Юрий Коротков

Спас Ярое Око

Запрокинув большелобый детский лик, Иисус пристально смотрел в глаза склонившегося к нему человека. Человек не смотрел в глаза Спасителю, он так же пристально разглядывал золотистый фон над его плечом, трогал грубыми пальцами пурпурную ризу и поднятую для благословения тонкую руку.

За окнами гудел, не умолкая, Новый Арбат.

— Чистая семнашка, а, Бегун? — хозяин Спаса Лева-Рубль суетился вокруг, разливал джин по стаканам. — Может, рубеж восемнадцатого. Но я думаю — семнашка.

— Да… семнадцатый… — эхом откликнулся Бегун, не отрываясь от иконы. Отодвинул стакан: — Я за рулем… Сколько тянет?

— Да ладно, по двадцать грамм, символически. Ни один мент не унюхает. Обмоем Спасителя! Ты когда последний раз семнашку в руках держал, а? Нет, ты посмотри, письмо какое! Северная школа!

— Да… Северок… — согласился Бегун. — Почем ставишь?

— Пять деревень прошел — пусто! Все вымели. Я уже поворачивать хотел. А в шестой вдруг бабуля из чулана его вытаскивает! Сто штук заломила. Все умные стали. Целый день бабульку поил, до полтинника опустил. Тебе за восемьдесят отдам. Представь, она из чулана задом пятится, я только изнанку вижу — думаю, начало двадцатого, и на том спасибо. А она как повернулась… Веришь — чуть не заплакал…

— Шутишь, Лева, восемьдесят, — удивился Бегун. — Она все двести тянет… — Он понюхал икону, перевернул, осмотрел древнюю, рассохшуюся доску и клинья.

— Двести не двести, а за полтораста уйдет, — сказал довольный Рубль. — Тебе по старой дружбе. Ну, коньячку выставишь еще. Я же знаю, у тебя с деньгами напряг. Наваришь немножко… Что, с обновкой тебя? — он занес пятерню, чтобы ударить по рукам.

— Значит, семнадцатый… — задумчиво сказал Бегун.

— Чистая семнашка! — подхватил Лева.

— Северная школа… — покачал головой Бегун.

— А сохранилась как!

— И сохранилась… на удивление… — Бегун вдруг с силой рванул ногтями по иконе, прямо через Христов детский лик, сдирая краску, и с размаху сунул руку в аквариум. Меченосцы и гуппи прыснули в стороны. — Ты за кого меня держишь?! — заорал он. — Я лох тебе? Ты не обознался, милый? Меня Бегун зовут! Я за досками ходил, когда ты сиську сосал! Вот твой семнадцатый! — он сунул Левке под нос окрашенные акварелью пальцы и брезгливо вытер их о белые обои. — Тут родного письма не осталось! На Арбате неграм свою мазню толкай!

Рубль сразу скис.

— Ты что, шуток не понимаешь?..

— Шутник, твою мать! Шолом Алейхем! Я из Кожухово перся твой новодел смотреть! — Бегун пошел к дверям.

— Ну, извини… — Лева плелся следом. — Пустой вернулся. Сам знаешь, сказки это — про бабулек с семнашками. Голые деревни. Все прочесали по сто раз. Нет больше досок в деревнях. А если что осталось — ни за какие тыщи не отдают…

Бегун открыл старый амбарный засов на двери.

— А если и появится приличная доска — что толку? У тебя таких денег нет и не будет… — негромко добавил Лева.

Бегун остановился за порогом. Глянул на Левкину простоватую физиономию, невинно моргающие глазки за расплющенной переносицей: что-то не похожи были эти темные речи на Леву, прозванного Рублем за то, что ради копеечного навара тащил в Москву даже самые дешевые иконы, которые порядочные досочники по древнему обычаю бросали в реку…

Бегун вернулся, задвинул засов обратно.

— Показывай.

Рубль плотно закрыл дверь комнаты, выдернул из розетки телефонный шнур. Достал из-за шкафа ободранную хозяйственную сумку и начал выставлять на диван иконы:

— Николаша… Мамка с лялькой… Жорик… Благовест…

Бегуну показалось, что по комнате заиграли цветные блики: темные доски будто светились изнутри, сияли ризы, лучились золотые нимбы, а застывшие лики хранили тепло человеческого лица.

— Рубеж восемнадцатого, московское письмо…

— Вижу, не слепой… — досадливо отозвался Бегун. Он склонился над досками, любовно поглаживая посеченные кракелюром краски. — Слушай, Рубль, ты хоть понимаешь, что это — красиво!

— Я понимаю, почем это пойдет там на любом аукционе, — усмехнулся Лева, кивнув головой в пространство. — Тебе отдал бы за пятнадцать штук зеленых.

— Чего так дешево? — теперь уже искренне удивился Бегун.

— По старой дружбе. Пусть товарищ наварит, а я порадуюсь.

Бегун разогнулся, внимательно посмотрел на Рубля.

— Добрый ты что-то сегодня… Откуда это? Церковные?

— А тебе не все равно? Где было, там уже нет.

Бегун с сожалением последний раз обвел взглядом иконы.

— Воровать, Лева, — грех. А из храма — тем более, — сказал он. — Я никогда краденого в руки не брал и тебе не советую. Будешь ты, Рубль, гореть в геенне огненной.

— Ага. С тобой в одном котле, — сказал Левка ему вслед. — Прости, Господи! — торопливо, перекрестился он на разложенные доски и принялся запихивать их обратно в драную сумку.

Бегун подъехал к школе, втиснулся на своей заслуженной «единичке» в длинный ряд иномарок, между двух «мерседесов», сияющих полированными до зеркального блеска боками. Дюжий охранник, стоящий у ворот с рацией в руке, покосился на его некрашеный, в рыжей грунтовке капот и отвернулся, с приторной улыбкой прощаясь с разбегающейся после уроков малышней. За фигурной кованой оградой стучали мячи, старшеклассники играли в теннис в фирменных белоснежных шортах и юбочках. Тренер, полуобняв толстоногую девицу, водил ее рукой в воздухе, показывая, как встречать мяч слева, будто вальс с ней танцевал.

Бегун ждал, посматривая на ворота. Внезапно распахнулась дверца, Лариса решительно села рядом, достала сигареты из сумочки, нервно закурила.

— Я была у директора, — не здороваясь, сказала она.

Бегун нахально, откровенно разглядывал бывшую жену: пестрые кальсоны — как их там… а, леггенсы, длинный свитер, модная короткая стрижка вкривь и вкось — неровные черные пряди будто зализаны на лбу. Шикарная женщина. Хотя, пожалуй, чересчур смело для сорока лет.

— Хорошо выглядите, миссис Дэвидсон. Калифорнийский загар? — Он провел пальцем по загорелой щеке.

Лариса досадливо дернула головой.

— Я была у директора, Беглов, — повторила она. — У тебя долг за первое полугодие. Ты до сих пор не заплатил за второе! Ты дождешься — они выгонят Павлика посреди года, он пойдет учиться в районную школу с бандитами и малолетними проститутками!

— Это не твои проблемы.

— Это мои проблемы! Это мой сын! Я хочу, чтобы он учился в нормальной школе и жил в человеческих условиях! Ты не можешь даже заплатить за школу! А после школы он сидит один в этой вонючей коммуналке, потому что тебя никогда нет дома, и боится выйти во двор!

— Сначала ты отняла у меня квартиру, — заводясь, повысил голос Бегун, — потом забрала все, что у меня было, а теперь я же виноват!

— Я ничего не украла! Это плата мне за десять лет скотской жизни! — закричала Лариса. — За десять лет страха! Я ничего не помню из десяти лет, только страх! страх! что сейчас опять позвонят в дверь, — она заплакала. — А эти допросы на Лубянке по восемь часов, с грудным Павликом на руках, пока ты бегал от них по стране!

— А когда были деньги — все казалось нормально, правда? Все хорошо было… Слушай, что ты от нас хочешь? Роди себе другого и успокойся. Или твой старый козел уже не может ничего? У мистера Дэвидсона стрелка уже на полшестого? Мистер Дэвидсон очень важный, он такой важный, он — «импотент»,[1] — с удовольствием сказал Бегун.

Лариса, зло сжав губы, ударила его по щеке.

— А хочешь, я помогу? — веселился Бегун. — Пусть он меня наймет! Я недорого возьму, по старой дружбе!

Лариса влепила ему еще пощечину. Охранник у школьных ворот давно с интересом наблюдал за немой сценой в машине.

— У Джеймса кончается контракт, — Лариса бросила намокшую от слез сигарету и прикурила новую. — Мы уедем до Нового года. Учти, я без Павлика не уеду!.. Если ты ему добра хочешь — пусть он вырастет в цивилизованной стране, в здоровой стране, среди нормальных людей!

— Он живой человек. «Отдай — не отдам»! Пусть сам решает.

— Что он может решить! Он не видел той жизни! А ты его настраиваешь против Джеймса! И против меня!

— Ну что ты, я рассказываю ему про тебя добрые сказки, — сказал Бегун. — Ему не нужно знать, что его мама — проститутка.

Лариса снова размахнулась, но Бегун перехватил ее руку и сильно сжал:

— Хватит!.. Ведь не обязательно каждый день продаваться за сто грин — лучше один раз, но дорого…

Лариса торопливо освободила руку, утерла слезы и выскочила из машины навстречу сыну. Павлик появился из ворот в компании одноклассников — на полголовы ниже ровесников, щуплый, ушастый.

— Привет, мам… — он поцеловал мать в щеку.

— А я за тобой, — весело сказала Лариса. — Джеймс сегодня дома, он будет рад тебя видеть. Пообедаем. Джеймс для тебя новые игры купил, целую дискету, ты таких еще не видел… — Лариса открыла дверцу «мерседеса». — Садись.

Павлик нерешительно глянул на сверкающий вишневой краской «мерседес», потом через плечо на одноклассников, на отца — и опустил глаза.

— Папа обещал, мы сегодня рисовать будем… Я в субботу приеду, мам, как всегда… — он сел к отцу.

«Жигули» и «мерседес» одновременно сдали задом в разные стороны и на мгновение встали лоб в лоб. Лариса выкрутила руль, объехала Бегуна и, с места набрав скорость, помчалась по узкой улице.

Бегун выехал на Садовое. Павлик молча сидел рядом. Потом, не глядя на отца, сказал:

— Ты только не обижайся, пап, ладно?.. Ты не подъезжай к школе, я лучше пешком буду ходить… Ребята смеются…

По Кожухову, забытому Богом и мэром, Бегун рулил, как на фигурном вождении — змейкой, объезжая глубокие выбоины с непросыхающей грязью. По одну сторону улицы до горизонта тянулись задворки автозавода — горы железного хлама, козловые краны, катушки с кабелем, по другую — шлакоблочные клоповники, такие же прокопченные, как заводские корпуса. За дощатым столом мужики пили пиво и забивали козла, пацаны гоняли ободранный мяч.

Посреди двора стоял лендровер с зеркальными окнами. Когда Бегун остановился у подъезда, из лендровера вышли двое, одинаковые, как оловянные солдатики, в спортивных костюмах, черных штиблетах и белых носках.

— Ты Беглов? — выплюнув жвачку, спросил один.

— Ну? — нехотя отозвался он.

— Дмитрий Алексеевич велел заехать.

По их тупым рожам видно было, что если Дмитрий Алексеевич велел, то они доставят Бегуна коли не своим ходом, то волоком. Бегун посмотрел на сына. Тот уныло опустил стриженую голову.

— Ты же обещал, пап…

— Я скоро. Ты краски пока раскладывай, — Бегун сел в лендровер.

В просторной квартире Дмитрия Алексеевича от прихожей до дальней комнаты, куда сопроводили Бегуна оловянные солдатики, висели по стенам доски, деревянные церковные распятия со Спасителем в человеческий рост, коллекция металлопластики за стеклом — эмалевые кресты и складни размером от ногтя до полуметра. Светильники, мебель до последнего пуфика, ручки и петли на дверях — сплошь антиквар, даже спичечный коробок на столе — и тот в серебряной оправе. В углу сложена была изразцовая печь.

Дмитрий Алексеевич, раздобревший, с изрядным уже брюшком, не вставая, протянул руку.

— Здорово, Царевич! — нарочито громко поздоровался Бегун и уселся в кресло напротив. — Чего звал?

Царевич кивнул, и оловянные солдатики исчезли за дверью.

— А ты не знаешь? — спросил он. — Когда с долгами разбираться будем? — он выложил на столик пачку торопливых расписок. — Я жду, даже проценты не накручиваю по старой дружбе. Но надо ж совесть иметь, Бегун!

— Нет денег, Дима. Появятся — отдам сколько смогу… Я Владимирскую обошел — двенадцать деревень, Тверскую, Архангельскую, Тулу, Вятку. Никогда столько за год не нахаживал. Рубль Новгородскую по новой прочесал — нет досок, новоделы одни. Все разграбили…

— А кто грабил? Ты же все и вычесал! А я, значит, виноват, я должен с этими бумажками вместо денег сидеть! — взмахнул Царевич расписками. — Подтереться мне ими, что ли?!

— Ты лучше посчитай, сколько ты на мне нажил! — Бегун вскочил, указал на доски по стенам. — Это — мое! И это мое! Никола — мой! Праздники — мои! Эту мамку я три года выпасал — сколько ты за нее заплатил, помнишь? Я по уши в грязи лазил, а ты жопу от стула не оторвал. Я в сарае на дровах спал, а ты водку с фирмачами жрал, всех трудов — доски им в чемодан положить и до машины поднести!

— У каждого свое дело, и каждый за свое дело получает…

— На Лубянке мы с тобой по одному делу шли. И получили бы поровну!

— Ты вспомни еще, что при батюшке царе было! Времена давно другие… Все как люди живут, — развел руками Дима. — У Пузыря три магазина в Германии, Миша-Муромец — банкиром стал, Леня-Самовар — советник министра культуры, советует чего-то за культурные бабки. Я ведь предлагал тебе в дело со мной идти, только работать надо было, реальные бабки крутить. Так нет, ты у нас вольный художник…

— Был художником, — буркнул Бегун.

Запищал телефон на столе, тотчас включился автоответчик и елейным голосом Димы попросил оставить информацию или номер, по которому хозяин непременно перезвонит сразу по прибытии.

— Опять я виноват… Сидел бы ты в своей Репинке, рисовал доярок и сосал лапу, — сказал Царевич, прислушиваясь к взволнованному далекому голосу, который беседовал с автоответчиком о таможне и контейнерах. — Нажил я на нем!.. Ты на меня молиться должен. Ты вспомни, что ты имел! А что бабе все оставил — дураком был, дураком и помрешь.

— Иначе бы она сына не отдала.

— Это твои проблемы, — отмахнулся Дима, схватил трубку и заорал: — Мне насрать на твою таможню, понял, насрать!! Если завтра контейнеров не будет — я тебя раком поставлю! Я тебе хрен на пятаки порублю, ты меня понял?! Там двести миллионов моих денег!

Он швырнул трубку.

— Коз-зел! Одни козлы кругом, человеческих слов не понимают… Значит, так, Бегун: месяц тебе сроку, делай что хочешь. Продавай комнату — штуки три грин она потянет, продай машину…

— А где я жить буду?! Я же не один…

— Это твоя головная боль. Иначе я с тобой по-другому разговаривать буду.

— Даже так? — удивленно сказал Бегун.

— А как ты хочешь? — Дима, показывая, что разговор окончен, толкнул дверь. Сидящие в холле оловянные солдатики вскочили.

Бегун стоял, глядя под ноги. Поднял голову:

— Слушай, Царевич… дай пятнадцать штук.

— Правда, обнищал, — Дима усмехнулся и вытащил бумажник.

— Пятнадцать тысяч долларов, — сказал Бегун.

Глаза Димы вспыхнули хищным блеском.

— Доски? Сильвер?

— Отдам все сразу. С процентами.

Некоторое время Дима пристально смотрел на Бегуна. Потом открыл вмонтированный в стену сейф и бросил на стол одну за другой три плотные зеленые пачки в банковской обертке.

— Смотри, Бегун… — сказал он. — Это больше, чем ты сам стоишь, вместе с твоей халупой и драндулетом. Пацаном отвечать будешь.

Бегун сунул деньги в карман и молча вышел.

— …Святой Георгий Победоносец со змием. Третья четверть семнадцатого века… Святой Николай Угодник. Первая четверть восемнадцатого века. Школа Оружейной палаты… Богоматерь с младенцем. Конец семнадцатого — начало восемнадцатого. Тоже Москва… — закончил Бегун. — Ну, дай Бог! — он перекрестился вслед исчезнувшим в кейсе иконам. Вопросительно глянул на Мартина.

— Я не верующий, — усмехнулся немец, альбинос с рыжими ресницами и красноватым лицом. — Я был секретарь Союза немецкой молодежи в Берлине. — Он закрыл портфель на цифровой замок. Дело было закончено, он нетерпеливо оглянулся в тесной комнате Бегуна с обшарпанной мебелью, собранной по знакомым.

— Теперь слушай, Мартин, — начал Бегун, — если, не дай Бог, что-то случится…

— Я купил иконы на Арбате. Продавца не знаю. Про тебя не назову, потому что преступный сговор карается больше. Статья семьдесят восемь — до десять лет с конфискация, — закончил Мартин, — Я слышу это каждый раз. Сначала молитва, а потом это… Аукцион двадцать восьмой март, другой день я получил деньги, второй апрель я с деньги в Москве. Все.

«Единичка» Бегуна мчалась по минской бетонке мимо голых весенних полей, черных безлистых лесов и увязших в грязи деревень с обветшалыми церквями. Бегун курил одну сигарету за другой, газовал, стараясь не упускать из виду синий фургон немецкой диппочты.

Фургон поднялся на холм и исчез за гребнем. Перевалив через гребень, Бегун ударил по тормозам: на спуске была авария, тяжелая «вольво» влетела капотом под тележку выворачивающего с проселка трактора, а следующая машина вбила ее еще глубже, так что тележка села верхом на крышу. Все были живы, слава Богу, но машины перегородили трассу. Как ни притормаживал Бегун, он подкатился к самому фургону. Мартин быстро глянул на него в боковое зеркало и отвернулся к напарнику.

Гаишник разбирался с пьяным трактористом — тот едва стоял на ногах и мелко пританцовывал, чтобы не упасть, но упрямо рвался оказать первую помощь пострадавшим. Второй инспектор пропускал встречные машины. Потом махнул жезлом в другую сторону.

Фургон набрал скорость и помчался, обгоняя по нескольку машин сразу. Бегун шел следом, выжимая последние силы из старенького мотора, пытаясь не отставать слишком далеко. Вскоре фургон свернул на заправку. Бегун проехал мимо, за поворотом сбросил скорость, поглядывая назад в зеркало. Курьеров не было. Бегун забеспокоился, поплелся совсем уже шагом и, наконец, встал на окраине Вязьмы у табачного киоска, вышел и принялся деловито изучать небогатый ассортимент. В стекле киоска он увидел синий фургон, тот остановился у него за спиной. Мартин, вытаскивая на ходу деньги, подбежал, купил пачку «Мальборо», тут же прикурил. Склонившись на мгновение над зажигалкой, прикрыв огонь и лицо ладонями, он в бешенстве прошипел:

— Какой черт ты тащишь за мной, как идиот! Иди назад! — и побежал обратно.

Бегун покурил в машине — и двинулся следом. Теперь он отпустил фургон так далеко, что только изредка с верхушки холма видел впереди курьеров. Когда фургон выходил из своего ряда на обгон, Бегун жался вправо, воровато прячась за попутками.

В сумерках они подъехали к таможне на белорусской границе. Фургон подкатил прямо к полосатому шлагбауму, Бегун встал в очередь машин, ожидающих досмотра. Пограничники быстро, вполглаза проверяли документы, таможня шмонала багажники, на крыльце новенького кирпичного КПП курили омоновцы в броне, с автоматами.

Водитель «Волги», выставив из багажника на обочину десяток канистр, покорно сливал бензин в огромную железную бочку, другой, понурившись, пер на КПП охапку колбасных палок, третий собачился с таможней из-за ящика водки, но большинство проезжали без проблем.

К фургону подошел пограничник, взял у Мартина документы, глянул на дипломатические красные номера. Мартин протянул уже было руку за документами, но пограничник отступил на шаг и крикнул что-то в сторону КПП. Омоновцы бросили сигареты и, поправив под мышкой автоматы, быстро двинулись к фургону. Из КПП появились два офицера и штатский.

Бегун наблюдал из машины, вцепившись в руль, не замечая, что ногти впиваются в потные ладони. Он не слышал слов, но по активным жестам понимал, что пограничники требуют открыть фургон для проверки, а Мартин возмущается и грозит международным скандалом.

Пограничники вскрыли опломбированную дверь. Внезапно рядом возникли телевизионщики со светом и камерой. Штатский, стоящий чуть сбоку, чтобы не попасть в объектив, уверенно указал на один из ящиков в кузове, его открыли и начали выставлять перед камерой у колес фургона доски: Победоносца, Богоматерь, Николая Угодника…

Оцепеневший Бегун сидел в машине, все ниже склоняясь вперед, будто прячась за рулем. Сзади раздался резкий сигнал, Бегун дернулся всем телом, как от выстрела над головой, и огляделся — очередь продвинулась далеко вперед, он сдерживал колонну.

Он выкрутил руль, развернулся и медленно поехал обратно, каждую секунду ожидая окрика в спину.

Звонкий голос Павлика заученно рапортовал в коридоре:

— Папы нет дома. Когда вернется — не сказал. Если вы хотите что-нибудь ему передать, я запишу…

Бегун лежал на диване, курил, пусто глядя в потолок с желтыми потеками.

Вернулся Павлик.

— Пап, хватит курить. У меня глаза щиплет.

— Кто звонил? — не двигаясь, спросил Бегун.

— Дядька какой-то. Просил тебя завтра без пяти три приехать в Министерство безопасности. Восьмой подъезд. Встречать будет Пинчук Иван Афанасьевич, — протянул он листок со своими каракулями.

— Пинчер, кто же еще, — усмехнулся Бегун. — С вещами?

— С какими вещами?

Бегун сел, загасил сигарету.

— Могли бы и машину прислать, — сказал он. Притянул к себе сына, уткнулся ему носом в стриженую макушку.

— Ты что, пап? — Павел осторожно освободился.

— Ничего. Все нормально… Ты собирайся, поедем к бабушке. Поживешь у нее несколько дней, хорошо?

Бегун в старом пиджаке, стоптанных ботинках, с обшарпанным портфелем в руке открыл тяжелые двери Лубянки. В холодном мраморном холле стоял рядом со стеклянной будкой дежурного Пинчер — седой, коротко стриженный, с брюзгливым, в глубоких складках лицом. Внешне Пинчер больше походил на бульдога-медалиста.

Бегун остановился на ступеньку ниже.

— Здравствуйте, гражданин следователь.

— А, Беглов? — откликнулся Пинчер. — Явка с повинной?

— Я вообще не понимаю, в чем дело? Опять недоразумение какое-то… — начал было Бегун.

— Да? — равнодушно сказал Пинчер. — А чего пришел?

— Как?.. — растерялся Бегун. — Сами же вызвали…

Пинчер развернул список.

— А, да-да… Это не я, это твой приятель тебя хочет видеть, из Переславского музея, — кивнул он на дверь. В холл вбежал, запыхавшись, старый приятель Бегуна Гриша-Переславский, худой сорокалетний мальчик с неровной разночинской бородкой.

— Здрасьте, Иван Афанасьевич, — подкатился он к Пинчеру с протянутой рукой. — Здорово, Беглов! — он кинулся обнимать, тормошить Бегуна. — Пропал, скотина, без чекистов не найдешь! Переехал, что ли? Слушай, тут такое дело: мы через Министерство культуры у ЧК иконы выпросили, конфискованные, для музея. Надо выбрать, что поинтереснее. Я подумал, может, ты чего присоветуешь. Заодно повидаемся. Сколько — лет восемь не виделись? И тебе интересно: представляешь, в ЧК — туристом! — захохотал он.

Бегун вдруг расслабленно обмяк, не зная — то ли смеяться, то ли материть Гришку. Он обернулся к Пинчеру — тот с усмешкой наблюдал за ним.

— Так вы теперь… — начал Бегун.

— Я теперь начальник хранилища, — ответил Пинчер. — Имею я право на спокойную старость? Не до пенсии же за вами бегать… — он деловито глянул на часы. — Все собрались? Епархия здесь?

— Здесь, — откликнулись трое священников, длинноволосые, в цивильных старомодных костюмах. Бегун их не заметил поначалу.

— Третьяковка?

— Это мы, — подтянулись ближе две тетки в очках на пол — лица, сильно крашенные и чопорные — типичные кандидатки-искусствоведки, музейные злобные крысы.

— Прошу, — Пинчер первым двинулся в глубь здания.

Они спустились в подвал, — Бегун потерял счет подземным этажам, перекрытым стальными дверями, как отсеки подводной лодки, — миновали несколько внутренних постов, и после очередной проверки документов дежурный лейтенант открыл наконец перед ними бронированную дверь в хранилище вещественных доказательств.

В первом зале стояли на стеллажах сотни магнитофонов всех существующих на свете фирм, от карманных плейерков до многоэтажных музыкальных центров, видаки и видеокамеры, фотоаппараты и микроволновые печи — все, что создала цивилизация для облегчения бренного человеческого бытия — с наклеенными вкривь и вкось инвентарными номерами, сотни телевизоров отражали в погасших экранах неяркие лампы и фигуры редких здесь гостей; в другом были собраны достижения человеческого разума в деле уничтожения себе подобных — лежали снопами сабли, шпаги и палаши — грубоватые боевые и затейливые наградные с Георгием на рукояти, с золотой и серебряной насечкой, стояли в козлах инкрустированные перламутром фузеи и новенькие «Калашниковы», мушкеты и гранатометы, булавы и базуки; в третьем сияли золотом на ультрамарине китайские вазы, матово светился кузнецовский фарфор, посверкивал гранями немецкий хрусталь; в следующем громоздились друг на друге сейфы с драгоценностями, а ювелирка попроще внавал лежала в ящиках с номерами дела, как в пиратских сундуках.

Наконец процессия остановилась в зале, где от пола до потолка, как дрова в поленнице, сложены были иконы…

Бегун с горящими глазами, забыв обо всем на свете, копался в залежах досок, рассматривал то в упор, то на вытянутых руках, отставлял лучшие. Рядом толклись святые отцы и третьяковские крысы, молчаливо тесня друг друга плечами, стараясь первыми схватить хорошую икону.

— Ты посмотри, а? — Бегун в восторге показал Грише доску. — «Сошествие в ад»! Палех, Гриша, чистый Палех! Я за двадцать лет такого не видел. Ведь каждый лик прописан…

— А это? — Гриша показал в ответ Вознесение.

— Ординар! — отмахнулся Бегун. — Я десять таких тебе достану… Гриша! Ты глянь! — тут же повернулся он с новой доской. — «Спас Мокрые Власы»! Нет, ты глянь — светится! Ей-богу, светится!

— Да куда еще? Уже пять, — указал Переславский на отставленные иконы.

— А шестая не проскочит?

— По разнарядке пять: три восемнадцатого, две семнашки.

— Эх-х… — Бегун с сожалением оглядел отобранные доски, помедлил, и, как от сердца отрывая, убрал «Мокрые Власы» обратно на стеллаж.

Между тем епархия сцепилась с Третьяковкой. Они одновременно схватили новгородскую Богоматерь и теперь ожесточенно рвали ее друг у друга из рук.

— Я первая увидела!

— Нет, мы первые взяли!

— Я хотела взять, вы меня оттолкнули! Другим проповеди читаете, а тут толкаетесь! Я женщина, в конце концов, могли бы уступить!

— Возьмите другую!

— Сами возьмите!

— Место иконы в храме! Все растащили по запасникам, семьдесят лет таскали, и здесь лучшее хватаете!

— У нас ее люди увидят!

— Это намоленная икона, на ней благодать Божья!

— Вы ее продадите вместе с благодатью, чтоб зарплату себе платить!

— Даже если продадим — это угодней Богу, чем у вас будет висеть!

И те и другие взывали к Пинчеру о справедливости. Тот не вмешивался ни в отбор досок, ни в конфликты, молча стоял в стороне, с иронической усмешкой наблюдая за сварой.

Бегун под шумок повернулся к другому стеллажу, вытащил верхнюю доску — и чуть слышно присвистнул. Даже если ошибиться лет на сто — никак не позже шестнадцатого века подписная Троица, вещь не просто редкая — уникальная. Бегун быстро оглянулся — остальные были заняты скандалом, грозящим перейти в рукопашную. Троица была примерно одного размера с уже отобранным Спасом. Бегун незаметно отодрал от обеих досок клейкие ленты с номерами и поменял местами. И тут же на его пальцы легла жесткая рука. Еще мгновение назад скучавший поодаль Пинчер ласково улыбался ему, глядя в упор ледяными глазами.

— А теперь сделай, как было, — негромко приказал он. — И запомни: коза щиплет травку там, где ее привяжут. Французская пословица…

Когда были заполнены необходимые документы, он проводил нагруженных досками посетителей до дверей хранилища — святые отцы и третьяковки доругивались на ходу — и вызвал сопровождающего.

— А вашего консультанта я задержу на пять минут, — неожиданно сказал он Грише. — Мне тут тоже совет нужен.

Они вернулись с Бегуном под гулкие своды хранилища.

— Извините, Иван Афанасьевич, — виновато развел руками Бегун. — Сам не знаю, как это я… Бес попутал…

— Тут многих бес путает, — отмахнулся Пинчер. — У меня новые поступления — помоги атрибутировать.

— О чем разговор, Иван Афанасьевич! Для вас лично и для родного ЧК — в любое время дня и ночи… — Бегун осекся, потому что Пинчер начал выставлять со стеллажа иконы из дипкурьерского фургона.

— Ну? — Пинчер, улыбаясь, внимательно смотрел ему в глаза.

— Святой Георгий Победоносец со змием… Третья четверть семнадцатого века. Москва… — медленно начал Бегун. — Богоматерь с младенцем. Рубеж восемнадцатого…

— Удивил ты меня, Беглов, — со вздохом перебил его Пинчер. — Я ведь тебя уважал… По долгу службы гонял и посадил бы тогда, если б смог, — но уважал. Ты один с фарцовой шушерой не вязался, доски на китайские презервативы вразвес не менял. Ходил себе по деревням, не украл ни разу, бабок не обманывал. В каждом деле есть художники… И вдруг — контрабанда…

— Я же сказал — тут недоразумение… — промямлил Бегун.

— Да ты не волнуйся. Я ведь уже не следователь… И Шмидт тебя не назвал как соучастника… пока…

— Я не знаю никакого Шмидта…

— Ну разумеется, — понимающе кивнул Пинчер. — Но я не о том. Просто удивил ты меня… — Он отправил доски на место и кивнул — Пойдем.

Бегун поплелся за ним. Он не понимал, к чему Пинчер устроил этот вернисаж и главное — удастся ли выйти на свет Божий или, не поднимая на поверхность, его подземным лабиринтом отправят в камеру.

Пинчер остановился в хранилище драгоценностей, выбрал из громадной связки ключ и открыл сейф. Достал из серебряного кубка початую бутылку коньяка. Огляделся, выбирая достойную посуду, и протянул Бегуну высокий золотой бокал, оплетенный по кругу виноградной лозой из рубинов и изумрудов. Второй такой же взял себе.

— Фаберже, — сказал он. — Подарок Николая императрице к последнему Рождеству. Бесценные вещицы.

— У кого конфисковали?

— Меньше знаешь — дольше живешь, — ответил Пинчер. — Ну, со свиданьицем.

Они выпили под глухими каменными сводами.

— Удивил… — опять покачал головой Пинчер. — Разбогатеть решил? Или с деньгами приперло?.. Ходить перестал?

— Всю осень ходил, — сказал Бегун. — Нет ничего. Вычистили всю Россию…

— Это ты зря, Беглов. Россия неисчерпаема… Просто все почему-то думают, что Россия — вот посюда, — рядом стояла чужеродная в этой сокровищнице, аляповатая, но довольно точная карта Союза из полудрагоценного камня с золотой надписью «Дорогому Леониду Ильичу от имярек» — и Пинчер провел рукой по яшмовому Уральскому хребту — А Россия — вот она, — он двинул руку дальше, по малахитовым лесным просторам. — Сибирь! Дремучая. Нечесаная…

Бегун молчал, он не понимал, куда клонит Пинчер. А тот снова разлил коньяк по императорским бокалам.

— В гражданскую здесь ходил отряд ЧК, по Указу от 22 февраля восемнадцатого года. Знаешь такой Указ?

— О конфискации церковных ценностей?

— Вот именно… Письмом тогда никто не интересовался, брали только серебряные оклады, золото. Ну а в революционном порыве иногда перегибали палку: кресты сшибали, иконами печь топили… Командовал отрядом мой дед — Пинчук Иван Лукич. Меня в его честь Иваном назвали… Летом восемнадцатого он пришел в село Белоозеро. Вот сюда, — Пинчер указал точку за голубым амазонитовым Байкалом, в верховьях топазного Витима. — Говорят, богатый там храм был, хоть и в глуши. С чудотворной иконой. Местный Иерусалим. На праздники богомольцы за двести верст туда шли… А потом отряд исчез. Бесследно. Со всем конфискованным грузом. И село исчезло. То есть избы остались — люди исчезли… Скорее всего, белозерцы отбили свои святыни обратно и ушли в тайгу. Народ там крутой, белке за сто шагов пулю в глаз кладут…

— Послали бы экспедицию.

— Были экспедиции. Пустое дело… Там не экспедиция нужна, а хороший ходок, который и разговорит, и выпьет, и за вечер лучшим другом станет… Не могут же они восемьдесят лет в тайге сидеть. Должны у них быть какие-то контакты с большим миром… Вот ты и пойдешь.

Бегун отпил еще глоток, затягивая время, недоверчиво поглядывая на Пинчера.

— А вам это зачем? — наконец спросил он.

— А я, Беглов, за сорок лет своей собачьей службы — ты ведь меня Пинчером звали, а? — заработал только кипу грамот, которыми даже в сортире не подотрешься: бумага жесткая, и пенсию: с голода не сдохнешь, но и досыта не наешься. А кого я гонял, те на «мерседесах» катаются. Обидно, Беглов!.. Привезешь доски — поделишься со стариком. Я много не возьму — всего-то процентов девяносто, — Пинчер невинно развел руками: такая, право, малость. — Заодно и про деда узнаешь. Хоть могила где?.. Да и тебе лучше будет исчезнуть на какое-то время. И Рубля возьми. Он ходок еще тот, но пусть глаза не мозолит в Москве…

Бегун задумчиво смотрел на бескрайнюю малахитовую тайгу, плывущую под крылом «кукурузника». Ярко зеленели верхушки сосен, на северном берегу реки, на припеке, уже протаяла прошлогодняя трава, но сама река была покрыта прочным льдом, а в сумрачной глубине леса лежали не тронутые солнцем сугробы.

Тесный салон «кукурузника» был забит ящиками и почтовыми мешками, для Бегуна с Рублем остался только краешек скамьи у самой кабины. Левка, по уши заросший черной щетиной, мятый, с погасшими глазами, безвольно покачиваясь, бормотал в пространство:

— Букачача… Думал ли ты, Лева, что тебя занесет в Букачачу? Разве можно жить в городе, который называется Букачача? Если бы я родился в Букачаче, я удавился бы, не выходя из роддома… Интересно, как у них бабы называются — букачашки? Бегун, ты хотел бы трахнуть букачашку?

— Заткнись. Достал уже, — сказал Бегун, не отрываясь от иллюминатора.

— Я понимаю: ты влетел на пятнадцать штук, а за что я страдаю? Я мог бы пересидеть этот месяц на даче в Опалихе у девушки Тамары и не знать ничего про город Букачачу… Я не хочу больше болтаться по букачачам, я хочу лечь в свою ванну и спокойно умереть…

Первый пилот, пузатый, как языческий бог плодородия, Петрович поманил Бегуна в кабину.

— Гляди! — указал он, снижаясь к самым верхушкам. — Белоозеро! Вон само озеро, а там село…

Изогнутое серпом озерцо было заметено снегом, у кромки леса торчали коньки крыш и полусгнившая маковка деревянной церкви. Потревоженный треском мотора, выскочил из избы тощий медведь и ломанулся в лес.

— Так восемьдесят лет пустое и стоит… Говорят, под Рождество кто-то в церкви свечи зажигает. Брешут, наверное…

— А ты тут людей не видал? — крикнул Бегун.

— Мы тут не летаем. Из-за сопок вон, — указал Петрович на невысокий горный кряж, — восходящие потоки бьют. Меня раз, как мяч, зафутболило — кувыркался, едва откренил. Тут знаешь какие ветры бывают? Сел как-то, роженицу взял. А взлететь не могу — ветер жмет. И время не терпит: орет уже. Так на лыжах и пилил сто пятьдесят верст по реке… На черта они тебе сдались, белозерцы?

— Материал для кандидатской собираю. Песни, частушки…

— Так что ж ты сразу не сказал? — оживился Петрович. — Я тебе на докторскую спою! — и заорал, поводя штурвалом, выписывая коленца над тайгой:

Укоряю тещу я:

Больно дочка тощая!

Начинаю ея мять —

Только косточки гремять!

Он заложил лихой вираж. Рубль в салоне слетел со скамьи на пол.

— Слушай, давай я тебя в Рысий Глаз заброшу! Все равно по пути. Там сейчас заимщики пушнину сдают — у них спросишь, они тайгу лучше, чем ты свою бабу, знают, до последнего пупырышка. Если чего и в самом деле есть — расскажут…

— Куда летим? — уныло спросил Рубль, когда Бегун вернулся и сел рядом.

— В Рысий Глаз.

— Думал ли ты, Лева, что тебя занесет в Рысий Глаз?.. Бегун, ты хотел бы трахнуть рысеглазку?..

Рысьим Глазом назывался десяток крепких рубленых изб, затерянных в глухой тайге. Со двора избы занесло вровень с крышей, а улица между ними, выходящая к реке, была продавлена в глубоком снегу траками вездеходов.

«Кукурузник» сел на лед реки и выкатился на берег, прямо к крайним домам. Петрович остался у самолета распорядиться выгрузкой. Бегун направился к заготконторе, у дверей которой выстроились разноцветные «Бураны» с санями-прицепами и лежали в ожидании хозяев лайки. Рубль плелся следом.

В накуренной до синих сумерек избе было тесно, у дверей толпились охотники в распахнутых волчьих шубах, медвежьих кухлянках, высоких унтах, в необъятных лисьих малахаях, все как один бородатые, дубленные морозным солнцем и ветром, так что и крутоскулые буряты, и эвенки, и русские — все были на одно лицо.

За столом перед ними восседал плутомордый приемщик, он мельком, зажав папироску в зубах, щуря глаз от дыма, оглядывал шкурки: ость, пух, мездру, прострелы, — называл цену и кидал назад, где на дощатом затоптанном полу громоздились меховые горы: соболя, колонок, горели красным закатным светом лисы-огневки, тускло серебрилась белка, белоснежным сугробом лежал горностай, отливали заиндевелой сталью волки, рядом черные медведи и янтарные рыси.

За вторым столом сидел кассир с ведомостями, брезентовым денежным мешком и автоматом на спинке стула и метал на замызганную столешницу стотысячные кирпичи.

На гостей никто не обратил внимания. Шкурки сдавал русоволосый малый, стриженный по кругу, под горшок, вынимал из мешков, растряхивал. Приемщик едва глянул на соболя и небрежно бросил в кучу.

— Двадцать тысяч, — он показал малому два раза по десять пальцев. — Двадцать, понял?..

Тот кивнул. Приемщик взял следующую и почти без остановки кинул за спину.

— Тоже двадцать…

Охотники недовольно загудели.

— Эй, погоди, начальник! — протолкался вперед здоровенный таежник с рваной от виска ко рту щекой. — Откуда двадцать? Ты чо, ослеп? Глаза разуй — чистый баргузин!

— Ты бабки получил, Потехин? — ответил приемщик. — Претензий нет? Ну и иди, гуляй!

— А ты не командуй! Я таких командиров на болту вертел и подкидывал! Ты объясни, почему двадцать всего?

— Не выкунел соболь-то! По осени, должно, бил…

Тут охотники загалдели все разом, придвигаясь к столу:

— Где не выкунел? Бабе своей в койке мозги промывай! Зимний соболь!

— Гляди, — Потехин схватил соболя, показал мягкую белую мездру. — Если не выкунел — в синеву должно отдавать! Каждый год одно и то же! Тут дохнешь в тайге, яйца от мороза звенят, а он приезжает — не выкунел ему! И белка ему не перецвела, и заяц бусый!.. Шуряк мой в Германию ездил — наши соболя висят, так, говорит, нули сосчитать не мог — утомился считать! А тут, значит, двадцать штук деревянных? Нам, значит, и так хватит, хмырям таежным, мы, значит, и за двадцать штук тебя в твою канцелярскую жопу целовать должны? А ты чего стоишь, Еремей, как болт на морозе? — толкнул он хозяина соболей. — Сказать не можешь — вот так покажи! — он сунул под нос приемщику громадный кукиш.

— Что ты на меня-то орешь? — оправдывался приемщик. — Езжай в Букачачу, там права качай! Государственные расценки!

— Здесь государства нет, здесь тайга — закон, медведь — хозяин! Если считать не умеешь — сами посчитаем! — Потехин потянулся к мешку с деньгами.

— Назад! — кассир схватился за автомат.

— Ты свою пукалку-то брось, я тебя вместе с ней переломаю!

— Атас! — испуганно шепнул Рубль. — Сейчас разборка начнется!

— Погоди… — Бегун с интересом наблюдал за сварой. В разгоряченной толпе спокоен был только сам Еремей, глухонемой охотник. Он безучастно ждал, когда прекратится суета вокруг, и можно будет сдать остальные шкурки.

— Здорово, мужики! — вошел в контору Петрович. — Чего за шум — за дверью слышно?

— Да снова мудрит, мудрило! — кивнул Потехин на приемщика. — Не выкунел ему соболь!

— Один был невыкуневший, — примирительно сказал тот. — Другие чистые. По сорок беру, — сказал он Еремею. — Вот черт глухой! Сорок, понял? — он четыре раза раскрыл пальцы.

Тот спокойно, с достоинством кивнул и принялся складывать деньги в освободившийся от шкурок мешок.

— Все, закончили на сегодня, — скомандовал приемщик. — Грузи товар, Петрович…

— А нам чо, до другого самолета здесь жить, чо ли? — возмутились охотники, не успевшие сдать добычу.

— Меньше орать надо было, — злорадно ответил приемщик.

— Не грустите, мужики! — сказал Петрович. — Я вам тут гостей привез, — указал он на Бегуна с Рублем. — Белозерцев ищут.

Все обернулись к ним — видно было, что новые люди тут в диковинку. Даже Еремей оглянулся от стола.

— Белозерцев? — удивился Потехин. — Беляки есть, русаки есть… Лицензию, чо ли, взял? Почем за шкурку дают?

Изба вздрогнула от дружного хохота, так что синие волны табачного дыма заштормили вокруг голой лампы под потолком.

В соседней избе была гостиница, магазин и столовая сразу: в одной комнате стояли впритык кровати, на которые свалены были шубы, ружья, мешки с пушниной и деньгами, в другой — деревянные столы с батареями водочных бутылок, пустых и полных, шматами сала и золотистого копченого мяса. На прилавке в углу лежали консервы и патроны, хлеб и капсюли россыпью, пачки соли и коробки с порохом, водка и ружейное масло, тут же валялся ворох денег — любой мог подойти и взять что надо, расплатиться и отсчитать себе сдачу. По стенам висели оленьи рога и брюзгливые кабаньи рыла с клыками в палец длиной и толщиной.

Пили тут давно, без меры и отдыха, кто-то пел, натужно, будто лямку тянул, глядя перед собой оловянными глазами, двое ссорились через стол и, кажется, сошлись бы врукопашную, если бы могли только встать, кто-то, утомившись, спал, упав лицом в засаленную столешницу.

Приглядывала за порядком хозяйка, крутобедрая Елизавета в грубом свитере с закатанными по локоть рукавами. Она без труда взвалила на плечо уставшего охотника и, как сестричка с поля боя, вынесла его в другую комнату, сбросила на кровать. Она с откровенным интересом поглядывала на Бегуна, подходила к его столу кстати и некстати, а потянувшись через него убрать лишние стаканы, как бы невзначай прижалась могучей грудью. Сидящий рядом Потехин тут же уцепил ее за обтянутый джинсами зад. Елизавета огрела его кулаком промеж лопаток и отошла.

— Ух-х, ведьма! — проводил он ее жадными глазами.

— Вот тебе и рысеглазка, — сказал с другой стороны уже надравшийся на халяву Рубль. — Кажется, у тебя тут будет мягкая посадка, Бегун?

— Так чо я говорю, — продолжал Потехин. — Какие, к лешему, белозерцы? Это вы, москали, в муравейнике своем вонючем друг у друга на голове сидите и на карту глядите: вон она, Сибирь — фью-у-у! — нехожена, немерена! Не то белозерцы — может, мамонты еще есть… А вот спроси у них, — указал он на охотников, — каждый свой угол до травинки знает, до камушка — никто твоих белозерцев не видал! Когда БАМ тянули — геологи все прочесали от Олекмы до Шилки. А ты говоришь — село целое! — махнул он рукой. — Может, севернее чего есть, по Лене, по Енисею… Давай лучше еще по одной в бак зальем, чтоб мотор тарахтел, — он разлил водку по стаканам.

За столом говорили все сразу.

— Неписаной красоты соболюга! — рассказывал охотник напротив. Он уже едва двигал языком и потому больше изображал сцену в лицах. — Я скрадываю помаленечку, — потопал он цыпочками под столом. — И — на тебе! — веточка под снегом хрусть! Он собрался — и полетел. Ах, гад, думаю, уйдет — и следом ему, влет!.. Подхожу, думаю: попортил шкуру-то. Подымаю, смотрю… — он замер, победоносно оглядывая слушателей.

— Ну? — крикнул Потехин.

— Ну!

— Что?

— В глаз вошло, в другой вышло!

— Брешешь! — радостно засмеялся Потехин. — Брешешь, как Троцкий! Ты в кирпич влет не попадешь!

— Я?! — тот с трудом сфокусировал взгляд на смеющемся Потехине. — Да я… На что спорим?

— А вот! — Потехин грохнул о стол пачкой денег, так что прыгнули бутылки. — Попади!

Охотник вскочил и, заплетаясь ногой об ногу, яростно бормоча что-то под нос, бросился в другую комнату за винтовкой.

— Кидай! — заорал он, дергая затвор непослушными руками.

Потехин подкинул пачку, тот поднял винтовку и выстрелил. Обертка лопнула, деньги, кружась, посыпались на пол.

— Кто стрелял? — Елизавета возникла в дверях подсобки, уперла руки в пояс. — Я предупреждала: один выстрел — и всех разгоню к едрене матери! Все стены попортили!.. А ну, убирай! — кивнула она на засыпанный деньгами пол.

— Все твое! — царственно махнул охотник.

— Убирай, я сказала! — Елизавета швырнула в него веник, и тот под общий радостный гогот покорно принялся сметать пробитые пулей деньги в кучу.

В избу тихо вошел глухонемой охотник.

— Еремей! — заорал Потехин, хватая его за руку. — Садись, братан, выпьем-закусим! Хоть раз уважь! Ну, посиди хоть с хорошими людьми, помолчи за компанию! — указал он на стол.

Тот, пряча глаза, покачал головой и пошел к прилавку.

— Отличный мужик, — кивнул ему вслед Потехин. — Одна беда — не пьет, не курит.

— А как он охотится, глухой-то? — спросил Бегун.

— Кто в тайге родился, тот кожей слышит. А что немой, так оно и лучше: все одно говорить не с кем.

Бегун пристально наблюдал, как Еремей жестами объясняется с Елизаветой, складывает в заплечную торбу пачки с солью, сахар, патроны, свечи, иглы, несколько ножовочных полотен…

— Где он живет? — толкнул он Потехина.

— Кто? — обернулся тот. — Еремей-то? К Витиму где-то, далеко.

— Один?

— Кто ж его знает. Один, наверное.

— А берет, как на роту… Часто здесь бывает?

— Осенью да вот весной…

Бегун все внимательнее приглядывался к Еремею, к его покупкам. Тот заметил, что за ним следят, стрельнул глазами через плечо, заторопился.

— На что он тебе сдался? — спросил сзади Рубль.

— Ты знаешь… а ведь он не немой, — задумчиво сказал Бегун. — Я много убогих видел по деревням… А он просто говорить не хочет. И слышать ничего не хочет, и видеть…

— Да брось, — отмахнулся Рубль и горячо зашептал на ухо: — Слушай, здесь такие бабки можно на соболе сделать! Я уже договорился…

Еремей поднял тяжелую торбу за спину и, держа в руках несколько пачек соли, двинулся к выходу. Бегун, не дослушав Леву, встал, издалека улыбаясь Елизавете, доставая из кармана деньги, шагнул к прилавку и, будто качнувшись спьяну, ударил Еремея плечом. Окаменевшие кирпичи соли повалились на пол.

— Извини, друг, — он наклонился одновременно с охотником и заметил мелькнувший у того за пазухой тяжелый бронзовый крест на сыромятной тесьме.

Еремей торопливо заправил крест глубже и в упор тяжело глянул ему в глаза.

— Давай помогу, — Бегун как ни в чем не бывало поднял соль и первым пошел к двери. Дыша горячим паром в синих морозных сумерках, они уложили поклажу в легкие салазки, стоящие у крыльца рядом с широкими камусными[2] лыжами, и молча вернулись в избу: Еремей лег в комнате, отвернувшись к стене, Бегун опять сел за стол…

Потехин оглушительно храпел, раскинувшись во сне, так что откликались звоном оконные стекла. Охотники спали вповалку, не раздеваясь; на полу между кроватей валялись просыпанные из мешка деньги, пустые бутылки и дотлевшие самокрутки. Еремей бесшумно поднялся и тенью выскользнул из избы. Бегун следил за ним, не поднимая головы. Переждав время, вышел на крыльцо.

В предрассветной серой мгле охотник быстро, размашисто шагал к лесу с громадной торбой за плечами и салазками на постромках. Впереди бежала рыжая лайка, нетерпеливо оглядываясь на хозяина. Еремей увидал Бегуна на крыльце — и предостерегающе покачал головой…

Когда он скрылся из виду, Бегун закурил, зябко ежась на морозце, глядя то в медленно светающее небо, то на уходящий в тайгу лыжный след. Вернулся в душную избу, растолкал Потехина:

— Слышь, «Буран» возьму?

— Да бери чо хочешь, отвяжись только, — буркнул тот и захрапел пуще прежнего.

Лева успел надраться в дым. Бегун таскал его за уши, лил в лицо воду, пытался поставить на ноги, но колени у того подламывались, а голова безвольно падала на грудь. Бегун выволок его на крыльцо и погрузил в прицеп, накрыв лежащей там медвежьей шкурой. В прицепе уложены были охотничьи припасы, закупленные Потехиным в обратную дорогу, вдоль бортов стояли канистры. Бегун взвесил на руке одну, другую — полны под горло.

Он завел мотор, проехал по улице между спящих домов, провожаемый только ленивым собачьим лаем, и свернул в тайгу по Еремееву следу.

Он не смог бы внятно объяснить, почему кинулся в погоню за немым охотником. Им овладело томительное беспокойство, какое испытывает, наверное, охотничий пес, еще не взявший верный след, но уже почуявший рядом запах зверя. Такое случалось с ним, когда, пройдя деревню до околицы, он вдруг поворачивал назад, к ничем не примечательной избе, чувствуя, что здесь ждет удача.

Однажды это беспокойство заставило его остановиться у заброшенного храма в вологодской глуши и отпустить попутку. До вечера он обшаривал церковь, перерывал горы прелой картошки, сваленной перед слепым иконостасом. А когда, вконец обессилев, вышел и сел перекурить у ворот — вдруг увидел отразившуюся в мелком ручье изнанку перекинутого через канаву мостка: это была Троица сказочного мстерского письма…

Еремей срезал по тайге широкую речную излучину. Выехав через час пути на высокий берег, Бегун увидал его вдали — черной точкой на снежной целине. Бегун отыскал в прицепе топор, сделал на береговой сосне глубокую зарубку. Подождал, пока охотник скроется в чащобе на другом берегу — и двинулся следом.

Громадные сосны высились кругом. В чаще они тонули в снегу по нижние лапы, многоярусные снежные дворцы поднимались с одной ветви на другую, а там, где деревья чуть расступались, сугробы просели под весенним солнцем и обнажили припорошенный инеем подлесок. За треском мотора Бегун не слышал ни одного живого звука, и тайга казалась глухой и неподвижной, как дно холодного океана, просвеченное с поверхности зыбкой солнечной рябью. Он был чужим здесь, и снежный пейзаж, наполненный, должно быть, множеством точных примет для опытного таежника, был для него неотличим от виденного час и три часа назад. Чтобы не выдать себя звуком мотора, Бегун отстал от Еремея километров на пять, ехал не торопясь, притормаживая, чтобы оставить зарубки. След тяжело груженных салазок был отчетливо виден даже на льдистом насте, поэтому Бегун не боялся потерять охотника в тайге.

Солнце уже начало скатываться к горизонту, когда медвежья шкура на прицепе зашевелилась, из-под нее вынырнула всклокоченная Левкина голова. Он повел вокруг совиными глазами, мучительно пытаясь вспомнить, что было вчера и как он очутился в глухом лесу в обнимку с вонючей бензиновой канистрой.

— Эй!.. Где это мы?

— В Сибири! — крикнул Бегун.

Вскоре стало темнеть. Солнце еще подсвечивало верхушки сосен, а внизу, под покровом широких ветвей, сгущались сумерки, снег стремительно, с каждой минутой менял оттенки: от небесно-лазурного — в пронзительную синеву и наконец до чернильно-фиолетового.

Бегун включил фару. Короткий луч света плыл в кромешной тьме перед снегоходом, скользя по черным стволам, зависая в пустоте над оврагом и снова упрямо нащупывая лыжный след.

Наконец Бегун остановился. Он предпочел бы ехать ночь напролет, не слезая с седла, одолевая сон, чем ночевать в тайге, но боялся догнать Еремея. Рано или поздно охотник тоже станет на ночлег, не железный же он, в конце концов, — за весь дневной переход, судя по следам, Еремей ненадолго остановился всего два раза.

— Костер умеешь разжигать? — спросил Бегун.

— В пионерском лагере учили когда-то, — сказал Рубль. — Можно «шалашом», можно «колодцем».

Они утоптали круг снега, нарубили сосновых ветвей, и Лева соорудил из них сложную конструкцию. Потом прилег рядом, пытаясь раздуть огонек, давясь дымом и кашляя.

— Уйди, следопыт хренов, — Бегун облил ветки бензином и бросил спичку. Опалив ресницы, пыхнуло бесцветное пламя, сырые дрова кое-как разгорелись. Он достал из прицепа тушенку и хлеб, натопил в котелке снега, заварил чаю.

— Далеко еще ехать? — спросил Левка.

— Догони — спроси, — предложил Бегун.

Теперь, когда умолк мотор, слышны были таинственные звуки в ночной тайге: надсадный скрип ветвей, уставших под тяжестью снеговых шапок, внезапный вскрик какой-то птицы. Оба невольно жались ближе к огню, опасливо поглядывая через плечо в темноту, где чудилось движение и пристальный взгляд в спину.

— Ружья даже нет, — сказал Рубль. — А если медведь?

— Медведь не пойдет на запах бензина.

— Откуда ты знаешь?

— Книги читать надо.

— А если шибко голодный?

— Не волнуйся. Тебя жрать — лучше с голоду сдохнуть… — Бегун расстелил в прицепе медвежью шкуру. — Раздевайся, — велел он Рублю.

— Что-то не замечал я у тебя этих наклонностей, — подозрительно сказал тот.

— Спать надо голыми, кретин, а то замерзнем поодиночке.

Они прижались друг к другу, накрывшись одеждой.

— Разит же от тебя, — поморщился Лева.

— Можно подумать, от тебя лучше.

— О господи… — вздохнул Рубль. — Об этом ли ты мечтал, Лева?..

Они затихли, настороженно прислушиваясь к голосам тайги…

Бегун с трудом разомкнул воспаленные, слезящиеся глаза. Солнце уже стояло в верхушках сосен. Он растолкал Левку, оделся, едва двигая ватными руками, потер снегом лицо, заросшее густой щетиной, покрытое гарью ночных костров. В груди клокотало на каждом вздохе, он надолго мучительно закашлялся. Глянул на уходящий в глубину леса бесконечный лыжный след, качнул одну канистру, другую, нашел полную.

— Куда? — Лева с безумными глазами вцепился в канистру. — Не дам! Нам же не хватит назад!

— Последняя. Остальные на обратную дорогу.

— Ты вчера говорил — последняя! Мы сдохнем здесь! Понимаешь — сдохнем ни за что! Никто не узнает даже, костей не найдут! — чуть не плакал Рубль.

Бегун молча вырвал у него из рук канистру и слил в бак.

— Я не поеду дальше, — Рубль вылез из саней. — Ты идиот! Упертый идиот! По тебе психушка плачет! С чего ты взял, что он из Бело-озера?

— Чувствую, — упрямо ответил Бегун. — Садись, поехали!

— Не поеду! Мне не нужно ничего! Я не хочу подыхать здесь!..

Бегун молча завел мотор и тронулся.

— Эй… Подожди! — Левка, проваливаясь в снег по пояс, кинулся за санями, уцепился за борт и перевалился внутрь, продолжая кричать что-то и бессильно грозить кулаком.

И снова они ехали по безмолвной снежной, равнодушной тайге, по охотничьей лыжне, как по рельсам — ни на шаг ни влево, ни вправо. Бегун щурил слезящиеся глаза, сжав зубы, давил в груди кашель. Изредка поглядывал назад — Леве тоже было худо, он сидел в санях, завернувшись в шкуру, безвольно покачиваясь, время от времени прикладываясь к водке из потехинских запасов.

Лыжня ушла в низину — и уперлась в бурелом. Стволы сосен, полузасыпанные снегом, лежали, как противотанковые ежи, растопырив громадные сучья. И в одну сторону, и в другую, на сколько хватало глаз, путь для снегохода был закрыт. Лыжня быстро запетляла — вот здесь Еремей перетащил салазки через ствол, там прополз под другим.

Бегун соскочил с седла, лихорадочно оглядываясь, не веря, не желая верить, что это конец пути. Можно было насыпать горку и перетащить «Буран» через один ствол и прорубить проход в частоколе сучьев под другим, но пересечь на снегоходе весь завал было не реально.

— Вылезай! — заорал Бегун. Он вытащил из прицепа две пары охотничьих лыж — камусные и гольцы, с просторной петлей для валенок посередине.

— Я не пойду, — вяло сказал Рубль.

— Пойдешь! — Бегун встряхнул его за шиворот. — Да пойми — нам ближе туда, чем назад! Для чего было дохнуть пять дней — чтобы обратно повернуть? Вернуться мы всегда успеем, а сюда больше никогда не попадем! Рублик, милый! Червончик, вставай… Вставай, говорю, сука! Мы рядом уже, я чувствую! Он ведь не двужильный, — махнул Бегун вслед Еремею. — Мы на «Буране», а он на своих двоих всю дорогу, он больше нас устал, он скоро придет, и мы за ним…

Он вставил Левкины ноги в петли и, не оглядываясь, двинулся вперед. Лева поплелся следом — у него не было уже сил спорить и сопротивляться, проще было бездумно и бесцельно переступать ногами.

Они преодолели бурелом и пошли дальше по лыжне, неловко с непривычки шагая на широких тупоносых снегоступах, теряя их из петель, падая и поднимаясь. Пейзаж за буреломом изменился — редкие чахлые деревца, кое-где из-под снега торчала болотная осока. Горячий пот заливал лицо, в глазах рябили белые пятна, все гуще, все плотнее, пока белая пелена не повисла кругом… Бегун вдруг встал и глянул вверх: снег валил с неба, тяжелый, в пол-ладони, падал не кружась, налипая на ветви, выравнивая следы.

— Лыжню заметет! — в ужасе крикнул он. — Скорее!

Они как могли прибавили шагу, задыхаясь, волоча на лыжах комья липкого снега.

— Смотри, еще лыжня! — указал Бегун. — Значит, жилье близко!

Они подошли к развилке следов.

— Это наша лыжня, — сказал Рубль.

Бегун огляделся вокруг. Они действительно проходили здесь часа три назад.

— По кругу водит, — ахнул он. Теперь понятно было, что охотник заметил погоню и нарочно повел их через бурелом, чтобы спешить, а теперь путает след.

Лева бессильно сел в снег.

— Вставай! — Бегун подхватил его под мышки, пытаясь поднять. — Пойдем назад!

— Куда — назад? Налево? Направо? — заплетающимся языком спросил Левка. Он засыпал, свесив голову на грудь.

— Куда угодно, только не спи! — Бегун сам едва держался на ногах, тяжелые веки закрывались, и будто горячая рука давила в затылок, пригибая голову.

Он отчетливо понимал, что нельзя спать — это смерть, из последних сил заставлял себя двигаться. Он наломал веток, вытряхнул из карманов какие-то бумажки с бессмысленными теперь телефонами, паспорт, деньги, билеты, скомкал и поджег. Мерзлая кора шипела и не разгоралась.

— Нельзя сидеть… — сказал Бегун и сел. — Только не спать… — он закрыл глаза. — Надо идти… Нельзя умирать так глупо… — Сладостное тепло разливалось по усталому телу, он тонул в горячем багровом тумане…

— …Возмутилася вода под небесем, изыдоша из моря двенадесят жен простовласых и окоянных видением их диавольским… И вопрошает их святый Силиний и Сихайло и Апостоли, четыре Евангелисты: что имена ваши? Едина рече: мне имя Огния — коего поймаю, тот разгорится, аки пламень в печи. Вторая рече: мне имя Ледиха — коего поймаю, тот не может в печи согреться. Третья рече: мне имя Желтая — аки цвет дубравный. Четвертая рече: мне имя Глохня, котораго поймаю, тот может глух быти…

Багровый вязкий туман клокотал в груди, не давая насытиться воздухом, Бегун часто и с силой вдыхал, пытался разодрать легкие, как заскорузлые, слежавшиеся мехи дедовской гармони. Он то плавился от нестерпимого жара, извивался, будто пытаясь выползти из раскаленной кожи, — сердце не справлялось, стучало реже, пропуская каждый следующий такт, — то замерзал и скручивался в клубок, стараясь уменьшиться размером, не чуя окоченевших пальцев.

— …Шестая рече: мне имя Юдея — коего поймаю, тот не может насытиться многим брашном. Седьмая рече: мне имя Корчея, коего поймаю, тот корчится вместе руками и ногами, не пьет, не ест. Восьмая рече: мне имя Грудея — котораго поймаю, лежу на грудях и выхожу храпом внутрь. Девятая рече: мне имя Проклятая, коего поймаю, лежу у сердца, аки лютая змея, и тот человек лежит трудно. Десятая рече: мне имя Ломея — аки сильная буря древо ломит, тако же и аз ломаю кости и спину. Одиннадцатая рече: мне имя Глядея — коего поймаю, тому сна нет, и приступит к нему и мутится. Двенадцатая рече: мне имя Огнеястра — коего поймаю, тот не может жив быти…

Иногда Бегун на мгновение поднимал голову над поверхностью багрового тумана и тогда видел то склонившуюся к нему страшную крючконосую старуху в повязанном ниже бровей платке, то суровые бородатые лики, но не успевал он глотнуть свежего воздуха, как та же большая горячая рука упиралась ему в затылок и пригибала. Он яростно сопротивлялся, барахтался и звал на помощь — и снова захлебывался и тонул, шел на дно багрового тумана, где плясали, двенадцать безобразных голых девок с распущенными до пят слипшимися волосами. И сквозь все видения неотрывно, пристально смотрели на него детские глаза Христа Спасителя.

— Крест хранитель вся вселенныя. Крест — красота церковная, крест — царев скипетр, крест — князем держава, крест — верным утверждение, крест — бесам язва, крест — трясовицам прогнание; прогонитесь от рабов Божиих сих всегда, и ныне, и присно и во веки веков. Аминь!..

Когда Бегун окончательно пришел в себя, первое, что он увидел, был лик Христа-младенца на бревенчатой стене над тлеющей лампадкой. Сам Бегун лежал на матрасе, набитом соломой, укрытый засаленной шкурой. Рядом лежал истончавший вдвое Рубль с провалившимися, как у покойника, глазами и бородой. Он тоже смотрел на икону.

— Спас Эммануил, — отрапортовал он. — Три тыщи грин. С прибытием, Бегун…

Бегун с трудом приподнялся на локтях и сел, оглядываясь по сторонам. Изба была поделена холщовым застенком. В той половине, где лежали на сдвинутых скамьях они с Левой, была глинобитная беленая печь с горшками и чугунными котлами, с деревянным ухватом, от нее тянулись поверху дощатые полати; на поставцах — подобии этажерки — стояла посуда, резная деревянная и медная: рассольники и ендовы, ковши и еще что-то, чему Бегун не знал названия; высокий светильник: три тонких железных прута для зажимания лучины, и сама лучина тут же на особой полке, наструганная впрок; стол и лавки покрыты полотном с яркой старинной вышивкой, на полу узорные рогожки — похоже было, что дом празднично прибран. В окно, затянутое промасленным холстом вместо стекла, сочились синие сумерки. На второй половине, за отдернутым застенком, видны были еще две скамьи с приголовниками, подвешенная к низкой прокопченной матице резная люлька, самопрялка и простенький ткацкий станок с брошенной на середине работой. Во всем доме не было ни души; с улицы, издалека, глухо доносился протяжный крик — затихал и снова звучал через минуту, будто звали кого-то и ждали ответа.

Бегун встал и обнаружил, что одет в исподнюю холщовую сорочку до колен, с одним только крестом под ней. Тело казалось невесомым, будто полым изнутри, будто осталась от него одна оболочка. Он вдруг увидел, что стол празднично накрыт, и стал жадно есть, не разбирая вкуса, загребая еду руками, обливаясь соком и чавкая. Насытившись и отяжелев, вышел в сени, ступил босыми ногами в меховые сапоги, накинул тяжелый медвежий тулуп и открыл дверь.

Он задохнулся свежим морозным воздухом и встал на пороге, зажмурившись, пережидая, пока пройдет головокружение.

— Ни хрена себе, думаю… — Левка выполз следом, зябко обняв себя за плечи, изумленно оглядываясь. — Это мы в каком веке?

Под сплошным навесом сосновых лап стояли вросшие в землю избы — Бегун насчитал с десяток, — крытые, как шифером, кусками бересты, низкие, но ладные, с резными наличниками и коньками, крылечками наоборот — со двора вниз в избу. Посредине была бревенчатая церковь с надвратной иконой под стрехой, тоже маленькая — до маковки допрыгнуть можно. Тут и там висели на ветвях прутяные венки, переплетенные красной лентой. Избы были пусты; вдали за деревьями горел костер, на фоне огня мелькали, кружились маленькие человеческие фигурки.

— Что празднуют-то? — спросил Рубль. — Может, костер для нас? Ленточками обвяжут и зажарят с песнями.

— Бог с тобой, Лева. Православные же…

Часы болтались у Бегуна на высохшей руке — должно быть, когда раздевали, не справились с застежкой. Он повернул циферблат к себе и глянул на календарь, соображая.

— Пасха прошла… Две недели провалялись. Христос воскрес, Лева!

— И тебя так же.

— Вроде, Красная Горка сегодня…

В лесу, ближе, чем костер, снова раздался зовущий женский голос.

— Ну да, весну кличут! — догадался Бегун. Пошатываясь от слабости, он пошел на голос.

Сосны уже освободились от снега, последний, кружевной, пробитый капелью снег лежал только под самыми стволами и в низинах, но и сквозь нею уже видна была прошлогодняя трава. Голос далеко разносился в сыром чутком лесу. Потом он затих, — Бегун прошел еще с полсотни шагов наугад, — и вдруг зазвучал прямо над ним. Бегун вскинул глаза — и замер.

На высоком, сухом уже пригорке спиной к вечерней заре стояла недвижно, как изваяние, девка, подняв вверх открытые ладони, закинув голову и вся вытянувшись к небу. Тяжелые белые волосы, распущенные ниже колен, перехвачены на темени берестяным кокошником, расшитым цветной нитью и бисером, широкие рукава холщовой рубахи затянуты на запястье красным шнуром, под заячьей телогреей виден был передник с красным же весенним узором по краю, юбка открывала только носы сапожек. Девка была необыкновенно красива, но непривычной, неровной красотой, ее лицо будто повторяло рисунок окрестной природы: ясный детский лоб и огромные синие глаза, опушенные густыми черными ресницами — от неба, резкие вразлет скулы и крупные сильные губы — от таежного зверя.

Устремленная ввысь, она не заметила человека у самых ног и снова закричала, сразу во всю грудь с первого звука, враспев растягивая слова и срываясь голосом на середине строки. Последний звук она тянула докуда хватало дыхания, а когда умолкала, медленно, широко набирая в грудь воздуху, слышно было отдающееся все дальше и глуше эхо и других девок, кличущих в стороне.

Ты, пчелынька-а-а…

Пчелка ярая!..

Ты вылети за море…

Ты вынеси ключики…

Ключики золотые…

Ты замкни зимыньку…

Зимыньку студеную…

Отомкни летечко…

Летечко теплое…

Лето хлебородное!..

Бегун не знал, сколько времени он, завороженный, смотрел на нее, когда девка вдруг глянула вниз и с ужасом увидала его — иссохшего, черного, в медвежьей шерсти с головы до пят. Она взвизгнула и кинулась с пригорка.

— Шишига! Шишига! Чур меня, чур! — она отбежала, крестясь. Заметив, что шишига не гонится следом, остановилась, подхватила снегу и запустила в него.

Тяжелый мокрый снег залепил ему лицо. Пока он прочищал глаза, на крик прибежали от костра мужики и бабы, парни, девки и ребятня, перепоясанные яркими праздничными кушаками, бабы в корунах, девки в кокошниках с лентами, — и с хохотом, обступив, принялись закидывать его снегом. Ему опять досталось и в лицо, и в голову, и за пазуху, он вслепую махал руками, пытаясь заслониться, пока не сел бессильно в сугроб. Подбежал Еремей и встал, загородив его спиной, потом поднял на плечо и понес обратно в избу.

Еще несколько дней Бегун и Рубль отлеживались в своем запечном углу, прислушиваясь к голосам в переполненной избе. Еремей носил им еду: разваренное мясо с картошкой, репой и чесноком или уху из соленой рыбы с кореньями — в одном горшке на двоих. Потом принес их одежду и приволок лохань горячей воды с размоченным мыльным корнем — они кое-как помылись, поливая друг другу из ковша, оделись, привели в порядок волосы и отросшие бороды, и уже не походили на дремучих «шишиг». В кармане Лева обнаружил баллончик с паралитическим газом и обрадовался ему как родному.

— Гляди, — показал он Бегуну. — Сувенир из двадцатого века!

— Незаменимая вещь, — усмехнулся Бегун. — На медведя пойдем…

Нашелся у Рубля и маленький приемник. Но едва успел он настроить его на «Маяк», как вошел Еремей и жестом велел следовать за собой.

Выйдя на крыльцо, они зажмурились от яркого весеннего солнца. Земля уже приняла талую воду и высохла, сквозь прошлогоднюю жухлую траву пробивалась новая. У крыльца толпились ребятишки. Парни и девки стояли поодаль, мужики и бабы и вовсе у своих изб — как бы занимаясь делом, но искоса с любопытством разглядывая их странный наряд: пестрые пуховики, джинсы, высокие ботинки с металлическими пряжками.

Рубль не торопясь нацепил темные очки, вытащил сигареты и щелкнул зажигалкой. Ребятня, разинув рот, следила за каждым его движением.

— Картинка из учебника истории, — сказал он, оглядываясь. — «Миклухо-Маклай среди папуасов».

— Еще не известно, кто тут папуасы… — ответил Бегун.

Вслед за Еремеем они прошли через все село к избе, соседней с церковью. В сенях Еремей пропустил их вперед.

В красном углу, под образами, у накрытого стола сидел древний старик в черной рясе, перепоясанной узким кожаным ремешком. Возраст его уже трудно было понять, темное, как сосновая кора, лицо сплошь собрано в морщины, водянистые глаза глубоко запали под безбровый лоб, сквозь жидкие бесцветные волосы просвечивали старческие пятна на темени. Однако он высоко и легко держал голову, внимательно наблюдая за гостями.

Бегун перекрестился на образа и поклонился. Толкнул локтем Леву, тот повторил.

— Мир дому сему, — сказал Бегун.

— Мир входящему, — неожиданно сильным низким голосом ответил старик, — Гость в дом — Бог в дом. Проходите, садитесь. Вот, на столец.

Левка неуверенно глянул на стол.

— Может, на табуретку лучше? — спросил он.

— Я и говорю: на столец, — указал старик на табурет.

Бегун и Рубль сели, Еремей тоже присел на лавку.

— Неждана! — окликнул старик. — За смертью тебя посылать! Братину неси!

С другой половины избы вышла девка, та, что весну кликала, только белые волосы собраны теперь были в тугую толстую косу. Увидав ее, Еремей вдруг робко заулыбался.

Неждана, потупив глаза, поставила на стол братину под крышкой, не выдержала, глянула искоса на чудных гостей и прыснула, прикрывая рот ладонью.

— Поди, — досадливо махнул старик. — Петр!

Из-за застенка вышел здоровый малый, на одно лицо с Нежданой, но погрубее, скуластей. Он исподлобья, недобро покосился на гостей и ушел за сестрой.

— Откушайте, что Бог послал, — предложил старик и первым поднялся, опираясь на стол. Повернулся к образам, перекрестился и помедлил, прислушиваясь.

Бегун зашептал молитву, достаточно громко, чтобы слышно было священнику. Лева не знал слов и только шевелил губами.

Старик снял крышку с братины.

— Берите корчики.

Бегун неуверенно пошарил глазами по столу.

— Кресты носите, а русских слов не знаете, — сказал старик. Он взял один из маленьких ковшиков, висящих по краю братины, зачерпнул и аккуратно выпил, утерев затем рот ладонью.

Бегун зачерпнул следом. У него перехватило дыхание, на глазах против воли выступили слезы. Рубль, выпучив безумные глаза, раздувал щеки и наконец закашлялся, выпрыснув водку на скатерть, не успев даже прикрыться ладонью.

— Крепка-а… — осипшим голосом сказал он, отдышавшись. — Градусов шестьдесят? На можжевельнике?

Старик и Еремей, будто не заметив конфуза, принялись за еду. Стол был скоромный: крапивные щи с копченой свининой, свиная голова с хреном, заяц под сладким взваром, рыжики, варенные в рассоле, медовый сбитень на зверобое. Хлеба было мало, и тот трухлявый, как сухой торф — с отрубями и ботвой. Должно быть, рожь не вызревала здесь, и хлеб был сладковатый, как солод. Вилок не дали, мясо ели руками, отрывая куски с блюда, смачно обсасывая кости, щи и взвар хлебали ложками из общего чугуна.

Лева достал швейцарский складной нож с десятком лезвий и орудовал маленькой вилочкой.

Выпили еще по корчику. Старик по-прежнему прощупывал их внимательными глазами.

— Ну, гости незваные, откуда будете? — спросил наконец он.

— Из Москвы будем, — ответил Рубль.

— Аж вот как?.. Стоит еще первопрестольная? — с непонятным выражением спросил старик и перекрестился.

— Стоит, куда она денется. А вот куда это нас занесло?

— Куда шли, туда и попали… Про Белоозеро пытали? — старик глянул на Еремея. Тот утвердительно кивнул. — Вот вам Белоозеро — указал он кругом. — Еремей-то на третий день учуял, что вы его по следу скрадываете, и пошел круги писать. А уж когда погибать стали — кресты на груди нашел, засомневался, не стал грех на душу брать и приволок обоих. Так что кланяйтесь в ножки спасителю своему.

— Давай, спаситель, твое здоровье… Чуть не сдохли по твоей милости, — Лева махнул еще корчик. Он уже изрядно окосел, не давал Бегуну вставить ни слова, можжевеловое зелье было ему явно не по силам после жарких объятий Ломеи, Грудей и прочих трясовиц.

Бегун держался, понимая, что от этого разговора, может быть, зависит их судьба.

— Неужто в самой Москве про Белоозеро слыхали? — продолжал допрос старик.

Лева собрался было ответить, но Бегун наступил ему на ногу под столом.

— Случайно услышали: будто бы стояло село, а потом пропало, как Китеж-град, — ответил он, невольно подстраиваясь под неторопливую, размеренную речь старика. — Решили узнать: правду говорят или сказка? А мы старые песни собираем, записываем. Где же еще старые песни остались, как не в Белоозере?

— В каждом селе свои песни, — усмехнулся старик. — Зачем вам чужие? Или не поют уже в Москве?

— Поют, да все новые, иностранные. А свои забыли давно.

Эти слова старик принял и кивнул утвердительно.

— Ну что же, — сказал он — Слушайте, коли охота есть… Тесновато у нас только. До Троицы у Еремея в запечье поживете, а по теплу и на сеннике можно. А там — хотите, избу рубите, мужики помогут, не хотите — вон на задворье сараюшка, печуру сложите и живите с Богом…

— Какая изба? — насторожился Рубль. — Погостим недельку — и обратно.

— А вот обратно от нас дороги нет, — развел руками старик.

— То есть как это? — опешил Лева. — Мы свободные люди! Вы права не имеете нас задерживать! Нас искать будут! Десять вертолетов! Если через неделю не вернемся — всю тайгу по деревцу прочешут! Скажи им, — толкнул он Бегуна. — Мы в Рысьем заранее предупредили: если через неделю не появимся ищите в этом районе!

Старик терпеливо слушал, кивая.

— Взаперти мы вас держать не будем, — сказал он, когда Левка выдохся. — А только пока вы в лихорадке лежали — болота разошлись на все четыре стороны. Теперь, пока снова не станут той зимой, — ни для кого хода нет, ни сюда, ни отсюда. А там — идите, коли хотите. Вот только провожать некому. Погибать будете — себя вините…

Ребятишки, дожидавшиеся у крыльца, с восторгом наблюдали, как Бегун тащит обратно пьяного Рубля.

— Во влипли, е-мое! — причитал Лева, озираясь. — Это что, до конца жизни тут под елочкой куковать? Твоя была идея — думай теперь, как отсюда выбираться…

— Сказали же тебе, до осени нет дороги. Спасибо, что живыми остались.

— Воздушный шар сошьем, улетим к едрене матери… Или запалим деревню — может, пожарники прилетят? Там футбол в июле, чемпионат мира — четыре года ждал, а тут на сто верст ни одного телевизора… Девушка, у вас случайно телевизора нету в горнице?.. Да что телевизор — сортира нет, не изобрели еще, жопу еловой веточкой подтирать будем!.. Дурят вас, братва! — заорал он. — Там цивилизация, там люди в космос летают, в кабаках сидят, а вы тут при лучине тухнете!.. — Он врубил приемник и поднял над головой как доказательство.

Селяне с радостным смехом сбегались посмотреть на них.

— Кончай дурака валять! — Бегун с досадой тянул его с глаз долой.

— Я вам правду открою! — упирался Рубль. — Я тут революцию подниму!

Проснувшись утром, Бегун вышел на крыльцо и встал, блаженно щурясь на первые солнечные лучи, пробившие хвою. Покой и тишина царили в этом мире, в чистом утреннем воздухе каждая травинка, самая дальняя веточка были очерчены удивительно ясно и объемно, будто упала с глаз мутноватая, съедающая краски пелена. В гулкой глубине леса перекликались птицы.

Между избами бродила домашняя живность, необычная, как само село: поджарые клыкастые свиньи и длинноногие резвые козы — должно быть, дальние предки их прибыли сюда с Белого Озера и нагуливали потомство в лесу, с дикими собратьями. Вместо кур копошились в земле и сидели на нижних ветвях сосен черные хвостатые глухарки. Дремали на солнышке мирные эвенкийские лайки. Одна подошла и села у ног Бегуна — чужих людей здесь не бывало, любой человек был свой, хозяин.

Появился Рубль, отпил ледяной воды из бочки у крыльца, плеснул в лицо и бодро крякнул:

— Хороша можжевеловка! Экологически чистый продукт: ни тебе абстиненции, и жить хочется, как никогда… А где пейзане? — огляделся он.

— В церкви, наверное. Пойдем…

В тесном храме собралось все село, яблоку негде было упасть. Когда Бегун отворил дверь, огоньки свечей вздрогнули и заметались. В толпе пронесся шепот, озерчане раздались в обе стороны от них. Бегун трижды перекрестился, отбил поклон и прошел ближе к алтарю.

Стены храма были на века сложены из мощных бревен, иконостас обвивала затейливая резьба. По центру над царскими вратами висел оплечный Спас. Это была удивительная, суровая икона. Это был Иисус, пришедший не с миром, но с мечом, не прощать, а судить. Бескровные губы его были жестко сжаты, а огромные, яростные глаза встречали каждого входящёго и следовали за ним, в какой бы угол ни пытался забиться человек, они проникали прямо в душу, прожигали насквозь — этот лик явился не из глубины веков, а из будущего, чтобы напомнить о скором и неизбежном судном дне, когда живые будут завидовать мертвым.

— Спас Ярое Око! — сдавленным голосом прошептал Рубль. — Бегун, скажи, что я не сплю!

— Тихо… — не оборачиваясь, прошептал Бегун.

— Господи, верю в тебя! — истово перекрестился Рубль. — Это же миллион гринов на «Сотбисе»! Я плюну в рожу тому, кто даст на доллар меньше!

— Заткнись! — прошипел Бегун.

Священник, стоявший на амвоне, дождался, пока стихнет в толпе прихожан шепот и прекратятся оглядки на чужаков, и продолжил проповедь:

— …И пришли в тот черный год на Белое Озеро воины Антихристовы, восставшие из ада, в черном одеянии, с мертвыми глазами и страшные ликом, и пошли по селам, глумясь над народом нашим, над верой нашей. Посшибали кресты с храмов наших, а в самые храмы ввели коней своих, а огонь в печи разводили Святым Писанием, и собрали иконы и иные святыни наши на продажу и посмеяние иноверцам. И поселились в домах наших, и надругались над женами нашими, и истребили отцов на глазах у детей, а самих нас согнали в овин со скотиной вместе. И в ночной молитве возопил я: «Господи Иисусе Христе, ты учил нас смирению, но доколе терпеть нам?» И спустился ко мне ангел небесный, скорбен ликом, в окровавленных ризах, и сказал: «Идите и возьмите святыни ваши». И явил Господь чудо: мертвый сон скрепил глаза и уши стражникам, и запоры отпали сами собой, как струпья с раны…

— Красиво излагает, — прошептал Рубль. — Чекисты, видно, ужрались на халяву, а они доски под мышку — и чесанули в глухомань…

— И сказал мне скорбный ангел: «Уведи паству свою из земли, поруганной Антихристом». «Куда идти? — спросил я. — Ведь топи кругом». «Идите, — сказал ангел. — Ярое Око укажет вам путь». И явил Господь второе чудо, и прошли мы с молитвой по топи блат, ако посуху, а когда воины Антихристовы, восстав ото сна, кинулись по следу нашему, как собачья свора, — разверзлись под ними смрадные топи и поглотили их без следа…

— Запетляли, бедных, как нас с тобой, а сами по охотничьим тропам… — комментировал Рубль.

— А когда на седьмой день, ослабшие силами и гладные забылись мы сном, в третий раз спустился ко мне ангел и сказал: «Останьтесь здесь и срубите храм во имя Спасителя вашего, и срубите село и назовите его Белоозеро взамен покинутого, и живите в мире. За терпение ваше, за веру вашу отметил вас Господь особой милостью, и продлите вы род человеческий». И сказал ангел: «Не на время, а на долгие годы пришло воинство Антихриста на многострадальную землю русскую. Забудут люди веру свою, а если и вспомнят Господа, то будет эта вера слаба, как древо с отсеченными корнями — хоть и зеленеет по весне, но умирает с первым утренником. Забудут люди предков своих, перестанут чтить отца своего и мать, а тако же дети их самих оставят в старости. Забудут люди землю свою и станет земля отравлена и будет родить отравленный хлеб. Забудут люди язык свой и песни свои и не смогут сказать ни о печали, ни о радости своей. Забудут люди труд свой и оставят свой труд машинам, и станет машина сильнее человека»…

— Ангел-то как в воду смотрел, — усмехнулся Рубль.

— «И станут люди злы без веры своей, без предков своих, без земли своей, без языка своего, без труда своего. И тогда уже явится на Русь сам Антихрист, и начнут люди истреблять друг друга и истребят без остатка, а последние задохнутся в смраде отравленной земли. И тогда вострубят трубы, и поднимет Господь мертвых для Страшного суда». И сказал ангел: «Храните веру свою, и предков своих, землю свою, язык свой, трудитесь своим трудом, и когда очистится земля от Антихриста и изойдет смрад его, явлюсь я снова — не вам, и не детям вашим, а детям детей ваших или их детям — и поведу заселять землю и продолжать род человеческий. Аминь». Вознесем же молитву Господу нашему Иисусу Христу за великую милость его!..

В толпе прихожан Бегун увидел Неждану в низко повязанном платке. В полумраке церкви светились ее глаза, огромные, восторженные, она не замечала его взгляда, ничего вокруг, она разговаривала с Богом и слышала ответ на свою молитву. Бегун невольно засмотрелся на ее лицо, не лицо — лик, лучащийся мягким, чистым сиянием, какое видел он только на досках великих безвестных иконописцев…

Он обратил глаза к Спасителю и начал повторять слова молитвы, но ответом ему был только немой яростный взгляд, под которым хотелось потупиться, укрыться за спинами, бежать прочь.

Голый по пояс, в лаптях под короткими портами, Бегун мотыжил землю на опушке. Земля здесь возделывалась давно, была освобождена от мха и корней, удобрялась золой от сжигаемых тут же дровин, и все же оставалась таежной, иной, чем в центре России, в тех областях, которые прочесал Бегун вдоль и поперек, непривычной к репе, моркови и другим овощам — будто мужику с задубевшими, негнущимися пальцами поручили тонкую работу, вставить нить в игольное ушко.

Кроме овощей на разбросанных в тайге полях-опушках сеяли рожь, ячмень, лен. Из осторожности, чтобы не навести случайного путника на село, поля были удалены километров на пять. Крупного скота — ни лошадей, ни быков — в Белоозере не было, работали мотыгой и заступом, а бороны таскали впятером.

Бегун шел с краю, вдоль леса, рядом работали озерские бабы и девки — не так замашисто, как он, хоть мельче, но проворнее; он с непривычки вместо того, чтобы пушить землю, выворачивал громадные комья и принимался кромсать их. Солнце горело над головой, густо пахло смолой от горячих сосновых стволов, пот ручьями лился по спине, так что промокли, потемнели под поясной веревкой порты.

Из лесу появился Рубль в джинсах и фуфайке, в зимних ботинках, — он упорно не желал менять московский наряд на холстину и лапти, — выше колен залепленный жидкой грязью с зелеными клочьями тины.

— Ты откуда такой красивый? — спросил Бегун.

— На восток тоже болота, — безнадежно махнул он рукой назад. — Не соврал поп — мы тут как на острове… Прикурить дай. Газ кончился, — он пощелкал зажигалкой.

— Выбрось, — посоветовал Бегун.

— Ты что?! — возмутился тот. — «Картье»!

Бегун вытащил из подвешенного к поясу кисета огниво и кремень, ловко запалил кусок березового трута. Лева прикурил громадную, рассыпающуюся в руках самокрутку, с омерзением втянул тяжелый белый дым.

— Курить, что ли, бросить? Этой отравой только демонстрации разгонять… — он отошел и прилег в теньке, прижав к уху приемник. Он слушал на самой малой громкости только новости и футбол, чтобы медленнее сажать батарейки.

— Да, Бегун! — крикнул он. — В парламенте опять импичмент обсуждают! Во дела!

— Лева, пора забывать некоторые слова, — ответил Бегун, снова берясь за отполированное до костяного блеска древко мотыги, — «парламент», «Картье»…

— Не дождешься!

— Веселее, бабоньки! — крикнул Бегун, разогнувшись на минуту утереть локтем лицо.

Те засмеялись, они с любопытством поглядывали на него — непривычно было видеть мужика, хоть и такого нескладного, за бабьей работой. Свои, озерские, от мала до стара охотились, порой по неделе пропадали в тайге. Малыши ловили рыбу прутяными мордами в болотных протоках, а закинув морду, играли в бабки или конопелю — там Бегун был и вовсе лишним.

Иногда кто-нибудь из охотников шел мимо поля с берданкой и крошнями — заплечными носилками, плетенными из прутьев и бересты, похожими на венский стул без ножек. Он неизменно приветствовал баб:

— Зароди Бог на всякие души!

На что те кричали хором:

— Дай Бог! И тебе ни пуха, ни пера, ни шерсти клока!

Неждана в легком платке, бесформенной кофте и подобранной спереди юбке, обнажившей плотные сильные икры, без устали ходила к озерцу и обратно с коромыслом через плечо. Бегун провожал ее взглядом, смотрел, как крепко ступает она босыми ногами по неровной земле, взбивая подол коленями, одна рука вдоль коромысла, другая с прямыми пальцами в сторону. Она не держала твердо тяжелое коромысло на плече, а как бы уплывала из-под него, прогибаясь всем телом, так что вода в ведрах стояла неподвижно. Она чувствовала его взгляд, и каждый раз, проходя мимо, опускала глаза и смотрела под ноги, с трудом удерживая улыбку. Иногда ее останавливали бабы — напиться и намочить платок.

— Неждана, — наконец окликнул ее Бегун. — Неужто опять меня обнесешь?

Она подошла, по-прежнему не поднимая глаз, поставила ведра:

— Пейте, не жалко… — и быстро, искоса оглянулась на баб.

— Неждана… Кто ж тебя не ждал?

— Знамо, отец с матерью, — пожала она плечами. — Им седьмой десяток уж был, годов двадцать никто не родился, а тут я… Вот и получилась Неждана-Негадана… Крестили Марией, а все одно по-домашнему кличут.

— А сколько тебе лет?

— Шестнадцать весной было.

Выглядела она намного старше — рослая, с высокой грудью, женскими округлыми плечами. Вообще, возраст в Белоозере определялся не по годам, а просто — девка, баба, старуха.

— Красивая ты. От женихов, наверное, отбою нет?

— Что это? — не поняла она. — Я просватана давно.

— Когда ж ты успела?

— Да годов с десяти, — опять пожала она плечами. Как Бегуна удивляли ответы, так она удивлялась вопросам. — У нас все просватаны. Дарья вон за Петра нашего. Грушка, — указала она на тонконогую, тощую девчонку лет двенадцати, — за Луку… Но им не теперь еще, а я после Покрова уже замуж пойду.

— За кого?

— За Еремея.

— Вот как?.. — сказал Бегун. — Значит, ты Еремея любишь?

— Чудной вы, — снова удивилась она. — Кто ж меня спрашивал? Как родители решили… Он хороший и меня сильно любит. Только… он и раньше немного говорил, а теперь и вовсе смотрит да кивает. Я вроде теперь и за него и за себя говорю.

— Так я угадал? Он не всегда немой был?

— Какой он немой? Он гонец.

— Гонец?

— Ну да. Кто от нас туда, — махнула она рукой за лес, — ходит, тот обет принимает, молчит до самой смерти. Дабы не осквернять уста свои и уши наши именем Антихриста, — заученной скороговоркой сказала она и перекрестилась.

Бегун отпил воды, плеща на грудь через край, но не отдавал ведро, чтобы удержать ее. Неждана уже несколько раз поглядывала на баб, говорила она с охотой, но тяготилась, что у всех на глазах.

— А против родительской воли нельзя?

— Самокруткой? Нет, — засмеялась она. — Только раз, говорят, было, давно: на праздник, как народ перед храмом собрался — взялись за руки и упали батюшке в ноги. Он благословил, но на выселки велел идти, в лес: сами решили, сами и живите. Когда детей народили, тогда уж и родители простили, обратно взяли.

— А если вдруг влюбишься — что делать будешь? — не отставал Бегун.

— Нет. Нельзя мне, — покачала она головой. — Как просватали — поздно уже.

— Ну, а если не просватана — что у вас говорят, когда любят?

— Ничего не говорят. Венок на Купалу бросают… — торопливо сказала она, опять оглянувшись. — Вы ведро-то отдайте, идти мне надо.

Она присела и подцепила ведро на коромысло. Отойдя, прыснула, прикрывая рот ладонью — напоказ, как бы снимая с себя вину за долгий разговор с чужаком.

В темноте противно запищали мотив «Боже, царя храни» электронные часы на руке. Бегун с трудом разлепил глаза и сел на скамье. Он хоть и ложился с закатом, но никак не мог сам подняться до солнца — сказывалась многолетняя московская привычка к полуночной жизни. У Еремея его будили голоса в избе и грохот поленьев, брошенных к печи, но месяц назад они с Левой перебрались в безоконную, с черной печью сараюшку на задворье, где в морозы отогревали поросят.

От тяжелой работы ныли суставы, каждая косточка, он едва разгибал по утрам одеревеневшую спину. Сев закончился, и тут же, на другой день начался сенокос на болотистых лугах, и Бегун, оставив мотыгу, принялся осваивать короткую верткую косу-горбушу.

— Что же тебе неймется… — пробормотал Рубль. — Ляг, доспи. Опоздаешь — не уволят.

— Нельзя, Лева. Лето зиму кормит, — поучительно ответил Бегун.

Он распахнул скрипучую дверь, умылся ледяной водой из бочки, почистил зубы толченым липовым углем с мятой.

Просыпалось Белоозеро, курился дымок над трубами, но на улице было еще безлюдно, только выскакивали на двор в одних рубахах ребятишки — с ведром за водой или по иной нужде.

Бегун увидел, как из поповского дома вышла Неждана, уже одетая для работы, но направилась не к болоту, а в лес. Он обогнул село по задворкам, чтобы не маячить перед окнами, с которых летом снимали промасленную холстину, и крадучись пошел следом.

Неждана легко шагала впереди, что-то негромко напевая про себя, глубоко приминая босыми ногами мох. Тяжелая белая коса раскачивалась за спиной, платок лежал на плечах — в отличие от баб, с утра до ночи туго, по брови затянутых платком, а в праздники — подволосником, девки покрывали голову только в храме да под палящим солнцем. Она вышла на просторную поляну, заросшую высокой травой, и встала, глядя в небо, ожидая чего-то. Бегун тоже остановился в десяти шагах сзади, хоронясь за деревом.

Солнце прострелило густую хвою, и поляна вдруг вспыхнула, засветилась холодным голубоватым сиянием — сперва узкая полоса у леса, потом все шире и ярче. Вокруг каждой росинки играли, кружились острые радужные лучи. Неждана ступила в траву, широко провела ладонями по верхушкам, собирая росу и умывая лицо.

— Роса на лицо — краса на лицо… — несколько раз повторила она и вдруг резко обернулась.

Бегун снова отступил за дерево, но она, видно, заметила, потому что так же быстро глянула в сторону села и быстро пошла, — но не к Белоозеру, а дальше, — оставляя за собой яркий зеленый след от сбитой ногами росы.

Отойдя немного, чтобы не столкнуться ненароком с бабами, идущими к полю, она принялась обрывать высокую траву, выискивая ее в густых зарослях крапивы. Бегун подошел ближе.

— Что ж вы ходите за мной? — беззлобно спросила Неждана, не оглядываясь.

— Зачем росой умываешься? — сказал он. — Красивей уже не бывает.

— А вам-то что? Все одно не про вас, — ответила она без досады и без кокетства, как нечто само собой разумеющееся.

— Что собираешь?

— А вы что же, не видите? Или трав не знаете?

— Ну, кое-что знаю. Крапиву, лопух… А ты меня научи.

— Как же вы там живете? — удивилась Неждана. — Не знаете, по чему ходите… Это девясил, — показала она острый лист, войлочный с изнанки и гладкий сверху, изогнутый, как вываленный из пасти собачий язык. — Его с первым солнцем, по росе собирать надо, пока он силу не растерял. Самая сильная трава. В нем девять сил… А если в венок на Купалу его приплести, тот, кому бросишь, никуда от тебя не денется — его девять сил держать будут…

— Осторожно, крапива! — указал Бегун.

— Ну и что? — Неждана спокойно оборвала и бросила ворсистый крапивный куст. — Ладонью брать надо — желву не прожжет.

— Мозоли? — догадался Бегун. — А покажи-ка руку… — он взял руку Нежданы — вся ладонь от кончиков пальцев до запястья была покрыта жесткой, плотной бесчувственной кожей, можно даже было постучать по ней ногтем, как по кости.

Он слишком уж долго держал ее ладонь, потому что Неждана вдруг вспыхнула, вырвала руку и пошла дальше. Через несколько шагов виновато глянула на него — не обиделся ли он на резкость.

— А это что у вас? — спросила она и сама взяла его руку.

— Часы.

— Железные. И стекло тут… — она с детским любопытством разглядывала старый, потертый по углам «Ситизен». — А там цифирь… Зачем это?

— Как зачем? Чтобы время знать, — против воли удивился Бегун.

— Вот нужда веригу таскать! — пожала плечами Неждана. — Я и по солнцу вижу… — она отвернулась, ища глазами острые листья девясила, и вдруг сказала, стараясь, чтобы вышло как бы между прочим — А у вас там, поди, жена есть?..

— Нет. Сын только… Павел…

— А жена что же, померла?

— Нет, мы развелись.

— Как это? — не поняла Неждана.

— Ну… она не захотела больше со мной жить и ушла к другому человеку.

Неждана изумленно, недоверчиво смотрела на него.

— И что же… и в глаза ей не плюют? И земля ее носит?

— Но если она меня больше не любит…

— Так должна любить, если жена, кого бы Бог ни послал… Тьфу, Антихристово племя! — Она в сердцах перекрестилась.

— Знаешь, когда я сюда летел… — начал Бегун.

— Как — летел? — засмеялась Неждана. — На помеле, что ли?

— На самолете.

— На ковре-самолете?

— Зачем? Просто — на самолете. С крыльями, — показал Бегун руками.

— По воздуху? — Неждану распирал смех.

— По воздуху.

Она захохотала, откинув голову:

— Вот наградил Бог: один немой, а другой — лучше б немой, говорит невесть что!

— Послушай, — сказал Бегун. — В том мире есть много вещей, о которых ты не знаешь…

Лицо ее мгновенно окаменело, она отпрянула, закрывая уши ладонями:

— Нет! Нет! И знать не хочу!

— Да послушай, я только…

— Не слушаю! Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешную! — она истово перекрестилась.

— Ну хорошо, хорошо, не буду больше… Я только хотел сказать, что когда я сюда… добирался, я думал — на месяц, на два. Павлик меня ждет, не знает даже — жив я или нет…

— Тоскуешь? — понимающе кивнула Неждана.

— Конечно.

— Я заговор от тоски знаю. Повторяй: «Крест, крестом крест, человек родися, крест водрузися, и сатана связася, Бог прославися…» — скороговоркой зачастила она.

— Нет, — сказал Бегун. — Получается, что я его предаю. Он обо мне думает, а я от него заговариваться буду… Я сюда его хочу привезти, а больше мне ничего и не надо…

— Отец Никодим сказал — если вы уйдете, то обратно не вернетесь.

— Вернусь. Вот крест, — Бегун перекрестился, — что вернусь!

— Он сказал — не вернетесь… — покачала головой Неждана. — Пойдемте, пора уже. Бабы меня хватятся… Только сперва вы идите, а потом уж я. А то в тот раз бабы Петру донесли, он меня за волосы таскал, что к вам подошла. И молиться до ночи поставил…

— Это брат твой?

— Сестры сын… Вы его бойтесь, — вдруг перешла она на быстрый шепот. — Он злой. Когда Еремей вас притащил, он против был, говорил, что обратно в лесу бросить надо. Это отец Никодим вас спас, он один над ним власть имеет… Ну, идите…

Бегун двинулся было в лес.

— Да не туда! От солнца идите… Как же вы у нас жить будете, если в трех соснах плутаете, — засмеялась Неждана.

Постепенно Бегун втянулся в работу, уже не мучился по ночам от ломоты в суставах. Перестал носить часы, действительно бесполезные здесь, где время не дробилось на минуты, на деловые встречи, на условленные сроки, а текло с восхода к закату, из семени в стебель, от весны в лето, и праздники или какие-то иные события были не остановкой, за которой начинался новый отсчет, а как бы чуть заметными изгибами ручейка времени.

Впервые Бегун ощущал себя абсолютно здоровым, умиротворенным и, если бы не мысли о сыне, он бы мог сказать, что счастлив. Он помолодел, хотя и зарос дремучей бородой. Жизнь Белоозера, несмотря на ежедневный тяжелый труд — не ради достатка и благ, а за само существование на белом свете — была по-детски беззаботной, отношения до-детски наивными — все на виду, на миру, безо всякой задней мысли, и вера в Бога была детской — не исступленное поклонение мистической силе, какое встречал Бегун в затерянных в псковской и новгородской глухомани селах, а вера ребенка во всесилие и мудрость отца.

Еще раз ему удалось встретиться с Нежданой наедине — улучив момент, она сама ушла в лес, зная, что он пойдет следом. И говорить-то как будто было не о чем: про себя Бегун рассказать не мог — стоило ему упомянуть тот мир, как она затыкала уши, его жизнь для Нежданы начиналась с весны, с его появления в Белоозере; а про себя ей сказать было нечего, каждый год из ее шестнадцати был похож на этот.

Бегун расспрашивал про сельчан, про травы, а потом просто шли рядом, с любопытством поглядывая друг на друга и каждый раз улыбаясь, встретившись глазами. Бегун подумал, что они как Адам с Евой, только что созданные Богом — Люди без прошлого, когда волнует и притягивает не то, что человек думает, знает или пережил, а как ступает, хмурится или смеется, как смотрит и что видит, глядя на тот же цветок, что и ты. Хотя, впрочем, Ева не была просватана за другого…

Озерчане уже привыкли к Бегуну, уже почти приняли за своего, кроме Петра, который хмуро смотрел сквозь него и не отвечал на поклон при встрече. От Рубля сторонились. Тот дни напролет валялся на солнышке со своим приемником.

Вернувшись однажды домой, Бегун застал его в расстроенных чувствах. Лева лежал на лавке, глядя в низкий прокопченный потолок.

— Чего закис?

— Батарейки сели, — уныло кивнул Рубль на молчащий приемник.

— Трагедия… — усмехнувшись, согласился Бегун. — На печи подержи — еще протянут немного.

— Держал уже… Чемпионат мира через месяц — думал, не увижу, так хоть послушаю… — Лева, похоже, разрядился вместе со своими батарейками — оборвалась последняя ниточка, связывающая его, хоть и в одну сторону, с большим миром.

— Иди работать, — посоветовал Бегун. — Сдохнешь ведь от скуки.

— Не дождутся! — гордо ответил Рубль. — Требую считать меня военнопленным. И кормить согласно Женевской конвенции.

— Пока что я тебя кормлю, — Бегун выложил картошку, присоленную рыбу, грибы, ссуженные ему сердобольными бабами, — Слушай, ну неужели не интересно тебе? Мы в другой век попали, без машины времени! Это же настоящее все! Купала сегодня, праздник будет. Не маскарад, актерский, дешевый — настоящий Купала!

— В Москву хочу. К девушке Тамаре.

— Тьфу, твою мать!.. Ну, вырвешься ты отсюда, рано или поздно — ведь не увидишь больше такого!

— И слава Богу, — меланхолично отозвался Рубль.

— Тихо… — Бегун прислушался. — Началось!

По селу разнеслась песня — парни и мужики кликали, переходя от двора к двору:

Девки, бабы —

На Купальню!

Ладу-ладу,

На Купальню!

Ой, кто не выйдет

На Купальню,

Ладу-ладу,

На Купальню!

Ой, тот будет

Сух колода!

Ладу-ладу,

Сух колода!

А кто пойдет

На Купальню,

Ладу-ладу,

На Купальню!

А тот будет

Бел береза!

Ладу-ладу,

Бел береза!

— Пойдем! — Бегун поднял Рубля с лавки и потащил за собой из избы. — А то засохнешь в самом деле, как колода!

На дворе была уже ночь. Празднично одетые девки, бабы и ребятишки, обгоняя их, бежали к костру, который просвечивал сквозь деревья. Костер разложен был на пригорке: в середине высокий сырой кол с развилкой на конце, в которой сидела сама Купальница — чучело из ветвей, переплетенных лентами, с руками и головой, вокруг кола горел хворост.

Бегун с Рублем стали поодаль, у подошвы пригорка. К купальному костру собралось все село, кроме отца Никодима и других самых древних стариков и младенцев. Девки были в венках из цветов и зеленой травы на распущенных волосах, в руках каждая держала соломенные жгуты, прихваченные из дому. Все двинулись кругом огня, притоптывая поочередно одной ногой и другой:

Как на горушке, ой, на горы,

На высокою на крутой,

На раздольницы широкой —

Там горит огонь высокый.

Как у том огню жгли три змеи:

Как одна змея закликуха,

Как вторая змея заползуха,

Как третья змея веретейка.

Закликуха-змея ягнят закликает —

Ея в огонь!

Девки и бабы подскочили к костру и бросили шумно, как порох, вспыхнувшую еще над огнем солому.

Заползуха-змея заломы ломает —

Ея в огонь!

Веретейка-змея зажин зажинает —

Ея в огонь!..

Когда было покончено со всеми тремя змеями, карагод рассыпался, раздался лихой свист — и Еремей с Петром, толкнувшись издалека, махнули первыми через костер, по обе стороны кола. Следом стали прыгать попарно остальные — парни с посвистом, у самого кола, пытаясь дотянуться до Купальницы, девки с визгом, подобрав юбки, — с краю, где уже. Прыгнула с кем-то Неждана — длинные распущенные волосы ее, багровые от огня, волной перелетели следом. Прыгали даже старики со старухами, мелко семеня на разбеге, и ребятишки. Кто не перетягивал через костер, ступал в огонь — принимался под общий смех приплясывать, топать по траве, стряхивая с лаптей угли.

Ой, кто не прыгнет

За Купальню,

Ладу-ладу,

За Купальню, —

рябой рыжий Лука встал перед Бегуном, раскинув руки, приглашая к костру.

Ой, тот будет

Сух колода! —

тотчас подхватили остальные.

— Нечистая сила купального огня боится, — усмехнулся Петр.

— Давай! — азартно кивнул Бегун Леве.

— Всю жизнь мечтал. Иди-иди, потешь папуасов! — отмахнулся тот. Его раздражало чужое веселье.

— Да черт с тобой! — Бегун отошел подальше, качнулся, потирая ладони, примеряясь. За огнем не виден был дальний край костра. Он разбежался, толкнулся изо всех сил под одобрительный гул, — в лицо ему ударил снизу раскаленный воздух, — и встал далеко за костром, по-мальчишески гордый собой.

Началась новая песня, карагод двинулся вокруг костра:

Ай во поле,

Ай во поле липинка,

Под липою,

Под липою бел шатер.

В том шатре,

В том шатре стол стоит,

За тем столом,

За тем столом девица…

Из карагода к костру вытолкнули тощую Грушку.

Рвала цветы,

Рвала цветы со травы,

Вила венок,

Вила венок с городы…

Грушка сняла венок и ходила против карагода, с детской прилежностью показывая, как она рвала цветы и плела венок «со дорогим яхонтом».

Кому венок,

Кому венок износить?

Носить венок,

Носить венок старому…

Карагод остановился, старики и женатые парни вышли к Грушке, прося отдать венок. Она спрятала его за спину.

Старому венок,

Старому венок не сносить,

Мою молодость,

Мою молодость не связать!

Старики вернулись на место, снова начался запев про липинку во поле и про девицу в шатре.

Носить венок,

Носить венок милому,

Милому венок,

Милому венок износить…

В круг вышли парни, они не просили венок, а пытались выхватить его из рук у Грушки, та с радостным визгом носилась кругом костра, как бесенок, пряталась бабам за спины, дразнилась языком. Лука до поры до времени не лез вперед, да и парни не слишком усердствовали.

Милому венок износить,

Мою молодость,

Мою молодость содержать!

Грушка наконец бросила венок Луке, тот надел его, наклонился — Грушка была на две головы ниже, — и они неумело поцеловались вытянутыми губами, руки по швам, отчего Грушка залилась густым стыдливым румянцем. Они встали рядом, и песня началась с первых слов.

В круг вышла Неждана. Она не прыгала козой, как Грушка, а мягко ступала, покачивая бедрами, с улыбкой быстро пробегая глазами по освещенным костром лицам в карагоде, будто действительно выбирая, кому отдать венок. Не отдав его старикам, она пошла быстрее, а когда к костру вышли парни, побежала, уворачиваясь от них, то поднимая венок над головой, то перекладывая за спиной из одной руки в другую, то в карагоде, то вокруг. Еремей, как и Лука, хотя и участвовал в игре, но пока оставался за спинами, смотрел на Неждану, счастливо улыбаясь.

Милому венок износить,

Мою молодость,

Мою молодость содержать!

Неждана не бросила венок и не остановилась, она бежала все быстрее, так что волосы летели за спиной, захлестывая ей лицо, когда она кидалась обратно, игра продолжалась, карагод тотчас начал повторять последние слова, тоже все скорей и скорей, торопя ее:

Носить венок,

Носить венок милому,

Милому венок,

Милому венок износить…

Парни уже сами расступались, пропуская ее к Еремею, тот подошел ближе, но Неждана с хохотом пронеслась мимо него, спрятав венок за спину, и снова выбежала за карагод.

Милому венок износить,

Мою молодость,

Мою молодость содержать!..

Неждана внезапно на всем бегу стала против Бегуна и бросила венок ему в руки — тот от неожиданности едва успел подхватить.

Песня оборвалась, ахнули бабы, и все замерли на мгновение, только красные языки костра плясали по-прежнему, пытаясь достать до Купальницы. Неждана побледнела и схватилась ладонями за щеки, сама испугавшись того, что натворила. Бегун растерянно глянул на венок: между цветами вплетены были острые листья девясила.

Первым опомнился Петр, он вырвал венок из рук Бегуна и швырнул его в огонь, схватил Неждану за волосы и, пригнув ей голову, поволок в темноту, к Белоозеру.

— Поздравляю, — ухмыльнулся Рубль. — А ты тут, оказывается, времени зря не теряешь?

Карагод распался, бабы собрались вместе посудачить, мужики тоже перешептывались, поглядывая на них. Еремей стоял один, понурившись. Старики, осуждающе качая головами, погнали ребятню от костра к селу.

Бегун стоял столбом, не зная, что делать. Защитить Неждану он никак не мог и уходить тотчас, под косыми взглядами, нельзя было.

Вернулся Петр, с полпути, видимо, отправив Неждану домой. Он прошел у костра вперед и назад, раздувая ноздри, оглядываясь на замерших озерчан.

— Ну что, мужики? — крикнул он, — Хватит карагоды с бабами водить? А, парни? Потешимся, кулаками помашем? — его крутило всего от злобы. — Кто со мной на кулачки пойдет? Ну, есть тут храбрецы?

Никто не двигался с места, понимая, к кому вызов.

— Ну, кто тут таков храбрец, что чужие венки ворует, на чужих невест смотрит? — он остановился против Бегуна.

— Достал, козел… — пробормотал сквозь зубы Рубль и принялся стаскивать куртку. — Ну, я пойду!

Бегун попытался остановить его, но Лева только отмахнулся:

— Да брось, у меня красный пояс в шато-кане. Я его уделаю, как Бог черепаху! Видеть не могу эту харю!

Он вышел к костру и бросил назад куртку, оставшись в футболке с голой Мадонной на груди. Петр скинул рубаху. Злоба одного и давно копившееся раздражение другого нашли, наконец, выход.

Озерчане стали широким кругом, освободив место для них. Петр перекрестился, и бой начался.

Рубль встал в низкую стойку, — среди зрителей пронесся удивленный гул, — Петр, примеряясь, подступил к нему боком, размахнулся. Лева поставил блок и тотчас нанес резкий прямой удар, рассчитывая, должно быть, что на этом бой и закончится. Но Петр как-то пьяно, небрежно махнул рукой — и кулак только скользнул по его телу.

Бегун, несмотря на всю сложность ситуации, с невольным интересом наблюдал за боем. Лева, видимо, не соврал и действительно когда-то занимался карате: он работал резко и целенаправленно, без единого лишнего движения, каждый удар и блок был закончен и зафиксирован в конце. Петр, наоборот, расхлябанно, во всю ширину от плеча махал длинными руками, пьяно раскачиваясь, и кажется, не составляло труда сбить его с ног, но Рубль если и доставал его, то всякий удар приходился в плывущее, уплывающее тело. Силы оказались равны: Лева уверенно блокировал замашистые удары Петра, но и сам не мог пробить крутящуюся мельницу его рук.

Озерчане, конечно, болели за своего и подбадривали Петра криками и советами. А Петр между тем не столько дрался, сколько приглядывался к противнику. Он нарочно открылся и позволил Леве ударить себя, а когда тот, воодушевленный, снова ринулся вперед, неожиданно сбоку, внахлест вокруг его руки ударил в висок и тут же — со всей сдерживаемой до того силой, прямо в лицо. Брызнула кровь из разбитого носа, и Рубль повалился на спину.

Под ликующие крики озерчан Петр отвернулся со скучным видом, брезгливо вытер кровь с кулака о порты и шагнул прочь.

— Петр! — укоризненно крикнул кто-то из стариков.

— Петр, руку! — возмущенно загудели парни.

Петр нехотя вернулся, подошел к Рублю и протянул руку, чтобы помочь подняться. Тот, перекатившись на бок, шарил в кармане куртки. Поднялся сам, выдувая из носу кровавые пузыри, с ненавистью глядя на Петра, и прежде чем Бегун успел сообразить, что к чему, вскинул зажатый в кулаке баллон и брызнул Петру в лицо.

Тот отступил удивленно, затем склонился от нестерпимой боли в глазах, хотел отойти, но ноги у него заплелись, и он рухнул на траву без сознания, раскинув руки.

Заголосили бабы, мужики кинулись поднимать бесчувственного Петра.

— Убил! Убил нечистым духом! Бабку Арину кличьте!

Бегун вырвал баллон у Левы из рук.

— Не надо никого звать, — крикнул он. — Лицо водой обмойте и на ветер положите — через час отойдет! — Он подхватил Рубля под руку и повел его к дому. — Ну что, победил, скотина? Все изговняешь, куда ни сунешься. Он же руку тебе хотел дать…

Тот волочил ноги, качаясь, запинаясь вслепую о корни.

— Папуасы… — бормотал он. — Я вас научу цивилизацию любить…

Ранним утром, когда Еремей собирался у крыльца на охоту, Бегун подошел к нему.

— Еремей, возьми меня с собой. Научи охоте. Стрелок из меня никакой — в армии стрелял, лет двадцать назад, да пацаном из рогатки, — так хоть капканы ставить, что ли, птиц ловить…

Еремей натягивал сапоги из толстой сохатины, густо смазанные дегтем. Исподлобья насмешливо глянул на него.

— Хватит мне бабьей работой заниматься, — настаивал Бегун. — Зима скоро — что мне зимой, кросны сновать?[3] И нахлебником не хочу. Мне мужицкое дело надо…

С весны до поздней осени Бегун прошел весь круг полевых работ — палил прошлогоднюю стерню и взрывал пашню, сеял и полол, сеноко-сил и метал стога, жал серпом полегшую рожь и молотил, копал картоху и рубил капусту — вникая в каждое новое дело и ничем не брезгуя. Собирал с бабами лещину и грибы, травы, голубику и клюкву, драл бересту на рукоделие и на деготь, по колено в болотной жиже рвал рогоз — высокие стебли с толстым бархатным наконечником, которые всю жизнь считал камышом, — его мясистый полуметровый корень сушили и мололи в хлеб. Оставался еще лен — таскать, стлать, мять, трепать на волокно, но это было уже вовсе бабье искусство как детей сиськой кормить…

Еремей тоскливо вздохнул — жалко было пропавшего дня, с таким помощником в лесу, как с ярмом на шее, — и нехотя махнул рукой. Он отдал Бегуну большую клеть, сплетенную из лозы, сам закинул на плечи крошни с провиантом, старую свою посадистую винтовку и взял рогатину — рябиновое ратовище с широким стальным пером и поперечиной. Перекрестился на храм, беззвучно проговорил губами то ли молитву, то ли охотницкий заговор и двинулся в лес. Он шагал в полную ногу, не оглядываясь, так что Бегуну приходилось поспешать, чтобы не отстать, не заблудиться. С ними шел Суслон,[4] самая крупная из озерских лаек, сопровождавшая Еремея из Рысьего. Его рыжий хвост серпом и густая опушка на задних лапах наподобие галифе мелькали далеко впереди.

Земля, укрытая плотным мхом, еще хранила тепло, а воздух уже остывал за ночь, и по утрам между деревьями повисала холодная белесая дымка. Осень здесь не слепила огненными красками, как в средней полосе — пожелтел редкий подлесок, да хвоя выгорела за лето, потускнела.

Суслон вдруг встал. Еремей предостерегающе поднял руку. Потом, не отрывая глаз от сплетения сосновых ветвей над тропой, снял одной рукой винтовку и опер ствол на поперечину.

Бегун, как ни приглядывался, не видел впереди ничего живого. Он осторожно, на цыпочках, переступил ближе к Еремею, чтобы по направлению ствола понять, куда он целится. Треснула под ногой сухая ветка, и громадный, как индюк, мошник — бородатый лесной петух ломанулся сквозь ветви, звучно хлеща крыльями. Еремей досадливо обернулся. Бегун только виновато развел руками.

Они двинулись дальше. Чуть погодя Еремей нагнулся и указал ему на пару следов, промятых во мху, и еще пару поодаль.

— Заяц?

Еремей прижал палец к губам, даже оглянулся испуганно.

— Нельзя по имени? — догадался Бегун. Он вспомнил, что озерские охотники никогда не называли зверье перед охотой по именам — лось, медведь, лиса, а сохатый, хозяин, красна. — Косой?

Еремей кивнул. Они прошли по следу; около молодых осинок с обглоданной по низу, размочаленной корой Еремей поставил клеть, бросил внутрь крупно нарезанную репу и поднял заслонку на прут-сторожок. Ловушка была незатейливая: заяц, зайдя в клеть, задевал сторожок, и заслонка, отворяемая только снаружи, падала.

Через полчаса, подстрелив по пути тетерку, — Бегун в этот раз стоял не дыша, — Еремей вышел к другой клети, поставленной накануне. В ней смирно сидел крупный русак, уставший уже, видно, биться о прутья ловушки. Он распластался по земле, прижав уши, надеясь, что его заячий бог пронесет людей мимо, но, увидав их в двух шагах, забился с новой силой, так что клеть ходуном заходила.

Еремей просунул внутрь руку, поймал его за уши и вытащил, прижимая зайца к земле, не давая ему вскинуть для обороны когтистые задние лапы. Достал нож и перерезал горло. Заяц истошно закричал, разевая рот с дрожащим розовым языком, засучил лапами, выдирая мох вместе с землей. Тошнотворно запахло кровью.

Бегун стоял, не в силах оторвать глаз от пульсирующей красной струи, брызжущей на землю, судорожно глотая подкатывающий к горлу комок. Он знал, что заяц тут почитается нечистым зверем, и кровь надо сливать до капли.

Еремей глянул на него и жестко усмехнулся. Поднял обвисшего тяжелого зайца, перекрутил его за шею веревкой и подвесил к поясу. Перекрестился, указал Бегуну, чтоб взял клеть, и пошел дальше. Бегун поплелся следом, поглядывая на свесившего мертвые лапы русака…

К полудню они впервые присели на опушке. Еремей достал репу, лук, копченое мясо, настрогал тем же ножом, которым резал зайца, и они — молчком, как и весь день с утра, принялись за еду.

— Послушай, Еремей, — начал, наконец, Бегун. — Я ведь неспроста с тобой пошел, а не с Лукой, не с Флегонтом…

Еремей равнодушно жевал, опустив голову.

— Все лето хотел с тобой поговорить, как мужик с мужиком, не знал, откуда подступиться… — неловко развел Бегун руками. — Вот ведь как Бог распорядился: чтоб я в Рысий прилетел ни днем раньше, ни днем позже, а чтоб на тебя попал. Чтоб за тобой пошел. Чтоб ты меня спас… И чтоб я Неждану увидал…

В лесу взахлеб лаял Суслон — видно, опять гнал соболя или белку; но пушное зверье еще не выкунело, и Еремей всякий раз отзывал собаку.

— Честно скажу, не знаю, что делать… Ты ее любишь, а для меня — может, последняя радость в жизни, последний свет в окошке. Я уже пытался про нее не думать, не смотреть на нее — не могу…

Еремей вскинул к нему окаменевшее, лицо со сведенными бровями, — он смотрел на Бегуна в упор и будто не видел, — и стал подниматься.

Бегун тоже встал перед ним.

— Давай вместе решать, как нам тут быть. Не может же это до бесконечности продолжаться…

Еремей не глядя подхватил с земли рогатину и поднял наперевес.

— Ты что… — Бегун отступил на шаг. — Не ожидал я от тебя…

Еремей грубо схватил его плечо и отшвырнул себе за спину. В ту же секунду раздался низкий, раскатистый, утробный рык, от которого у Бегуна сами собой подогнулись колени, и из густого кустарника с треском проломился на опушку медведь. Суслон висел на нем, осаживая назад. Медведь вертелся то в одну сторону, то в другую, отмахивался от него. Увидав людей, он припал на передние лапы, выгибая шею, задирая черную губу, обнажив клыки с тягучими нитями слюны и бугристые десны. Еремей отступал, держа рогатину перед самой его мордой. Медведь лапой попытался поймать рогатину, потом поднялся в рост и кинулся.

Еремей быстро глянул назад, чтобы удостовериться, что Бегун за спиной, — и опоздал: он с короткого замаха всадил перо медведю в грудь, но не успел упереть пяту в землю. Ратовище скользнуло по мху и подсекло его самого под ноги. Еремей упал, и медведь навалился на него, подмял своей тушей, ворочаясь с ревом, ломая человека. Напрасно бесстрашный Суслон лез ему под самые когти, пытаясь отвлечь на себя.

Бегун видел в упор холодные маленькие глаза с мошкой, налипшей на веках, — и оцепенел перед этой тупой, неодушевленной животной силой. Он не успел сообразить, что надо делать: бежать без оглядки, звать на помощь неизвестно кого;— пятясь, запнулся о лежащую на корнях берданку, схватил дрожащими руками, и вдруг, как случалось в минуту опасности в деревнях и ночной Москве, с похолодевшим сердцем заорал во всю глотку:

— Стоя-а-ать!!! — и выстрелил прямо в медвежью морду.

Дробь хлестнула медведю по глазам, он привстал, яростно рыча, и замотал башкой. Этого мгновения хватило — прежде чем медведь успел кинуться на Бегуна, Еремей выкрутился из-под него, подхватил рогатину, вогнал ему под лопатку и, падая на бок, всем весом придавил ратовище к земле. Медведь попытался еще подняться, каждым движением загоняя глубже перо, хрипло и все реже рыча, пока не замер на вдохе…

Бегун долю еще, напряженно пригнувшись, сторожил его. Потом облегченно распрямился — и разом обмяк, устал до того, что едва руку смог поднять утереть липкий пот.

Он обошел медвежью тушу. Еремей тужился встать, упираясь руками в землю. Хозяин подрал ему только спину, где клочья холстины торчали вперемешку с мясом, но, видно, сильно помял. Бегун закинул его руку себе вокруг шеи и поднял. Так они прошли сотню шагов. Суслон бежал рядом, иногда садился, зализывая отметины доставшихся и ему медвежьих когтей. Еремей все громче постанывал и, наконец, сполз на землю. Тогда Бегун с трудом поднял его на плечи и понес, неловко ступая под тяжестью.

— Вот же судьба… — задыхаясь, сказал он. — Так и будем друг друга таскать — то ты меня, то я тебя…

Когда он, взмокший до нитки, в налипшей на лицо хвое и паутине, дотащился до села, ото всех изб с воем кинулись бабы и девки, поднятые криком ребятишек, потом подоспели мужики, приняли у него бесчувственного Еремея и внесли в избу, уложили на лавки. Изба полна была народу, волокли корчаги с чистой водой, чтобы омыть рану. Неждана, белая, с отхлынувшей от лица кровью, стояла подле на коленях, держа в руках ладонь Еремея.

Привели под руки Арину, страшную старуху-знахарку, поднявшую весной Бегуна с Рублем. Она велела зажечь свечи и распарить принесенные ею травы и коренья, потом махнула сухой рукой, чтобы все вышли.

— На море на океяне, на острове Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь, — забормотала она, — на том камне Алатыре сидит красная девица, швея-мастерица, держит иглу булатную, вдевает нитку шелковую, зашивает раны кровавыя. Булат прочь отстань, а ты, руда, течь перестань…

Народ столпился у крыльца. Бегуна ни о чем не спрашивали: медвежьи отметины видели не раз — и сразу опознали. Бабы принесли и ему воды отмыться от чужой крови.

Бегун нашел глазами Неждану — она стояла поодаль от всех, глянула на него сквозь слезы и опустила голову.

Бегун и Лева парились в маленькой Еремеевой баньке. Пар был так густо настоян на травах, что поначалу и вдохнуть было невмочь.

— А-а-а! — истошно орал Лева, орудуя березовым веником, то исчезая в пару, то неясно проявляясь снова. — Ага-га-га-га!! Вот что я тут люблю — единственное, — так это баньку! Рубят фишку в этом деле, сволочи!

Бегун на прилавке растирался травой.

— О-осень! Золотая о-осень!.. — пел в животном восторге Рубль. — Скоро болота ста-анут!.. И возьмем мы Ярое Око! И пойдем к едрене ма-атери!..

— Нет, Лева, — сказал Бегун. — Даже если пойдем, то ничего не возьмем. С миром пойдем.

Рубль явил из густого пара удивленную физиономию. Недоверчиво присмотрелся к нему: не шутит ли?

— Ты что, Бегун?.. Ты серьезно?.. А для чего мы сюда перлись? На экскурсию? Ты же сам меня сюда потащил! Мы чуть не сдохли с тобой! Чего ради?.. Это ведь не у меня долги в Москве — у тебя! Доска лимон гринов стоит!

— Здесь у нее другая цена, Лева, — покачал головой Бегун. — Она деньгами не меряется.

— Это попова внучка тебя в веру обратила?

— Я и раньше верил…

— Вот только не надо этого фуфла! — заорал Рубль. — Ненавижу вот эту брехню! Ненавижу, когда на «мерседесах» баб своих, бывших валютных блядей крестить возят! Когда президент со всей своей сворой в храме стоит, ручку патриарху целует — тошнит меня! Когда про веру врут — тошнит меня, тошнит! Э-э, — Рубль сунул два пальца в рот. — Я тоже крещеный! Я тоже верю! Верю, Господи! — перекрестился он. — Только не в дедушку на облаке! Верю, что есть высшая сила, мировой разум, который не даст нам сдохнуть от радиации, от СПИДа, от придурков политиков! Верю! Только Бог у нас разный! Я напрямую верю — туда! — указал он в низкий потолок, увешанный гроздьями крупных капель. — Без досок и продажных попов! Я три курса МИФИ закончил, пока с досками не закрутился, — не знал? Думал, Лева Рублем родился? «Теория расщепляющихся материалов»! Я знаю, из чего этот мир состоит, каждый вот этот листочек — и как все это в пыль может разлететься! Что же, у меня с этими папуасами один Бог?

Бегун плеснул воды на каменку. С трескучим шипением рванулись клубы густого пара, заволокли баню.

— Сваришь! — Рубль упал на пол.

— Бог один у всех, — сказал Бегун.

— Ага. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Больше сказать-то нечего… Слушай, ну не мне же тебе объяснять. Мы ведь доски не крали, мы их спасали! — решил подойти с другой стороны Рубль, — Погнили бы все, к чертовой матери, на чердаках и в сараях. А так люди на них смотрят. Пусть не здесь, пусть в Америке, хоть в Занзибаре — главное, есть они! Ты же художник, едрена корень, ты же больше меня понимаешь. Такая красота в болотах пропадает! Неужели ты не хочешь, чтобы ее люди увидели?

— Не в доске красота, — сказал Бегун. — Ты лица у них видел, когда они молятся? Вот где красота.

— Мой Спас! — исчерпав все аргументы, заорал Рубль. — Не отдам! Я за него муки принял!

— Еще примешь, — захохотал Бегун и, пригнувшись к полу, снова плеснул воды.

Рубль с воплем, лбом выбив дверь в густом тумане, вылетел из баньки и заплясал на заиндевелой траве, источая пар от красной обваренной кожи.

Еще не ударили морозы, октябрь понемногу выхолаживал землю, сковал ручьи и болота, ноябрь покрыл их снегом; изо рта валил пар, но воздух еще не жег щеки, а холодил, напоминая, что дело к зиме.

Когда стемнело, Бегун оделся и вышел из дому. Как обычно, он не пошел напрямки, по пробитым в снегу тропам, а воровато обогнул село кругом, по лесу, глубоко проваливаясь в сугроб. Собаки не приучены тут были сторожить от людей, встречали молча.

В поповском доме тускло светилась лучина за промасленным холстом в окне. Бегун встал за овином, осторожно поглядывая из-за угла, в который уже раз радостно удивляясь тому, что вот через двадцать с лишком лет угораздило снова торчать под окнами и томительно ждать свидания, считать минуты и гадать: выйдет ли она или погаснут окна, и опять придется ему, уставшему от ожидания до дрожи в руках — будто камни таскал, — плестись обратно.

Стукнула дверь, с крыльца сошел Еремей и зашагал через село к себе. Чуть погодя раздался скрип снега под ногами — Неждана в наскоро повязанном платке, в заячьем полушубке бежала к овину. Свернула за угол, налетела в темноте прямо на него, вздрогнула и даже вскрикнула тихо. Бегун схватил ее, прижал к себе, стал торопливо целовать холодные щеки, волосы над упавшим на плечи платком.

Неждана оттолкнула его и отступила на шаг, глядя испуганными круглыми глазами.

— Что ты?.. Грех-то какой!.. Никогда так не делай, а то не приду больше!

— Не буду, не буду…

— Господи… — она прижала ладони к пылающим щекам, укоризненно качая головой. — Батюшка угадает, спросит, а я соврать-то не смогу!

— Еремей приходил?

— Да… Жалко мне его. И стыдно… Сидит, молчит и глаза прячет. И я посмотреть не решаюсь. Так и сидим… Угадал, наверное, — следы-то нетрудно прочесть, — указала она на глубокие следы Бегуна. — А не дай Бог, Петр узнает — убьет или тебя, или меня…

— Ты моя Неждана… — Бегун осторожно, чтобы не испугать снова, провел рукой по ее тяжелым шелковым волосам. — Я думал — жизнь кончилась, что было, то было, а больше ждать нечего. А Бог такую нежданную радость дал…

— Не будет нам радости, — Неждана была расстроена сегодня, в голосе дрожали слезы. — Я давеча гадала на зеркалах: два зеркала напротив поставила, две свечи зажгла, а не увидала — ни тебя, ни Еремея, ни другого… Видно, в чернички[5] мне идти написано…

— Да в ваших зеркалах и себя-то трудно увидеть, — засмеялся Бегун.

— А батюшка нынче опять Еремею про свадьбу говорил, — не слушая, продолжала она. — Сватов велел на той неделе слать… Не знаю я, что мне делать… — она всхлипнула. — Лучше б не приходил ты к нам, лучше б я тебя не встречала…

— Послушай, Неждана, — сказал Бегун. — Помнишь, ты говорила, как двое перед церковью, при всем народе, взялись за руки и батюшке в ноги упали? Завтра Пятница,[6] давай и мы с тобой, как народ соберется…

— Нет!.. Нет, что ты! — она испуганно замотала головой.

— Зачем мучить друг друга! Лучше сразу все решить.

— Нет! Нет! Нет! Он нас не благословит! — Неждана даже отступила к дому.

— Это честно будет, и перед людьми, и перед Богом. Чем вот так прятаться, как два вора! Ты же сама говоришь — Еремей угадал, а значит, скоро все узнают… Не благословит — пойдешь замуж за Еремея, а я тебе на глаза попадаться не буду…

— Не решусь я, при всех…

— Я сам к тебе завтра подойду, — настаивал Бегун.

— Вышел кто-то, — обернулась Неждана к дому. — Идти мне надо…

Бегун удержал ее за руку.

— Сговорились? Как все перед церковью соберутся…

— Петр! — ахнула Неждана. — Пусти, увидит! — она отчаянно рванулась.

— Сговорились? Не испугаешься в последнюю минуту?

— Хорошо, будь что будет… — тихо сказала Неждана. Бегун отпустил ее, и она, наконец, побежала к дому.

— Где тебя носит на ночь глядя? — грубо спросил Петр.

— В овин ходила, сена ягнятам дала…

Петр прошел дальше, встал в шаге от Бегуна, притаившегося за углом, подозрительно огляделся и пошел обратно.

Вернувшись домой, Бегун запалил лучину и сел, глядя на пляшущий огонек, улыбаясь. Услышал вдруг, что руки пахнут Нежданой — терпким настоем из березовых почек, которым озерские девки мыли волосы, — и прижал ладони к лицу. Потом перенес лучину на лавку в угол, чтобы осветить икону, и встал на колени.

— Господи, — сказал он. — Вот он я, грешный. Ты знаешь, я суетно жил, все бежал куда-то, чего-то искал и не понимал, что ищу тебя, Господи. И вот я снова такой, каким ты меня явил на этот свет: с чистой душой, беспомощный и весь в твоей власти. Господи, я никогда и ни о чем тебя не просил, сейчас в первый раз прошу: помоги, Господи, яви завтра свою милость…

Распахнулась дверь, ударил холодный сквозняк и загасил лучину. В сараюшку ввалился Рубль, промерзший, с заиндевелой бородой.

— Хватит лучину жечь — двадцатый век на дворе! — заорал он. — И сказал Лева: да будет свет. И стал свет! — он включил мощный фонарь. Жесткий электрический луч прорезал таинственную полутьму, осветил клочья мха, торчащего меж неровно тесанных бревен, потрескавшиеся тусклые краски на иконе.

Бегун поднялся и сел за стол, по-прежнему покойно улыбаясь в пространство. Рубль озадаченно глянул на него, вытащил сигарету, шикарно прикурил и пустил кольцо дыма ему в лицо. Бегун не реагировал.

Лева протянул ему пачку, Бегун взял сигарету и тоже закурил. Рубль терпеливо ждал. Бегун несколько раз затянулся — и вдруг выхватил сигарету изо рта, изумленно глянул на нее и на сияющего Левку:

— Откуда?

— Ну наконец-то! — поклонился Рубль. — Проснулся, слава Богу! С добрым утром вас!

— «Буран» нашел? Как?

— Как?.. — усмехнулся Лева. — Я неделю уже с утра до вечера по лесу бегаю, пока ты тут мечтаешь!.. Я еще тогда, весной, подумал: не может быть, чтоб далеко было, — взахлеб стал объяснять он. — Еремей, конечно, здоровый мужик, но сколько он нас двоих на себе переть мог? Ну, я к старикам издалека подошел: бывают ли, мол, в этих краях природные катаклизмы? А они говорят — был вихрь лет десять назад, думали уже, Страшный суд начался, но он стороной прошел, много леса повалил. И показали, в какой стороне. Как болота стали, я двинул — всего-то пять часов идти. Не промахнешься — бурелом полосой лежит, как ни петляй, все равно к нему выйдешь. Я вдоль пошел, смотрю: стоит! Стоит, родимый! — радостно засмеялся Лева. — Только поржавел чуток. Но у Потехина в прицепе и масло, и инструменты. Аккумулятор сел, так я снегу натопил — долил. Молился полчаса, боялся ключ повернуть, молился первый раз в жизни, чтоб завелось! Свечи на костерке прокалил, ввернул горячие — завелся! Завелся!! И зарубки твои на месте! — он изо всех сил лупил безучастного Бегуна кулаком по плечу. — Все! Конец! Отмучились! — он вскочил и пнул столец, запустил в угол светильник с лучиной и заметался по дому, опрокидывая и круша все, что можно было свалить на пол. — Спасибо этому дому! Конец, Бегун, свобода!! Вставай!! По моей лыжне и ночью дойдем! Они к утру только очухаются — а мы уже далеко!

— Я не пойду, — сказал Бегун.

Лева замер на полудвижении, замахнувшись ногой, как в стоп-кадре.

— Ты что… свихнулся совсем?! Я же за тобой вернулся! Я сразу мог рвануть, уже на полпути был бы, а я пять часов обратно пилил!.. Ты в самолете уже все забудешь, как кошмарный сон. Это сон! — широко развел он руками. — Нет никакого Белого Озера, ни на одной карте нет!

— Есть, — покачал головой Бегун. — Даже если это сон — не хочу просыпаться.

— Неужели из-за девки этой?.. — растерянно спросил Рубль. — Ну так забирай ее! А не пойдет — свяжем, понесем. И делай с ней в Москве что хочешь, она тебе среди нормальных людей через три дня опротивеет, это здесь у тебя… голова закружилась от свежего воздуха… Не обманывай себя! Ты же цивилизованный человек, ты понимаешь, что это чистый случай, что их до сих пор не обнаружили. Завтра или через год занесет сюда шальной самолет — геологов, пожарников — и все! Налетят журналисты, ученые — и не будет твоего Белоозера…

Это Бегун понимал, но старался не думать об этом. Большой мир время от времени напоминал о себе. В ясную погоду к северу видны были летящие на огромной высоте по транссибирскому коридору лайнеры. А однажды, собирая морошку, Бегун наткнулся в болоте на пустой подвесной бак, сброшенный истребителем.

— Нет, я тебя здесь не оставлю! — Лева обхватил его, пытаясь поднять. — Вставай, говорю!

Бегун засмеялся и обнял его, похлопал по спине.

— Спасибо, Лева… И не говори ничего больше, ладно? Ты все равно не поймешь. Мне хорошо здесь. Мне только Павла не хватает. Но я заберу его, когда смогу… А ты иди. И не торопись, а то заблудишься. Никто за тобой гнаться не будет… У меня только одна просьба — обещаешь? Не рассказывай никому. Забудь. Как сон… Ну, прощай…

Бегун проводил его до двери. Лева перешагнул порог, оглянулся последний раз и — будто провалился — исчез в ночной тьме…

Спозаранку, в тающих утренних сумерках озерчане собрались, как обычно в праздник, подле храма — бабы и девки в белых платках и телогреях, мужики в свежих рубахах под распахнутым воротом зипуна и кушаках. Выходили из домов семьями, чинно раскланивались.

Неждана стояла чуть поодаль от своих. Увидав Бегуна, она вспыхнула вся ярким румянцем, качнулась было, чтобы шагнуть навстречу, и не смогла двинуться с места, смотрела в глаза ему отчаянно и беспомощно.

Бегун медленно прошел сквозь толпу озерчан, машинально, не глядя кивая в ответ на поклоны, взял ее руку и двинулся к церкви. Ахнули кругом бабы, говор затих, озерчане расступились перед ними, оглядываясь на растерянного Петра и потупившего глаза Еремея. Бегун чувствовал, как дрожит у него в руке ладонь Нежданы.

Когда они приблизились, дверь церкви распахнулась и навстречу им шагнул отец Никодим — темный лицом, со всклокоченными седыми волосами. Неждана вздрогнула всем телом и попятилась. Отец Никодим глянул на них безумными невидящими глазами, ступил еще шаг и рухнул навзничь.

Озерчане, очнувшись, все разом кинулись подымать его со снега. Бегун выпустил руку Нежданы и бросился в церковь. Святые лики скорбно смотрели на него, замершего на пороге.

Посреди иконостаса, там, где висело Ярое Око, зловеще зиял черный, бездонный провал.

Никто не обвинял Бегуна, никто его ни о чем не спросил, никто даже не глянул в его сторону, все стояли в скорбном оцепенении. Даже младенцы на руках матерей притихли. Потом мужчины собрались в круг со стариками, коротко посовещались. Еремей, Лука и Петр встали на лыжи и двинулись по свежему следу.

Бегун, наконец, очнулся. Он кинулся в избу, схватил свои гольцы. Последний раз оглянулся на молчащих озерчан, на белую, как полотно, Неждану и пошел за охотниками.

Те ходко, размашисто шагали гуськом. Бегун поначалу нагнал их, окликнул, но никто из троих не обернулся. Он какое-то время тянулся следом, затем стал отставать и вскоре совсем потерял их из виду, только слышал иногда звонкие голоса увязавшихся за хозяевами лаек. Не было нужды бежать очертя голову, надо экономить силы перед долгим переходом до Рысьего. Охотники спешили, рассчитывая настичь вора еще засветло, они не знали, что Лева нашел снегоход и сейчас, наверное, уже газует к поселку…

Как и ожидал Бегун, он увидел всех троих за буреломом, там, где кончался лыжный след и начиналась широкая гусеничная колея. Когда он подошел, переводя дух, Еремей махнул в сторону поселка и вопросительно кивнул.

— Завтра к вечеру доберется, — ответил Бегун.

Еремей вильнул ладонью в воздухе.

— Не заблудится, — покачал головой Бегун. — Я оставлял зарубки, — он указал на сосновый ствол с вырубленной корой. — Он может выбраться из Рысьего только на самолете. Самолет летает два раза в неделю. Если повезет, мы еще застанем его там. Если нет — я полечу за ним. Я знаю, где его искать, я верну Спаса, только доведи меня до Рысьего!

Охотники встали в кружок, голова к голове, отгородившись от него спинами, и долго шептались о чем-то. Бегун стоял в стороне, дожидаясь решения. Наконец, они повернулись.

— Ты пойдешь с ним, — сказал Петр. — Вы будете вместе и не разойдетесь ни на шаг, никогда и нигде…

Помолившись перед дальней дорогой, Еремей первым двинулся по гусеничной колее. Лука и Петр долго смотрели им вслед, крестили в спину, потом повернули обратно к Белоозеру…

Еремей шел в полную силу, не жалея его. Только когда Бегун совсем отставал, он сбавлял ход, пережидал, нетерпеливо глядя через плечо. Суслон, как обычно, бежал далеко впереди. Время от времени он цеплялся за белку или птицу, долго лаял, удивляясь, почему хозяин не спешит на зов.

Уже в кромешной тьме Еремей свернул с колеи к старой сосне, достал из глубокого дупла, закрытого от любопытного зверья чугунным котелком, солонину, сухари, скрученную в свиток бересту для костра и медвежью шкуру.

Они выкопали лыжами яму в сугробе и легли, завернувшись в шкуру, осыпав края ямы, чтобы укрыться снегом. Суслон улегся рядом. Еще затемно, задолго до рассвета, они поднялись и двинулись дальше.

Бегун потерял счет времени, он волочил налившиеся свинцовой тяжестью, стопудовые лыжи, иногда отключался — наверное, засыпал на ходу, — а когда, очнувшись, снова открывал глаза, видел вокруг все тот же безмолвный снежный пейзаж, а прямо перед собой спину неутомимого Еремея с винтовкой на плече, так что непонятно было, спал ли он час, сутки или только на мгновение прикрыл глаза.

Отключившись в очередной раз, Бегун налетел на вставшего Еремея. Поперек колеи стояли сани от «Бурана», кругом валялись пустые канистры. Видимо, слив в бак последний бензин, Рубль освободил снегоход от тяжелого прицепа.

Задыхаясь от усталости, Бегун разевал рот, как выброшенная на берег рыба, и застудил горло ледяным воздухом. На третий день он стал покашливать, захрипел на вдохе, промок от горячего липкого пота, но молчал и, как робот, шагал за Еремеем. Встав на ночевку, Еремей напоил его каким-то отваром из трав, припасенных в каждом дупле-тайнике, раздел и растер жгучей мазью. Наутро Бегун поднялся, ослабший, но здоровый, и двинулся в путь…

Они вышли к Рысьему в сумерках. Под окнами гостиницы стояли три «Бурана» и среди них — знакомый потехинский без прицепа.

За столом, уставленным водкой, сидели хозяйка Елизавета, какой-то охотник с соловыми глазами, уже набравший свою дозу, и сам Потехин.

— А вот и он! — радостно захохотал Потехин, увидав Бегуна. — А меня с зимовья вызвали — говорят, «Буран» твой приехал! А я уже другой купил! На хрена мне два? У меня жопа, конечно, здоровая, но все-таки одна! Ну, здорово! — он облапил его, гулко хлопнул по спине. — А мы вас было похоронили. Неделю искали. Петрович все кругом облетал, но снег пошел — думали, замело вас. Садись, обмоем твое воскрешение! За это пить надо, не просыхая — считай, заново родился…

Елизавета, глядя на Бегуна круглыми глазами, как и вправду на пришельца с того света, подала новые стаканы.

— Нашел-таки свое Белоозеро? Левка тут три дня пил, опомниться не мог, рассказывал… А, Еремей! — махнул он тихо вошедшему охотнику. — Так ты, значит, у нас в Белом Озере живешь? Кругом костра хороводишь? Десять лет знаемся — хоть в гости бы позвал, девок ваших пощупать…

Бегун быстро глянул на мрачного Еремея.

— Какое Белоозеро? — удивился он.

— Как? — опешил Потехин. — Деревня целая, все как ты и рассказывал тогда.

— Это Левка наплел, что ли? — засмеялся Бегун. — Это он к докладу в институте готовится. Деньги-то казенные просадили, отчитываться надо. Неплохо придумал!.. — он толкнул под столом Еремея, тот тоже изобразил подобие улыбки. — Болота, понимаешь, раскисли, вот и пришлось лето у Еремея пересидеть, пока опять станут… Ну, Левка! — покачал он головой. — А где он, кстати?

— Тут утром «скорая помощь» прилетала. Парня нашего рысь подрала. Вот он его приволок, — кивнул Потехин на засыпающего охотника. — Места живого нет… Улетел с ними в Букачачу.

— Ты не знаешь, оттуда рейсы в Москву есть?

— По четвергам вроде пролетом из Хабаровска… Что там у нас сегодня? — глянул Потехин на стенной календарь с бронзовотелыми японками, — Среда. Вот завтра и будет.

— А Петрович когда обещался?

— Тоже завтра. Сам жду — патроны привезет… Ох, и рад же я тебя видеть! — снова обнял он Бегуна…

Укладываясь в кровать под раскаты громового потехинского храпа, Бегун вдруг озадаченно глянул на Еремея.

— Погоди… А деньги? У нас же денег нет, даже до этой чертовой Букачачи. А если в Москву лететь?

Еремей спокойно кивнул и вышел. Он вернулся через час с тяжелым мерзлым мешком, припрятанным, очевидно, неподалеку в дупле, и вывалил на кровать гору денег: банковские пачки и просто перехваченные резинкой купюры.

— Откуда? — присвистнул Бегун. — Это что, остатки скопились? Да мы с тобой богачи!.. А царских нет? — засмеялся он, обнаружив дореформенные деньги. — Можешь выбросить, они уже лет тридцать не в ходу…

Теперь он понял, почему Еремей так снисходительно смотрел на грабителя-приемщика: и этих малых денег хватало с избытком, приходилось прятать остатки, чтобы не забивать торбу бесполезными бумажками.

«Кукурузник», задрав нос, замер на лыжах у берега. Пригибаясь под воздушными струями, бьющими в лицо ледяной крупой, Бегун втолковывал Еремею:

— Ну зачем тебе лететь? Жди меня здесь! Ты же не знаешь там ничего!

Еремей указал на него и на себя, поднял два пальца и плотно сжал: «будем вместе и не разойдемся ни на шаг». И без слов понятно было, что даже если придется спуститься в ад, он пойдет следом.

— Ладно, поехали! — махнул Бегун. — Воздушной болезнью не страдаешь?

Петрович открыл дверь и передал Потехину ящик с патронами.

— Воскрес? — крикнул он Бегуну. — Сейчас вознесешься!..

Когда самолет, разбежавшись по льду, поднялся, Еремей изо всех сил вцепился в скамейку, с детским изумлением глядя на верхушки заснеженных сосен и стремительно уходящие вниз избы, на крошечную человеческую фигурку, машущую вслед…

На подлете к городу Петрович связался с аэропортом и показал Бегуну большой палец.

— Успели! — крикнул он. — Я попросил, чтоб вылет задержали. Вон стоит московский, — указал он вниз, на замерший у аэропорта лайнер. — С тебя причитается!

— За мной не станет! — Бегун хлопнул его по плечу. — Спасибо, Петрович! Жди обратным рейсом, с гостинцами!..

«Кукурузник» подрулил на лыжах к самому аэропорту. «Сто пятьдесят четвертый» с ураганным свистом продувал двигатели на рулевой дорожке. Еремей перекрестился, с ужасом глядя на чудовищную железную птицу.

— Вон он! — крикнул Бегун. Рубль с последними пассажирами неторопливо поднялся по трапу и исчез в самолете. — Бежим!

Он, не считая, просунул деньги в окошечко кассы:

— Два до Москвы!

— Паспорта давайте, — протянула руку кассирша.

Бегун опешил. За полгода он успел забыть, что на свете существуют такие необходимые вещи, как паспорт.

— Понимаете, девушка, — доверительно наклонился он к окошечку. — У нас нет паспортов. Но нам очень нужно улететь этим рейсом…

— Потеряли, что ли?

— Нет. Я костер им разводил, — честно признался Бегун. — А у него, — кивнул он на Еремея, — отроду не было.

— Что вы мне голову морочите! — кассирша бросила обратно деньги.

На счастье, в аэропорт вошел Петрович со вторым пилотом.

— Выручай, Петрович! — кинулся к нему Бегун, — Паспортов нет…

— Сделай, Люда, — кивнул тот кассирше. — Человек только из мертвых воскрес, не успел еще паспортом обзавестись.

— Ох, Петрович, подведешь ты меня под тюрьму… — покачала головой та, но все же выписала билеты.

У контроля их ждала стюардесса.

— Вы из Рысьего? Ну, наконец! Пойдемте, — она первой двинулась к выходу.

Но едва Еремей шагнул под арку металлоискателя, раздался пронзительный звонок. Он замер, испуганно вжав голову в плечи.

— Что у вас в карманах? — спросил милиционер. — Металл есть? Деньги? Нож? Часы?

Еремей провел руками по пустым карманам.

— Это крест! — догадался Бегун. — У него крест на груди!

— Снимите крест и пройдите снова, — велел милиционер. Но Еремей двумя руками вцепился в крест под рубахой.

— Сними! — умолял Бегун. — Пройдешь два шага, вот сюда — получишь обратно!.. Верующий человек, понимаете, — в отчаянии обратился он к милиционеру. — Не может он снять крест!

Милиционер категорически покачал головой:

— Без паспорта, да еще звенит! Может, он гранатами обвешан!

— Ну, знаете! — потеряла терпение стюардесса. — Вы тут разбирайтесь, а мы отправляемся. И так на двадцать минут задержали!

Бегун уныло смотрел, как самолет, оставляя дымный форсажный след, круто уходит в небо.

— Через пять часов Спас будет в Москве, — сказал он Еремею. — А мы, по твоей милости, будем неделю на поезде трястись…

Он взял билеты в спальный вагон — деньги позволяли, а главное, надо было оградить Еремея от любопытства попутчиков. В привокзальном магазине купил городскую одежду себе и Еремею и продукты в дорогу.

В купе он переоделся и разложил перед охотником джинсы, свитер и куртку-пуховик.

— Надевай.

Еремей брезгливо глянул на яркие шмотки и покачал головой.

— Ты что, в шкурах по Москве гулять собираешься? За тобой люди будут толпами ходить и пальцем показывать! Тебя первый же милиционер заберет, потом месяц будут выяснять, кто ты и откуда и почему у тебя паспорта нет, и не увидишь ты больше Спаса! Надо быть незаметным, понимаешь? Чем меньше на нас будут обращать внимания — тем лучше.

Еремей поколебался и нехотя стал переодеваться. Под исподней рубахой ниже креста Бегун увидел тяжелый кожаный кошель.

— А это что?

Еремей достал кошель и высыпал на ладонь патроны.

— Да-а… — протянул Бегун. — Хорошо хоть не обыскали в аэропорту… Красавец хоть куда! — оценил он джинсового Еремея, застегнул ему «молнии» и липучки и подтолкнул к зеркалу. — И прическа модная — русский стиль!

Поезд тронулся и застучал колесами по стрелкам.

— Теперь слушай… — Бегун усадил Еремея напротив. — Я уважаю твой обет, но мы с тобой попали в сложную ситуацию. Мне нужно, чтобы ты говорил. Хотя бы иногда. Когда мы вернемся в Белоозеро, ты снова будешь молчать, но сейчас мне нужно слышать твой голос. Я не собираюсь с тобой лясы точить, мне нужно, чтобы ты мог спросить что-то или ответить, понимаешь?

Еремей молча смотрел на него.

— Мы едем в Москву, ты не представляешь, что такое Москва! — повысил голос Бегун. — Ты многого не понимаешь, а я не пойму, чего ты не понимаешь! Если ты хочешь, чтобы мы нашли Спаса и вернулись, ты должен говорить!.. Если бы ты спросил отца Никодима, он сказал бы тебе то же самое!.. Ну, скажи, что ты меня понял!.. Ну! Спроси меня что-нибудь!!

— Ты теперь без умолку будешь так орать? — спокойно спросил Еремей.

Все пять дней пути с утра до ночи Еремей молча сидел у окна, глядя на неведомый мир. Смотрел без любопытства, спокойно, исподлобья, как лазутчик в стане врага. Если бы на его месте оказались Лука или Петр, ни разу в жизни не покидавшие Белоозера, все было бы сложнее. Еремей же видел в Рысьем самолет и снегоходы, электрический свет и радио, и множество других неизвестных озерчанам вещей. Поражали его только масштабы — Чита и другие большие города, многоэтажные дома, бескрайняя гладь Байкала, а особенно людские толпы, скопление случайных людей в одном месте. Он не сразу осознал, что в их поезде, в этих избах на грохочущих железных колесах живет в десять раз больше народу, чем во всем Белоозере, и все эти люди случайно оказались вместе и вовсе не знают друг друга.

Бегун тоже смотрел на мир за окном и невольно видел его глазами Еремея. Он так же, как и Еремей, забеспокоился, увидав Красноярск, накрытый ядовитой мглой, и сотни труб, исторгающих бурый дым; так же тоскливо проводил взглядом бесконечное кладбище кораблей на берегу Оби, сквозящее ржавыми скелетами; пережил смертный ужас, когда проезжали нефтяные края за Волгой и до горизонта раскинулась мертвая степь, оплетенная щупальцами нефтепроводов, и тысячи качалок размеренно задвигали стальными локтями вверх и вниз, без устали высасывая сок из земли; так же истово перекрестился за Сызранью, учуяв просочившийся в вагон сатанинский серный запах от перегонных заводов…

Но в отличие от Еремея Бегун понимал, что самое страшное еще впереди — Москва.

Поезд подошел к Казанскому вокзалу рано утром. Он долго тащился по лабиринту подъездных путей мимо закопченных пакгаузов, товарных станций с колченогими козловыми кранами. Здесь еще не было снега — неуютное, безнадежное предзимье. Редкие деревья тянули голые, будто обгорелые ветви к низкому небу. Серая вязкая дымка висела над городом, обволакивая шпиль высотки у трех вокзалов.

Бегун и Еремей стояли в тесном тамбуре за спиной мрачной проводницы в черном форменном пальто. Бегун сочувственно глянул на охотника — тот молился, прикрыв глаза, прося Господа дать силы в грядущих испытаниях. Вонючий тряский вагон хоть как-то связывал его с Белоозером, теперь ему предстояло сойти прямо в царство Антихриста.

Испытания начались с первого шага. Был час пик, тысячи злых, не-выспавшихся серых людей перли с пригородных электричек плечом к плечу, навстречу с матом ломились носильщики с грохочущими тележками, кто-то лез поперек, волоча отставший чемодан, тысячи ног шаркали по асфальту, над головами гремела в динамиках неразборчивая скороговорка, с площади ревели клаксоны машин.

— Держись крепче! — крикнул Бегун.

Толпа вынесла их на площадь. Здесь опаздывающий на поезд мужик с безумными глазами вклинился между ними и разорвал их руки. Еремея закружило в людском водовороте и выбросило на дорогу. Отъезжающее такси рявкнуло на него в упор. Вместо того чтобы отступить обратно на тротуар, Еремей кинулся дальше, чудом выскочил из-под колес другой машины. Мгновенно образовалась пробка, Еремей в ужасе метался между раскаленных рычащих капотов, потом воздел руки к небу и, крича неслышимую в визге тормозов и реве сигналов молитву, упал на колени на дрожащий асфальт. От светофора пробивался к нему постовой. Бегун, расталкивая людей, лавируя между машин, успел раньше, схватил его за руку и потянул к метро.

Воздух, насыщенный выхлопами, осязаемо струился, перетекал над площадью, колыхал очертания зданий, как миражи. Еремей задыхался. Они спустились под землю. Перед эскалатором, глядя в уходящий вниз бесконечный тоннель, он обреченно спросил:

— Я должен сойти туда?

— Только не стой — затопчут! — Бегун втащил его на зыбкие ребристые ступени.

С грохотом вылетел из черного провала поезд. Бегун вдавил Еремея в переполненный вагон и втиснулся следом, выдохнув, прогнувшись, чтобы дверь закрылась сзади.

Замелькали огни в кромешной тьме за окнами. Еремей осторожно оглядывался по сторонам. Мертвые люди окружали его. Они безжизненно колыхались в такт движению, глядя в пространство пустыми плоскими глазами, с расслабленными, ничего не выражающими лицами. Парень и девка застыли, обнявшись, они смотрели друг на друга в упор, но не видели друг друга. Мать сидела с полуоткрытым ртом, как уснувшая рыба, окаменевший младенец у нее на коленях таращил немигающие глаза, выронив пустышку…

Во дворе те же мужики сидели за столом и забивали козла с той же, кажется, костяшки, которой замахнулись полгода назад. «Единичка» так же стояла у подъезда, за лето она покрылась толстым слоем пыли и копоти и превратилась в доску объявлений: «Лялька! Мы ушли в кино!», «Матюха — козел!», «Ельцину — нет!», «Цой жив!». Шины спустили, колеса стояли на ободах и казалось, что машина вросла в асфальт.

Комната была опечатана.

— Быстро у нас из жизни вычеркивают! — Бегун разорвал бумажку с печатью, нашарил на притолоке ключ и открыл дверь.

На полу лежали подсунутые под дверь два тетрадных листа с крупными детскими буквами:

«Папа! Мама говорит, что ты умер, но я знаю, что ты скоро вернешься. Приезжай скорее и забери меня у них! Павел». Адрес. Телефон. «Я жду тебя и всегда первый поднимаю трубку».

«Папа! Где же-ты! Они увозят меня 20 ноября! Если ты не успеешь, приезжай за мной в Америку». Адрес по-английски: Лос-Анджелес, штат Калифорния…

Бегун глянул на электронные часы-календарь на столе: 19. 11. 9 ч. 30 мин. Достал из стола ключи от машины, документы.

— Жди меня здесь, — велел он Еремею. — Никуда не выходи, никому не открывай…

— Я пойду с тобой, — спокойно ответил Еремей.

— Только тебя мне там не хватало! — досадливо сказал Бегун, он с ходу включился в бешеный ритм московской жизни, его раздражала обстоятельная медлительность Еремея, как тому докучала суета Бегуна в лесу. — Не надо, чтобы тебя видели, понимаешь? Я вернусь через два часа!

Еремей решительно помотал головой. Понятно было, что спорить бесполезно, он не отпустит Бегуна ни на шаг.

— Черт с тобой, — сдался Бегун. — Только учти: ни одного движения без моей команды. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, как бы ни врал — молчи! Здесь я охотник…

У Левы была гульба в разгаре, пьяный галдеж, визжали девки. Бегун звонил минут пять, пока его, наконец, услышали. За дверью раздались нетвердые шаги, Лева, с бритой физиономией, в прихваченной в Белом Озере бисерной коруне набекрень, распахнул дверь. Не успел Бегун сказать ни слова, как он с радостным воплем кинулся обниматься, мусолить его мокрыми губами:

— Бегун!! Вырвался! Ну, с возвращеньицем! А я уж и правда решил, что ты спятил, с концами увяз. Экспедицию хотел собирать, тебя спасать! А я неделю пью, все поверить не могу, что вернулся. На унитаз сажусь — от счастья плачу! — Рубль действительно смахнул пьяную слезу. — Еремей! — захохотал он, увидав охотника. — И ты деру дал! Ну, молодец! Поживешь как нормальный человек! — он облапил и Еремея, дыша горячим перегаром. Тот стоял неподвижно, играя желваками, готовый, кажется, задушить Рубля на месте. Лева, к счастью, был слишком пьян и счастлив, чтобы заподозрить неладное. — А я рассказываю — не верят! Ни одна сволочь не верит! Смеются! Пойдем, — потащил он их в комнату, — подтвердите, что Рубль не врет!

— Погоди, — остановил его Бегун, — Где Спас?

— Вот это правильно, — поднял палец Лева. — Вот теперь я тебя узнаю! Сначала — дело… — Покачиваясь, он провел их на кухню, вытащил из морозильника окаменевшую курицу и достал из потрошеного брюха пакет с деньгами. — Ну, ты Царевича знаешь, не мне тебе рассказывать. Доску увидел — чуть с копыт не упал. А как до бабок дело дошло — началась тряхомудия. Полдня торговались. Доска миллион гринов тянет, а он едва полтинник отслюнил. Но и таких бабок больше ни у кого не возьмешь. Ты, может, лучше бы сдал, но кто же знал, что ты так быстро появишься. Это твоя доля. Долги твои Царевич списал, и вот еще десять штук осталось. Посчитай — ни грина твоего не потратил, лежали, тебя дожидались…

Бегун вытащил из пакета пачку смерзшихся долларов. Глянул на молчащего Еремея.

— Что, продешевил? — виновато спросил Лева.

— Все нормально, — кивнул Бегун. Помолчал, быстро соображая, что делать дальше. Случилось худшее из того, что могло случиться. Он не представлял, как вырвать икону из рук Царевича — с его оловянными солдатиками и квартирой, больше похожей на банковский сейф. — Слушай, Рубль, у тебя на оружейников концы есть? Пушку можешь достать? С глушителем.

— Зачем тебе?

— Надо. Только быстро. И чтобы не старье, не с Крымской войны, понял? Патронов — штук двадцать.

— Знаешь, сколько потянет? — Рубль присвистнул и начертил в воздухе несколько нулей.

Бегун на глаз отделил от пачки четверть и бросил на стол.

— Хватит? Что останется — тебе, комиссионные. Вечером заеду, возьму… — он двинулся было к двери, остановился и взял Рубля за плечо. — И вот что, Лева… Ты нас не видел, договорились? И сам сиди тихо.

— А что такое? — насторожился Рубль.

— Белозерцы гонцов послали. Охота на тебя, Лева, — сочувственно сказал Бегун. — Это, Лева, не менты и не чекисты, у них разговор короткий. Помнишь, как они соболя в глаз бьют? Вот так же и тебя завалят. Сидишь ты, пьешь водку — дзынь! Дырочка в окне, а пуля у тебя в черепе, — он постучал Рубля по лбу, снял коруну и отдал Еремею. — Может, завтра, может, через год. Жди… Я ведь предупреждал тебя, Дева, что воровать нехорошо, а из храма — совсем грех. Ярое Око — оно все видит. Так что кончай праздновать, начинай поминки…

Рубль проводил их растерянным взглядом. Вдруг сообразил, что стоит у окна, как на ладони, пригнулся и кинулся задвигать шторы.

— Где Спас? — спросил Еремей, когда они сели в машину.

— Ушел в другие руки, — Бегун завел мотор. — Опоздали, теперь все сложнее будет.

— Ты взял тридцать сребреников? — Еремей покосился на сумку с деньгами.

— Чуток побольше, — усмехнулся Бегун. — За эти бабки полцарства иудейского купить можно… Они нам пригодятся, — уже серьезно сказал он.

Он свернул к старому Арбату и остановился у телефона. Набрал Димин номер — там включился автоответчик. Бегун не дослушал слащавую скороговорку, перезвонил в офис:

— Это фирма «Антиквар»? Дмитрия Алексеевича можно?.. А когда будет?..

Еремей бдительно стоял рядом. Глянул в сторону — и остолбенел: на стеллажах, на приступочке под стеной, прямо на асфальте стояли и лежали иконы, сотни икон всех размеров от церковных до карманных складней. Святые скорбные лики мелькали за шагающими ногами, светились в витрине антикварной лавки. Пестрая толпа текла мимо, кто-то приценивался, придирчиво царапал ногтем кракелюр, продавцы деловито пересчитывали деньги.

Еремей шагнул ближе, приглядываясь, ища Ярое Око. Вдруг над его плечом протянулась громадная черная пятерня, схватила Богоматерь. Еремей медленно поднял глаза на угольное лицо негра и с воплем шарахнулся, крестясь, сбив треногу уличного художника.

— Эй, дядя, закурить будет?

Еремей обернулся — две наголо стриженные пацанки в кожаных куртках с цепями и металлическими черепами, с густыми черными тенями вокруг глаз сонно смотрели на него.

— Эй, дядя… Торчишь, что ли? — одна поводила у него перед лицом ладонью. — Врубайся!

Еремей увидал у самых глаз длинные острые кроваво-красные ногти и замер, готовясь принять мученическую смерть.

— Чего пялишься? Понравилась? — другая хлопнула подругу по заду. — Купи, продается!

Девки оживились, радуясь неожиданному развлечению, одна задирала короткую юбку, выставляя тощее бедро, другая тыкала в Еремея «козой».

— Сгиньте, исчадия! — Еремей зажмурился, слабо сопротивляясь. — Господи, Иисусе Христе, помилуй мя…

Бегун вышел из будки, мимоходом развернул обеих за плечи и проводил пинком в зад.

— До ночи не появится, — озабоченно сказал он. — Поехали, у меня свои дела еще есть…

У школьных ворот дорогу им преградил дюжий охранник:

— Ваши пропуска?

— Мне сына повидать.

— Свяжитесь с начальником охраны, — предложил тот, протягивая рацию.

Бегун отошел и свернул в соседний двор. Воровато огляделся и перемахнул через забор. Еремей следовал за ним.

В просторном спортзале старшеклассницы играли в теннис. Еремей глянул на плещущие над загорелыми ногами юбки и торопливо отвернулся.

В школьных коридорах было безлюдно. Бегун приоткрыл одну дверь — оттуда слышалась английская речь, другую — там бурлили в колбах какие-то реактивы, третью — Еремей заглянул ему через плечо, столкнулся взглядом с пустыми глазницами скелета и кинулся прочь, плюясь через левое плечо.

— Тихо, — цыкнул на него Бегун.

В следующем классе малыши застыли перед компьютерами, полукругом перед учительским столом. Павел сидел с краю. Бегун пригнулся, чтобы не заметил учитель, скатал бумажный шарик и бросил в сына. Тот обернулся, нахмурившись, — и радостно распахнул глаза. Бегун прижал палец к губам.

Павел глянул на учителя, повернул монитор, чтобы видно было отцу, и крупно написал: «Я знал, что ты придешь!!!» Бегун поманил его к себе.

— Виктор Николаевич, можно в туалет? — спросил Павлик.

— Пять минут до конца урока, Дэвидсон, — ответил учитель.

«Жди меня на крыльце», — написал Павлик.

После звонка он вылетел на крыльцо и повис на шее Бегуна:

— Я тебя так ждал, так ждал! Какая у тебя борода смешная! Где ты был так долго?

— А ты уже Дэвидсон? — усмехнулся Бегун.

— Они забрали меня сразу, как ты уехал. А потом мама сказала, что ты умер, что так и должно было случиться рано или поздно, и они поменяли мне фамилию, а завтра мы улетаем навсегда. Ты не отдашь меня, правда? Теперь я снова буду Беглов?

— Слушай, Павел, — сказал Бегун, отстранив его. Мимо носилась взад и вперед шумная ребятня, налетая на них. — Я тоже завтра уезжаю, очень далеко. И тоже насовсем. Ты уже взрослый человек, и ты сам должен решить…

— Я с тобой! — замотал головой Павел.

— Там, куда я еду, совсем не так интересно, как в Америке.

— Я с тобой!

— Подожди. Я еду в маленькую деревню, и, может быть, мы никогда уже не вернемся в Москву.

— Куда угодно, только с тобой!

Бегун снова обнял его.

— А вон и мама, — сказал Павлик, глядя ему через плечо. — Пойдем скажем ей!

У ворот стоял вишневый «мерседес», Лариса шла по дорожке к крыльцу, еще не видя их. Бегун схватил Павлика за руку и кинулся обратно в школьную дверь, по лабиринту коридоров к черному ходу. Еремей бежал за ними.

— А почему через забор? — удивился Павлик.

— Так ближе, — Бегун подсадил его, перелез следом. Едва он спрыгнул на землю, на него навалился охранник, умело выкрутил руку за спину, прижимая к земле.

— Уйди, гад! Это мой папа! — Павел молотил его по спине маленькими кулаками.

Охранник, держа Бегуна одной рукой, поднес к губам рацию.

— Помоги! — крикнул Бегун застывшему в растерянности Еремею. Тот оглянулся — рядом стояли грабли на длинной ручке с двурогой развилкой у гребенки. Еремей наступил ногой на гребенку и оторвал ее, одним взмахом поймал охранника развилкой за горло и завалил навзничь, глубоко вогнав рога в землю. Тот захрипел, разевая рот, выкатив глаза, судорожно пытаясь освободиться.

— Здорово! — крикнул Павел. — Он, гад, всем улыбается, а когда никто не видит, девчонок хватает за что нельзя!

Бегун прыгнул в машину, предусмотрительно оставленную поодаль от ворот.

— Знакомься, Павел! — сказал он, заводя мотор. — Это Еремей. Он сначала покажется тебе странным, но он классный парень!..

— Разве мы не поедем домой? — удивленно спросил Павлик, оглядываясь.

Бегун кружил по переулкам в центре.

— Домой нам нельзя. Я думаю, твоя мать подняла на ноги всю милицию, — ответил он.

— Я хочу есть, — виновато сказал Павлик. — И пить…

Бегун остановился у шикарного супермаркета.

— Эх, гулять так гулять! — махнул он. — Бери, что хочешь!

Пока они с Павлом набивали всякой всячиной тележку, Еремей неприкаянно бродил между полок, разглядывая яркие этикетки. И вдруг встал, пригнувшись, нос к носу с громадным игрушечным медведем, ожидая, что тот сейчас заревет и поднимется в рост.

— Как настоящий, правда? — сказал Павлик. — Я всю жизнь про такого мечтал. Жалко, дорогой… — он панибратски хлопнул медведя по башке, тот разинул пасть и грозно рыкнул.

Бегун распечатал пачку долларов и заплатил, взяв сдачу рублями. Нагруженные покупками, они вернулись в машину и принялись распаковывать целлофановые обертки с сочащейся мясным соком ветчиной, сыром и ломтиками хлеба, коробки с шоколадом и печеньем. Еремей глотал голодные слюнки, но ни к чему не притрагивался.

— Здорово! А Джеймс, хоть и богатый, за каждый доллар трясется, — сказал Павлик с набитым ртом. — Считает, кто сколько съел… На, — протянул он Еремею «кока-колу». — Я вообще-то «севен ап» больше люблю, но «кока» тоже ничего.

Еремей повертел в руках банку.

— Вот здесь, — Павлик дернул за кольцо, раздался хлопок, поднялось и растаяло облачко, и в банке забурлили пузыри.

Еремей испуганно выронил банку из рук.

— Что это?

— Кровь невинно убиенных младенцев, — ответил Бегун, отхлебывая из своей. — Знал бы — картошки в мундире тебе купил…

Рано стемнело, над городом вспыхнула разноцветная реклама, ярко осветились витрины. Мимо промчалась милицейская машина, завывая сиреной и полыхая мигалкой. Еремей смотрел на тысячи окон, горящих в беззвездном небе, на слепящие фары и уползающие вдаль колонны красных стоп-сигналов. Он устал от напряжения, от дымного смрада и рева моторов, от мелькания лиц и огней, ему легче было отмахать пятеро суток по тайге от Рысьего в Белоозеро, чем прожить день в Москве.

С вокзала Бегун позвонил Грише в Переславль и отдал билеты Павлику.

— Павел, ты остаешься за старшего, — сказал он. — Еремей не знает многих простых вещей. Вы доедете до станции Переславль-Залесский, там вас встретит мой хороший товарищ. Его зовут Гриша, он маленький и с бородой и похож на доброго гнома. Если вдруг вы с ним разминетесь, тебе надо добраться до музея. Вот деньги — возьмешь такси. Со всеми разговаривать будешь ты, Еремей будет глухонемым. Как будто игра такая, понимаешь? Я приеду завтра.

— Еремей, — обратился он к охотнику. — Я думаю, ты сыт Москвой по горло. Это мой город, здесь ты мне не нужен. Ты ведь не взял бы меня на берлогу? А тут страшнее, чем хозяин, тут бешеные волки. Ты мне не сможешь помочь и будешь только мешать. С тобой мой сын. Я отвечаю за Спаса, ты отвечаешь за Павла.

Еремей сдался…

Бегун посадил их в поезд. Павлик с радостным нетерпением ждал путешествия. Еремей последний раз глянул сквозь закопченное окно на огни огромного города.

— Я видел град Сатаны, — сказал он.

У Рубля была гробовая тишина. Лева на цыпочках подкрался к двери и долго приглядывался в глазок.

— Не видал? — спросил он, открывая.

— Кого?

— Гонцов. Белозерцев…

— А-а… — не сразу понял Бегун, — Нет. Не добрались еще, наверное.

— А я ждать не буду, — сказал Рубль. — Я отваливаю… Вот, держи, что просил, — он протянул тяжелый сверток. — Вещь не новая, но надежная, как грабли. Патроны свежие… — он закинул на плечо загодя собранную сумку. — А я на дачу к девушке Тамаре… Хрен они меня там найдут!

— Э, погоди… Я у тебя до ночи пересидеть хотел!

— Сиди хоть до Второго Пришествия. Потом захлопнешь, — Рубль исчез. Тут же снова приоткрыл дверь — И свет погасить не забудь! Чтобы счетчик зря не крутил!..

Оставшись один, Бегун распахнул плотно задернутые шторы, глянул сверху на ночную Москву, россыпь огней в черной космической пустоте. Далеко внизу гудел бессонный проспект.

В комнате был срач, пустые бутылки, пепел на полу. Бегун обнаружил в холодильнике недопитое «мартини», нерешительно качнул в руке и поставил обратно. Сел в кресло, взял сигарету из забытой на столе пачки, понюхал, блаженно прикрыв глаза, вспоминая запах табака, и прикурил. Голова с отвычки закружилась, он закашлялся и погасил едва начатую сигарету.

Распеленал сверток и вытащил длинностволый парабеллум. Отдельно лежал глушитель и коробка с патронами. Он вынул пустую обойму, оттянул и бросил затвор — тот неожиданно громко лязгнул в тишине. Бегун врубил телевизор для фона и еще несколько раз щелкнул затвором, потом навернул глушитель и рассеянно глянул в телевизор, покачивая пистолет в руке, привыкая к его тяжести.

На экране демонстранты под красными флагами с безумными, искаженными злобой лицами штурмовали цепь ОМОНа, норовя угодить острым древком между щитом и каской. Те отбивались дубинами. Штурмующая толпа расступилась, и горящий грузовик врезался в цепь, сломал ее. Демонстранты хлынули на прорыв. Ударили водометы, сбивая с ног людей, и уже омоновцы кинулись в атаку, ожесточенно молотя по головам всех без разбору. Двое милиционеров волокли скомканное, как жгут тряпья, тело товарища, во рту у того булькала кровь, выливаясь на щеки. Старик с орденами во всю грудь держался за пробитую голову. ОМОН и демонстранты разошлись, обнажив мокрый асфальт, усеянный камнями, потерянными знаменами и щитами…

То ли грузины, то ли абхазы, пригибаясь за развалинами домов, били длинными очередями из автоматов… Мать, закинув голову, выла в пустое серое небо над убитой девочкой…

Остроносые самолеты то ли в Карабахе, то ли в Сербии утюжили бомбами горное село…

Расколотый танкер уходил под тяжелые волны, исторгая из бездонных трюмов нефть. Растерянные птицы ковыляли по маслянистой гальке, волоча слипшиеся от нефти крылья…

Ревела обезумевшая толпа болельщиков, футболист, забивший гол, исполнял ритуальный танец живота перед трибунами… Кикбоксеры с тупыми расплющенными лицами мордовали друг друга руками и ногами… Приземистые машины кувыркались по асфальту, теряя колеса…

Бегун нащупал пульт и нажал другую кнопку. Рэперы в кепках-идиотках, в кедах на три номера больше — жизнерадостное розовое мясо — скакали по сцене под энергичную бессмысленную скороговорку: «Не думай ни о чем, смотри на меня! Делай как я!»…

…Важно правильно надеть презерватив — надо зажать резервуар для спермы, чтобы в нем не осталось воздуха… — обаятельный джентльмен в очках и галстуке натягивал резинку на пластиковый муляж…

…Я выиграю во-о-от такой миллион! Я стану вот такой миллионершей!.. — прыщавая девочка, поглядывая мимо камеры на режиссера, улыбалась в объектив будто приклеенной к лицу улыбкой…

…Депутат с плебейским некрасивым лицом кричал что-то с трибуны парламента…

…Разнесенная взрывом бомбы машина, накрытые оранжевой пленкой трупы, обугленные стены… Всегда «кока-кола»!.. Пользуйтесь тампонами «Тампакс»!.. Я выбираю стиль жизни от «Холдинг-центра»!.. Ни в коем случае не следует пользоваться презервативом повторно!.. «Сникерс» — и вы в порядке!.. Горы масляно лоснящихся мускулов, в которых с трудом уже угадывался человек… И снова кровь…

Бегун наугад нажимал кнопки, глядя на обезумевший мир. Потом отключил звук, поднял пистолет и стал тщательно целиться в немых людей на экране, во всех по очереди, плавно переводя темный силуэт прицела, стараясь, чтобы волосок мушки не дрожал в округлой прорези…

Когда он снова глянул в окно, была уже ночь — тяжелая, давящая, зарево огней над проспектом отражалось в низкой пелене то ли облаков, то ли вязкого дыма. Он подвинул к себе телефон и набрал номер. Автоответчик вкрадчивым голосом попросил назваться и всенепременнейше оставить информацию, за которую хозяин заранее благодарен… и т. д.

Когда дежурная любезность автоответчика иссякла, он сказал:

— Дима, это Беглов. Возьми трубку.

— Бегун! Какими судьбами? — тотчас послышался пьяненький голос Царевича. — А Рубль рассказывал — ты в монахи постригся, грехи замаливаешь! — он захохотал. — Ну, стервятники, какую доску оторвали! Я глазам не поверил — думал, сплю и сладкий сон вижу. А говорили — обнищала Россия! Так что мы теперь в полном расчете. Опять рад тебя слышать…

— Это ты про Спаса, что ли? — равнодушно перебил Бегун. Он ловил в прицел ярко накрашенные губы ведущей — та кривлялась, дергалась из стороны в сторону, Бегун терпеливо водил ствол за ней, поймал, наконец, и нажал на спусковой крючок. — Ты что, Рубля не знаешь? Схватил, что под руку попало, и бежать… А вот что я привез!.. У тебя как с сердцем? А то сдохнешь, если увидишь…

— Почем? — Дима явно заволновался, даже протрезвел.

— Посмотри сначала, — усмехнулся Бегун. — Ты такого сюжета еще не видел.

— Сейчас можешь приехать? Машину прислать?

— Сам доберусь. Только чтобы чужих не было, понял? Никакой твоей шушеры, — Бегун неторопливо заправлял патроны в обойму.

— Понял. Жду.

— Валидол готовь, — Бегун бросил трубку и загнал обойму в рукоять.

Дима открыл свои сейфовые запоры на толстой стальной двери. Бегун, не заметив протянутой руки, вошел, заглянул на кухню и в гостиную.

— Никого? — спросил он.

— Да ты что! Бабу из постели выкинул, — засмеялся Дима. — Ну, показывай!

— Не торопись. Увидишь… — Бегун задвинул штору на окне, выдернул шнур телефона из розетки.

— Да ладно тебе цену набивать, едрена вошь! — не выдержал Царевич. — И так верю, что доска чумовая. Доставай! Только не сразу — краешек сперва засвети и по чуть-чуть вынимай… — он возбужденно потер руки.

Бегун поставил на стол сумку, — Дима впился в нее глазами, — открыл и вытащил пистолет.

— Вот это правильно! — одобрил Дима. — Такие вещи без пушки лучше из дома не выносить… — он снова уставился на сумку.

Бегун вынул из нее деньги и сложил аккуратной стопкой.

— Это моя доля, — пояснил он. — Остальное заберешь у Рубля. А Спаса ты мне сейчас вернешь.

Дима недоуменно смотрел на пачку долларов, потом глянул в пустую сумку и, заиграв желваками, поднял глаза на Бегуна.

— Это ты из Сибири такие шутки привез? — зло спросил он. — За такие шутки знаешь что бывает, Бегун?! — он шагнул к телефону.

Бегун вскинул пистолет. Раздался глухой хлопок, телефон вылетел из-под Диминой руки и раскололся о стену. Автоответчик начал вещать треснувшим голосом, все медленнее растягивая слова, пока не подавился пленкой.

Дима наконец понял, что все это серьезно. Он замер, завороженно глядя на черную дыру ствола, в глубине которого притаилась пуля.

— Э-э… эй, Бегун… осторожно… палец убери… — он отступал вбок маленькими шажками, стараясь уйти из-под ствола. Бегун вел пистолет за ним, держа палец на спусковом крючке.

— Или ты отдашь мне Спаса, или я найду его сам, — сказал он. — А ты будешь лежать здесь, вонять за своими замками. Ну?

— Погоди… У меня его нет. Хочешь — обыщи…

— Где он?

— У одного человека…

— О’кей, — кивнул Бегун. — Значит, едем к человеку.

— Нет… Нет, ты что! — Дима замотал головой, замахал руками, даже улыбнулся растерянно. — Нет! Ты не понимаешь, ты не знаешь, что это за человек… Руби мой хрен на пятаки, делай со мной что хочешь, но к нему я не поеду!

Бегун вдруг увидел, что теперь Дима действительно боится — отчаянно, до дрожи в коленях, до помрачения рассудка, — боится не пистолета, направленного ему в лоб, а этого неизвестного страшного человека, и действительно скорее умрет здесь, но не двинется с места.

Бегун сел в крутящееся кресло посреди комнаты, закинул ногу на ногу. Оглядел богатую Димину коллекцию, прицелился, щуря глаз, в вазочку на полке.

— Ай! — Дима кинулся с протянутыми руками, будто пытаясь поймать на лету, слепить осколки. — Это же Мейсен, идиот! Семнадцатый век! Я две штуки гринов отдал…

— Здесь было семь патронов, — покачивая пистолет в ладони, — сказал Бегун. — Осталось пять. Последний — твой, — он развернулся в другую сторону, целясь в золотую шкатулку с эмалью и камнями. — Фаберже?.. Так мы идем к твоему человеку?

— Ты не понимаешь! Если ты заберешь у него Спаса — ты труп! И я тоже… Ай!.. От него не побегаешь! Он тебя из-под земли достанет! В Сибири, в Америке — везде! Ты трех дней не проживешь. Себя не жалко — пацана своего пожалей!.. Ай!..

— Ты зря меня пугаешь, Дима, — сказал Бегун. — Ты все равно не поймешь, но я все-таки попытаюсь объяснить. Я нашел там то, чего никогда не имел в жизни, а ты и подавно… Свобода! Это удивительное ощущение, Дима — свобода! — развел он руками. — Ты мне не нужен, и я тебя не боюсь, — он повертелся в кресле, выбирая мишень подороже. — Ни тебя, ни всех вас. Свобода!.. — он выстрелил сквозь стекло в золоченый сервиз. Дверки серванта распахнулись, и груда фарфоровых черепков со звоном повалилась на пол. — Мы уже идем или еще нет?

— Нет.

Дима скис, он уже не дергался на каждый выстрел, стоял, закрывая спиной высокий столик.

— Отойди, — велел Бегун.

— Только не это… — жалко замотал Дима головой.

Бегун вскинул пистолет. Дима отскочил, и Бегун выстрелил в старинную китайскую вазу.

— Последний, — сказал он. Он перехватил плотнее рукоять и начал медленно поднимать ствол…

Дима был уже не в силах выговорить что-либо дрожащими губами, он только вяло поднял ладони, кивнул и поплелся к двери, ступая по разноцветным осколкам.

В гулком подъезде сталинской высотки он нажал кнопку домофона. Бегун держал пистолет у его затылка.

— Кто? — недовольно откликнулся через минуту сонный голос.

— Это я, Дима. Извините, что поздно. Срочный разговор…

— Приходи завтра с утра.

— До завтра не терпит. Надо поговорить, — промямлил Дима.

— Ты один?

Бегун сильнее надавил стволом ему в затылок.

— Один…

Щелкнул замок, и дверь открылась.

— Я тебя предупредил, Бегун, — бесцветно сказал Дима, когда лифт остановился. Он был белый, как смерть. — Ты не жилец.

— Пока что ты под вопросом, — Бегун развернул его и пошел сзади, пригнувшись за его спиной. Дима переступал на прямых ногах, как робот.

Видимо, за ним наблюдали из дверного глазка, потому что не успел Дима поднять руку к звонку, как дверь открылась. Бегун изо всех сил толкнул его в объятия хозяину, ворвался следом в квартиру и захлопнул дверь. И остолбенел на секунду с поднятым наизготовку пистолетом…

— Здравствуйте, Иван Афанасьевич, — сказал он наконец.

— Здорово, Беглов, коли не шутишь, — ответил Пинчер, потирая ушибленную руку. Он был в короткой, по колено, пижаме и шлепанцах на босу ногу, спутанные седые волосы торчали над ушами. — За это придется ответить, Дима, — перевел он взгляд на понурого Царевича.

— А что я могу сделать… — вяло кивнул тот на пистолет в руках Бегуна.

— Значит, надо было умереть, — просто ответил Пинчер.

— Потом разберетесь, — оборвал Бегун. — Где Спас?

— Кто там, Ваня? — послышался женский голос из комнаты.

— Это ко мне гости. Спи! — ответил Пинчер. — Не шуми, — вполголоса сказал он. — Жена месяц после инфаркта… Пойдем, — он повернулся и двинулся по коридору, шаркая шлепанцами.

Все происходило мирно, по-домашнему, Пинчер будто не замечал направленной на него пушки и пальца на спусковом крючке, и вроде бы действительно принимал поздних гостей, не слишком радушно, но в рамках приличия.

— Удивляешь ты меня, Беглов, — вздохнул он на ходу. — Сорок лет нормальным человеком был и как с цепи сорвался: то контрабанда, теперь разбой… Статья сто сорок шестая, до пятнадцати с конфискацией…

— Иди-иди!

— Вот и старшим стал «тыкать», — сокрушенно покачал головой Пинчер.

К удивлению Бегуна, квартира была обставлена очень небогато, не в пример Диминым хоромам: дубовая мебель пережила, наверное, не одно поколение хозяев и давно требовала реставрации, старый телевизор, никакого антиквара на стенах, только под увеличенными мутноватыми фотографиями Пинчеровых предков висели наградные шашки, выцветшая буденовка, маузер с именной пластиной на деревянной кобуре, ордена.

Пинчер включил свет в кабинете и указал на секретер:

— Здесь твой Спас… У меня там пистолет лежит, так что лучше возьми сам. А то увидишь пушку, будешь нервничать, пришьешь бедного старика, а это уже сто вторая, высшая мера…

Бегун, не выпуская Пинчера и Диму из виду, подошел к секретеру. За дверцей с краю лежал «Макаров» в подмышечной кабуре и наручники. Он сунул пистолет в карман, бросил наручники в сумку. Вытащил икону, сдернул с телевизора салфетку и бережно завернул. Он не ожидал, что все завершится так быстро и буднично. Оставалось выбраться из Москвы, но так, чтобы Пинчер и Дима не подняли раньше времени тревогу.

— Одевайся, — кивнул он Пинчеру. — Ксиву свою не забудь…

Проходя мимо комнаты жены, Пинчер прижал палец к губам: «тс-с…», старательно укутал горло шарфом, надел куртку и осторожно, чтобы не щелкнул замок, прикрыл дверь.

По городу они ехали молча — Дима за рулем, Пинчер рядом с ним, Бегун сзади сжимал в потной ладони рукоять парабеллума.

На кольцевой наперерез им шагнул из темноты гаишник со светящимся жезлом и автоматом. Дима задергался, не зная, что делать, глянул в зеркало на Бегуна.

— Остановись, — приказал Пинчер.

Громоздкие фигуры в тяжелых бронежилетах окружили машину.

— Одно слово — и ты труп, — предупредил Бегун.

— Только не нервничай, — не оборачиваясь, сказал Пинчер. — И руку из кармана вынь…

Он протянул в окно удостоверение. Гаишник осветил фонарем красную книжицу, потом лицо, провел лучом по остальным пассажирам, молча козырнул, и тяжелые фигуры снова исчезли в темноте.

Когда отъехали от города, Бегун велел:

— Стой… Выходите оба.

Он чуть углубился в лес, приглядывая подходящее дерево. Нашел осинку в обхват пальцев и бросил наручники Пинчеру.

— Вот это с удовольствием, — весело сказал тот. Привычным движением заломил Диме руки за спину вокруг ствола и замкнул стальной браслет.

— Что мне, сдохнуть здесь? — жалобно заорал Дима.

— На, — Бегун бросил ему под ноги перочинный нож. — Поработай хоть раз в жизни…

Когда шум мотора затих, Дима покричал на все стороны, прислушиваясь, не ответит ли кто. Ответило только эхо.

Он ногой подвинул к себе нож, неловко присел вдоль ствола на корточки, вслепую открыл за спиной лезвие и начал строгать сырое вязкое дерево, боязливо поглядывая в темную глубину ночного леса…

— Можно? — кивнул Пинчер на пачку сигарет, лежащую перед ним на «торпеде». Не дождавшись ответа, вытащил одну и с удовольствием закурил. — Жена запрещает, так что с собой не ношу…

Бегун молча гнал машину сквозь ночь. Пистолет лежал у него под левой рукой.

— А теперь, когда ты успокоился, — продолжал Пинчер, — я хочу объяснить тебе, парень, во что ты влип… Плохо твое дело, Беглов. Ты, наверное, думаешь: наказал жадного Диму, пугнул нехорошего Пинчука — и Спас твой? Дело-то не во мне. Я что — винтик в машине. Ты не представляешь, под какую машину ты лег. Под паровоз… у которого в коммуне остановка… Я ведь спрашивал, помнишь ли ты Указ от февраля восемнадцатого — о конфискации церковных ценностей? Ты думаешь, на эти деньги закупали хлеб для Поволжья? — усмехнулся Пинчер. — Нет, эти миллионы шли туда, — кивнул он наверх. — И все восемьдесят лет они торговали родной историей. И будут торговать, кто бы там ни был в Кремле… Я ведь сто раз мог тебя посадить. Но если б мы вас пересажали — некому было бы по деревням ходить. А то, что мы у вас отнимали, что таможня перехватывала, — все туда же шло, за кордон. Только по другим каналам… Это монополия, Беглов. А знаешь, что бывает с теми, кто на монополию покушается? Слышал, наверное: парнишка-следователь раскрутил дело — о ценностях, которые из Германии в сорок пятом вывезли? На два миллиарда долларов… В Калуге под поезд нечаянно упал. А ведь я его предупреждал: не лезь под паровоз. Не послушался, трое сирот остались… Я ведь так спокойно тебе доску отдал, потому что она через день-два ко мне вернется. Ты с этого мгновения действительно — бегун. А за тобой сто охотников…

— Ты-то что с этого поимел, за безупречную службу? — насмешливо спросил Бегун.

— А я художник. Как и ты, — засмеялся Пинчер. — В каждом деле есть свои художники… Слушай, Беглов. Если мы до утра успеем обратно, я обещаю, что ты останешься жив.

— Нет, Пинчер, — покачал головой Бегун. — Вот здесь авария у вашего паровоза. Этот Спас — мой!

— А ты, оказывается, не художник, — сказал Пинчер. — Ты просто дурак!.. Что ты с ним делать будешь?

— А я его сам на Запад вывезу. Не все же вас кормить!

— Так это ты на Запад гонишь, по Ярославке-то! Солидный крюк… Через Переславль, наверное?

Бегун резко ударил по тормозам, так что машину занесло на сырой предутренней дороге. Глянул на улыбающегося Пинчера.

— Выходи, — он обошел машину и открыл багажник. — Залезай. Купе люкс, для почетных пассажиров.

— До чего ж трудно с дураками возиться, — с досадой сказал Пинчер. Кряхтя, он залез в тесный багажник «единички». Бегун с силой захлопнул крышку.

На полпути к Переславлю он свернул с трассы на лесную тропу, распоротую кое-где вышедшими из земли корнями. Газанул, так что задние колеса высоко запрыгали по корням, и с мстительным удовольствием прислушался к гулкому грохоту в багажнике.

Когда через пару километров тропа заглохла в густом кустарнике, он остановился, вытащил из багажника помятого Пинчера.

— Иди!

Пинчер двинулся в глубь леса. Бегун, постепенно отставая, пошел следом.

Гулкий утренний лес был по колено залит туманом — казалось, что безлистые деревья повисли в воздухе. Окликали друг друга первые птицы.

— Кстати, — крикнул Бегун. — Я узнал про твоего деда. Сдох, как собака, утонул в болоте. Ни креста, ни могилы!

— Жаль… — сказал Пинчер. Он смотрел под ноги, чтобы не споткнуться. — Значит, судьба такая.

— У вас, пинчеров, у всех судьба такая, — сказал Бегун.

Пинчер обернулся. Бегун, держа пистолет двумя руками, целился в него.

— Иди, я сказал!!

Пинчер с улыбкой покачал головой.

— Нас учили встречать смерть лицом к лицу, с высоко поднятой головой, — насмешливо сказал он.

Над прицельной планкой Бегун видел его спокойное, уставшее от бессонной ночи лицо. Если бы Пинчер двинулся с места, хотя бы шевельнул губами, Бегун надавил бы на спуск, но тот стоял как изваяние в сером утреннем свете. Тяжелый парабеллум все шире плавал в руках, три часа кряду сжимавших руль.

Бегун опустил пистолет, повернулся и пошел к машине.

— Ошибку делаешь, Беглов, — отечески сказал Пинчер. — Не служил ты в ЧК. Железный закон: в спину не стреляют только трупы… Я тебя догоню — не ошибусь. Не обижайся…

Бегун отвинтил ненужный уже глушитель, бросил в сторону и сунул пистолет за пояс. Развернулся, ломая кусты, и поехал к трассе.

Переславль встретил провинциальным покоем и благочинностью. Никто никуда не спешил, не летел очертя голову: неторопливо ехали машины по узким улицам с пыльной обочиной; неторопливо перебирал копытами битюг, влача на телеге сонного возницу и новенькие запчасти для трактора; неторопливо дефилировали под ручку две мордастые молодухи, синхронно поворачивая головы вслед всему проходящему и проезжающему, лузгали семечки, издалека стреляя их в рот и поплевывая, и шелуха застревала в дорогом ангорском пуху на пышной груди; так же неторопливо, вразвалочку и, кажется, чинно раскланиваясь, шли навстречу молодухам такие же толстобедрые утки; катились мелкие волны по Плещееву озеру, сияли со всех сторон свежей позолотой и ультрамарином недавно отреставрированные купола монастырей — Троицко-Данилова, Горецкого, Никитского — и неторопливо цедил в небо свои ядовитые испарения химкомбинат.

Музей размещался в городской усадьбе, выстроенной в стиле «и мы не пальцем деланы», то есть провинциального классицизма — с нагромождением пузатых колонн, карнизов и портиков. Гриша жил здесь же, в дворовой пристройке, то ли бывшей конюшне, то ли псарне — но тоже с парой полуколонн вокруг покосившейся двери. Бегун въехал на безлюдный двор и, не глуша движок, выскочил из машины. Тотчас в спину ему раздался окрик:

— Стоять! Руки на капот!

Бегун вздрогнул и замер было на мгновение, опустив ладони на горячий капот. И досадливо сказал, оборачиваясь:

— Я тебе сто, раз говорил: никогда не целься в человека. Даже понарошку!

— Ага! Испугался! — радостно засмеялся Павлик. — Гляди, па! — он поднял лук вверх и спустил тугую тетиву. Стрела взмыла, высоко в небо. — Это Еремей сделал. С ним так интересно! Он столько знает — больше всех: как птицы поют, как каждая травка называется…

— Где он? — перебил Бегун.

— В музее. Он Грише помогает.

— Собирайся. Мы уезжаем. — Бегун вошел в открытую заднюю дверь музея.

Был понедельник — выходной день, дежурная бабулька в синем халате вытирала пыль с железной головы тевтонского рыцаря. Свет над экспонатами был выключен, в длинном коридоре светился только интерьер старорусской крестьянской избы: под низкой прокопченной матицей качала резную люльку тряпичная крестьянка в паневе и коруне, хозяин в шитой косоворотке и лаптях починял невод, а между ними сидел Еремей и латал берестяной туес. Увидав Бегуна, он отложил работу и шагнул к нему из древности через веревочную загородку, издали напряженно глядя в глаза, пытаясь понять — да или нет?

Бегун распеленал доску.

Лицо Еремея разгладилось и будто осветилось исходящим от иконы сиянием. Он истово перекрестился, бережно взял Спаса и замер, шепча благодарственную молитву.

— Рано радуешься, — сказал Бегун. — Лучше помолись, чтоб живыми остаться. — Он спрятал икону обратно в сумку и протянул Еремею «Макаров». — Разберешься, с какой стороны стреляет?

Еремей брезгливо повертел в руках пистолет и вернул.

— А что тебе надо? — раздраженно спросил Бегун. — Пращу? Или это, бронебойное? — кивнул он на двухметровую пищаль.

Еремей снова покачал головой и указал на другую диораму, где охотник в меховом треухе целился в горностая из допотопной берданки.

— Это, — сказал он. Видно было, что он давно и сладострастно присматривался к винтовке.

— Извини, — развел руками Бегун. — Музейный экспонат. Поехали, времени в обрез…

Но навстречу уже спешил за Павликом Переславский.

— Не пущу! — издалека раскинул он руки. — Я о таком помощнике всю жизнь мечтал. Мы с ним в две недели старую Россию реставрируем!

— Слушай… — начал было Бегун.

— И слушать не хочу! — категорически замотал Гриша бородой. — Восемь лет не был — и на тебе! Хоть пару дней. Пацан пусть свежим воздухом продышится…

— Да подожди…

— Ну хоть часок! Часом раньше, часом позже. Музей посмотри, чаю попьем, как люди… — скисая, попросил Гриша.

— Слушай! — Бегун сильно встряхнул его за плечо, отвел в сторону. — Если появятся люди из Конторы — должны появиться, рано или поздно — скажешь: был, уехал, собирался в Прибалтику — то ли в Литву, то ли в Латвию. Понял?

— Опять? — только и спросил Переславский.

— Извини, что тебя впутал. Еще скажешь… А в общем, больше ничего, — сказал Бегун, глядя на тормозящую у парадных дверей «Волгу»-«норушку». — Быстро работают, сволочи! — он кинулся к черному ходу, увлекая за собой Павлика и Еремея.

Трое чекистов, оттеснив дежурную бабульку, вошли в музей. Открытая настежь задняя дверь светилась в конце длинного темного коридора, и силуэты беглецов были у них как на ладони.

— Стоять! — крикнул старший и выстрелил в потолок. Бегун затолкнул Павлика в нишу к петровским кирасирам и веером, не целясь, высадил по чекистам пол-обоймы. Те не ожидали сопротивления, тоже попрятались в диорамы и открыли огонь изо всех стволов. Пули завизжали, рикошетя от стен во все стороны. Одна попала в железную ногу тевтонца, рыцарь рухнул в рост поперек коридора, разваливаясь на части, шлем покатился, грохоча забралом. Рассыпалась стеклянная витрина, пробитый серебряный кубок будто сдуло с подставки, повалились из диорам тряпичные куклы, падали со стен картины.

— Нет! Нет! — Гриша в ужасе заметался перед чекистами, пытаясь остановить разгром. Стрельба на мгновение затихла. Один из чекистов коротким броском пересек коридор, схватил маленького Переславского и подмял под себя в нише напротив, среди первобытных пращуров, добивающих камнями нарисованного на заднике мамонта.

— Я могу взять это? — спросил Еремей. Он стоял рядом с охотником и указывал на вожделенную берданку.

— Давай! Давай! — заорал Бегун. — Делай что-нибудь! — В парабеллуме кончилась обойма, а пинчеровский «Макаров», будто отказываясь стрелять по своим, закусил первый же патрон. Он судорожно дергал затвор, ломая ногти, пытался выцарапать смятую гильзу.

Еремей забрал винтовку из тряпичных рук, на торопясь, проверил целик и мушку, посмотрел, легко ли ходит затвор, дунул в ствол.

Чекисты приближались, перебегая из одной ниши в другую.

— Стреляй! — Бегуна уже колотило от напряжения. Павлик сидел ни жив ни мертв, забившись в угол, зажав уши ладонями.

Еремей достал из-за пазухи мешочек с патронами, первый дослал в ствол, другие зажал по одному между пальцев левой руки.

— Стреляй! — чуть не плакал Бегун.

Еремей притер приклад к плечу, держа ствол под углом вверх, и неожиданно спокойно шагнул из ниши в коридор. Ближний чекист вскинул было пистолет. Еремей выстрелил на мгновение раньше, звонко цокнула пуля по металлу, и пистолет, кувыркаясь, полетел на пол. Чекист взвыл, схватившись за выбитую кисть.

Неуловимым для глаз движением Еремей одной рукой оттянул затвор, другой положил новый патрон — и второй пистолет оказался на полу.

Бегун подхватил Павлика на руки и, закрывая его собой, бросился к выходу. Еремей медленно отступал следом, не спуская ствола с крестьянской избы, где затаился третий чекист. Вслепую переступил порог, захлопнул за собой черный ход и отскочил в сторону — тотчас три пули с треском пробили дверь. Еремей на ходу запрыгнул в машину, и «единичка» вылетела со двора перед носом стоящей у парадного подъезда «норушки».

Чекисты, подбирая оружие, кинулись к машине. Мятый, со всклокоченной бородой Гриша выбрался из каменного века и встал посреди коридора, потрясенно оглядывая свой разгромленный музей…

«Единичка» с «норушкой» на хвосте промчались через сонный город, разрывая благостную тишину визгом шин и ревом моторов. Мелькнул мимо по-прежнему дремлющий в телеге возница, парочка усыпанных шелухой девок застыла посреди дороги, разинув рот, глядя на стремительно приближающиеся машины. Бегун отчаянно давил на сигнал. Девки наконец расцепили руки и брызнули в разные стороны.

— А говорил — нельзя целиться в людей. Даже понарошку, — сказал сзади Павлик.

— Смотря в кого, — сквозь зубы ответил Бегун, поглядывая в зеркало на «Волгу», из окна которой показалась рука с пистолетом. — Голову убери! — он бросал машину по всей ширине дороги, не давая прицелиться.

После третьего выстрела пуля прошила «единичку» навылет: заднее стекло рассыпалось в пыль, на лобовом расползлась паутина трещин.

— Стреляй по колесам! — крикнул Бегун. — Не уйдем!

Еремей вынырнул с винтовкой из-за спинки заднего сиденья, коротко прицелился — и «норушка», чавкая пробитым колесом, слетела с невысокого мостка в ручей, разбросав волной обезумевших от ужаса уток. Над перегретым мотором поднялось облако пара.

— Ушли… — сказал Бегун. Но не успел он облегченно вздохнуть, как наперерез возникла такая же точно черная «Волга». Она перла на таран, Бегун едва проскочил перед черным капотом — «норушка» только сорвала крылом его задний бампер. Развернулась и устремилась в погоню.

На этот раз чекисты не спешили, не лезли под пулю — поотстали и пошли следом, вызывая подмогу. Впереди был прямой, как стрела, ровный асфальт — не оторваться. Бегун на всей скорости свернул на грунтовку в лес. Узкая дорога петляла по лесу, Бегун несся напропалую, бросая руль из стороны в сторону, моля Бога, чтобы не случилось никого навстречу.

Дорога вышла из лесу и влилась в немощеную деревенскую улицу, зажатую между глухих заборов. Машины запрыгали на глубоких ухабах, как по волнам, пружиня о землю то передними колесами, то задними. Еремей уперся рукой в потолок, прижимая к себе Павлика. Тяжелая «Волга» несколько раз гулко ударилась днищем. Из-под каждых ворот, мимо которых с ревом проносилась погоня, вылезали собаки, взахлеб лающая свора мчалась по обе стороны машин, бросаясь под самые колеса. Чекист вылез было в окно с пистолетом, но в лицо ему летели комья грязи, ствол бросало вверх и вниз. Он крепко приложился затылком о боковую стойку и сполз обратно на сиденье.

Бегун свернул — и уткнулся в неторопливо ползущий колесный трактор. Порожний прицеп носило от одного забора до другого. Бегун оглянулся — «Волга» подтянулась вплотную. Он дождался, пока прицеп мотнется в сторону, и проскочил вдоль забора.

«Волга», надрывно сигналя сиреной, поплелась за трактором. Тракторист сидел в своем высоком стеклянном скворечнике в обнимку с рыжей девкой и демонстративно клал с пробором на городских пижонов с их черными «Волгами» и сиренами.

Бегун выехал с проселка на трассу и повернул на запад…

У самой трассы, где дорога стала шире, водитель «Волги» наконец обогнал трактор, дал газу и с ходу вылетел на асфальт. На каждом скате «Волги» было накручено по пуду глины, машину развернуло и понесло прямо под капот «КАМАЗа», груженного до небес ящиками. «КАМАЗ» завизжал тормозами, тяжелый полуприцеп проволок на заклинивших колесах свернутую под прямым углом кабину, накренился и медленно повалился набок, рассыпая ящики. Сотни бутылок грянули вдребезги об асфальт, а за ними по осколкам и доскам лопнувших ящиков раскатывались новые. Из-под лежащего кузова хлынула по грязной дороге волна дешевого портвейна.

Движение остановилось, по обе стороны грузовика мгновенно образовалась пробка. Кто-то из водителей, стесняясь, первым поднял уцелевшую бутылку, следом торопились другие — брали кто скромно по паре, кто набивал сумку. Шофер «КАМАЗа» метался взад и вперед с монтировкой, безуспешно пытаясь спасти хоть часть груза. А из деревни уже бежали местные, с ходу вклинивались в толпу. Бредущий с колонки мужик выплеснул воду и подставил ведро под портвейновую реку, текущую в кювет.

Напрасно чекисты расталкивали людей, откатывали брошенные с открытыми дверями машины, старший выстрелил несколько раз в воздух. Никто не обернулся, не было на свете силы, способной оторвать народ от дармовщины…

Бегун гнал по осевой линии. Машины — и попутки, и встречные — сами уступали дорогу, шарахались от покореженной «единички» с пулевыми пробоинами на стеклах. Он достал из «бардачка» карту, разложил на коленях, мельком глянул на нее, пытаясь определить, где находится. Поднял глаза — и едва успел дернуть руль, чтобы не врезаться в затор на дороге. У стеклянного теремка ГАИ разворачивался тяжелый самосвал, перегораживая шоссе, в оставшуюся щель по одной просачивались встречные машины. Из военного автобуса выпрыгивали автоматчики в полной экипировке, в броне и шлемах.

Бегун, не сбавляя скорости, вылетел на левую, дальнюю от них обочину и помчался по ней, поднимая клубы пыли. Омоновцы засуетились, скидывая автоматы с плеча, но «единичка» мелькала за потоком встречных машин, прицелиться наверняка, чтобы не зацепить шальной пулей кого-то, невозможно было. Несколько длинных трассирующих очередей полетели веером поверх крыш.

Бегун вдруг увидел перед собой, на обочине, стоящую на домкрате древнюю «Победу». Горемыка-водила уже снял проколотое колесо и вытаскивал из багажника запаску. Слева был глубокий кювет, справа машины, Бегун, сигналя, несся прямо на него. Водила заметался взад-вперед с колесом в руках, в последнее мгновение нырнул рыбкой в открытый багажник. Бегун проскочил впритирку, выбив крылом домкрат из-под «Победы». Ветеран российских дорог тяжело грохнулся на днище и повалился через крышу в кювет.

Бегун свернул на первый попавшийся проселок и, не жалея машину на ухабах, погнал в сторону от трассы. Но не успел он перевести дух, как над головой раздался гулкий рокот и размашистый свист винтов. Вертолет заходил с виража, накренившись, чтобы прикладистей было целиться торчащему из кабины автоматчику. Первая очередь прошла поперек перед капотом.

Еремей, разинув рот, смотрел на железную птицу, висящую над головой.

— Стреляй! — крикнул Бегун.

Еремей выстрелил раз, другой. Вертолет как ни в чем не бывало опять заходил на машину.

— Да не по колесам! — заорал Бегун.

— А куда?

— Видишь, винт наверху? В середину, в эту шишечку…

Вторая очередь с жестяным стуком пробила машину. Пуля, видимо, попала в масляный радиатор, потому что из-под капота повалил едкий дым.

Еремей снова прицелился и выстрелил. Двигатель вертолета вдруг сбился с ритма, заработал рывками, раскручивая кабину. Вертолет накренился и по крутой дуге скользнул вниз, прямо на «единичку». Бегун, вжав голову в плечи, изо всех сил давил на газ, пытаясь уйти из-под настигающей махины, потом врезал по тормозам.

Вертолет, едва не чиркнув его по крыше, ударился колесами о дорогу, подпрыгнул и, рубя винтом тонкий березняк, опрокинулся на спину. Пилот выбрался из кабины и кинулся оттаскивать от вертолета обмякшего автоматчика.

Когда «единичка», чихая чадящим мотором, уползла за поворот, сзади грохнул взрыв, над лесом взлетел столб огня и обломки лопастей.

Бегун остановил машину на кромке невысокого глинистого обрыва. Река казалась неподвижной, и церквушка на другом берегу отчетливо, до последней черепицы на маковке, прорисована была на серой водной глади.

Когда Еремей и Павлик вышли, он снял машину с ручника и налег плечом на боковую стойку. Машина не двигалась, будто упиралась всеми четырьмя колесами перед ледяной купелью. Потом обреченно тронулась, скатилась с обрыва и поплыла, покачиваясь, медленно разворачиваясь по течению.

— А на чем же мы будем ездить, пап? — спросил изумленный Павлик.

— На лыжах, — сказал Бегун. — Там машина ни к чему.

— Где — там?

Бегун не ответил. «Единичка» накренилась, набирая воду через открытую дверь, и исчезла. Скрутились над ней тугие струи водоворота, с шумом вырвался из кабины последний воздух, и опять церквушка нарисовалась на спокойной глади.

Бегун перекрестился. Поймав удивленный взгляд Еремея, сказал:

— Тебе не понять… Для тебя это — кусок железа, а для меня — как друга похоронить…

Избавившись от приметной своей машины, Бегун почувствовал себя спокойнее. Пусть ЧК перекрывает западную границу, а они тем временем растворятся в огромной безликой толпе пассажиров, кочующих по стране.

Со станции доносилась раскатистая перекличка диспетчеров, слышался частый стук колес и свистки тепловозов. Когда желтое здание вокзала засветилось сквозь поредевшие деревья, Бегун остановился.

— Слушай, Еремей… Они ищут меня. Тебя никто не знает. Если со мной что-то случится — вам надо добраться до Сретенска. Запомни, Павел — Сретенск, это за Байкалом. Географию проходили?

— Нет.

— За что я такие деньги платил?.. Еремей: Сретенск. Сретенье Господне…

— Я запомнил, — спокойно ответил Еремей.

— Там дождетесь самолета до Рысьего. Они перекрыли все дороги на запад, им в голову не придет искать на востоке… Все по-старому: ты глухонемой, ты, Павел, отвечаешь за билеты… Что еще? Да, деньги… — Бегун пошарил по карманам, вытащил из сумки охапку долларов. — Черт, одна зелень… Ладно, разменяем… А ружьишко-то придется бросить. Тебя с этой пищалью через пять шагов заметут. Бросай, бросай, не пригодится больше…

Видно было, что расстаться с винтовкой Еремею так же тяжело, как Бегуну с машиной. Он с сожалением погладил вороненый ствол и бросил берданку на палую листву…

Бегун вышел на автобусный круг у станции. Огляделся по сторонам и сунул в окно киоска зеленый кирпич:

— Поменяешь?

— Ты что? — присвистнул хозяин, — У меня за месяц такой выручки не бывает!

— Давай сколько есть. И водки — двадцать бутылок, — Бегун торопливо глянул на витрину. — «Абсолют», «Смирновскую»… Да всякой помаленьку…

Он набил сумку разнокалиберными бутылками. Разорвал банковскую ленту, начал отсчитывать новенькие негнущиеся грины. И в этот момент короткопалая пятерня с обгрызенными ногтями ухватила его за кисть. Здоровенный усатый старшина — видно, гроза и гордость всей округи, только звезды шерифа не хватало на застиранном кителе для полного впечатления, — улыбаясь, кивнул враз потускневшему хозяину:

— Зелень-то верни. Пригодится для протокола.

Второй мент поигрывал за спиной Бегуна резиновой дубинкой.

Не выпуская его руки, старшина привел Бегуна в станционное отделение — закуток в торце вокзала с зарешеченным окном во всю стену. Усадил перед собой, достал бланк протокола.

— Да-а… Крепко ты попал, парень, — вздохнул он и взял ручку. — Фамилия?

— Сидоров, — не задумываясь ответил Бегун. Он был уверен, что какой-то выход найдется: все-таки не чекисты, а свои ребята-менты, которых он за годы ходок по деревням видел-перевидел. А главное — Павлик и Еремей с иконой в безопасности, в худшем случае доберутся и без него.

— Си… до… ров… — начал писать старшина. Дубина явно была ему больше по руке, чем авторучка, мучительный процесс чистописания отражался на его топорном лице.

— Понятых бы надо, — сказал второй.

— И понятых пригласим — все по закону… — переглянулся с ним старшина. — Имя-отчество?

— Николай Петрович, — ответил Бегун.

— Ни… ко… лай… Пет… ро… вич… Все оформим как надо… Год рождения?

— Может, договоримся, ребята? — спросил Бегун.

— Ну конечно, договоримся! — старшина с облегчением бросил ручку. — Что ты у людей время отнимаешь, в самом деле! Сидоров!.. Еще Ивановым бы назвался, Иван Иванычем!

Бегун положил на стол зеленую тысячную пачку:

— В расчете?

— Не-ет, так не договоримся, — обиделся старшина.

— А так? — добавил Бегун еще тысячу.

— Ну-ка, посмотрим, что там еще имеется?.. — старшина придвинул к себе сумку. — О-о!.. — вытащил он парабеллум. — Это дорогого стоит! Пушка-то с биографией небось, а? — подмигнул он.

— Нашел только что.

— Ага, в лесу за путями… — понимающе кивнул старшина. Он выложил еще две пачки: — Это за пушку, — И еще одну: — Это жене на колготки…

— А это — детишкам на леденцы! — Бегун с размаху, как костяшку домино, припечатал к столу еще тысячу и встал.

— Приятно поговорить с умным человеком, — улыбнулся старшина. — А теперь вали отсюда, гнида, чтоб я тебя через пять секунд на станции не видел!

— Счастливо, мужики! — Бегун взял со стола тяжелую сумку и направился к двери.

Под сумкой открылась на столе его фотография с надписью «Розыск!». Старшина уставился на нее, разинув рот.

— Э-э… э-э… — проблеял он, выронил деньги, будто обжегся, и заорал: — Назад!!

Второй перехватил Бегуна в дверях и снова усадил на стул, придавив рукой плечо. Они сверили фотографию с оригиналом и растерянно переглянулись:

— Он?

— Он.

— Майору надо звонить… — сказал старшина.

— Чего майору — в Москву звони!

— Может, договоримся, ребята? — спросил Бегун. — Там еще столько же, — кивнул он на сумку.

— Нет, — криво усмехнулся старшина. — С ними не договоришься… — Он набрал номер и встал по стойке «смирно», подняв трубку к уху.

С протяжным гудком налетел, загрохотал мимо станции товарняк, пол заходил под ногами, тонко задребезжал графин на столе. Тотчас раздался звонкий щелчок по стеклу, в окне между прутьями решетки возникла маленькая ровная дырочка, и перебитый пулей шнур сильно хлестнул старшину по щеке. Еще не поняв, в чем дело, он потянулся за дубинкой, но та, как живая, спрыгнула со стола. Он метнулся было в сторону — тут же пуля выбила штукатурку на его пути. Еще одна сорвала с него фуражку, следующие пошли одна за другой — ниже, ниже, пока старшина не сел на пол. Выстрелов не было слышно за грохотом колес, только новые пробоины возникали на стекле.

Второй мент замер с поднятыми руками, завороженно глядя в глубину подступающего к самому окну леса. Пуля ударила ему в носок сапога, он покорно отступил в угол.

— Ну так я пошел, ребята? — весело спросил Бегун. — Жалко, что не договорились…

Он сунул деньги и пистолет в сумку и не торопясь вышел.

На горке за станцией лязгала сцепка, истошно, выматывая душу, визжали тормозные башмаки под колесами, из хриплых динамиков матерились диспетчеры и составители поездов. Маневровый тепловоз сталкивал цистерны, платформы и вагоны под горку, они катились по лабиринту стрелок, одному Богу известно как находя свой состав. Составители в желтых накидках, как матадоры, сновали среди вагонов, проскальзывая между стопудовых стальных кулаков сцепки. Все были заняты делом, на Бегуна здесь никто не обращал внимания. Он нашел на дальнем пути почтовик, постучал кулаком в железную стену. Из окна выглянула мятая похмельная морда.

— На Восток? — крикнул снизу Бегун.

— Предположим, — нехотя ответила морда.

Бегун, как коробейник, поднял в руках пару «смирновской»:

— До Байкала доедем?

— До Урала не хватит, — лениво откликнулась морда.

— А так? — Бегун открыл сумку.

— Садись, дорогой. До Находки довезу! — расцвела морда в улыбке.

Весело стучали колеса, мелькали в распахнутой двери смазанные скоростью желто-багровые краски осеннего леса. Бегун, Еремей и Павлик стояли в тамбуре, подставив лица свежему ветру, пахнущему дымом и прелым листом.

Когда загудел под колесами мост и загрохотало эхо от скрещенных стальных балок, Бегун достал парабеллум и отсалютовал в серое небо. Размахнулся и бросил пистолет в Волгу.

«Кукурузник» трещал стареньким мотором, ледяной ветер за иллюминатором тонко свистел в растяжках крыльев. Иногда самолет проваливался в воздушную яму и тут же, гулко хлопнув крыльями от перегрузки, задирал нос и карабкался наверх; мотор завывал надсадней, и жестяной корпус дрожал и скрипел всеми швами.

Внизу плыла тайга, сквозь снег темнела сосновая хвоя. Тень самолета скользила по верхушкам, комкалась в оврагах и просеках.

Пассажиры дремали на жестких скамьях вдоль бортов, плечом к плечу, покачиваясь все разом на воздушных ухабах. Рюкзаки и сумки свалены были в хвосте, только Еремей прижимал к груди бесценную поклажу, с растерянной улыбкой смотрел вниз, на знакомые уже места. Павлик спал, свесив голову на грудь. Бегун боролся со сном, таращил в пространство слипающиеся глаза, то незаметно для себя отключался, то вскидывался на очередном вираже.

Дверь в кабину была открыта. Летчики курили, второй рассказывал что-то, возбужденно размахивая руками, Петрович, спустив резиновые лопухи наушников, посмеивался. Вдруг напрягся, вернул наушники на место, прислушиваясь к рации. Обернулся в салон, пробежал глазами по лицам пассажиров, задержался на Бегуне, глянул на мальчишку и Еремея. Ответил по рации, прикрывая микрофон рукой, хотя за грохотом мотора и так не было слышно ни слова, и автоматически провел ладонью по карману, где, очевидно, лежал пистолет. Через минуту второй спустился в салон по лесенке, прошел в хвост, посуетился там для виду и вернулся, мимоходом прощупав взглядом всех троих.

Бегун сидел, прикрыв глаза, наблюдая за ними сквозь ресницы. Сон как рукой сняло, он лихорадочно соображал, что делать. Значит, их опять засекли. Информация о поимке «особо опасных» уже пошла в Рысий. ЧК в поселке нет, но есть участковый и десяток добровольцев с карабинами в помощь властям.

Петрович краем глаза сторожил каждое его движение. Бегун будто бы дремал, расслабленно покачиваясь в такт с другими пассажирами. Внизу видны были уже крыши поселка, расчищенная от снега полоса на просеке, рядом вездеход и с десяток ярких «Буранов».

Самолет описал широкий вираж и стал снижаться, прицелившись на просеку. Петрович прочно взялся за штурвал, готовясь к посадке. Второй начал отсчет высоты:

— Сорок метров… тридцать… пятнадцать…

Бегун метнулся вперед, одним прыжком вскочил в кабину, обхватил локтем Петровича за горло, пытаясь вытащить у него пистолет из кармана. Тот судорожно дернул штурвал на себя, чтобы не врезаться в землю, и тут же завалил самолет на крыло. Пассажиры левого борта, не успев проснуться и открыть глаза, слетели со скамьи в объятия к правым. Бегун повалился спиной на второго пилота, тот заломил ему сзади руки. Бегун затылком ударил его в лицо, освободился и добавил ребром ладони.

Люди на земле растерянно смотрели на взбесившийся «кукурузник», который выписывал крутые восьмерки над просекой, едва не задевая крыльями за верхушки.

Пассажиры в салоне катались друг через друга вперемешку с рюкзаками и сумками.

Второй пилот безвольно обмяк в кресле, зато Петрович успел вытащить пистолет. Бегун перехватил его за кисть, сжимая изо всех сил, выкручивая пушку из ладони. Положение было неравное, летчику надо было еще управлять самолетом, несущимся над самыми кронами. Он наконец разжал пальцы — и вдруг рванул штурвал на себя. Самолет свечой пошел вверх. Бегун улетел бы в дальний конец салона следом за остальными пассажирами, но в последнее мгновение раскинул руки и повис на локтях, наполовину провалившись в дверной проем.

«Кукурузник» шел вертикально вверх, содрогаясь всем телом от перегрузки, теряя скорость. Почти остановился в воздухе, завис, надсадно завывая мотором, — и Петрович отжал штурвал, выровнял.

Бегун передернул затвор и приставил ствол ему к затылку под форменной черной ушанкой.

— Все, Петрович… — сказал он, переводя дыхание. — Поехали… Без высшего пилотажа… — он махнул наугад, в сторону от поселка.

— Куда? — криво усмехнулся тот. — В Америку? Через полюс ближе всего выйдет…

Бегун оглянулся в салон. Пассажиры поднимались, потирая ушибленные локти и колени, настороженно косились на пистолет. Кто-то лежал на полу, держась руками за голову. Бегун подозвал Еремея.

— Куда садимся?

Тот глянул в фонарь, пытаясь определиться с высоты.

— Верст двадцать по реке. Вон за излучиной, — указал он.

За широкой излучиной Петрович снизился и сделал круг, приглядываясь, где меньше снега. Самолет далеко проскользил на лыжах по льду и по брюхо запахался в сугроб под берегом. Петрович заглушил мотор.

— Взлетишь? — спросил Бегун.

— Я-то взлечу. А ты сядешь — спокойно ответил тот.

— Это рация? — постучал Бегун по жестяному ящику на стене кабины.

— Это.

Бегун выстрелил в лицевую панель. Стрелки на приборах вздрогнули и упали на ноль.

— Лыжи давай, — велел Бегун.

Они спрыгнули в глубокий снег. Следом Петрович выбросил им две пары лыж из аварийного запаса. Бегун подсадил Павлика себе на закорки.

— Извини, Петрович, — сказал он. — Прощай. Спасибо за все и не поминай лихом.

— Помяну, не сомневайся.

Они двинулись через реку — впереди Еремей по снежной целине, за ним Бегун с сыном. Когда поднялись на высокий берег, Бегун оглянулся: пассажиры уже махали лопатами, какими-то досками и крышками от железных ящиков — расчищали полосу. Может, к ночи и закончат. На худой конец заночуют в самолете. В любом случае не пропадут…

Как только сосны сомкнулись за спиной, а уши, уставшие от треска мотора, стали различать голоса тайги: тягучий ветер-верховик и острые коготки белки, прыснувшей вверх по стволу, и шелест снега, падающего с потревоженной ею ветки, — вся бешеная карусель последних дней начала тускнеть в памяти, будто и не с Бегуном вовсе это было, а то ли в кино когда-то видел, то ли рассказывал кто-то. Течение времени замедлилось до размеренного скрипа лыж по насту.

Еремей уверенно шагал впереди. Павлик с веселым любопытством глазел по сторонам, ему нравилось ехать верхом на отце, трогая обвисшие под тяжестью снега сосновые лапы.

— Скоро придем? — нетерпеливо спросил он.

— Рукой подать, — ответил Бегун. — Дней пять всего.

Еремей петлял, чтобы сбить погоню со следа, обходил открытые места, хороня лыжню под покровом широких ветвей. Но странно — ни разу даже поодаль не послышался гул самолета. Погони не было.

Они вышли к Белоозеру не напрямки, а хитрым кругом. Павлик давно пересел на Еремея, в его заплечную торбу с поклажей. Бегун нес в рюкзаке одну икону и все равно уже едва плелся, далеко отстав от них. Он за версту узнал в молчаливой зимней тайге родные места, опушку, где Неждана умывалась росой, и, как мальчишка, бросился вперед, обгоняя Еремея. На бегу вытащил из-за спины Спаса и, держа у груди, как на крестном ходе, покатился к домам по широкому склону.

— Эге-гей, люди! — ликующе заорал он, задыхаясь. — Встречайте! Ого-го-го!!

Только эхо ответило ему из глубины леса.

Лыжи разъехались, и Бегун сел в сугроб, растерянно глядя на село, засыпанное поверх окон нетронутым снегом. Следы осмелевшего зверья прострочили снег меж домов и по крышам вокруг давно остывших печных труб. Куница тонкой длинной струйкой вытекла из-под стрехи ближней избы и скользнула к лесу.

Мимо неторопливо прошагал Еремей.

— Эй… — окликнул его Бегун. — Где люди?

Еремей молча подошел к своему дому, опустил торбу на снег. Бегун догнал, схватил его за руку:

— Люди где?!

— Ушли, — спокойно ответил Еремей. — На другой день после нас.

— Почему?

— Кто ж знал, не пожалуют ли еще гости…

Конечно, это было мудро. Бегун и сам понимал, что Белоозеро обречено с того мгновения, как Лева рассказал о нем первому же человеку в Москве. Не ждал только, что уйдут без них.

Пока раскапывали двери и разжигали огонь в печи, Бегун молчал, дожидаясь, когда Еремей заговорит сам. Стол с лавками, сундук и голая кровать стояли в чисто прибранном напоследок доме, кое-что из посуды было в печи, на полу лежали плетеные рогожки — видно, путь предстоял неблизкий, брали то, что можно унести. В красном углу осталось светлое пятно из-под снятых икон, над ним кружок копоти от лампады.

Еремей открыл сундук, переоделся в свое. Джинсы, свитер и сапоги бросил в жадно гудящую, истосковавшуюся по огню печь. Достал из подпола солонину, натопил снега и поставил вариться в чугуне. Тепло растекалось по дому, на стенах быстро таял иней. Павлик забрался на печку и уснул, завернувшись в медвежью шкуру.

Еремей сел напротив Бегуна. Между ними стоял на столе — будто третьим в разговор — Спас, освещенный багровыми бликами из печи.

— Куда ушли? — спросил Бегун.

Дальше… Там перезимуем, если Бог даст. Летом будем строиться… — Еремей тоскливо огляделся в осиротевшем доме. — Землянки теперь будем рыть. И храм под землей… Под землю схоронимся, коли на земле для нас места нет…

— Далеко это?

— Еще дня три будет.

— Когда выходим?

Еремей помолчал.

— Ты уже пришел, — сказал он наконец. Он поднял глаза на Бегуна. — Дальше я пойду один.

Бегун почувствовал, как что-то оборвалось в груди. Он смотрел на Еремея и по спокойному взгляду того понимал, что все давно решено, еще до того, как они вышли отсюда в погоню за Спасом, и говорить что-то, спорить, просить бесполезно.

— Что же мне — обратно? — мотнул он головой. — Как ты думаешь, сколько я там шагов пройти успею?

— Сколько Бог позволит… — ответил Еремей. — Ты не наш. Ты хочешь к нам, но ты отравлен вашим бесовским миром. Душа твоя на середине… Никто тебя не гонит обратно. Живи здесь. Молись. Припасов много по домам брошено. Ружье свое оставлю… А той зимой приду. Проживешь отшельником, отмолишься — пойдешь к нам. Если нет — иди обратно. Ты на середине — и туда, и сюда равно…

— Сына хоть возьми, — после долгого молчания сказал Бегун. — Обвенчаешься с Нежданой — пускай у вас будет, первенцем.

— Его возьму, — кивнул Еремей. — А со свадьбой погодим до той зимы. Там решим…

Больше они не говорили.

Утром Бегун вышел проводить их.

— А ты? — удивился Павлик, увидев, что отец не собирается в дорогу.

— Я догоню, — Бегун только коротко потрепал его по голове и подтолкнул к Еремею, чтобы не выглядело прощанием. Он даже улыбнулся ободряюще, но, наверное, вышло это у него неважно, потому что Павел забеспокоился:

— Я с тобой!

— С тобой мне тяжело будет. Не дойду.

Еремей поднял Павлика за спину и двинулся прочь по целине.

— Слышь, Еремей… — окликнул Бегун.

Тот обернулся.

— Неждане скажи, что…

Еремей покачал головой и указал себе на плотно сжатые губы. И пошел уже не оглядываясь…

Бегун долго сидел, уперев глаза в темную, изрезанную ножом столешницу. Печка давно прогорела, дом быстро выстывал.

Проваливаясь по пояс в сугроб, он добрался до поповской избы, утоптал снег у двери и выбил из скобы примерзший засов. Здесь было так же голо и чисто. На столе расстелен был платок Нежданы, на нем лежал венок, скрученный красной лентой из сухих ломких цветов и листьев девясила.

Бегун наконец очнулся. Год, на самом деле, это не так уж и долго, если нет времени на уныние, если каждый день полон забот. Он раскопал двери храма, зажег свечу перед слепым иконостасом, помолился за добрый путь Павлу и Еремею.

Потом пошел по избам. Собрал с миру по нитке недостающую посуду, топоры, пилы, одежу, обувку, — все, что не сумел бы сделать своими руками, — и снес к Еремею. Припасы перетаскивать не стал, а только провел учет: сколько солонины и копченого мяса, картошки, репы и прочих овощей, мороженой рыбы, кадушек с капустой, грибами, квасом, морошкой и клюквой, сколько муки в подполе у отца Никодима, Луки и других — и составил реестр на клочке бумаги.

Когда он закончил, глухая ночь была над мертвым селом, без единого живого огонька на много верст вокруг, без тепла, без звука. Медленно плыл в воздухе тяжелый снег. Если затаить дыхание, слышен был только время от времени натужный скрип ветвей, придавленных сугробом.

Бегун зажег лучину, растопил заново печь, зарядил похлебку в чугуне и еще раз изучил свой реестр. Даже если совсем уж не заладится с охотой — на одних припасах можно перезимовать. Можно жить! Грешно падать духом — белозерцам стократ труднее во времянках в зимней тайге!

Он поужинал, пересчитал напоследок оставленные Еремеем патроны, добавил восемь пистолетных из обоймы пилотского ТТ. Набрал воздуху, чтобы задуть лучину… и замер, прислушиваясь, чутко поводя головой из стороны в сторону.

Вскоре ему снова почудился чужой звук, а затем явственно затарахтел вдали мотор снегохода. Бегун даже засмеялся с досады, качая головой: как же он, человек из реального мира, мог поверить, что ЧК вот так легко отступится, оставит его в покое! Он снарядил заново обойму и с размаху загнал ее в пистолет, прихватил Еремееву винтовку и вышел из дому.

Между сосен мелькали огоньки фар, метались перед ними пятна света. «Бураны» шли широкой цепью — не по следу, а со стороны Рысьего, по зарубкам, — и крайний выходил прямо на Белоозеро. За Еремея с Павликом можно не волноваться: до утра Бегун продержится с Божьей помощью, потом, когда убьют, будут обыскивать село в поисках людей — за это время снегопад вконец заровняет лыжню.

Яркий свет приближался. Бегун обстоятельно готовился к обороне, он вытоптал снег за углом избы, проторил в глубоком сугробе дорожку к сараю — на запасную позицию, залег, примерившись, как удобней, и положил рядом винтовку. Вытянул перед собой пистолет и опустил глаза, дожидаясь, когда крайний «Буран» отвернет чуть в сторону, когда перестанет слепить фара, чтобы можно было прицелиться.

Примечания

1

Important — важный (англ)

2

Лыжи, подшитые камусом — жесткой щетиной, снятой с ног оленя или лося. При ходьбе они не проскальзывают назад.

3

Кроены сновать — работать на ткацком стане.

4

Суслон — составленные вместе снопы.

5

Черничка — монахиня, живущая в селе.

6

Параскева Пятница — покровительница брачного союза и семейного очага.

Content

Юрий Коротков
Спас Ярое Око

Примечания