чтобы полюбили.

Вихрь снежинок за окном, несущийся сквозь ночь автомобиль, привычно лежащие на руле руки Дрейка. Он сказал, что ему по пути, незачем прыгать назад, можно проехаться. Зачем? Хотел поговорить? Высказать за что-то, поддержать, пожурить?

Непонятно.

Дразнит чуткий нос запах его одеколона, заставляет чувствовать неподходящую моменту близость сильного мужчины, вызывает странную смесь чувств: защищенность вкупе с обидой, что горьким послевкусием осталась после встречи с коллегами.

И ведь в какие штыки восприняли новенькую меня! С недоверием, с презрением, с невысказанными вслух обидными словами. Как доказывать таким, что можешь быть не хуже? Ведь нужно самой… Самой учиться защищаться, обороняться, а еще лучше оставаться просто уверенной в своих силах, но как сохранять «гладь пруда» спокойной, когда на нее налетает разрушительной силы ураган?

— Прости, что я поддалась злости. Ты ведь учил, знаю, нужно было оставаться спокойной, но у меня не вышло.

Улицы опустели. Начавшаяся вьюга прогнала с них людей, теперь единолично властвуя над домами и проспектами, вымораживая тротуар и стены строений. Окна и двери плотно заперты — сквозняк ни для кого не был желанным вечерним гостем.

Дрейк какое-то время молчал. Подъехав к перекрестку, затормозил машину, чтобы переждать красный сигнал светофора и посмотрел на меня.

— Спокойствие, Бернарда, настоящее спокойствие, которое сможет создать защитный купол, придет тогда, когда ты научишься ценить и уважать себя. Примешь и полюбишь со всеми недостатками, когда придешь в гармонию с тем, кто ты есть. И для того, чтобы научиться ценить себя, чтобы чувствовать себя «достойной», даже не нужно ничего достигать на самом деле.

— Как это не нужно? — удивилась я и принялась загибать пальцы. — Вот когда я научусь большему, когда смогу доказать, что не хуже, когда….

Начальник улыбнулся и покачал головой.

— Нет. Именно сначала человек должен воспитать в себе чувство «Достоин», не зависящее ни от каких внешних факторов и достижений. И только после этого он сможет достигнуть большего. Ведь чтобы почувствовать себя «достойным», нужно лишь разрешить себе это чувствовать, не дожидаясь покорения множества жизненных вершин, которые никогда не закончатся. Ты всегда будешь идти вперед, всегда будешь желать большего, всегда будешь проигрывать в сравнении с кем-то, всегда будешь хотеть ухватить еще «здесь, здесь и здесь» и думать: «Вот как только сделаю это, буду чего-то стоить и в собственных глазах, и в глазах окружающих». Это — иллюзия, Бернарда. Ты никогда не понравишься всем без исключения, ты всегда будешь думать, что чего-то не достигла, всегда будешь принижать собственное «я» в соответствии с заявленными принципами, потому что список «я должен еще вот это… и тогда…» бесконечен, а ты еще не дошла даже до его середины. И, поверь, многие люди, добившиеся впечатляющих результатов в обучении или на работе, так и не научились ценить себя. Потому что собственная ценность и галочки на бумаге «я достиг» — это не связанные между собой понятия.

На какое-то время в салоне повисла тишина. Машина неспешно двигалась вперед.

Мне почему-то казалось, что дорога домой обычно занимала меньше времени, да и улицы были сплошь незнакомые…

Может быть, так и было задумано хитрым Дрейком? Появилось время поговорить, а заодно и поразмышлять. По сторонам плыли изгороди и лужайки, коттеджи, магазины и снова дома.

Я размышляла. А чем больше размышляла, тем больше понимала, что начальник прав.

Мы обесцениваем себя, пытаясь сравнить существующую личность с ее же фантомом, который в будущем мог бы чего-нибудь достичь. И пока эти двое не придут в соответствие, чувство «я себя люблю и уважаю» не появится. Сколько раз я думала о том, что когда-нибудь чего-нибудь добьюсь и тогда уже разрешу себе «пожить»? Вот только когда это случится? Когда мне будет сорок, шестьдесят, девяносто? Когда я наконец пойму, что «я хорошая, я все сделала» и теперь могу наслаждаться этим днем, не испытывая толчков в спину от вечно уязвленного самолюбия? А «самолюбие» — это слово и значит «себя любить».

Все верно. Это случится тогда, когда я возьму и решу, что я «достойна». Не раньше и не позже.

Надо же… Какая простая и в то же время сложная логика. Ведь стоит только послушать объяснения Дрейка, как угол зрения меняется на многие привычные вещи.

Незнакомые улицы продолжали появляться и уходить в темноту. Я улыбнулась. Не иначе сидящий слева мужчина хотел, чтобы я имела шанс подумать в его присутствии.

Грех было бы сказать, что мне это не нравилось.

Думалось хорошо. К тому же практически ушла накопившаяся внутри на ребят обида. Действительно, при чем здесь их поведение? Главное — моя реакция. Именно над ней следует работать.

Как только я сделала для себя новые выводы и утвердилась в них, тут же потекли новые объяснения от Начальника:

— Теперь насчет злости. Она бывает очень полезна в том случае, когда появляется страх. Страх сковывает действия. Если на тебя наседают, прижимают, оказывают давление, почувствовать злость-гнев-ярость — очень быстрый способ выпутаться из ловушки, перейти из пассивного режима в активный, сфокусироваться на проблеме и перейти к действиям. Именно это ты на себе и прочувствовала. Верно говорят, что злость придает сил, но нужно помнить, что она их также и отнимает. Каждый раз после ярких вспышек ты будешь чувствовать, что твой резерв истощен, а иногда и полностью опустошен. Но пока уверенность, позволяющая защищаться от нападок спокойно, без растраты энергии, еще не пришла, злость иногда можно использовать. Все же постарайся делать это не слишком часто.

— Хорошо. Я поняла.

Значит, моя реакция на пресловутого Баала не была такой уж неверной? Ведь возникший кратковременный гнев помог поднять голову, а иначе так бы и робела, стоя перед командой. А про частое использование — и самой не хотелось. Действительно, опустошает.

Через несколько минут машина неожиданно вывернула на знакомую улицу и остановилась у подъездной дорожки к особняку. В прихожей горел свет, а на подоконнике, глядя на улицу, сидел терпеливый ждущий хозяйку Миша.

— Ох, как быстро… — я отняла взгляд от крыльца и посмотрела на Дрейка. — Скажи, ты специально кружил непонятно где, чтобы было время поговорить?

Он не ответил, только мягко улыбнулся.

Какое лицо…. эти губы… век бы любовалась. Но нужно выходить из машины, говорить «спокойной ночи» и идти в дом.

«Нет-нет… еще хоть минутку…»

Начальник сидел вполоборота, положив локоть на руль, смотрел на меня и молчал. Не гнал на улицу. А моя грудь медленно наливалась жаром, от пришедшей в голову мысли сделалось душно.

— Дрейк, скажи… тебя можно как-нибудь коснуться?

Он не выказал удивления. Но и не торопился поощрять.

— Зачем тебе это, Бернарда?

(Зачем? Люблю тебя, сил нет… умру, если не коснусь…)

— Просто ответь.

Долгое молчание и глубокий взгляд глаза в глаза.

— Пока я в форме можно. Но не открытых участков кожи.

Большего в тот момент мне и не требовалось. Жадно и одновременно робко я протянула руку и впервые в жизни коснулась серебристой ткани. Положила на плечо ладонь, сжала его пальцами — твердое, мускулистое, теплое. По телу моментально прошла опьяняющая волна. Он живой, горячий, крепкий…. О, Боже, дай мне сил… Пальцы соскользнули с плеча на грудь, прочертили горизонтальную линию и прижались к тому месту, где билось сердце — тук… тук… тук…

«Он мой. Не отдам!»

Все это время я смотрела только на свою руку, наслаждаясь, упиваясь прикосновениями, пропечатывая их в памяти. А потом перевела взгляд на лицо и мгновенно разучилась дышать. В глазах Дрейка застыло выражение дикого, но тщательно сдерживаемого зверя, который хотел заявить свои права на ситуацию, но не мог, не имел возможности этого сделать. Взгляд серо-голубых глаз жег, проникая в самую женскую сущность.

Я улыбнулась, продолжая скользить пальцами по его груди. Медленно, чувственно, мучительно нежно.

— Невероятно… Как в клетке с тигром, когда можно войти и обнять зверя за шею, знаю, что он не укусит. Лапы замотаны, мордочка тоже.

Дрейк закрыл глаза и улыбнулся. Моя рука на его груди, невероятное ощущение запретной близости.

— У меня хорошая память, Бернарда. А ведь ситуация когда-нибудь может и измениться, помни об этом.

Фанатея от собственной дерзости, скользя по тонкому льду вседозволенности, я наклонилась к его лицу. Ближе, чем когда-либо — волоски на моей коже зашевелились от искрящегося невидимой энергией поля. И все же ближе… еще ближе, почти к самым губам. За моими действиями наблюдал из-под прикрытых век тот самый зверь, жар колыхался волнами в глубине обычно холодных глаз.

— Не надо…. — ласковый голос. Насмешливый, хриплый, предостерегающий. — Не ходи по грани. Она тонкая.

Застыв у самых губ, я медленно и глубоко вдохнула запах его кожи — сердце забилось от дикого пьянящего восторга.

«Мой. Мой!»

— Я все сделаю для того, чтобы однажды ситуация изменилась, — прошептала я с улыбкой.

Затем нехотя отодвинулась, с сожалением отняла ладонь от вожделенной груди и с улыбкой на лице вышла из машины, не замечая ни холода, ни ветра.

Теперь можно и к Мише….

Теперь можно все, что угодно.

Это случилось с ним впервые в жизни — собственный дом был рядом, а Дрейк все сидел в машине с выключенным мотором и смотрел на падающий снег за окном, не желая, чтобы то чудесное ощущение, которое пришло к нему, когда ее мягкие сладкие губы оказались рядом, когда-нибудь кончалось. Наверное, так оно и будет — жизнь длинна, а память имеет тенденцию к забвению, но, видит Бог, он хотел сохранить это воспоминание на всю оставшуюся жизнь. Бережно сложить его туда, где хранилось самое ценное, и доставать на поверхность тогда, когда будет казаться, что смысла нет.

Нет, смысл есть. Он есть в таких вот минутах, в силе чувств, в головокружительном порыве, что искристым смерчем иногда врывается в душу, и даже когда дверь уже закрыта, все равно продолжает кружить мысли и голову.

Пусть человеческое тело неидеально, но больше невозможно было и помыслить, чтобы отказаться от него, изменить форму на более совершенную. Ни сейчас, ни потом. Теперь Дрейк это знал.

Пусть будет хорошо так долго, насколько это возможно. Даже если потом будет иначе. Годы одиночества — привычная вещь, а вот что творилось сейчас — нет. Отвыкшему от подобных терминов начальнику казалось, что творилось… чудо.

На окно налипал снег, машина медленно превращалась в укутанную белой ватой берлогу, но он никак не мог заставить себя выйти наружу. Казалось, двинешься, и нарушится ход сказки. Или наоборот она накроет тебя с головой, сотрет барьеры и контроль, выпустит на волю что-то… нет, не давно забытое, а что-то совершенно новое, неизведанное.

Господи, а он — творец — думал, что впереди осталась лишь скука. Годами не мог создать ту, что хотелось бы видеть рядом с собой, и давно смирился.

А теперь она пришла. Тихой поступью из другого мира прямо под кожу.

Это теперь совершенно новое неукротимое чувство билось в венах. Легкий сквознячок флирта перерастал в бушующий эмоциями шквалистый ветер. Это было и хорошо и плохо.

Видит Бог, Дрейк впервые в жизни чувствовал себя так, как теперь. И, привыкший предполагать, рассчитывать, контролировать ход совпадений и событий, совершенно не знал, (более того не хотел знать), чем все это могло обернуться.

А такой подход уже ни в какие рамки… Ведь он не мальчик, имевший право хоть что-то пустить на самотек. Уж тем более не собственную жизнь.

Дрейк закрыл глаза и откинул голову на кожаный подголовник.

Сколько это продлится? Что будет дальше? Возможным ли станет физический контакт или подобные надежды лучше сразу выбросить из головы?

Его раса развивалась не одно столетие. Женщины исчезли из нее так давно, что казалось, то была другая жизнь, другая реальность, почти полностью затершаяся в памяти. Тела мужчин постепенно изменились: ушли многие психологические потребности, свойственные людям, в том числе и физиологическая нужда в близости. Такие симптомы, как требующее секса тело, сознательное желание обладать или бесконтрольное страдание от переизбытка чувств, попросту пропали, неспособные воплотиться в жизнь, со временем перестав полностью беспокоить хозяев. Чувства мужчин его расы могли пробудить только равные женщины — вторые половины, но они, не способные следовать той же ветке эволюции, отслоились, отошли и исчезли. Больше не существовали в мире таких, как он.

Страдать по этому поводу было недальновидно.

Изменения не только отняли, но и привнесли.

Взамен отобранных природой женщин и утраченной эмоциональности появились способности к работе с пространством, с чистой энергией на том уровне, который никогда не стал бы доступным обычным смертным. А они перестали быть смертными. И слишком давно перестали быть обычными.

Они стали новым видом людей — единым организмом, способным удерживать процесс и распада частиц, научились контролировать рост и развитие клеток, останавливать старение, выборочно включать или отключать физиологические потребности, общаться посредством мысли, передавать информацию без помощи внешних носителей и речи, научились контролировать время, создавать новую материю и использовать ее для построения пространства.

Они стали… нет, не всемогущими. Но почти. Они стали очень сильными.

Любой представитель комиссии, спроси его об этом, ответил бы, что жизнь его является полноценной и самодостаточной. Самым точным человеческим термином был бы «доволен».

Дрейк достаточно близко подошел к той черте, когда следовало всерьез задуматься о смене формы существования, перейти на новый, более высокий уровень — уровень разумной энергии. Тогда бы вообще не пришлось задумываться о суетных вещах и отвлекающих от создания и созидания факторах. Но что-то удерживало от этого.

Какие-то отголоски… мысли… обрывки чувств.

Многие присущие обычному человеку вещи долгое время были забыты, невостребованы. Зачем сохранять физиологический вид «я мужчина», когда вокруг больше не было женщин?

Не было. До этого момента.

И кто бы подумал, что ситуация, не менявшаяся на протяжении столетий, однажды встанет на дыбы и выгнет спину?

Он бы так и жил, не задумываясь об утратах: строил планы, руководил, предугадывал, играл, наслаждался властью, не задумываясь о том, что пустоту где-то на задворках души иногда потягивает пеленой тоски, если бы не случилось это…

Появилась она. Бернарда.

Впервые ощутив волну несвойственных эмоций, Дрейк просто решил, что сказалась монотонность серых будней, и скука решила разнообразить себя наличием свежих впечатлений, позволив контролю на некоторое время раздвинуть плотные железные створки и впустить внутрь свежий ветер.

Когда чувства усилились, он думал, что слишком давно не играл, что истосковался по насыщенной чем-то иным, отличным от привычного жизни. Человеческое тело, оказывается, имело набор сладких тягучих эмоций — простых, но приятных. Он позволил себе вспомнить, снова испытать.

А вот когда орган между ног впервые за долгое время налился кровью так, что это невозможно стало скрывать, Дрейк был изумлен. Он не давал подобного разрешения телу, не терял, как он думал, контроль настолько, чтобы эрекция, словно у зеленого мальчишки, имела шанс на время победить разум.

И все же это случилось.

Хотелось бы отмахнуться, сказать: ерунда, заигрался, слишком давно пребывал в эмоциональном вакууме, а в таком случае подобная реакция объяснима и простительна. Хотелось бы, да вот только не получалось. Не получалось так же объяснить и заполнившийся эмоциями мозг, и новую составляющую в собственной крови: стоило Бернарде оказаться рядом, как он моментально превращался в тихого, но опасного зверя, зорко следящего за тем, чтобы она чувствовала себя защищенной.

Дрейку стало не до шуток.

Происходящее грозило выйти за рамки допустимого уже очень и очень скоро.

Мир, далекий и чужой, выпустил из себя сумевшую проникнуть сквозь невидимые барьеры женщину — женщину, которую он по какой-то причине хотел… присвоить.

Мыслимо ли такое?

Тела мужчин его расы реагировали только на равных им женщин. А те исчезли много веков назад.

Дрейк, сидя в темном салоне машины, какое-то время вообще не позволял себе думать, сосредоточившись на пустоте, но минуту спустя главный и единственный вопрос все же прорвался на поверхность.

Возможно ли, чтобы родившаяся в другом мире женщина была равной?

Идея была абсурдной… Но в нее почему-то хотелось верить. Да, невозможная ситуация, невероятная, не имеющая шанса на существование, но луч надежды продолжал тлеть.

«Ди» — именно так, к своему удивлению, он с некоторых пор стал мысленно именовать Бернарду — умела работать с материей. Слабо, но умела. Более того продолжала расти и развиваться неприсущими обычному человеку темпами. Означало ли это, что однажды она сможет перерасти и препятствующий физическому контакту барьер? Сумеет ли позволить сознанию изменить свою оболочку, поднять энергетический уровень, стать в какой-то мере равной им? Пусть не полностью… пусть частично.

Случись такое, он бы «присвоил» ее. Сделал бы это быстро, дерзко, не задумываясь.

Если же подобного скачка в развитии Бернарды не произойдет, ему придется ее отпустить. Возможно, даже оттолкнуть. Будет слишком болезненным для обоих продолжать верить в несбыточное.

Дрейк редко ощущал бессилие и всеми фибрами души отторгал его, но в данный момент испытывал именно это чувство.

Когда-то давно он ставил опыты и проводил эксперименты, пытаясь совершенствовать тела методами извне, но вскоре понял, что только сознание носителя влияет на физические изменения. Внешние факторы не властны, когда разум не дает разрешения для перехода на новый уровень.

Учить и ждать — это все, что он мог.

Дай Бог, Бернарда сможет.

А Дрейк был терпелив и ждать умел.

За окном все так же падал снег. Невесомый, неспешный, неслышный.

Глава 12

Проснулась я поздно, почти перед самым началом утренних занятий. Подскочила, как ужаленная, и принялась собираться в реактор. Чертыхнулась, что проспала пробежку в парке — Кристина с меня шкуру сдерет, — и запрыгала вокруг кровати в одном чулке, пытаясь на ходу вывернуть другой.

За окном искрился снег. Солнце сияло так ярко, будто его всю ночь полировали щетками и натирали золотой пыль, настроение тут же взлетело на отметку «отличное».

Внизу гремела посудой Клэр (интересно, я когда-нибудь буду успевать завтракать дома?), добродушно журя Михайло за то, что тот забрался на стол. Кот наверняка только жмурил в ответ зеленые глаза, знал, что из кухарки можно веревки вить.

Доброе утро, дом!

Одевшись, расчесавшись и наспех подкрасив глаза, я прикрыла веки и прыгнула ко входу в «реактор», чтобы через минуту узнать, что Дрейк занят и урока не будет.

— Вот это передашь Дэйну, — на стол легла маленькая карта памяти и фотография. — Это главный штаб, где он сейчас должен быть. Запомни это место, возможно, тебе иногда придется там бывать.

Дрейк был свеж, бодр и деловит. Вот уж кто действительно все успевает.

— Потом можешь быть свободна. Я позвоню, когда выделю время для занятия.

— Хорошо.

Значит, внеплановый выходной. Отлично! Карта тут же перекочевала в карман, а фотография в руки. В дверь постучали. На пороге стояли незнакомые представители Комиссии, ожидая разговора с начальником.

Он уже, было, повернулся к ним, когда я задала важный, по моему мнению, вопрос:

— Дрейк, можно я еще одного кота сюда перенесу?

Точеный профиль обернулся в мою сторону лишь на секунду, показав саркастично приподнятую бровь. Пауза, затем последовал короткий взмах рукой, разрешающий действовать.

Я едва не сплясала на месте джигу. Нужно мотать отсюда, пока Великий и Ужасный не передумал.

Зато Клэр теперь точно не отвертится от переезда. Дело за малым — найти рыжика.

Не успел Дрейк дойти до двери, как я, хихикая, успешно растворилась из «реактора».

Оказавшись в собственной гостиной, я обнаружила, что все еще держу в руках фотографию, и тут же вспомнила про карту памяти и срочное поручение. Так, рыжики потом. Сначала нужно навестить штаб-квартиру Уровня Война и его пошловато-юморного начальника — Ёжика.

Вдохнув уютный запах собственного дома, в котором хотелось, но невозможно было задержаться, я перевела взгляд на фотографию.

Синхронные щелчки затворов послышались вокруг раньше, чем я успела открыть глаза.

— Спокойно! — взревел знакомый голос. — Всем убрать оружие!

Оказывается, это неприятно, когда на тебя смотрят черные круглые безжизненные глазки стволов. В количестве шести штук.

Мама….

Желудок скрутился в каменный узел.

Прищуренные мужские глаза за прозрачными антиосколочными масками, бронежилеты, громоздкие перчатки, сжимающие приклады.

Эльконто быстро разомкнул круг из одетых в черно-серый камуфляж солдатов и заголосил:

— Какие люди! Господа, это наш агент! Запомнить раз и навсегда и больше никогда не наставлять оружия.

Черные глазки по его команде потупились в пол. Дышать стало легче, создалась иллюзия, что мое тело стало гораздо целее, чем было, ведь его только что не продырявили во всех тех местах, куда смотрели прицелы.

Ф-ф-у-у-у-х. Нервы тут же сделались ни к черту, захотелось присесть.

— Всем выйти, у меня важный разговор с коллегой!

Слаженный топот тяжелых ботинок по направлению к двери, шуршание жестких рукавов, едва уловимый от одежды запах гари и дыма.

Когда все вышли, Дэйн закрыл дверь и махнул рукой на ближайшие кресло, стоявшее у пульта с миллионом больших и маленьких кнопок различной формы. Дав отдых ослабнувшим ногам, я огляделась вокруг.

Полутемный штаб был довольно большим. На одной из стен висела огромная карта, по-видимому, всего Уровня — прорисовка местности потрясала детальностью. Под картой находился стол с бумагами, длинными линейками, указками и пишущими принадлежностями, несколько стульев по его бокам, коробки и ящики, на одном из которых темной металлической поверхностью поблескивала винтовка.

Но главной достопримечательностью кабинета оказался огромный, как у космического крейсера, пульт управления и широкое от края пульта и до самого потолка окно, за которым висело низкое, непривычно-темное небо.

Дэйн, как и раньше, был одет во все черное: длинный плащ, джинсы, нательная водолазка, высокие ботинки. Колечко в ухе, заплетенная косичка сзади. Усевшись в соседнее кресло и сложив ногу на ногу, он с интересом уставился на меня.

На свет была поспешно извлечена карта памяти.

— Дрейк просил тебе передать вот это.

Эльконто одобрительно крякнул и протянул руку. Кладя крохотный кусок пластика на его ладонь, я невольно вспомнила Гулливера и лилипутов. Одним из последних сейчас чувствовала себя я. Большой он все-таки, командующий штабом…

— Это очень вовремя. Но неужто это все? А пачку печенья, чтобы чаю вместе попить?

Я невольно улыбнулась.

— Печенья пока нет.

За окном в отдалении что-то грохнуло — невидимая волна шевельнула стены и ударилась в окно. Я вздрогнула и посмотрела на улицу.

Почти везде, насколько хватало глаз, черные камни, огрызки строений, пустота и дым на горизонте.

— Что это?

— Война, — Дэйн спокойно переложил длинные ноги в ботинках прямо на край пульта.

— Всегда война?

— Всегда.

— Зачем?

Он не ответил. Грохнуло еще раз, на этот раз ближе. Мне показалось, что стены заходили ходуном.

— Ой….

Эльконто подмигнул.

— Эта берлога могла бы пережить атомный взрыв. Слава Богу, мы играем оружием попроще, так что бояться нечего. Стекло не развалится, даже если в него прилетит ракета. Хотя сюда редко кто доходит живым…

Продолжая вглядываться в хмурый пейзаж, я содрогнулась. Это место точно не мой рай. Ни куста, ни дерева, только камни и дым. Здесь постоянно кто-то умирал — ощущение смерти было густо разлито в воздухе. Нехорошее место, злое, враждебное.

— Я, пожалуй, пойду.

— Не хочешь скрасить старику минуту? Вот всегда так! Хотя тебя, наверное, Дрейк по полной грузит…. Чаю-то все-таки, может, попьешь?

Он указал на стоящий в углу чайник — потертый и темный.

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда прямо не знаю, чем тебя еще задержать. Кстати, я забыл твое имя.

— Бернарда.

— Точно.

Пятерня взъерошила платиновый ежик; бусины на конце косички звякнули.

— Кто ее тебе плетет каждое утро? — все-таки спросила я. Не сдержала любопытства.

— Да когда как, — ухмыльнулся Дэйн. — Но вообще вакансия свободная. Хочешь занять?

Я смутилась и ушла от ответа:

— Мне пора.

— Спасибо за флэшку. Заходи, как будет время. С женщинами здесь беда.

Он отсалютовал указательным пальцем и улыбнулся — большой начальник грозного Уровня, с извечной на лице маской пошловатого «котяры», которая нет-нет да пропускала на поверхность таящееся в глазах одиночество.

* * *

Это была та же суббота.

Та самая, утром которой я забрала и перенесла в Нордейл Мишу. Еще минуту назад, по местному времени, он сидел во дворе детского интерната с привязанной к хвосту веревкой, ожидающий, возможно, самого худшего события в жизни. А минуту спустя и целую прожитую жизнь я стаяла у окна бывшей спальни, наблюдая за тем, как на жухлую траву ложится белая крупа.

Снег здесь еще не укрыл землю. Но уже скоро.

Оглядываться не хотелось. Спальня была вроде той же… и какой-то другой. Пустой и заброшенной. Для меня она стала бывшей, для мамы продолжала оставаться настоящей. В какой-то момент я осознала, что ощущение «чужести» распространилось не только на собственную квартиру, но и на мир вокруг.

Двор, знакомые дорожки, мусорные баки, песочница, стоящая рядом железная горка — все это было настолько же знакомым, насколько и неродным, будто бутафорские декорации из просмотренного вчера вечером фильма. Отсидел киноленту, вышел из зала и забыл все, что видел.

В спину усмехался и давил укоризненный, сквозящий в каждом движении мира взгляд: «Вернулась? Давай-давай, проваливай…. У нас тут забот хватает, нечего притворяться, что тебе интересно…»

Я раздраженно передернула плечами.

Он был прав — мне было неинтересно. Я любила мать, но больше не хотела вникать в здешние проблемы, заботы и разговоры. Не хотела залипать в эту паутину, не хотела быть поглощенной бытом. Хотела просто сделать то, что должна была, и уйти.

«Иди-иди…» — полный равнодушия ответ.

Пустая спальня, смотрящий в сторону экран монитора, отвернувшаяся к окну фиалка.

Скрипнула половица в коридоре, потом щелкнула задвижка в туалете.

Кто-то проснулся.

Потом был длинный день, из которого яркими пятнами выделились несколько событий. Яркими не значит приятными.

Полтора часа непрерывных поисков в интернете увенчались успехом. Кошачий приют был найден в пределах досягаемости — тридцать минут на троллейбусе, выдох на самой последней остановке. На звонок ответили: рыжие есть и даже несколько. Приехать забрать? В любое время. Взнос приюту добровольный и по желанию на поддержку и корм животным. Здесь оказалось просто.

А вот произошедшее дальше полностью выбило из колеи, расстроило намеченные планы, смазало восприятие реальности и заставило рамки привычного мира в очередной раз накрениться.

Завтракали на кухне вместе.

Дядя Толя порадовал всех замечательной яичницей с сосисками и тостами с джемом, я уплетала за обе щеки, не успев поесть в Нордейле. За окном летела снежная крупа, в душе царило удовлетворение от того, что Миши там больше нет. Давно.

Разговаривали обо всем: что скоро совсем заметет, что нужно принести из погреба картошки, что билеты на авиалиниях подорожали. На вопрос отчима, по какой причине мне внезапно понадобился рыжий кот, я ответила коротко: «подруга» решилась завести питомца, я вызвалась помочь с поисками. Ведь сколько животных в приютах, а как здорово одному из них дать теплый дом и сытую жизнь.

Родня одобрительно кивала: Диночка выросла доброй и отзывчивой к чужим несчастьям, чем не радость?

Чашки с чаем и печенье (совершенно не к месту напомнившее мне про Дэйна) разместились на столе, когда мама с беспокойством обронила:

— Дин, ты вроде… как-то изменилась.

Несколько секунд я сидела неподвижно, стараясь казаться беспечной, потом осторожно подняла глаза. Кто-кто, а мать всегда увидит больше остальных. На душе заскребли кошки. Как объяснять? Может, пронесет?

Не пронесло.

— Повзрослела, что ли… И внешне сильно схуднула. Ты, часом, не болеешь? Ведь вот только тебя видела — таких впалых щек не было. Никакие таблетки не используешь, чтобы вес сбросить, а то бабушка говорила, что ты собой недовольна. От пончиков отказывалась….

Бабушку эту! Полотенцем бы по попе….

Чаепитие вмиг потеряло всякую радость. От неприятного разговора не уйти, даже если сейчас замять, все равно через день-два опять поднимется. Врать — поперек горла, а объяснений, которые бы удовлетворили и успокоили, как назло не находилось.

Мамины глаза придирчиво бороздили мое лицо и фигуру, отмечая каждую возникшую на месте выпуклой дуги впадинку.

— Прямо ввалились щеки-то! Дочь, мне это не нравится… Давай, может, в больницу сходим, вдруг правда какая болезнь, вдруг это…

Она не смогла закончить предложение, не решилась. «Рак. Дочь, вдруг это рак?» — вопрошал ее испуганный взгляд. Ведь от него люди просто тают на глазах, хотя есть продолжают как обычно.

Моя растерянность сменялась отчаянием.

Тишина, повисшая в кухне, требовала ответа.

— Дин? Чего молчишь-то? Ты расскажи, если тебе какой дури присоветовали, а ты и…

И вдруг, когда уже казалось, что отчаяние перерастет в панический невроз и придется городить кучу бессвязной ерунды, неожиданно снизошло невероятное спокойствие и ощущение мощной, рождающейся где-то в глубине силы.

А еще через секунду глаза открыла древняя «сущность».

(Сорок минут спустя)

— Я не знаю, что это было! Оно уже приходило, просыпалось во мне — какое-то существо, не я…

Дрейк был беспардонно оторван от совещания, и я едва сдерживалась от того, чтобы кинуться ему на грудь «Пожалуй, объясни, поддержи…»

Он был сух, внимателен и как всегда недосягаем.

— Дальше. Бернарда, что произошло дальше.

Заломив руки, я продолжила:

— А дальше, я сказала ей спокойным таким, странным голосом, как будто не своим: «Мама, я всегда такая была. Всегда. Ты просто забыла». Только говорила это не я, это говорило ОНО! И было ощущение, что каждое слово из моего рта расходилось невидимыми кругами по воде. Сквозь людей, сквозь воздух, сквозь стены. Как такое может быть?

— Реакция мамы? — Дрейк умело вернул повествование в правильное русло.

— Мама… — я замерла, мысленно вернувшись на кухню. И сделалось нехорошо, муторно и почему-то стыдно. — Она… она просто смотрела на меня, а в глазах пусто, как у куклы. А через секунду тряхнула головой, как будто вспомнила что-то, и сказала «Да, дочь, конечно, всегда была такая. Мне показалось, наверное…» И дядя Толя… он тоже согласился. Они поверили, будто я их перепрограммировала! Как болванчики, как манекены… И закрыли тему, стали снова про другое говорить. А я даже доесть не смогла и за котом не поехала,… а сразу к тебе.

Дрейк молчал. Думал.

В том кабинете, куда он меня отвел, было пусто. Хотя, наверное, когда здесь работали представители Комиссии, все выглядело иначе: приборы из воздуха, нужные вещи под рукой, никуда ходить не нужно. Это только для меня четыре голые стены, стол и окно, а для них — полноценная лаборатория.

Подняв голову, я виновато промямлила:

— Скажи, я ничего плохого не сделала? Я ведь не изменила маму?

(Не сломала куклу?)

— Нет, — начальник вышел из размышлений и теперь смотрел на меня. — Ты изменила ее восприятие себя, ее воспоминание и тянущиеся к нему связи. Теперь она действительно думает, что ты всегда такой была.

— Но как?

Он усмехнулся:

— А вот здесь мы и подошли к самому интересному. Ведь это был не первый раз, когда «существо» внутри тебя проснулось?

— Нет. Только раньше оно просто смотрело через мои глаза и ничего не делало.

— Это «Творец», Бернарда. Это часть тебя — древняя, сильная, обладающая знанием. В большинстве случаев она всегда спит, не пробуждаясь. Именно эта сила, если научиться ее использовать, способна создавать или разрушать. А раз уж она проснулась и активно практикует, ты должна обрести над ней контроль. Иначе последствия могут быть неприятными.

Вспомнилась тишина и пустые мамины глаза, смотрящие на мои губы.

Страшно. И по-детски хочется плакать: «Помогите! Я что-то натворил! Что-то сделал… я не специально, я не хотел…»

— А если я вообще ее не хочу? Не хочу такой ответственности?

— Бернарда, она это ты. Ты не можешь не хотеть или отторгать себя, это глупо и недальновидно. Есть, значит, будешь использовать. С этого момента мы вводим в изучение основы работы с материей — ждать больше нельзя, иначе процесс выйдет из-под контроля.

Я сидела на краешке стола, переплетая замерзшие пальцы, глядя в белесый пейзаж за окном.

— Значит, я правда это умею? Умею изменять… людей… мир?

Странное ощущение: одно дело слышать чужие слова, другое — внезапно осознать самому. Почему-то казалось, что повзрослела я именно теперь, находясь в пустом кабинете, оставив сидеть в другом мире согласившуюся с тем, чего не было, маму.

Дрейк подошел ближе. Голос его прозвучал мягко — не иначе начальник знал, что мне было тяжело. А тяжело действительно было, как редко когда раньше.

— Сила наделяет властью. Власть — ответственностью. Ответственность ляжет на твои плечи грузом, не позволит, обретя могущество, совершать необдуманные поступки, глупо вершить чужие судьбы, перекраивать жизни. Это не просто, но ты научишься, осознаешь, пропустишь через себя. Не сразу, но все придет.

— Ты будешь рядом, когда это придет?

Ответ был в его глазах.

А еще в них была надежда на что-то — странное выражение, которого я никогда раньше не видела.

Несколько секунд, больше для того, чтобы отвлечься от страха, я пыталась разобрать фон начальника на составляющие, понять его настроение. А потом неожиданно для себя спросила:

— Что значит «присвоить»?

Дрейк вздрогнул. Секунда, и его глаза затопило торжество.

Он молчал и улыбался. Улыбался так, будто вытянув сложнейший экзаменационный билет, я сумела дать единственно правильный ответ.

— Ты все узнаешь в свое время. А сейчас, пока еще есть свободное время, иди за своим котом. Мне нужно вернуться на совещание.

Он обернулся уже у двери.

— Бернарда, прими ее. Ты должна это сделать.

Дверь закрылась.

Мне не нужно было объяснять, что значит «ее»: сущность, часть себя, ту самую древнюю всезнайку.

Прими….

Слиться с чужим, который давно перестал походить на человека?

Это мысль заставила содрогнуться.

* * *

Грязнобокий троллейбус неспешно катился по дороге, периодически останавливаясь и хлопая дверями, впуская клубы холодного воздуха и припорошенных снегом пассажиров.

— Куда!? Что, не можете уступить дорогу пожилой женщине?

— Да вы мне выйти сначала дайте!

— А что вы тянули до последнего?…

Кто-то бубнил, толкался, неприязненно и зло смотрел на меня — молодую эгоистку, не желающую уступить теплое насиженное место старшим. Менялись руки на поручне: с морщинистых на гладкие, с гладких на мозолистые с грязными ногтями и снова на морщинистые.

Приют находился в конце пустынной неприветливой улицы за бетонной стеной, сплошь изрисованной граффити.

Спертый запах, равнодушное лицо, толстая пачка фотографий, взнос на корм.

— У вас есть своя клетка или сумка?

— Сумка?

— Чтобы донести животное домой.

— Нет.

— Еще двести пятьдесят рублей.

Я протянула купюры. И через несколько минут вышла на улицу с жесткой, наспех скроенной сумкой. В узкую щель попеременно выглядывали то рыжие уши, то розовый нос, то испуганные зеленые глаза.

* * *

С важными делами было покончено. По крайней мере на ближайший час.

Спустившись на этаж, Дрейк вошел в информационную лабораторию и развернул перед глазами объемный экран Нордейла.

«Где ты сейчас?»

Настроившись на Бернарду, он послал мысленный запрос системе. Огонек засиял в одной из отдаленных точек, на окраине города. Точно не особняк. По крайней мере она уже вернулась в этот мир.

Зная, что потрясенный мозг может и скорее всего будет швыряться волнами неустойчивого настроения, Дрейк хотел лично проверить подопечную, узнать, все ли с ней в порядке. Осознание себя как Творца — это шок для любого живущего, а человеческий разум всегда с трудом вмещал новые понятия. Тем более подобного масштаба. Ей будет плохо какое-то время, неуютно и одиноко. Но это пройдет, она привыкнет и со временем увидит себя в новом качестве. Главное, не упустить тот момент, когда маленькая ладошка будет отчаянно нуждаться в поддержке и накрыть ее своей — большой и теплой.

К сожалению, пока только образно.

Она стояла на том же холме, на котором когда-то давно любила сидеть, глядя на ночной Нордейл. Был день, а холм, укрытый снежным одеялом, сверкал на солнце так, что резало глаза.

Бернарда стояла неподвижно, чуть ссутулившись — не женщина, а статуя, на плечи которой взвалили исполинскую глыбу. Длинные волосы развевал ветер (заметила ли она, что они отросли?), слишком легкой для такой погоды была куртка.

Погруженная в тяжелые раздумья, она смотрела прямо перед собой, но Дрейк мог бы дать голову на отсечение, что перед глазами ее был не сверкающий вдали городской абрис, а лишь внутренний мир, изменившийся, как ей казалось, слишком быстро.

Снег захрустел под его ботинками, и она вздрогнула, обернулась лишь на секунду, чтобы снова погрузиться в себя. Не спросила, зачем пришел, даже не обрадовалась.

Значит, действительно тяжело.

Дрейк подошел ближе и остановился немного позади, зная, что слова все равно польются. Через минуту так и случилось.

— Я не такая, как все они. Зачем? — голос был полон горечи. — Раньше думала, что немного отличаюсь, а теперь… Я больше не принадлежу маме, я мутант. Как возвращаться домой, зная, что скажи она что-то, и опять проявится «это»? Не хочу менять кого-то… это неправильно, неприкосновенно. Да и в чем тогда смысл? Раньше казалось, все просто: надейся на помощь сверху, проси для себя здоровья и хороших людей, надейся, что такие будут попадаться чаще, чем плохие… А теперь не нравится, так сделай плохого хорошим, а хорошего плохим. Поменяй все, как хочешь, залезь, перепрограммируй, надави, воздействуй, и будут все вокруг исключительно такими, как хочешь ты, а не такими, какими хотят быть они. И не придется больше бояться, что кто-то скажет слово поперек. Зачем бояться, когда можно сразу по голове чайником? Ткнуть невидимым словом в глаз, и вот он уже не человек, а кукла, готовая соглашаться с любым твоим словом или желанием… В чем тогда смысл?

Она засмеялась. Тихо, подавленно, безрадостно.

«Добро пожаловать в клуб», — подумал Дрейк.

Но вслух сказал другое:

— Ты не мутант. Каждый человек, родившийся в твоем мире, обладает частичкой Творца, но не каждый способен его раскрыть. Люди грязнут в суете, считают важным требуху, концентрируются на шуме и мусоре, что ежедневно плывет через их разум, забывая себя осознавать. Кто они? Зачем пришли? Что представляет собой их настоящее «я»? В извечной гонке за осуществлением желаний, которые им на самом деле не нужны, забывают, что истинное могущество обретают лишь в покое. И ты, если бы ни воля случая, продолжала бы делать то же самое: пыталась бы не отстать от других, совершая огромное количество бессмысленных телодвижений, надеясь, что конец пути все же принесет хоть какое-нибудь удовлетворение.

Она молчала. Слушала, мучительно долго решала, принять или отторгнуть его доводы и пока еще тонула в собственной беспомощности, от которой, Дрейк знал, однажды не останется и следа.

Теперь он умело плел веревочку из фраз, зная, что она выведет ее сознание из глубины на поверхность.

— То, что ты осознала собственную силу, еще не значит, что ты сумеешь ей полноценно воспользоваться. Для того, чтобы изменять других по взмаху руки, могут потребоваться годы упорной кропотливой работы, в первую очередь над собой. Способности будут крепнуть постепенно, как и твоя привычка к ним, страх уйдет. Вместе с этим придет осознание ответственности за совершенные поступки.

Скорее всего Бернарде потребуется меньше времени, но Дрейк не стал этого озвучивать. Даже недюжий талант мог быть сдержан страхом перед собственным могуществом. Слова приходилось выбирать с особой осторожностью.

Какое-то время на холме было тихо; гонял по белому ковру сверкающие снежинки ветер, над городом висела ясная глубокая синева.

— Знаешь, однажды я боялась провалить экзамен по иностранному языку… Та самая суета и шелуха, про которую ты говоришь, но тогда это все казалось таким важным, — Бернарда смотрела прямо перед собой, облекая в слова одно из своих давних воспоминаний. Дрейк поймал себя на мысли, что ему нравилось слушать — не важно, о чем шла речь, завораживал голос. — Так вот я дошла до той стадии, когда от нервов не могла ни сидеть, ни стоять, руки постоянно тряслись. В домашней аптечке удалось найти транквилизатор — сильное успокоительное, антидепрессант, не разрешенный к продаже без рецепта. Кто его туда положил? Мама? Не знаю… Перед тем, как принять пару таблеток, я внимательно прочитала инструкцию и противопоказания. Там было сказано: «Возможно появление мыслей суицидального характера…» Я тогда сильно удивилась: как могло успокоительное навести на мысли о самоубийстве? Ведь должно же быть наоборот!

Дрейк слушал, чувствуя, как пощипывает щеки мороз, глядя на понурые плечи.

— Я почти не помню, как прошел экзамен, я его сдала. А вот дорога домой была странной: я все видела, все замечала, но мне было плевать. Не знаю, как объяснить… Эмоций не было вообще, ни хороших, ни плохих, они исчезли. Я видела людей, видела машины, видела жизнь вокруг, но она меня больше не трогала. Помню, я тогда подумала, что узнай я сейчас о том, что выиграла в лотерею миллион, и мне будет все равно. Или узнай я о том, что разбилась в самолете мама, мне тоже будет все равно. Невероятно было думать такое, но я думала. Это чертово лекарство начисто выбило способность к переживаниям, и все плохое и хорошее вмиг сделалось одинаковым. И тогда я впервые пришла к выводу, что если между плохим и хорошим больше нет разницы, тогда смысла жить нет. Зачем, когда все одинаково? А после вспомнила про противопоказание в инструкции… и все поняла.

Она помолчала несколько секунд. А потом повернулась к нему лицом и взглянула в душу большими серо-синими глазами.

— Когда я подумала, что людей можно менять по взмаху руки, все снова потеряло смысл. Как тогда. Всемогущим быть противно и скучно, какой смысл творить свой собственный театр?

Дрейк улыбнулся. Она была такой наивной, такой человечной и такой притягательной. Она была первой, кто встал с ним рядом. В ту же ложу. В ту же лигу.

— …но если ты говоришь, что это не так просто, и если пользоваться этим правильно, чтобы помогать, то смысл есть?

— Конечно, есть. Законы Вселенной гораздо глубже и запутанней, и сотворить театр очень сложно. Поменять одного, это еще не поменять мир. В нем слишком много связей, мыслей, взаимодействий, информации. Это первое и ложное впечатление, что все просто.

— Если я буду учиться, я больше не буду делать глупостей как… сегодня?

— Ты научишься тонко контролировать каждое вмешательство, если оно вообще понадобится. Владеть чем-то не значит повседневно использовать это.

Депрессия сделала шаг назад. Дрейк видел это по ожившим глазам, а потому аккуратно повернул разговор в сторону:

— Ты вроде бы за вторым котом собиралась?

Ее губы поджались.

— Я принесла! И она тут же съела все из Мишиной миски и принялась носиться по дому. Моей мебели, наверное, конец…

В груди стало тепло. Дрейк и сам не понял, отчего именно, лишь почувствовал, что в воздухе разлился звон невидимых колокольчиков — присутствие чуда. Чтобы не выказать слишком много эмоций, чтобы ненароком не надавить, не навязать то, что Ди должна решить сама, он лишь сдержанно улыбнулся и посмотрел на часы.

— Я буду свободен в шесть. Не хочешь пройтись по магазинам?

— Вместе?

— Вместе. Я обещал тебе шопинг.

— Не стоит.

— Заеду в шесть.

И не дожидаясь ответа, распахнул невидимую дверь и шагнул обратно в «реактор».

* * *

Все шло наперекосяк.

За Клэр я не поехала. Просто не смогла. Рыжая кошка со смаком носилась по дому. Ей, молодой, всего лишь годовалой от роду, теперь было тепло и привольно; она то и дело пыталась вовлечь в игру настороженно косящегося Мишу. Было видно, что скоро Михайлова душа не выдержит, и по дому кубарем начнут кататься двое.

Казалось бы, выходной ведь, занимайся своими делами, живи, наслаждайся, время есть, но между мной и миром вдруг выросла невидимая стена. Все казалось картонным и хрупким. Все эти знания об энергии и материи окончательно помутили голову. Неужели все можно поменять? Реальность — иллюзия? Прав был Ричард Бах?

Внутри было тяжело и равнодушно. Я и остальной мир теперь две разные категории. И это не хорошо и не плохо, так просто есть и с этого момента так будет всегда. Человек в минуты слабости всегда пытается зацепиться за что-то незыблемое, родное: любимое занятие, друзей, семью… но во мне эти связи порвались.

В «Дининой» жизни была простая, но привычная работа, был нелюбимый, но все же коллектив, была такая близкая мама и драгоценная бабушка.

В моей жизни не было ничего. Больше не было ощущения, что я чья-то дочь или чей-то друг. На любой коллектив мне было наплевать. Одиночество вдруг показалось теперь самой правильной формой существования — за какие-то несколько часов я прочувствовала его настолько хорошо, что, казалось, с блеском исполнила миссию всей жизни.

А ведь если вспомнить, если копнуть назад в прошлое, то подобный исход, наверное, не покажется неожиданным. Почему, начиная с незапамятных времен, лежа в детской постели, я постоянно повторяла про себя «Я особенная. Я отличаюсь от остальных». Зачем повторяла? Для кого? А, главное, с чего?

Когда с шести-семи лет я доросла до одиннадцати, то повторения подобной фразы стали чаще. Еще через пару лет они дополнились словами «Во мне Великая Сила». Какая сила? Кто тянул за язык, по какой причине эта фраза вызывала сладость и трепет во всем теле?

А одиночество? Была ли я хоть когда-то кому-то близка?

Нет, не так. Был ли на самом деле кто-то близок мне?

Даже если подобное ощущение появлялось, то быстро рассеивалось и больше не возвращалось. Те три парня, с которым я дружила за всю жизнь, с двумя из них даже спала, были ли они близки? Нет. Подруги со школы, института? Я не помнила даже их лиц. Тогда кто?

Я не двинулась с места даже тогда, когда за окном стемнело.

Зачем нужны таблетки, если чувства имеют тенденцию умирать и без них?

* * *

— Первая серьезная проверка на прочность, и ты уже треснула по швам? Узнала о том, что можешь влиять на мир, и сунула голову в песок?

Его слова били.

Они были не просто жесткими, они были жестокими. Дрейк стоял напротив — циничный, раздраженный, невыносимый. Я вдруг поняла, почему многие его не любили.

— Я всего лишь сказала, что не в настроении для шопинга.

— Конечно! Ты просто спряталась в скорлупе: «О, мир! За что отринул ты меня?» Сидеть и жалеть себя тепло и приятно. Не правда ли? А так же гораздо проще, чем признать о себе правду и работать над развитием способностей. «Кому они нужны, если я стала такой… одинокой?» Так?

Сука.

Он знал куда давить. Сидеть в скорлупе с ним было невозможно: ухмыльнется и сядет сверху задом, не раздавит, так выдавит. Хотя направленность действий начальника была понятна: любыми средствами изгнать из настроения апатию.

Ему удавалось. Я тихо закипала.

Он же, будто не замечая произведенного эффекта, заводился все больше.

— К прыжкам ты, значит, уже привыкла. То, что твое тело перевоссоздается по желанию мысли в новом месте, это норма. Приходя в здание Комиссии, по твоей милости переименованное в «реактор», ты уже не замечаешь, что вещи возникают из воздуха, что существуют карты созданных вручную Уровней — тебе это тоже норма. Когда твоя собственная рука проходит через стол, это непривычно, неприятно, но возможно. А когда вдруг оказывается, что ты и сама можешь кое-что из этого, то выдаешь шок девственницы, которую собираются дефлорировать искусственным путем. Что это за реакция, Бернарда?!

Я молчала, сжав зубы.

— Ты хотела, чтобы твоя сила росла, ты работала над этим, ты медитировала, изучала влияние эмоций на составляющую Творца, а когда первый результат проявился, решила, что все, хватит? А то как-то неудобно кренится жизнь?

— Оставь меня в покое!

Дрейк холодно рассмеялся.

— Не сомневаюсь, что ты желаешь именно этого — захлебнуться в одиночестве. Только предоставлять его тебе я не намерен.

Я плюнула в ответ порцией яда.

— Будешь читать нотации до вечера? Потом, может, еще и спать с собой уложишь?

Он подлетел вихрем, уперся руками в диван по обе стороны от моих плечей, жесткое лицо с горящими глазами теперь было слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно. Крохотные волоски тут же наэлектризовались и встали дыбом.

— Если бы сумела дорасти до моих прикосновений, то уже спала бы не со мной, а подо мной. Но, может, и к лучшему, что ты решила остановиться сейчас?

— Я такого не решила!

— Докажи мне.

Он отстранился. Холодный, с сузившимися глазами, недоступный, пугающий силой и ей же притягивающий. Начальник, создатель, самый страшный человек на Уровнях. Теперь я понимала, почему его боялись.

Но они не были мной.

— Кстати, — резко изменив тон на спокойный и поучительный добавил Дрейк, — никогда и никому не позволяй к тебе относиться так, как ты того не заслуживаешь. Взрасти в себе эту планку. Если люди не понимают этого и не учатся, то без сожаления оставляй их позади. Окружи себя другими, ценящими тебя.

Я вскинулась было процедить, что в таком случаем он сам будет первым, кто пойдет «лесом», но тут же одумалась. На самом деле Дрейк относился ко мне именно так, как я того заслуживала. А часто и гораздо лучше.

Так или иначе, я вдруг поняла, что апатия моя спала. Внутри было немного злости и раздражения, немного облегчения и немного любопытства. Но жить и учиться дальше точно хотелось. К тому же напомнил о себе голод.

Дрейк стоял спиной, сложив руки на груди. Ждал.

Прочистив горло, я примирительно спросила:

— Если уж ты твердо вознамерился провести этот вечер со мной, то не можем ли мы начать его с ужина где-нибудь?

Будь я одна, поела бы дома. Но не предлагать же мужчине диетический рацион из холодильника?

Он повернулся лицом. Взгляд хмурый и тяжелый, но уже с редкими просветами в грозовых облаках.

— Буду прилежно учиться аристократическим манерам, — с готовностью заправского подхалима добавила я.

Дрейк кивнул на дверь. Собирайся, мол.

Прошлое имеет тенденцию забываться.

Какими бы насыщенными не были события — хорошие или плохие — со временем они тускнеют. Будто рычажки, отвечающие за яркость и цвет воспоминаний постепенно сползают с отметки со ста до нуля. А то и в минус.

Именно так помнил женщин Дрейк. Теоретически.

Тех, что теперь существовали в созданном мире, он не воспринимал, как не воспринимает собака ползающих по земле муравьев: слишком разные весовые категории, слишком разные возможности и представления о жизни, несмотря на ежедневное существование бок о бок.

Дрейк помнил, что когда-то давно, во времена его молодости, когда первостепенными задачами были не торможение процесса старения и разработки теорий о работе со временем и пространством, существовали и другие вещи: чувства, касания, ощущение скользящих сквозь пальцы волос, жар кожи, тепло и холод слов, водящий по неприкрытой душе пальцами.

Он, как и другие мужчины, не отказывал себе в близости и телесных удовольствиях, но с тех пор прошло столько лет, что имена забылись, лица расплылись, а от чувств остались только отголоски, лишь изредка показывающиеся на поверхность, чтобы быть тут же погребенными заживо отсутствием смысла существования.

Тогда, давно он так и не нашел свою вторую половину. А если бы нашел, было бы все так же, как теперь?

Навряд ли.

Так или иначе, тех женщин, с которыми он когда-то был близок, не существовало уже несколько столетий.

Но был ли смысл сожалеть о том, что могло бы сложиться по-другому? Прошло слишком много времени, с тех пор как Дрейк потерял бессмысленные надежды на возвращение былого. Потерял, как оказалось, для того, чтобы однажды с удивлением обнаружить, что эмоции имеют тенденцию не только угасать, но и возрождаться.

Поставив перед собой какую-либо задачу, представитель Комиссии всегда находил кратчайшие пути ее исполнения. Точность, скорость, аккуратность — наиболее действенная формула, неизменно приводящая к успеху любого мероприятия.

Задача этого вечера Дрейку была предельно ясна — не дать ценному сотруднику с высоким потенциалом зарубить собственные способности на корню. Другими словами, ни в коем случае не оставлять Бернарду в одиночестве и не позволить ей ни на минуту погрязнуть в философских размышлениях о собственной силе и ее влиянии на мир. Страх, показавший свое лицо сегодня, в тишине разовьется и выстроит плотный кокон из новых моральных устоев, запрещая действовать, дабы не навредить себе или миру. А от укоренившегося страха сложно избавиться, куда проще не дать ему развиться.

Именно этим Дрейк и занялся.

А занявшись, сильно удивился. Потому что незаметно для себя увлекся и в какой-то момент осознал, что от души наслаждается происходящим.

Пока ужинали в выбранном Дрейком ресторане, Бернарда задала по меньшей мере пару сотен вопросов. Это вообще было ее отличительной чертой: постоянно о чем-нибудь спрашивать. Об Уровнях, их природе, устройстве, переходах, материках, островах, животных, людях; как, зачем, почему? Но начальник не роптал: отвечал терпеливо, подробно, несколькими замаскированными словами наводя на мысли о следующем вопросе, чтобы поток их не прекращался, и не наступала ненужная тишина.

Бернарда повзрослела. Он отметил это краем глаза, наблюдая за движениями, приобретающими все большую отточенность и грацию. Стала более серьезной, собранной и… после сегодняшнего открытия грустной.

Это терзало. Проведя некоторое время в замешательстве от неожиданно возникших чувств, Дрейк был вынужден признать: ее грусть царапала сердце. Странно и непривычно, но факт оставался фактом — он становился чувствительным к мелочам, особенно в том случае, когда они касались ее. Еще через пять минут всплыло отчетливое желание зажечь, вернуть жизнь и улыбку в глаза сидящей напротив женщины. Кто знает, надолго ли они вместе? Как повернется история? Что окажется возможным, а что навсегда ляжет сверху грузом несбывшегося. Но так или иначе пока еще есть в запасе совместные минуты и шанс на счастье, Дрейк хотел видеть Дину сияющей.

И тогда его понесло. Как мальчишку. Опытного, умудренного жизнью, циничного и давно уже немолодого, но все равно мальчишку.

Витрины магазинов слепили яркостью красок и ламп, а глаза Бернарды оставались широко распахнутыми от изумления.

Самый дорогой бутик? Конечно, нам исключительно сюда. Ничего не нужно делать, просто доверься вышколенным ассистентам, они подберут все самое лучшее.

Ее переодевали бесконечно количество раз. Блузы, костюмы, юбки, каблуки, аксессуары… За полчаса Бернарда побывала сотней различных Леди: невозможно утонченной, аристократически изысканной, забавно-игривой, чинно-строгой, растрепанно-дикой, модно-элегантной, оглушающе-дорогой, оставаясь во всяком наряде неизменно красивой…

Дрейк получал непередаваемое удовольствие, сидя на широком кожаном диване, наблюдая за работой профессиональных стилистов. Как можно не любить шопинг с женщиной? Ведь это все равно, что привести с собой любимую (в хорошем смысле слова) игрушку для того, чтобы о ней позаботились, упаковали, нарядили и оставили довольной.

А как трогательно и беспомощно Ди косилась на него «мол, зачем?» и как недоверчиво смотрела на свое отражение в зеркале после. Он не стал спрашивать, что из баснословно дорогой коллекции ей понравилось больше всего, незаметно дал знак управляющему доставить на дом все, после чего аккуратно вывел ошалевшую даму в холл, чтобы представить ее другим прелестям жизни…

Обувь должна подчеркивать красоту и стройность ног… Да, даже с такими каблуками она может быть удобной. А пересохшее горло нужно смачивать шампанским. Видишь, уже принесли? Сладковато-кислое, умеренно пузырящееся — это особый сорт, редкий, исключительно хорошо подходящий для того, чтобы подчеркивать искристые моменты жизни. Зачем нужно разнообразие сумочек? Потому что каждая дизайнерская работа уникальна, а женщина должна иметь выбор, тем более женщина с тонким вкусом…

А украшения? Они подчеркивают и оттеняют, заявляют о том, что вокруг есть тот, кто ценит. Нет, это не цирконий, этот замечательный камень идеальной чистоты и огранки — бриллиант. Что значит нет? Какое странное слово… И к чему его говорить, если все равно не сработает? Улыбка. Теплый взгляд. Просто протяни руку… это все, что от тебя требуется.

Стук сердца, смущение, ее желание его поколотить, блеск глаз, радость близости, водоворот эмоций.

Дрейк был заворожен.

Такого не было в прошлом.

Такого не было никогда в жизни.

Шли втроем. Она впереди, он чуть позади, и снег повсюду.

Крупинки падали на ее волосы и ресницы, вырывался из приоткрытых губ пар, жар от смущения и шампанского тлел на щеках, а глаза блестели, как два ночных озера. Она стыдилась, что позволила себе провести последние два часа свободно и радостно, без угрызений совести, окруженная заботой и роскошью. А теперь хотела сбежать.

Дрейк чувствовал это, а потому окликнул, прежде чем Дина успела придумать отговорку и исчезнуть. Подошел ближе, положил руки на машину, по обе стороны от одетых в бежевое элегантное пальто плечей и улыбнулся. Так близко… Так хорошо. И кругом голова.

Заигрался.

И едва не назвал ее «Ди». Удержался в последний момент.

— Бернарда, это был хороший вечер, спасибо тебе за него.

«Мне спасибо? Это тебе спасибо…» — ответили ее глаза, после чего она — чудесная и наивная — снова смутилась и отвернулась, чтобы ни жестом, ни взглядом не выдать большего. Именно того, что он так желал видеть.

— Я могу попросить себя об одолжении?

— Одолжении? — спросила и засмеялась. — Ты часто просишь об одолжениях, Дрейк?

Он улыбнулся.

— Никогда. Но сегодня я сделаю исключение, потому что хочу, чтобы ты согласилась добровольно. Без хитрых правдоподобно звучащих причин, которыми могу подтолкнуть тебя.

Честно. Непривычно открыто. Но Дрейку был важен ее ответ, не «его», вложенный в чужие уста.

— В чем оно заключается?

Заметив непривычную серьезность, она теперь смотрела внимательно, пытливо.

— Проведи эту ночь у меня, — посмотрев на приоткрывшиеся в удивлении губы, он едва смог оторвать от них взгляд. О, Господи, не сейчас… может быть, когда-нибудь… И тут же почувствовал, что опять налился, сделался тяжелым и разбухшим между ног. Пришлось приложить усилие, чтобы голос звучал спокойно. — Ты знаешь, я не могу тебя коснуться. Но мне было бы приятно, если бы ты просто побыла рядом.

Секундное замешательство и легкий, как перышко, тихий ответ:

— Хорошо.

И уже через минуту серебристый седан, неся в темном салоне двоих, летел по дороге к дому, который за последние несколько столетий еще ни разу не принимал гостей.

Она уснула.

Дрейк как можно тише отложил газету, которую просматривал, и положил руку на подлокотник кресла. Еще пятнадцать минут назад ее взгляд, щекочущий и невесомый, скользил по его телу: вытянутым на пуфе ногам в брюках, животу, пряжке ремня, по расстегнутой (особенно часто) у горла рубашке, плечам, лицу, губам. Каждый раз, когда взгляд Ди доползал до губ, ему хотелось улыбаться. Но тогда бы она не уснула.

И все это время он чувствовал внутри странный клубок эмоций, в первую очередь удивление от того, что решил привести кого-то домой.

Дрейк с усилием заставил себя отвести взгляд от разметавшихся по (его) подушке женских волос и закутавшейся в (его) одеяло фигуру и посмотрел на одиноко горящий возле кресла торшер.

Не хотел оставлять одну? Не хотел, чтобы ненужные эмоции захлестнули ее этим вечером? Что ж, правильно говорят, что нет ничего лучше, чем вышибать клин клином.

И он вышиб.

Осталось только понять чей и куда?

* * *

Картинка была настолько трогательной, что отпечаталась в моей памяти на всю жизнь: Клэр, держащая на руках пушистую рыжую кошку. До того сумасбродно носящаяся по дому, она вдруг притихла на руках у кухарки, успокоилась, расслабилась и замурчала (а ведь мне не давалась). Зеленые глаза довольно щурились и то и дело вопросительно поглядывали на худую женщину, мол, мы ведь теперь вдвоем, я и ты? Все время? Так ведь?

Торчащую во все стороны шерсть нежно приглаживали тонкие пальцы, в глазах Клэр стояли слезы. Посмотрев на меня, она тихо переспросила:

— Она, правда, моя?

— Правда. Просто переезжай сюда, всем будет лучше.

Несколько минут назад я уже подробно объяснила Клэр, по какой причине хотела видеть ее рядом с собой: удобство, выгода обеим, исключение ненужных трат на дополнительное жилье и долгую дорогу, общение для меня.

— Спален у меня много, в какие-то я вообще не захожу, выберешь любую. Кошка твоя в любом случае, если откажешься, заберешь себе, но тогда ведь она будет много времени проводить в одиночестве…

Это был убийственный аргумент, сразу же заставивший Клэр принять решение.

— Одной-то нехорошо!

— Вот и я о чем. А здесь у нее и ты, и компания, и простор.

Миша сидел здесь же, на полу, будто ждал исхода важного и для него разговора. Останется новая соседка или нет?

— Имени у твоей любимицы еще нет, сама выберешь.

— Огонек! — тут же воскликнула Клэр. — Смотри, какая подвижная и яркая, прямо как огонек.

И впервые в жизни улыбнулась широко и радостно, после чего я поняла — битва выиграна. Улыбнувшись в ответ, спросила:

— Тогда пойдем выбирать тебе комнату? А после, когда будет время, перевезем сюда твои вещи.

Когда комната была выбрана, а пьяная и притихшая от счастья Клэр, все еще не веря в удачу, прижимая рыжую любимицу, кружила вальсы по кухне, я стояла у окна своей спальни, рассеяно поглаживая запрыгнувшего на подоконник Мишу.

Проснулась я в шесть.

Дрейка в кресле не было. Не было его и в комнате. Потихоньку собрав свои вещи и отыскав обувь, я исчезла из его дома, не попрощавшись, а теперь переживала, не обидела ли хозяина уходом по-английски.

Неотступно преследовали воспоминания о вчерашнем вечере: о мужчине, одетом с иголочки, в котором было невозможно признать главу Уровней и городов — шикарном, шальном, очаровательном и веселом, кружащем меня по галерее бутиков, скупающем все, что можно скупить. Нежность и непреклонность в его глазах заставляли сдаваться без боя, потакать каждому его желанию (которые, к собственному стыду, совсем не шли в разрез с моими), хотелось беспрерывно смеяться и тонуть в вихре неожиданно теплых эмоций и легкости непонятно отчего наполнившей тело и голову.

Что это — роман? Роман с начальником? Или просто с самым лучшим мужчиной на свете? Все творившееся вчера было так сильно похоже на свидание, что делалось муторно и хорошо одновременно. Голова шла кругом, волны эйфории то и дело накатывали на мой милостиво встречающий их берег.

Видит Бог, я хотела этого. Хотела этого мужчину, этих чувств, этих незабываемых мгновений, проведенных с ним, но в то же время чувствовала себя щепкой, попавшей в сильное течение океана. Казалось, выбор направления теперь не в моей власти. Огромные волны ласкают и щадят, но неумолимо несут куда-то вперед, не позволяя даже переварить и трезво оценить происходящее. А что будет потом, когда все изменится? Изменится в любом случае, потому что меняется все и всегда. Вопрос лишь когда и в какую сторону?

Но, может, такой и должна быть жизнь? С ощущением, что ты живешь, что ты счастлив, пусть даже не успевая анализировать, а не сидишь и думаешь о том, что должно произойти, чтобы ты стал счастлив. В таком случае это не жизнь. Это ожидание жизни.

Мокрый нос ткнулся в застывшую руку — Миша удивился, почему его вдруг перестали гладить? Я снова послушно принялась гладить голову и ушки, спиной ощущая все те коробки и пакеты с баснословно дорогими вещами, которые сейчас стояли на кровати.

— Дрейк, зачем мы будем это покупать? Это же целое состояние!

— Это всего лишь деньги, Бернарда.

Он шел рядом — спокойный, умиротворенный, сильный, а в глазах непривычная нежность, плавящая конечности. Казалось, он умел согревать целый мир вокруг себя.

— А каково это быть богатым?

Дрейк улыбнулся вопросу.

— Это никак не ощущается, поверь мне. Ты ощущаешь эмоции, когда денег мало. Или когда их становится больше. Или еще больше. Но ты не чувствуешь ровным счетом ничего, когда их просто много. Всегда. Это правило посоха.

Стало любопытно. Ведь я никогда не была богатой, скорее наоборот. И только в последнее время начала позволять себе то, о чем раньше не смела даже мечтать.

— А что это за правило?

— Оно звучит так: «Если у тебя есть посох, я дам тебе еще один. Если у тебя его нет, я ничего тебе не дам».

Где-то с минуту услышанное крутилось в голове, не складываясь в логичную картинку.

— Как странно. Ничего не понимаю. Почему, если у тебя нет посоха, то еще один тебе не дадут? Ведь нужно наоборот: если уже есть один, то не давать, а дать тем, у кого нет.

Дрейк часто говорил загадками, смысл которых становился понятен позже. Несколько секунд он смотрел на одетого в элегантный мужской костюм манекен за стеклом витрины (а я на отражение Дрейка), потом перевел смеющийся взгляд на меня.

— Как часто ты замечала, что позволив себе что-то, ты гораздо легче принимаешь и допускаешь это в свою жизнь повторно? Полученное становится привычным и в какой-то степени обычным. Например, однажды почувствовав себя «достойной», ты хочешь почувствовать еще больше подобного чувства, и оно будет тебе дано. Ты уже не захочешь чувствовать себя «ниже», не сойдешь с достигнутой ступеньки. Позволив себе увидеть красоту мира на одну минуту сегодня, ты сможешь уже любоваться ей две минуты завтра. Если в твою жизнь что-то приходит, мысленно или физически, и ты допускаешь это в свою жизнь, оно скоро удвоится. «Если у тебя есть посох… я дам тебе еще один». А если у тебя чего-то нет, например, ты не допускаешь в жизнь ощущение изобилия, обладания чем-либо, не растишь чувство любви и достоинства, не ищешь хорошие моменты в окружающих тебя событиях, то у тебя ничего нет. Подобное притягивает подобное. Поэтому «если у тебя нет посоха, а ничего тебе не дам». Деньги стали обычными для меня настолько давно, что этот посох постоянно притягивает к себе еще. Автоматически. А если бы я стал бояться, что их может не быть, то они бы исчезли. Все, абсолютно все, что занимает человеческий мозг, рано или позже воплощается. Если это страхи или нужды, то ими и будет наполнена реальная жизнь. Если это светлые мысли, то в физический мир притянутся совершенно иные ситуации. Этот закон работает для всех без исключения, Бернарда. Просто Творцы имеют шанс видеть его работу несколько быстрее, а от того, что в жизни обычных людей от появления мысли до ее воплощения проходит какое-то время, они называют это «совпадениями» и часто не проводят взаимосвязь, казалось бы, очевидных вещей, считая, что сами ни на что не влияют. Это ошибка. Мысль влияет на все. Поэтому научиться ее контролировать — есть умение, которым должен овладеть каждый.

Легко завершив лекцию на сложную тему, Дрейк снова посмотрел на очередной манекен, мимо которого мы проходили.

— Умеешь подбирать к сорочкам правильного оттенка галстуки?

— Нет.

— Хочешь, я тебя научу?

Почувствовав, что краснею, ответила «конечно».

То, во что воплотились деньги Дрейка, теперь стояло на постели. Пакеты с изящными бантами и бирками самых известных в Нордейле брэндов. Одежда, обувь, украшения… Много всего.

И я совершенно неожиданно для себя вдруг подумала, что это здорово, быть богатой. Может, когда у меня будет слишком много денег, я тоже перестану их замечать, и эмоции утихнут, но пока радость по этому поводу не спешила кончаться.

Я не бедная! Я могу многое себе позволить.

Но еще больше радовало то, что в жизнь пришла забота. Что я теперь не одна. Что есть человек, рядом с которым я чувствовала себя королевой.

Не успела я вдоволь посмаковать эту мысль, как в руке завибрировал чип. От неожиданности я отдернула от Миши ладонь, тот вопросительно муркнул.

Все, Михайло, пора на работу. Занятие через час, нужно собраться.

С хитрой и несколько алчной улыбкой я повернулась к неразобранным пакетам. Самое время начинать удивлять «короля».

Впервые в жизни я выглядела и чувствовала себя на все «сто».

Платье из тонкой шерсти, каблуки, сумочка в тон, изящные кольца-серьги в ушах. Правда, несколько разочаровало то, что членам Комиссии, снующим туда-сюда по «реактору», было на меня наплевать. Ну, и ладно. Не для них старалась. Главное, выяснить, не обиделся ли Дрейк на мой скоропостижный уход с утра. Не должен был… Он же не глупый, все понимает.

Плотный ворс настила глушил цоканье высоких каблуков.

До кабинета оставалось метров десять, когда навстречу, вывернув из какой-то двери, шагнул Баал. От неожиданности я едва не запнулась. Его глаза прищурились.

Сделав несколько шагов по направлению ко мне, его широкая фигура загородила проход. Я гордо вскинула голову и зачем-то моментально представила вокруг своей головы невидимый щит. Что за способности у этого дьявола? Что значит менталист? Лучше не рисковать…

Черные волосы густыми волнами спадали на необъятные плечи.

— Какая встреча! — насмешливо процедил он. В тот же момент я почувствовала неприятное давление в области лба. Старается что-то прочитать, увидеть в моей голове? Черта с два! По спине пошел страх — чужой, пришедший со стороны, явно не мой собственный. Стало неприятно.

— Практикуй свои штучки на себе. Убери свои щупальца, — холодно отрезала я.

Он осклабился. Давление утихло, чужой страх тоже исчез. Казалось, моя чувствительность к его уловкам разозлила Регносцироса.

— Смотрю, ты уже ходишь с начальником по магазинам? Хорошо устроилась?

Я поджала губы. Значит, он был где-то там, видел нас вместе. Неприятно, но не смертельно.

— Завидуешь, что сам не был удостоен подобной чести?

Желваки на его челюсти напряглись.

— За дерзкие фразы приходится платить. Не сейчас, так позже.

— Вот именно. Не забывай об этом сам.

На секунду на его лице возникло удивленное выражение, тут же сменившееся яростью.

Не дожидаясь ответных едкостей, конца и края которым, как я полагала, не будет, просто обошла его и с гордо поднятой головой направилась дальше.

Чего тявкать в подворотне, как две собачки? Вот придет время, тогда и разберемся.

Храбрилась я, конечно, под вымышленным щитом, надеясь, что злой взгляд, жгущий спину, не сумеет разглядеть свернувшийся змеей в районе желудка страх.

Утренний свет заливал белесые стены кабинета. Небольшая, квадратная комната: несколько столов и доска на стене.

Дрейк стоял у окна, спиной ко входу, говорил с кем-то по телефону. На звук открывшейся двери повернулся, приветственно кивнул и на мгновенье застыл, окинув меня с ног до головы долгим, изучающим взглядом. Разговора, впрочем, не прервал.

— Да, делайте согласно первоначально принятому плану. Никаких личных изменений без моего участия.

Глаза начальника медленно оценили все, во что я так тщательно упаковалась с утра, после чего в них промелькнуло одобрение. Затем, сосредоточившись на разговоре, он снова отвернулся к окну, а я улыбнулась.

Ему понравился наряд, и он не обижается на бессловесный утренний уход, а это самое главное. На душе потеплело. Стычка в коридоре с Баалом была почти забыта, настроение улучшилось. Слушая разговор на непонятную мне тему, я расположилась за столом, поставила сумочку рядом на стул, неторопливо осмотрела класс, в конце концов остановившись глазами на знакомой, обтянутой серебристой формой спине.

Как же все привычно и знакомо. Уроки, голос, повадки, тишина в классе, новая информация. И когда я успела соскучиться по занятиям? И по тому, кто их ведет…

Плечи Дрейка шелохнулись — начальник переступил с ноги на ногу.

Почему же именно с этим человеком мне так спокойно и комфортно?

За недолгую жизнь в Нордейле стало ясно, что слово Комиссия наводило на других священный ужас. Панику, вплоть до онемения и шока. О людях, работающих в этом здании, не хотели даже упоминать, не говоря уже о том, чтобы однажды увидеть рядом. Не полиция, не армия, не шпионы — они были для местного населения чем-то другим, неуловимым и более зловещим, словно призраки с карающим мечом в руках, возникающие из небытия и туда же уходящие. Никто не знал, по каким критериям люди в серебристой форме отбирали ситуации, в которые следует вмешиваться. Ни статистика, ни сбор данных отдельными индивидами, насколько я поняла, так и не смогли дать вразумительного ответа на этот вопрос. Что-то наподобие нашего ФСБ? Навряд ли… Организация под названием «Комиссия», по-видимому, была более могущественной и менее логичной.

Оглядывая стены кабинета, я думала о том, как много оставалось для меня за кадром. Находясь в самой гуще муравейника, я владела лишь крохами информации и чувствовала себя слепцом, взявшимся за хвост слона и по нему пытающимся определить подвид животного и философию целого мира. Нет, рановато. Не выйдет.

Когда Дрейк завершил разговор и обернулся ко мне, я как раз думала о том, что если бы служащие ФСБ в моем мире имели привычку возникать из воздуха в самый неожиданный момент и не в самом подходящем месте, то мы бы тоже не испытывали по отношению к ним приятных чувств. Поэтому отчасти негативная реакция местного населения была понятна. Но откровенный страх? С чего?

— Глубоко в мыслях, — наблюдая за мной, констатировал Дрейк и убрал телефон в карман. — О чем размышляешь?

— О Комиссии.

— Интересная тема, всегда есть над чем подумать.

— Почему вас боятся, Дрейк? Судя по обрывкам разговоров, Комиссия не самый справедливый орган.

— Люди всегда бояться того, о чем не знают. Недостаток информации порождает страх, так устроен человек. И именно об этом и будет сегодняшняя лекция.

«А теперь будут слайды, — совершенно некстати вспомнилась фраза из старого анекдота».

И еще почему-то показалось, что Дрейк не настроен говорить о справедливости или ее отсутствии со стороны Комиссии, уж слишком быстро свернулась затронутая вскользь тема. Но этому тут же последовало объяснение:

— Бернарда, сегодня последнее теоретическое занятие. Тема не простая, поэтому отвлекаться на другое пока времени нет.

— Да, конечно.

Последнее теоретическое занятие? Неужели все? А что потом? Практика, сразу же работа? На душе стало тревожно. Как будто стены любимого пряничного домика, долгое время служившего укрытием от бед и непогоды, рассохлись и окутались сетью трещин.

— Что значит последнее теоретическое занятие?

Дрейк зачем-то протер и без того чистую доску и повернулся ко мне.

— Это значит, что все то, что тебе было объяснено во время теоретических занятий, ты будешь помнить и постоянно практиковать, в то время как мы перейдем к большим объемам материала для наработки навыков. Так же ты начнешь непосредственно участвовать в заданиях со своей командой, лучше со всеми познакомишься, поймешь, что именно они будут требовать от тебя.

— Ясно.

Тон объяснений вновь стал сухим, что означало, что занятие началось. В такие моменты Дрейк редко выказывал какие-либо чувства кроме деловитости. Очень хотелось по-детски пожаловаться ему, что мне совсем не хочется «получше узнавать» Баала, но почему-то казалось, что вероятность того ответа, который бы меня устроил, стремилась к нулю. Поэтому я промолчала. Учитель на то и учитель, чтобы видеть и знать больше ученика и всегда иметь одному ему ведомое мнение по всем вопросам.

Заскрипел по доске мел. Стукнул, поставив в конце слова «Осознание» точку. Положив его на небольшой выступ, Дрейк отряхнул пальцы, повернулся и спросил:

— Бернарда, как часто ты себя осознаешь?

— Что? — поперхнувшись от глупости собственного вопроса, которые так не любил Дрейк, тут же поправилась. — Что значит «осознаешь»? Постоянно. Ведь я все время знаю, что я Бернарда Кочеткова, двадцать шесть лет, рост, внешний вид…

Судя по сделавшимся скептичным взгляду Начальника, я быстро поняла, что ответ неверный и затихла.

— А что значит «осознавать»? — спросила тихо.

Он прищурил серо-голубые глаза, сделавшись похожим на коршуна.

— «Осознавать», значит «быть, существовать». Существовать «сейчас». Человек, находящийся вне момента «сейчас», себя не осознает.

— Как это не осознает?

Это что-то новое. Но ведь так всегда: все кажется все простым и ясным ровно до того момента, пока Дрейк не объяснит, что на самом деле оно не является «простым и ясным», и не перевернет привычные знания с ног на голову. Судя по хитрому виду, именно этим начальник и собирался заняться.

— Та сущность, что находится в тебе, не оживает до тех пор, пока ты не «осознаешь» себя. А чтобы осознание произошло, тебе надо понять несколько вещей. Что ты? Кто ты? Где ты находишься в настоящий момент времени. То есть начать пребывать в нем. Понимаешь?

— Пока нет. Ведь я все время пребываю в настоящем моменте.

— Физически да. Мысленно нет. Бернарда, как часто ты ощущаешь именно текущий момент, а не плаваешь в воспоминаниях или планах на будущее?

Я задумалась. И поняла, что если дать честный ответ, то он выльется словом «редко». Дрейк увидел это по моим глазам и кивнул.

— Любой человек обладает самым важным и могущественным органом для творения — мозгом. Но мало кто знает, что мозг — очень сложная машина, инструмент, компьютер, который требует постоянной настройки на нужные частоты. И если настройки в виде волеизъявления хозяина не происходит, то в нем начинается беспорядочный фон и шум. В чем он проявляется? В уходе мыслей от настоящего, то есть текущего момента. Почему так происходит? Потому что разум в автоматическом режиме, накапливая информацию, сравнивая, вычисляя, анализируя, преследует одну единственную задачу: защитить владельца от всего, чего можно защититься. Например, потрясений, опасных ситуаций, обид, разочарований, страха…. Но пытаясь защититься от того, что еще не произошло, он зачастую сам порождает пустые страхи. Знакомая ситуация?

Я кивнула. А как же? И есть ли тот, кому она не знакомая?

— Итак, — продолжил Дрейк, — человеческий мозг постоянно проектирует потенциально возможные для воплощения в жизни ситуации, тем самым пытаясь найти выход из того, что еще не произошло. Это первый фантом и иллюзия. Здесь необходимо осознать, что почти все предположения, который строит разум исходя из страха, ошибочны. А посему полностью исключить их построение. Для того, чтобы найти выход из любой ситуации, нужны факты, знания и логика, которая сможет их сопоставить. Но не эмоции. И уж тем более не страхи, которые порождают что?

— Ошибки или полное бездействие, — завершила фразу умная я.

Начальник удовлетворенно кивнул.

— Верно. Как ты думаешь, когда мозг постоянно думает о том, что может произойти, он находится в моменте «сейчас»?

— Нет.

— Правильно. Не находится. И тем самым себя не осознает. Как не осознает и то, где находится и что именно происходит в текущем моменте. Далее. Еще одна особенность мозга, мешающая осознанию — это построение фантомного двойника, то есть проекция тебя в будущем. Приведу конкретный пример человеческого мышления в упрощенной форме: «Однажды, когда я сделаю свою работу хорошо, то получу новую должность. А это значит, будет больше денег, новый дом, новая машина, поездки, вещи… Только вот если бы я сделал это еще в прошлом году, если бы больше старался, то давно бы уже жил в новом доме и покупал новые вещи. И почему я такой непутевый? Почему не старался раньше?» Тоже знакомый тип мышления?

Я кивнула с грустью и нехотя. Хотя Дрейк не обратил на это ровным счетом никакого внимания.

— Что мы видим в этом примере? Во-первых, мозг создал фантома, то есть якобы проекцию тебя в будущем, каким ты мог бы быть или стать. Во-вторых, из-за того, что данный индивид все же этим «кем-то» не стал, происходит самобичевание в виде фраз: «если бы я делал больше… я никчемный… мне не везет… надо стараться лучше…»

Все эти фразы Начальник написал на доске, и, глядя на них, я с ужасом узнала в них себя. Боже мой… Да каждый день подобные мысли присутствовали в любой голове. И так часто, что давно стали привычными…

— …этот созданный фантом постоянно отвлекает на себя внимание сравнениями: «ты» никчемный сейчас и «ты», каким мог бы стать в будущем. Мозг так устроен, что не хочет находиться в настоящем моменте и постоянно пытается от него уйти, сводя важность настоящего к нулю. Для того индивида, который думает, что он все еще не тот успешный и счастливый, каким мог бы стать в будущем, момент «сейчас» самый неприглядный во всей жизни, и находиться в нем не хочется. А это — огромная ошибка, порожденная иллюзией, а не реальной ситуацией, не позволяющая себя осознать.

Я слушала Дрейка не перебивая, и его слова отчего-то проникали прямо под кожу. Ярко, колко, ощутимо. А сердце стыдливо пряталось, будто не желая признавать, что все сказанное — правда. Хотя мы оба знали, что так оно и есть. Я смущенно поморщила нос… Вот умеет же начальник вывести на поверхность то, чего не хочется в себе видеть. Ладно, будем учиться дальше…

На доске появились еще два слова «Будущее» и «Прошлое».

— Как мы уже увидели, разум имеет тенденцию часто перемещаться в будущее, либо проектируя возможные ситуации, основанные на страхе, либо сравнивая себя с собой же, где настоящий человек неизменно проигрывает своему фантому в будущем. Вывод: о настоящем момент речь снова не идет.

Рука с мелом переместилась к слову «прошлое» и обвела его кружком.

— А если человек уходит от мыслей о будущем, он неизменно проваливается в свое прошлое. Чаще всего в размышления о том, что он когда-то мог сделать не так, но не сделал, или же думая о недавно произошедшем событием, пытаясь понять, к чему оно приведет в дальнейшем. Так?

— Так.

— Значит, мы опять же теряем настоящее, — Дрейк положил мел, подошел к моему столу и положил на него ладони. — Но сила, Бернарда, вся сила, она всегда находится в «сейчас». Не в прошлом и не в будущем. А для того, чтобы этот момент увидеть, нужно полностью выкинуть мысли о проблемах, обернуться по сторонам, увидеть, почувствовать, услышать все, что происходит в настоящем моменте. А для того, чтобы услышать, в голове должна быть тишина. Понимаешь? Сделай это.

— Что сделай?

— Попрактикуйся в осознании себя.

— Прямо здесь?

— Да.

Это было странно и несколько неожиданно, но я постаралась. Прокрутила в голове все то, что сказал Дрейк (избавиться от мыслей, увидеть и услышать без примеси эмоций все, что происходит вокруг), и принялась оглядывать кабинет.

Начальник, чтобы не отвлекать своим близким присутствием, отошел к окну и повернулся ко мне спиной. Наступила тишина.

Я слышала свое дыхание, видела рукав бежевого шерстяного платья, пальцы, прожилки на коже ладоней, тень от руки на деревянной поверхности стола. В коридоре кто-то прошел, перебросился несколькими фразами (я не позволила себе вовлечься в разговор), снова все стихло. За окном проехала машина. Стараясь ни о чем не думать, я ползла взглядом по стенам, доске, надписям на ней…

Я здесь и сейчас. Я не где-то там… Не в будущем, не в прошлом. Я здесь… Сижу на этом стуле, в кабинете «реактора», в Нордейле, в чужом мире. У окна стоит тот, кто учит и наставляет меня, в коридорах ходят люди в серебристой форме, в нескольких километрах отсюда находится мой дом.

Ничего не беспокоит, мыслей нет. Есть просто жизнь, сжавшаяся до одного единственного момента — сейчас. И я в ней, как маленькая точка на огромной карте: важная для одних событий и не важная для других. Я это я. Я просто есть.

В какой-то момент в моей голове наступила полная тишина. И расслабленность. Через меня будто потекли долгие тягучие секунды настоящей жизни. Как хорошо… Никуда не нужно спешить, ничего не нужно бояться. Потому что в этой одной единственной секунде, где я есть, проблем нет. Они, может быть, наступят позже. Через час, день или неделю. Но думать об этом — снова уходить в будущее, а ведь оно еще не настало. И, как говорит Дрейк, возможно никогда не настанет в том виде, в котором покажет его мой собственный разум.

Тишина в голове незаметно переплелась с миром. Со всем миром. И мы будто стали едины в своем покое и гармонии, в своей неспешности и мудрости, в своей неподвижности без суеты.

Как здорово. Оказывается, как здорово, быть просто здесь и сейчас….

Я медленно выдохнула и покачала головой. Почему все простое имеет тенденцию ускользать и не возвращаться до того момента, пока кто-то подобный Дрейку вновь не объяснит и не разжует прописные истины?

Начальник, опершись на подоконник, смотрел на меня с улыбкой. А я просто рассматривала, как льется оконный свет на его лицо. Точеный профиль, темные брови, нос с едва заметной горбинкой, чувственные губы, несколько морщин, скрадывающие и маскирующие настоящий возраст. Да и был ли возраст у такого, как он?

— Нравится результат? — спросил Дрейк.

Я кивнула.

— Это и есть момент «сейчас», Бернарда. И только когда ты позволяешь себе его почувствовать, ты по-настоящему осознаешь, кто ты есть. Без мыслей, без фантомов. Свою настоящую суть.

Здорово. Я тряхнула головой, решив для себя, что буду практиковать это состояние как можно чаще. Хотя бы потому, что в настоящем моменте действительно не было никаких проблем.

— Дрейк, а если все-таки что-то гложет? Ну, есть какая-то сложная ситуация, которая постоянно занимает мозг, как ее откинуть?

— А ты спроси себя, вот сейчас, именно сейчас, в эти десять секунд моей жизни, есть ли у меня какие-то проблемы? И ты поймешь, что их нет. Почти никогда нет. Сложность любой проблемы — это всего лишь определенное количество страха перед будущим. А как я уже говорил, то будущее, которое рисует в твоем воображении мозг — это несуществующий фантом, способный якобы уберечь тебя от какой-то душевной или физической боли. Прибывая в «сейчас», ты избавляешься от страхов, ты не позволяешь фантомам существовать, ты рационально и спокойно ориентируешься по ситуации. Это как скинуть занавес, как избавится от шторы, по внутренней стороне которой ползают твои страхи, и взглянуть на мир. На настоящий мир, на то, что он есть на самом деле.

Закончив фразу, начальник подошел к доске и начал стирать меловые надписи.

— Знаешь, сколько людей «не живут» никогда? Очень много. Люди, думая, что живут, не видят настоящего мира, всего того, что происходит вокруг них. Они видят лишь свои фантомы, несбывшиеся возможности, боятся потенциальных вероятностей будущего, тонут в ошибках прошлого. В то время как жить — это находиться «здесь», а не где-то еще, пусть даже в пучинах собственного разума. Поначалу такая практика не дается легко, мозг по привычке тащит тебя из текущего момента куда-то еще, но ты научишься. Постепенно. И как только сделаешь это, почувствуешь себя совершенно по-другому. Жизнь никогда не будет течь завтра. И даже через минуту. Она всегда есть только сейчас. Запомни это.

Закончив стирать с доски, Дрейк повернулся и напомнил:

— Дальше будет много практики, Бернарда. Новый этап. Сегодня постарайся как можно лучше осознать сказанное мной, а с завтрашнего дня приступаем к работе с материей.

— Хорошо.

— И не забудь, что на занятия, связанные с физическими нагрузками, стоит надевать спортивную форму.

— Конечно.

— Все, тогда до завтра. Мне пора возвращаться к делам.

Какое-то время он постоял напротив. Взгляд глубокий, завораживающий. Недосягаемый человек-загадка, хранящий неведомые простым смертным знания. Утомленный Создатель с проскальзывающей в глазах искрой интереса, задумчивый и вечный. Потом мягко улыбнулся и покинул кабинет.

Эпилог

Любовь — это когда необъятная Вселенная сужается до размеров одного-единственного человека. Когда мир, большой и яркий, сосредотачивает фокус на ком-то одном. Когда мысли, в спокойном состоянии перескальзывающие по сотне различных тем в минуту, начинают сбоить, возвращаясь по кругу, вызывая в памяти чье-то до боли знакомое лицо. И хочется наполнять смыслом совершенно бессмысленные вещи.

Любовь — это вирус, это — болезнь, которой случайно заражаются, глядя на одних, и остаются имунно-непробиваемы, глядя на других. Как такое происходит? Почему? И нужно ли лечить?

Этот вечер не приносил однозначных ответов.

Нордейл мягко светился огнями.

Перемигивались между собой окна небоскребов, желтели над дорогами ленты изогнутых тонконогих фонарей, обливали искусственным светом ночной тротуар витрины. Куда-то неслись по дорогам машины всех цветов и мастей, ведомые людьми… Водоворот лиц, имен, судеб. Куда приведет их дорога? И какой вираж сделает жизнь с очередным поворотом руля?

Укутавшись в старый пуховик и натянув на голову капюшон, я сидела на крыше одного из офисных зданий. Не самого высокого в округе, просто случайный выбор. Не хотелось, чтобы мимо плыл людской поток. И еще так гораздо проще было осознавать себя «здесь и сейчас», слушая гул машин внизу и завывания ветра здесь, наверху.

Я Дина… Девушка из другого мира, неведомым образом провалившаяся в этот город и оставшаяся в нем жить. Конец ноября. Но ноября другого мира и другого календаря. Жизнь в двух мирах сделала многие вещи относительными, проявив их зыбкость. Мы полагаемся на даты и числа, на циферблаты, на стрелки часов, строим по ним свою жизнь, но что есть время? И какое значение оно приобретает, если вдруг останавливается? Ноябрь здесь… Октябрь в родном мире. Наверное, Март или Август где-то еще… Сколько их всего… миров?

Небо было удивительно чистым, насыщенно-черным с крохотными глазками подмигивающих звезд. Ветер прогуливался по плоской крыше, путался в антеннах, пытался по-кошачьи свернуться в углах под высоким бетонным бордюром.

Я никогда до этого не сидела на крышах, но сегодня почему-то захотелось. Пуховик хорошо держал тепло, и низкая температура не отвлекала от философских размышлений, навалившихся почти сразу после утренней лекции Дрейка. Хотелось практиковаться еще и еще. Правда, получалось с трудом. Образ одного-единственного человека привлекал мысли куда больше настоящего момента.

Я тосковала в его отсутствие и расцветала, когда он был рядом.

Дрейк.

Почему именно он?

Почему не какой-нибудь парень с соседнего двора, не мужчина из моего мира — простой, обычный смертный? Почему не какой-нибудь человек, встретившийся на улицах этого мира или один из будущих коллег моего отряда? Все красивые, как на подбор, высокие статные парни. Всё при них: и ум, и сила. Я усмехнулась, подумав, что Баала учитывать не стоит.

Так почему же Создатель собственной персоной?

Бесполезность подобного вопроса была налицо.

Какая разница почему? Главное, что с этим делать?

Я до сих пор не была уверена, в какой роли видел меня Дрейк: любопытный экземпляр, обладающий потенциалом Творца? Хороший телепортер для отряда? Или все-таки женщина, с которой хотелось бы провести больше, чем несколько недель обучения?

Очень хотелось верить в последнее. Иначе зачем все эти неуловимые жесты нежности, полувзгляды, зачем это скрытое тление в глазах и страсть, ощутимая в воздухе. Зачем шопинг, рестораны, подбрасывание до дома? Тоже обучение? Или же все-таки чувство… Хоть какое-то… Пусть слабое, щекочущее, но способное когда-нибудь развиться в настоящую любовь.

Я любила Дрейка. Любила в полную силу и не сомневалась, что чувствую то, что чувствую. Это лишь герои дешевых женских романов почему-то имели тенденцию сомневаться в себе до последней страницы. А как сомневаться, если одна лишь мысль о начальнике разливалась по телу сиянием солнца? Глупо отрицать и бессмысленно.

Я поводила пальцем по стылому бордюру, на котором сидела, потом сняла перчатку. Сверкнул в лунном свете вправленный в золотое кольцо бриллиант.

— Дрейк, пожалуйста, не нужно его покупать! Оно ведь баснословно дорогое!

Он улыбнулся, будто заранее зная наш диалог от начала и до конца.

— Бернарда, я мог бы потратить эти деньги, — начальник сделал вид, что задумался, — …предположим, на новый ноутбук. Или что-то другое для себя. Даже если бы это были последние деньги, я бы все равно предпочел потратить их на кольцо.

— Почему?

— Потому что радость, которую принесет мне именно эта покупка, не сравнится ни с одной другой, о которой я могу думать. Ты ведь не лишишь меня радости? Она будет твоим подарком мне. Дарящий отдает всего лишь вещь, получая взамен гораздо больше — счастье в глазах другого человека. Как думаешь, это равносильный обмен?

Шах и мат.

Я потупилась, зная, что проиграла. Ни один другой аргумент не смог бы подействовать на меня так, как подействовал этот. Одна лишь мысль о грусти в глазах стоящего напротив мужчины заставила бы меня принять в дар что угодно. Если Дрейк хотел, чтобы я порадовалась, значит, я позволю себе это. Пусть он в полную силу прочувствует счастье, которое я испытываю, просто находясь рядом с ним.

— Ну, что, примерим?

И такая чудесная ласковая улыбка на губах. За такой хоть на край земли…

Руки мерзли, но я все равно продолжала гладить мерцающий в темноте камень. Подарок. Его подарок. И моя радость. Видит Бог, если бы я тогда могла его обнять, я бы обняла. Прижалась бы щекой, уткнулась носом в шею. Что угодно… Лишь бы еще ближе, лишь бы почувствовать на себе его руки, и плевать на субординацию. В тот момент он не был для меня Начальником, он был просто мужчиной.

Сколько раз я мечтала о настоящем касании, но так ни разу не решилась на него? Почему? Ответ был прост — я боялась. Боялась того, что если почувствую боль или шок, то в памяти отпечатается убеждение, которое будет сложно сломать, что страх, образовавшийся на клеточном уровне, перерастет в безусловный рефлекс.

Теперь я была умнее и понимала, что нельзя допускать вещей, время для которых еще не пришло. Сперва нужно вырасти, нужно чему-то научиться. Когда-то Дрейк обронил, что физический контакт может стать возможным, если мой энергетический фон изменится в достаточной степени, но не сказал, что именно для этого потребуется и когда такое может произойти.

Но ведь шанс есть. А если он есть, я обязательно его использую. Ведь тот, кто верит, всегда найдет дорогу, всегда увидит, как сделать правильный шаг. А я верила.

Жизнь уже показала, что чудеса случаются. И та ночь, когда я провалилась в этот мир, стала их началом.

Во мне есть сила, есть желание. Есть твердое намерение пройти эту дорогу до конца. Трудности были и будут, они встречаются на пути у каждого, но если знать, что (не важно как) ты их победишь, то так оно и будет.

Натянув перчатки на озябшие руки, я посмотрела на ясное ночное небо. Бескрайнее высокое темное небо, расстилавшееся над Нордейлом, его окрестностями, другими городами и другими Уровнями. Все люди, живущие на них, ходили под этим небом, задирали головы, смотрели на него, неизменно испытывая одно и то же чувство. Чувство благоговения.

Интересно, касался ли край этого неба небосвода моего мира? Наверное, нет. Где находился Мир Уровней? Как далеко от того дома, где жила мама? И возможно ли было измерить расстояние привычными величинами?

Но то были риторические вопросы. В данный момент в моей душе царило чувство счастья, благодарности и предвкушение долгой интересной дороги. Дрейк бы мной гордился. После необременительной философии, я все-таки скатилась в Настоящий момент, которым теперь с удовольствием наслаждалась. Под ногами гудели машины, сверху завывал ветер, а я сидела на крыше и улыбалась.

И если чувства из души можно было напрямую расшифровать на небе, то от Кочетковой Дины пришло бы послание следующего содержания:

«Спасибо за настоящий момент. Он чудесен. Я сижу на крыше, словно Карлсон, смотрю на ночной Нордейл и я счастлива. Счастлива оттого, что жизнь подарила мне возможность увидеть и поверить в чудеса. Позволила раскрыть в себе дремавший дар и обучиться путешествиям. И если есть на свете такое замечательное место, как это, то сколько еще на свете замечательных мест? И это чудесно, что их все у меня еще будет возможность увидеть. Ведь жизнь долгая… здесь она почти бесконечная, и времени хватит на все.

Спасибо, что у меня теперь интересная и насыщенная жизнь, которую я всегда хотела иметь. Команда? А что команда?… Хорошие парни, обязательно еще сойдемся. Ко всем можно найти подход, если постараться. Пусть даже поначалу между нами прохладца, но тем слаще будет радость, когда отношения изменятся в лучшую сторону.

Спасибо, что ты есть, небо, что на тебя так здорово смотреть, даже когда мерзнут щеки. Спасибо за тайны, которые ты хранишь и которыми периодически делишься. И еще знаешь за что спасибо?… За Него.

Что бы ни случилось дальше, я всегда буду знать, что Настоящая Любовь была в моей жизни. И ведь я добьюсь его, Небо, я смогу. Смогу сделать так, чтобы этот мужчина стал моим настоящим, а не моим прошлым. И спасибо тебе огромное, что он вообще встретился. Это бесценный подарок, за который я буду благодарить всю жизнь.

И еще… Если тебе не сложно, Небо, помоги мне, пожалуйста, научиться большему. Пусть каким-то образом случиться так, что я буду способна коснуться его. Ладно? Я знаю, ты многое знаешь и многое умеешь, просто подскажи как, и я приложу все усилия. Я обещаю.

Ведь мы вместе, Небо. Ты и я неразлучны. Мы часть этого мира, большого и интересного. И от этого единения хорошо, как хорошо бывает ребенку, который смотрит в ночное окно спальни на игривый серп месяца и улыбается, зная, что у него и его ночного друга есть общая Тайна.

И хорошо. Хорошо прямо сейчас.

Я не переживаю за прошлое и не боюсь будущего. Я жду его с предвкушением и радостью, как ждут заведомо хороших новостей. Ведь еще столько всего великолепного и неизведанного впереди. Это моя жизнь. Мое путешествие. И оно обязательно будет прекрасным.

Спасибо, что ты всегда со мной…»

Ветер, будто прислушиваясь идущим из сердца волнам, притих. А мир, который почему-то представился в виде сильного и ласкового зверя со светящейся шерстью, казалось, присел рядом со мной, и теперь, как старый добрый друг, с одобрением и любопытством взирал на меня, и молчал.

Я подмигнула невидимому собеседнику и улыбнулась.

А тот, кто смотрел на все сверху, в эту минуту видел сидящую на крыше счастливую девушку и целый мир, улыбающийся ей в ответ.

Конец первой книги.

Примечания

1

Ссылка на персонажа из книги «Стрелок» Стивена Кинга (прим. автора).

Content

Вероника Мелан
Игра реальностей
Дрейк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог

Примечания