Уилбур Смит

Власть меча

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

Если бы я избрал путь произвола и менял законы согласно власти меча, мне не пришлось бы стоять здесь.

Английский король Карл I

Речь на эшафоте 30 января 1649 года

Туман окутал океан, приглушив все цвета и звуки.

С берега подул первый утренний ветерок, и туман заклубился и закипел. Траулер лежал в этой дымке в трех милях от берега, на краю течения, там, где поднимавшиеся из глубин богатые животворным планктоном воды встречались с прибрежными; здесь проходила граница темно-зеленой воды.

Лотар Деларей стоял в рубке и, опираясь на деревянное колесо со спицами – руль, – смотрел в туман. Он любил эти тихие, но напряженные минуты ожидания на рассвете.

Лотар чувствовал наэлектризованность крови, опьянение охотника, которое охватывало его сотни раз, – страсть более сильную, чем пристрастие к наркотикам или спиртному.

Оглядываясь в прошлое, он вспоминал: вот розовый рассвет крадучись ползет по Магерфонтейнским холмам, вот сам Лотар прижимается к брустверу траншеи, ждет, когда из темноты покажутся ряды горской пехоты и – колышутся килты, вздрагивают ленты на шляпах – двинутся прямо на их готовые к бою маузеры. По коже Лотара при этом воспоминании побежали мурашки.

С тех пор он сотни раз поджидал на рассвете крупную добычу: калахарских львов с косматой гривой, грязных старых буйволов с огромными рогами, умных серых слонов с морщинистой кожей и драгоценными длинными бивнями; сейчас дичь гораздо мельче, но когда она появится, то стадо будет многочисленно, огромно, как сам океан.

Течение его мыслей прервало появление мальчика, вышедшего на палубу из камбуза. Мальчик был бос, с длинными, загорелыми, сильными ногами, высокий, ростом почти со взрослого мужчину. Ему пришлось пригнуться, когда он входил в дверь рубки, держа в каждой руке по чашке с дымящимся кофе.

– Сахар? – спросил Лотар.

Мальчик в ответ улыбнулся.

– Четыре ложки, па.

Туман каплями повис на его длинных ресницах, и он мигнул, как сонный кот, сгоняя влагу. Хотя кучерявые волосы выгорели на солнце до платиновой белизны, густые брови и ресницы остались черными, обрамляя и выделяя янтарные глаза.

– Сегодня большая рыба.

Сказав это вслух, Лотар, чтобы отвести неудачу, скрестил пальцы в кармане брюк. «Она нам нужна, – подумал он. – Чтобы выжить, нам нужна большая рыба».

Пять лет назад он снова поддался зову добычи и дикой местности, призыву охотничьего рога. Продал свою процветающую компанию – он занимался строительством дорог и железнодорожных путей, – которую с таким трудом создал, занял сколько мог денег и все поставил на кон.

Он знал, какие безграничные богатства таят в себе зеленые, холодные воды Бенгельского течения. Он увидел эти богатства в хаосе последних дней Великой войны, когда в последний раз противостоял ненавистным англичанам и их марионетке, предателю Яну Сматсу, возглавлявшему армию Южно-Африканского Союза.

С тайной базы, спрятанной среди высоких дюн на побережье Южной Атлантики, Лотар снабжал вооружением и горючим немецкие субмарины, топившие английские торговые суда. Ожидая в те страшные дни появления подводных лодок, он видел, как передвигаются в океане эти огромные богатства. Они были рядом, оставалось только взять их, и в годы, последовавшие за позорным Версальским миром, работая в пыли на жаре, взрывая горы и прокладывая дороги по знойным равнинам, Лотар мечтал. Копил деньги и готовился.

В Португалии он нашел корабли – старые, никому не нужные траулеры. Там же он отыскал да Сильву, тоже старого, знающего об океане все. Вдвоем они отремонтировали и оснастили дряхлые траулеры и, кое-как набрав команды, поплыли на юг вдоль берегов африканского континента.

Консервную фабрику Лотар нашел в Калифорнии: ее там открыли, чтобы обрабатывать уловы тунца, но хозяева переоценили запасы рыбы и недооценили стоимость поимки этих непредсказуемых океанских цыплят.

Лотар купил фабрику за небольшую часть ее первоначальной цены, полностью перевез в Африку и заново собрал на плотном приморском песке рядом с заброшенной станцией по разделке и переработке китов; эта станция дала имя пустынному заливу – Китовый залив.

В первые три сезона Лотар и старый да Сильва находили большую рыбу и непрерывно пожинали урожай на отмелях, пока Лотар не рассчитался со всеми долгами. Он немедленно заказал новые корабли на замену дряхлым португальским траулерам, чья полезная жизнь подошла к концу, и при этом снова влез в долги, еще глубже, чем в начале предприятия.

А потом большая рыба ушла. По причинам, которые невозможно было установить, гигантские косяки сардины исчезли, остались лишь небольшие стайки. И пока рыбаки тщетно обыскивали океан, уходя от суши на сотни миль и больше, далеко выходя за границы экономической зоны консервной фабрики, время неумолимо шло и каждый месяц приносил вести о выросших процентах долга. Стоимость содержания фабрики и кораблей взлетела настолько, что ему пришлось залезть в еще большие долги.

Два года рыбы не было. Потом совершенно внезапно, когда Лотар готов был признать себя побежденным, океанское течение или преобладающий ветер чуть изменились и рыба вернулась, настоящая большая рыба; она с каждым днем множилась, как растет молодая трава.

«Пусть это продлится, – молча молился Лотар, глядя в туман. – Боже, пусть еще немного продлится».

Все, что ему нужно, – три месяца, всего три коротких месяца; тогда он рассчитается с долгами и опять будет свободен.

– Туман поднимается, – сказал мальчик. Лотар покачал головой, заморгал и очнулся от воспоминаний.

Туман разошелся, как театральный занавес, открылась мелодраматическая картина, чересчур яркая, чтобы быть естественной: рассвет горел и вспыхивал, как фейерверк; оранжевым, золотым и зеленым отражался он в океане, окрашивая столбы тумана в розовый и кровавый цвета, отчего казалось, будто сами воды горят нездешним огнем. Тишина усиливала волшебство этого представления, жидкая, тяжелая, как хрусталь, так что могло показаться, будто ты оглох, будто у тебя отняли все другие чувства, оставив только зрение, чтобы ты мог насладиться этим удивительным зрелищем.

Но тут взошло солнце. Ослепительный золотой луч пробил туманный покров, заиграл на поверхности океана и ярко осветил четкую линию течения. Прибрежные воды подернулись туманной синевой, спокойные и гладкие, как масло. Черта, у которой они встречались с океанскими глубинами, была прямой и острой, как лезвие ножа. За ней поверхность была темной и недружелюбной, как зеленый бархат, который погладили против ворса.

– Daar spring hy! – крикнул с носа да Сильва, показывая на границы темной воды. – Вон он прыгает!

Низкое солнце коснулось воды, и из нее выпрыгнула одна-единственная рыба, чуть длиннее руки человека, сверкавшая серебром.

– Начинаем!

От возбуждения голос Лотара звучал хрипло; мальчик поставил чашку на столик с картой, пролив несколько капель, и бросился вниз, в машинное отделение.

Лотар защелкал переключателями и приоткрыл заслонку, а мальчик внизу схватился за рукоять двигателя.

– Поворачивай! – крикнул вниз Лотар, и мальчик, напрягая все силы, начал поворачивать рукоятку, преодолевая сопротивление всех четырех цилиндров. Ему не исполнилось и тринадцати, но он был силен, почти как взрослый, и на его спине, когда он работал, бугрились мышцы.

– Давай!

Лотар перекрыл клапаны. Двигатель, еще не остывший после перехода из гавани, взревел. Из выхлопного отверстия в корпусе вырвался черный маслянистый дым, и двигатель мерно заурчал.

Мальчик поднялся по лестнице и побежал по палубе на нос, к да Сильве.

Лотар чуть повернул нос корабля, и судно пошло по течению. Туман рассеялся; они увидели остальные суда. Те тоже неслышно поджидали в тумане первых лучей солнца, но теперь все двигались вдоль линии течения; их кильватерные струи длинными клиньями избороздили спокойную поверхность, а носовые волны сверкали в утренних солнечных лучах белизной. Экипажи, стоя у бортов, всматривались вперед, сквозь гул двигателей слышались возбужденные голоса.

Лотар из своей стеклянной рубки видел всю рабочую площадку пятидесятифутового траулера. Он в последний раз проверил готовность. Длинная сеть была выложена вдоль правого борта, трос с поплавками свернут аккуратной бухтой. В сухом виде сеть весила семь с половиной тонн; намокнув, была во много раз тяжелее. Длиной в пятьсот футов, в воде она, как кисейный занавес, на семьдесят футов свисала с пробковых поплавков. Лотар заплатил за нее больше пяти тысяч фунтов – столько обычному рыбаку не заработать и за двадцать лет непрерывного тяжелого труда; три других траулера были снабжены такими же сетями; каждый на прочной фалине тянул за собой обшитую внакрой восемнадцатифутовую шлюпку.

Бросив один внимательный взгляд, Лотар убедился, что к спуску сетей все готово, посмотрел вперед и успел увидеть прыжок второй рыбы. На этот раз рыба была так близко, что он различил темные боковые полосы на блестящем теле и заметил разницу в цвете: нежная зелень над линией и блестящее серебряное ниже. Рыба ушла под воду, оставив на поверхности темное углубление.

И, словно по сигналу, океан ожил. Вода внезапно потемнела, словно накрытая тенью облака, но это облако поднималось снизу, из глубин. Вода закипела, как будто в ней билось чудовище.

– Большая рыба! – закричал да Сильва, поворачивая к Лотару морщинистое обветренное лицо и широко разводя руки, словно пытаясь обхватить океан, полный рыбы.

Перед ними лежал огромный единый косяк шириной в милю, его край уходил в скрытый туманом океан. За все годы охоты Лотар никогда не видел такого сосредоточения жизни, такого количества представителей одного вида. Рядом с косяком незначительными казались тучи саранчи, закрывающие африканское полуденное солнце, и стаи крошечных красноклювых ткачиков, под тяжестью которых ломаются ветви больших деревьев. Даже экипажи траулеров замолчали и в благоговейном страхе смотрели, как косяк поднимается на поверхность и вода белеет и сверкает, как свежий снег; бесчисленные миллионы маленьких чешуйчатых тел, выдавливаемые на поверхность бесконечными массами под ними, ловили и отражали солнечный свет.

Да Сильва опомнился первым. Он повернулся и побежал по палубе, быстрый и проворный, как юноша, и задержался только у входа в рубку.

– Мария, матерь Божья, позволь нам сохранить сеть, когда кончится этот день!

Пожелание было высказано не зря. Старик добежал до кормы и перебрался через планширь в шлюпку. Его пример заставил остальных членов экипажа занять рабочие места.

– Манфред! – позвал сына Лотар. Мальчик, неподвижно стоявший на носу, повернул голову и послушно побежал к отцу.

– Возьми руль!

Огромная ответственность для такого молодого человека, но Манфред много раз доказывал, что на него можно положиться, и, выходя из рубки, Лотар не питал никаких опасений. На носу он не оглядываясь дал знак и почувствовал, как кренится палуба: это Манфред, подчиняясь сигналу отца, повернул руль и начал по широкому кругу обходить косяк.

– Так много рыбы, – прошептал Лотар.

Он оценивал расстояния, ветер, течение, и в его голове все время звучало предупреждение да Сильвы: траулер и его сеть могут принять сто пятьдесят тонн этих проворных серебряных сардин, а если повезет и хватит умения, то 200 тонн.

Но перед ним были миллионы тонн рыбы. Неразумный, нерасчетливый бросок заполнит невод десятью или двадцатью тысячами тонн, и эта тяжесть разорвет сеть в клочья, может вообще сорвать ее, разорвать трос с поплавками, срезать кнехты с палубы и утащить все это на глубину. Или хуже того: если трос и швартовочные кнехты выдержат, траулер под тяжестью сети может перевернуться. Лотар рисковал потерять не только ценную сеть, но и суда, и жизни экипажа, и сына.

Он невольно оглянулся, и Манфред улыбнулся ему из окна рубки. На его лице читалось возбуждение. Сверкая темно-янтарными глазами, блестя белыми зубами, он был очень похож на свою мать, и Лотар, возвращаясь к работе, почувствовал душевную боль.

Эти несколько мгновений, на которые он отвлекся от рыбы, едва не погубили Лотара. Траулер несся прямо на косяк; еще несколько мгновений, и он врезался бы в него, заставив уйти глубоко под воду: вся стая, действуя, как загадочный единый организм, снова исчезла бы в глубинах океана. Лотар резко приказал поворачивать, и мальчик отреагировал мгновенно. Траулер повернул, они поплыли рядом с косяком, держась в пятидесяти футах от него и выжидая.

Еще раз быстро обернувшись, Лотар убедился, что остальные капитаны тоже держатся осторожно, устрашенные гигантской массой сардины, которую обходили. Сварт Хендрик посмотрел в его сторону – огромный черный буйвол, а не человек; его лысая голова сверкала на солнце, как пушечное ядро. Боевой товарищ, участник десятков отчаянных дел, он так же легко, как Лотар, перешел с суши на море и стал таким же искусным рыбаком, каким был охотником на слонов и людей. Лотар взмахнул рукой, призывая к осторожности, и Хендрик неслышно рассмеялся и махнул рукой, подтверждая, что понял.

Изящно, как танцоры, четыре корабля кружили и исполняли па вокруг огромного косяка, а тем временем последние клочья тумана рассеялись, унесенные легким ветром. Солнце очистило горизонт, и далекие дюны на берегу блестели, как только что выплавленная медь, создавая эффектный фон для развертывающейся охоты.

Рыба по-прежнему держалась плотным островом, и Лотар начал приходить в отчаяние. Косяк провел у поверхности уже больше часа, дольше обычного. В любое мгновение он может уйти вниз и исчезнуть, а сеть еще не забросили ни с одного из траулеров. Уж слишком много сардины; рыбаки – как нищие перед невероятным сокровищем. Лотар почувствовал, как его охватывает безрассудство. Он и так ждал слишком долго.

«Бросаем, и будь все проклято!» – подумал он и дал Манфреду сигнал сближаться; они повернули к солнцу, и Лотар прищурился, чтобы уберечься от блеска.

Но прежде чем он решился на глупость, да Сильва резко свистнул; обернувшись, Лотар увидел, что португалец стоит на банке шлюпки и отчаянно машет руками. За ним край косяка начал выпячиваться. Сплошное округлое пятно меняло форму. У него начало отрастать щупальце, волдырь… нет, скорее это напоминало череп на тонкой шее: часть рыбы отделилась от главной массы. Этого они и ждали.

– Манфред! – крикнул Лотар и замахал правой рукой. Мальчик повернул руль. Корабль развернулся и нацелился на «перешеек» в косяке, как топор палача.

– Медленней! – махнул Лотар. Корабль приостановился и осторожно коснулся узкой «шеи». Вода была такая чистая, что Лотар видел отдельных рыб, окруженных радугами отраженного солнечного света, а ниже темно-зеленую массу остального косяка, плотную, как айсберг.

Лотар и Манфред осторожно, чтобы не встревожить косяк и не заставить его уйти на глубину, вводили нос корабля в живую массу; винт едва поворачивался. Нос корабля рассек узкую шею, небольшая часть – «бугор» – отделилась. Как овчарка, загоняющая стадо, Лотар разделил косяк, сдавая назад, поворачивая судно и снова двигаясь вперед: Манфред точно понимал его сигналы.

– По-прежнему слишком много! – пробормотал про себя Лотар. Они отделили от косяка небольшую часть, но, по оценке Лотара, в этой части еще оставалось не меньше тысячи тонн или даже больше, потому что толщу косяка он оценить не мог.

Это был риск, большой риск. Краем глаза Лотар видел, как да Сильва знаками призывает к осторожности; потом он присвистнул – тоненько от возбуждения. Старик испугался такого количества рыбы, и Лотар улыбнулся; его желтые глаза сузились и блеснули, как шлифованный топаз; он дал Манфреду знак увеличить скорость и намеренно повернулся спиной к старику.

На скорости в пять узлов он остановил Манфреда, и корабль стал описывать круги, плотно прижимаясь к отделившейся части косяка, заставляя рыбу сбиться еще теснее. Когда рыбу обошли два раза и очутились с подветренной от нее стороны, Лотар повернулся к корме и поднес ладони ко рту.

– Бросай! – крикнул он. – Бросай сеть!

Черный матрос-гереро, стоявший на корме, ударил по скользящему узлу, удерживавшему фалинь шлюпки, и бросил конец за борт. Маленькая деревянная шлюпка, в которой все еще протестующе кричал что-то вцепившийся в планширь да Сильва, сразу ушла назад, покачиваясь на кильватерной волне, и потянула за борт тяжелую коричневую сеть.

Траулер шел вдоль косяка, и грубая коричневая сеть с шелестом и шорохом переползала через деревянный поручень; как питон, разворачивался и уходил в воду трос с поплавками – пуповина, соединявшая траулер с шлюпкой. Поворачиваясь по ветру, цепочка поплавков, расположенных на тросе через равные промежутки, окружила плотную массу рыбы, а шлюпка, в которой да Сильва в отчаянии сел на банку, оказалась прямо впереди по курсу.

Манфред удерживал руль, сопротивляясь тяговой силе большой сети; мелкими поправками в курс он подвел траулер к шлюпке и, когда они соприкоснулись бортами, отключил подачу топлива. Теперь сеть окружала стаю. Да Сильва взобрался на борт траулера, положив на плечо конец тяжелого, в три дюйма толщиной манильского троса.

– Ты потеряешь сеть! – крикнул он Лотару. – Только безумец окружает стаю сетью, она уйдет с твоей сетью. Святой Антоний и благословенный святой Марк мои свидетели!

Но под жестким руководством Лотара матросы-гереро уже начали вытягивать сеть. Двое сняли с плеч да Сильвы конец троса с поплавками и прочно закрепили его, а остальные помогали Лотару тащить шнур кошелькового невода к главной лебедке.

– Это моя сеть и моя рыба, – сказал Лотар да Сильве, запуская грохочущую лебедку. – Закрываем.

Сеть опустилась в чистую зеленую воду на семьдесят футов, но ее дно было открыто. Теперь прежде всего сеть следовало закрыть, пока рыба не обнаружила выход. Согнувшись над лебедкой, напрягая мышцы голых загорелых рук, Лотар ритмично двигал плечами, перехватывая кошельковый трос и подавая его на вращавшийся барабан лебедки. Этот трос проходил через стальные кольца, закрепленные на нижней стороне сети, и сеть начала закрываться, как гигантский табачный кисет.

В рубке Манфред осторожно маневрировал, подавая судно чуть вперед или назад, так чтобы корма не оказывалась близ сети и сеть не могла намотаться на винт, а тем временем да Сильва подвел шлюпку к противоположному краю невода и подцепил его, чтобы она создавала дополнительную подъемную силу: это должно было помочь в критический момент, когда косяк поймет, что оказался в западне, и запаникует. Лотар быстро тянул тяжелый кошельковый трос, и вот из воды показались и начали подниматься на борт блестящие стальные кольца. Сеть закрылась, и стая оказалась в мешке.

По щекам Лотара градом катился пот, и рубашка тоже промокла; он прислонился к планширю. Он так устал, что не мог говорить. Длинные серебристо-белые волосы, мокрые от пота, упали ему на лоб и на глаза. Лотар сделал знак да Сильве.

Трос с поплавками аккуратным кольцом лежал на легкой зыби холодного зеленого Бенгельского течения. Но вот на глазах у Лотара, который по-прежнему тяжело дышал, глотая воздух, кольцо покачивающихся поплавков изменило форму и стало быстро вытягиваться: косяк наконец ощутил присутствие сети и попытался вырваться. Потом повернул и двинулся в противоположном направлении, увлекая за собой сеть и шлюпку, словно обрывки водорослей.

Стая была неодолимо сильна, как Левиафан.

– Клянусь богом, рыбы больше, чем я рассчитывал, – выдохнул Лотар.

Встряхнувшись, он отбросил со лба влажные волосы и побежал к рубке.

Косяк метался в сети, дергая шлюпку, и Лотар почувствовал, как резко наклонилась под ним палуба траулера, когда вся масса рыбы неожиданно натянула тяжелые тросы.

– Да Сильва был прав. Мы обезумели, – прошептал он и протянул руку к туманному горну. Прозвучали три резкие ноты – требование помощи, и Лотар увидел, что остальные траулеры повернули и направились к нему. Никто из капитанов не набрался смелости забросить сеть в огромный косяк.

– Быстрей! Черт побери, быстрей! – тщетно кричал им Лотар, потом повернулся к экипажу. – Все к сети!

Матросы колебались, не решаясь приблизиться к сети.

– Шевелитесь, черные ублюдки! – крикнул Лотар и, подавая пример, бросился к планширю. Нужно было сгустить косяк, согнать мелкую рыбу в такую тесную массу, чтобы лишить силы.

Грубая сеть резала, как колючая проволока, но матросы пригнулись и использовали покачивания корпуса на низкой волне, чтобы выбирать ее, подтягивая с каждым сосредоточенным рывком на несколько футов.

Но тут косяк снова дернулся, и часть сети, которую уже подняли, вырвалась у матросов из рук. Один из гереро замешкался и не успел отпустить сеть, пальцы его правой руки застряли в ячейках. Плоть с пальцев снялась, как перчатка, обнажив белые кости среди обрывков мышц.

Матрос закричал и прижал искалеченную руку к груди, пытаясь остановить поток яркой крови. Кровь замарала ему лицо и потекла по лоснящейся черной груди, промочила штаны.

– Манфред! – крикнул Лотар. – Позаботься о нем!

И снова перенес все внимание на сеть. Сардина уходила на глубину и тащила за собой трос с поплавками; небольшая часть косяка ушла через верх, рассеиваясь в яркой воде как темно-зеленый дым.

– Скатертью дорога! – пробормотал Лотар, но основная часть косяка оставалась в западне, трос с поплавками подпрыгивал на поверхности. Косяк снова потянул вниз, и на этот раз тяжелый пятидесятифутовый траулер опасно накренился, так что членам экипажа пришлось хвататься за опоры. Черные лица матросов посерели от страха.

Шлюпку резко поволокло вниз, и ей не хватило плавучести. Зеленая вода полилась через планширь, затопляя лодку.

– Прыгай! – крикнул Лотар старику. – Уходи подальше от сети!

Оба сознавали, какая опасность грозит шлюпке.

В прошлом сезоне один из матросов упал в сеть. Рыба сразу навалилась на него и утянула под воду, используя сопротивление его тела в своей попытке уйти. Когда несколько часов спустя тело извлекли из глубин сети, оказалось, что под огромным давлением рыба проникла во все отверстия тела. Через открытый рот она пробилась в желудок, серебряными кинжалами пробила глазницы, выдавив глазные яблоки, и проникла в мозг. Даже прорвала грубую ткань брюк и набилась в задний проход, отчего желудок и кишки матроса, наполненные дохлой рыбой, раздулись, как нелепый воздушный шар. Никто не мог забыть это зрелище.

– Убирайся от сети! – снова крикнул Лотар, и да Сильва прыгнул за борт тонущей шлюпки в тот миг, когда та ушла под поверхность. Он отчаянно плескался: тяжелые сапоги тянули его вниз.

Однако Сварт Хендрик успел его спасти. Он аккуратно подвел траулер к выпирающему тросу с поплавками, и два матроса подняли да Сильву на борт, в то время как остальные под руководством Хендрика прочно закрепили дальний конец сети.

– Только бы сеть выдержала! – прохрипел Лотар; остальные два траулера тоже подошли и закрепили концы сети.

Четверка траулеров выстроилась вокруг пойманного косяка, и, лихорадочно работая, матросы склонились к сети и начали ее вытягивать.

Фут за футом выбирали они сеть, по двенадцать человек на каждом траулере, и даже Манфред занял место рядом с отцом. Они хмыкали, крякали, кряхтели и потели, вновь и вновь обдирая до крови руки, когда рыба рвалась в сторону, их спины и животы обжигала горячая боль, но медленно, по дюймам, люди покоряли огромный косяк, пока верхняя его часть не вышла из воды. Верхние слои рыбы беспомощно бились и высыхали на плотной массе, которая продолжала давиться и гибнуть в глубине.

– Вычерпывайте! – крикнул Лотар, и по три человека на каждом траулере извлекли из стоек возле рубки большие сачки на длинных рукоятях и отнесли их на палубу.

Сачки были той же формы, что для ловли бабочек или как те маленькие сети, которыми дети ловят в заводях на берегу моллюсков и крабов. Но ручки у них были длиной тридцать футов, и каждый сачок мог за один заход захватить до тонны рыбы. В трех местах к стальному кольцу, которое окружало вход в сеть, крепились манильские тросы, другой конец тросов уходил к лебедкам, с помощью которых поднимали и опускали эти сачки. Благодаря ряду более мелких колец сеть сверху можно было приоткрывать и закрывать так же, как закрывалось дно большой сети.

Пока сачки устанавливали, Лотар и Манфред открывали трюм. Потом бросились на свои места: Лотар к лебедке, а Манфред к кошельковому тросу сачка. С грохотом и скрежетом Лотар поднял сачок на грузовой стреле высоко в воздух, а три человека у ручки повернули его за борт и повели к массе бьющейся рыбы. Манфред дернул кошельковый трос и закрыл дно сачка.

Лотар повернул рычаг лебедки, и сачок со скрежетом и скрипом снова опустился – в серебряную массу рыбы. Три матроса всей тяжестью навалились на ручку, погружая сачок в живую мешанину.

– Поднимаем! – крикнул Лотар и переключил рычаг лебедки на движение вперед. Сачок, загруженный почти тонной прыгающей, бьющейся сардины, пошел вверх. Манфред упрямо держался за кошельковый трос. Сачок повернули и поставили над трюмным люком.

– Отпускай! – крикнул Лотар сыну, и Манфред выпустил трос. Дно сети открылось, и тонна сардины устремилась в открытый трюм. От такого грубого обращения с рыб слетали крошечные чешуйки и, как снежинки, осыпали людей на палубе, сверкая на солнце розовым и золотым.

Сеть опустела, Манфред дернул трос и закрыл ее, и матросы снова повернули сачок за борт; лебедка заскрипела, проворачиваясь в обратную сторону, и сеть опустилась в косяк. Ту же последовательность действий повторяли на всех трех траулерах, матросы у ручек сачков и у лебедок напряженно работали, и каждые несколько секунд из сачков в ждущие трюмы устремлялись новая тонна рыбы с морской водой и облака чешуек.

Работа была тяжелейшая, однообразная; всякий раз, как сачок повисал над палубой, матросов окатывало ледяной водой и осыпало чешуей. Люди у сачков начали ошибаться от усталости. Капитаны меняли их, не нарушая ритма: повернуть-поднять-опустить; матросы сменяли тех, кто работал у основной сети, и только Лотар оставался у лебедки, высокий, внимательный, неутомимый. Его светлые волосы, покрытые рыбьей чешуей, блестели на солнце, как огонь маяка.

– Серебряные трехпенсовики. – Он улыбался, глядя, как рыба наполняет трюмы всех четырех траулеров. – Не рыба, а блестящие трехпенсовики. Сегодня мы всю палубу покроем тики.

«Тики» – так на жаргоне обозначалась монета в три пенса.

– Грузим на палубу! – взревел он через уменьшающееся кольцо верхней части сети туда, где за лебедкой работал Сварт Хендрик, голый по пояс и блестящий, как полированное черное дерево.

– Грузим на палубу! – крикнул Хендрик в ответ, радуясь возможности продемонстрировать всему экипажу свою невероятную физическую силу. Трюмы траулеров уже заполнились, в каждом было не меньше ста пятидесяти тонн рыбы. Теперь ее предстояло сваливать на палубу.

И опять это был риск. Корабли удастся разгрузить только когда они подойдут к фабрике и рыбу переправят туда. Погрузка на палубу отяготит судно еще сотней тонн, а это значительно превышает безопасный предел. Если погода ухудшится и ветер подует с северо-запада, море, способное быстро разбушеваться, пустит все корабли на дно.

«Погода продержится», – заверял себя Лотар, продолжая работать у лебедки. Он был на гребне волны, сейчас ничто не могло его остановить. Он рискнул и получил в результате почти тысячу тонн улова. Четыре палубы, заполненные рыбой. Каждая тонна рыбы – это пятьдесят фунтов прибыли. Пятьдесят тысяч фунтов за один бросок. Величайшая удача в его жизни. Он мог потерять сети, корабли и даже жизнь, а вместо этого благодаря одному броску сети выплатит все долги.

– Клянусь богом, – шептал он, работая у лебедки, – теперь ничего не может случиться, ничто меня не тронет. Я свободен!

Трюмы были полны, и погрузка пошла на палубу, заполняя ее до самого планширя серебряной рыбой, в которую матросы погружались по пояс, подтягивая сеть и ворочая большие сачки.

Над четырьмя траулерами повисло густое белое облако прожорливых морских птиц, которые добавляли свои хриплые крики к грохоту лебедок, ныряли в сеть. Они глотали рыбу до тех пор, пока уже не могли подняться, а тогда просто плыли по течению, раздувшиеся, растопырив крылья, пытаясь удержать в желудках проглоченное. На носу и корме каждого траулера стояли матросы с острыми баграми и отгоняли больших акул, которые вспарывали поверхность, пытаясь добраться до пойманной рыбы. Их острые, как бритва, треугольные зубы могли разрезать даже прочную сеть.

Птицы и акулы глотали рыбу, а корпуса кораблей тем временем все глубже уходили в воду. Наконец незадолго до того, как солнце в полдень достигло зенита, Лотар приказал прекратить работу. Для рыбы больше не осталось места; новые порции добычи, поднятые на палубу, тут же через борт выливались обратно в воду.

Лотар выключил лебедку. В главной сети осталось, наверно, не меньше ста тонн рыбы, в основном задохнувшейся и раздавленной.

– Опустошить сеть, – распорядился Лотар. – Пусть уходит. Поднять сеть на борт!

Четыре траулера, так глубоко осевшие в воду, что при каждом покачивании она заплескивала через шпигаты, медленно, точно еле переваливающиеся утки, повернули и двинулись к берегу вереницей с Лотаром во главе.

За собой они оставили почти половину квадратной мили поверхности океана, покрытой мертвой рыбой, плавающей вверх серебряным брюхом; слой этот был густым, словно листва в осеннем лесу. Среди рыбы плавали тысячи насытившихся чаек, а в глубине продолжали глотать добычу акулы.

Утомленные матросы через трясину еще трепещущей рыбы, покрывавшей палубу, добирались до трапа на баке. Спустившись, они, покрытые слизью и чешуей, промокшие, бросались на смятые койки.

В рубке Лотар выпил две чашки горячего кофе и взглянул на укрепленный над головой хронометр.

– До фабрики четыре часа хода, – сказал он. – Как раз успеешь заняться уроками.

– Ну па! – взмолился мальчик. – Только не сегодня. Сегодня особый день. Неужели и сегодня нужно учиться?

В Китовом заливе не было школы. Ближайшая немецкая школа находилась в Свакопмунде, в тридцати километрах. С самого рождения мальчика Лотар был для него отцом и матерью. Он забрал его, мокрого, окровавленного, прямо после родов. Мать никогда не видела Манфреда. Таков был их противоестественный уговор. Лотар один вырастил ребенка, никто ему не помогал, если не считать коричневых кормилиц из племени нама. Лотар с сыном были так близки, что не могли расстаться даже на день. Он предпочел сам учить его, только бы не посылать в школу.

– Нет никаких особенных дней, – сказал он Манфреду. – Мы учим уроки ежедневно. Сила не в мышцах. – Он постучал себя по лбу. – Сила вот где. Принеси книги!

Манфред в поисках сочувствия посмотрел на да Сильву, но он знал, что с отцом лучше не спорить.

– Прими руль, – велел Лотар старому моряку и сел рядом с сыном за небольшой стол для карт.

– Не арифметика, – покачал он головой. – Сегодня английский.

– Ненавижу английский! – яростно заявил Манфред. – Ненавижу английский и ненавижу англичан.

Лотар кивнул.

– Да, – согласился он. – Англичане наши враги. Всегда были и всегда будут врагами. Поэтому мы и должны овладеть их оружием. Мы должны знать их язык, чтобы, когда придет время, использовать его против них.

Впервые за весь день он заговорил по-английски. Манфред начал отвечать на южно-африканском диалекте голландского, африкаансе, который лишь недавно был признан самостоятельным языком и получил статус государственного языка Южно-Африканского Союза за год до рождения Манфреда. Лотар остановил его, подняв руку.

– По-английски, – укоризненно сказал он. – Говори только по-английски.

Они работали около часа, читали вслух Библию в английском варианте короля Якова и номер «Кейп таймс» двухмесячной давности; потом Лотар продиктовал сыну страницу. Манфред, трудясь над диктантом на чужом языке, ерзал, хмурился, грыз карандаш и наконец не сдержался.

– Расскажи о дедушке и о клятве! – попросил он.

Лотар улыбнулся.

– Хитрая мартышка! Лишь бы не работать.

– Пожалуйста, па!

– Да я уже сто раз рассказывал.

– Расскажи еще раз. Сегодня особенный день.

Лотар через окно рубки взглянул на драгоценный серебряный груз. Парень прав, сегодня особенный день. Сегодня после пяти лет труда он наконец свободен от долгов.

– Ну хорошо, – кивнул он. – Расскажу, но по-английски.

И Манфред с энтузиазмом захлопнул сборник упражнений и склонился к столу, его янтарные глаза сверкали в ожидании.

Рассказ о великом восстании повторялся так часто, что Манфред знал его наизусть и исправлял любые отклонения от оригинала или напоминал отцу о пропущенных подробностях.

– Что ж, – начал Лотар, – когда английский король Георг V в 1914 году предательски объявил войну германскому кайзеру Вильгельму, мы с твоим дедом знали, в чем наш долг. Мы попрощались с твоей бабушкой…

– Какого цвета были волосы у моей бабушки? – спросил Манфред.

– У твоей бабушки, красивой и благородной немецкой женщины, волосы были цвета спелой пшеницы на солнце.

– Точно как мои, – подсказывал отцу Манфред.

– Точно как твои, – улыбнулся Лотар. – И мы с дедушкой сели на боевых коней и присоединились к генералу Марицу и его шестистам героям на берегах Оранжевой реки, где генерал собирался выступить против старого Слима, Янни Сматса.

Слово «слим» на африкаансе означает «предатель» или «изменник», и Манфред энергично кивнул.

– Дальше, па, дальше!

Когда Лотар дошел до описания первой битвы, в которой войска Янни Сматса с помощью пулеметов и артиллерии разгромили повстанцев, глаза мальчика затуманила печаль.

– Но вы сражались как черти, правда, па?

– Мы сражались отчаянно, но врагов было слишком много, и у них были большие пушки и пулеметы. Твоего деда ранило в живот. Я положил его на лошадь и увез с поля боя.

На глазах мальчика засверкали крупные слезы.

– Умирая, твой дедушка достал из седельной сумки, на которой лежал головой, старую черную Библию и заставил меня дать на этой книге клятву.

– Я знаю клятву, – перебил его Манфред. – Можно, я ее скажу?

– Говори, – согласился Лотар.

– Дедушка сказал: «Обещай мне, сын мой, обещай, положив руку на эту книгу, что война с англичанами никогда не кончится».

– Да, – кивнул Лотар. – Я дал умирающему отцу эту торжественную клятву.

Он взял руку мальчика и крепко сжал.

Настроение разрушил старый да Сильва; он закашлялся, отхаркиваясь, и плюнул через окно рубки.

– Стыдись: ты забиваешь мальчику голову ненавистью и смертью, – сказал он, и Лотар резко встал.

– Попридержи язык, старик, – предупредил он. – Это не твое дело.

– Хвала Святой Деве, – проворчал да Сильва, – ибо это настоящая дьявольщина.

Лотар нахмурился и отвернулся от него.

– Манфред, на сегодня достаточно. Убери книги.

Он вышел из рубки и поднялся на ее крышу. Удобно устроившись у комингса, достал из верхнего кармана длинную черную сигару, откусил кончик, выплюнул его за борт и похлопал по карманам в поисках спичек. Мальчик высунул голову из-за комингса и, когда отец не отослал его (иногда Лотар бывал мрачен и хотел остаться один), подобрался и сел рядом.

Лотар ладонями защищал от ветра огонек спички; он глубоко затянулся, потом поднял спичку, и ветер тут же погасил ее. Лотар бросил спичку за борт и небрежно положил руку на плечо сына.

Мальчик вздрогнул от удовольствия – отец не баловал его лаской – и замер, едва дыша, чтобы не испортить мгновение.

Маленький флот приблизился к суше и обогнул северный рог залива. Вместе с кораблями возвращались морские птицы; эскадрильи желтогорлых бакланов длинными прямыми вереницами летели над туманно-зеленой водой, закатное солнце золотило их и словно зажигало высокие бронзовые дюны, которые горным хребтом вздымались над невзрачной группой зданий на самом берегу залива.

– Надеюсь, Виллем сообразил разогреть бойлеры, – сказал Лотар. – Работы хватит на всю ночь и на весь завтрашний день.

– Нам не удастся законсервировать всю эту рыбу, – прошептал Манфред.

– Да, большую часть придется переработать в рыбий жир и рыбную муку…

Лотар вдруг замолчал и посмотрел через залив. Манфред видел, как напрягся отец; к отчаянию мальчика, Лотар убрал руку с его плеча и заслонил глаза.

– Проклятый дурак! – проворчал он.

Острый глаз охотника разглядел бойлерную фабрики. Дыма над ней не было.

– Какого дьявола, что там происходит? – Лотар вскочил и стоял, легко удерживая равновесие на шаткой палубе. – Ему потребуется пять-шесть часов, чтобы разжечь бойлеры, а рыба тем временем начнет портиться. Черт побери!

Лотар в гневе спустился в рубку. Схватив туманный горн, чтобы предупредить фабрику, он рявкнул:

– На деньги от этой рыбы я куплю новый беспроволочный аппарат Маркони, чтобы можно было говорить с фабрикой, когда мы в море; тогда такого никогда больше не произойдет. – Он замолчал, продолжая смотреть на берег. – Да что там творится?

Лотар схватил бинокль со шкафчика рядом с панелью управления и навел на резкость. Они были уже достаточно близко, чтобы разглядеть небольшую толпу, собравшуюся у главного входа на фабрику. Это были резчики и упаковщики в передниках и резиновых сапогах. Им полагалось быть на рабочих местах в цеху.

– Вон Виллем.

Управляющий стоял на разгрузочном причале, тиковые доски которого вдавались в неподвижные воды залива.

– Что происходит? Почему бойлеры холодные, а все рабочие околачиваются снаружи?

Рядом с Виллемом по обе стороны от него стояли два незнакомца в темных гражданских костюмах. У них был самодовольный, напыщенный вид мелких чиновников. Лотар хорошо знал таких людей и опасался их.

– Сборщики налогов или какие-то другие чиновники, – прошептал Лотар, и его гнев сменился тревогой. Никогда правительственные чиновники не доставляли ему добрых вестей.

«Неприятности, – подумал он. – Как раз когда я добыл тысячу тонн рыбы, чтобы законсервировать ее».

Тут он заметил машины. Пока да Сильва не свернул в главный проход, по которому траулер подойдет к разгрузочному причалу, их загораживало здание фабрики. Машин было две. Одна – старый потрепанный «форд» модели «Т», зато вторая, даже покрытая пылью пустыни, выглядела сногсшибательно, и Лотар почувствовал, как сердце у него екнуло и забилось чаще, а ритм дыхания изменился.

Во всей Африке не может быть двух таких машин. Это был огромный «даймлер», выкрашенный в цвет желтого нарцисса. В последний раз Лотар видел эту машину у здания Горно-финансовой компании Кортни на главной улице Виндхука.

Лотар тогда собирался обсудить продление своего кредита у компании. Он стоял на противоположной стороне широкой, пыльной немощеной улицы и наблюдал, как она спускается по широким мраморным ступеням в окружении подобострастных служащих в темных костюмах с высокими целлулоидными воротничками; один из них открыл дверцу великолепной желтой машины и помог ей сесть за руль, а второй бегом бросился крутить ручку запуска двигателя. Она не пользовалась услугами шофера и тронула машину с места сама, даже не взглянув в сторону Лотара. Он остался стоять бледный, дрожащий, раздираемый противоречивыми чувствами. Это было почти год назад.

Лотар встряхнулся: да Сильва подводил тяжело груженный траулер к причалу. Они так глубоко осели в воде, что Манфреду пришлось бросить швартов одному из людей на причале наверх.

– Лотар, эти люди хотят поговорить с тобой, – крикнул сверху Виллем. Нервно потея, он показал на одного из стоявших рядом.

– Вы мистер Лотар Деларей? – спросил меньший из незнакомцев, сдвигая шляпу на затылок и вытирая платком потный лоб.

– Верно. – Лотар смотрел на него, сжимая кулаки. – А вы кто такой?

– Вы владелец «Юго-Западной Африканской рыбоконсервной компании»?

– Ja, – ответил Лотар на африкаансе. – Я владелец, и что с того?

– Я судебный пристав из Виндхука, и у меня есть ордер на арест всех активов компании.

Он помахал документом, который держал в руках.

– Они закрыли фабрику, – жалобно крикнул вниз Виллем, его усы дрожали. – Заставили меня погасить огонь под бойлерами.

– Вы не можете этого сделать! – рявкнул Лотар, и его желтые глаза сузились и стали похожи на глаза разъяренного леопарда. – Мне нужно обработать тысячу тонн рыбы.

– Эти суда – собственность компании? – продолжал судебный пристав, не обращая внимания на эту вспышку, однако расстегнул свой китель и уперся руками в бока. У него на поясе висел тяжелый пистолет «уэбли» в кожаной кобуре. Пристав повернул голову, глядя на остальные траулеры, которые подходили с обеих сторон причала; потом, не дожидаясь ответа Лотара, спокойно продолжил: – Мой помощник опечатает суда и груз. Должен предупредить вас, что снятие печатей с кораблей или груза – уголовное преступление.

– Вы не можете так со мной поступить! – Лотар по сходням взлетел на причал. Он уже сбавил тон. – Мне нужно переработать рыбу. Разве вы не понимаете? Завтра к утру вонь от нее поднимется до неба.

– Это не ваша рыба. – Пристав покачал головой. – Она принадлежит «Горно-финансовой компании Кортни». – Он сделал нетерпеливый жест в сторону помощника. – Приступайте!

И начал отворачиваться.

– Она здесь, – крикнул ему вслед Лотар, и судебный пристав снова повернулся к нему.

– Она здесь, – повторил Лотар. – Это ее машина. Она приехала сама, верно?

Пристав опустил глаза и пожал плечами, но Виллем пробормотал:

– Да, она здесь, ждет в моем кабинете.

Лотар отвернулся от группы и пошел по причалу; его тяжелые кожаные брюки шуршали, а кулаки он по-прежнему сжимал, словно готовясь к драке. У причала его ждала возбужденная толпа фабричных рабочих.

– Что случилось, баас? – спрашивали они. – Нам не дают работать. Что нам делать, оу баас?[1]

– Ждите, – резко приказал Лотар. – Я все улажу.

– Мы получим жалованье, баас? У нас дети.

– Вам заплатят, – ответил Лотар. – Обещаю.

Это обещание он не сможет выполнить, если не продаст рыбу; Лотар протолкался через толпу и направился за угол фабрики к кабинету управляющего.

«Даймлер» стоял у двери конторы. К его переднему крылу прислонился мальчик. Было заметно, что он зол и ему скучно. Примерно на год старше Манфреда, но примерно на дюйм ниже; тело у него было более стройным и ладным. Одет мальчик был в белый пиджак, слегка выгоревший, и модные широкие штаны из серой фланели – слишком модные для юнца его возраста. В нем чувствовалось врожденное изящество, и он был красив, как девочка, с безупречной кожей и темно-синими глазами.

Лотар при виде его застыл и, не сдержавшись, сказал:

– Шаса!

Мальчик быстро выпрямился и отбросил со лба прядь темных волос.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спросил он, и, несмотря на тон, в темно-синих глазах засветился интерес; мальчик смотрел на Лотара не мигая, почти взрослым уверенным взглядом.

Лотар мог бы дать сотни ответов, и все они теснились у него на устах: когда-то, много лет назад, я спас тебя и твою мать от смерти в пустыне… Я кормил тебя и возил на луке седла, когда ты был младенцем… Я любил тебя почти так же сильно, как когда-то любил твою мать… Ты брат Манфреда, сводный брат моего сына… Я узнал бы тебя повсюду, сколько бы ни прошло времени…

Но вместо всего этого он сказал:

– Шаса по-бушменски значит «хорошая вода». Это самое драгоценное вещество в мире бушменов.

– Верно, – кивнул Шаса Кортни. Этот человек его заинтересовал. В нем чувствовалась сдержанная ярость, жестокость, неисчерпаемая сила, а глаза были необычного цвета, почти желтые, как у кошки. – Вы правы. Это бушменское имя, а крещен я Мишелем. Французское имя. Моя мама француженка.

– Где она? – спросил Лотар. Шаса посмотрел на дверь конторы.

– Она не хочет, чтобы ей мешали, – предупредил он, но Лотар Деларей прошел мимо него, так близко, что Шаса почуял рыбный запах и увидел на загорелой коже мелкие чешуйки.

– Вам лучше постучать, – понизил голос Шаса, но Лотар не обратил на его слова внимания и распахнул дверь так, что та отлетела на петлях. Он стоял в проеме, и Шаса мог видеть мимо него. Его мать встала с высокого стула с прямой спинкой, стоявшего у окна, и повернулась к двери.

Она стройна, как девочка, желтое крепдешиновое платье прикрывает маленькие, модно приподнятые груди и узким поясом собрано на бедрах. Шляпка с узкими полями чуть сдвинута назад и покрывает густые темные волосы. Глаза у матери огромные, почти черные.

Она казалась очень молодой, ненамного старше сына, пока не подняла голову и не показала жесткую, уверенную линию подбородка; ресницы тоже поднялись, и в темной глубине глаз загорелись огоньки цвета меда. Мало у кого из знакомых Лотару мужчин был такой грозный вид.

Они молча смотрели друг на друга, оценивая перемены, произошедшие с их последней встречи.

«Сколько же ей лет? – подумал Лотар и тут же вспомнил. – Она родилась сразу после полуночи в первый день нового века. Она ровесница двадцатому столетию. Поэтому ее и назвали Сантэн. Ей тридцать один год. Но выглядит она на девятнадцать, такая же молодая, как в тот день, когда я нашел ее в пустыне, истекающую кровью и умирающую от ран, нанесенных старым львом».

«Он постарел, – думала Сантэн. – Серебряные полоски в светлых волосах, морщины у губ и глаз… Ему за сорок, и он страдал – но недостаточно. Я рада, что не убила его. Рада, что моя пуля миновала его сердце. Это была бы слишком быстрая смерть. Теперь он в моей власти и начнет понимать…»

Неожиданно, невольно, сама того не желая, она вспомнила ощущение этого золотистого тела над собой, обнаженного, гладкого, твердого, и что-то сжалось у нее в паху; потом все стало размягчаться, она ощутила вторжение плоти, горячей, как кровь, прихлынувшая к ее щекам, горячей, как злость на себя, на свою неспособность усмирить эту животную тягу. Во всем прочем она вымуштровала себя, как солдата, но эта неуправляемая чувственность не поддавалась ей.

Сантэн посмотрела мимо мужчины в дверях и увидела на солнце Шасу, своего прекрасного сына; он с любопытством наблюдал за ней, и она устыдилась и разгневалась, как будто ее, обнаженную и беззащитную, застали за проявлением самых низменных чувств.

– Закрой дверь, – хриплым, но ровным голосом приказала она. – Зайди и закрой дверь.

Она отвернулась и уставилась в окно, снова обретя власть над собой. И только потом повернулась лицом к мужчине, которого намеревалась уничтожить.

* * *

Дверь закрылась, и Шаса испытал острое разочарование. Он чувствовал: происходит что-то жизненно важное. Этот светловолосый незнакомец с желтыми кошачьими глазами, который знает его имя и что оно значит, задел глубоко в нем что-то опасное; будоражащее поведение матери, неожиданная краска, залившая ее шею и щеки, что-то в ее глазах, чего он никогда раньше не видел. Ведь не чувство вины? Неуверенность, совершенно для нее не характерная. В мире, который был Шасе знаком, мать всегда и во всем уверена. Ему отчаянно захотелось узнать, что происходит за этой закрытой дверью. Стены здания – из гофрированных стальных листов…

«Если хочешь что-то узнать – узнай», гласило одно из высказываний матери, и Шаса, опасаясь только того, что она поймает его, направился к боковой стене конторы, легко ступая по гравию, чтобы камешки не скрипнули под ногой, и прижался ухом к нагретому солнцем рифленому металлу.

Но, как ни старался, слышал только неясные голоса. Даже когда светловолосый незнакомец заговорил резко, Шаса не сумел разобрать ни слова, а голос матери звучал негромко, хрипло и невнятно.

«Окно», – сообразил он и быстро направился к углу. Но, завернув за угол с намерением подслушивать у открытого окна, неожиданно обнаружил, что на него смотрят пятьдесят пар глаз. Управляющий и его бездействующие рабочие все еще стояли у входа на фабрику; когда Шаса появился из-за угла, все замолчали и уставились на него.

Шаса мотнул головой и отвернулся от окна. Все продолжали смотреть на него, и он, сунув руки в карманы широких фланелевых штанов и изображая невозмутимость, пошел по длинному деревянному причалу, как будто с самого начала собирался сделать именно это. Что бы ни происходило в конторе, ему не удастся это подслушать, разве что он сумеет вытянуть что-то из матери позже, но на это Шаса не очень надеялся. Неожиданно он заметил у причала четыре траулера, глубоко осевших в воде под тяжестью серебряного груза, и его разочарование чуть уменьшилось. Вот возможность немного развеять однообразие и скуку жаркого дня! Он быстрее зашагал по доскам причала. Корабли всегда интересовали его.

Зрелище было новое и волнующее. Он никогда не видел столько рыбы, целые тонны ее. Шаса поравнялся с первым судном. Оно было грязное, уродливое, с полосами человеческих испражнений на бортах, где матросы присаживались на планшире. Пахло трюмной водой, и горючим, и немытым телом, и теснотой. У корабля даже не было названия, только регистрационный номер и номер лицензии, написанные на носу.

«У корабля должно быть название, – подумал Шаса. – Если названия нет, это оскорбительно и приносит неудачу». Его собственная двадцатипятифутовая яхта, подаренная матерью на тринадцатый день рождения, называлась «Прикосновение Мидаса» – название тоже предложила мама.

Шаса сморщил нос – пахло неприлично; то, как содержали этот корабль, вызвало у него печаль и отвращение.

«Если мама ради этого приехала из Виндхука…»

Он не закончил мысль: из-за высокой угловатой рубки вышел мальчик.

Заплатанные холщовые шорты не скрывали загорелых мускулистых ног, и он легко удерживал равновесие на люке комингса.

Увидев друг друга, мальчики насторожились и застыли, как неожиданно встретившиеся собаки; они молча разглядывали друг друга.

«Форсит, модник, – подумал Манфред. Он видел парочку таких денди в курортном городе Свакопмунде выше по побережью. Дети богачей с раздражающе высокомерными физиономиями, одетые в нелепые тесные костюмы, послушно ходили за родителями. – Вон как напомадил волосы! И несет от него, как от цветочного букета».

«Один из бедных белых африкандеров. – Шаса узнал этот тип. – Сынок сквоттера».

Мама запрещала ему играть с такими, но он обнаружил, что иногда это очень интересно. Конечно, мамин запрет только усилил их притягательность. На шахте сын механика из мастерской умел так поразительно подражать птичьим крикам, что созывал птах с ветвей деревьев; он же показал, как чинить карбюратор и зажигание старого «форда», который отдала Шасе мать, хотя возраст еще не позволял ему получить права. А сестра того мальчика – на год старше Шасы – показала ему кое-что еще более привлекательное, когда они на несколько запретных мгновений оказались одни за насосной. Она даже позволила ему потрогать это. Оно оказалось мягким, теплым и пушистым, как новорожденный котенок, забравшийся к ней под короткую хлопчатобумажную юбку; этот удивительный опыт Шаса намеревался повторить при первой же возможности.

Новый мальчик тоже казался интересным; возможно, он покажет Шасе машинное отделение траулера. Шаса оглянулся на фабрику. Мама за ним не смотрела, и он решил быть великодушным.

– Привет. – Он сделал величественный жест и широко улыбнулся. Его дедушка, сэр Гаррик Кортни, самая важная особа из всех, с кем он когда-либо общался, наставлял его: «По праву рождения ты занимаешь высокое положение в обществе. Это дает тебе не только преимущества, но и обязанности. Истинный джентльмен обращается с теми, кто ниже его: с черными и белыми, молодыми и старыми, мужчинами и женщинами, – сочувственно и вежливо». – Я из Кортни, – сказал Шаса. – Шаса Кортни. Мой дедушка сэр Гаррик Кортни, а моя мама миссис Сантэн де Тири Кортни. – Он ждал проявлений почтительности, какие всегда вызывало упоминание этих имен, и, не дождавшись, спросил: – А как тебя зовут?

– Манфред, – ответил мальчик с янтарными глазами и поднял густые черные брови. Они были настолько темнее его светлых волос, что казались нарисованными. – Манфред Деларей, и мой дед, и мой двоюродный дед, и мой отец – все они были Делареи и все стреляли в англичан всякий раз, как встречали их.

Шаса покраснел от такого неожиданного выпада и уже хотел повернуть назад, но увидел, что из окна рубки высунулся старик, а с носа траулера подошли два цветных матроса. Теперь он не мог отступить.

– Мы, англичане, выиграли войну, а в 1914 году разбили подлых мятежников! – выпалил он.

– Что ж, – обратился Манфред к слушателям, – этот маленький джентльмен с надушенными волосами выиграл войну. – Матросы одобрительно посмеивались. – Вы только понюхайте его! Его нужно было назвать Лилией. Лилия, надушенный солдат. – Манфред снова повернулся к нему, и впервые Шаса понял, что мальчик на добрый дюйм выше его и руки у него тревожно крепкие и загорелые. – Итак, ты англичанин, Лилия? Тогда ты должен жить в Лондоне, верно, душистая Лилия?

Шаса не ожидал, что бедный белый мальчишка окажется таким красноречивым и неприятно остроумным. Обычно последнее слово в любом споре оставалось за Шасой.

– Конечно англичанин, – яростно подтвердил он и принялся искать возможность с достоинством отступить и выйти из ситуации, над которой он быстро терял контроль.

– Тогда ты должен жить в Лондоне, – настаивал Манфред.

– Я живу в Кейптауне.

– Ха! – Манфред повернулся к растущей аудитории. На причал со своего судна сошел Сварт Хендрик, а все матросы выстроились вдоль планширя. – Не зря их называют сотпилями, – провозгласил Манфред.

Грубое выражение вызвало одобрительный хохот. Манфред никогда бы не произнес это слово в присутствии отца. В переводе оно означало «соленый член», и Шаса от такого оскорбления покраснел и безотчетно сжал кулаки.

– У сотпиля одна нога в Лондоне, другая в Кейптауне, а хвостик болтается посреди соленого Атлантического океана.

– Возьми свои слова обратно!

Гнев не позволил Шасе найти более подходящий ответ. Так с ним никто никогда не разговаривал, тем более тот, кто ниже его по положению.

– Обратно – это как? Как ты отводишь назад кожицу, когда балуешься со своим соленым членом? Это ты имел в виду? – спросил Манфред. Аплодисменты заставили его забыть об осторожности, он подошел ближе и оказался прямо под стоящим на причале мальчиком.

Шаса без предупреждения бросился вперед, а Манфред не ожидал этого так скоро. Прежде чем они разгорячатся для драки, он полагал обменяться еще несколькими оскорблениями.

Шаса прыгнул с высоты в шесть футов и налетел на Манфреда всем телом, всем своим гневом. Воздух вышибло из груди Манфреда, и, сцепившись, мальчишки упали на груду мертвой рыбы.

Они покатились, и Шаса ощутил силу противника. Руки у того оказались крепкими, как деревянные балки, а пальцы, которыми он вцепился в лицо Шасе, – подобными железным крючьям. Только внезапность и опустевшие легкие Манфреда спасли от немедленного унижения Шасу, так поздно вспомнившего наставления Джока Мерфи, учившего его боксировать.

«Не позволяй более рослому противнику сближаться с тобой. Отталкивай. Держи его на расстоянии вытянутой руки».

Манфред вцепился ему в голову, стараясь обхватить за шею полунельсоном. Они дрались в скользкой, холодной массе рыбы. Шаса поднял правое колено и, когда Манфред навалился на него, ударил коленом в грудь. Манфред выдохнул и откинулся, но, когда Шаса попробовал откатиться, Манфред снова попытался обхватить его шею. Шаса наклонил голову и правой рукой заставил Манфреда поднять локоть, чтобы разорвать его хватку, а потом, как учил его Джок, воспользовался возникшим «оконцем» и вывернулся. Ему помогала скользкая рыбья чешуя, облепившая шею; рука Манфреда скользила словно по маслу; высвободившись на мгновение, Шаса ударил левой.

Джок заставлял его бесконечно тренировать этот короткий удар.

«Это самый важный удар, каким ты сможешь воспользоваться».

Удар получился не из лучших, но пришелся противнику в глаз с достаточной силой, чтобы запрокинуть голову Манфреда и отвлечь его. Этого времени Шасе хватило, чтобы встать и сделать пару шагов назад.

Между тем причал над ними заполнился цветными в резиновых сапогах и свитерах с высоким воротом – матросами с траулеров. Они возбужденно и радостно кричали, стравливая мальчиков, как бойцовых петухов.

Моргая, чтобы согнать слезы с заплывшего глаза, Манфред пошел на Шасу, но ему мешала липнущая к ногам рыба, и он напоролся на новый удар левой. Ничто этого не обещало: удар был совершенно неожиданный и сильный; он пришелся в уже раненный глаз, и боль оказалась такой оглушительной, что Манфред с негодованием вскрикнул и вслепую начал осыпать ударами более легкого противника.

Шаса нырнул под его руку и снова ударил левой, в точности как учил Джок.

«Никогда не предупреждай противника движением плеч или головы». Он так и слышал голос Джока. «Просто бей рукой». Удар пришелся Манфреду по губам, и, расплющившись о зубы, они покрылись кровью.

Вид крови противника распалил Шасу, а крики зрителей вызвали глубоко в душе первобытный отклик. Он снова ударил левой по распухшему, красному глазу.

«Когда пометишь, бей по тому же месту», – звучал у него в ушах голос Джока. Манфред снова закричал, но на этот раз в крике звучала не только боль, но и гнев.

«Действует!» – восхитился Шаса, но в этот момент уперся спиной в стену рубки, и Манфред, поняв, что противник загнан в угол, бросился к нему по скользкой рыбе, широко расставив руки, торжествующе улыбаясь. Его рот был полон крови, она окрасила зубы в розовый цвет.

Шаса в панике ссутулился, на мгновение прижался спиной к стене и бросился вперед, ударив Манфреда головой в живот.

Воздух снова вырвался у Манфреда из легких; несколько секунд мальчики барахтались в массе сардины; Манфред хватал ртом воздух, не в состоянии удержать скользкие конечности противника.

Шаса ускользнул – то ли подполз, то ли подплыл к началу деревянной лестницы, ведущей на причал, и начал подниматься по ней.

Толпа ответила на его бегство насмешливыми криками. Манфред гневно устремился за ним, выплевывая кровь и рыбью слизь; его грудь вздымалась в попытке наполнить легкие.

Шаса был уже на середине лестницы, когда Манфред вытянул руки, схватил его за лодыжку и стащил обе ноги Шасы с перекладины. Под тяжестью более крупного противника Шаса повис на лестнице, как преступник на дыбе, изо всех сил цепляясь за верхнюю перекладину. Лица цветных рыбаков были всего в нескольких дюймах от его лица: матросы толпились на причале и вопили, требуя крови.

Шаса лягнул свободной ногой и попал пяткой по заплывшему глазу Манфреда. Тот вскрикнул, выпустил ногу. Шаса поднялся на причал и дико осмотрелся. Боевой дух оставил его, и он дрожал.

Путь отступления по причалу был ему открыт, и Шасе очень хотелось им воспользоваться. Он оглянулся и с отчаянием, с физическим ощущением тошноты увидел, что Манфред добрался до верха лестницы.

Шаса не очень понимал, зачем ввязался в драку и из-за чего она началась, ему ужасно хотелось найти выход из создавшегося положения. Но это было невозможно: все его обучение и воспитание препятствовали этому. Он попытался унять дрожь и снова повернулся лицом к Манфреду.

Тот тоже дрожал, но не от страха. Его лицо распухло и побагровело от убийственного гнева, и он шипел сквозь разбитые окровавленные губы, не отдавая себе в этом отчета. Поврежденный глаз стал лиловым и превратился в узкую щелку.

– Убей его, kleinbasie, – кричали цветные матросы. – Убей его, маленький хозяин!

Их крики придали Шасе сил. Он набрал в грудь побольше воздуха и поднял кулаки в классической боксерской стойке, выставив вперед левую ногу и держа руки высоко перед лицом.

«Не переставай двигаться», – снова услышал он голос Джока и принялся легко переступать с ноги на ногу: танцевать.

– Поглядите на него! – кричали в толпе. – Он считает себя Джеком Демпси! Он хочет потанцевать с тобой, Мэнни! Покажи ему, как танцуют вальс Китового залива!

Манфреда испугала отчаянная решимость в темно-синих глазах и побелевшие костяшки левого кулака Шасы.

Он начал кружить, угрожающе шипя:

– Я вырву тебе руку и запихну тебе же в глотку. Заставлю твои зубы маршировать наружу, как солдат.

Шаса моргал, но был начеку, кружил и медленно поворачивался лицом к Манфреду. Хотя оба промокли и блестели от рыбьей слизи, а волосы у них пропитались этой липкой дрянью и блестели от чешуи, ничего смешного или детского в драчунах не было. Настоящая драка, обещавшая стать еще лучше, – и зрители постепенно смолкли. Сверкая глазами, как стая волков, они приближались, глядя на это неравноценное соперничество.

Манфред сделал ложный выпад левой и атаковал сбоку. Он был очень проворен, несмотря на размер и массивность ног и плеч. Светлая голова пригнута; черные изогнутые брови подчеркивают яростное выражение его лица.

По сравнению с ним Шаса производил впечатление почти по-девичьи хрупкого. Руки у него были бледные и тонкие, а ноги в промокших серых фланелевых брюках казались слишком длинными и худыми, но двигался он хорошо. Он ушел от броска Манфреда и, ускользая, снова нанес удар левой. Зубы Манфреда громко стукнули от этого удара, голова откинулась назад.

Толпа вопила:

– Vat horn, Мэнни! Достань его!

И Манфред снова бросился вперед, нацелив сильный удар в гладкое бледное лицо Шасы.

Шаса нырнул под этот удар и в то мгновение, когда собственное движение лишило Манфреда равновесия, внезапно и очень больно ударил его по распухшему левому глазу. Манфред прижал руку к глазу и зарычал:

– Дерись правильно, мошенник южанин!

– Ja! – крикнул кто-то в толпе. – Перестань убегать. Стой на месте и дерись, как мужчина.

Манфред сменил тактику; вместо того чтобы делать ложные выпады, он шел прямо на Шасу, обеими руками нанося удары в ужасной, механической последовательности. Шаса отчаянно отступал, подныривая, качаясь, уклоняясь, и продолжал наносить удары левой, рассек кожу и бил под распухший глаз, снова попал по бесформенным распухшим губам, и опять, но Манфред упорно и безжалостно надвигался на него. Он словно стал неуязвим для боли, не менял ритм ударов и не ослаблял натиск.

Его смуглые кулаки, затвердевшие от работы у лебедки и сети, касались волос Шасы, когда тот нырял, и со свистом приближались к лицу, когда он отступал. Но вот кулак нанес скользящий удар по виску, и Шаса перестал бить и старался только не попасть под эти кулаки: ноги у него слабели и начали подгибаться.

Манфред был неутомим, он продолжал безжалостно наступать, и отчаяние, соединившись с утомлением, еще больше замедлило шаги Шасы. Удар пришелся ему по ребрам, он выдохнул, пошатнулся и увидел несущийся к лицу кулак – но не смог увернуться от удара, его ноги словно прилипли к доскам. Он ухватился за руку Манфреда и мрачно повис на ней. Именно этого добивался Манфред. Второй рукой он обхватил Шасу за шею.

– Ага, попался, – пробормотал он разбухшими губами, заставляя Шасу согнуться и зажимая его голову под левой рукой. Манфред поднял правую руку и нанес жестокий апперкот. Шаса скорее почувствовал, чем увидел приближающийся кулак и дернулся так сильно, что шея у него словно хрустнула. Но он сумел подставить под удар лоб вместо незащищенного лица. Ему в голову словно забили железный гвоздь, который прошел до самого позвоночника. Он знал, что второго такого удара не выдержит.

Из глаз посыпались искры, но Шаса успел заметить, что стоит на самом краю причала, и из последних сил перевалился вместе с противником через край. Манфред не ожидал толчка в том направлении, его усилия были обращены в другую сторону. Он не мог сопротивляться, и они снова упали на покрытую рыбой палубу траулера в шести футах внизу.

Шаса оказался под телом Манфреда, который продолжал держать его за шею, и сразу погрузился в зыбучий песок серебряной сардины. Манфред хотел опять ударить его в лицо, но попал в толщу рыбы, засыпавшей голову Шасы. Тогда он перестал бить и принялся просто давить на плечи Шасы, заставляя его все глубже уходить под поверхность.

Шаса начал тонуть. Он попытался закричать, но дохлая сардина скользнула ему в рот, и ее голова застряла у него в горле. Из последних сил он извивался, брыкался и дергался, но его голову безжалостно погружали все глубже. Рыба, застрявшая в горле, душила его. Голову заполнила темнота; звук, похожий на шум ветра, заглушил убийственный хор наверху, на причале; Шаса сопротивлялся все слабее и наконец лишь судорожно дергал руками и ногами.

«Я умираю», – с каким-то отчужденным удивлением подумал он. Это была последняя мысль перед тем, как он потерял сознание.

* * *

– Ты приехала погубить меня! – обвинительным тоном сказал Лотар Деларей, стоя спиной к закрытой двери. – Не поленилась, проделала долгий путь, чтобы посмотреть, как это произойдет, и посмеяться надо мной!

– Ты льстишь себе! – презрительно ответила Сантэн. – Лично ты мне нисколько не интересен. Я приехала защитить свои значительные вложения.

– Тогда ты не помешала бы мне обработать улов. У меня там тысяча тонн рыбы – завтра к вечеру я могу превратить ее в пятьдесят тысяч фунтов.

Сантэн нетерпеливо подняла руку, останавливая его. Ее загорелая кожа цвета кофе со сливками резко контрастировала с серебристо-белым бриллиантом размером с верхнюю фалангу ее заостренного к концу пальца, которым Сантэн указывала на Лотара.

– Ты живешь в мире снов, – сказала она. – Твоя рыба ничего не стоит. Никто не купит ее ни за какую цену, тем более за пятьдесят тысяч.

– Она столько стоит – рыбная мука и консервы…

Сантэн снова жестом заставила его замолчать.

– Во всем мире склады забиты ненужными товарами. Разве ты не понимаешь? Не читаешь газет? Не слушаешь здесь, в пустыне, радио? Все это ничего не стоит, даже цены обработки.

– Это невозможно, – гневно и упрямо возразил он. – Конечно, я читал о рынках ценных бумаг, но людям все равно нужно есть.

– Я многое знаю о тебе, – она не повышала голос и говорила, как с ребенком, – но никогда не считала тебя глупым. Постарайся понять: в мире произошло нечто совершенно неслыханное. Мировая торговля умерла, заводы повсюду закрываются; улицы всех больших городов заполнены легионами безработных.

– Это предлог для того, что ты делаешь. Ты мстишь мне из-за какой-то воображаемой обиды, нанесенной много лет назад.

– Обида была самая настоящая! – Она на шаг отступила перед его приближением, но хотя говорила негромко, ее голос и взгляд были суровыми и мрачными. – Ты совершил жестокий, чудовищный и непростительный поступок, и нет такой кары, которая соответствовала бы твоему преступлению. Если Бог существует, он потребует такого наказания.

– Ребенок, – начал он. – Ребенок, которого ты родила мне в пустыне…

Впервые он пробил ее броню.

– Никогда не упоминай при мне этого ублюдка. – Сантэн одной рукой сжимала другую, чтобы унять дрожь. – Таков был наш договор.

– Он наш сын. Ты не можешь отрицать это. Ты хочешь уничтожить и его?

– Он твой сын, – возразила она. – Я не имею к нему отношения. И он никак не влияет на мои решения. Твоя фабрика неплатежеспособна, безнадежно, недопустимо неплатежеспособна. Я не надеюсь полностью оправдать свои вложения. Хочу вернуть лишь часть.

В открытое окно доносились голоса; даже на расстоянии они звучали возбужденно и распаленно. Словно лаяли псы, взявшие след. Но ни Сантэн, ни Лотар даже не взглянули в ту сторону: все их внимание было поглощено друг другом.

– Дай мне шанс, Сантэн.

Он услышал в своем голосе умоляющие нотки и исполнился отвращения к себе. Он никогда никого не умолял, ни разу в жизни, но сейчас не мог вынести мыслей о том, что придется начинать все сначала. Это будет не в первый раз. Он уже дважды переживал разорение, лишался всего, кроме гордости, смелости и решимости, и всегда это было связано с войной и военной добычей. У него всегда был один и тот же враг – англичане и их имперские амбиции. И каждый раз он начинал сначала и старательно, ценой тяжкого труда сколачивал состояние.

Но сейчас такая перспектива приводила его в ужас. Чтобы его погубила мать его сына, женщина, которую он любил и, да простит его Бог, вопреки всему еще любит? Он чувствовал полный упадок сил, душевных и физических. Ему сорок шесть лет; у него больше нет неисчерпаемых запасов молодой энергии… Ему показалось, что взгляд Сантэн смягчился, как будто мольба тронула ее, и она готова сжалиться.

– Дай мне неделю, Сантэн, всего неделю, вот все, чего я прошу, – унизился он и сразу понял, что неверно истолковал ее намерения.

Выражение ее лица не изменилось, но то, что светилось в глубине ее глаз, то, что Лотар принял за сочувствие, на самом деле было глубоким удовлетворением. Лотар оказался в том положении, в каком она хотела его видеть все эти годы.

– Я запретила тебе называть меня по имени. Впервые я сказала это, когда узнала, что ты убил двух людей, которых я любила так, как никогда никого не любила раньше. И теперь говорю снова.

– Неделю, всего неделю.

– Я уже давала тебе два года. – Сантэн повернула голову к окну, неспособная дольше не замечать жестокие голоса, похожие на далекий рев быков, сцепившихся в кровавой схватке. – Неделя только увеличит твой долг и принесет мне новые убытки. – Она покачала головой, но Лотар смотрел в окно, и ее голос стал резче. – Что происходит на причале?

Она взялась за подоконник и посмотрела на берег.

Лотар встал рядом. На причале видна была толпа, от фабрики туда же бежали рабочие.

– Шаса! – воскликнула Сантэн. Материнское сердце встревожилось. – Где Шаса?

Лотар легко перепрыгнул через подоконник, побежал к причалу, обгоняя рабочих, и начал протискиваться через толпу зрителей, когда два мальчика покачнулись на краю причала.

– Манфред! – взревел он. – Прекрати! Отпусти его!

Его сын сдавил более легкого мальчика железной хваткой и бил по голове. Лотар слышал, как от ударов хрустят кости черепа Шасы.

– Болван! – Лотар пробивался к ним. Мальчики, не слышавшие из-за криков зрителей его голоса, покачнулись на краю причала и свалились. – О Боже!

Лотар услышал, как они ударились о палубу внизу. К тому времени как он добрался до края и посмотрел вниз, они уже наполовину погрузились в груду дохлой сардины.

Лотар пытался добраться до лестницы, но мешала толпа: зрители теснились на краю причала, чтобы не упустить ничего из кровавого зрелища. Лотар кулаками расчищал дорогу, разбрасывая людей, и наконец спрыгнул на палубу.

Манфред сидел на мальчике, вдавливая его голову и плечи в массу сардины. Лицо его, покрытое шишками и синяками, было перекошено от гнева. Окровавленными разбитыми губами он выкрикивал нечленораздельные угрозы. Шаса больше не сопротивлялся. Голова и плечи его исчезли, но тело и ноги дергались, как у человека, которому прострелили голову.

Лотар схватил сына за плечи и попытался оттащить. Это было все равно что разнимать сцепившихся мастифов, и ему пришлось использовать всю силу. Он поднял Манфреда и так швырнул в сторону рубки, что весь воинственный пыл вмиг покинул мальчика. Потом схватил Шасу за ноги и вытащил из рыбной трясины. Шаса высвободился легко, мокрый и скользкий.

Глаза его были открыты, они закатились, так что виднелись только белки.

– Ты его убил! – крикнул Лотар сыну. Кровь отхлынула от лица Манфреда, от потрясения он побелел и затрясся.

– Я не хотел, па, не хотел!

Из расслабленного рта Шасы торчала сардина, не дававшая ему дышать, из носа текла рыбья слизь.

– Болван, маленький болван!

Лотар сунул палец в угол рта Шасы и выковырнул застрявшую сардину.

– Прости, па, я не хотел, – шептал Манфред.

– Если ты его убил, ты совершил страшный грех в глазах Господа. – Лотар поднял обмякшее тело Шасы. – Ты убил своего… – он проглотил роковое слово и начал подниматься по лестнице.

– Я не убил его? – умолял Манфред. – Он не умер, все будет хорошо, па?

– Нет. – Лотар мрачно покачал головой. – Хорошо не будет. Никогда.

С потерявшим сознание мальчиком на руках он поднялся на причал.

Толпа молча расступилась перед Лотаром. Как и Манфред, все выглядели ошеломленными и виноватыми и отводили глаза, когда Лотар проходил мимо.

– Сварт Хендрик, – бросил Лотар через плечо черному верзиле. – Ты бы должен был понять. И остановить его.

Он пошел по причалу. Никто не последовал за ним.

На полпути к фабрике их ждала Сантэн Кортни. Лотар остановился перед ней. Мальчик висел у него на руках.

– Он умер, – безнадежно прошептала Сантэн.

– Нет, – страстно возразил Лотар. Даже подумать об этом было страшно, и, словно в ответ, Шаса застонал, и его вырвало.

– Быстрей! – Сантэн сделала шаг вперед. – Переверни его на плече, чтобы он не захлебнулся рвотой.

Взвалив мальчика на плечо, как мешок, Лотар пробежал последние несколько ярдов до конторы. Там Сантэн все смахнула со стола, расчистив его.

– Клади сюда, – приказала она, но Шаса уже слабо шевелился и пытался сесть. Сантэн поддерживала его за плечи и тонкой тканью рукава очищала ему рот и ноздри.

– Это все твое отродье. – Она через стол свирепо посмотрела на Лотара. – Это он сделал с моим сыном, верно?

И прежде чем он попятился, увидела в его взгляде «да».

Шаса закашлялся и выпустил еще одну струю рыбьей слизи и желтой рвоты; ему сразу полегчало. Взгляд перестал плыть, дыхание стало ровнее.

– Убирайся отсюда. – Сантэн склонилась к сыну, защищая. – Я с радостью увижу тебя и твоего ублюдка в аду. А теперь прочь с моих глаз.

* * *

Дорога от Китового залива к конечной станции железной дороги в Свакопмунде тридцать километров тянется по неровной равнине, усеянной большими оранжевыми дюнами. Дюны возвышаются на триста-четыреста футов по обеим сторонам. Горы песка с острыми вершинами и гладкими боками, они задерживают в долинах между склонами жару пустыни.

Дорога представляет собой всего лишь двойную колею в песке, обозначенную с обеих сторон блестящими осколками пивных бутылок. Ни один путник не решится на такое путешествие без достаточного запаса питья. Иногда в тех местах, где застревали машины не знающих пустыни водителей, колеи исчезали. Эти машины застревали в песке, а когда их вытаскивали, за ними оставались предательские ямы.

Сантэн вела «даймлер» решительно и быстро, не снижая скорости, с разбегу преодолевая даже разрытые участки; она управляла большой желтой машиной легкими прикосновениями к рулю, так что шины не проваливались и колеса не буксовали в песке.

Руль Сантэн держала как профессиональный водитель, откинувшись на спинку кожаного сиденья и выпрямив руки, глядя вперед и предвидя любые неожиданности раньше, чем доберется до трудного места; иногда она переключала скорость и поворачивала, чтобы уйти с сомнительных участков. Она презирала обычные предосторожности и никогда не брала с собой двух черных слуг, чтобы те в случае необходимости вытаскивали машину. Шаса ни разу не видел, чтобы мамина машина застряла – даже на самых трудных участках дороги от шахты.

Он сидел рядом с ней на переднем сиденье. На нем был старый, но чистый рабочий комбинезон из запасов фабрики. Грязная одежда, пропахшая рыбой и измазанная рвотой, лежала в багажнике «даймлера».

С начала поездки мать не сказала ни слова. Шаса украдкой поглядывал на нее, страшась ее накопленного гнева, не желая привлекать к себе внимание и в то же время не в состоянии не смотреть.

Она сняла шляпку, и ее густые черные волосы, коротко подстриженные в модном итонском стиле, развевал ветер. Они блестели, как промытый антрацит.

– Кто начал? – неожиданно спросила она, не отводя взгляда от дороги.

Шаса задумался.

– Не знаю. Я его ударил, но…

Он замолчал. Горло еще болело.

– И что же? – настаивала она.

– Все было как будто заранее предопределено. Мы посмотрели друг на друга и поняли, что будем драться. – Она молчала, и Шаса вяло закончил: – Он меня обозвал.

– Как?

– Не могу повторить. Грубо.

– Я спросила: как?

Говорила она спокойно и негромко, но он расслышал опасную хрипотцу.

– Он назвал меня сотпилем, – торопливо сказал Шаса. Он понизил голос и, устыдившись такого страшного оскорбления, отвернулся, поэтому не заметил, что Сантэн с трудом сдержала улыбку и чуть отвернулась, чтобы он не заметил веселье в ее взгляде.

– Я тебе говорил, что слово грубое, – виновато добавил он.

– И ты его ударил. А ведь он моложе тебя.

Шаса не знал, что он старше, но его не удивило, что мать это знала. Она знала все.

– Может, он и моложе, но он большой африкандерский бык; он по меньшей мере на два дюйма выше меня, – принялся защищаться Шаса.

Сантэн хотелось расспросить, как выглядит ее второй сын. Такой же светловолосый и красивый, как его отец? Какого цвета у него глаза? Но вместо этого она сказала:

– И он побил тебя.

– Я едва не победил, – возразил Шаса. – Закрыл ему глаз и пустил кровь. Я едва не победил.

– Едва не в счет, – ответила она. – В нашей семье нельзя «едва» не выигрывать. Мы просто выигрываем!

Он неловко заерзал и кашлянул, чтобы смягчить боль в горле.

– Нельзя выиграть, если противник больше и сильней тебя, – жалобно сказал Шаса.

– Тогда не дерись с ним на кулаках, – ответила она. – Не набрасывайся на него и не давай ему возможности засунуть дохлую рыбу тебе в глотку. – Шаса покраснел от унижения. – Жди своего шанса и сражайся своим оружием и на своих условиях. Сражайся только тогда, когда ты уверен в победе.

Он всесторонне обдумал ее слова.

– Так ты поступила с его отцом? – негромко спросил он, и Сантэн так поразила его проницательность, что она повернулась к нему, и «даймлер» начал подпрыгивать на колеях.

Сантэн быстро справилась с машиной и кивнула.

– Да. Именно так. Понимаешь, мы – Кортни. Нам не нужно махать кулаками. Наше оружие – власть, деньги и влияние. Никто не в состоянии победить нас на нашей земле.

Шаса молчал, усваивая ее слова, потом улыбнулся. Когда он улыбался, он делался очень красивым – красивее отца, и у Сантэн от любви сжалось сердце.

– Я это запомню, – сказал Шаса. – Когда мы с ним встретимся в следующий раз, я вспомню твои слова.

Никто из них не усомнился в том, что мальчики снова встретятся и, когда встретятся, вражда, начавшаяся сегодня, продолжится.

* * *

Ветер дул в сторону берега, и вонь гнилой рыбы была так сильна, что застревала в горле Лотара Деларея, вызывая рвоту.

Четыре траулера все еще стояли у причала, но их груз утратил серебряный блеск. Верхний слой рыбы под лучами солнца высох и стал темным, грязным; по рыбе ползали миллионы металлически-зеленых мух размером с осу. Рыба в трюмах раздавилась под собственной тяжестью, и трюмные насосы непрерывно выбрасывали струи вонючей коричневой крови и рыбьего жира, которые расплывались по воде залива, делая ее темной.

Весь день Лотар просидел у окна фабричной конторы. К окну выстроилась длинная очередь матросов и упаковщиков, которым предстояло заплатить. Лотар продал свой старый грузовик «паккард» и всю мебель из хибарки из рифленого железа, в которой жили они с Манфредом, – единственное, что не принадлежало компании и что нельзя было у него отобрать. Через несколько часов из Свакопмунда явился мелкий делец – точь-в-точь стервятник, чующий падаль – и заплатил Лотару малую часть истинной стоимости вещей.

– Сейчас депрессия, мистер Деларей, все продают, никто не покупает. Поверьте мне, я делаю это себе в убыток.

Вместе с деньгами, которые Лотар закопал в песчаном полу своего жилища, этого хватило, чтобы заплатить людям по два шиллинга за каждый фунт задержанного жалованья. Конечно, он мог и не платить – это была обязанность компании, – но ему это и в голову не пришло: они его люди.

– Простите, – говорил он каждому подошедшему к окну выплаты. – Это все, что есть.

И старался не смотреть им в глаза.

Когда все кончилось и последние цветные работники разошлись небольшими удрученными стайками, Лотар запер дверь конторы и передал ключ помощнику шерифа.

Потом они с мальчиком в последний раз пошли на причал и сели, свесив ноги. Вонь дохлой рыбы была тяжелой, и так же тяжело было у них на душе.

– Не понимаю, па, – зашевелил Манфред разбитыми губами со шрамом на верхней. – Мы поймали хорошую рыбу. Мы должны были разбогатеть. Что случилось, па?

– Нас обманули, – негромко сказал Лотар. До сих пор он не чувствовал горечи, только своеобразное онемение. Дважды в него попадали пули. Вначале пуля из ружья «Ли-Энфилд» на дороге в Омарару, где они противостояли вторжению Сматса в Немецкую Юго-Западную Африку, а потом, много позже, пуля из «люгера» – стреляла мать его мальчика. При этом воспоминании он сквозь тонкую ткань оливково-серой рубашки коснулся плотного упругого шрама.

Ощущение было то же самое: вначале шок и онемение, и только потом гнев и боль. Теперь на него черными волнами накатил гнев, и он не пытался ему сопротивляться. Скорее обрадовался: злость помогала забыть о том, как он унижался, умолял женщину с насмешливой улыбкой и темными глазами повременить.

– А мы не можем их остановить, па? – спросил мальчик, и никто не стал уточнять, кто такие «они». Враг был известен. Этого врага они узнали в трех войнах: в Первой бурской войне 1881 года, потом в Великой бурской войне 1899 года, когда королева Виктория призвала из-за океана бесчисленное множество солдат в хаки, чтобы разбить их, и, наконец, в 1914 году, когда английская марионетка Янни Сматс выполнил приказы своих имперских хозяев.

Лотар покачал головой, не в силах отвечать, пораженный силой собственного гнева.

– Должен быть способ, – настаивал мальчик. – Мы сильны. – Он вспомнил, как слабело в его руках тело Шасы, и невольно сжал кулаки. – Это наше, па. Наша земля. Бог дал ее нам, так говорится в Библии.

Как и многие до него, африкандер толковал эту книгу по-своему. В своем народе он видел сынов Израилевых, а в Южной Африке – землю обетованную, текущую молоком и медом.

Лотар молчал. Манфред потянул его за рукав.

– Сам Бог дал ее нам, верно, па?

– Да, – тяжело кивнул Лотар.

– А потом они все у нас украли: землю, алмазы, золото и все, а теперь отобрали корабли и рыбу. Наверняка есть способ остановить их, вернуть то, что принадлежит нам.

– Все не так просто. – Лотар не знал, как объяснить ребенку. Понимает ли он сам, как все случилось? Они были сквоттерами на земле, которую их отцы длинными, заряжающимися со ствола ружьями отобрали у дикарей. – Ты все поймешь, когда вырастешь, Мэнни, – сказал он.

– Когда вырасту, я найду способ побить их. – Манфред произнес это с такой силой, что струп на губе треснул и показались яркие капли крови. – Я найду способ все у них отобрать. Вот увидишь, па.

– Что ж, сын мой, может, и отберешь.

Лотар обнял Манфреда за плечи.

– Помнишь клятву дедушки, па? Я всегда буду ее помнить. Война с англичанами никогда не кончится.

Они сидели рядом, пока солнце не коснулось воды залива, превратив ее в расплавленную медь. Тогда, уже в темноте, они ушли с причала, подальше от вони разлагающейся рыбы, и углубились в дюны.

Они направились к хижине, из трубы которой поднимался дым, а когда вошли в пристроенную односкатную кухню, там ярко горел огонь. Сварт Хендрик посмотрел на них.

– Еврей забрал стол и стулья, – сказал он. – Но кастрюли и миски я спрятал.

Они сели на пол и поели прямо из котелка похлебку из кукурузы, приправленную соленой рыбой. Пока не поели, все молчали.

– Ты не обязан оставаться, – нарушил молчание Лотар. Хендрик пожал плечами.

– Я купил в магазине кофе и табак. Того, что ты мне заплатил, едва хватило.

– Больше ничего нет, – сказал Лотар. – Все ушло.

– Уходило и раньше. – Хендрик веточкой из огня разжег трубку. – Мы и раньше много раз разорялись.

– На этот раз все по-другому, – сказал Лотар. – На этот раз нет слоновой кости, которую мы могли бы добыть.

Он замолчал, потому что гнев сдавил горло, мешая говорить, и Хендрик налил в оловянные кружки еще кофе.

– Странно, – сказал Хендрик. – Когда мы нашли ее, она была одета в шкуры. Теперь она приезжает в большом желтом автомобиле, а мы одеты в тряпье.

Он покачал головой и усмехнулся.

– Да, мы с тобой спасли ее, – согласился Лотар.

– Больше того, мы нашли для нее алмазы и выкопали их из земли. Теперь она богата, – сказал Хендрик, – и пришла отобрать то, что есть у нас. Зря. – Он покачал большой черной головой. – Да, напрасно.

Лотар медленно распрямился. Хендрик увидел его лицо и выжидательно подался вперед, а мальчик пошевелился и впервые за все время улыбнулся.

– Да. – Хендрик заулыбался. – А что же это? Слоновой кости больше нет, слонов истребили за годы охоты.

– Нет, не слоновая кость. Алмазы, – сказал Лотар.

– Алмазы? – Хендрик раскачивался, сидя на корточках. – Какие алмазы?

– Какие алмазы? – Лотар с улыбкой посмотрел на него, и его желтые глаза блеснули. – Конечно, те, что мы нашли для нее!

– Ее алмазы? – Хендрик уставился на Лотара. – Алмазы с шахты Х’ани?

– Сколько у тебя денег? – спросил Лотар, и Хендрик отвел глаза. – Я тебя хорошо знаю, – нетерпеливо продолжал Лотар, схватив его за плечо. – У тебя всегда есть запас. Сколько?

– Немного.

Хендрик попытался встать, но Лотар удержал его.

– Ты хорошо зарабатывал в этом сезоне. Я точно знаю, сколько заплатил тебе.

– Пятьдесят фунтов, – неохотно сказал Хендрик.

– Нет, – покачал головой Лотар. – У тебя есть больше.

– Ну, немного больше, – смирившись, ответил Хендрик.

– У тебя сто фунтов, – уверенно сказал Лотар. – Именно столько нам и нужно. Отдай их мне. Ты хорошо знаешь, что я верну во много раз больше. Так было всегда и так будет.

* * *

Под лучами раннего утреннего солнца по крутой каменистой дороге растянулась группа людей. Желтый «даймлер» оставили у подножия горы, на берегу ручья Лисбек, и еще в призрачных, серых предрассветных сумерках начали подъем.

Впереди шли два старика в поношенной одежде, в стоптанной обуви из недубленой кожи, в бесформенных соломенных шляпах с пятнами пота. Оба худые, просто истощенные, но проворные, от долгого пребывания на свежем воздухе в непогоду кожа у них была загорелая и морщинистая. Невнимательный наблюдатель мог бы принять их за бродяг или сезонных рабочих, которые в дни Великой депрессии наводнили дороги и улицы.

Но невнимательный наблюдатель ошибся бы. Тот из стариков, что повыше, тот, который слегка прихрамывал на протезе, был рыцарем-командором ордена Британской империи. Удостоенный за доблесть высшей награды, какую может предложить империя, – Креста Виктории, он был одним из известнейших военных историков своего времени; он был так богат и так небрежно относился к своему богатству, что редко пытался оценить свое состояние.

– Старина Гарри, – обратился к нему спутник, не воспользовавшись обращением «сэр Гаррик Кортни», – в этом и заключается самая большая трудность, с какой мы столкнулись, старина Гарри. – Он говорил высоким, почти девичьим голосом и «р» произносил в манере, известной как «малмсберийский акцент». – Наш народ покидает землю и заполняет города. Фермы умирают, а в городах у людей нет работы.

Голос его звучал ровно, хотя они уже поднялись на 2000 футов по крутому склону Столовой горы и шли так резво, что обогнали более молодых членов группы.

– Это рецепт катастрофы, – согласился сэр Гаррик. – На фермах живут бедно, но в городах просто умирают с голоду. А голодные люди опасны, оу баас. Этому учит история.

Человек, которого он назвал «оу баас» – «старый господин», – ростом был меньше сэра Гаррика, но держался прямее. Под обвислыми полями старой панамы смеялись голубые глаза, седая козлиная бородка подрагивала, когда он говорил. В отличие от Гарри он не был богат: ему принадлежала лишь небольшая ферма на заснеженных высокогорьях Трансвааля, и к своим долгам он относился так же небрежно, как Гарри – к своему состоянию, но весь мир был его загоном, а почести, которых удостоил его этот мир, неисчислимы. Он был почетным доктором пятнадцати ведущих университетов мира, включая Оксфордский, Кембриджский и Колумбийский. Почетным гражданином десяти городов, в том числе Лондона и Эдинбурга. Генералом армии буров, а сейчас – генералом армии Британской империи, членом Тайного Совета, кавалером ордена Кавалеров почета, королевским адвокатом[2], членом Миддл-Темпла[3] и Королевского общества. Грудь его не могла вместить все ордена и почетные знаки, которыми он был награжден. Вне всяких сомнений, более умного, мудрого, обаятельного и влиятельного человека не знала история Южной Африки. Его великий дух не вмещался в границы одного государства, он поистине был гражданином обширного мира – это единственное слабое место в его броне, куда враги нацеливали свои отравленные стрелы. «Его сердце не с вами, оно за морем». Это привело к падению правительства Южно-Африканской партии, в котором он был премьер-министром, министром обороны и министром по делам туземцев. Теперь он вождь оппозиции. Однако сам он считает себя по призванию ботаником, а солдатом и политиком – по необходимости.

– Надо подождать остальных.

Генерал Ян Сматс остановился на поросшем мхом ровном участке камня и оперся на посох. Старики оглянулись на склон.

В ста футах под ними по тропе упрямо поднималась женщина; толстую миткалевую юбку распирали могучие бедра, сильные, как у породистой кобылицы, а обнаженные руки были мускулистыми, как у борца.

– Моя голубка, – ласково произнес сэр Гарри, глядя на супругу. Она всего полгода назад приняла его предложение – после четырнадцати лет упорного ухаживания.

– Быстрей, Анна, – просил шагавший за ней по узкой тропе мальчик. – Мы только к полудню доберемся до вершины, а я умираю от голода.

Шаса не уступал ей ростом, хотя был вдвое тоньше.

– Иди вперед, раз тебе так не терпится, – ворчливо ответила она. Толстый тропический шлем был низко надвинут на ее красное, круглое лицо, своими складками напоминавшее морду добродушного бульдога. – Хотя кому нужно подниматься на эту проклятую гору…

– Давай я тебя подтолкну, – предложил Шаса и положил обе руки на массивные круглые ягодицы леди Кортни. – Нажали! Оп!

– Прекрати, гадкий мальчишка, – выдохнула Анна, пытаясь справиться с неожиданным ускорением. – Прекрати, или я обломаю палку о твою спину. О! Перестань немедленно! Хватит!

До того как стать леди Кортни, она была просто Анной, няней Шасы, любимой служанкой его матери. И ее стремительный подъем по социальной лестнице нисколько не изменил их отношений.

Тяжело дыша, смеясь и продолжая спорить, они поднялись на уступ.

– Вот и она, дедушка. Срочная доставка!

Шаса улыбнулся Гарри Кортни. Тот твердо, но ласково разъединил их. Красивый мальчик и уютная женщина были его величайшими сокровищами: женой и единственным внуком.

– Анна, дорогая, не нужно так напрягать мальчика, – со строгим лицом предупредил он, и она в игривой досаде шлепнула его.

– Я предпочла бы заняться ланчем, а не прыгать по этой горе. – Она говорила с сильным фламандским акцентом и с облегчением перешла на африкаанс, обратившись к генералу Сматсу: – Далеко ли еще, оу баас?

– Недалеко, леди Кортни, совсем близко. Ага! Вот и остальные. Я уже начинал беспокоиться.

Ниже по склону из хвойного леса показалась Сантэн с провожатыми. На ней была свободная белая юбка, не прикрывавшая колени, и белая соломенная шляпа, украшенная искусственными вишнями. Догнав ушедших вперед, Сантэн улыбнулась генералу Сматсу.

– Я без сил, оу баас. Можно прибегнуть к вашей помощи на последних шагах?

И хотя она едва раскраснелась от подъема, генерал галантно предложил ей руку, и они первыми поднялись на вершину.

Ежегодным пикником на Столовой горе они отмечали день рождения сэра Гаррика Кортни, и его старый друг генерал Сматс взял за правило никогда не пропускать это событие.

На вершине все уселись на траву, чтобы отдышаться. Сантэн и старый генерал оказались чуть в стороне от остальных. Под ними начинался крутой спуск к долине Констанция, где зеленели летней листвой виноградники. Между ними сверкали, как жемчужины, в низких лучах солнца голландские шато с остроконечными крышами, а дальше туманные вершины Мюценберг и Кабонкельберг образовывали грандиозный амфитеатр из серого камня. Они замыкали долину с юга, а с севера ее ограничивали далекие горы Готтентотской Голландии, отроги которых отрезали мыс Доброй Надежды от континентального щита африканского континента. Прямо впереди недружелюбный юго-западный ветер волновал стиснутые между горами воды залива Фальс-Бэй.

Первым молчание нарушил генерал Сматс:

– Итак, дорогая Сантэн, о чем вы хотите поговорить?

– Вы просто читаете мысли, оу баас. – Она рассмеялась. – Как вы догадались?

– Теперь, когда красивая женщина отводит меня в сторонку, я уверен, что речь пойдет о деле, а не об удовольствиях.

И он озорно подмигнул ей.

– Вы один из самых привлекательных мужчин, каких я встречала.

– Ах, какой комплимент! Дело, должно быть, серьезное.

Ее изменившееся лицо сказало, что он прав.

– Дело в Шасе, – просто сказала Сантэн.

– Насколько я понимаю, никаких проблем быть не должно.

Она достала из кармана юбки лист бумаги и протянула генералу. Это был школьный отчет. Наверху епископская митра – герб элитарной и самой известной в стране школы.

Генерал взглянул на документ. Сантэн знала, как быстро он способен прочесть даже сложный юридический текст; поэтому, когда генерал почти сразу вернул ей листок, она не расстроилась. Он прочел все, в том числе заключение директора в последней строке: «Шаса Кортни – гордость школы».

Генерал Сматс улыбнулся Сантэн.

– Вы должны очень им гордиться.

– Он вся моя жизнь.

– Знаю, – ответил он, – и это не всегда разумно. Ребенок скоро станет мужчиной и, когда уйдет, заберет с собой вашу жизнь. Однако чем я могу вам помочь, дорогая?

– Он умен и красив и умеет ладить с людьми, даже с теми, кто гораздо старше его, – ответила она. – Для начала я бы хотела, чтобы он получил место в парламенте.

Генерал снял панаму и ладонью пригладил блестящие седые волосы.

– Полагаю, ему сначала надо закончить школу, а уж потом становиться членом парламента, верно, голубушка? – усмехнулся он.

– Верно. И именно об этом я хочу с вами посоветоваться, оу баас. Следует ли Шасе отправиться на родину и поступить в Оксфорд или Кембридж, или позже, когда он будет избираться, это поставят ему в вину? Может, ему лучше учиться в одном из местных университетов, например в Стелленбосе или Кейптаунском университете?

– Я подумаю, Сантэн, и дам совет, когда пора будет принимать окончательное решение, а пока что возьму на себя смелость предупредить: в будущем ваш образ мыслей может помешать осуществлению ваших планов относительно этого молодого человека.

– Пожалуйста, оу баас, – взмолилась она. – Ваше слово дороже…

Ей не пришлось подыскивать сравнение, потому что генерал негромко продолжил:

– Слова «на родину» – роковые слова. Шаса должен решить, где его подлинная родина. И если она за морем, пусть не рассчитывает на мою поддержку.

– Как глупо с моей стороны! – Он видел, что Сантэн действительно рассердилась на себя. Ее щеки потемнели, она сжала губы. «Сотпиль». Сантэн вспомнила эту насмешку. «Одна нога в Лондоне, другая в Кейптауне». Теперь это не казалось ей забавным. – Больше это никогда не повторится, – сказала она и положила руку на руку генерала, чтобы подчеркнуть свою искренность. – Так вы сможете ему помочь?

– Мама, нельзя ли уже позавтракать? – крикнул ей Шаса.

– Хорошо, поставь корзину у ручья, вон там. – Она снова повернулась к старику. – Я могу на вас рассчитывать?

– Но ведь я в оппозиции, Сантэн.

– Долго вы в ней не будете. К следующим выборам страна опомнится.

– Вы должны понять: сейчас я ничего не могу обещать. – Сматс старательно подбирал слова. – Он еще ребенок. Однако я буду приглядывать за ним. Если он станет таким, каким обещает стать, если не разочарует меня, я его поддержу. Бог знает, как нам нужны хорошие люди.

Она вздохнула с радостным облегчением, а он негромко продолжил:

– Шон Кортни был хорошим министром в моем правительстве.

Сантэн вздрогнула, услышав это имя. Оно несло множество воспоминаний, множество напряженной радости и глубокого горя, множество темных и тайных мыслей. Однако старик как будто не заметил ее неожиданной сосредоточенности и продолжил:

– Он также был мне дорогим и верным другом. Мне жаль, что в моем правительстве нет другого Кортни, которому я мог бы доверять, другого Кортни, который со временем мог бы стать министром. – Он встал и помог подняться Сантэн. – Я голоден, как Шаса, и не могу противиться запаху вкусной еды.

Однако, когда подали завтрак, генерал ел очень умеренно, в то время как остальные во главе с Шасой, проголодавшись во время подъема, с жадностью набросились на еду. Сэр Гарри нарезал ломтями холодную свинину, баранину и индейку, а Анна выложила куски пирогов со свининой и с ветчиной и яйцами, фруктовый салат и заливное из свиных ножек.

– Одно несомненно, – с облегчением сказал Сирил Слейн, один из управляющих Сантэн, – на обратном пути нести корзину будет гораздо легче.

Наевшись, все сидели на берегу маленького журчащего ручья.

– Пора заняться главным делом дня, – сказал генерал, вставая. – Идемте.

Сантэн, взметнув юбкой, встала первой легко, как девочка.

– Сирил, оставьте корзину здесь. Подберем на обратном пути.

Они прошли вдоль подножия серого утеса. Весь мир раскинулся под ними; но вот генерал неожиданно взял левее и полез через камни, заросли цветущего вереска и кустов протеи, тревожа колибри, которые здесь пили нектар из цветов. Возмущенные этим вторжением, птицы с криками поднялись в воздух, трепеща длинными хвостами; сверкали ярко-желтые пятна на брюшке.

Только Шасе удалось не отстать от генерала, и когда остальные догнали эту пару, генерал и мальчик стояли в начале узкой скалистой долины с дном, поросшим ярко-зеленой травой.

– Мы на месте. Первый, кто найдет дизу, получит шестипенсовик, – объявил генерал.

Шаса бросился вниз, в долину, и, прежде чем остальные успели спуститься до середины крутого склона, возбужденно закричал:

– Нашел! Шестипенсовик мой!

Все с трудом спустились по неровному откосу на край болотистого участка и выстроились притихшим внимательным кружком, в центре которого лиловела орхидея.

Генерал, словно на молитве, опустился перед ней на колени.

– Действительно голубая диза, один из редчайших цветов нашей земли.

Цветок, венчавший стебель, был удивительного небесного цвета, а формой напоминал драконьи головы, разинутые пасти которых окрашивали имперский пурпур и масляная желтизна.

– Он растет только на Столовой горе и больше нигде. – Генерал посмотрел на Шасу. – Уважишь в этом году дедушку, молодой человек?

Шаса с важным видом прошел вперед, сорвал орхидею и протянул сэру Гарри. Эта маленькая церемония была обязательной частью ежегодного празднования дня рождения, и все радостно засмеялись и зааплодировали.

С гордостью глядя на сына, Сантэн мысленно вернулась к тому дню, когда старик-бушмен назвал его Шасой, Хорошей Водой, и станцевал в его честь в тайной долине пустыни Калахари. Она вспомнила песнь рождения, которую сочинил и исполнил старик; в ее памяти снова возникли щелкающие и присвистывающие звуки бушменского языка, который она так хорошо помнила и так любила. «Его стрелы долетят до звезд, а когда люди будут произносить его имя, оно будет слышно далеко, – пел старый бушмен. – И он будет находить хорошую воду. Куда бы он ни пошел, всюду он будет находить хорошую воду».

Она снова мысленно увидела лицо давно погибшего старого бушмена, невозможно морщинистое, но светящееся абрикосовым цветом, как янтарь или хорошо обкуренная пеньковая трубка, и неслышно прошептала по-бушменски:

– Да будет так, старый дедушка, да будет так.

* * *

На обратном пути все едва вместились в большой «даймлер». Анна сидела на коленях у сэра Гарри, поглощая его своим телесным изобилием.

Сантэн спускалась по дороге, петлявшей в лесу высоких голубых эвкалиптов, а Шаса с заднего сиденья подбивал ее ехать быстрей:

– Давай, мама, у тебя ведь есть ручной тормоз!

Рядом с Сантэн генерал, сжимая в руках шляпу, не отрываясь смотрел на спидометр. «Не может быть. Должно быть, сто миль в час». Сантэн провела «даймлер» через главные ворота поместья, белые, со сложной крышей. На фронтоне вверху была изображена группа танцующих нимф работы знаменитого скульптора Антона Анрейта. Над скульптурой крупными буквами шло название поместья:

«ВЕЛЬТЕВРЕДЕН 1790»

В переводе с голландского это означало «всем довольный». Сантэн купила поместье у известной семьи Клют через год после того, как застолбила шахту Х’ани.

Она сбросила скорость «даймлера» почти до скорости пешего хода.

– Не хочу запылить виноград, – объяснила она генералу Сматсу, и на ее лице, когда она посмотрела на аккуратные ряды лоз, отразилось глубокое удовлетворение. Генерал подумал: как удачно названо поместье!

Цветные рабочие на виноградниках, завидев проезжавшую мимо машину, выпрямлялись и махали. Шаса высунулся в окно и выкрикивал имена своих любимцев, а те улыбались, благодарные за то, что их выделили.

Дорога, обсаженная могучими дубами, проходила через двести акров виноградника. Лужайки вокруг большого дома зеленели свежими всходами травы кикуйю. Семена этой травы генерал Сматс привез из своей восточно-африканской кампании, и теперь она росла по всей стране.

В центре лужайки стоял высокий рабский колокол[4], который по-прежнему использовали, чтобы возвещать о начале рабочего дня. За ним под тростниковой крышей возвышались белые стены и массивные фронтоны работы того же Анрейта.

Когда все выходили из машины, их окружила многочисленная прислуга.

– Ланч в час тридцать, – распорядилась Сантэн. – Оу баас, я знаю, что сэр Гарри хочет прочесть вам свою последнюю главу. У нас с Сирилом очень много работы… – Она не договорила. – Шаса! Ты куда?

Мальчик пробрался в конец террасы и уже готов был ускользнуть за угол. Но теперь со вздохом повернул назад.

– Мы с Джоком хотели поработать с новым пони.

Нового пони Шасе на Рождество подарил Сирил.

– Тебя ждет мадам Клер, – заметила Сантэн. – Мы ведь договорились, что твоя математика нуждается в повышенном внимании, верно?

– Но, мама, сейчас каникулы…

– Когда ты целый день бездельничаешь, кто-то в тот же день трудится. И когда вы встретитесь, он тебя побьет.

– Да, мама.

Это предсказание Шаса слышал много раз и в поисках поддержки посмотрел на деда.

– Я уверен, что после занятий математикой мама позволит тебе повозиться с пони, – примирительно отозвался тот. – Ты правильно сказал: сейчас каникулы.

И сэр Гарри с надеждой посмотрел на Сантэн.

– Могу ли я присоединить свой голос в поддержку своего юного клиента? – поддержал его генерал Сматс, и Сантэн со смехом капитулировала.

– У тебя весьма достойные защитники, но до одиннадцати будешь заниматься с мадам Клер.

Шаса сунул руки в карманы, ссутулился и побрел к учительнице. Анна исчезла в доме, чтобы поторопить слуг, а Гарри увел генерала Сматса, чтобы обсудить с ним новую главу своей книги.

– Ну, хорошо. – Сантэн кивнула Сирилу. – К делу.

Сирил вслед за ней прошел в высокие двустворчатые двери, миновал длинную прихожую и оказался в кабинете в глубине дома. Каблуки Сантэн стучали по черным и белым мраморным плитам пола.

Секретари уже ждали. Сантэн не выносила длительного присутствия других женщин, и оба ее секретаря были привлекательными молодыми людьми. Кабинет заполняли цветы. Каждый день в вазы ставили свежие букеты из садов «Вельтевредена». Сегодня это были голубые гортензии и желтые розы.

Сантэн села за длинный стол в стиле «луи каторз», который использовала как письменный. Ножки были из позолоченной бронзы, а крышка достаточно велика, чтобы вместить все дорогие ей памятные вещицы.

Среди прочего на столе стояла дюжина фотографий отца Шасы в серебряных рамках. На снимках была вся его жизнь, от школьных лет до дней бравого пилота Королевских военно-воздушных сил. На последней фотографии он с другими пилотами своей эскадрильи стоял перед одноместными самолетами: руки упрятаны в карманы, шлем сдвинут к затылку. Майкл Кортни улыбался ей, видимо, уверенный в своем бессмертии, как был уверен и в тот день, когда сгорел в погребальном костре своего самолета. Садясь в кожаное кресло с боковинами-подлокотниками, Сантэн коснулась фотографии, поправила ее: служанка никак не может поставить ее правильно.

– Я прочла контракт, – сказала она Сирилу, занявшему стул перед ней. – И недовольна только двумя параграфами. Во-первых, номер двадцать шесть.

Сирил послушно перелистнул документ. Секретари застыли по бокам от кресла. Сантэн начала ежедневную работу.

Она всегда в первую очередь обращалась к шахте.

Шахта Х’ани для нее была источником всего, и, работая, Сантэн чувствовала, что ее тянет на просторы Калахари, к этим загадочным голубым холмам и тайной долине, где на протяжении бесчисленных веков таились сокровища. Пока она не набрела на них, одетая в шкуры и отрепья, с ребенком в чреве, жившая в пустыне, как дикий зверь.

Пустыня отняла часть ее души, и Сантэн чувствовала, как обостряется ожидание. «Завтра, – думала она, – завтра мы с Шасой вернемся». Роскошные виноградники долины Констанция и шато Вельтевреден с его роскошной обстановкой тоже были ее часть, но иногда ей становилось здесь душно и надо было оказаться в пустыне, очистить душу, чтобы она снова стала чистой и яркой, как белое солнце Калахари. Подписав последний документ и передав его старшему секретарю, чтобы тот засвидетельствовал подпись и поставил печать, Сантэн встала и подошла к открытому французскому окну.

Внизу, в загоне за старыми помещениями для рабов Шаса, освободившийся от математики, под присмотром Джока Мерфи обучал пони.

Конек был крупный: Международная ассоциация поло недавно сняла ограничения на рост лошадей, – но двигался хорошо. В глубине загона Шаса искусно развернул его и во весь опор помчался назад. Джок с ближней руки бросил мяч. Шаса наклонился, чтобы подхватить его. Он прочно сидел в седле, и для столь юных лет у него была поразительно сильная рука. Он пустил мяч по длинной высокой дуге, и до Сантэн долетел резкий щелчок по сделанному из бамбукового корня мячу; она увидела блеск мяча на солнце, очертивший траекторию полета.

Шаса остановил пони, развернул его, а когда поскакал назад, Джок Мерфи бросил другой мяч – с дальней руки. Шаса ударил по этому мячу сверху и неуклюже отбил.

– Стыдись, мастер Шаса! – крикнул Джок. – Ты опять срезал. Бей концом клюшки.

Джок Мерфи, коренастый, мускулистый, с короткой шеей и совершенно круглой головой, был еще одной находкой Сантэн.

Он испробовал все: служил в Королевском флоте, профессионально занимался боксом, возил контрабандой опиум, служил начальником полиции у индийского магараджи, тренировал беговых лошадей, работал вышибалой в игровом клубе «Мэйфлауэр», а теперь стал инструктором Шасы по физической подготовке. Он был чемпионом по стрельбе из ружья, дробовика и пистолета, игроком в поло, забрасывающим по десять мячей, и превосходно играл в снукер. Однажды он убил на ринге противника и участвовал в британских гонках «Гранд Нэшнл». К Шасе он относился как к родному сыну.

Примерно раз в три месяца Джок напивался и становился воплощением самого дьявола. Тогда Сантэн отправляла кого-нибудь в полицию, оплатить ущерб и выкупить Джока из тюрьмы. Он стоял перед ее столом, прижимая к груди шляпу, дрожащий и поникший, со сверкающей от стыда лысиной, и извинялся.

– Этого больше никогда не случится, хозяйка. Не знаю, что на меня нашло. Дайте мне еще один шанс, хозяйка, я вас не подведу.

Полезно знать слабости человека: это поводок, на котором его можно держать, и рычаг, чтобы им вертеть.

* * *

Работы в Виндхуке для них не нашлось. Они добирались с побережья пешком или просили подвезти их в грузовиках и товарных вагонах, а когда приехали, поселились в лагере безработных и бродяг на окраине города.

По молчаливому соглашению безработным и бродягам разрешили поселиться лагерем вместе с семьями, но местная полиция внимательно следила за ними.

Хижины здесь были из толя и старого рифленого железа, с простыми соломенными крышами, и перед каждой хижиной сидели удрученные мужчины и женщины. Только дети, грязные, худые и загорелые, шумели и вели себя почти вызывающе буйно. Лагерь пропах древесным дымом и вонью мелких выгребных ям.

Кто-то установил грубо написанный плакат, глядевший на железнодорожные пути: «Ваал-Харц? Дьявольщина, нет!» Всех безработных правительственный департамент сразу отправлял на реку Ваал-Харц, на грандиозное строительство, где платили два шиллинга в день. Слухи о жизни в тамошних рабочих лагерях распространились, и в Трансваале вспыхнули мятежи, когда полиция попыталась силой направить людей на стройку.

Все лучшие места в лагере были уже заняты, поэтому новоприбывшие расположились под колючим кустом, устроив навес из листов толя. Сварт Хендрик, сидя на корточках у костра, медленно сыпал кукурузу в котелок с кипящей водой. Когда Лотар вернулся с очередных безрезультатных поисков работы в городе, он поднял глаза. Лотар отрицательно покачал головой, и Хендрик вернулся к готовке.

– Где Манфред?

Хендрик подбородком указал на соседнюю хижину. Там десяток оборванных мужчин слушали высокого бородача с напряженным лицом и темными глазами фанатика, рассевшись кружком возле него.

– Мал Виллем, – пробормотал Хендрик. – Безумный Вильям.

Лотар хмыкнул, поискал взглядом Манфреда и увидел его светлую голову среди слушателей.

Убедившись, что мальчик в безопасности, Лотар достал из нагрудного кармана трубку, продул ее и набил магалисбергской махоркой. От трубки несло, табак был едкий и грубый, зато дешевый. Зажигая трубку веткой от костра, Лотар с тоской подумал о сигаре, но почти сразу ощутил успокаивающее действие табака, бросил кисет Хендрику и прислонился к стволу колючего куста.

– Что узнал?

Хендрик почти всю ночь и утро провел в лачугах цветного пригорода за Виндхуком.

– Если хочешь узнать тайны человека, расспроси слуг, которые стоят за его столом и расстилают ему постель. Я узнал, что выпивку в долг не дают, а девушки не грешат только из любви.

Хендрик улыбнулся.

Лотар сплюнул табачный сок и посмотрел на сына. Его слегка тревожило, что мальчик в лагере избегает своих ровесников и сидит с мужчинами. Но мужчины его как будто приняли.

– Что еще? – спросил Лотар у Хендрика.

– Человека зовут Фьюри. Он уже десять лет работает на шахте. Каждую неделю он приезжает сюда с четырьмя или пятью грузовиками и уезжает с товарами.

Целую минуту Хендрик сосредоточенно размешивал кашу, стараясь правильно разместить котелок на огне.

– Продолжай.

– В первый понедельник каждого месяца он приезжает на небольшом грузовике. С ним в кузове еще четыре водителя, все вооружены дробовиками и пистолетами. Они едут прямо на главную улицу в банк «Стандарт». Управляющий банком и весь штат встречают их у бокового входа. Фьюри с одним из своих людей переносят из грузовика в банк небольшой железный ящик. После этого Фьюри и его люди отправляются в соседний бар и сидят в нем до закрытия. А утром возвращаются на шахту.

– Раз в месяц, – прошептал Лотар. – Они привозят сразу всю месячную добычу. – Он посмотрел на Хендрика. – Знаешь этот бар? – И когда чернокожий кивнул, добавил: – Мне нужны по меньшей мере десять шиллингов.

– Зачем?

Хендрик сразу исполнился подозрений.

– Один шиллинг, чтобы угостить бармена выпивкой, а черных в баре не обслуживают.

Лотар злорадно улыбнулся и повысил голос:

– Манфред!

Мальчик так заслушался, что не заметил возвращения отца. Он виновато вскочил.

Хендрик положил в крышку котелка комок кукурузной каши, залил маасом – густым кислым молоком – и протянул Манфреду, который, скрестив ноги, сел рядом с отцом.

– А знаешь, папа, что все это заговор евреев, владельцев золотых шахт из Йоханнесбурга? – спросил Манфред; глаза у него сверкали, как у новообращенного верующего.

– Что все? – спросило Лотар.

– Депрессия. – Манфред очень важно произнес слово, которое только что узнал. – Ее устроили евреи и англичане, чтобы люди на их шахтах и фабриках работали за бесценок.

– Правда? – Лотар улыбнулся, набирая в ложку кашу с кислым молоком. – Засуху тоже устроили евреи и англичане?

Его ненависть к англичанам держалась в разумных пределах, хотя не могла бы быть более жгучей, даже если бы англичане действительно устроили засуху, из-за которой множество ферм пришло в запустение, плодородную почву унес ветер, а скот превратился в высохшие мумии, забальзамированные в собственной жесткой шкуре.

– Да, папа! – воскликнул Манфред. – Это объяснил нам оум Виллем. – Манфред достал из кармана свернутую газету и расправил ее на колене. – Вот, посмотри!

Газета называлась «Die Vaderland» – «Отечество», и печаталась на африкаансе. Рисунок, на который дрожащим от негодования пальцем показывал Манфред, был вполне типичным. На нем красовался один из постоянных персонажей «Die Vaderland» – Хоггенхаймер, огромное существо в халате и коротких гетрах, с огромным бриллиантом в галстуке, с бриллиантовыми кольцами на пальцах обеих рук, в цилиндре на темных семитских кудрях, с толстой, отвисшей нижней губой и большим крючковатым носом, кончик которого едва не касался верхней губы. Его карманы были забиты пятифунтовыми банкнотами, а сам он длинным кнутом гнал груженый фургон к далекому стальному копру, на котором значилось «золотая шахта». В фургон были впряжены не быки, а люди. Длинные ряды мужчин и женщин, худых, умирающих от голода, с огромными измученными глазами, брели под ударами хлыста Хоггенхаймера. Женщины в традиционных шляпах воортреккеров[5], мужчины тоже в широкополых шляпах, а чтобы никто не ошибся, художник написал рядом «Die Afrikaner Volk» – «народ африкандеров». Весь рисунок назывался «Великий новый путь».

Лотар усмехнулся и вернул сыну газету. Он знал многих евреев, и ни один из них не походил на Хоггенхаймера. Большинство были обычными работящими людьми и сейчас тоже обеднели и голодали.

– Если бы жизнь была так проста…

Он покачал головой.

– Но так и есть, папа. Нужно только избавиться от евреев. Оум Виллем объяснил!

Лотар уже собирался ответить, но заметил, что запах их каши привлек трех местных ребятишек, которые вежливо стояли поодаль и следили за каждой исчезающей во рту ложкой. Рисунок перестал казаться ему достойным внимания.

Одна девочка постарше, лет двенадцати, светловолосая (длинные волосы, тонкие, как трава в Калахари зимой, отливали серебром), была так худа, что ее лицо словно состояло из одних костей, глаз, выступающих скул и высокого прямого лба. Платье на ней было из старого мешка из-под муки, ноги босые.

За ее платье цеплялись двое ребятишек поменьше, лопоухий мальчик с бритой головой – из заплатанных серо-зеленых шорт торчали худые коричневые ноги – и девочка, еще меньше. Она сосала большой палец, а другой рукой держалась за платье сестры.

Лотар отвернулся, но пища вдруг утратила вкус, и жевал он с трудом. Он заметил, что и Хендрик не смотрит на детей. Манфред детей даже не заметил, по-прежнему разглядывая газету.

– Если мы их накормим, к нам сбегутся дети со всего лагеря, – пробормотал Лотар и принял решение никогда не есть в присутствии посторонних.

– У нас самих осталось только на вечер, – согласился Хендрик. – Нечем поделиться.

Лотар поднес ложку ко рту – и опустил. Несколько мгновений он смотрел в свою тарелку, потом подозвал старшую девочку.

Она застенчиво подошла.

– Возьми, – грубовато приказал Лотар.

– Спасибо, дядюшка, – прошептала она. – Dankie, Oom.

Прикрыла тарелку платьем, пряча от других, и оттащила малышей в сторону. Они исчезли среди хижин.

Час спустя девочка вернулась. Тарелка и ложка были вымыты до блеска.

– Нет ли у оума рубашки или еще чего-нибудь в стирку? Я бы постирала, – преложила она.

Лотар развязал узел и протянул ей свою и Манфреда грязную одежду. На закате девочка ее вернула. Одежда припахивала карболовым мылом и была аккуратно сложена.

– Простите, оум, утюга у меня нет.

– Как тебя зовут? – неожиданно спросил Манфред.

Она взглянула на него, малиново покраснела и уставилась в землю.

– Сара, – ответила она шепотом.

* * *

Лотар застегнул чистую рубашку.

– Дай мне десять шиллингов, – приказал он.

– Нам перережут горло, если кто-нибудь узнает, что у нас столько денег, – проворчал Хендрик.

– Ты тратишь мое время.

– Это единственное, чего у нас навалом.

Когда Лотар вошел во вращающуюся дверь, в баре на углу было всего три человека, включая бармена.

– Тихо сегодня вечером, – заметил Лотар, заказывая пиво, и бармен хмыкнул. Это был невзрачный человек, невысокий, седой, в очках со стальной оправой.

– Налей и себе, – предложил Лотар, и выражение лица бармена изменилось.

– Спасибо. Налью-ка я себе джина.

Он налил себе из особой бутылки, спрятанной под прилавком. Оба знали, что в бутылке подцвеченная вода, а серебряный шиллинг отправится прямо в карман бармена.

– Твое здоровье!

Бармен наклонился над прилавком, готовый проявить дружелюбие за шиллинг и возможность заработать еще.

Они поболтали, согласились, что времена трудные и становится все трудней, что очень нужен дождь и что виновато во всем правительство.

– Давно ты в городе? Я тебя раньше не видел.

– Один день, да и то слишком долго, – сказал Лотар.

– Я не расслышал, как тебя звать.

Лотар назвался, и бармен впервые проявил искренний интерес.

– Эй! – обратился он к другим посетителям бара. – Знаете, кто это? Лотар Деларей! Помните объявления о награде во время войны? Это он разбил сердца красношеим. – «Красношеими» презрительно называли только что приехавших в Африку англичан, потому что у них шеи краснели от солнца. – Это он взорвал поезд у Гемсбокфонтейна.

Восторг присутствующих был так велик, что один из них даже заказал пиво, правда, благоразумно ограничившись в своей щедрости только Лотаром.

– Я ищу работу, – сказал Лотар, когда все уже были друзьями. Они рассмеялись. – Я слышал, что на шахте Х’ани есть работа, – настаивал Лотар.

– Я бы знал, если б там была работа, – заверил его бармен. – Водители с шахты заходят сюда каждую неделю.

– Замолвишь за меня словечко перед ними?

– Я сделаю лучше. Приходи в понедельник, познакомлю тебя с Джерардом Фьюри, главным водителем. Он мой хороший приятель. И знает обо всем, что там происходит.

Лотар уходил хорошим парнем, принятым во внутренний круг завсегдатаев бара на углу, а когда четыре дня спустя вернулся, бармен его приветствовал.

– Фьюри здесь, – сказал он Лотару. – Сидит в том конце у стойки. Когда всех обслужу, познакомлю вас.

Бар был наполовину пуст, и у Лотара была возможность разглядеть шофера. Мужчина средних лет, крепкий, но пузатый – сказывались многие часы за рулем. Он облысел, но отрастил слева над ухом длинные волосы, а потом зачесал их на лысину и закрепил бриллиантином. Грубый и шумный; у него и его товарищей был вид людей, только что выполнивших трудное задание. Он не походил на человека, которого можно запугать, но Лотар еще окончательно не решил, как к нему подступиться.

Бармен поманил его.

– Познакомься с моим добрым другом.

Они обменялись рукопожатием, и Фьюри попытался превратить это в состязание, но Лотар ожидал чего-то подобного, поэтому прихватил только пальцы, а не ладонь целиком и Фьюри не смог продемонстрировать всю свою силу. Они смотрели в глаза друг другу, пока шофер не поморщился и не попытался отнять руку. Лотар позволил.

– Давай выпьем. Я угощаю.

Лотар теперь чувствовал себя более уверенно: этот парень не так уж крут, а когда бармен сказал, кто такой Лотар, и изложил приукрашенную историю некоторых его военных подвигов, манера держаться Фьюри стала почти почтительной и заискивающей.

– Слушай, парень. – Он отвел Лотара в сторону и понизил голос. – Эрик говорил, ты ищешь работу на шахте Х’ани. Забудь об этом. Точно говорю. Туда уже больше года не брали ни одного нового человека.

– Да, – мрачно кивнул Лотар. – После того как я спрашивал Эрика о работе, я кое-что узнал о шахте Х’ани. Жалко тебя. Дело дрянь.

Шофер выглядел встревоженным.

– О чем ты говоришь, парень? Что значит – дело дрянь?

– Да я думал, ты знаешь. – Лотара, казалось, изумило невежество собеседника. – Они собираются в августе закрыть шахту. Прекратить работы. И всех уволить.

– Боже, нет! – В глазах Фьюри мелькнул страх. – Это неправда, не может быть!

Фьюри оказался трусливым, доверчивым и внушаемым. Лотар почувствовал мрачное удовлетворение.

– Прости, но всегда лучше знать правду, верно?

– Кто тебе это сказал?

Фьюри пришел в ужас. Он каждую неделю проезжал мимо лагеря у железной дороги. И видел легионы безработных.

– Я встречаюсь с женщиной, которая работает у Абрахама Абрахамса. Этот юрист ведет в Виндхуке все дела шахты. Так вот, она видела письма миссис Кортни из Кейптауна. Сомнений нет. Шахту закроют. Они не могут продать бриллианты. Никто их не покупает, даже в Лондоне и Нью-Йорке.

– Боже мой, что же делать? – прошептал Фьюри. – У меня жена больная и шестеро детей. Клянусь Иисусом, мои дети умрут с голоду!

– Ну, такому, как ты, не страшно. Ручаюсь, ты приберег пару сотен фунтов. Тебе ничего не грозит.

Но Фьюри покачал головой.

– Ну, если у тебя нет сбережений, стоит отложить несколько фунтов, пока не наступил август и тебя не уволили.

– Но как? Что я могу отложить, если у меня жена и шестеро детей? – безнадежно спросил Фьюри.

– Сейчас объясню. – Лотар по-дружески взял его за руку. – Пошли отсюда. Только куплю бутылку бренди. Поищем место, где можно спокойно потолковать.

Когда на следующее утро Лотар вернулся в лагерь, солнце уже взошло. Они с Фьюри опустошили бутылку и проговорили всю ночь. Предложение Лотара заинтересовало шофера, но он боялся и сомневался. Лотару пришлось долго все объяснять и убеждать его в каждой мелочи, особенно подчеркивая, что сам Фьюри остается в полной безопасности.

– Никто тебя не заподозрит. Даю честное слово. Даже если что-то пойдет не так, ты будешь защищен. Но у нас все получится.

Лотар использовал все свои возможности убеждения и страшно устал. Вернувшись в лагерь, он присел рядом с Хендриком.

– Кофе? – спросил он и рыгнул, чувствуя во рту вкус перегара.

– Кончился, – покачал головой Хендрик.

– Где Манфред?

Хендрик показал подбородком. Манфред сидел под колючим кустом в дальнем конце лагеря. Девочка Сара была с ним рядом; почти соприкасаясь головами, они разглядывали старую газету. Манфред что-то писал на полях угольком из костра.

– Мэнни учит ее читать и писать, – объяснил Хендрик.

Лотар хмыкнул и потер покрасневшие глаза. От бренди болела голова.

– Что ж, – сказал он. – Человек у нас есть.

– Ага! – улыбнулся Хендрик. – Теперь понадобятся лошади.

* * *

Железнодорожный вагон когда-то принадлежал Сесилю Родсу и компании «Алмазы Де Бирс». Сантэн Кортни купила его за малую часть той цены, в которую ей встала бы покупка нового вагона, и это приносило ей глубокое удовлетворение. Она по-прежнему оставалась француженкой и знала цену су и франку. Она выписала из Парижа молодого декоратора, чтобы он отделал вагон в стиле ар деко, который еще не вышел из моды, и декоратор оправдал каждый пенни своего гонорара.

Сантэн осмотрела салон, упорядоченные линии обстановки, взглянула на капризных нимф, поддерживавших бронзовые светильники, на рисунки Обри Бердслея, искусно выложенные на панелях из легкой древесины, и вспомнила, что декоратор с его длинными летящими волосами, декадентскими провалами глаз и лицом прекрасного, скучающего и циничного фавна вначале показался ей гомосексуалистом. Это первое впечатление оказалось весьма далеким от истины, что она с радостью поняла на круглой кровати, которую он установил в главной спальне вагона. Она улыбнулась воспоминанию и тут же сдержала улыбку, заметив, что Шаса наблюдает за ней.

– Знаешь, мама, иногда мне кажется, что я могу узнать, о чем ты думаешь, просто поглядев тебе в глаза.

Иногда он говорил ужасно обескураживающие вещи! Сантэн была уверена, что за последнюю неделю он подрос на дюйм.

– Очень надеюсь, что это только кажется. – Она вздрогнула. – Здесь холодно. – Декоратор за огромные деньги установил в салоне рефрижератор, охлаждавший воздух. – Выключи эту штуку.

Сантэн встала из-за стола и через стеклянную матовую дверь вышла на балкон вагона; ее окутал горячий воздух пустыни, ветер прижал юбку к узким мальчишеским бедрам. Она подняла лицо к солнцу и позволила ветру растрепать ее короткие кудри.

– Который час? – спросила она с закрытыми глазами и запрокинутым лицом. Шаса, вышедший вслед за ней, оперся на перила балкона и взглянул на свои наручные часы.

– Через десять минут пересечем реку Оранжевую, если машинист не выбился из расписания.

– Никогда не чувствую себя дома, пока не перееду Оранжевую.

Сантэн склонилась рядом с сыном и переплела пальцы с его пальцами.

Реку Оранжевую питают воды всей водосборной площади Южной Африки. Она начинается высоко в снежных горах Басутоленда и пробегает четырнадцать сотен миль по травянистому вельду и диким ущельям; в определенное время года она становится мелким ручьем, в другое – ревущим потоком, который приносит с наводнением плодородный шоколадный ил: не зря эту реку называют южным Нилом; она служит границей между Мысом Доброй Надежды и бывшей немецкой колонией Юго-Западная Африка.

Локомотив засвистел, включились тормоза, и вагон качнулся.

– Замедляем ход перед мостом.

Шаса высунулся с балкона, и Сантэн проглотила предупреждение, рвавшееся с губ.

«Прошу прощения, но нельзя вечно обращаться с ним, как с младенцем, хозяйка, – говорил ей Джок Мерфи. – Он теперь мужчина, а мужчине надо уметь рисковать».

Рельсы повернули к реке, и стал виден «даймлер», укрепленный на платформе сразу за локомотивом. Это была новая машина: Сантэн меняла их ежегодно, однако тоже желтая, как и все предыдущие, с черным капотом и черным кантом вокруг дверец. Поезд до Виндхука избавлял от утомительного путешествия по пустыне, но до шахты железная дорога не доходила.

– Вот он! – сказал Шаса. – Мост.

Стальные фермы моста казались тонкими и нематериальными, когда пересекали реку шириной в полмили, перепрыгивая с одной бетонной опоры к другой. Поезд въехал на мост, и стук колес изменился, мимо замелькали стальные балки, гудя, как оркестр.

– Алмазная река, – произнесла Сантэн, стоя плечом к плечу с Шасой и вглядываясь вниз, в коричневые, как кофе, воды, бурлящие у опор моста.

– А откуда пришли алмазы? – спросил Шаса. Он, конечно, знал ответ, но ему нравилось слушать ее рассказ.

– Река собирает их, извлекает из всех карманов, ущелий и трубок по всему течению. Она подбирает алмазы, которые выбросили из недр извержения вулканов в начале существования материка. Сотни миллионов лет она собирала эти алмазы и уносила к побережью. – Сантэн искоса взглянула на сына. – А почему они не стираются, как другие камни?

– Потому что это самое твердое вещество в природе. Алмаз невозможно поцарапать или обкатать, – сразу ответил он.

– Нет ничего более твердого и более прекрасного, – согласилась мать и поднесла к лицу Шасы правую руку, так что его ослепил огромный бриллиант в перстне. – Ты научишься их любить. Все, кто работает с алмазами, начинают любить их.

– Река, – напомнил он и понизил голос. Его заинтересовал хрипловатый след акцента в речи матери. – Расскажи о реке, – попросил он и слушал жадно и внимательно.

– Там, где река впадает в океан, она разбрасывает алмазы на прибрежном песке. Берега там так богаты алмазами, что объявлены запретной зоной – Spieregebied.

– Можно набить карманы алмазами, просто подбирая их между камнями?

– Ну, это не так легко, – рассмеялась она. – Можно искать двадцать лет и не найти ни одного, но если знаешь, куда смотреть, если есть хотя бы самое примитивное оборудование и тебе повезет…

– А почему мы не можем туда отправиться, мама?

– Потому, mon cheri, что все это занято. Все принадлежит человеку по фамилии Оппенгеймер, сэру Эрнесту Оппенгеймеру, и его компании «Де Бирс».

– Одной компании принадлежит все! Это нечестно! – воскликнул Шаса, и Сантэн впервые с радостью заметила в его глазах искорку алчности. Без здоровой толики жадности он не сможет осуществить то, к чему она его так старательно готовит. Нужно научить его жадности к богатству и власти.

– Да, ему принадлежит концессия на Оранжевой реке, он владеет Кимберли, Весселтоном и Блумфонтейном, а также всеми остальными дающими большую добычу шахтами. Но он владеет большим, гораздо большим. Он контролирует продажу каждого камня, даже тех, что добыты нами, немногими независимыми владельцами.

– Он контролирует нас, контролирует Х’ани? – возмущенно спросил Шаса. Его щеки гневно вспыхнули.

Сантэн кивнула.

– Нам приходится каждый камень предъявлять его «Центральной торговой организации». Она устанавливает цены.

– Мы обязаны принимать эти цены?

– Нет, не обязаны. Но поступили бы очень неразумно, если бы не приняли.

– А что он может сделать, если мы откажемся?

– Шаса, я уже не раз говорила тебе. Не лезь в драку с тем, кто сильней. Мало кто сильнее нас, во всяком случае в Африке, но сэр Эрнест Оппенгеймер один из них.

– Да что он может сделать? – настаивал Шаса.

– Сожрет нас, дорогой, с превеликим удовольствием. Каждый год мы становимся все богаче и все привлекательней для него. Он единственный человек в мире, которого нам следует опасаться, особенно если мы неосторожно подберемся к его реке.

Она жестом обвела широкую реку.

Хотя голландские первооткрыватели назвали реку Оранжевой в честь стадхолдеров (правителей) дома Оранских, название очень хорошо подходило к ее оранжевым песчаным берегам. Яркое оперение водных птиц на этих берегах казалось драгоценными камнями в золотой оправе.

– Он владеет рекой? – удивленно и возмущенно спросил Шаса.

– Не по закону. Но приближаться к ней можно только на свой страх и риск, потому что он ревниво охраняет ее.

– Значит, здесь есть алмазы?

Шаса жадно рассматривал берега, словно ожидал увидеть сверкающие на солнце камни.

– Мы с доктором Твентимен-Джонсом считаем, что есть, и присмотрели несколько очень перспективных участков. В двухстах милях выше по течению есть водопад, который бушмены называют Ауграбис – Место Большого Шума. Там Оранжевая течет по узкому каменному проходу и обрушивается глубоко в недоступное ущелье. Это ущелье, должно быть, сокровищница принесенных алмазов. Есть и другие древние аллювиальные участки, где река меняет течение.

Река осталась позади, рельсы бежали по узкой полосе зелени; локомотив снова пошел быстрее, направляясь на север, в пустыню. Продолжая рассказ, Сантэн внимательно наблюдала за лицом сына. Она никогда не доводила до того, чтобы Шаса соскучился и при первых же признаках невнимательности переставала рассказывать. Не следовало торопиться. У нее было достаточно времени на его обучение, но главное – никогда не следовало утомлять его, переоценивать его незрелые силы и способность к сосредоточению внимания. Его нельзя было подгонять, пусть бы его энтузиазм оставался искренним. На сей раз его интерес держался дольше обычного, и Сантэн поняла, что настал подходящий момент для нового подхода.

– В салоне уже не так прохладно. Пойдем внутрь. – Она подвела сына к столу. – Хочу кое-что показать тебе.

Она раскрыла конфиденциальный годовой финансовый отчет «Горно-финансовой компании Кортни».

Вот трудная часть; даже ее чтение таких документов утомляет, кажется ей скучным, и Сантэн сразу увидела, что колонки чисел устрашили Шасу. Математика – его единственное слабое место.

– Тебе ведь нравятся шахматы?

– Да, – осторожно согласился он.

– Это тоже игра, – заверила она. – Но в тысячу раз более волнующая и прибыльная, как только усвоишь правила.

Он заметно приободрился: игры и награды Шасу интересовали.

– Объясни мне правила, – попросил он.

– Не все сразу. Понемногу, по частям, пока ты не будешь знать достаточно, чтобы начать игру.

Ближе к вечеру она заметила в углах его рта морщинки усталости, об утомлении говорили и побелевшие ноздри. Но он все равно пытался сосредоточиться.

– Достаточно на сегодня. – Она закрыла толстую папку. – Каково золотое правило?

– Продавать всегда дороже, чем купил.

Сантэн одобрительно кивнула.

– А еще ты должен покупать, когда все продают, и продавать, когда все покупают. Хорошо. – Она встала. – Сейчас глоток свежего воздуха – и переодеваться к обеду.

На балконе она обняла сына за плечи, и для этого ей пришлось потянуться вверх.

– Когда приедем на шахту, будешь по утрам работать с доктором Твентимен-Джонсом. После полудня ты свободен, но по утрам – на службе. Я хочу, чтобы ты знал шахту и все виды работ на ней. И, конечно, я буду платить тебе.

– Это не обязательно, мама.

– Еще одно золотое правило: никогда не отказывайся от справедливой оплаты.

Всю ночь и весь следующий день они ехали на север по обширным, сожженным солнцем равнинам. На пустынном горизонте возвышались голубые горы.

– Мы будем в Виндхуке сразу после заката, – объяснила Сантэн. – Я договорилась, что наш вагон переведут в спокойный тупик, мы в нем переночуем, а утром выедем на шахту. С нами обедают доктор Твентимен-Джонс и Абрахам Абрахамс, поэтому нужно переодеться.

Шаса без пиджака стоял в своем купе перед длинным зеркалом, сражаясь с галстуком-бабочкой: он еще не вполне овладел искусством завязывать его. Вдруг он почувствовал, что вагон замедляет ход. Локомотив дал длинный гудок.

Шаса в приливе возбуждения посмотрел в открытое окно. Поезд пересекал отрог холмов над городом Виндхуком, и Шаса увидел огни фонарей. Город был величиной с один из пригородов Кейптауна, и освещены в нем были только несколько центральных улиц.

Когда показались окраины города, поезд пошел совсем медленно, и Шаса ощутил запах древесного дыма. Потом он заметил у самой железнодорожной линии что-то вроде лагеря под колючими кустами. Он высунулся из окна, чтобы лучше видеть, и разглядывал жалкие хижины, окутанные дымом костров и сгущающимися сумерками. К нему была обращена кое-как намалеванная надпись, и Шаса с трудом прочел: «Ваал-Харц? Дьявольщина, нет!» Смысла это не имело. Он нахмурился и заметил возле надписи две фигуры, глядевшие на проходящий поезд.

Из двоих ниже ростом была девочка, босоногая, в мешковатом платье на хрупком теле. Она его не заинтересовала, и он перенес внимание на более высокую и крепкую фигуру рядом с ней. И сразу отшатнулся, потрясенный, разгневанный. Даже при скудном свете он узнал серебряную копну волос и черные брови. Они смотрели друг на друга: мальчик в белой рубашке с бабочкой в освещенном окне и мальчик в пыльном хаки. Но вот поезд миновал это место и скрыл их друг от друга.

– Дорогой…

Шаса отвернулся от окна и увидел мать. Этим вечером она надела топазы и голубое платье, легкое и светлое, как древесный дым.

– Ты еще не готов, а мы через минуту будем на станции. Что ты сделал с галстуком! Иди сюда, я помогу.

Она стояла перед ним и ловкими пальцами искусно завязывала галстук, а Шаса пытался подавить гнев и ощущение неполноценности, которые вызвал у него один вид того мальчика.

* * *

Машинист локомотива перевел их с общего пути на тихий участок за железнодорожными мастерскими и отцепил вагон у платформы, на которой уже стоял «форд» Абрахама Абрахамса. Сам Эйб поднялся на балкон, как только вагон остановился.

– Сантэн, вы прекрасны, как никогда.

Он поцеловал ей руку, потом расцеловал в обе щеки. Небольшого роста, как раз с Сантэн, с живым выражением лица и быстрым внимательным взглядом. Его уши всегда были насторожены, как будто он слышал звуки, которых не слышал больше никто.

Запонки у мистера Абрахамса были из бриллиантов и оникса, смокинг экстравагантного покроя, но это был один из самых близких Сантэн людей. Он был рядом с ней, когда все ее состояние чуть превышало десять фунтов. Он оформил ее заявки на шахту Х’ани и с тех пор вел все ее юридические и большую часть личных дел. Он был старым и верным другом, но, что самое главное, он никогда не допускал ошибок в работе.

Иначе его бы здесь не было.

– Дорогой Эйб. – Она сжала его руки. – Как Рэйчел?

– Замечательно, – заверил он. Это было его любимое наречие. – Она просит извинить ее, но наш младшенький…

– Конечно, – понимающе кивнула Сантэн.

Абрахам знал, что она предпочитает мужское общество, и редко приводил жену, даже когда Сантэн передавала ей особое приглашение.

Сантэн повернулась от адвоката к другой фигуре – рослой, с покатыми плечами, которая возвышалась у входа на балкон.

– Доктор Твентимен-Джонс.

Она протянула руки.

– Миссис Кортни, – ответил тот тоном гробовщика.

Сантэн улыбнулась своей самой ослепительной улыбкой. Это была ее тайная маленькая игра: хотелось проверить, сумеет ли она заставить этого человека хоть как-то выразить свое удовольствие. Но она опять проиграла. Доктор Твентимен-Джонс еще больше помрачнел и стал похож на скорбную ищейку.

Их знакомство состоялось почти тогда же, когда и с Абрахамом. Доктор, консультант в компании «Алмазы Де Бирс», в 1919 году провел оценку и открыл работы в шахте Х’ани. Потребовалось пять лет непрерывных уговоров, чтобы он согласился принять должность главного инженера на шахте Х’ани. Он, вероятно, был лучшим специалистом по алмазам во всей Африке, а значит, во всем мире.

Сантэн провела их в салон и знаком отослала буфетчика в белой куртке.

– Абрахам, бокал шампанского? – Она сама налила вино. – А вам, доктор Твентимен-Джонс, мадеры?

– Вы никогда не забываете, миссис Кортни, – с несчастным видом согласился доктор и принял бокал. Они всегда обращались друг к другу официально, по фамилии, с титулами, хотя их дружба выдержала все испытания.

– Ваше здоровье, джентльмены, – подняла бокал Сантэн и, когда они пригубили, взглянула в сторону двери.

По этому сигналу вошел Шаса. Сантэн внимательно наблюдала, как он пожимает руки обоим мужчинам. Он вел себя с должной почтительностью к их возрасту, не проявил недовольства, когда слишком порывистый Абрахам обнял его за плечи, и с необходимой серьезностью ответил на приветствие доктора Твентимен-Джонса. Сантэн одобрительно кивнула, едва заметно, и села за свой стол – знак, что предварительные любезности завершены и можно заняться делом.

Мужчины торопливо сели на элегантные, но неудобные стулья «ар деко» и внимательно склонились к ней.

– Наконец это произошло, – сказала Сантэн. – Нам срезали квоту.

Они выпрямились на стульях и обменялись быстрым взглядом, прежде чем снова повернуться к Сантэн.

– Мы ожидали этого почти год, – заметил Абрахам.

– Что не делает положение более приятным, – язвительно сказала Сантэн.

– Сколько? – спросил Твентимен-Джонс.

– Сорок процентов, – ответила Сантэн. Обдумывая ее ответ, доктор выглядел так, словно вот-вот разрыдается.

Каждому независимому производителю алмазов Центральная торговая организация предоставляла квоту. Договор был неписанным и, вероятно, незаконным, но строго соблюдался, и среди независимых не находилось таких неосмотрительных, кто проверил бы законность этого договора или выделенной им доли.

– Сорок процентов! – взорвался Абрахам. – Это несправедливо!

– Точное замечание, дорогой Эйб, но пока не очень полезное.

Сантэн взглянула на Твентимен-Джонса.

– Никаких изменений в категориях? – спросил тот.

Квота предусматривала несколько категорий в зависимости от типа камней (от темных промышленных алмазов, использующихся при изготовлении режущего инструмента, до драгоценных камней высшего качества) и веса, от небольших кристаллов в десять и меньше пунктов до больших ценных камней.

– Тот же процент, – подтвердила Сантэн, и он сел плотнее, достал из кармана блокнот и погрузился в вычисления.

Сантэн мимо него посмотрела туда, где к обшитой панелями стене прислонился Шаса.

– Ты понимаешь, о чем мы говорим?

– О квоте? Да, думаю, понимаю.

– Если не понимаешь, спрашивай, – бесцеремонно приказала она и снова повернулась к Твентимен-Джонсу.

– Можно ли попросить на десять процентов увеличить квоту по крупным камням? – спросил он, но она отрицательно покачала головой.

– Я уже просила, и мне отказали. Де Бирс с бесконечным сочувствием ответил, что наибольшее падение спроса связано как раз с крупными камнями – на ювелирном уровне.

Твентимен-Джонс вернулся к своим вычислениям. Все слушали, как скрипит его карандаш. Наконец доктор поднял голову.

– Сможем мы покрыть расходы? – негромко спросила Сантэн, и Твентимен-Джонс посмотрел на нее так, словно предпочитал застрелиться, но не отвечать.

– Едва-едва управимся, – прошептал он, – придется экономить, сокращать, увольнять, но мы покроем расходы и, может быть, даже получим небольшую прибыль – это будет зависеть от минимальной цены, установленной «Де Бирс». Но, боюсь, сливки придется снимать с самого верха, миссис Кортни.

Сантэн почувствовала, что от облегчения ослабла и дрожит. Она убрала руки со стола на колени, чтобы никто не заметил. Несколько мгновений она молчала, потом кашлянула, желая убедиться, что ее голос не дрожит.

– Квоты вступают в действие первого марта, – сказала она. – Это значит, что мы успеем доставить еще один полный пакет. Вы знаете, что делать, доктор Твентимен-Джонс.

– Мы заполним пакет сластями, миссис Кортни.

– Что такое сласти, доктор Твентимен-Джонс?

Шаса заговорил в первый раз, и инженер с серьезным видом повернулся к нему.

– Когда в какой-то период производства мы находим несколько первоклассных камней, мы оставляем лучшие из них, чтобы в будущем включить в пакет, где камни могут быть худшего качества. У нас есть запас таких высококачественных камней, и мы отправим их в Центральную торговую организацию, пока это еще возможно.

– Понимаю. – Шаса кивнул. – Спасибо, доктор Твентимен-Джонс.

– Рад помочь, мастер Шаса.

Сантэн встала.

– Теперь можно пообедать.

Слуга в белом открыл раздвижную дверь в столовую, где сверкал серебром и хрусталем уставленный желтыми розами в старинных селадоновых вазах длинный стол.

* * *

В миле от участка, на котором стоял вагон Сантэн, два человека сидели у дымного лагерного костра и смотрели, как булькает в котелке кукурузная каша. Говорили они о лошадях. План целиком зависел от лошадей. Их требовалось не меньше пятнадцати – сильных, привыкших к пустыне животных.

– Человек, о котором я думаю, хороший друг, – сказал Лотар.

– Даже лучший в мире друг не даст тебе пятнадцать добрых лошадей. Меньше чем пятнадцатью нам не обойтись, а их ты и за сто фунтов не купишь.

Лотар затянулся вонючей глиняной трубкой, и она непристойно забулькала. Он сплюнул в огонь желтый сок.

– Отдал бы сотню фунтов за приличную сигару, – сказал он.

– Не мою сотню, – заметил Хендрик.

– Давай пока оставим лошадей, – предложил Лотар. – Подберем сменных людей.

– Людей найти легче, чем лошадей, – улыбнулся Хендрик. – Сегодня хорошего человека я могу заполучить за обед, а его жену – за пудинг. Я уже разослал всем сообщения о встрече в котловине Дикой Лошади.

Оба взглянули на показавшегося из темноты Манфреда, и Лотар, увидев лицо сына, сунул блокнот в карман и быстро встал.

– Папа, идем быстрей, – попросил Манфред.

– В чем дело, Мэнни?

– Мама Сары и малыши. Они все заболели. Я сказал им, что ты придешь, папа.

У Лотара была репутация человека, способного лечить все болезни людей и животных: от пулевых ранений и кори до головокружения и хандры.

Семья Сары жила под изорванным брезентом в центре лагеря. Женщина, укрытая грязным одеялом, лежала рядом с малышами. Хотя ей, вероятно, было не больше тридцати, заботы, тяжелый труд и плохая еда превратили ее в старуху. Она потеряла большую часть передних зубов, а ее лицо словно опало.

Сара, склонившись к ней, влажной тряпкой вытирала раскрасневшееся лицо. Женщина мотала головой и что-то бормотала в бреду.

Лотар склонился к женщине с другой стороны и посмотрел на девочку.

– Где твой папа, Сара? Он должен быть здесь.

– Ушел искать работу на шахтах, – прошептала она.

– Когда?

– Давно. – И тут же преданно добавила: – Но он пришлет за нами, и мы будем жить в красивом доме.

– Давно твоя мама болеет?

– Со вчерашнего вечера.

Сара снова попыталась положить тряпку на лоб матери, но та слабой рукой отбросила ее.

– А дети?

Лотар посмотрел на их распухшие лица.

– С утра.

Лотар откинул одеяло, и ему лицо ударило густое липкое зловоние жидких испражнений.

– Я их все время обмываю, – словно защищаясь, сказала Сара, – но они снова пачкаются. Уж не знаю, что и делать.

Лотар приподнял грязное платье малышки. Живот раздулся от недоедания, кожа мертвенно-бледная. И на ней яркая алая сыпь.

Лотар невольно отдернул руку.

– Манфред, – резко сказал он. – Ты их трогал, кого-нибудь из них?

– Да, папа. Я пытался помочь Саре их помыть.

– Иди к Хендрику, – приказал Лотар. – Скажи, что мы немедленно уходим. Надо убираться отсюда.

– Что это, папа? Манфред задержался.

– Делай, что велено, – рассердился Лотар и, когда Манфред попятился и исчез в темноте, повернулся к девочке. – Ты кипятила питьевую воду? – спросил он, и Сара отрицательно покачала головой.

«Всегда одно и то же, – думал Лотар. – Простые деревенские люди, которые всю жизнь провели вдали от жилья других людей, пили чистую воду из ручьев и источников и не задумываясь испражнялись посреди поля. Они не понимают опасности житья в тесном соседстве с другими людьми».

– Что это, оум? – негромко спросила Сара. – Что с ними?

– Брюшной тиф, – ответил Лотар, но ей это ничего не сказало.

– Тифозная горячка, – попробовал он снова.

– Это плохо? – спросила она с надеждой на лучшее в голосе, и он не мог посмотреть ей в глаза. Снова взглянул на малышей. Жар сжег их, а понос обезводил. Поздно. Будь с ними мать, еще оставался бы шанс, но мать и сама слаба.

– Да, – сказал Лотар, – плохо.

Тиф распространится по лагерю, как пожар в сухом зимнем вельде. Очень вероятно, что и Манфред заразился. Лотар быстро встал и отступил от грязного матраца.

– Что мне делать? – взмолилась Сара.

– Давай им побольше питья, но следи, чтобы вода была кипяченая.

Лотар попятился. Он видел тиф в английских концентрационных лагерях во время войны. Смертность там была выше, чем на поле битвы. Он должен увести отсюда Манфреда.

– У тебя есть лекарство от этого, оум? – Сара пошла за ним. – Я не хочу, чтобы умерла мама. И сестра. Если бы ты дал мне лекарство…

Она боролась со слезами, испуганная и озадаченная, и с детским доверием обращалась к нему.

Лотар считал, что он в долгу только перед своими, но храбрость девочки тронула его. Он хотел сказать: «От этого нет лекарства. Для них ничего нельзя сделать. Они теперь в руках Господа».

Сара подошла к нему, взяла за руку и отчаянно потащила назад, чтобы вернуть туда, где умирали женщина и двое малышей.

– Помоги мне, оум. Помоги вылечить их.

От прикосновения девочки по коже Лотара поползли мурашки. Он представил себе, как отвратительная зараза переходит с ее теплой мягкой кожи на него. Он должен уйти.

– Оставайся здесь, – сказал он, стараясь скрыть отвращение. – Давай им пить. Я – за лекарствами.

– Когда ты вернешься?

Сара доверчиво смотрела Лотару в лицо, и ему потребовались все силы, чтобы солгать.

– Вернусь, как только смогу, – пообещал он и мягко высвободил руку. – Давай им воду, – повторил он и отвернулся.

– Спасибо, – негромко сказала она ему вслед. – Да благословит тебя Бог, ты добрый человек, оум.

Лотар ничего не смог ответить. Не смог даже оглянуться. Он торопливо пошел по темному лагерю. Теперь он прислушивался и уловил доносящиеся из хижин негромкие звуки: лихорадочный кашель ребенка, вздохи и стоны тифозной больной, у которой сводило болью живот, голоса тех, кто ухаживал за недужными.

Из одной толевой хижины показалось тощее темное существо и схватило его за руку. Лотар даже не мог понять, мужчина это или женщина, пока не услышал хриплый, тонкий, почти безумный женский голос:

– Ты врач? Мне нужен врач.

Лотар отбросил ее руку и побежал.

Сварт Хендрик ждал его. Он уже взвалил на плечи мешок и затаптывал угли костра. Рядом с ним под колючим деревом сидел Манфред.

– Тиф, – произнес страшное слово Лотар. – По всему лагерю.

Хендрик застыл. Лотар видел, как Хендрик встречал нападение раненого слона, но сейчас он испугался. Лотар понял это по тому, как он держал свою большую черную голову; он чувствовал запах страха, необычный запах, как от потревоженной пустынной кобры.

– Пошли, Манфред. Мы уходим.

– Куда мы уходим, папа?

Манфред не сдвинулся с места.

– Подальше отсюда, подальше от города и заразы.

– А как же Сара?

Манфред вобрал голову в плечи – упрямый жест, который Лотар хорошо знал.

– Она для нас никто. Мы ничего не можем сделать. Она умрет, как ее мама и малыши.

Манфред смотрел на отца.

– Умрет?

– Вставай! – рявкнул Лотар. Чувство вины сделало его свирепым. – Мы уходим.

Он сделал властный жест, и Хендрик наклонился и поднял Манфреда.

– Пойдем, Мэнни, слушайся отца.

Он пошел за Лотаром, таща за собой мальчика.

Они пересекли железную дорогу, и Манфред перестал вырываться. Хендрик отпустил его, и мальчик послушно пошел за взрослыми. Через час они добрались до главной дороги – пыльно-серебряной в лунном свете реки, убегавшей к проходу в горах, и там Лотар остановился.

– Пойдем за лошадьми? – спросил Хендрик.

– Да, – кивнул Лотар. – Это следующий этап.

Но он посмотрел назад, туда, откуда они пришли. Все молчали, глядя в том же направлении.

– Я не мог рисковать, – объяснил Лотар. – Нельзя было оставлять Манфреда рядом с ними. – Никто ему не ответил. – Нам нужно готовиться. Лошади… нужно раздобыть лошадей.

Он тоже замолчал.

Неожиданно Лотар сорвал мешок с плеча Хендрика и бросил на землю. Гневно развязал его и вытащил небольшой брезентовый сверток, в котором держал хирургические инструменты и запас лекарств.

– Возьми Мэнни, – приказал он Хендрику. – Ждите меня в ущелье у реки Гамас, там, где мы стояли лагерем на пути из Усакоса. Помнишь это место?

Хендрик кивнул.

– Долго тебя ждать?

– Столько, сколько нужно, чтобы умереть, – ответил Лотар. Он встал и посмотрел на Манфреда. – Делай, что велит Хендрик, – приказал он.

– Мне нельзя пойти с тобой, папа?

Лотар даже не стал отвечать. Он повернулся и пошел назад под освещенными луной колючими деревьями. Они смотрели ему вслед, пока он не исчез. Тогда Хендрик опустился на колени и начал складывать вещи в мешок.

* * *

Сара сидела у костра, натянув платье на худые костлявые колени, жмурясь от дыма, и ждала, пока в котелке закипит вода.

Она подняла голову и на краю освещенного огнем круга увидела Лотара. Она смотрела на него, потом ее бледное узкое личико сморщилось, и крупные слезы потекли по щекам, сверкая в свете костра.

– Я думала, ты не вернешься, – прошептала она. – Думала, ты насовсем ушел.

Лотар резко покачал головой; он так злился на себя за свою слабость, что не решался говорить. Он сел к костру и развернул сверток. Содержимое было совершенно неудовлетворительным. Он мог вырвать гнилой зуб, вскрыть нарыв или иссечь змеиный укус, вправить сломанную руку или ногу, но у него почти ничего не было для лечения эпидемии брюшного тифа. Он отмерил столовую ложку черного порошка – патентованного средства «Знаменитое лекарство от поноса Чемберлена» – высыпал в оловянную кружку и долил кипяченой водой из котелка.

– Помоги-ка, – приказал он Саре, и вдвоем они усадили младшего ребенка. Девочка совсем ничего не весила, Лотар чувствовал в ее крошечном теле каждую косточку, как у птенца, взятого из гнезда. Положение безнадежное.

«К утру она умрет», – подумал Лотар и поднес кружку к ее губам.

Действительно, девочка продержалась недолго и умерла за несколько часов до рассвета. Миг смерти определить было трудно, и Лотар не знал, жива ли малышка, пока не взял ее за запястье и не почувствовал входящий в тело вечный холод.

Мальчик прожил до полудня и умер так же тихо, как сестра. Лотар завернул их в грязные серые одеяла и на руках отнес к общей могиле, которую уже вырыли на краю лагеря.

Совсем маленький сверток на песчаном дне ямы рядом с длинным рядом более крупных тел.

Мать Сары сражалась за жизнь.

«Бог знает, почему она хочет жить, – думал Лотар, – ведь у нее ничего не осталось». Но женщина стонала, мотала головой и кричала в бреду. Лотар возненавидел ее за упрямство, за то, что она продолжала удерживать его возле своего грязного матраца, заставляла разделять ее горе, касаться ее горячего лихорадочного тела и капать жидкость в беззубый рот.

Вечером ему показалось, что она победила. Ее кожа стала прохладной, и женщина отчасти успокоилась. Она слабо потянулась к руке Сары и попыталась заговорить, глядя в лицо девочке, как будто узнала ее, но слова застревали в горле, она хрипела, на губах пузырилась желтая слизь.

Это усилие вконец изнурило ее. Она закрыла глаза и как будто уснула.

Сара вытерла ей рот и держала за худую костлявую руку с набрякшими под кожей синими венами.

Час спустя женщина неожиданно села и отчетливо спросила:

– Сара, где ты, дитя?

Потом упала и начала бороться с удушьем. Ее дыхание замерло на середине вдоха, костлявая грудь перестала подниматься, а плоть на лице оплыла, как растопленный воск.

Когда Лотар отнес тело женщины к могиле, Сара шла с ним рядом. Он уложил женщину в конце длинного ряда тел. Потом они вернулись к хижине.

Сара с отчаянием на бледном маленьком лице смотрела, как Лотар заворачивает в брезент лекарства. Лотар прошел с десяток шагов и повернул назад. Девочка дрожала, как выброшенный щенок, но не двигалась с места.

– Хорошо, – вздохнул он, сдаваясь. – Пошли.

Она зашагала с ним рядом.

– От меня не будет никаких хлопот, – бормотала она почти в истерике от облегчения. – Я буду помогать. Я умею готовить, и шить, и стирать. Со мной не будет никаких хлопот.

* * *

– Куда ты ее денешь? – спросил Хендрик. – Она не может оставаться с нами. Девчонка помешает нам сделать то, что мы задумали.

– Я не мог оставить ее там, – защищался Лотар, – в этом лагере смерти.

– Для нас так было бы лучше, – пожал плечами Хендрик. – А что делать теперь?

Они покинули лагерь на дне ущелья и поднялись на гребень каменной стены. Дети оставались далеко внизу, на берегу зеленого застойного пруда – единственного места на реке, где еще оставалась вода.

Они сидели рядом. Манфред держал в вытянутой правой руке удочку без удилища. Взрослые видели, как он откинулся назад и сделал рывок, а потом принялся тянуть, перехватывая лесу руками. Сара подпрыгивала, ее возбужденные крики доносились туда, где они стояли. Манфред вытащил из воды большую черную зубатку. Рыба билась на песке, влажно блестя.

– Я решу, что с ней делать, – пообещал Лотар, но Хендрик перебил:

– Решай быстрей. С каждым днем источники воды на севере мелеют, а у нас еще нет лошадей.

Лотар набил глиняную трубку свежей смесью и задумался. Хендрик был прав: девочка все усложняла. Надо было как-то избавиться от нее. Неожиданно он поднял голову и улыбнулся.

– Моя двоюродная сестра, – сказал он. Хендрик удивился.

– Не знал, что у тебя есть двоюродная сестра.

– Большинство погибло в лагерях, но Труди выжила.

– А где она, эта твоя любимая двоюродная сестра?

– Живет на севере, нам по дороге. Мы отдадим девчонку ей, и времени не потеряем.

– Я не хочу уходить, – жалобно шептала Сара. – Я не знаю твою тетю. Я хочу остаться с тобой.

– Тише, – предупредил Манфред. – Разбудишь папу и Хенни.

Он теснее прижался к ней и, чтобы успокоить, коснулся ее губ. Костер погас, луна зашла. Их освещали только звезды пустыни, крупные, как свечи, на черном бархатном пологе неба.

Сара заговорила так тихо, что Манфред с трудом разбирал слова, хотя ее губы были в нескольких дюймах от его уха.

– Ты мой единственный друг, других у меня никогда не было, – говорила она. – Кто научит меня читать и писать?

Манфред ощущал огромную ответственность, которую налагали на него эти слова. Сам он в этот миг испытывал противоречивые чувства. Как и у Сары, у него никогда не было друзей-ровесников, он никогда не учился в школе и не жил в городе. Его единственным учителем был отец. Всю жизнь Манфред провел среди взрослых: отца, Хендрика, суровых людей из придорожных лагерей и с траулеров. Никогда женщина не ласкала и не жалела его.

Сара была его первой спутницей противоположного пола. Ее слабость и глупость раздражали. Когда путники поднимались на холмы, ему приходилось ждать, пока она его догонит, она плакала, когда он забивал зубатку или сворачивал шею жирному коричневому турако, попавшему в силки. Однако она умела рассмешить его, и ему нравилось, как она поет, – тонким, но приятным и мелодичным голосом. К тому же, хотя ее лесть была назойливой и беззастенчивой, он очень хорошо себя чувствовал рядом с Сарой. Она училась быстро и за те несколько дней, что они провели вместе, наизусть вызубрила алфавит и таблицу умножения от двух до десяти.

Конечно, было бы гораздо лучше, будь она мальчиком, если бы не кое-что еще. Его интересовали мягкость ее кожи и ее запах. Волосы у Сары были тонкие и шелковистые. Иногда он словно случайно трогал их, и девочка застывала под его пальцами, так что он смущался и застенчиво убирал руку.

Иногда она прижималась к Манфреду, как котенок, и это доставляло ему странное удовольствие, совершенно не соответствовавшее беглости прикосновения. Они спали под одним одеялом, и по ночам он просыпался и слушал ее дыхание, а ее волосы щекотали ему лицо.

Дорога в Окаханду была долгой, трудной и пыльной. Они находились в пути уже пять дней. Шли только утром и поздними вечерами. В полдень мужчины отдыхали в тени, и дети могли ускользнуть и поговорить, расставить силки или продолжить обучение Сары. Они не играли в выдуманные игры, как могли бы дети их возраста. Их жизнь была слишком близка к жестокой реальности. А теперь над ними нависла новая угроза – угроза разлуки, которая с каждой милей дороги становилась все реальнее. Манфред не находил слов, чтобы утешить Сару. Чувство утраты усиливалось ее уверениями в преданности. Она прижималась к нему под одеялом, и тепло ее худого тела изумляло. Манфред неловко обнимал Сару за плечи, ее волосы мягко прикасались к его щеке.

– Я вернусь за тобой.

Он не собирался этого говорить. Даже не думал ни о чем таком до этой минуты.

– Обещай. – Сара повернулась так, что ее губы оказались возле его уха. – Обещай, что вернешься и заберешь меня.

– Обещаю: я вернусь за тобой, – торжественно объявил он в ужасе от того, что делает. У него нет никакой власти над будущим, и он не уверен, что сможет выполнить обещание.

– Когда? – живо спросила она.

– Нам кое-что нужно сделать. – Манфред не знал подробностей плана отца и Хенни. Он только знал, что дело трудное и опасное. – Что-то очень важное. Не могу рассказать что. Но когда все кончится, мы вернемся за тобой.

Это как будто успокоило Сару. Она вздохнула, и он почувствовал, как расслабляются ее руки. Засыпая, она сонно сказала:

– Ты ведь мой друг, Мэнни?

– Да, я твой друг.

– Лучший друг?

– Лучший.

Она снова вздохнула и уснула. Он погладил Сару по волосам, таким мягким и пушистым под рукой, и загрустил – предстояло расставание. Хотелось плакать, но ведь плачут только девчонки, и он такого не допустит.

На следующий вечер они, утопая по щиколотку в белой, как мука, пыли, плелись по дороге, проходящей по холмистой равнине, а когда догнали Лотара и поднялись на вершину, он молча показал вперед.

В лучах заходящего солнца железные крыши маленького пограничного городка Окаханда блестели, как зеркала, а среди них виднелся шпиль церкви. Тоже крытый гофрированным стальным листом, он едва поднимался над кронами деревьев.

– К ночи будем там.

Лотар переложил мешок на другое плечо и посмотрел на девочку. Тонкие волосы, пыльные и потные, прилипли ко лбу и щекам, а неаккуратные, выгоревшие на солнце косички торчали за ушами, как рожки. Она так загорела на солнце, что если бы не светлые волосы, ее можно было бы принять за ребенка из племени нама. И одета так же просто, а босые ноги выбелила дорожная пыль.

Лотар подумывал о том, чтобы по дороге купить ей в одной из лавок новое платье и обувь, но отверг эту мысль. Трата была бы оправданна, если бы его двоюродная сестра не приняла девочку… Он не стал продолжать эту мысль. Девчонку придется вымыть у буровой вышки, которая снабжает водой весь город.

– Женщину, у которой ты останешься, зовут мефрау Труди Бирман. Это очень добрая набожная дама.

У Лотара было мало общего с двоюродной сестрой. Они не виделись тринадцать лет.

– Она вышла за священника Голландской реформистской церкви. У него приход, здесь, в Окаханде. Он тоже хороший, богобоязненный человек. У них есть дети твоего возраста. Ты тут будешь счастлива.

– Он будет меня учить, как учит Мэнни?

– Конечно. – Лотар готов был уверять девочку в чем угодно, лишь бы избавиться от нее. – Он учит своих детей, а ты ведь станешь одной из них.

– А Мэнни не может остаться?

– Мэнни должен идти со мной.

– Пожалуйста, можно мне пойти с вами?

У резервуара возле насоса Сара обмыла ноги, смочила волосы и заново заплела косички.

– Я готова, – сказала она наконец. Ее губы дрожали, когда Лотар критически разглядывал ее. Грязная маленькая бродяжка, обуза, но почему-то ему не хотелось обижать ее.

Он невольно восхищался ее смелостью и стойкостью. Неожиданно он поймал себя на том, что думает, нет ли другого выхода, кроме того чтобы оставить ее здесь, с усилием отогнал эту мысль и собрался с духом.

– Пошли.

Он взял ее за руку и повернулся к Манфреду.

– Ты останешься здесь с Хенни.

– Папа, позволь мне пойти с вами, – взмолился Манфред. – Только до ворот, чтобы попрощаться с Сарой…

Лотар дрогнул и грубовато согласился:

– Хорошо, но держи рот на замке и веди себя прилично.

Он вел их по узкому переулку за домами, пока они не оказались у черного хода в большой дом рядом с церковью.

То, что это дом пастора, не вызывало сомнений. В задней комнате горел свет – ослепительный белый свет лампы «петромакс», и проволочная сетка, прикрывавшая заднюю дверь, была облеплена мошками и жуками.

Они открыли калитку, прошли по тропинке к кухне, и до них донеслись голоса, поющие печальный псалом. Дойдя до двери, они сквозь проволочную сетку увидели за длинным кухонным столом семью. Она и пела.

Лотар постучал, и пение стихло. Во главе стола встал мужчина и направился к двери. Он был в черном костюме, вытянутом на коленях и локтях, но плотно облегавшим широкие плечи. Волосы, густые и длинные, седеющей гривой падали на плечи, и на темной ткани белели хлопья перхоти.

– Кто там? – спросил он хорошо поставленным голосом проповедника, привыкшего говорить с кафедры. Он распахнул проволочную дверь и посмотрел в темноту. У него был широкий лоб мыслителя – выступающий треугольник волос лишь подчеркивал это – и глубоко посаженные глаза, неистовые, как у библейского пророка.

– Ты! – Он узнал Лотара, но не подумал приветствовать его, только бросил взгляд через плечо. – Мефрау, твой безбожный двоюродный брат явился из пустыни, как Каин!

Светловолосая женщина встала и прикрикнула на детей, веля им оставаться на местах. Ростом она была почти с мужа, лет сорока, полная, цветущая, с локонами, забранными вверх в немецком духе. Она скрестила толстые загорелые руки на мощной оплывшей груди.

– Чего тебе от нас нужно, Лотар Деларей? – спросила она. – Это христианский богобоязненный дом. Мы не хотим иметь ничего общего с тобой, распутный преступник.

Она замолчала, увидев детей, и принялась с интересом их разглядывать.

– Здравствуй, Труди. – Лотар вытолкнул вперед Сару. – Прошло много лет. Ты выглядишь здоровой и счастливой.

– Я счастлива Божьей любовью, – согласилась его сестра. – Но, знаешь, я редко бываю здорова.

На лице ее появилось страдальческое выражение, и Лотар быстро продолжил:

– Вот тебе случай проявить христианское милосердие. – Он подтолкнул Сару вперед. – Этой бедной сиротке нужен дом. Прими ее, Труди, и Бог возлюбит тебя за это.

– Еще одно твое?.. – Его сестра оглянулась на заинтересованные лица двух дочек и понизила голос: – Еще одно твое отродье?

– Ее семья умерла от тифа. – Это была ошибка. Лотар увидел, как Труди отшатнулась от девочки. – Но это было несколько недель назад. Зараза к ней не пристала. – Труди слегка успокоилась, а Лотар торопливо продолжил: – Я не могу о ней заботиться. Мы кочуем, а ей нужна женская забота.

– У нас и так слишком много ртов… – начала Труди, но муж перебил ее.

– Заходи, дитя, – прогремел он, и Лотар подтолкнул к нему Сару. – Как тебя зовут?

– Сара Бестер, оум.

– Значит, ты из Volk, Народа? – спросил высокий пастор. – В тебе течет истинная африкандерская кровь?

Сара неуверенно кивнула.

– Твои покойные мама и папа обвенчаны по обряду Реформаторской церкви?

Она снова кивнула.

– И ты веришь в Господа Бога израилева?

– Да, оум. Меня научила мама, – прошептала Сара.

– Тогда мы не можем отослать этого ребенка, – сказал пастор жене. – Веди ее, женщина. Бог нам поможет. Бог всегда помогает своему избранному народу.

Труди Бирман выразительно вздохнула и взяла Сару за руку.

– Такая худая и грязная… как мальчишка нама.

– А ты, Лотар Деларей, – пастор поднял указательный палец. – Разве милосердный Господь еще не показал тебе ошибочность твоих путей, не привел тебя на путь праведности?

– Еще нет, дорогой брат.

Лотар попятился, ощущая огромное облегчение.

Внимание пастора переключилось на мальчика, стоявшего в тени за пастором.

– А это кто?

– Мой сын Манфред.

Лотар положил руку сыну на плечо. Пастор подошел ближе и принялся рассматривать лицо мальчика. Его большая темная борода слегка шелестела, глаза были дикие и фанатичные, но Манфред смотрел прямо в них и увидел, что они меняются. В них светилась теплота и видны были искорки юмора и сочувствия.

– Я пугаю тебя, Jong?

Голос пастора смягчился, и Манфред покачал головой.

– Нет, оум, или не очень.

Пастор усмехнулся.

– Кто учит тебя Библии, джонг?

Он использовал слово, означающее на африкаансе «молодой» или «молодой человек».

– Мой отец, оум.

– Тогда да смилуется Господь над твой душой.

Он выпрямился и нацелил бороду на Лотара.

– Лучше бы ты оставил мне мальчика, а не девочку, – сказал он, и Лотар крепче сжал плечо сына. – Парень славный, а нам нужны хорошие люди на службе Господу и Народу.

– Я хорошо о нем забочусь.

Лотар не мог скрыть волнения, но пастор снова устремил властный взгляд на Манфреда.

– Я думаю, джонг, что Всемогущий Господь предначертал нам новую встречу. Когда твой отец утонет, или его сожрет лев, или повесят англичане, или каким-нибудь другим способом накажет Господь Бог израилев, возвращайся ко мне. Слышишь, джонг? Ты нужен мне, нужен Народу и нужен Господу! Меня зовут Тромп Бирман, Труба Господня. Возвращайся в этот дом!

Манфред кивнул.

– Я вернусь повидаться с Сарой. Я обещал.

При этих его словах мужество оставило девочку, она всхлипнула и попыталась вырваться от Труди.

– Прекрати, дитя! – раздраженно тряхнула ее Труди Бирман. – Перестань хныкать.

Сара сглотнула и подавила слезы.

Лотар повернул Манфреда от двери.

– Девочка послушная и работящая. Ты не пожалеешь о своем милосердии, – сказал он через плечо.

– Посмотрим, – с сомнением ответила его двоюродная сестра, когда Лотар пошел назад по тропинке.

– Помни слова Господа, Лотар Деларей, – прогремел ему в спину пастор, Труба Господня. – Я Путь и я Свет…

Манфред вывернулся из-под руки отца и оглянулся. Высокая фигура пастора загораживала проем кухонной двери почти целиком, но на уровне его пояса оттуда выглядывало личико Сары; в свете лампы «петромакс» оно было белым, как фарфор, и блестело от слез.

* * *

На месте встречи их ждали четверо. В лихие годы, когда они сражались в повстанческом отряде, необходимо было, чтобы каждый знал места сбора. Отрезанные и рассеянные в непрерывных боях с войсками Союза, они могли уйти в вельд и много дней спустя встретиться в одном из безопасных мест.

Такие места всегда были возле воды: у источника в глубоком ущелье, у бушменского колодца или в пересохшем русле, где можно докопаться до драгоценной влаги. С мест встречи всегда открывался круговой обзор, так что преследователь не мог застать буров врасплох. Вдобавок поблизости полагалось быть пастбищам для лошадей и убежищу для людей, и в таких местах они всегда скрытно оставляли припасы.

У места, которое выбрал Лотар на этот раз, было дополнительное преимущество. Оно находилось в холмах, всего в нескольких милях от процветающего немецкого ранчо, которым владел добрый друг семьи Лотара, сторонник, на которого можно было положиться: он разрешал им останавливаться на его землях.

Лотар шел к холмам по сухому руслу, которое извивалось между возвышенностями, как раненая гадюка. Он шел не скрываясь, чтобы ожидающие могли увидеть его издалека, и был еще в двух милях от условного места, когда впереди на вершине скалистого утеса показалась и приветственно замахала руками крошечная фигура. К ней быстро присоединились еще три, и все они побежали по склону навстречу отряду Лотара в долине сухой реки.

Первым бежал Варк Ян, или Свинья Джон, старый койсанский воин со сморщенным желтым лицом, которое говорило о смешанном происхождении от нама и бергдама и даже, как он хвастал, от настоящих бушменов. Предположительно его бабушка была рабыней-бушменкой, захваченной во время последнего большого набега буров-рабовладельцев в прошлом столетии. Но он был известный враль, и поэтому не все верили его утверждениям. Сразу за ним бежал Клайн Бой, незаконный сын Хендрика от женщины из племени гереро.

Он направился прямо к отцу и почтительно приветствовал его традиционным рукопожатием. Он был высок и силен, как отец, но с более тонкими чертами, раскосыми глазами в мать, и более светлой кожей. Как дикий мед, она меняла цвет под лучами солнца. Эти двое работали на траулере в Китовом заливе, и Хендрик послал их на поиски остальных, в ком они нуждались, чтобы привести тех на место встречи.

Лотар повернулся к этим людям. Он не видел их двенадцать лет и помнил их как яростных бойцов, своих охотничьих псов, как он ласково их называл, и нисколько им не доверял. Потому что, как дикие псы, они могли наброситься и на него, едва почуяв слабость.

Сейчас он приветствовал их, называя старыми военными прозвищами: Журавлиные Ноги (овамбо с ногами, как у журавля), Буйвол (голова сидит на толстой бычьей шее). Они сжимали ладони, потом запястья, потом снова ладони – это было их особое приветствие для особых случаев, например, после долгой разлуки или успешного набега. Лотар наблюдал за ними и видел, что двенадцать лет легкой жизни изменили их. Они потолстели, обрюзгли, постарели, но он утешал себя тем, что задуманное не потребует от них чересчур многого.

– Итак! – улыбнулся он. – Мы оторвали вас от толстых животов жен и от пивных котлов.

Все расхохотались.

– Мы пришли, как только Клайн Бой и Свинья Джон назвали твое имя, – заверили они.

– Конечно, вы пришли только потому, что любите меня и верны мне, – насмешливо сказал Лотар, – как стервятники и шакалы собираются из любви к мертвым, а не на пир.

Все снова рассмеялись. Как им недоставало его язвительного языка!

– Свинья Джон упомянул золото, – признался Буйвол между приступами смеха.

– А Клайн Бой прошептал, что может снова быть схватка. Печально, но мужчина в моем возрасте способен ублажать своих жен только раз или два в день, однако мы можем сражаться и наслаждаться старой дружбой, и бесконечно грабить, днем и ночью. Наша верность тебе безгранична, как Калахари, – сказал Журавлиные Ноги, и все снова рассмеялись и принялись колотить друг друга по спинам.

Продолжая хохотать, отряд покинул русло и поднялся на старое место встречи. Это был уступ под низко нависающей скалой; его «крыша» потемнела, закопченная чадом бесчисленных бивачных костров, а заднюю стену украшали рисунки охрой и изображения маленьких желтых бушменов, которые задолго до них веками использовали это место как убежище. От входа в убежище открывалась обширная панорама мерцающих равнин. Приблизиться к этому холму незаметно было почти невозможно.

Первые четверо пришедших уже открыли тайник, устроенный в щели скалы дальше по склону. Вход в него закрывали камни, обмазанные речной глиной. Содержимое выдержало годы хранения лучше, чем полагал Лотар. Конечно, консервированная пища и коробки с патронами были герметически закрыты, а ружья «Маузер» покрыты толстым слоем желтой смазки и завернуты в промасленную бумагу. Они превосходно сохранились. Даже более уязвимые упряжь и одежда сохранились в сухом воздухе пустыни.

Они поели консервированной говядины с подогретыми корабельными сухарями – когда-то они ненавидели эту однообразную еду, но сейчас она казалась вкусной и вызывала воспоминания о других бесчисленных таких же обедах, которые спустя годы стали казаться такими приятными.

После этого перебрали упряжь, обувь и одежду, отбраковывая поврежденные насекомыми или грызунами или высохшие, как пергамент; поврежденное разбирали на части, собирали заново, смазывали, пока все не были экипированы и вооружены.

За работой Лотар думал о том, что по пустыне разбросаны десятки таких тайников, а на севере, на тайной береговой базе, откуда он снабжал торпедами и горючим немецкие подводные лодки, есть еще тысячи фунтов припасов. До сих пор ему не приходило в голову использовать их в личных целях – ведь это была часть патриотического долга.

Он почувствовал искушение. «Если нанять корабль в Китовом заливе и подняться вдоль побережья…» Но с неожиданной дрожью напомнил себе, что никогда больше не увидит Китовый залив и эту землю. После того, что они задумали, возврата не будет.

Он вскочил, прошел к выходу из убежища и стал глядеть на коричневые нагретые солнцем равнины, усеянные кустами верблюжьей колючки. Его охватило предчувствие страшных страданий и несчастий.

«Неужели я не могу быть счастлив где-нибудь в другом месте? Подальше от этой жестокой и прекрасной земли? – Его решимость дрогнула. Он повернулся и увидел, что Манфред наблюдает за ним с тревожным выражением. – Могу ли я принять это решение за сына? – Он смотрел на мальчика. – Обречь его на жизнь изгнанника?»

Он с усилием отбросил сомнения, стряхнул их, как лошадь стряхивает со шкуры мух, и подозвал Манфреда. Он отвел мальчика в глубину ущелья и там, где их не могли слышать другие, объяснил сыну, что их ждет впереди. Он говорил с ним как с равным.

– Все, ради чего мы работали, у нас украли, Мэнни, – не в глазах закона, но в глазах Бога и естественной справедливости. Библия позволяет нам получать воздаяние у тех, кто обманывал и предавал нас: око за око, зуб за зуб. Мы отберем то, что у нас украли. Но, Мэнни, англичане сочтут нас преступниками. Нам придется скрываться, бежать и прятаться, а они станут охотиться на нас, как на диких зверей. Мы будем выживать только благодаря своей храбрости и уму.

Манфред нетерпеливо переминался с ноги на ногу, сверкающими глазами глядя в лицо отцу. Все это звучало чрезвычайно романтично и возбуждающе, и он гордился доверием отца, который обсуждал с ним такие серьезные вопросы.

– Мы пойдем на север. В Танганьике, Ньясаленде или Кении много хорошей пахотной земли. Многие из нашего Volk уже переселились туда. Конечно, нам придется сменить имя, и мы никогда не сможем вернуться сюда, зато начнем новую жизнь на новой земле.

– Никогда не вернемся? – Манфред изменился в лице. – А как же Сара?

Лотар не обратил внимания на этот вопрос.

– Может, мы купим хорошую кофейную ферму в Ньясаленде или на склонах Килиманджаро. На равнинах Серенгети еще есть большие стада диких животных. Мы будем охотиться и работать на ферме.

Манфред покорно слушал, но лицо его затуманилось.

Как сказать? Как он может сказать: «Папа, я не хочу уходить в чужую землю. Я хочу остаться здесь»?

Он долго лежал без сна, когда все остальные уже храпели и костер догорел до угольев, и думал о Саре, вспоминал ее бледное лицо эльфа, залитое слезами, и горячее худое маленькое тело под одеялом рядом с ним. «Она мой единственный друг». Его вернул в действительность странный и тревожный звук. Он доносился снизу, с равнины, но, казалось, расстояние не способно было лишить его грозной силы.

Отец негромко закашлялся и сел, спустив одеяло до пояса. Ужасный звук повторился, поднявшись до немыслимого крещендо и утихнув чередой глубоких рыков, как предсмертный рев умирающего чудовища.

– Что это, па?

Волоски на шее Манфреда встали дыбом, кожа зудела, словно он обстрекался крапивой.

– Говорят, даже самый храбрый человек пугается, когда впервые слышит этот звук, – тихо ответил отец. – Это охотничий рев голодного калахарского льва, сынок.

* * *

На рассвете, когда они спустились с холма и вышли на равнину, Лотар, шагавший впереди, вдруг остановился и подозвал Манфреда.

– Ты слышал голос, теперь можешь посмотреть на след.

Он наклонился и коснулся отпечатка лапы размером с суповую тарелку, глубоко вдавленного в мягкую почву.

– Старый maanhar – одинокий, старый раненый самец. – Лотар провел по очертаниям отпечатка. В последующие месяцы Манфред не раз увидит, как он это делает. Отец всегда касался следа кончиками пальцев, словно извлекал из него тайны. – Посмотри, какие гладкие, стертые ступни и как он ходит, перенося тяжесть на задние лапы. Бережет переднюю правую, искалеченную. Ему трудно находить пищу. Может, поэтому он держится близко к ранчо. Скот убивать легче, чем диких животных. – Лотар протянул руку и снял что-то с нижней ветки колючего куста. – Вот, Мэнни. – Он положил на ладонь Манфреда клочок жесткой рыже-золотой шерсти. – Он оставил для тебя прядь из своей гривы.

Лотар встал, перешагнул через след и повел всех вниз по орошаемому старыми артезианскими скважинами широкому углублению, где росла густая зеленая трава высотой по колено. Здесь они встретили первые стада скота, горбатого, с подгрудками, свисающими почти до земли, лоснящегося в лучах раннего солнца.

Жилой дом ранчо стоял на самом высоком месте за источниками, на плантации экзотических фиговых деревьев, вывезенных из Египта. Это был старый колониальный германский форт – наследие войны 1904 года с гереро, когда всю территорию охватило восстание против расширяющегося немецкого господства. Даже черные племена бандель и нама присоединились к гереро, и потребовалось 20 тысяч белых солдат и расходы в 60 миллионов, чтобы подавить мятеж. К этой цене нужно добавить две с половиной тысячи убитых немецких офицеров и солдат и 70 тысяч мужчин, женщин и детей из племени гереро, расстрелянных, сожженных и погибших от голода. Число жертв составило почти семьдесят процентов всего племени.

Поместье первоначально было пограничной крепостью, построенной, чтобы сдерживать отряды гереро. В его выбеленных толстых внешних стенах темнели бойницы, и даже на центральной башне были бойницы и флагшток, на котором и теперь гордо развевался флаг с германским имперским орелом.

Граф издалека увидел их, идущих по пыльной дороге мимо источников, и послал за ними слугу.

Он годился Лотару в отцы, но был по-прежнему высок, строен и силен. В углу рта белел шрам, полученный на дуэли, манеры были церемонные, в духе минувших дней. Сварта Хендрика он отправил в крыло для слуг, а Лотара и Манфреда провел в прохладный, сумрачный центральный зал, где графиня уже приготовила черные бутылки с добрым немецким пивом и кувшины с домашним имбирным элем.

Пока гости мылись, слуги унесли их одежду и спустя час вернули ее, выстиранную и выглаженную, а обувь начистили до блеска. На обед подали жирный говяжий филей в собственном ароматном соку, а запивали это блюдо великолепными рейнскими винами. К безграничной радости Манфреда, далее последовали десятки разнообразных пирогов с ягодами и фруктами, пудингов, печенья с сахаром; а для Лотара величайшим наслаждением стала цивилизованная беседа с хозяином и хозяйкой. Какое удовольствие говорить о книгах и музыке и слышать безупречный немецкий язык хозяев!

Когда Манфред больше не мог съесть ни ложки и обеими руками прикрывал рот, зевая, одна из служанок-гереро отвела его в его комнату, а граф налил себе и Лотару шнапса и принес коробку гаванских сигар. Графиня тем временем занялась серебряным кофейником.

Когда его сигара раскурилась, граф сказал Лотару:

– Я получил письмо, отправленное вами из Виндхука, и очень расстроился, узнав о ваших неприятностях. Времена для всех нас очень тяжелые. – Он протер рукавом свой монокль, прежде чем приставить его к глазу и снова посмотреть на Лотара. – Ваша мать была настоящая дама. Нет ничего, чего бы я не сделал для ее сына. – Он помолчал, затянулся, тихонько улыбнулся от удовольствия и сказал: – Однако…

У Лотара испортилось настроение: это слово – всегда предвестник отказа и разочарования.

– Однако за две недели до вашего письма к нам на ранчо приехал офицер, покупать лошадей для армии, и я продал ему всех лишних животных. Оставил только необходимое для собственных нужд количество.

Хотя Лотар видел, что на свежей траве вокруг ранчо пасутся не меньше сорока отличных лошадей, он понимающе кивнул.

– Конечно, у меня есть пара превосходных мулов – крупные, сильные животные. Я мог бы отдать их вам по номинальной цене, скажем, пятьдесят фунтов.

– За пару? – почтительно спросил Лотар.

– За каждого, – твердо ответил граф. – Что касается другой вашей просьбы, я сделал своим твердым правилом никогда не давать взаймы друзьям. Таким образом я не теряю ни друзей, ни деньги.

Лотар пропустил эти слова мимо ушей и вернулся к предыдущему замечанию графа.

– Этот армейский офицер покупал лошадей во всех поместьях округи?

– Думаю, он купил не меньше ста лошадей. – Граф испытывал явное облегчение от того, как по-джентльменски Лотар принял отказ. – Все великолепные животные. Его интересовали только лучшие, привыкшие к пустыне и просоленные против болезни.

– И он отправил их на юг по железной дороге.

– Еще нет, – покачал головой граф. – Во всяком случае, когда я в последний раз об этом слышал, он их еще не отправил. Он держит их у реки Свакоп, за городом, дает им отдохнуть и набраться сил перед дальним путешествием по железной дороге. Я слышал, он собирается их отправить, когда наберет сто пятьдесят голов.

На следующее утро после обильного завтрака из сосисок, холодного мяса и яиц они покинули крепость. Все втроем ехали на широкой спине серого мула, за которого Лотар в конце концов заплатил двадцать фунтов, вдобавок бесплатно получив уздечку.

– Как тебе помещения для слуг в крепости? – спросил Лотар.

– Для рабов, – поправил Хендрик. – Я слышал, здесь люди умирают с голоду или граф может запороть их до смерти. – Хендрик вздохнул. – Если бы не щедрость и покладистый нрав молодых девушек-гереро…

Лотар резко ткнул его локтем в ребра, бросив предостерегающий взгляд в сторону Манфреда, и Хендрик без запинки продолжил:

– Вот мы и удрали на этом древнем муле с тряской спиной. Никто не догонит нас на этом быстром, как газель, животном.

Он хлопнул по широкому крупу, и мул продолжил трусить дальше, поднимая пыль копытами.

– Пригодится для охоты, – сказал Лотар и улыбнулся, видя озадаченное выражение Хендрика.

Вернувшись в скальное убежище, Лотар быстро принялся за работу; он приготовил двенадцать седел с вьюками с оружием, едой и оборудованием. Когда все вьюки были готовы, он выложил их у входа в убежище.

– Что ж, – улыбнулся Хендрик, – седла есть. Осталось раздобыть лошадей.

Лотар не обратил внимания на его слова.

– Оставим здесь охрану. Но нам понадобятся все люди. – Он протянул деньги Свинье Джону, самому ненадежному из всего отряда. – Пяти фунтов достаточно, чтобы купить целую ванну дымного капского, а стакана этого снадобья довольно, чтобы свалить дикого буйвола. Но помни, Свинья Джон, если ты так надерешься, что не сможешь сидеть в седле, я не оставлю тебя полиции для допросов. Ляжешь с пулей в голове.

– Клянусь. – Свинья Джон затолкал банкноту за ленту шляпы. – Ни одна капля не коснется моих губ, – умильно запричитал он. – Баас знает, что мне можно доверить деньги, и выпивку, и женщин.

До города Окаханда было почти двадцать миль, и Свинья Джон отправился немедленно, чтобы приехать туда задолго до Лотара. Остальные (Манфред вел мула) спустились с холма.

Ветер накануне утих, поэтому львиные следы не выветрились и были все еще хорошо видны даже на мягкой почве.

Охотники, вооруженные новыми «маузерами», с патронташами через плечо, веером разошлись по следу льва и двинулись вперед быстрым шагом.

Отец предупредил Манфреда, чтобы он держался позади; Манфред не забыл львиный рев и потому охотно приноравливался к медленным шагам мула. Охотники впереди исчезли из виду, но они отмечали для мальчика свой маршрут сломанными ветками и зарубками на стволах деревьев, и ему нетрудно было следовать за ними.

Через час они нашли место, где лев убил одну из телок графа. Зверь оставался там, пока не сожрал все, оставив только голову, копыта и крупные кости. Но даже с них он слизал всю плоть, что доказывало: он голоден и утратил охотничьи способности.

Лотар и Хендрик быстро обошли утоптанный участок и почти сразу обнаружили уходящий след.

– Он ушел всего несколько часов назад, – определил Лотар и тут же, увидев, как самопроизвольно распрямился стебель травы, примятый большой кошачьей лапой, изменил свою оценку: – Меньше получаса; должно быть, услышал, что мы подходим.

– Нет. – Хендрик коснулся следа длинной веткой, которую держал в руке. – Он ушел шагом. Он не встревожен. Он объелся мяса и пойдет к ближайшей воде.

– Идет на юг. – Лотар, прищурившись, посмотрел на солнце, чтобы определить направление следа. – Вероятно, к реке. Это приведет его ближе к городу. Очень хорошо.

Он повесил «маузер» на плечо и дал своим людям сигнал продолжать движение цепью. Они начали подниматься на невысокую плотную дюну и не успели добраться до вершины, как лев выскочил из купы невысоких кустов прямо перед ними и стал уходить по открытой местности длинными кошачьими шагами. Но его набитое мясом брюхо тяжело свисало, словно у беременной львицы.

Расстояние было велико, но вдоль всей цепочки затрещали «маузеры»: охотники открыли огонь по убегающему зверю. Далеко за ним и вокруг него поднялась пыль. Все люди Лотара, кроме Хендрика, стреляли отвратительно. Лотар никак не мог убедить их, что скорость пули не зависит от того, с какой силой они давят на курок, и отучить плотно зажмуриваться при выстреле.

Лотар видел, что его первая пуля взметнула пыль под брюхом льва: он неверно оценил расстояние, как часто бывает на открытой местности. Не отнимая приклада от плеча, он передернул затвор «маузера» и приподнял ствол, так что мушка прицела поднялась над мохнатой рыжей гривой.

При следующем выстреле лев остановился и повернул большую голову, цапнув себя за бок, куда ударила пуля. Звук, с которым пуля погрузилась в плоть, отчетливо донесся до цепи охотников. Потом лев снова пустился галопом; прижав уши, рыча от боли и гнева, он исчез за вершиной.

– Далеко не уйдет!

Хендрик знаком призывал охотников идти вперед.

Лев – спринтер. Он может пробежать галопом лишь очень небольшое расстояние и будет вынужден снова перейти на шаг. Если продолжать преследование, он обычно поворачивает и набрасывается на вас.

Лотар, Хендрик и Клайн Бой – самый приличный охотник из остальных – держались впереди.

– Кровь! – крикнул Хендрик, когда они добрались до места, где в льва попала пуля Лотара. – Легочная.

Алые пятна были в пене от воздушных пузырьков из разорванных легких.

Они побежали по кровавому следу.

– Pasop! – крикнул Лотар, когда они добрались до того места, где зверь исчез. – Осторожней! Он залег и поджидает нас.

Едва он договорил, лев бросился на них.

Он притаился в зарослях сансевьеры, сразу за вершиной, прижавшись к земле, только уши торчали. Но в то мгновение, когда Лотар перевалил через вершину, лев бросился к нему с расстояния всего в пятьдесят футов.

Лев льнул к земле, прижимая уши к голове. Лоб у него был плоский, как у гадюки, широкий, глаза горели неумолимым желтым светом. Рыжая грива встала дыбом, и он казался чудовищно огромным, а из клыкастой пасти несся такой громовой рев, что Лотар дрогнул и на мгновение запоздал с выстрелом. Когда приклад его «маузера» коснулся плеча, лев взвился перед ним в воздух, заполнив все поле зрения, и кровь из его разорванных легких полетела розовым облаком и забрызгала Лотару лицо.

Инстинкт требовал как можно быстрее выстрелить в огромное, косматое тело льва, вставшего на задние лапы, но Лотар заставил себя выбрать другую цель. Выстрел в грудь или шею не помешает льву убить его: пуля у «маузера» слишком легкая, предназначена для людей, а не для крупной дичи; первая пуля снизила порог чувствительности льва и наполнила его кровь адреналином. На таком малом расстоянии зверя остановит только выстрел в мозг.

Лев был прямо перед стволом: тот почти упирался в розовые ямы ноздрей, и пуля, угодив между глаз, прошла через желтый, как масло, мозг в костяной оболочке и вышла из затылка, но инерция прыжка пронесла льва вперед. Огромное мускулистое тело ударило Лотара в грудь, выбив ружье у него из рук, а самого Лотара отбросило назад, и он упал, грянувшись о землю плечом и головой.

Хендрик помог ему сесть, руками обтер песок с губ и ноздрей; тревога из его глаз исчезла, и он улыбнулся, когда Лотар стал слабо отводить его руки.

– Стареешь и становишься медлительным, баас, – рассмеялся Хендрик.

– Помоги встать, пока Мэнни меня не увидел, – приказал Лотар, и Хендрик подставил плечо и помог ему подняться.

Лотар покачнулся, тяжело опираясь на Хендрика, держась за ушибленное место, но уже отдавал приказы.

– Клайн Бой! Ноги! Двигайте назад и держите мула, пока он не учуял льва и не убежал с Мэнни!

Он высвободился от Хендрика и неуверенно направился к туше. Лев лежал на боку, над его разбитой головой уже гудели мухи.

– Понадобятся все люди и все везение, чтобы погрузить его.

Лев был старый, тощий, он давно одряхлел. Годы охоты в колючем вельде покрыли его шкуру шрамами, она была тусклой, со свалявшейся шерстью. Но его брюхо было набито мясом, и весил он четыреста фунтов, а то и больше. Лотар подобрал с песка ружье, тщательно вытер, потом прислонил к туше и заторопился назад через вершину, все еще хромая после падения и растирая шею и висок.

Приближался мул с Манфредом на спине. Лотар побежал к ним.

– Ты его свалил, па? – возбужденно крикнул Манфред. Он слышал выстрелы.

– Да. – Лотар стащил сына со спины мула. – Он лежит за вершиной.

Лотар проверил недоуздок мула. Он был новый и прочный, тем не менее Лотар привязал к железному кольцу еще одну веревку и поставил по два человека на каждый конец. Потом тщательно завязал мулу глаза полоской брезента.

– Хорошо. Посмотрим, как он это примет.

Люди потянули за веревки, общей тяжестью пытаясь сдвинуть мула с места, но тот уперся копытами, протестуя против повязки на глазах, и не двинулся.

Лотар обошел его сзади, держась подальше от копыт, и схватил за хвост.

Мул стоял, как скала. Тогда Лотар наклонился и укусил его в репицу хвоста, вонзив зубы в нежную мягкую кожу. Мул попытался отбиться задними копытами.

Лотар снова укусил его, и только тогда мул капитулировал и пошел вперед, к вершине, но когда добрался до нее, легкий ветерок заполнил его ноздри запахом льва.

Этот запах производит сильнейшее действие на всех животных, и диких, и домашних, даже в такой обстановке, которая делает невозможной встречу со львом.

Отец Лотара всегда отбирал охотничьих собак, давая щенкам понюхать кусок свежей львиной шкуры. Большинство щенков выли от ужаса и удирали, поджав хвост. Только очень немногие, примерно один из двадцати, причем преимущественно суки, оставались, хотя вся шерсть у них поднималась дыбом, а тело от кончика хвоста до дрожащих ноздрей сотрясало негромкое ворчание. Таких собак он оставлял себе.

Мул учуял льва и словно обезумел. Он встал на дыбы, заржал, и люди, державшие веревки, повалились на землю. Затем мул поскакал тяжеловесным галопом и поволок за собой четверых державших. Он протащил кричащих людей с полмили через кустарники и глубокие донги, прежде чем наконец остановился в туче пыли, дрожа и потея; его бока вздымались от ужаса.

Его потащили назад, прочно закрепив повязку на глазах, но как только он уловил запах туши, все повторилось, хотя на этот раз он пробежал всего несколько сотен ярдов, прежде чем тяжесть четверых человек и усталость заставили его остановиться.

Еще дважды мула подтаскивали к мертвому льву, и дважды он убегал, всякий раз на более короткое расстояние, но наконец замер, дрожа всем телом и потея от ужаса и усталости. Тушу подняли, взвалили ему на спину и попытались связать львиные лапы у него под грудью. Это было уж слишком.

С мула опять градом покатился пот; мул вставал на дыбы, лягался, брыкался, пока туша не сползла на землю.

Мула побили. После часа стараний он наконец встал неподвижно, жалобно дрожа, тяжело дыша – бока ходили, как кузнечные мехи, но мертвого льва удалось прочно привязать к его спине.

Когда Лотар взял повод и пошел вперед, мул покорно двинулся за ним вниз, к изгибу реки.

* * *

С вершины небольшого лесистого холма Лотар смотрел вниз, на реку Свакоп, на крыши городка и церковный шпиль. Здесь Свакоп изгибалась широкой дугой, и непосредственно под Лотаром видны были три небольших зеленых пруда в желтых песчаных берегах. Река разливалась только в сезон дождей.

Там, внизу, поили лошадей. Их по очереди приводили из огороженного колючими ветками загона, чтобы напоить, прежде чем запереть на ночь. Граф был прав: армейский покупатель выбрал лучших. Лотар жадно следил за ними в бинокль. Мощные, сильные животные, выросшие в пустыне, полные энергии, они толпились и резвились на берегу пруда или катались в песке, выбрасывая ноги в воздух.

Лотар сосредоточился на погонщиках и насчитал пятерых – темнокожих солдат в обычной форме цвета хаки. Он тщетно искал белых офицеров.

– Они могут быть в лагере, – пробормотал он и навел бинокль на несколько коричневых армейских палаток у выгородки для лошадей.

Сзади послышался негромкий свист, и Лотар оглянулся. Хендрик подавал сигналы от подножия холма. Лотар пригнулся, чтобы его не было видно на фоне неба, и начал спускаться. Мул, по-прежнему с окровавленной ношей на спине, стреноженный стоял в тени. Он почти смирился, хотя время от времени непроизвольно вздрагивал и нервно переступал с ноги на ногу. Люди, лежа в тени колючего дерева, ели тушенку из банок. Когда Лотар подошел, Свинья Джон поднялся.

– Ты опоздал, – Лотар схватил его за ворот, подтянул лицо к своему и понюхал.

– Ни капли, мастер, – завыл Свинья Джон. – Клянусь девственностью своей сестры.

– Это нечто мифическое.

Лотар отпустил Свинью Джона и посмотрел на мешок у его ног.

– Двенадцать бутылок, как ты велел.

Лотар развязал мешок и достал бутылку знаменитого капского дымного. Горлышко было запечатано воском, а жидкость, когда он поднес ее к свету, оказалась неприятного темно-коричневого цвета.

– Что узнал в поселке?

Он положил бутылку обратно в мешок.

– В лагере семь погонщиков.

– Я насчитал только пять.

– Семь.

Свинья Джон говорил уверенно, и Лотар хмыкнул.

– Что с офицерами?

– Они вчера уехали в сторону Отваронги за новыми лошадьми.

– Через час стемнеет. – Лотар взглянул на солнце. – Отнеси мешок в лагерь.

– Что мне им сказать?

– Скажи, что продаешь – дешево, потом дай им попробовать бесплатно. Ты известный враль. Наплети им что-нибудь.

– А если они не станут пить?

Лотар посмеялся над таким невероятным предположением и даже не потрудился ответить.

– Я начну действовать, когда луна поднимется над вершинами деревьев. Это даст тебе и твоему бренди четыре часа, чтобы справиться с ними.

Свинья Джон взвалил мешок на плечо. Звякнули бутылки.

– Помни, Свинья Джон: я увижу тебя трезвым или мертвым. Я серьезно.

– Неужели хозяин считает меня скотиной? Разве я не умею пить бренди как джентльмен? – спросил Свинья Джон и с видом оскорбленного достоинства направился к лагерю погонщиков.

Со своего наблюдательного пункта Лотар следил, как Свинья Джон перебрался через сухое русло Свакопа и побрел по противоположному берегу, сгибаясь под тяжестью мешка. У ограды его окликнул часовой, и Лотар в бинокль видел, как они разговаривают; наконец цветной часовой отвел карабин в сторону и заглянул в раскрытый Свиньей Джоном мешок.

Даже на таком расстоянии и в сгущающейся темноте Лотар разглядел, как зубы часового сверкнули в улыбке и как он радостно повернулся и позвал товарищей из палаток лагеря. Подошли двое в нижнем белье, и начался оживленный разговор, сопровождавшийся оживленной жестикуляцией, хлопаньем по плечам, качанием головами. Наконец Свинья Джон сорвал воск с горлышка бутылки и протянул ее солдатам. Бутылка быстро переходила от одного к другому, и каждый на короткое время поднимал ее к небу, как трубач, зовущий в атаку, потом ахал и улыбался сквозь набежавшие на глаза слезы. Наконец Свинью Джона как почетного гостя проводили в лагерь, неся его мешок, и скрылись из поля зрения Лотара.

Солнце село, наступила ночь, а Лотар оставался на вершине. Точно яхтсмен, он постоянно следил за силой и направлением ночного ветра, который непрерывно менялся. Через час после наступления темноты он превратился в устойчивый теплый поток, дующий Лотару в спину.

– Только бы ты держался, – прошептал Лотар и негромко крикнул сычом. Тотчас подошел Хендрик. Лотар показал ему направление ветра.

– Перейди реку намного выше по течению и обойди лагерь, но не близко. Потом поверни обратно и держись так, чтобы ветер дул тебе в лицо.

Из-за реки донесся слабый крик, и они посмотрели туда. Костер перед палатками разгорелся так, что пламя поднималось к нижним веткам деревьев, и на его фоне видны были силуэты цветных солдат.

– Какого дьявола они делают? – спросил Лотар. – Танцуют? Дерутся?

– Да они и сами не знают, – усмехнулся Хендрик.

Солдаты у огня наклонялись, сталкивались, цеплялись друг за друга, падали в пыль и ползали на коленях, потом с огромным трудом вставали, только для того чтобы покачнуться и снова упасть. Один из них был совершенно голый, его худое желтое тело блестело от пота. Он резко повернулся – и упал в костер; двое товарищей вытащили его за ноги; все трое хохотали.

– Тебе пора, – коснулся Лотар плеча Хендрика. – Возьми с собой Мэнни, пусть держит твою лошадь.

Хендрик пошел вниз по склону, но остановился, когда Лотар сказал ему вслед:

– Мэнни на твоей ответственности. Отвечаешь за него головой.

Хендрик, не ответив, исчез в ночи.

Полчаса спустя Лотар увидел, как они пересекают светлые песчаные берега реки – движение темного бесформенного пятна на фоне звездного света. Потом они исчезли в кустарнике за рекой.

Горизонт посветлел, звезды на востоке поблекли перед восходящей луной, но в лагере за рекой пьяные движения часовых сменились неподвижностью. В бинокль Лотар видел тела, лежащие где попало, как жертвы на поле боя, и одно из них очень напоминало Свинью Джона, хотя точно Лотар не мог сказать: человек лежал по другую сторону костра ничком.

– Если это он, ему не жить, – пообещал Лотар и встал. Пришло наконец время двигаться, потому что над горизонтом встала луна, рогатая и блестящая, как подкова только что из кузнечного горна.

Лотар выбирал дорогу, спускаясь по склону; мул фыркал и жалобно сопел под своей ужасной ношей.

– Уже почти все, – погладил его по лбу Лотар. – Ты хорошо справился, старина.

Он чуть отпустил недоуздок, надел на плечо «маузер» и повел мула по холму и вниз к берегу реки.

С большим светлым мулом и колышущимся на его спине грузом невозможно приблизиться незаметно. Когда они шли по песку русла, Лотар снял ружье, вставил обойму в затвор и внимательно вгляделся за редкие деревья на противоположном берегу, хотя никакой встречи на самом деле не ожидал.

Костер в лагере погас; на противоположный берег они поднялись в полной тишине. Лотар услышал топот копыт и мягкое фырканье лошади за оградой. Ветер ровно дул ему в спину. Неожиданно послышалось резкое испуганное ржание.

– Вот так, принюхайся получше.

Лотар повел мула к ограде.

Теперь слышался топот множества копыт и звуки, с которыми встревоженные животные толкали друг друга.

Тревога, вызванная острым запахом окровавленной львиной туши, распространялась по табуну, как зараза. В ужасе заржала лошадь, и паника охватила всех остальных.

Лотар видел над колючей изгородью головы лошадей с развевавшимися на ветру гривами; мелькали передние копыта.

У наветренной стены изгороди Лотар остановился и разрезал веревку, удерживавшую тушу льва на спине мула. Лев соскользнул и упал на землю. От удара воздух вырвался из легких через мертвую глотку со звуком, похожим на отрыжку, и лошади за оградой заржали и начали кружить по загону, как живой водоворот.

Лотар наклонился и разрезал льву брюхо от паха до грудины, глубоко вонзая лезвие, чтобы задеть мочевой пузырь и кишки. Его сразу окутало облако густого, липкого зловония.

В табуне воцарился хаос. Лотар слышал, как лошади бьются о дальнюю стену ограды, пытаясь убежать от ужасного запаха. Лотар поднес ружье к плечу, прицелился в воздух на фут выше голов лошадей и опустошил магазин. Быстрая череда выстрелов, вспышки, озарившие загон – и табун в едином порыве разнес стену ограды и ринулся в темную реку; лошади галопом уходили в ночь, их гривы развевались на ветру; они неслись вниз по течению, туда, где их поджидал Хендрик со своими людьми.

Лотар торопливо стреножил мула и побежал к костру, на бегу перезаряжая ружье. Один из солдат, вырванный из пьяного оцепенения шумом, который подняли убегающие лошади, встал и пошатываясь двинулся к ограде.

– Лошади! – вопил он. – Вставайте, пьяницы! Нужно остановить лошадей! – Он увидел Лотара. – На помощь! Лошади…

Лотар ударил его прикладом «маузера» в подбородок. Зубы солдата лязгнули, он сел на песок и медленно опрокинулся. Лотар перепрыгнул через него и побежал вперед.

– Свинья Джон! – кричал он. – Где ты?

Ответа не было, и он прошел мимо костра к фигуре, которую видел с наблюдательного пункта. Перевернул ее. Свинья Джон незряче уставился на луну; на его морщинистом желтом лице застыла счастливая улыбка.

– Вставай! – Лотар пнул его сапогом. Улыбка Свиньи Джона не дрогнула. Он был нечувствителен к боли. – Ладно, я тебя предупреждал.

Лотар передернул затвор и снял ружье с предохранителя. Приставил ствол к голове Свиньи Джона. Если полиция возьмет его живым, достаточно будет нескольких ударов хлыстом из кожи гиппопотама, чтобы Свинья Джон заговорил. Неважно, что он не знает подробностей плана. Ему известно достаточно, чтобы уничтожить их шансы на успех и поместить Лотара на плакате с портретами разыскиваемых преступников – как виновного в краже лошадей и уничтожении армейской собственности. Лотар выбрал слабину спускового механизма.

«Для него это слишком легкая смерть, – мрачно подумал он. – Его следовало бы забить до смерти».

Но палец его разжался. Он выругал себя за глупую слабость, снова поставил ружье на предохранитель и побежал за мулом.

Свинья Джон был костлявым и низкорослым, но потребовалась вся сила Лотара, чтобы взвалить его обмякшее, словно резиновое тело мулу на спину. Свинья Джон повис, как тряпка, свесив в противоположные стороны руки и ноги.

Лотар сел позади него и подстегнул мула, заставляя идти самым быстрым шагом, и тот двинулся прямо по ветру.

Проехав милю, Лотар решил, что проглядел своих людей, и придержал мула, и в этот самый миг перед ним из лунной тени показался Хендрик.

– Как дела? Сколько поймали? – тревожно спросил Лотар, и Хендрик рассмеялся.

– Столько, что нам недоуздков не хватило.

Каждый из его людей поймал по неоседланной лошади, вскочил на нее и отсек от табуна несколько убегающих лошадей, разворачивая и удерживая их, пока Манфред не подбегал и не надевал им на головы уздечки.

– Двадцать шесть! – воскликнул Лотар, пересчитав пойманных лошадей. – Мы сможем отобрать лучших. – Он подавил радость. – Хорошо, немедленно уходим. Как только сюда пришлют солдат, армия пойдет за нами. – Он снял с мула уздечку и хлопнул его по крупу со словами: – Спасибо, старина. Возвращайся домой.

Мул с готовностью подчинился и первые сто ярдов обратного пути бежал галопом.

Каждый выбрал лошадь, сел верхом, взял под уздцы трех-четырех других лошадей и Лотар повел их к убежищу в скалах.

На рассвете ненадолго остановились, чтобы бегло осмотреть украденных лошадей. Двух, раненных в толчее за изгородью, он отпустил. Остальные были в такой хорошей форме, что он никак не мог выбрать, хотя лошадей теперь оказалось больше, чем нужно.

Пока он сортировал лошадей, Свинья Джон пришел в себя и кое-как сел. Он бормотал молитвы предкам и готтентотским богам, просил избавить его от страданий. Потом его вывернуло зловонным бренди.

– Нам с тобой нужно закончить одно дело, – посулил Лотар без улыбки и повернулся к Хендрику. – Возьмем всех лошадей. В пустыне обязательно потеряем нескольких. – Потом поднял руку в кавалерийской команде: – Вперед!

Убежища в скалах они достигли только к полудню, но задержались лишь для того, чтобы надеть на запасных лошадей приготовленные вьюки. Потом каждый выбрал себе лошадь и заседлал ее. Лошадей свели с холма и напоили, позволив пить вволю.

– Какая у нас фора? – спросил Хендрик.

– Цветные солдаты ничего не смогут без офицеров, а тем понадобится два-три дня на возвращение. Им нужно будет телеграфом запросить приказы в Виндхуке и организовать патруль. Я бы сказал – самое малое три дня, скорее четыре или пять.

– За три дня мы уйдем далеко, – довольно сказал Хендрик.

– Никто не смог бы уйти дальше, – согласился Лотар.

Это было не пустое хвастовство. Пустыня была их территорией. Мало кто из белых знал ее так же хорошо и никто не знал лучше.

– Выступаем? – спросил Хендрик.

– Еще одно.

Лотар достал из седельной сумки запасную кожаную узду и обмотал ею правое запястье, так что медная пряжка свисала к щиколоткам. Он пошел туда, где на песке, закрыв лицо руками, с несчастным видом сидел Свинья Джон; из-за тяжелого похмелья он не слышал шагов Лотара по мягкому песку, пока тот не остановился над ним.

– Я тебе обещал, – спокойно сказал Лотар и взмахнул тяжелым кожаным ремнем.

– Хозяин, я ничего не мог с собой сделать! – закричал Свинья Джон, пытаясь встать.

Лотар взмахнул уздечкой, и медная пряжка яркой дугой мелькнула на солнце. Удар пришелся в спину; пряжка ударила по ребрам и прорезала бороздку ниже подмышек.

Свинья Джон завопил:

– Они меня заставили! Заставили пить!

Новый удар сбил его с ног. Он продолжал нечленораздельно кричать, а плеть продолжала бить по желтой коже, пропахивая борозды, которые наливались багряно-алым, как виноградная мякоть.

Острая пряжка разрезала одежду и рвала тело, как львиными когтями; кровь капала в песок и сворачивалась влажными шариками.

Свинья Джон наконец перестал кричать, Лотар отошел, тяжело дыша, и вытер уздечку о кусок ткани, вынутой из седельной сумки. Потом осмотрел лица своих людей. Избиение предназначалось и им, не только человеку, скорчившемуся в песке. Эти дикие псы понимают только силу, уважают только жестокость.

Первым от общего имени заговорил Хендрик. Они все получили хороший урок.

– Прикончить его?

– Нет. Оставьте ему лошадь. – Лотар отвернулся. – Когда очнется, пойдет за нами. Или отправится в ад, где ему самое место. – Он сел на свою лошадь и, не глядя во ввалившиеся глаза потрясенного сына, повысил голос: – Ладно. Поехали.

Он ехал на длинных стременах, как ездят буры, удобно пригнувшись в седле. С одной стороны от него поехал Хендрик, с другой – Манфред.

Лотар был взбудоражен: адреналин от насилия дурманил его, а впереди ждала пустыня. Захватив лошадей, он преступил закон; теперь он снова преступник, свободный от социальных ограничений. Он чувствовал, что дух его воспаряет к небу, как охотящийся сокол.

– Клянусь Господом, я почти забыл, каково это – ехать в седле с оружием в руках.

– Мы снова люди, – согласился Хендрик и, наклонившись в седле, обнял Манфреда. – Ты тоже. Твоему отцу было столько же, сколько сейчас тебе, когда мы с ним впервые отправились на войну. Теперь нам снова предстоит война. А ты такой, каким был он.

И Манфред забыл только что виденное, гордый тем, что его включили в число воинов. Он прямее сел в седле и вздернул подбородок.

Лотар повернулся на северо-восток, к внутренним землям, где лежали просторы Калахари, и повел туда свой отряд.

Ночь они провели в глубоком ущелье, которое скрывало свет их небольшого костра. Часовой поднял их негромким свистом.

Скатав одеяла, схватив ружья, они растворились во тьме.

Заржали лошади. Из темноты показался Свинья Джон и спешился. С опухшим, покрытым синяками лицом он жалобно стоял у костра, как бродячий пес, ожидающий, что его прогонят. Остальные показались из темноты и, даже не поглядев на него, никак не показывая, что заметили его, снова завернулись в одеяла.

– Ложись по другую сторону костра от меня, – хрипло сказал Лотар. – От тебя несет бренди.

И Свинья Джон облегченно и благодарно переступил с ноги на ногу: его снова приняли в отряд.

На рассвете они снова сели на лошадей и исчезли в обширной, горячей пустоте пустыни.

* * *

Дорога к шахте Х’ани была, вероятно, самой разбитой дорогой в Южной Африке, и всякий раз, проезжая по ней, Сантэн обещала себе: «Мы обязательно приведем ее в порядок». Затем доктор Твентимен-Джонс сообщал ей о стоимости строительства сотен миль дороги в пустыне, возведения мостов через реки и прокладки проходов в горах, и к Сантэн возвращались здравый смысл и бережливость.

«В конце концов, на это уходит всего три дня, и мне редко приходится ездить по ней чаще трех раз в год. К тому же это настоящее приключение».

Телеграфная линия, связавшая шахту с Виндхуком, обошлась достаточно дорого. При предварительной оценке в пятьдесят фунтов эта линия встала в сто фунтов за каждую милю, и каждый раз, глядя на бесконечную цепь столбов у дороги, соединенных блестящим медным проводом, Сантэн негодовала. Мало что дорогие, эти столбы портили вид, разрушая впечатление первозданной уединенности, которое она так ценила, оказываясь в Калахари.

Она с тоской вспоминала, как в первые годы они спали на голой земле и носили с собой воду. Теперь для ночевок были станции, возведенные через равные промежутки: круглый африканский дом – рондавель – с тростниковой крышей, ветряная мельница, поднимающая воду из глубоких скважин, постоянно живущие на каждой станции слуги, которые держат запасных лошадей, готовят еду и горячие ванны; зимними ночами в очаге горит огонь, есть даже парафиновые холодильники, которые в свирепый летний зной дают лед для вечерней рюмки виски. Дорога была разбитой, и регулярное движение автоколонн под командованием Джерарда Фьюри проделало глубокие колеи в мягкой почве и разворотило переезды через сухие русла рек, а хуже всего то, что расстояние между шинами грузовиков «форд» было больше, чем у желтого «даймлера», и поэтому Сантэн приходилось одно колесо держать в колее, а второе подскакивало и прыгало на неровной середине дороги.

Вдобавок сейчас разгар лета, и жара угнетает. Коснувшись горячего металлического корпуса «даймлера», можно обжечься до волдырей, и приходится то и дело останавливаться, когда вода в радиаторе закипает, выбрасывая в воздух высокий столб пара. Кажется, само небо мерцает, как голубое пламя, и на далеких пустынных горизонтах дрожат сверкающие стеклянные водовороты миражей.

Если бы только сумели сделать маленький холодильник, чтобы охлаждать воздух в «даймлере», как в железнодорожном вагоне. Тут Сантэн рассмеялась. «Tiens[6], должно быть, я совсем изнежилась!» Она вспомнила, как с двумя спасшими ее бушменами пешком пересекла страшную страну дюн в Намибии; им приходилось покрывать тела слоем песка, увлажненного собственной мочой, чтобы пережить страшную полуденную жару.

– Над чем ты смеешься, мама? – спросил Шаса.

– Над тем, что случилось очень давно, до твоего рождения.

– Расскажи, пожалуйста, расскажи!

Казалось, жара, пыль и безжалостная тряска на него совсем не действуют. А почему они должны на него действовать? Сантэн улыбнулась сыну. Он родился здесь. Он тоже дитя пустыни.

Шаса принял улыбку матери за согласие.

– Давай, мама. Расскажи.

– Pourquoi pas? Почему нет?

И она стала рассказывать, наблюдая за выражением его лица.

– Твоя собственная пи-пи?

Он был в ужасе.

– Это тебя удивляет? – насмешливо спросила Сантэн. – Тогда позволь рассказать, что мы делали, когда вода в наших бутылках из страусовых яиц кончилась. Старый О’ва, бушмен-охотник, отравленной стрелой убил сернобыка-самца, мы достали рубец – первый отдел желудка, выжали жидкость из его непереваренного содержимого и пили ее. Этого нам хватило, чтобы добраться до цедильных колодцев.

– Мама!

– Все в порядке, chеri, я пью шампанское, когда есть возможность, но, когда приходится, пью все, что может сохранить жизнь.

Она молчала, пока сын обдумывал ее слова, смотрела ему в лицо и видела, как отвращение сменяется уважением.

– А ты что сделал бы, chеri, выпил бы или умер? – спросила она, желая убедиться, что Шаса усвоил урок.

– Выпил, – без колебаний ответил он и страстно добавил: – Знаешь, мама, ты отличный парень.

В его устах это была высшая похвала.

– Смотри!

Она показала вперед, где палевая равнина, дальние края которой окутывала завеса миражей, казалось, покрылась светло-коричневой вуалью тонкого дыма.

Сантэн остановила «даймлер» на обочине. Они вышли и встали на подножки, чтобы лучше видеть.

– Сернобыки. Первые, кого мы встретили на пути.

Прекрасные газели двигались мимо них по плоской поверхности в одном направлении. Десятки тысяч сернобыков, – изящных маленьких животных с длинными ногами и рогами в форме лиры.

– Они идут на север, – сказала Сантэн сыну. – Должно быть, там прошли хорошие дожди, и они идут к воде.

Вдруг ближайшие к ним газели испугались чужого присутствия и начали передавать своеобразный сигнал тревоги, который буры называют «пронкинг». Выгнули спины, согнули длинные шеи так, что морда касалась передних копыт, и запрыгали на напряженных ногах, высоко и легко взмывая в мерцающий горячий воздух; из складки кожи вдоль спины показалась полоска белой длинной шерсти.

Это тревожное поведение оказалось заразительным, и вскоре тысячи газелей прыгали по равнине, как стая птиц. Сантэн соскочила с подножки и принялась подражать им, подняв пальцы одной руки над головой, как рога, а пальцами другой показывая полоску вдоль спины. Она проделала это так искусно, что Шаса расхохотался и захлопал в ладоши.

– Здорово, мама!

Он тоже спрыгнул и присоединился к ней, и они скакали вокруг машины, пока не ослабли от смеха и усталости. Тогда они прислонились к «даймлеру», держась друг за друга.

– Этому меня научил старый О’ва, – тяжело дыша, сказала Сантэн. – Он умел подражать всем животным вельда.

Когда они снова тронулись в путь, она позволила Шасе вести машину: участок был самым простым на всей дороге, и Шаса вел хорошо. Сантэн откинулась на сиденье. Немного погодя Шаса нарушил молчание.

– Когда мы одни, ты становишься совсем другой. – Он поискал слова. – Такой веселой и забавной. Я бы хотел, чтобы так было всегда.

– Все, что делаешь слишком долго, наскучит, – мягко ответила она. – Хитрость в том, чтобы делать все, а не одно и то же. Мы славно повеселились, но завтра мы будем на шахте, и там нас ждут новые волнения и новый опыт, а потом подвернется что-нибудь еще. Мы ни от чего не откажемся и выжмем все, что опыт может нам предложить. До последней капли.

Тремя днями раньше на шахту уехал Твентимен-Джонс. Эти три дня Сантэн провела в Виндхуке, работая с Абрахамом Абрахамсом над документами. По пути Твентимен-Джонс предупредил слуг на всех станциях.

Когда вечером они добрались до последней остановки в пути, вода в ванне была такой горячей, что даже Сантэн, наслаждавшаяся водой той температуры, при которой варят омаров, вынуждена была подлить холодной воды, чтобы можно стало терпимо. Шампанское «Krug» замечательного урожая 1928 года, светлое, охладили так, как ей нравилось, – чтобы на бутылке появилась изморозь. И хотя лед был, Сантэн не допустила варварство и не позволила поставить бутылку в ведерко с ним.

«Холодные ноги, горячая голова – плохое сочетание и для людей, и для вина», – учил ее отец. Как всегда, она выпила всего один бокал. Потом пришел черед холодного легкого ужина, который подготовил для нее и оставил в холодильнике Твентимен-Джонс: еды, подходящей для жары и такой, какую, он знал, любит Сантэн – сочного белого мяса скальных омаров из холодного Бенгельского течения, спрятанного в колючих красных хвостах, и салата из овощей, росших на прохладном высокогорье Виндхука: хрустящие листья латука, алые помидоры и острый, ароматный синий лук; наконец, в качестве последнего штриха шли трюфели, выкопанные в пустыне цивилизованными бушменами, которые пасли молочный скот. Сантэн ела трюфели сырыми, и ей казалось, что у соленых грибов вкус Калахари.

Выехали они в полной темноте задолго до рассвета, а на восходе солнца остановились и сварили кофе на костре из веток верблюжьей колючки; зернистая красная древесина горела ярким синим огнем, придавая кофе своеобразный деликатный вкус. Позавтракали тем, что приготовил повар на станции, запили отдающим дымком кофе и полюбовались тем, как восходящее солнце окрашивает небо пустыни в бронзу и золото. Потом поехали дальше. Солнце, поднимаясь все выше, постепенно лишало землю красок, придавая всему серебристо-белый оттенок, словно присыпая пеплом.

– Остановись! – неожиданно приказала Сантэн. Когда они поднялись на крышу «даймлера» и посмотрели вперед, Шаса удивился:

– Что это, мама?

– Разве ты не видишь, chеri? – Она показала. – Вон там! Над горизонтом.

Что-то плыло в небе, еле различимое и неземное.

– Оно стоит в небе! – воскликнул Шаса, разглядев наконец.

– Гора, плывущая в небе, – прошептала Сантэн. Всякий раз при виде этого чуда она дивилась и пленялась им, как в первый раз. – Место Всей Жизни.

Название горы она произнесла по-бушменски.

Они поехали дальше. Очертания горы ставились все более четкими и превратились в крутые горные хребты, разделенные лесными массивами деревьев мопани. Местами в хребты вторгались глубокие ущелья. На других участках высокие горы, поросшие яркими лишайниками, сапфирово-желтыми, зелеными и оранжевыми, оставались монолитными.

Под одним из крутых массивов находилась шахта Х’ани. От такого соседства здания казались незначительными, неуместными.

Сантэн просила Твентимен-Джонса сделать эти строения как можно менее заметными, конечно, не в ущерб производительности, но он сумел выполнить ее указания только до определенной степени. Обнесенные изгородями поселки черных рабочих и участки для выдерживания породы занимали обширные площади, а стальные башни с подъемниками промывочного оборудования поднимались высоко, как нефтяные вышки.

Однако причиной наибольших разрушений стали прожорливые паровые котлы, которые, как Сатана в аду, постоянно требовали горючее. Чтобы утолить этот голод, пришлось вырубать леса в долинах, и на месте высоких деревьев с серой корой теперь рос неряшливый, невзрачный подлесок.

Когда они выбрались из пыльного «даймлера» перед административным зданием с тростниковой крышей, их ждал Твентимен-Джонс.

– Поездка прошла хорошо, миссис Кортни? – спросил он, мрачный от радости. – Вы, наверно, захотите отдохнуть и помыться.

– Вы сами отлично все знаете, доктор Твентимен-Джонс. Давайте работать.

Сантэн по широкой веранде прошла в свой кабинет.

– Садись рядом, – приказала она Шасе, занимая свое место за столом из ценной древесины.

Начали с отчетов о добыче, потом перешли к расходам; Шаса пытался следить за быстрым перечислением данных и удивлялся, как мама может так быстро меняться; теперь она не походила на ту его спутницу, которая накануне прыгала, подражая скачущим сернобыкам.

– Шаса, какова будет стоимость карата при средней добыче двадцать три карата в партии руды? – Она задала вопрос внезапно и, когда он замялся, нахмурилась. – Сейчас не время мечтать. – Чтобы подчеркнуть свое недовольство, мать повернулась к Шасе плечом. – Хорошо, доктор Твентимен-Джонс, сегодня мы достаточно долго избегали неприятного. Подумаем, на чем можно сэкономить, чтобы уложиться в урезанную квоту и все же заставить шахту Х’ани приносить прибыль.

Уже стемнело, когда Сантэн прервала работу и встала.

– Завтра продолжим.

Она потянулась, как кошка, и повела всех по широкой веранде.

– Шаса, как мы договорились, будет работать с вами. Думаю, ему следует начать с транспортировки.

– Я как раз собирался это предложить, мэм.

– В какое время вы меня ждете? – спросил Шаса.

– Смена начинается в пять, но я думаю, мастер Шаса захочет прийти позже.

Твентимен-Джонс взглянул на Сантэн. Конечно, это был вызов, испытание; она молчала, дожидаясь, чтобы Шаса принял самостоятельное решение. Она видела, как он борется с собой. Сейчас он в том возрасте, когда сон – наркотик и вставать рано – жестокое наказание.

– Я буду у главного участка в четыре тридцать, – сказал он, и Сантэн расслабилась и взяла его за руку.

– Тогда стоит лечь пораньше.

Она повела «даймлер» по улице небольших коттеджей с железными крышами. Здесь жили белые бригадиры, специалисты и их семьи. На шахте Х’ани очень строго соблюдались социальные разграничения. Этот микрокосм отражал состояние молодой нации. Черные рабочие жили в обнесенных оградами охраняемых поселках, где белые оштукатуренные здания напоминали конюшни. Были отдельные, более благоустроенные помещения для черных бригадиров, которым позволялось жить с семьями. Белые специалисты и бригадиры жили в домах у подножия холмов, а управляющие – на склонах; чем выше располагался дом, тем он был больше и тем просторнее лужайки вокруг него.

Они доехали до конца улицы, повернули, и Шаса увидел сидевшую на ступеньках веранды девушку. Когда «даймлер» проезжал мимо, она показала Шасе язык. Шаса не видел ее почти год, и за это время природа произвела в ней разительные перемены. Ноги девушки по-прежнему были босыми, грязными по щиколотку, а волосы спутанными и выгоревшими на солнце, но выцветшая ткань блузки натянулась и не вмещала расцветающие груди. Они торчали, выступая из глубокого разреза, и Шаса заерзал на сиденье: он понял, что за два красных кольца размером с монету, которые он принял за пятна, видны сквозь тонкую ткань блузки.

Ноги девушки стали длиннее, колени теперь не казались узловатыми, и цвет кожи, коричневой на лодыжках, сменяла на внутренней стороне бедер желтоватая белизна сливочного масла. Девушка сидела на краю веранды, широко расставив ноги, так что подол натянулся. Перехватив взгляд Шасы, она еще шире расставила ноги. Нос у нее был курносый, веснушчатый; она наморщила его, улыбнувшись. Улыбка была хитрая и нахальная. Девушка просунула между белыми зубами яркий розовый язык.

Шаса виновато отвел взгляд и уставился прямо вперед сквозь ветровое стекло. Но он во всех подробностях помнил запретные минуты за насосной и покраснел. Он не мог посмотреть на мать. Та глядела вперед на дорогу и как будто ничего не заметила. Шаса почувствовал облегчение, но тут мать сказала:

– Обычная потаскушка. Бросается на все, что носит штаны. Ее отец из тех, кого мы думаем сократить. Мы избавимся от нее раньше, чем она серьезно напакостит себе и нам.

Шаса был уверен, что мать не заметила их быстрого обмена взглядами. Нет, она все видит, подумал он, а потом понял смысл ее слов. Девушку отошлют… он удивился своему ощущению утраты. Внизу живота ощутимо заныло.

– А что с ними будет, мама? – негромко спросил он. – Я хочу сказать – с людьми, которых мы уволим?

Слушая, как мать обсуждает с доктором Твентимен-Джонсом необходимые сокращения, он думал об этом только как о цифрах; но при взгляде на девушку эти цифры обрели плоть. Он вспомнил своего соперника, светловолосого мальчика, и маленькую девочку в лагере безработных, которых видел из окна вагона, и представил себе Аннелизу Бота на месте этой девочки.

– Не знаю, что с ними станет. – Мать сжала губы. – И не думаю, что это должно нас заботить. Этот мир жесток, и каждый должен сам находить в нем путь. Я считаю, что мы должны думать больше о том, что будет, если мы их не уволим.

– Мы понесем убытки.

– Верно, а если мы понесем убытки, нам придется закрыть шахту, и это будет означать, что потеряют работу и все остальные, а не только те немногие, кого мы уволим. И тогда мы пострадаем. Если мы поступим так со всем, что нам принадлежит, в итоге мы все потеряем. Станем такими же, как все остальные. Тебе это больше по душе?

Неожиданно в сознании Шасы возник новый образ. Не светловолосый мальчик стоит у лагеря безработных, а он сам, босой, в грязных, рваных серо-зеленых брюках… он почти почувствовал ночной холод сквозь тонкую рубашку и голодное урчание в животе.

– Нет! – взорвался он и тут же заговорил тише. – Этого я не хочу. – Он вздрогнул, вспоминая образы, вызванные ее словами. – Неужели это случится, мама? Это может случиться? Мы тоже можем обеднеть?

– Можем, chеri. Быстро и жестоко, если не будем настороже каждую минуту. Состояние очень трудно создать, но очень легко потерять.

– Но это произойдет? – настаивал он, вспоминая «Прикосновение Мидаса», свою яхту, и пони для игры в поло, и друзей по школе Бишопа, и виноградники Вельтевредена. Шаса испугался.

– Нет ничего определенного. – Мать взяла его за руку. – Тем и интересна игра жизни. Не будь этого, в нее было бы неинтересно играть. Я не хочу обнищать. Нет! – Она произнесла это так же страстно, как Шаса. – И это не случится, если мы будем умны и смелы.

– Но ты говорила, что мировая торговля замерла. Люди больше не в состоянии покупать наши алмазы.

Раньше для него это были просто слова, теперь они стали ужасной возможностью.

– Нужно верить, что однажды колеса завертятся в другую сторону. И соблюдать золотые правила. Ты помнишь их?

Вписывая «даймлер» в крутые повороты дороги, она поднималась по склону холма. Здания шахты исчезли за скальной стеной.

– Каково первое золотое правило, Шаса? – понукала она сына.

– Продавай, когда все покупают, и покупай, когда все продают, – повторил он.

– Хорошо. А что происходит сейчас?

– Все стараются продать.

Шаса начал понимать, и его улыбка стала торжествующей.

«Он настоящий красавец, и у него есть здравый смысл и чутье», – думала она, дожидаясь, пока он пройдет по всем кольцам змеи, доберется до ее головы и обнаружит зубы.

Когда это произошло, его лицо изменилось. Он удрученно посмотрел на нее.

– Но, мама, как покупать, если у нас нет денег?

Она остановила машину на обочине и выключила мотор. Потом с серьезным видом повернулась к сыну и взяла за обе руки.

– Буду обращаться с тобой, как с мужчиной, – сказала она. – То, что я тебе скажу, – наша тайна, наше частное дело, в которое мы не допускаем никого. Ни дедушку, ни Анну, ни Абрахама Абрахамса, ни Твентимен-Джонса – никого. Это только мое и твое. – Шаса кивнул, и она перевела дух. – У меня предчувствие, что эта катастрофа, охватившая мир, – наш поворотный пункт, возможность, которая выпадает очень редко. Последние несколько лет я готовилась воспользоваться ею. Как я это делала, chеri?

Он покачал головой, завороженно глядя на нее.

– Я превратила все, кроме шахты и Вельтевредена, в наличные и много, очень много денег взяла в долг.

– Поэтому ты собирала все долги? Поэтому мы поехали в Китовый залив за рыбной фабрикой и траулерами? Тебе нужны деньги?

– Да, chеri, да, – подбадривала она, машинально встряхивая его руки: хотела, чтобы он понял. И лицо Шасы осветилось.

– Ты собираешься покупать! – воскликнул он.

– Я уже начала, – сказала Сантэн. – Я покупала землю и шахтные концессии, рыбные концессии и концессии на добычу гуано, покупала здания. Я купила даже театры «Альгамбра» в Кейптауне и «Колизей» в Йоханнесбурге. Но чаще всего я покупала землю и право покупать больше земли, десятки и сотни акров, chеri, по два шиллинга за акр. Земля – единственное подлинное богатство.

Он не мог сразу понять все, но почувствовал грандиозность ее планов, и она прочла это в его глазах.

– Теперь ты знаешь нашу тайну, – рассмеялась она. – Если я верно все рассчитала, мы удвоим или учетверим наше состояние.

– А если нет? Если… – он поискал нужное слово, – если депрессия будет продолжаться и продолжаться, что тогда, мама?

Она поджала губы и выпустила его руки.

– Тогда, chеri, все будет неважно – так или иначе.

Она включила двигатель и проехала последний участок вверх по дороге до бунгало, одиноко стоящего на широкой лужайке. Ярко горели окна, у входа на веранду уважительно выстроились многочисленные слуги в безупречных белых ливреях.

Сантэн остановила машину возле ступеней, заглушила мотор и снова повернулась к сыну.

– Нет, Шаса, chеri, мы не обеднеем. Мы станем богаче, богатыми как никогда. А еще позже благодаря тебе, дорогой, получим возможность и дальше приумножать свое богатство. Огромное состояние, огромная власть. О, я все это спланировала, очень тщательно.

* * *

Ее слова породили у Шасы противоречивые мысли. Он не мог уснуть.

Огромное состояние, огромная власть. Эти слова будоражили и тревожили. Он пытался представить, что они значат, и увидел себя цирковым силачом в леопардовой шкуре и кожаных нарукавниках; он стоит, подбоченясь одной рукой, согнув другую так, что взбухли мощные мышцы, на пирамиде золотых соверенов, а прислужники в белых одеяниях кланяются, выражая покорность.

Снова и снова он возрождал в сознании эту картину, меняя подробности, сплошь приятные. Но не хватало финального штриха… пока он не увидел у одной из фигур в белом одеянии копну спутанных ветром, выгоревших волос. Он поместил эту фигуру в первый ряд, и она подняла голову и показала ему язык.

Эрекция была такая быстрая и сильная, что он ахнул, и, прежде чем сумел остановиться, его рука скользнула под простыню и устремилась в ширинку пижамы.

Джок Мерфи предупреждал его об этом. «Так ты испортишь зрение, мастер Шаса. Я видел много хороших людей с битой или клюшкой для поло, которых погубили миссис Рука с ее пятью дочерьми».

Но в воображении Шаса видел сидящую Аннелизу, которая развела ноги и медленно тянула вверх подол белого одеяния. Кожа у нее на ногах была гладкая, как масло, и он негромко застонал. Она смотрела на перед его костюма, юбка поднималась все выше, и кулак Шасы ритмично задвигался. Он ничего не мог с собой поделать.

Выше и выше поднималась белая юбка – и никак не могла добраться до паха. Ноги девушки, казалось, уходят в бесконечность, как железнодорожные рельсы в пустыне, которые все тянутся, тянутся, но никогда не встречаются. Шаса задохнулся и рывком сел на матраце, вдвое согнувшись над своим летающим кулаком, и это произошло – резко, болезненно, словно ему в кишки вогнали штык. Шаса вскрикнул и упал на подушки.

Хитрое, улыбающееся веснушчатое лицо Анализы исчезло, мокрый перед пижамных штанов становился ледяным, но у него не было сил снять их.

Когда слуга с подносом (кофе и блюдо жестких сладких сухарей) разбудил его, Шаса чувствовал себя утомленным и измученным. Снаружи было темно. Он перевернулся на другой бок и закрыл голову подушкой.

– Мадам ваша мамушка велела мне ждать, пока вы не встанете, – мрачно сказал слуга-овамбо, и Шаса поплелся в ванную, стараясь скрыть сухое пятно на пижаме.

У входа в бунгало его ждал конюх с оседланным пони. Шаса пошутил и посмеялся с конюхом, погладил пони, потерся с ним лбами и легонько дунул ему в ноздри.

– Толстеешь, Пресвитер Иоанн, – сказал он пони. – Придется погонять тебя с клюшкой для поло.

Он сел в седло и поехал короткой дорогой, вдоль трубопровода, огибающего холм. По трубе воду от источника у холма подавали на шахту и к промывочному оборудованию. Шаса миновал здание насосной станции и ощутил укол вины из-за своего ночного прегрешения, но тут рассвет озарил равнины под холмами, и он забыл обо всем, глядя, как вельд оживает и приветствует солнце.

Сантэн приказала не трогать лес по эту сторону холмов, и здесь возвышались деревья мопани, стройные и величественные. В зарослях ниже по склону кричал выводок франколинов, мимо носа пони проскочила серая южно-африканская антилопа, возвращавшаяся с водопоя. Шаса рассмеялся, когда пони деланно шарахнулся.

– Прекрати, старый шут!

Он свернул за холм, и контраст показался ему угнетающим. Вырубленный лес, шрамы разработок на склоне, безобразные квадратные железные постройки и похожие на скелет фермы промывочного оборудования.

Шаса пятками тронул пони, и последнюю милю они проскакали, добравшись до главного транспортного узла, как раз когда старый «форд» Твентимен-Джонса с включенными фарами выехал из поселка.

Твентимен-Джонс, выходя, взглянул на часы, и опечалился еще сильнее: Шаса пришел на три минуты раньше срока.

– Бывали когда-нибудь на откатке, мастер Шаса?

– Нет, сэр.

Он хотел добавить: «Мама не разрешала», но почему-то это показалось ему лишним, и он впервые ощутил тень недовольства из-за вездесущего и подавляющего присутствия матери.

Твентимен-Джонс провел его к началу откатки и познакомил с бригадиром.

– Мастер Шаса будет работать с вами, – объяснил он. – Обращайтесь с ним, как всегда обращаетесь с молодым человеком, который когда-нибудь станет вашим управляющим, – пояснил он.

По лицу Твентимен-Джонса невозможно было понять, когда он шутит, поэтому никто не рассмеялся.

– Раздобудьте ему жестяную каску, – приказал Твентимен-Джонс и, пока Шаса приспосабливал ремни каски, отвел его к подножию крутого утеса.

В подножие утеса уходил наклонный туннель – рельсы под углом в сорок пять градусов спускались в круглое отверстие и исчезали в темной глубине. У начала рельсов стояла цепочка вагонеток. Твентимен-Джонс провел Шасу к первой, и они вдвоем забрались в стальной кузов. За ними двинулась смена: дюжина белых надзирателей и сто пятьдесят черных рабочих в рваных пыльных комбинезонах и шлемах из блестящего некрашеного металла; все они смеялись и шумно возились.

Паровая лебедка загремела и засвистела, цепочка вагонеток дернулась вперед и, раскачиваясь и кренясь, устремилась по рельсам вниз под крутой наклон. На стыках рельсов стальные колеса гремели и стучали. Все погрузились в темную пасть туннеля.

Шаса неловко заерзал: его охватил беспричинный страх перед поглотившей их чернотой. Но в тележках за ним шахтеры-овамбо запели, их мелодичные голоса эхом отражались от стен туннеля – это был удивительно звучный хор африканских рабочих, и Шаса расслабился и пододвинулся к Твентимен-Джонсу, чтобы слышать его объяснения.

– Наклон сорок пять градусов, мощность паровой лебедки сто тонн. На шахтерском жаргоне это шестьдесят грузов. Наша задача – поднять за смену на поверхность шестьдесят грузов руды.

Шаса пытался сосредоточиться на числах; он знал, что вечером мать будет его расспрашивать, но темнота, и пение, и грохот раскачивающихся вагонеток отвлекали его. Впереди показался крошечный кружок ослепительно яркого света; он быстро увеличивался, и неожиданно они вырвались из туннеля. Шаса невольно ахнул от изумления.

Он видел диаграмму алмазной трубки, и, конечно, на столе матери в Вельтевредене стояли фотографии, но это не подготовило его к реальности.

Перед ним зияла почти абсолютно круглая дыра среди холмов. Она была открыта небу, а вертикальные стены раскопа круто уходили вверх, и все в целом напоминало арену, окруженную стеной из серого камня. Они въехали в эту яму через туннель, ведущий к месту работ в глубине копей, и теперь двигались по узкому скату, который под тем же углом в сорок пять градусов продолжал спускаться на дно шахты в двухстах футах под ними. С обеих сторон была головокружительная пропасть. Большая круглая дыра достигала мили в поперечнике, а ее крутые стены поднимались от подножия на четыреста футов.

Твентимен-Джонс продолжал лекцию:

– Это вулканическая трубка – дыра, продутая из глубин Земли в начале времен. Через нее на поверхность поступала расплавленная магма. Здесь при температурах солнца, под огромным давлением возникали алмазы, и огненная лава уносила их на поверхность. – Шаса осматривался, поворачивая голову, чтобы увидеть весь огромный раскоп, а доктор Твентимен-Джонс продолжал: – Потом трубку на глубине перекрыло, магма застыла и отвердела. Верхний слой, открытый воздуху и солнцу, окислился в классический «желтый грунт» алмазоносной формации. Мы одиннадцать лет пробивались сквозь этот слой и только недавно дошли до «голубого грунта». – Он широким жестом обвел голубой камень, из которого состояло дно огромной ямы. – Это глубокое отложение остывшей магмы, твердой, как железо, и набитой алмазами, как булочка – печеным изюмом.

Они достигли дна и выбрались из вагонетки.

– В сущности, операция очень простая, – продолжал Твентимен-Джонс. – С рассветом приходит новая смена и начинает убирать результаты вечернего взрыва. Разбитую руду грузят в тележки и отправляют на поверхность. Потом намечают места, бурят отверстия для следующего взрыва и закладывают заряды. В сумерках мы вывозим смену, и бригадир поджигает фитили. После взрыва мы оставляем раскоп на ночь, чтобы камни осели и дым рассеялся, а на следующее утро повторяем весь процесс. Вот это, – он показал на груду разбитых голубых камней, – результат вчерашнего взрыва. Отсюда мы начнем сегодня.

Шаса не думал, что его так очарует этот огромный раскоп, но с каждым днем его интерес усиливался. Его не отпугивали даже жара и пыль. Когда в полдень на неровный каменный пол падали отвесные солнечные лучи, жар, который задерживали крутые стены, становился невыносимым. Когда молотобойцы взмахивали своими десятифунтовыми молотами и разбивали крупные куски на более удобные для обработки, от руды поднималась пыль, похожая на муку. Она густым облаком накрывала рабочих, грузивших руду в тележки, облепляла их лица и тела и превращала в призрачно-серых альбиносов.

– Многие шахтеры заболевают чахоткой, – признался Твентимен-Джонс. – Пыль превращает их легкие в камень. В идеале эту руду следовало бы обливать водой и постоянно держать влажной, чтобы убрать пыль, но воды не хватает. Не хватает даже для промывочных работ. И мы не можем тратить воду на то, чтобы смачивать руду. Поэтому люди болеют и умирают. Но нужно десять лет, чтобы болезнь поразила легкие, а мы даем им или их вдовам хорошую пенсию, и инспектор относится к нам с пониманием, хотя это его понимание дорого стоит.

В полдень Твентимен-Джонс окликнул Шасу.

– Ваша матушка сказала, что вы должны работать только половину смены. Я поднимаюсь наверх. Идете со мной?

– Я лучше останусь, сэр, – почтительно ответил Шаса. – Хочу посмотреть, как бурят отверстия для взрывчатки.

Твентимен-Джонс печально покачал головой:

– Яблочко от яблоньки! – и ушел, что-то бормоча.

Бригадир позволил Шасе поджечь фитили – под его внимательным присмотром. Шаса ощущал свою важность и силу, когда прикасался к трубе, по которой фитиль проходил, или к запальному электроду у связанных концов фитилей; он видел, как огонь бежит по извивам белых фитилей, делая их сверкающе-черными в облаке голубого дыма.

Он поднялся наверх вместе с бригадиром под крики «Огонь в дыре!» и ждал у выхода из туннеля, пока не почувствовал, как дрогнула земля под ногами.

Потом верхом на Пресвитере Иоанне – пыльный, потный, усталый до мозга костей и на редкость счастливый – поехал назад вдоль водопровода.

Он даже не думал о ней, но когда добрался до насосной, она была там, сидела на серебристой водопроводной трубе. Потрясение было таким, что Пресвитер Иоанн шарахнулся, и Шасе пришлось ухватиться за луку, чтобы усидеть в седле.

Она надела на голову венок из диких цветов и расстегнула ворот блузки. В одной из книг библиотеки Вельтевредена был рисунок: сатиры и нимфы, танцующие в лесу. Книгу держали в запретной части библиотеки и ключ хранился у матери, но Шаса часть своих карманных денег вложил в создание дубликата, и легко одетые нимфы стали его любимицами среди этих сокровищ эротики.

Аннелиза была одной из них, дриадой, только отчасти человеком. Она застенчиво скосила на него глаза. Зубы у нее были очень белые и торчали вперед.

– Здравствуй, Аннелиза.

Голос его предательски дрогнул, а сердце билось так отчаянно, что он испугался, как бы оно не застряло в горле и не задушило его.

Она улыбнулась, но ничего не ответила, только медленным движением погладила свою руку от запястья до голого плеча. Он смотрел, как ее пальцы поднимают золотистые волоски на предплечье, и у него сжалось в паху.

Она наклонилась вперед, прижимая указательный палец к нижней губе и по-прежнему застенчиво улыбаясь, и ее груди изменили форму, ворот раскрылся, и Шаса увидел, что кожа под расстегнутой блузкой такая белая и прозрачная, что сквозь нее просвечивают голубые жилки.

Он вынул ноги из стремян и перекинул ногу через круп Пресвитера Иоанна, но девушка вскочила, высоко приподняла юбку, сверкнув белыми бедрами, перепрыгнула через трубу и исчезла в густых зарослях на склоне за станцией.

Шаса побежал за ней через густой подлесок. Ветки царапали ему лицо и цеплялись за ноги. Один раз он услышал, как девушка хихикает впереди, не очень далеко, но под ногу ему подвернулся камень, и он тяжело упал, задохнувшись. А когда встал и хромая пошел за ней, она исчезла.

Еще какое-то время он блуждал по кустам. Его пыл быстро остывал. Когда он вернулся к насосной станции, Пресвитер Иоанн воспользовался возможностью и убежал. Шаса кипел от злости на себя и на девушку.

Путь до бунгало был неблизкий, и только теперь Шаса понял, насколько устал. К тому времени как он вернулся домой, уже стемнело. Пони с пустым седлом вызвал тревогу, но беспокойство Сантэн сразу сменилось гневом, как только она увидела сына.

* * *

Через неделю начало сказываться однообразие работы на жаре и в пыли, и Твентимен-Джонс перевел Шасу к главной лебедке транспортного механизма. Механик при лебедке оказался молчаливым, мрачным и очень ревниво относился к своей работе. Он не позволял Шасе притрагиваться к рычагам управления лебедкой.

– Этого не разрешает мой профсоюз.

Он упрямо стоял на своем, и через два дня Твентимен-Джонс перевел Шасу на участок выдерживания.

Здесь бригады голых по пояс, поющих хором рабочих-овамбо вываливали руду и разравнивали ее под открытым небом под присмотром белых надзирателей и черных бригадиров.

Участок выдерживания был резервом шахты Х’ани – там, на участке площадью в четыре поля для поло, лежали тысячи тонн руды. Когда голубую землю взрывом вырывает из трубки, она тверда, как бетон; только гелигнит и десятифунтовые молоты могут разбить ее. Но полежав полгода на участке под солнцем и ветром, она становится хрупкой и разламывается, тогда ее можно снова грузить в вагонетки и отвозить на дробилку и в промывочное устройство.

Шасу поставили старшим над сорока рабочими-овамбо, и скоро он подружился с бригадиром, тоже овамбо. Как у всех представителей черных племен, у бригадира было два имени: племенное, которое он не сообщил своим белым нанимателям, и рабочее, Мозес (Моисей). Он был лет на пятнадцать моложе других бригадиров, и отобрали его за ум и инициативность. Он хорошо говорил по-английски и на африкаансе, и уважение, с каким черные рабочие обычно относятся к сединам, заслужил сапогом, дубинкой и едким словом.

– Будь я белым, – однажды сказал он Шасе, – я бы взял работу Доктелы. – Доктелой овамбо называли Твентимен-Джонса. Мозес продолжал: – Когда-нибудь я ее получу, эту работу, а если не я, то мой сын.

Шасу вначале шокировало, а потом заинтересовало такое нелепое утверждение. Он никогда раньше не встречал черного, который не знал бы свое место в обществе. В этом высоком овамбо было что-то тревожное; он походил на изображение египетского фараона из запретной части библиотеки в Вельтевредене, но эта тень опасности делала его еще более интересным для Шасы.

Они обычно проводили вместе обеденное время. Шаса помогал Мозесу подучиться чтению и письму, используя растрепанный линованный блокнот, который был самым ценным имуществом бригадира. В обмен овамбо учил Шасу своему языку, особенно божбе и оскорблениям, а также значению рабочих песен, в большинстве непристойных.

«Делать детей – работа или удовольствие?» – таким риторическим вопросом начиналась любимая песня Шасы; он подхватывал ее к восторгу всей бригады, которой командовал: «Нет, не работа, иначе белый человек заставил бы нас делать ее вместо него».

Шасе только что исполнилось четырнадцать. Некоторые из тех, кем он командовал, были втрое старше его, но никому из них это не казалось странным. Напротив, они охотно отзывались на его насмешки, солнечную улыбку и жалкие потуги говорить на их языке. Вскоре его бригада делала пять грузов руды там, где другие делали четыре, и вторую неделю они закончили на первом месте.

Шаса был слишком увлечен работой и своими новыми друзьями, чтобы заметить мрачные взгляды белого надзирателя, и даже когда тот злобно говорил о черных и чернолюбах, Шаса не относил это к себе лично.

В третью субботу, после того как рабочие получили недельное жалованье, он поехал по приглашению Мозеса к нему домой, и они вместе час просидели на залитой солнцем веранде дома. Шаса пил из калебаса кислое молоко, поданное застенчивой и красивой молодой женой Мозеса, и помогал читать вслух «Историю Англии» Маколея, которую утащил из бунгало и привез в своей седельной сумке.

Эта книга относилась к обязательному чтению Шасы в школе, и поэтому он считал себя авторитетом; он наслаждался необычной ролью учителя, пока Мозес не закрыл книгу.

– Тяжелая работа, Хорошая Вода, – он дословно перевел имя Шасы на язык овамбо, – трудней, чем разбрасывать руду летом. Потружусь над этим позже.

Он прошел в свою однокомнатную хибарку, положил книгу в ящик и вернулся с газетой.

– Давай попробуем это. – Он протянул газету Шасе. Тот расправил ее на коленях. Это была низкопробная желтая газета, и ее краска пачкала пальцы. Наверху первой полосы было название – «Umlomo Wa Bantu», и Шаса с трудом перевел: «Голос черного народа», – и посмотрел на колонки текста. Статьи в основном были на английском, хотя попадались и заметки на местном языке.

Мозес показал на редакционную статью, и они начали ее читать.

– Что такое Африканский национальный конгресс? – удивился Шаса. – И кто такой Джабаву[7]?

Овамбо принялся энергично объяснять. Шаса слушал, и его интерес сменялся тревогой.

– Джабаву – отец банту и всех черных племен, всего черного народа. Африканский национальный конгресс – это пастух, который охраняет наш скот.

– Не понимаю.

Шаса покачал головой. Ему не нравилось русло, в которое свернул разговор, и он начал ерзать, когда Мозес процитировал:

– «Твой скот отобрали, мой народ. Иди верни его! Иди освободи его! Оставь свое старинное ружье и обратись к перу. Возьми бумагу и чернила, ибо они станут твоим щитом. У тебя отобрали права. Возьми перо, обмакни в чернила. И сражайся пером».

– Это политика, – прервал его Шаса. – Черные не занимаются политикой. Это дело белых.

Таков был краеугольный камень жизни в Южной Африке.

Огонь в глазах Мозеса погас, он взял у Шасы газету и встал.

– Верну книгу, когда прочту.

И, не глядя Шасе в глаза, ушел в дом.

* * *

В понедельник Твентимен-Джонс остановил Шасу у входа на участок выдерживания.

– Думаю, вы узнали о выдерживании все необходимое. Пора перейти в корпус дробления и промывки.

Рядом с тележкой, полной выдержанной руды, они зашагали вдоль рельсов к главной фабрике. Твентимен-Джонс заметил:

– Не нужно слишком близко сходиться с черными рабочими, мастер Шаса. Вот увидите, они постараются воспользоваться этим знакомством.

Шаса вначале удивился, потом рассмеялся:

– Ах, вы про Мозеса! Он не рабочий, он бригадир – и очень умный, сэр.

– Слишком умный, себе во вред, – печально согласился Твентимен-Джонс. – Умные всегда бывают недовольны и причиняют неприятности. По мне, всегда лучше тупой честный черномазый. Ваш друг Мозес пытается организовать на шахте союз рабочих.

Шаса от дедушки и матери знал, что большевики и профсоюзы – страшные чудовища, стремящиеся подорвать основы цивилизованного общества. Он пришел в ужас, узнав, что Мозес один из них, но Твентимен-Джонс продолжал:

– Мы также подозреваем, что он в центре операций НТА.

НТА… еще одно чудовище, угрожающее цивилизованному существованию, – незаконная торговля алмазами, продажа украденных камней. Шасе претила мысль, что его друг может одновременно быть деятелем профсоюза и незаконным торговцем.

Но следующие слова Твентимен-Джонса заставили его окончательно приуныть:

– Боюсь, мистер Мозес возглавляет список тех, кого мы уволим в конце месяца. Он опасный человек. Придется от него избавиться.

«Они хотят избавиться от него, потому что мы друзья, – подумал Шаса. – Это все из-за меня». Его охватило чувство вины, которое почти сразу сменил гнев. Гневные слова рвались с языка. Ему хотелось крикнуть: «Это несправедливо!» Но он взглянул на Твентимен-Джонса и чутьем понял, что его защита только ухудшит положение Мозеса.

Он пожал плечами.

– Вам виднее, сэр, – согласился он и увидел, как слегка расслабились плечи его спутника.

«Мама, – подумал он. – Я поговорю с мамой. – И потом с раздражением: – Если бы я только сам мог распорядиться, что сделать». Тут ему пришло в голову, что именно это и имела в виду мать, говоря о власти. Способность менять и направлять существующий порядок вещей.

– Власть, – сказал он себе. – Когда-нибудь у меня будет власть. Огромная власть.

* * *

Работа на дробилках оказалась более интересной. Хрупкую выдержанную руду загружали в барабаны и оттуда через хопперы подавали под валки, которые измельчали ее до пригодности к промывке. Машины были массивные, мощные, когда руда с непрерывным грохотом вываливалась из хопперов в загрузочный лоток и втягивалась во вращающиеся стальные валки, гул оглушал. Сто пятьдесят тонн в час подавались с одного конца в виде комковатых кусков величиной с арбуз и выходили с другого конца гравием или пылью.

Брат Аннелизы Стоффель – в прошлое посещение Х’ани он отрегулировал старый «форд» Шасы, а еще искусно подражал птичьим крикам – теперь был подмастерьем в дробилке. Ему поручили все показать Шасе, и он энергично и с удовольствием взялся выполнять поручение.

– Нужно быть очень внимательным при регулировке треклятых валков, иначе раздробишь проклятые алмазы в порошок. – Стоффель постоянными проклятиями и непристойностями подчеркивал свой недавно приобретенный статус мужчины и свою власть. – Пойдем, Шаса, покажу тебе точки смазки. Все их в начале каждой смены положено смазать. – Он пролез под массивный валок, крича Шасе на ухо, чтобы тот услышал: – В прошлом месяце один из наших подмастерьев сунул руку в подшипник, так-растак. Ее оторвало, как крыло цыпленку. Видел бы ты кровищу! – Он показал на сухие пятна на каменном полу и оцинкованных стенах. – Парень, говорю тебе, кровь била, как из садового шланга. – Стоффель, как обезьяна, вскарабкался на металлический мостик, и они увидели сверху столы с валками. – Один каффир из овамбо упал отсюда в барабан с рудой и, когда вышел с другой стороны валков, от него не осталось обломка кости больше твоего пальца. Да, парень, чертовски опасная тут работа, – гордо говорил он Шасе. – Все время смотри в оба.

Когда гудок шахты обозначил время ланча, Стоффель отвел Шасу в тень, за здание дробилки, и они удобно устроились за вентиляторами. Под предлогом работы они могли открыто общаться, и Шаса в синем рабочем комбинезоне чувствовал себя взрослым и очень важным, когда открывал коробку с ланчем, приготовленным для него поваром из бунгало.

– Цыплята, сандвичи с языком и булочки с джемом, – проверил он содержимое. – Хочешь, Стоффель?

– Нет, парень, вон сестра несет мне харчи.

И Шаса утратил всякий интерес к своему ланчу.

Аннелиза жала на педали черного «раджа»[8], с руля свисали судки. После встречи у насосной Шаса видел ее впервые, хотя каждый день искал взглядом. Заправив юбку в штанишки, чтобы не попадала в цепь, она стоя ритмично жала на педали. Когда она въехала в ворота дробилки, ветер облепил платьем грудь.

По сравнению со стройными смуглыми руками и ногами ее груди были непропорционально велики.

Шаса зачарованно смотрел на нее. Она увидела его рядом с братом, и ее осанка сразу изменилась. Девушка опустилась на сиденье, расправила плечи, сняла одну руку с руля и попыталась поправить взъерошенные ветром волосы. Затормозила «радж», убрала ноги с педалей, слезла и прислонила велосипед к кожуху вентилятора.

– Что на обед, Лиза? – спросил Стоффель.

– Сосиски с пюре. – Она передала ему судки. – То же, что всегда.

Рукава ее платья задрались, и, когда она подняла руки, Шаса увидел у нее под мышками спутанные и влажные от пота светло-рыжие волосы и быстро свел ноги.

– Ну, сестра, – сказал недовольно Стоффель. – Всегда сосиски с пюре!

– В следующий раз попрошу маму приготовить телятину с грибами.

Она опустила руки, и Шаса понял, что все еще смотрит на них и не может оторвать взгляд. Девушка расстегнула ворот блузки, и Шаса увидел легкую краску у нее на горле, но на него она по-прежнему не смотрела.

– Спасибо за эту ерунду, – отпустил ее Стоффель, но она не торопилась уходить.

– Можешь поесть моего, – предложил Шаса.

– Я с тобой поменяюсь, – великодушно согласился Стоффель. Шаса заглянул в судки и увидел комковатое картофельное пюре с тонким слоем жирной подливки.

– Я не голоден. – Он впервые прямо обратился к девушке: – Хочешь сандвич, Аннелиза?

Она разгладила юбку на бедрах и наконец взглянула на него прямо. Глаза у нее были раскосые, как у дикой кошки. Она застенчиво улыбнулась.

– Когда мне что-нибудь от тебя понадобится, Шаса Кортни, я свистну. Вот так.

Она сложила губы розовым бутончиком и засвистела, как заклинатель змей, медленно поднимая указательный палец в откровенно непристойном жесте.

Стоффель радостно загоготал и ущипнул Шасу за руку.

– Парень, да она тебя в краску вогнала!

Шаса отчаянно покраснел и лишился дара речи, а Аннелиза подчеркнуто отвернулась от него и взяла велосипед. Стоя на педалях и вихляя передним колесом «раджа» из стороны в сторону, так что от движений отчетливо выделялись ее круглые ягодицы, она проехала в ворота дробилки.

Этим вечером, поворачивая Пресвитера Иоанна на тропу возле водопроводной трубы, Шаса ощущал, как от предчувствия частит его пульс. Приближаясь к насосной, он пустил пони шагом, боясь разочарования и не желая поворачивать за угол здания.

И все же он не был готов к потрясению, которое испытал, когда увидел ее, гибко обвившуюся вокруг подпорки водопроводной трубы. Шаса онемел: она медленно развернулась и подошла к голове пони, по-прежнему не глядя на него.

Девушка взялась за ремень недоуздка и принялась ласково разговаривать с пони:

– Какой красивый мальчик… – Пони фыркнул и переступил с ноги на ногу. – Какой замечательный мягкий нос. – Она медленными движениями гладила ему морду. – Хочешь поцелуйчик, красивый мальчик?

Она выпятила губы, розовые, мягкие и влажные, посмотрела на Шасу и, наклонившись, обняла пони за шею и поцеловала в морду. Продлила поцелуй на несколько секунд, потом прижалась щекой к щеке пони. Начала раскачиваться, гортанно напевая и поводя бедрами, и снова посмотрела на Шасу раскосыми глазами.

Он пытался что-то сказать, охваченный потоком переживаний, а она передвинулась к плечу пони и принялась гладить его бок.

– Такой сильный.

Она легко, почти ненамеренно, задела бедро Шасы, потом рука вернулась – более целенаправленно, но девушка по-прежнему не смотрела ему в лицо. Он не мог прикрыться, не мог скрыть сильнейшего отклика на ее прикосновение, и она неожиданно громко и насмешливо рассмеялась, отскочила и подбоченилась.

– Собираешься встать лагерем, Шаса Кортни? – спросила она. Он, смущенный и озадаченный, тупо покачал головой. – А чего ж ставишь палатку?

Она смеялась, бесстыже разглядывая бугор на его брюках, и он неловко согнулся в седле. С обескураживающим непостоянством она как будто пожалела его, прошла к голове пони и повела его по тропе, давая Шасе возможность прийти в себя.

– Что мой брат наболтал тебе про меня? – спросила она, не оглядываясь.

– Ничего, – заверил он.

– Не верь ни одному его слову. – Она не поверила. – Он всегда говорит обо мне гадости. Он говорил тебе про Фьюри, шофера?

Все на шахте знали, что жена Джерарда Фьюри после Рождества застукала их вдвоем в кабине грузовика. Жена Фьюри была старше матери Аннелизы, но поставила Аннелизе по синяку под каждый глаз и изорвала в клочья единственное хорошее платье девушки.

– Он мне ничего не говорил, – упрямо повторил Шаса и с интересом спросил: – А что случилось?

– Ничего, – быстро ответила она. – Это все вранье. – И потом, меняя направление разговора, спросила: – Хочешь, я тебе кое-что покажу?

– Да, пожалуйста, – воскликнул Шаса.

Он догадывался, что это может быть.

– Дай руку.

Она подошла к стремени, он протянул руку, и их пальцы переплелись. Он поднял ее. Она оказалась легкой и сильной. Села за ним, перекинув ноги через круп пони, и обеими руками ухватила Шасу за пояс.

– Поезжай по левой тропе.

Она направляла. Около десяти минут они ехали молча.

– Сколько тебе лет? – спросила она наконец.

– Почти пятнадцать.

Чуть отступая от истины, она сказала:

– А мне через два месяца шестнадцать.

И если раньше были сомнения в том, кто здесь главный, это заявление успешно решило проблему. Шаса уступил, и она почувствовала это в его посадке. Аннелиза прижалась грудью к его спине, как бы подчеркивая, кто кем командует, и ее груди, большие и упругие, обожгли его сквозь тонкую хлопчатобумажную рубашку.

– Куда мы едем? – спросил он после очередного долгого молчания. Они проезжали мимо бунгало.

– Тише! Покажу, когда приедем.

Тропа сузилась, стала более неровной. Шаса сомневался, что кто-нибудь ходил здесь в прошлые месяцы, кроме мелких лесных зверьков, все еще живших близ шахты.

Наконец тропа окончательно исчезла у основания холма, и Аннелиза слезла с пони.

– Оставь лошадь здесь.

Он стреножил пони и с интересом осмотрелся. Он никогда еще не забирался так далеко вдоль подножия горы. Они ушли от бунгало не меньше чем на три мили.

Под ними глубоко вниз уходила крутая осыпь, земля была изрезана ущельями и трещинами, заросшими густым колючим подлеском.

– Пошли, – приказала Аннелиза. – У нас мало времени. Скоро стемнеет.

Она нырнула под ветку и двинулась вниз по склону.

– Эй! – предупредил Шаса. – Не спускайся. Поранишься.

– Испугался! – насмешливо сказала она.

– Нет.

Насмешка обожгла его, и они вдвоем спустились по каменистому склону. Один раз Аннелиза остановилась, чтобы сорвать с куста гроздь желтых цветов, и они продолжили спуск, помогая друг другу в трудных местах, пролезая под колючими ветвями, покачиваясь на камнях и перепрыгивая через провалы, как горные кролики, пока не достигли дна ущелья и не остановились перевести дух.

Шаса откинулся назад и посмотрел вверх, на утес, крутой, как стена крепости, но Аннелиза потянула его за руку, чтобы привлечь внимание.

– Это тайна. Поклянись, что никому не скажешь, особенно моему брату.

– Хорошо, клянусь.

– Нет, ты должен сделать это правильно. Подними правую руку и приложи другую к сердцу.

Она заставила его дать торжественную клятву, потом взяла за руку и провела через груду поросших мхом камней.

– Наклонись!

Шаса послушался. Тогда она отвела поросшую густой листвой ветку, которая закрывала углубление среди камней. Шаса ахнул и отступил, наполовину выпрямившись. Углубление было устроено как склеп. На полу стояли кувшины с дикими цветами, но цветы увяли и высохли. За цветами небольшой пирамидой лежала груда белых костей, ее венчал человеческий череп с пустыми глазницами и желтыми зубами.

– Кто это? – спросил Шаса, в суеверном страхе вытаращив глаза.

– Ведьма горы. – Аннелиза взяла его за руку. – Я нашла здесь кости и сделала это место волшебным.

– Откуда ты знаешь, что это ведьма?

Шасу охватил суеверный страх, и его голос дрожал.

– Она мне сама сказала.

Это вызывало в воображении такие страшные картины, что Шаса не стал дальше расспрашивать. Кости и череп сами по себе были достаточно страшны, а голоса с того света в сотни раз хуже, и у Шасы волоски на шее и на предплечьях встали дыбом. Он смотрел, как девушка меняет увядшие цветы на свежие желтые гроздья акации. Потом она присела и снова взяла его руку.

– Ведьма дарит тебе одно желание, – прошептала она, и Шаса задумался. – Чего ты хочешь?

Она потянула его за руку.

– Я могу пожелать что угодно?

– Да, все что угодно, – подтвердила она, выжидательно глядя ему в лицо.

Шаса взглянул на побелевший череп, и его страх рассеялся; внезапно его охватило новое ощущение. Словно кто-то потянулся к нему; это было ощущение тепла и уюта, какие он раньше испытывал только в детстве, когда мать подносила его к груди.

На темени у черепа еще сохранились обрывки сухой кожи, похожей на коричневый пергамент, и крошечные зернышки черных волос, мягкие пушистые маленькие шарики, как на голове цивилизованного бушмена, который пасет молочных коров на станции по дороге в Виндхук.

– Все что угодно? – повторил он. – Я могу пожелать что хочу?

– Да, все что хочешь.

Аннелиза прижалась к нему. Она была мягкая и теплая, и от ее тела сладко пахло молодым потом.

Шаса наклонился вперед, коснулся белой кости лба, и ощущение тепла и уюта стало сильней. Он почувствовал ласковое милосердие и любовь – да, любовь, как будто его увидел кто-то, кто глубоко его любит, кому он дорог.

– Я хочу, – негромко, почти шепотом, почти мечтательно, сказал он, – обладать огромной властью.

Ему показалось, что при прикосновении к черепу пальцы его закололо, словно разрядом статического электричества, и он резко отдернул руку.

Аннелиза досадливо вскрикнула и отодвинулась от него.

– Дурацкое желание. – Она рассердилась. Он не понимал почему. – Глупый мальчишка! Ведьма не выполнит такое глупое желание. – Она вскочила и отвела ветку от входа в нишу. – Уже поздно. Пора возвращаться.

Шаса не хотел уходить и медлил.

Аннелиза позвала со склона:

– Пошли, через час стемнеет.

Когда он добрался до тропы, она сидела на камне лицом к нему.

– Я поранилась.

Она произнесла это как обвинение. Оба раскраснелись и запыхались после подъема.

– Извини, – ответил он. – Где поранилась?

Девушка приподняла юбку до середины бедра. Ветка репейника поцарапала ее, и на гладкой внутренней поверхности ляжки алела длинная царапина. Кожа была едва задета, но все же цепочка капель краснела, как ожерелье из крошечных рубинов. Он смотрел на это, словно зачарованный, а она снова села спиной к камню, подняла колени и развела бедра, прижимая смятую юбку к промежности.

– Смажь слюной, – приказала она.

Он послушно склонился между ее ног и послюнил палец.

– У тебя палец грязный, – укорила она.

– Что же делать? – растерялся он.

– Языком послюни. Языком.

Он еще больше наклонился и коснулся раны кончиком языка. Лизнул. У ее крови был солоноватый необычный вкус.

Она положила руку ему на шею и погладила густые темные кудри.

– Да, вот так, очисть ее, – шептала она. Ее пальцы вцепились в волосы Шасы, она держала его голову, вжимая в свою кожу, а потом нарочно начала направлять ее все выше, другой рукой поднимая юбку по мере того, как поднимался его рот.

Заглянув между ее расставленных бедер, Шаса увидел, что она сидит на одежде, на белой ткани с розовыми цветами, и потрясенно осознал, что за те несколько минут, что она оставалась одна, она сняла панталоны и постелила на мох камня. Под юбкой ничего не было.

* * *

Шаса проснулся внезапно и не сразу понял, где он. Под спиной твердая земля, в плечо впились камни, какая-то тяжесть на груди мешает дышать. Он замерз, его обступила темнота. Топнул и фыркнул Пресвитер Иоанн, и Шаса увидел его голову на фоне звезд.

Неожиданно он вспомнил. Нога Аннелизы лежала на его ноге, лицом девушка прижималась к его горлу, а ее тело давило ему на грудь. Он оттолкнул ее так резко, что она проснулась с криком.

– Темно! – тупо сказал он. – Нас уже, наверно, ищут.

Он хотел встать, но его брюки были спущены ниже колен.

Он вспомнил, как привычно она расстегнула их и спустила. Подтянул и завозился с ширинкой.

– Надо возвращаться. Мать…

Аннелиза рядом с ним прыгала на одной ноге, пытаясь просунуть вторую в панталоны. Шаса посмотрел на звезды. Орион на горизонте.

– Уже десятый час, – мрачно сказал он.

– Ты зачем заснул? – взвыла она и положила руку ему на плечо, чтобы встать. – Папаша меня высечет. Он сказал, что в следующий раз убьет меня.

Шаса вывернулся из-под ее руки. Ему хотелось уйти, но он знал, что не сможет.

– Это ты виноват. – Она подтянула панталоны до пояса, расправила юбку. – Я скажу папаше, что это ты виноват. А то он за хлыст схватится. Да он просто спустит с меня шкуру.

Шаса отвязал пони. Он не мог ясно мыслить, еще не пришел в себя и хотел спать.

– Я не позволю. – Его рыцарство было неуверенным и неубедительным. – Я не позволю ему обижать тебя.

Казалось, это только разъярило ее.

– Что ты можешь сделать? Ты еще ребенок. – Это слово как будто натолкнуло ее на новую мысль. – А что если у меня будет от тебя ребенок? Он будет незаконнорожденный. Ты не думал об этом, когда совал в меня свою пипку? – язвительно спросила она.

Шасу поразила несправедливость обвинения.

– Ты сама меня подзуживала. Если бы не ты, я бы этого не сделал.

– Много нам сейчас от этого толку. – Она заплакала. – Вот бы нам убежать!

Эта мысль показалась Шасе привлекательной, и он с большой неохотой отогнал ее.

– Пошли, – сказал он и подсадил девушку на спину Пресвитера Иоанна, потом сел сам.

Завернув за отрог горы, они увидели внизу под собой факелы поисковых отрядов. Огни были и на дороге, передвигались они медленно – очевидно, отряды обыскивали обочины – и наконец, спустившись в лес под горой, подростки услышали перекличку голосов.

– Папаша меня на этот раз убьет! Он смекнет, чем мы занимались.

Она сопела и всхлипывала. Эта ее жалость к себе раздражала Шасу. Он давно уже бросил попытки успокоить ее.

– Как он узнает? – выпалил он. – Его там не было.

– Думаешь, я с тобой первым занималась этим? – спросила она, стараясь уязвить. – Я делала это со многими, и папаша дважды меня поймал. Его не проведешь!

При мысли, что она проделывала такие удивительные штуки с другими, Шасу охватила жгучая ревность, и ему с трудом удалось ее подавить с помощью разума.

– Что ж! – сказал он. – Раз он знает о других, тебе не поможет, если ты попытаешься все свалить на меня.

Она загнала себя в ловушку и вновь душераздирающе зарыдала. И по-прежнему театрально плакала, когда их увидела на тропе поисковая группа.

* * *

Шаса и Аннелиза сидели в противоположных концах гостиной бунгало, инстинктивно стараясь держаться подальше друг от друга. Когда снаружи послышались шорох шин «даймлера» и скрип гравия, Аннелиза снова принялась всхлипывать; она терла глаза, пытаясь выжать из них слезы.

Они слышали быстрые, легкие шаги Сантэн по веранде и более тяжелые широкие шаги Твентимен-Джонса.

Шаса встал и протянул руки в жесте раскаяния: в дверях показалась Сантэн.

Она была в бриджах, сапогах и твидовом пиджаке – своем обычном наряде для верховой езды, с повязанным на горле желтым шарфом. Она раскраснелась, и на ее лице читались одновременно облегчение и ярость, как у ангела мщения.

Аннелиза увидела ее и издала крик боли, причем на этот раз притворный только наполовину.

– Закрой рот, девка, – негромко велела Сантэн. – Или я позабочусь, чтобы тебе было о чем болтать.

Она повернулась к Шасе.

– Кто-нибудь из вас ранен?

– Нет, мама.

Он повесил голову.

– Пресвитер Иоанн?

– О, он в порядке.

– Тогда все. – Ей не требовалось никакие объяснения. – Доктор Твентимен-Джонс, сделайте одолжение, отведите эту юную леди к ее отцу. Не сомневаюсь, он знает, как обойтись с ней.

Сантэн час назад коротко поговорила с отцом девушки, рослым, лысым, пузатым, с татуировками на мускулистых руках. Красноглазый и негодующий, распространяя запах дешевого бренди, сжимая и разжимая волосатые кулаки, он выражал вполне определенные намерения относительно своей единственной дочери.

Твентимен-Джонс взял девушку за руку, поднял и, всхлипывающую, повел к двери. Когда он проходил мимо Сантэн, ее лицо смягчилось и она коснулась его руки.

– Что бы я без вас делала, доктор Твентимен-Джонс? – негромко спросила она.

– Полагаю, вы вполне справились бы сами, миссис Кортни, но я рад, что могу помочь.

Он вытащил Аннелизу из комнаты, и они услышали, как заработал мотор «даймлера».

Лицо Сантэн снова затвердело, и она повернулась к Шасе. Он заерзал под ее взглядом.

– Ты проявил непослушание, – сказала она. – Я предупредила: держись подальше от этой курочки.

– Да, мама.

– Она переспала с половиной мужчин на шахте. Когда вернемся в Виндхук, надо будет показать тебя врачу.

Он содрогнулся и невольно посмотрел вниз: представил себе, как целое войско отвратительных микробов ползает по его интимным местам.

– Неповиновение само по себе достаточно скверно, но что ты сделал непростительного? – спросила она.

Шаса без особого труда мог дать с десяток ответов.

– Ты проявил глупость, – сказала Сантэн. – Ты был так глуп, что допустил, чтобы тебя поймали. Это худший грех. Теперь ты стал посмешищем для всей шахты. Как ты сможешь командовать, когда сам сбиваешь себе цену?

– Я не думал об этом, мама. Я вообще ни о чем не думал. Все произошло как-то само собой.

– Что ж, теперь подумай, – сказала она. – Пока будешь сидеть в горячей ванне с половиной бутылки «лизола»[9], подумай об этом хорошенько. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мама.

Он подошел к ней, и после недолгого колебания она подставила ему щеку.

– Прости, мама. – Он поцеловал ее. – Прости, что заставил стыдиться меня.

Ей хотелось обнять его, притянуть к себе прекрасную любимую голову, сказать, что никогда не будет его стыдиться…

– Спокойной ночи, Шаса, – сказала она, оставаясь холодной и чопорной, пока он не вышел из комнаты и она не услышала его унылые шаги в коридоре. Только тогда ее плечи поникли.

– О мой дорогой, мой малыш, – прошептала она. Неожиданно впервые за многие годы ей захотелось чего-нибудь успокоительного, одуряющего. Она подошла к массивному шкафу, достала тяжелый графин, налила коньяку и пригубила. Спиртное перцем обожгло язык, от паров на глазах выступили слезы. Сантэн проглотила коньяк и отставила стакан.

«Это не очень поможет», – решила она и направилась к столу. Села в мягкое кресло и почувствовала себя маленькой, хрупкой, уязвимой. Для Сантэн это ощущение было совершенно чуждым, и она испугалась.

– Вот оно, – прошептала Сантэн. – Он становится мужчиной. – Она вдруг почувствовала ненависть к девчонке. – Грязная шлюшка. Он еще не готов для этого. Она слишком рано выпустила демона, демона крови де Тири.

Сантэн была хорошо знакома с этим демоном, ведь он всю жизнь преследовал ее. Эта дикая, страстная кровь де Тири.

– О мой дорогой!

Она потеряет частицу его души, уже потеряла, поняла Сантэн. Одиночество набросилось на нее, как прожорливый зверь, который все эти годы поджидал в засаде.

Только двое мужчин могли скрасить ее одиночество. Отец Шасы – но он погиб в своей хрупкой машине из ткани и дерева, пока она беспомощно стояла и смотрела, как он обугливается и горит. Второй мужчина одним жестоким, бесчувственным поступком навсегда отдалился от нее. Майкл Кортни и Лотар Деларей… оба для нее сейчас мертвы.

С тех пор были любовники, много любовников. Короткие непрочные связи, ощущаемые только на уровне плоти, простое противоядие против кипения ее крови. Никому из них не было позволено проникнуть в глубины ее души. И вот теперь чудовище одиночества прорвалось сквозь эти охраняемые врата и разорило ее тайное укрытие. «Если бы только был кто-нибудь, – жаловалась она, как делала раньше только раз в жизни, когда родила златовласого Лотарова ублюдка. – Мужчина, которого я могла бы любить и который любил бы меня». Она наклонилась вперед в большом мягком кресле и взяла фотографию в серебряной рамке – ее она брала с собой всюду, куда бы ни поехала. Сейчас она принялась разглядывать лицо молодого человека в группе летчиков. Впервые она заметила, что за эти годы фотография поблекла и черты Майкла Кортни, отца Шасы, начали расплываться. Она смотрела на красивое молодое лицо и отчаянно старалась сделать картину в памяти более ясной и четкой, но та, казалось, еще больше расплывалась и отступала.

– О Майкл! – прошептала она. – Это было так давно. Прости меня. Пожалуйста, прости. Я пыталась быть сильной и смелой. Пыталась ради тебя и твоего сына, но…

Она снова поставила рамку с фотографией на стол и подошла к окну. Посмотрела в темноту. «Я потеряю свое дитя, – подумала она. – И однажды останусь одна, старая и уродливая… Мне страшно».

Она обнаружила, что дрожит, и обхватила себя руками. Ее реакция была быстрой и однозначной.

«На пути, который ты для себя выбрала, нет места слабости и жалости к себе. – Она собралась с силами и стояла одна, маленькая и прямая, в темной тихой комнате. – Надо идти вперед. Нельзя повернуть назад, нельзя спотыкаться. Ты должна идти до конца».

* * *

– Где Стоффель Бота? – спросил Шаса у старшего надзирателя дробилки, когда гудок возвестил начало ланча. – Почему его нет?

– Кто знает? – пожал плечами надзиратель. – Я получил записку из главной конторы о том, что он не придет. Там не говорится почему. Может, его уволили. Не знаю. Да мне все равно. Это был дерзкий ублюдок.

Остальную часть смены Шаса пытался заглушить чувство вины, сосредоточившись на потоке руды в валках.

Однако у входа в дробилку его остановили.

Мозес, старший с участка выдерживания, остановился перед Пресвитером Иоанном и взял его за голову.

– Я вижу тебя, Хорошая Вода, – сказал он своим мягким глубоким голосом.

– О, Мозес. – Шаса радостно улыбнулся, на мгновение забыв о неприятностях. – Я хотел зайти к тебе.

– Я принес книгу.

Мозес протянул ему «Историю Англии».

– Ты не мог прочесть ее, – возразил Шаса. – Не так быстро. На это нужны месяцы.

– Я не смогу прочесть ее, Хорошая Вода. Я ухожу с шахты Х’ани. Уезжаю завтра утром на грузовике в Виндхук.

– О нет! – Шаса свесился из седла и схватил его за руку. – Почему ты хочешь уйти, Мозес?

Подавляя чувство вины, Шаса сделал вид, что ни о чем не подозревает.

– Не мне хотеть или не хотеть. – Мозес пожал плечами. – Завтра на грузовиках уезжают многие. Их отобрал Доктела, а леди твоя мать объяснила причины и выдала всем месячную зарплату. Такой человек, как я, не задает вопросов, Хорошая Вода. – Он улыбнулся печальной и горькой улыбкой. – Вот твоя книга. Возьми.

Шаса оттолкнул книгу.

– Это мой подарок тебе.

– Хорошо, Хорошая Вода. Сохраню на память о тебе. Оставайся в мире.

Он отвернулся.

– Мозес, – позвал Шаса и не знал, что говорить дальше. Он порывисто протянул руку, и овамбо отступил на шаг. Белый человек и черный человек никогда не пожимают друг другу руки.

– Иди с миром, – настаивал Шаса, и Мозес украдкой огляделся, прежде чем принять его руку. Кожа у него оказалась странно прохладной. Шаса подумал, у всех ли черных так.

– Мы друзья, – сказал он, продлевая рукопожатие. – Верно?

– Не знаю.

– Как это?

– Не знаю, можем ли мы быть друзьями.

Он осторожно высвободил руку и отвернулся. И не оглядывался на Шасу, огибая ограду и уходя в поселок.

* * *

Колонна тяжелых грузовиков двигалась по равнине; машины шли с большими интервалами, чтобы не попасть в пыль, поднятую предыдущим грузовиком. Пыль высоко поднималась в нагретом воздухе, как желтый дым пожара в широкой полосе буша.

В кабине первого грузовика сидел Джерард Фьюри; его живот, прижатый рулем, свисал на колени; пуговицы были расстегнуты, оставляя открытой ямку пупка. Каждые несколько секунд Фьюри поглядывал в зеркало заднего обзора.

Грузовик был нагружен пожитками и мебелью семей, черных и белых, которых отправляли с шахты. На этом грузе сидели невезучие владельцы. Женщины, повязанные от пыли шарфами, прижимали к себе детей, когда грузовик подскакивал и раскачивался на неровной дороге. Старшие дети устроились среди багажа.

Фьюри протянул руку и немного поправил зеркало, чтобы лучше видеть девушку. Она сидела, зажатая между старым ящиком из-под чая и поношенной сумкой из искусственной кожи. Под спину она подложила свернутое одеяло и дремала; ее светловолосая голова поднималась и опускалась в такт движению грузовика. Одно ее колено было чуть поднято, короткая юбка задралась, во время сна колено отодвинулось в сторону, и Фьюри увидел панталоны с розами, обтягивающие гладкие юные бедра. Но вот девушка встрепенулась, сдвинула колени и повернулась.

Фьюри потел, и не только от жары; капли пота выступили на темной щетине, покрывавшей его небритый подбородок. Дрожащими пальцами он вынул изо рта окурок сигареты и осмотрел его.

Слюна, пропитав рисовую бумагу, испачкала ее желтым табачным соком. Он выбросил окурок в окно и зажег новую сигарету. Руль он держал одной рукой и смотрел в зеркало, дожидаясь, когда девушка снова шевельнется. Он уже пробовал эту молодую плоть, знал, какая она сладкая, теплая и доступная, и болезненно хотел повторить. И готов был пойти на любой риск ради новой возможности попробовать.

Впереди из знойного марева возникла рощица деревьев верблюжьей колючки. Он ездил по этой дороге так часто, что у него были свои ориентиры и ритуалы. Посмотрев на карманные часы, он хмыкнул. В этом пункте ему следовало бы быть уже двадцать минут назад. Но ведь машины перегружены новыми безработными и их жалким скарбом.

Он остановил машину у деревьев, выбрался на подножку, чувствуя, что все тело затекло, и крикнул:

– Хорошо, вы все. Короткая остановка. Женщины налево, мужчины направо. Всякий, кто не вернется через десять минут, остается здесь.

Он вернулся к грузовику первым и стал возиться у левого заднего колеса, делая вид, что проверяет клапан, но на самом деле наблюдая за девушкой.

Она вышла из-за деревьев, оправляя юбку. Недовольная, грязная от пыли, потная. Но увидев, что Фьюри смотрит на нее, она откинула голову, повертела крепкими маленькими ягодицами и сделала вид, что не видит его.

– Аннелиза, – прошептал он, когда девушка рядом с ним задрала босую ногу, чтобы забраться в кузов.

– Иди к черту, Джерард Фьюри! – прошипела она в ответ. – Оставь меня в покое, или я папаше пожалуюсь.

В любое другое время она ответила бы дружелюбнее, но ее бедра, ягодицы и спину еще покрывали лиловые полосы, оставленные отцовским кнутом. И Аннелиза временно утратила интерес к мужскому полу.

– Я хочу поговорить с тобой, – настаивал Фьюри.

– Поговорить, ха! Знаю я, чего ты хочешь.

– Встретимся вечером за лагерем, – взмолился он.

– Чтоб тебе яйца зажало!

Она взобралась в кузов, и в животе у Фьюри все перевернулось, когда он увидел ее длинные загорелые ноги.

– Аннелиза, я дам тебе денег.

Он был в отчаянии: желание сжигало его.

Аннелиза помолчала и задумчиво посмотрела на шофера. Его предложение стало откровением, открывавшим дорогу в новый мир волшебных возможностей. До сих пор ей и в голову не приходило, что мужчина может платить за то, что ей самой нравилось больше еды и сна.

– Сколько? – с интересом спросила она.

– Фунт, – предложил он.

Это большие деньги, столько она в жизни в руках не держала, но в ней проснулся торгашеский инстинкт, и ей хотелось посмотреть, как далеко можно зайти. Поэтому она мотнула головой и чуть отодвинулась, следя за ним краем глаза.

– Два фунта, – отчаянно прошептал Фьюри, и Аннелиза воспрянула духом.

Целых два фунта! Она почувствовала себя красивой и смелой. Ее ждет удача! Следы на спине и ногах блекли. Она скосила глаза с хитринкой, которая сводила его с ума, и увидела, что по его щекам катится пот, а нижняя губа дрожит.

Это еще больше подбодрило ее. Она набрала в грудь воздуха, задержала его, а потом отчаянно прошептала:

– Пять фунтов!

Она облизнула губы, пораженная собственной храбростью: ведь она назвала такую огромную сумму! Почти недельный заработок отца. Фьюри побледнел и дрогнул.

– Три, – выпалил он, но Аннелиза почувствовала, что он готов согласиться, и отпрянула с оскорбленным видом.

– Вонючий старик.

Она произнесла это с презрением и отвернулась.

– Хорошо! Хорошо! – капитулировал он. – Пять фунтов.

Аннелиза победоносно улыбнулась. Она открыла новый мир бесконечного богатства и наслаждения и вошла в него.

Она сунула палец в рот и облизала его.

– А если захочешь и этого, тебе это будет стоить еще фунт.

Теперь ее смелости не было предела.

* * *

Луна, которая несколько дней назад начала убывать, заливала пустыню расплавленной платиной, а тени под стенами ущелья казались свинцово-синими пятнами. По ущелью слабо разносились голоса из лагеря, кто-то рубил дрова, звякнуло ведро. Издалека была слышна почти птичья перекличка женщин у кухонного костра. Ближе завыла пара рыщущих шакалов: запахи кухонных котлов будоражили их, заставляя исторгать дикий, почти мучительный хоровой вопль.

Фьюри присел под утесом и закурил сигарету, глядя на ущелье, по которому должна была прийти девушка. Горящая спичка осветила его полное небритое лицо. Напряженно ожидая прихода девушки, он и не подозревал о том, что совсем рядом из лунной тени за ним наблюдают хищные глаза. Все его существо сосредоточилось на приходе Аннелизы, и в ожидании он уже тяжело и мелко дышал.

Она была как призрак в лунном свете, серебристая, легкая, и Фьюри распрямился и затушил сигарету.

– Аннелиза! – позвал он. Его негромкий голос дрожал от желания. Она остановилась, не приближаясь, а когда Фьюри бросился к ней, легко отскочила и насмешливо рассмеялась.

– Пять фунтов, минхеер, – напомнила она и подошла ближе, увидев, что он достает из заднего кармана смятые банкноты. Взяла их и поднесла к лунному свету. Потом, удовлетворенная, спрятала в одежде и подошла.

Он обхватил ее за талию и накрыл рот своими влажными губами. Она вырвалась, задыхаясь и смеясь, и придержала его руку, которую он уже запустил ей под юбку.

– Хочешь того, что стоит еще фунт?

– Это слишком дорого, – тяжело дыша, ответил он. – У меня нет столько.

– Тогда десять шиллингов, – сказала она и маленькой искусной рукой коснулась выступающей части его тела.

– Полкроны, – выдохнул шофер. – Это все, что у меня есть.

Аннелиза посмотрела на него, не убирая руки, и увидела, что больше получить не удастся.

– Хорошо, давай, – согласилась она и спрятала монету, прежде чем опуститься перед ним на колени, как для молитвы. Он положил обе руки на ее выгоревшие кудри и привлек к себе, пригнув голову и закрыв глаза.

Что-то сзади ударило его в ребра с такой силой, что он задохнулся, и Фьюри услышал хриплый голос:

– Вели маленькой шлюхе исчезнуть.

Голос был низкий, угрожающий и ужасно знакомый.

Девушка вскочила, тыльной стороной ладони вытирая рот. Мгновение она широко раскрытыми, полными ужаса глазами смотрела за плечо Фьюри, потом повернулась и на длинных легких ногах побежала по ущелью к лагерю.

Фьюри неловко поправил одежду и повернулся к человеку, который стоял перед ним, наставив ему в живот «маузер».

– Деларей! – выпалил он.

– А ты ожидал кого-то другого?

– Нет, нет! – отчаянно замотал головой Фьюри. – Просто… уж очень быстро.

С их последней встречи прошло достаточно времени, чтобы Фьюри успел пожалеть о договоре. Трусость выиграла долгий бой с алчностью, и поскольку Фьюри этого хотелось, он уверил себя, что план Лотара Деларея – одна из тех фантазий, которыми утешают себя обреченные на нищету и тяжелый труд.

Он рассчитывал – он надеялся – больше никогда не видеть Лотара Деларея. А теперь Лотар стоял перед Фьюри, высокий, смертельно опасный, с головой, горящей в лунном свете, как бакен, и в его глазах леопарда блестел топазовый огонь.

– Быстро? – переспросил Лотар. – Что значит быстро? Прошло много недель, старина. На подготовку потребовалось больше времени, чем я ожидал. – И Лотар сурово спросил: – Ты уже отвез в Виндхук партию алмазов?

– Нет, еще нет.

Фьюри осекся и молча выбранил себя за то, что не отрезал себе возможный путь к отступлению. Надо было сказать: «Да! Отвез на прошлой неделе». Но теперь уже ничего нельзя было поделать. Он понурил голову и сосредоточился на том, чтобы застегнуть все пуговицы на брюках. Несколько необдуманных слов могли стоить ему пожизненного заключения, и он испугался.

– Когда будет доставка?

Лотар сунул ствол «маузера» под подбородок Фьюри и приподнял ему голову, чтобы свет падал на лицо. Он хотел видеть глаза этого человека, поскольку не доверял ему.

– Доставку отложили. Не знаю, на сколько. Говорят, будто собираются отправлять большую партию камней.

– Почему? – негромко спросил Лотар, и Фьюри пожал плечами.

– Я только слышал, что партия будет большой.

– Как я тебя и предупреждал, они собираются закрыть шахту. – Лотар внимательно наблюдал за лицом шофера. Он чувствовал, что этот человек дрогнул. Надо его подстрекнуть. – Последняя доставка, а потом ты станешь безработным, как те бедняги, что едут в твоих грузовиках.

Фьюри мрачно кивнул.

– Да, их уволили.

– Следующим будешь ты, старина. А у тебя, помнится, хорошая семья, и ты ее любишь. Денег, чтобы кормить детей, одевать их – не будет, не найдется даже нескольких фунтов, чтобы заплатить маленькой девочке за ее хитрые штучки.

– Послушай, зачем ты так…

– Сделай, как мы договаривались, и у тебя будет столько маленьких девочек, сколько захочешь, и так, как захочешь.

– Не говори так, приятель. Это грязь.

– Ты помнишь наш уговор? Знаешь, что нужно сделать, как только тебе скажут, что будет доставка?

Фьюри кивнул, но Лотар настойчиво сказал:

– Расскажи. Повтори.

Он выслушал неохотный пересказ своих указаний, кое-где поправляя, и наконец довольно улыбнулся.

– Не подведи, старина. Я не люблю разочаровываться.

Он наклонился к Фьюри, посмотрел ему в глаза, потом вдруг повернулся и исчез во тьме.

Фьюри, дрожа и спотыкаясь, как пьяный, побрел по ущелью к лагерю. Он был почти на месте, когда вспомнил, что девушка забрала деньги, а свою часть сделки не выполнила. Фьюри мрачно задумался, сумеет ли уговорить ее в следующем лагере, потом решил, что шансы не очень велики. Но почему-то сейчас это уже не казалось таким важным. Лед, который проник в его кровь от слов Лотара Деларея, дошел и до паха.

* * *

Они ехали по открытому лесу под холмами, беззаботные и веселые, в предвкушении следующих нескольких дней.

Шаса ехал на Пресвитере Иоанне, под коленом у него висел семимиллиметровый спортивный «манлихер» в кожаной кобуре. Прекрасное оружие: приклад и рукоять из каштана, вороненая сталь с гравировкой из серебра и чистого золота – искусно изображенные сцены охоты и написанное драгоценными металлами имя Шасы. Ружье подарил ему на четырнадцатый день рождения дед.

Сантэн сидела на великолепной сероватого оттенка кобыле. Шкура в кружевных полосках на плечах и крупе, морда, грива и круги возле глаз тоже черные – в ослепительном контрасте с белой кожей наездницы. Сантэн назвала ее Нюаж – Облако, в память о жеребце, которого подарил ей отец, когда она была еще девочкой.

На Сантэн была шляпа австралийских скотоводов с широкими полями, жилет из шкуры куду поверх платья, на шее – свободно повязанный желтый шелковый шарф. Глаза ее сверкали.

– О, Шаса, я чувствую себя школьницей, которую отпустили поиграть в хоккей. У нас впереди целых два дня!

– Давай наперегонки до ручья! – предложил Шаса, но Пресвитер Иоанн не мог соперничать с Нюаж, и, когда он добрался до ручья, Сантэн уже спешилась и держала голову лошади, не давая ей слишком много пить.

Они снова сели верхом и направились в глубину дикой Калахари. Чем дальше они отъезжали от шахты, тем меньше чувствовалось вторжение людей, а дикая природа становилась все более разнообразной и бестревожной.

Сантэн учили жить в этой первозданной дикости лучшие в мире наставники – бушмены из племени сан, и она не утратила ничего из своих умений. Ее интересовала не только крупная дичь. Сантэн показала сыну пару необычных лис с ушами, как у летучих мышей. Сам Шаса их не заметил бы. В редкой серебристой траве они охотились на кузнечиков: навострив огромные уши, молча, ползком подкрадывались и наконец героически бросались на грозную добычу. Когда лошади проходили мимо, лисы прижали уши и сами прижались к земле.

Всадники спугнули желтого песчаного кота, сидевшего у норы муравьеда, и тот удрал с такой поспешностью, что влетел в липкую желтую сеть огромного, как краб, паука. Комичные попытки кота на бегу обеими лапами стереть паутину с морды заставили Сантэн и Шасу согнуться от хохота.

В полдень они заметили стадо изящных антилоп, цепочкой прошедших на горизонте. Антилопы высоко держали головы, а их прямые тонкие длинные рога издали казались прямым рогом единорога. Мираж превратил их в необычных длинноногих чудовищ, а потом и вовсе поглотил.

Когда закатное солнце расписало пустыню тенями и сочными красками, Сантэн увидела еще одно небольшое стадо антилоп и указала Шасе на молодого упитанного самца.

– До лагеря всего полмили, а нам нужен обед.

Шаса охотно достал из кобуры «манлихер».

– Осторожно! – предупредила мать. Ее слегка встревожило то, что он так радуется возможности поохотиться.

Держась позади, она смотрела, как сын спешивается. Прячась за Пресвитером Иоанном, Шаса начал сбоку приближаться к стаду.

Пресвитер Иоанн понимал свою роль. Он держался между Шасой и добычей, даже останавливался и начинал пастись, когда антилопы тревожились, и снова начинал приближаться, когда они успокаивались.

В двухстах шагах Шаса присел, уперся локтями в колени, и Сантэн с облегчением увидела, что сразу после выстрела самец упал. Однажды она видела, как Лотар Деларей одним выстрелом уложил изящную газель. И это воспоминание до сих преследовало ее.

Подъехав, она увидела, что пуля попала в антилопу сразу за плечом и пробила сердце. Она критически наблюдала, как Шаса свежует добычу – этому его учил сэр Гарри.

– Оставь внутренности, – сказала она. – Слуги любят требуху.

Он сложил все во влажную шкуру, взвалил тушу на спину Пресвитера Иоанна и привязал за седлом.

Лагерь был у подножия холмов, у источника воды. Накануне Сантэн отправила сюда трех слуг с вьючными лошадьми, и теперь охотников уже ждал удобный и безопасный лагерь.

Обедали кебабом из печени, почек и сердца, приправленным белым жиром из брюха антилопы.

Потом долго сидели у костра, пили кофе, отдающий древесным дымом, негромко разговаривали и наблюдали, как встает луна.

На рассвете они поехали дальше, закутавшись от холода в овчинные куртки. Не проехали и мили, как Сантэн остановила Нюаж и, наклонившись в седле, стала осматривать землю.

– В чем дело, мама?

Шаса всегда был очень чувствителен к оттенкам настроения матери и теперь заметил, что она очень взволнована.

– Подойди скорей, chеri. – Она показала на следы в мягкой почве. – Что ты об этом скажешь?

Шаса свесился с седла и всмотрелся в след.

– Люди? – Он удивился. – Такие маленькие? Дети? – Он взглянул на Сантэн, и ее сияющее лицо подсказало ему ответ. – Бушмены! – воскликнул он. – Дикие бушмены!

– О да, – рассмеялась Сантэн. – Двое охотников. Охотятся на жирафа. Смотри! Их следы накладываются на следы добычи.

– Давай пойдем за ними? Давай?

Шаса разволновался не меньше матери.

Сантэн согласилась.

– След давностью в один день. Мы их догоним, если поторопимся.

Сантэн двигалась по следу, Шаса – за ней, стараясь не затоптать отпечатки. Он никогда не видел ее за такой работой. Трудные места, где даже его острые глаза ничего не могли заметить, она преодолевала быстрым шагом.

– Смотри, бушменская зубочистка.

Она показала на свежую ветку, конец которой был разжеван в щеточку; ветка лежала прямо на следе.

– А здесь они впервые увидели жирафа.

– Откуда ты знаешь?

– Они натянули луки. Вот следы упора.

Маленькие люди прижимали концы луков к земле, чтобы натянуть их.

– Смотри, Шаса, тут они начали подкрадываться.

Он не видел никаких изменений в следе и так и сказал.

– Шаги укоротились, идут украдкой, на цыпочках, – объяснила она и еще через сто шагов добавила: – Здесь они легли на живот и поползли, как змеи. Здесь поднялись на колени и выпустили стрелы, а потом вскочили, чтобы посмотреть, попали ли. – Через двадцать шагов Сантэн воскликнула: – Смотри, как близко они подобрались к добыче! Вот здесь жираф почувствовал укол стрелы и поскакал галопом; видишь, охотники побежали за ним, ожидая, когда подействует яд.

Они скакали вдоль линии преследования, пока Сантэн не поднялась в стременах и не показала вперед.

– Стервятники!

Впереди, в четырех-пяти милях от них, в голубом небе чернело множество точек. Облако этих точек медленным водоворотом крутилось высоко над землей.

– Теперь помедленней, chеri, – предостерегла Сантэн. – Если мы их испугаем и они запаникуют, это может быть опасно.

Пустив лошадей шагом, они медленно приближались к месту убийства.

Огромная туша жирафа, частично освежеванная и разделанная, лежала на боку. У соседнего куста было сооружено грубое убежище от солнца, а куст увешан полосками мяса и лентами внутренностей, которые сушились на солнце. Ветви сгибались под их тяжестью.

Все пространство было истоптано маленькими ногами.

– Они привели женщин и детей, чтобы помогли разделать и унести добычу, – сказала Сантэн.

– Фу! Ужасно воняет! – наморщил нос Шаса. – А где же они?

– Прячутся, – ответила Сантэн. – Они увидели нас, наверно, за пять миль.

Она поднялась в стременах, сняла широкополую шляпу, чтобы яснее видно было лицо, и позвала на странном гортанном, щелкающем языке, медленно поворачиваясь и при каждом повороте повторяя свои слова, обращаясь к молчаливой, мрачной окружавшей их пустыне.

– Жутко. – Шаса невольно вздрогнул на ярком солнце. – Ты уверена, что они еще здесь?

– Они наблюдают за нами. И не торопятся.

Тут как из-под земли, так близко, что жеребец отступил и нервно закивал головой, возник человек в набедренной повязке из звериной шкуры. Он был маленьким, но с прекрасной фигурой, с изящными конечностями, созданными для бега. На груди выделялись жесткие мышцы; на обнаженном животе они слегка подрагивали, как рябит под ветром прибрежный песок.

Голову он держал гордо, и, хотя был гладко выбрит, не вызывало сомнений, что это мужчина в расцвете сил. Глаза были косого монгольского разреза, а кожа сверкала замечательным цветом янтаря и казалась на солнце почти прозрачной.

Он приветственно и в знак мира поднял правую руку и высоким голосом произнес на своем птичьем языке:

– Я вижу тебя, Нэм Дитя.

Он назвал Сантэн ее бушменским именем, и она радостно вскрикнула.

– И я вижу тебя, Кви!

– Кто это с тобой? – спросил бушмен.

– Мой сын Хорошая Вода. Когда мы впервые встретились, я рассказывала тебе, что он родился в священном месте вашего народа, и О’ва стал его приемным дедушкой, а Х’ани – приемной бабушкой.

Кви, бушмен, повернулся и крикнул в безмолвную пустыню:

– Это правда, люди племени сан! Женщина Нэм Дитя – наш друг, а мальчик – из легенды. Приветствуйте их!

Словно из-под голой земли, по которой они только что проехали, появились маленькие золотые люди племени сан. Вместе с Кви их было двенадцать: Кви, его брат – Толстый Кви, их жены и голые ребятишки. Они прятались ловко, как дикие звери, но сейчас столпились, смеясь, щелкая, чирикая, а Сантэн склонялась в седле, приветствуя их, обнимая и называя каждого по имени. Потом подобрала двух малышей, только начавших ходить, и посадила себе на колени.

– Откуда ты их всех так хорошо знаешь, мама? – спросил Шаса.

– Кви и его брат – родственники О’ва, твоего приемного дедушки. Я познакомилась с ними, когда ты был совсем маленький и мы только начинали разработку шахты Х’ани. Это их охотничья территория.

Остаток дня они провели с кланом, а когда пришло время расставаться, Сантэн подарила каждой женщине горсть медных патронов, и женщины, причитая от радости, выразили свою благодарность в танце. Патроны повесят на шнурок вместе с осколками скорлупы страусовых яиц; выйдут отличные ожерелья, на зависть всем женщинам сан, каких они встретят в странствиях. Шаса подарил Кви свой охотничий нож с рукоятью из слоновой кости; пигмей проверил лезвие на подушечке большого пальца и удивленно вскрикнул, когда кожа разделилась. Окровавленный палец он гордо показал всем женщинам:

– Вот какое у меня оружие!

Толстый Кви получил пояс Сантэн. Когда они уезжали, он разглядывал свое отражение в блестящей медной пряжке.

– Если снова захотите увидеться, – крикнул им вслед Кви, – мы до дождей будем в роще деревьев монгонго у впадины О’чи.

– Им так немного нужно для счастья, – сказал Шаса, оглядываясь на маленькие танцующие фигуры.

– Да, они самые счастливые люди на земле, – согласилась Сантэн. – Но я все думаю, надолго ли.

– Неужели ты действительно так жила, мама? – спросил Шаса. – Как бушмены? Носила шкуры и ела коренья?

– И ты тоже, Шаса. Вернее, ты ничего не носил, как эти чумазые маленькие плутишки.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить.

– Иногда мне снится темное место, вроде пещеры, и вода, от которой идет пар.

– Это термальный источник, где мы купались и где я нашла первый алмаз шахты Х’ани.

– Я хотел бы там побывать, мама.

– Это невозможно. – Он видел, что ее настроение изменилось. – Источник был в самом центре трубки Х’ани. Сейчас там главные разработки. Мы начали копать и уничтожили источник.

Они какое-то время ехали молча.

– Это было священное место людей сан, и все же они не пришли в негодование, когда мы… – Сантэн замялась, подбирая слово, и решительно закончила: – …когда мы осквернили его.

– Интересно почему. То есть я хочу сказать, что если какой-нибудь чужой народ превратил бы Вестминстерское аббатство в алмазную шахту?

– Когда-то давно я говорила об этом с Кви. Он сказал, что это место принадлежало не им, а духам, и что если бы духи не хотели, с этим местом ничего бы не случилось. Он сказал, что духи жили здесь очень давно и, может, им стало скучно и они переселились в другое жилище, как делают люди племени сан.

– Все равно не могу себе представить тебя одной из этих женщин. Кого угодно, только не тебя. На это никакого воображения не хватит.

– Было трудно, – негромко сказала Сантэн. – Так трудно, что невозможно описать, невозможно вообразить, но без этой закалки, без этой подготовки я бы не стала такой, какой стала. Понимаешь, Шаса, здесь, в пустыне, уже готовая сломаться, я дала клятву. Я поклялась, что я и мой сын больше никогда не будем нищими. Поклялась, что нам больше никогда не придется терпеть нужду.

– Но меня тогда с тобой не было…

– Вовсе нет, – покачала она головой. – Ты был. Я несла тебя в себе по берегу Скелетов, несла в жару через страну дюн, и ты был частью клятвы, когда я дала ее. Мы – порождение пустыни, дорогой, и выживаем и процветаем там, где другие терпят поражение и гибнут. Запомни это. Хорошенько запомни, милый Шаса.

* * *

На следующее утро они оставили слуг сворачивать лагерь и навьючивать лошадей, чтобы потом вернуться своим ходом, а сами с сожалением повернули в сторону шахты Х’ани. В полдень они отдохнули в тени большого дерева, положив под головы седла и глядя на деловитых маленьких ткачиков, которые добавляли новые ветки к общему гнезду величиной с растрепанный стог. Когда жара спала, поймали пасущихся лошадей, сели верхом и поехали вдоль подножия горы.

Неожиданно Шаса выпрямился в седле и, заслонив рукой глаза, посмотрел вверх.

– В чем дело, chеri?

Он узнал скалистое ущелье, куда приводила его Аннелиза.

– Тебя что-то тревожит, – настаивала Сантэн, и Шаса почувствовал неожиданное стремление отвести мать к ведьме горы. Он уже собирался заговорить, но вспомнил клятву и остановил себя на грани предательства.

– Ты не хочешь мне сказать?

Она наблюдала за борьбой, отражавшейся на его лице.

«Мама не в счет. Она меня любит. Это не то же самое, что рассказать чужому человеку», – оправдывался он перед своей совестью и выпалил, прежде чем совесть смогла его остановить:

– Там наверху скелет бушмена, мама. Хочешь, я покажу?

Сантэн побледнела под загаром и уставилась на него.

– Бушмен? – прошептала она. – Откуда ты знаешь, что это бушмен?

– Волосы на черепе, маленькие бушменские кудряшки, как у Кви и его клана.

– Как ты его нашел?

– Анна… – он замолчал и виновато покраснел.

– Тебе показала девушка, – помогла ему Сантэн.

– Да.

Он кивнул и повесил голову.

– Сможешь найти сам?

Румянец вернулся на щеки Сантэн; она казалась возбужденной и энергичной, когда наклонилась в седле и потянула его за рукав.

– Да, наверное… я отметил это место. – Шаса показал на утес. – Вон та расщелина в скале и утес в форме глаза.

– Покажи, Шаса, – приказала мать.

– Придется оставить лошадей здесь и подниматься пешком.

Подъем был трудным: жара в ущелье изнуряла, колючие ветки царапали.

– Это, должно быть, здесь. – Шаса поднялся на упавший камень, чтобы сориентироваться. – Может, чуть левее. Ищи груду камней возле мимозы. Там ветка закрывает вход в нишу.

– Давай разделимся и будем искать.

Они медленно поднимались по ущелью, двигаясь чуть поодаль друг от друга, чтобы захватить большую площадь, и перекликались свистом и криками, когда их разделяли кусты или камни.

Сантэн не ответила на свист Шасы. Он свистнул снова и, наклонив голову в ожидании ответа, почувствовал тревогу.

– Мама, где ты?

– Здесь!

Ее голос звучал слабо, искаженный болью или каким-то глубоким чувством, и он полез через камни к ней.

Она стояла на солнце, маленькая и одинокая, прижимая к груди шляпу. На щеках сверкала влага. Он думал, это пот, а потом заметил, что по лицу матери катятся слезы.

– Мама?

Он остановился у нее за спиной и понял, что она нашла склеп.

Она отвела ветвь, закрывавшую вход. Кружок стеклянных сосудов на месте, цветы увяли и выцвели.

– Аннелиза сказала, что это скелет ведьмы.

Шаса с суеверным страхом смотрел через плечо Сантэн на жалкую горку костей и маленький аккуратный череп на ее верху.

Сантэн покачала головой, не в силах говорить.

– Она сказала, что ведьма охраняет гору и исполняет одно желание.

– Х’ани. – Сантэн с трудом произнесла это имя. – Моя любимая матушка.

– Мама! – Сантэн покачнулась, и Шаса схватил ее за плечи, чтобы удержать на ногах. – Откуда ты знаешь? – Сантэн прислонилась к нему в поисках поддержки, но не ответила. – В пещерах и ущельях могут лежать сотни бушменских скелетов, – запинаясь, продолжал он, но она яростно покачала головой. – Как ты можешь быть уверена?

– Это она. – Голос Сантэн звучал невнятно от горя. – Это Х’ани: подпиленный клык, узор бус из скорлупы страусовых яиц на набедренной повязке. – Шаса не заметил обрывок иссохшей кожи, украшенный бусами, который лежал под грудой камней, наполовину погрузившись в пыль. – Но мне не нужны эти доказательства. Я знаю, это она. Просто знаю.

– Садись, мама.

Он усадил ее на покрытый мхом камень.

– Все уже прошло. Просто… такое потрясение… Я искала ее все эти годы. Я знала, где она должна быть. – Она рассеянно огляделась. – Тело О’ва должно быть где-то поблизости. Они поднялись наверх, пытаясь спастись, и он застрелил их. Они должны были упасть рядом.

– Кто застрелил их, мама?

Она глубоко вдохнула, и все равно ее голос дрожал, когда она назвала имя:

– Лотар. Лотар Деларей!

* * *

Целый час они искали на дне и по склонам ущелья, высматривая второй скелет.

– Бесполезно, – сдалась наконец Сантэн. – Мы его не найдем. Пусть лежит спокойно, Шаса, как лежал все эти годы.

Они снова поднялись к маленькому склепу, по дороге срывая дикие цветы.

– Первым моим намерением было собрать останки и достойно похоронить их, – прошептала Сантэн, склонившись перед склепом, – но Х’ани не была христианкой. Эти холмы были ее священным местом. Здесь она будет покоиться с миром.

Она аккуратно расставила цветы и выпрямилась, по-прежнему на корточках.

– Я позабочусь, чтобы тебя никто никогда не тревожил, моя любимая старая бабушка, и часто буду приходить к тебе. – Сантэн встала и взяла Шасу за руку. – Человека добрее и мягче я не знала, – негромко сказала она. – Я очень ее любила.

Держась за руки, они спустились туда, где ждали лошади.

По дороге домой они не разговаривали. К тому времени как они добрались до бунгало, солнце уже зашло и слуги начали тревожиться.

* * *

На следующее утро за завтраком Сантэн была оживленной и какой-то болезненно веселой, хотя под глазами у нее темнели круги, а веки опухли от слез.

– Через неделю мы возвращаемся в Кейптаун.

– Я бы хотел остаться здесь навсегда.

– Навсегда – это очень долго. Тебя ждет школа, а у меня есть обязанности. Но мы сюда вернемся, ты ведь знаешь. – Шаса кивнул, и она продолжала: – Я распорядилась, чтобы последнюю неделю ты провел на моечной фабрике и на сортировке. Тебе понравится, даю слово.

Как всегда, она оказалась права. Моечная фабрика была приятным местом. Поток воды на промывочных досках охлаждал воздух, и после непрерывного грохота дробилки здесь царила благословенная тишина. Атмосфера в длинном кирпичном помещении напоминала собор или капище: здесь поклонение Маммоне и Адаманту достигало высшей точки.

Шаса зачарованно смотрел, как раздробленная порода медленно движется по конвейеру. Крупные камни отсеивались и возвращались под вращающиеся валки на повторное дробление. Остальное поступало в бак с водой, а оттуда вращающиеся лопасти подавали его на сортировочные столы.

Легкие материалы всплывали и уходили в отвал. Более тяжелый гравий, в котором содержатся алмазы, проходил через целый ряд остроумных приспособлений для отбора, после чего оставался только концентрат – одна тысячная часть первоначального объема руды.

Концентрат пропускали через смазочные барабаны. Барабаны, заполненные тяжелой жирной смазкой, медленно вращались. Влажный гравий всплывал на поверхность, но алмазы оставались сухими. Одно из своеобразных свойств алмаза – несмачиваемость. Сколько бы он ни лежал в воде, сколько бы ни варился в ней, он останется сухим. И как только эти сухие камни касались слоя смазки, они застывали в ней, как мухи на липкой бумаге.

Смазочные барабаны находились за прочной металлической решеткой, и возле каждого стоял и внимательно наблюдал за его работой белый надзиратель. Шаса впервые всмотрелся через решетку, и прямо у него под носом произошло маленькое чудо: дикий алмаз был пойман и приручен, словно животное пустыни. Шаса видел, как алмаз приплыл в мягкой каше гравия из верхнего барабана, видел, как он коснулся смазки и ненадежно пристал к липкой желтой поверхности, оставляя крошечный V-образный след, как камень в течении. Потом шевельнулся, как будто на мгновение высвободившись. Шасе захотелось просунуть руку и схватить камень, пока тот не потерялся безвозвратно, но промежутки между прутьями решетки были слишком узкие. Однако алмаз застрял прочно и встал поперек медленного потока гравия, гордо выступая над ним, сухой и прозрачный, как нарост на желтой коже гигантской рептилии. Шаса испытал благоговение, как в тот раз, когда его кобыла Селеста родила при нем своего первого жеребенка.

Он все утро переходил от одного огромного желтого барабана к другому и возвращался вдоль линии, глядя, как с каждым часом все больше алмазов оседает на смазке.

В полдень появился управляющий промывочной в сопровождении четверых белых помощников, что было больше, чем необходимо – возможно, цель состояла в том, чтобы следить друг за другом и предотвращать любую попытку кражи. Широкими лопатками они соскребали смазку с барабанов и складывали в котел, а потом старательно нанесли на барабаны новую порцию желтой смазки.

В закрытом помещении в дальнем конце здания управляющий поставил котел на спиртовую печь и выпаривал смазку, пока не остался котел, до половины заполненный алмазами. Тут же находился доктор Твентимен-Джонс. Он взвешивал каждый камень отдельно и записывал результат в толстую книгу в кожаном переплете.

– Конечно, вы заметили, мастер Шаса, что здесь нет ни одного камня мельче половины карата.

– Да, сэр. – Шаса об этом даже не подумал. – А что происходит с теми, которые мельче?

– Барабаны со смазкой не без греха: камень должен обладать определенной массой, чтобы прилипнуть. Остальные, и среди них немного очень ценных камней, переходят на столы для просмотра.

Он провел Шасу назад в промывочную и показал желоб с влажным гравием, прошедшим через барабаны.

– Воду мы сливаем и используем повторно. Как вы знаете, вода здесь драгоценность. А весь этот гравий перебирают вручную.

При этих словах из двери в дальнем конце комнаты появились два человека. Каждый набрал из желоба полное ведро влажного гравия.

Шаса и Твентимен-Джонс прошли вслед за ними в длинную узкую комнату со стеклянным потолком и высокими окнами.

Из конца в конец комнаты тянулся единственный длинный стол из полированного металла.

По обе стороны стола в ряд сидели женщины. Они посмотрели на вошедших, и Шаса узнал жен и дочерей многих белых работников, а также черных бригадиров. Ближе к двери сидели белые женщины, а черные на приличном расстоянии от них в дальнем конце комнаты.

Мужчины высыпали гравий из ведер на поверхность стола, и женщины сосредоточились на нем. У каждой в одной руке были щипцы, в другой – лопатка. Они пододвигали к себе порцию гравия, тонко разравнивали его по столешнице и быстро просматривали.

– Женщины лучше выполняют эту работу, – объяснял Твентимен-Джонс, когда они шли вдоль стола, заглядывая за ссутуленные плечи женщин. – У мужчин нет такого терпения, зоркости и ловкости.

Шаса видел, что из тусклой массы гравия женщины выбирают крошечные непрозрачные камни, одни величиной с крупинки сахара, другие – с небольшую зеленую горошину.

– Эти камни – наш хлеб с маслом, – заметил Твентимен-Джонс. – Их используют в промышленности. А камни ювелирного класса, которые вы видели в комнате со смазкой, – это наш клубничный джем и сливки.

Когда гудок возвестил конец рабочего дня, Шаса вместе с Твентимен-Джонсом проехал на переднем сиденье его «форда» от промывочной в главную контору шахты. На коленях он держал маленький закрытый стальной ящик, в котором лежала дневная добыча алмазов.

Сантэн встретила их на веранде административного здания и провела в свой кабинет.

– Ну, интересно было? – спросила она и улыбнулась, услышав восторженный ответ Шасы:

– Это захватывающе, мама, и мы нашли одного настоящего красавца. Тридцать шесть каратов, настоящее чудовище, а не алмаз!

Он поставил ящик на стол и, когда Твентимен-Джонс открыл его, показал камень матери с такой гордостью, словно выкопал его собственными руками.

– Он большой, – согласилась Сантэн, – но цвет не очень хорош. Подержи его на свету. Видишь, он коричневый, как виски с содовой, и даже невооруженным глазом видны включения и пороки: вот эти крошечные черные точки внутри алмаза и трещина посредине.

Шаса так расстроился оттого, что его камень оказался несовершенным, что Сантэн рассмеялась и повернулась к Твентимен-Джонсу.

– Давайте покажем ему настоящие хорошие алмазы. Откройте, пожалуйста, сейф.

Твентимен-Джонс достал из жилетного кармана связку ключей и провел Шасу по коридору к стальной двери. Он отпер дверь и сразу закрыл ее за ними, прежде чем спуститься в подземное хранилище. Набирая комбинацию, он загородил собой замок, даже от Шасы, потом воспользовался вторым ключом, и наконец массивные стальные двери «Чабб»[10] раскрылись, и они вошли в хранилище.

– Камни промышленного класса мы держим в этих канистрах. – Доктор мимоходом коснулся их. – Но камни первого класса хранятся отдельно.

Он открыл в задней стене хранилища еще одну стальную дверь, поменьше, и выбрал на плотно заставленной полке пять пронумерованных пакетов из коричневой бумаги.

– Вот наши лучшие камни.

Он передал их Шасе – знак высшего доверия, – и они пошли обратно, снова открывая и закрывая каждую дверь, через которую проходили.

Сантэн ждала их в своем кабинете и, когда Шаса положил перед ней пакеты, осторожно вскрыла один и высыпала содержимое на свой письменный стол.

– Здорово! – Шаса смотрел на сверкающие крупные камни. – Да они огромные!

– Попросим доктора Твентимен-Джонса прочесть нам трактат, – предложила Сантэн, и, пряча благодарность за внешней строгостью, он взял один из крупных камней.

– Ну, мастер Шаса, вот природный кристалл алмаза – октаэдр, то есть восьмигранник, сосчитайте их. А вот другая, более сложная кристаллическая форма – додекаэдр, с двенадцатью гранями. Остальные камни не кристаллизованы. Видите, какие они круглые и бесформенные. У алмазов много обличий. – Он по одному выкладывал камни на раскрытую ладонь Шасы, и даже его монотонный голос не мог притупить очарование этих сверкающих сокровищ. – Алмаз прекрасно раскалывается – мы называем это «зернистостью», – и его можно резать во всех четырех направлениях параллельно граням октаэдра.

– Так гранильщики разрезают камень, прежде чем отшлифовать его, – вмешалась Сантэн. – В твои следующие каникулы я возьму тебя в Амстердам, посмотришь, как это делается.

– Когда камни разрезаны и отшлифованы, эта тусклая поверхность исчезает, – снова вступил Твентимен-Джонс, недовольный вмешательством. – Тогда виден весь их огонь, потому что эти камни обладают высокой отражающей способностью и к тому же разделяют свет на отдельные цвета спектра.

– Сколько весит этот камень?

– Сорок восемь каратов, – ответила Сантэн, сверившись с книгой поступлений.

– А сколько он стоит?

Сантэн взглянула на Твентимен-Джонса.

– Очень дорого, мастер Шаса. – Как всякий истинный любитель прекрасного: драгоценных камней, статуй, картин и лошадей, – он не любил оценивать красивые вещи в денежном выражении и потому вернулся к лекции. – Сравните-ка цвета этих камней…

За окнами тьма сгустилась, но Сантэн включила свет, и они еще с час разглядывали груду камней, задавая вопросы и отвечая на них, негромко и напряженно. Потом Твентимен-Джонс ссыпал камни в пакет и встал.

– «Ты находился в Едеме, в саду Божием, – неожиданно процитировал он, – твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз… Ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней».

Он застенчиво замолчал.

– Простите. Не знаю, что на меня нашло.

– Иезекииль? – спросила Сантэн, ласково улыбаясь.

– Да, глава 28, стихи тринадцатый и четырнадцатый, – кивнул он, стараясь не показать, какое впечатление на него произвели ее знания. – А теперь я их уберу.

– Доктор Твентимен-Джонс, – остановил его Шаса. – Вы не ответили на мой вопрос. Сколько стоят эти камни?

– Вы говорите об этом пакете? – Доктору было неловко. – Или имеете в виду также все промышленные алмазы в сейфе?

– Да, сэр, сколько всего, сэр?

– Ну, если Де Бирс примет их по той же цене, что и нашу последнюю партию, камни должны стоить больше миллиона фунтов, – печально ответил Твентимен-Джонс.

– Миллион фунтов, – повторил Шаса, но Сантэн по его лицу поняла, что эта величина ему непонятна, он не воспринимает ее, как не может воспринять расстояния между звездами в световых годах.

«Поймет, – подумала она. – Я научу».

– Помни, Шаса, что это – не чистая прибыль. Прежде чем подсчитывать прибыль, следует вычесть все расходы шахты за последние месяцы. А из оставшегося – отдать сборщикам налогов их фунт кровавого мяса. – Она встала из-за стола и протянула руку, не давая доктору Твентимен-Джонсу выйти из кабинета. Ей пришла в голову мысль. – Как вы знаете, мы с Шасой в ближайшую пятницу возвращаемся в Виндхук. Через неделю Шасе пора в школу. Я отвезу алмазы в банк сама, в своем «даймлере».

– Миссис Кортни! – Твентимен-Джонс пришел в ужас. – Я не могу на это согласиться. Миллион фунтов, Бога ради! С моей стороны было бы преступной безответственностью позволить вам это.

Он замолчал, видя, как изменилось ее лицо; рот принял знакомые упрямые очертания, а в глазах блеснул боевой огонек. Он слишком хорошо ее знал, знал, как родную дочь, и очень любил, но понимал, что допустил серьезный промах, бросив ей вызов запретом. Он знал, какова будет ее реакция, и отчаянно искал выход.

– Я думаю только о вас, миссис Кортни. Алмазы на миллион фунтов привлекут всех стервятников и хищников, всех грабителей и разбойников на тысячи миль вокруг.

– Я не собиралась всем сообщать об этом. Тем более на тысячу миль, – холодно сказала она.

– Страховка, – его наконец осенило, – страховка не будет распространяться на утрату пакета, если его не будет сопровождать вооруженный конвой. Неужели вы рискнете потерять миллион фунтов из-за нескольких дней?

Он нащупал единственный довод, который мог ее остановить.

Сантэн задумалась: стоит ли рисковать миллионом ради незначительной потери лица, и доктор с облегчением вздохнул, видя, как она пожала плечами.

– Ну хорошо, доктор Твентимен-Джонс, будь по-вашему.

* * *

Лотар собственными руками проложил дорогу к шахте Х’ани и каждую ее милю полил своим потом. Но это было двенадцать лет назад, и воспоминания бледнели, размывались. Тем не менее он помнил больше десяти мест вдоль дороги, которые могли бы послужить его цели.

От лагеря, где он перехватил автоколонну Фьюри, они двинулись по разбитым колеям на юго-запад в сторону Виндхука, перемещаясь по ночам, чтобы не наткнуться на кого-нибудь на дороге.

На второе утро, когда вставало солнце, Лотар добрался до одного из таких мест и решил, что оно подходит как нельзя лучше. Здесь дорога шла параллельно глубокому скалистому руслу высохшей реки, прежде чем сделать петлю через глубокий проход, выкопанный Лотаром, пересечь реку и подняться на противоположный берег к другой такой же выемке.

Он спешился и пошел вдоль крутого берега, тщательно его изучая. Грузовик с алмазами можно поймать в ловушку в выемке и запереть выход, скатив камни с крутого берега. Под слоем песка в русле определенно найдется вода для лошадей, пока они будут ждать: лошади должны быть в хорошей форме, предстоит тяжелый путь. К тому же речное русло может их скрыть.

Вдобавок это самый дальний участок дороги – потребуется несколько дней, чтобы известить полицию и чтобы полиция добралась до места засады. Он успеет уйти далеко, если даже полиция решится последовать за ним в непроходимую глушь.

– Здесь, – сказал он Сварту Хендрику.

Они разбили примитивный лагерь там, где телеграфная линия напрямую пересекала русло, минуя петлю дороги. Медные провода уходили от столба, который не был виден с дороги, за реку.

Лотар забрался на столб и присоединил к проводу отвод, потом, плотно прижимая к столбу, чтобы его случайно не заметили, провел собственный провод вниз, а потом к своему посту прослушивания – в убежище, выкопанное Свартом Хендриком в крутом песчаном берегу.

Ожидание было однообразным, Лотара раздражала необходимость все время сидеть в наушниках, но он не мог пропустить важнейшее из сообщений, которые то и дело посылались из шахты, – сообщение с точным временем отправки алмазов. В зной ему приходилось слушать сообщения о повседневных делах шахты, причем оператор передавал их так бойко, что Лотар едва успевал отследить и понять длинные цепочки точек и тире. Он записывал их в блокнот, потом переводил в группы и, наконец, в слова. Телеграфная линия была частная, поэтому никто не пытался шифровать сообщения; передачи были понятны.

Днем он один сидел в убежище. Сварт Хендрик уводил Манфреда и лошадей в пустыню – будто бы на охоту, но на самом деле чтобы обучать и закалять мальчика и животных, готовить к предстоящему путешествию и держать в стороне от дороги.

Для Лотара долгие скучные дни были полны сомнений и дурных предчувствий. Столько могло пойти неладно, столько незначительных частностей могли свести на нет всякую возможность успеха!

В его плане были слабые места, и самое слабое из них – Джерард Фьюри. Весь замысел зависел от этого человека, а ведь этот трус легко мог передумать, пойти на попятную.

«Хуже всего ждать», – подумал Лотар и вспомнил, какие страхи одолевали его накануне битв и отчаянных предприятий. Если бы можно было разом покончить со всем, без долгих дней ожидания. Неожиданно в наушниках прозвучал сигнал вызова, и Лотар схватил блокнот. Оператор на шахте Х’ани начал передачу, и карандаш Лотара заметался по страницам, стараясь не отставать. Когда сообщение кончилось, со станции в Виндхуке прислали подтверждение приема, и Лотар снял наушники и начал расшифровку:

«Петтифоггеру. Приготовьте частный вагон Джуно для присоединения к воскресному ночному почтовому поезду до Кейптауна. Тчк. Джуно прибудет к вам в воскресенье в полдень. Ван. Конец сообщения». Петтифоггер – это Абрахам Абрахамс. Должно быть, Сантэн выбирала для него кодовое имя, когда была на него сердита; Ван – кодовое имя и шутка, основанная на фамилии Твентимен-Джонса; французская коннотация тоже указывала на влияние Сантэн… но кто же предложил кодовое имя для самой Сантэн? Лотар улыбнулся: оно прекрасно подходило[11].

Итак, Сантэн уезжает в Кейптаун в частном вагоне. Почему-то он испытал виноватое облегчение оттого, что ее не будет рядом, когда это произойдет, как будто расстояние могло уменьшить ее потрясение. Чтобы без спешки добраться до Виндхука к середине воскресного дня, Сантэн должна была выехать утром в пятницу. Он быстро подсчитал: к выемке у реки она доберется в середине дня в субботу. Потом вычел несколько часов из своей оценки: она гоняет на «даймлере», как дьяволица.

Он сидел в жарком, тесном, душном убежище и неожиданно ощутил всепоглощающее желание снова увидеть ее, взглянуть издали, когда она будет проезжать. «Это будет репетиция», – оправдывал он свое желание.

«Даймлер» показался вдали, точно один из песчаных жарких смерчей в пустынный полдень.

Лотар еще за десять или больше миль увидел столб пыли и сделал знак Сварту Хендрику и Манфреду, чтобы они заняли свои позиции на верху выемки.

В ключевых местах они выкопали мелкие траншеи, разбросали потревоженную землю и подождали, чтобы сухой ветер высушил ее и сровнял с остальной. Потом замаскировали свою стоянку ветвями деревьев. Наконец Лотар решил, что увидеть их можно только за несколько шагов.

Камни, которыми они перекроют оба выхода из ложбины, с трудом собрали в речном устье и разместили у края берега. Лотар постарался, чтобы завал выглядел естественно, и тем не менее одного удара ножом по веревке, удерживающей подпору под грудой камней, было достаточно, чтобы они с грохотом посыпались в узкий проход на дне выемки.

Это была лишь репетиция, поэтому никто не надел маску.

Лотар в последний раз оценил приготовления и повернулся к быстро приближавшемуся столбу пыли. Тот был уже так близко, что можно было рассмотреть очертания машины и расслышать шум мотора.

«Она не должна так водить, – сердито подумал Лотар. – Ведь убьется! – Он печально покачал головой. – Я веду себя, как преданный муж, – понял он. – Пусть ломает свою шею, чертовка, если хочет». Но мысль о возможной смерти Сантэн причинила ему боль, и он скрестил пальцы, чтобы отвести неудачу. Потом присел в траншее и смотрел сквозь завесу из веток.

Мощная машина, покачиваясь на колеях и подпрыгивая, свернула на петлю дороги. Шум двигателя стал громче: Сантэн начала спуск, а потом на повороте ускорила движение, используя езду юзом, когда пыль начала сдерживать движение передних колес. «Вот это скорость», – с невольным восхищением подумал Лотар. Сантэн между тем снова газовала на спуске.

«Милостивый Боже, неужели она хочет выскочить на полной скорости?» – удивился Лотар.

Но в последнее мгновение Сантэн перекрыла подачу топлива и переключила коробку передач, чтобы подняться на верх выемки.

Остановив машину, она открыла дверцу и встала на подножку, окутанная облаком пыли. Теперь она была всего в двадцати шагах от того места, где лежал Лотар, и он почувствовал, как забилось сердце, застучало о землю. «Неужели у нее по-прежнему такая власть надо мной? – удивился он. – Я должен ее ненавидеть, она обманула и унизила меня, отказалась от моего сына и лишила его материнской любви, и все же, все же…»

Он не стал облекать свою мысль в слова и постарался ожесточиться.

«Она не красива», – сказал он себе, разглядывая лицо Сантэн. Но в ней было нечто большее. Она была полна жизни и движения, окутана сиянием. Юнона, вспомнил он кодовое имя богини. Могучая и опасная, непостоянная и непредсказуемая, но бесконечно пленяющая и вечно желанная. Мгновение она смотрела в его сторону, и Лотар почувствовал, как под взглядом этих темных глаз в него вливаются сила и решимость. Но Сантэн его не видела и отвернулась.

– Мы спустимся пешком, chеri, – сказала она молодому человеку, вышедшему из «даймлера» с противоположной стороны, – проверим, безопасен ли переезд.

За короткое время, что Лотар его не видел, Шаса словно подрос на несколько дюймов. Они оставили машину и бок о бок прошли вниз мимо того места, где залег Лотар.

Манфред лежал в траншее на дне выемки. Он тоже наблюдал за спускающейся парой. Женщина ничего для него не значила. Это была его мать, но он этого не знал, и ничто не вызывало в нем даже невольного отклика. Она никогда не кормила его, не держала на руках. Она была ему чужой, и он посмотрел на нее равнодушно, потом все внимание обратил на молодого человека с ней рядом.

Красота Шасы оскорбляла его. «Смазливый, как девчонка», – подумал он, стараясь вызвать в себе презрение. Но он видел, что плечи соперника раздались, видел четко очерченные мышцы на загорелых руках, потому что Шаса высоко закатал рукава.

«Я бы хотел провести с тобой еще один бой, приятель. – Почти забытая боль и унижение после ударов левой снова воскресли, и Манфред кончиками пальцев коснулся лица, морщась при этом воспоминании. – В следующий раз я не позволю тебе станцевать твой маленький танец». Он вспомнил, как трудно было достать до этого красивого лица, как легко противник уходил от его ударов, и снова разозлился.

Пара достигла дна, где лежал Манфред, и немного постояла, негромко разговаривая. Потом Шаса вышел на широкое русло реки. Переезд был выложен ветками акации, но тяжелые грузовики разбросали ветки, и Шаса принялся приводить их в порядок, пряча разбитые концы в песок и притаптывая их.

Пока он трудился, Сантэн вернулась к машине.

На запасном колесе висела обтянутая брезентом фляга с водой. Сантэн откупорила ее, подняла, поднесла к губам и набрала в рот воды. Негромко прополоскала рот и сплюнула в песок. Потом сняла длинный белый плащ, защищавший от пыли ее одежду, и расстегнула блузку. Смочила желтый шарф и обтерла горло и грудь, ахая от удовольствия, когда холодное прикасалось к коже.

Лотар хотел отвернуться, но не мог и смотрел на нее. Под светло-голубой хлопчатобумажной блузкой ничего не было. Кожа на груди, не тронутая солнцем, была жемчужно-бледная, гладкая, как прекрасный фарфор, груди маленькие, не сморщенные и не обвисшие, соски острые и по-прежнему чисто-розовые, как у девушки, словно Сантэн не родила двух сыновей. Они упруго колыхнулись, когда Сантэн провела по ним шарфом. Она смотрела себе на грудь, вытирая пот. Лотар еле слышно застонал от невыносимого желания.

– Готово, мама, – крикнул Шаса, возвращаясь к машине, и Сантэн быстро застегнула блузку.

– Мы потратили достаточно времени, – согласилась она и села за руль «даймлера». Шаса захлопнул дверцу, она включила мотор, и машина, разбрасывая задними колесами песок и ветки, преодолела русло реки и взлетела на противоположный берег. Постепенно гул мотора растаял в тишине пустыни, и Лотар почувствовал, что дрожит.

Все они долго не двигались. Первым встал Сварт Хендрик. Он раскрыл рот, собираясь что-то сказать, увидел лицо Лотара и промолчал. Спустился с берега и пошел к лагерю.

Лотар прошел к тому месту, где останавливался «даймлер». Стоял, глядя на влажную землю, куда Сантэн выплюнула воду. Отпечатки ее ног в пыли были узкие и аккуратные, и он почувствовал сильное желание наклониться и потрогать их, но неожиданно совсем рядом, за спиной, заговорил Манфред.

– Он боксер, – сказал он, и Лотару потребовалось какое-то время, чтобы понять, что сын говорит о Шасе. – Выглядит маменькиным сынком, но драться умеет. Его не достанешь.

И он принялся боксировать с воображаемым противником, прыгая в пыли и подражая Шасе.

– Пошли в лагерь, пока нас не увидели, – сказал Лотар. Манфред вышел из стойки и опустил руки. Оба молчали, пока не добрались до убежища.

– Ты умеешь боксировать, па? – спросил Манфред. – Научишь меня?

Лотар улыбнулся и покачал головой.

– Мне всегда легче было пнуть человека между ног, – сказал он. – А потом огреть бутылкой или рукоятью пистолета.

– Я бы хотел учиться боксу, – сказал Манфред. – Когда-нибудь я научусь.

Возможно, эта мысль зрела в нем давно, но неожиданно превратилась в твердое решение. Отец снисходительно улыбнулся и потрепал его по плечу.

– Доставай мешок с мукой, – сказал он. – Лучше я научу тебя печь хлеб с содой.

* * *

– Ах, Эйб, вы же знаете, как я не люблю приемы! – раздраженно воскликнула Сантэн. – Толпа в комнатах, запах табака, обмен любезностями с незнакомцами.

– Знакомство с этим человеком очень полезно, Сантэн. Скажу больше: он может стать самым ценным вашим другом на всей этой территории.

Сантэн скорчила гримасу. Эйб, конечно, прав. Администратор – это в сущности губернатор территории, наделенный огромной властью. Его назначает правительство Южно-Африканского Союза по мандату Версальского договора.

– Думаю, такой же напыщенный скучный старик, как его предшественник.

– Я с ним незнаком, – признался Эйб. – Он всего несколько дней назад прибыл в Виндхук, а присягу принесет только первого числа следующего месяца, но наши заявки на участки в округе Цумеб лежат сейчас у него на столе и ждут, пока их подпишут. – Он заметил, как изменилось ее лицо, и продолжал развивать успех: – Эксклюзивные права на добычу на площади в две тысячи квадратных миль – ценой всего нескольких часов скуки.

Но Сантэн легко не сдавалась и поэтому контратаковала:

– Нас прицепят к экспрессу, который уйдет сегодня вечером. В среду утром Шаса должен быть в школе Бишопа.

Сантэн встала и прошлась по гостиной ее личного вагона, поправила розы в вазе на столе, но не смотрела на Эйба, а он нанес очередной удар.

– Следующий экспресс уходит вечером во вторник. Я договорился, чтобы ваш вагон прицепили к нему. Мастер Шаса может уехать на сегодняшнем вечернем экспрессе. Для него зарезервировано купе. Сэр Гарри и его жена еще в Вельтевредене, они встретят его на вокзале в Кейптауне. Нужна только телеграмма, чтобы все это устроить. – Абрахам улыбнулся сидевшему в другом конце гостиной Шасе. – Я уверен, молодой человек, вы сумеете доехать до места, даже если никто не будет держать вас за руку.

«Эйб хитрый маленький дьявол», – подумала Сантэн, когда Шаса с негодованием принял вызов.

– Конечно, могу, мама. Оставайся. Важно познакомиться с новым администратором. Я доберусь один. Анна поможет мне собраться в школу.

Сантэн подняла руки.

– Если я умру от скуки, Эйб, пусть это будет на вашей совести до конца жизни.

Вначале она решила надеть полный набор бриллиантов, но в последний момент передумала. В конце концов, это всего лишь мелкий провинциальный прием, с толстыми женами фермеров и мелких чиновников. «К тому же я не хочу ослепить бедного старика».

Поэтому она остановилась на желтом вечернем платье от Коко Шанель. Она надевала его и раньше, но в Кейптауне. Маловероятно, что здесь кто-нибудь видел его.

«Платье достаточно дорогое, можно обойтись одними серьгами, – утешала она себя. – Для них и такое слишком хорошо».

Она выбрала серьги с бриллиантами, недостаточно крупными, чтобы выглядеть нагло, зато на шею надела огромный желтый – цвета шампанского – бриллиант на платиновой цепочке. Бриллиант привлекал внимание к ее маленьким острым грудям; ей нравилось это его действие.

Как всегда, много хлопот было с волосами. Из сухого пустынного воздуха они набрали статического электричества, и Сантэн пожалела, что с нею нет Анны: только Анна справлялась с блестящими непокорными локонами. В отчаянии она попыталась превратить порок в достоинство, взбив волосы нимбом вокруг головы и придержав их бархатной лентой на лбу.

Ну и хватит. Она совсем не чувствовала праздничного ожидания.

Шаса уехал на почтовом поезде, как и предлагал Эйб, и она уже скучала по нему; ей хотелось быстрее вернуться в Вельтевреден, и она негодовала из-за необходимости остаться.

Эйб заехал за ней на час позже срока, указанного в пригласительной карточке с изображением герба администратора. В дороге Рэйчел, жена Эйба, развлекала их рассказами о своих последних домашних победах и трагедиях, не упустив и подробный отчет о стуле младшего из детей.

Административное здание – «Инк-Палас» – было выстроено немецким архитектором в стиле тяжелой имперской готики; окинув взглядом бальный зал, Сантэн убедилась, что общество не лучше, чем она ожидала. Оно состояло преимущественно из старших чиновников – глав и заместителей глав различных департаментов – с женами, офицеров местного гарнизона и полиции, наиболее влиятельных городских бизнесменов, а также крупных землевладельцев, которые жили достаточно близко к Виндхуку, чтобы откликнуться на приглашение.

Среди них было и несколько людей Сантэн – управляющих из «Горно-финансовой компании Кортни» и их помощников. Эйб заранее снабдил ее новейшими данными о них, поэтому, когда они по очереди подходили к ней и представляли жен, Сантэн удавалось сделать несколько вежливых личных замечаний, что заставляло их светиться и благодарно улыбаться. Эйб стоял рядом, чтобы никто не навязывался Сантэн и она в удобный момент могла бы улизнуть.

– Думаю, надо засвидетельствовать свое уважение новому администратору, миссис Кортни.

Он взял ее за руку и повел к очереди представляющихся.

– Я смог разузнать о нем кое-что. Это подполковник Блэйн Малкомс, командир батальона кавалерии Наталя. Он хорошо проявил себя на войне и получил орден Военного креста. В частной жизни он юрист и…

Полицейский оркестр энергично исполнял вальс Штрауса, и площадка для танцев была уже заполнена. Они оказались в конце очереди, и Сантэн с удовлетворением отметила, что они будут представляться последними.

Сантэн не обращала внимания на хозяина приема в начале людской цепочки; наклонившись к Рэйчел, которая давала ей рецепт домашнего куриного супа, она шла под руку с Эйбом и решала, когда сможет сбежать.

Неожиданно она поняла, что подошла их очередь – они были самыми последними – и что адъютант администратора представляет их хозяину:

– Мистер и миссис Абрахам Абрахамс и миссис Сантэн де Тири Кортни.

Она взглянула на мужчину, стоявшего перед ней, и невольно впилась пальцами в руку Эйба так, что тот поморщился. Сантэн этого не заметила: она смотрела на полковника Блэйна Малкомса.

Высокий и худой, ростом он был выше шести футов и держался вольно, без военной жесткости, и все же она чувствовала, что он так твердо держится на ногах, что в любое мгновение готов к действиям.

– Миссис Кортни, – протянул он руку, – рад, что вы смогли прийти. Именно с вами я особенно хотел встретиться.

У него был ясный тенор и чуть заметный акцент, возможно, валлийский. Голос образованного, культурного человека, с легкими модуляциями, которые вызвали слабое электрическое покалывание на коже предплечья и шеи.

Она взяла его за руку. Кожа была сухая и теплая. Сантэн почувствовала сдержанную силу его пальцев, когда они мягко сжали ее кисть. «Он может раздавить мне руку, как яичную скорлупу», – подумала она, и эта мысль вызвала у нее легкий холодок ожидания. Она изучала его лицо.

Крупные черты кости челюстей, щек и лба кажутся тяжелыми и прочными, как камень. Нос большой, с прямой переносицей, лоб нависающий, рот большой и подвижный. Он сильно напомнил Сантэн молодого и более красивого Авраама Линкольна. Ему еще нет сорока, определила она, чересчур молод для такого звания и должности.

Вздрогнув, она поняла, что все еще держит полковника за руку, не отвечая на его приветствие. Он склонился к ней, изучая ее не менее открыто и внимательно, а Эйб и Рэйчел с интересом переводили взгляд с одной на другого и улыбались. Сантэн пришлось чуть встряхнуть руку, чтобы освободиться от его пожатия, и, к своему ужасу, она почувствовала, что жаркий румянец заливает шею и щеки.

«Я краснею!»

Впервые за много лет.

– Мне повезло – я и раньше был знаком с вашей семьей, – сказал ей Малкомс. Зубы у него тоже были крупные, квадратные и очень белые. Широкий рот в улыбке становился еще шире. Она удивленно улыбнулась в ответ:

– Правда?

И поняла, что это не самое блестящее начало разговора, но ее сообразительность, казалось, куда-то пропала. Сантэн, как школьница, стояла, краснела и глядела на него. Глаза у него были поразительного зеленого цвета. Они отвлекали.

– Я служил во Франции под командованием генерала Шона Кортни, – сказал он, по-прежнему улыбаясь. Кто-то слишком коротко подстриг ему виски, поэтому большие уши торчали. Это ее раздражало, и все же торчащие уши делали его милым и трогательным.

– Он был настоящий джентльмен, – продолжал Блэйн Малкомс.

– Да, – согласилась она и выругала себя. «Скажи что-нибудь забавное, что-нибудь умное. Он сочтет тебя тупицей».

На его темно-синем с золотом мундире красовались два ряда орденских нашивок. Ее с детства привлекала военная форма…

– Я слышал, в 1917 году вы несколько недель провели в штабе генерала Кортни в Аррасе. Я оставался на линии фронта и до конца года не бывал в штабе.

Сантэн глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и сумела взять себя в руки.

– Бурные были дни; казалось, вся вселенная вокруг нас рушится, – сказала она низким хрипловатым голосом, чуть подчеркивая французский акцент, а сама подумала: «Что это? Что с тобой, Сантэн? Так нельзя. Вспомни Майкла и Шасу. Дружески кивни этому человеку и отойди».

– Кажется, я выполнил все свои обязанности. – Блэйн Малкомс в поисках подтверждения взглянул на адъютанта, потом снова повернулся к Сантэн. – Позвольте пригласить вас на вальс, миссис Кортни.

Он предложил ей руку, и она не колеблясь положила пальцы на сгиб его локтя.

Другие танцоры расступились перед ними, когда они шли к площадке для танцев. Сантэн повернулась к Блэйну и оказалась в кольце его рук.

Еще до того, как они закружились, по одному тому, как он держал ее, Сантэн поняла, что он отличный танцор. Она сразу почувствовала себя легкой, изящной и прогнула спину, опираясь на кольцо его рук, а нижняя часть ее тела словно слилась с партнером.

Они сделали круг. Малкомс вел и, убедившись, что партнерша отвечает на каждое его движение, полковник начал поклоны и повороты, а Сантэн без всяких сознательных усилий следовала за ним; казалось, она плывет над землей, оставаясь в его полной власти, откликаясь на каждое его движение.

Когда наконец музыка стихла, а хор и музыканты, потея и обмахиваясь, расселись по местам, Сантэн почувствовала неразумное негодование: играли недостаточно долго. Блэйн Малкомс по-прежнему удерживал ее в центре площадки. Они радостно улыбались друг другу, а остальные танцоры окружили их кольцом и зааплодировали.

– К несчастью, кажется, все кончилось, – сказал он, по-прежнему не делая попыток выпустить ее из своих объятий, и эти слова привели Сантэн в чувство. Никаких поводов для физического контакта больше не было. Сантэн неохотно отступила и легким поклоном поблагодарила за аплодисменты.

– Думаю, мы заслужили по бокалу шампанского.

Блэйн сделал знак одному из одетых в белое официантов. Стоя на краю пространства для танцев, Сантэн и Малкомс пили вино, смотрели на других и оживленно разговаривали. В вихре танца широкий лоб Блэйна покрылся испариной, и Сантэн чувствовала запах его тела.

Они были одни в заполненном народом зале. Легким движением плеч и головы Сантэн прогнала одного или двух смельчаков, вознамерившихся приблизиться к ним, и после этого к ним никто не подходил.

Отдохнувший оркестр снова занял место на эстраде и заиграл фокстрот. Блэйну Малкомсу не нужно было спрашивать. Сантэн поставила почти нетронутый бокал на подставленный официантом поднос и, стоя лицом к Блэйну, подняла руки. Более спокойный ритм фокстрота позволил им продолжить разговор, и у них нашлось, о чем поговорить. Малкомс хорошо знал Шона Кортни, высоко ценил его и восхищался им. А Сантэн любила его почти как отца. Они обсудили страшные обстоятельства убийства Шона Кортни и его жены, и общие ужас и гнев против убийцы, казалось, еще больше сблизили их.

Блэйн знал ее любимые северные провинции в окрестностях Арраса, и его батальон удерживал участок фронта у Морт-Омма, ее родной деревни. Он помнил обгорелые руины ее родового замка.

– Мы использовали их как артиллерийский наблюдательный пункт, – сказал он. – Я много часов просидел в северном крыле.

Его слова пробудили приятную ностальгию, и печаль обострила чувства Сантэн.

Он тоже любил лошадей и, играя в поло, забивал двенадцать голов.

– Двенадцать! – воскликнула она. – На моего сына это произведет впечатление. Он только что научился забивать четыре.

– Сколько лет вашему сыну?

– Четырнадцать.

– Неплохо для молодого человека его возраста. Я бы посмотрел его в игре.

– Это было бы забавно, – согласилась она, и неожиданно ей захотелось рассказать ему о Шасе, но музыка смолкла, он осекся и на этот раз сам слегка нахмурился.

– Они играют слишком короткие мелодии, не правда ли?

Но тут Сантэн почувствовала, как он вздрогнул и выпустил ее талию. Хотя ее рука по-прежнему лежала на его руке, приподнятое настроение, охватившее их обоих, исчезло и что-то темное, как тень, пролегло между ними, незваное. Сантэн не знала, что это.

– Ага, – с серьезным видом сказал он, – она вернулась. Она сегодня вечером плохо себя чувствовала, но при ее всегдашней смелости…

– О ком вы говорите? – спросила Сантэн.

Тон полковника наполнил ее сердце дурными предчувствиями, и ей следовало бы догадаться, но все же потрясение заставило ее вздрогнуть, когда Блэйн тихо ответил:

– О моей жене.

У Сантэн на мгновение закружилась голова, и она с трудом удержала равновесие, когда сняла руку с его руки.

– Я хочу, чтобы вы познакомились с моей женой, – сказал он. – Могу я представить ее вам?

Она кивнула, не доверяя голосу, и Малкомс предложил ей руку. Сантэн чуть помедлила, но приняла ее, на этот раз касаясь его только кончиками пальцев.

Малкомс провел ее через весь зал к группе у подножия главной лестницы. Приближаясь, Сантэн смотрела на лица женщин, пытаясь догадаться, которая из них. Только две молоды и обе некрасивы, ни одна из них не может состязаться с ней в красоте или силе, в уверенности в себе, в таланте и богатстве. Она приободрилась, и на миг предвкушение схватки вытеснило охватившие ее смущение и отчаяние, выбившие ее из колеи. Не думая ни о чем, она откуда-то знала, что предстоит жестокое соперничество, и была охвачена боевым пылом при мысли о грандиозности приза. Ей хотелось побыстрее определить и оценить соперницу, и, останавливаясь перед небольшим кружком дам, она вздернула подбородок и расправила плечи.

Мужчины и женщины уважительно расступились, и вот она, смотрит на Сантэн снизу вверх прекрасными трагическими глазами. Она моложе Сантэн и красива редкой, изысканной красотой. Мягкость и доброта окутывали ее, как сверкающий плащ, но улыбка, с которой она глядела на Сантэн, когда Блэйн Малкомс знакомил их, была печальна.

– Миссис Кортни, позвольте представить вам мою жену Изабеллу.

– Вы прекрасно танцуете, миссис Кортни. Я с большим удовольствием наблюдала за вами и Блэйном, – сказала она. – Он так любит танцевать!

– Спасибо, миссис Малкомс, – хрипло прошептала Сантэн, вне себя от ярости.

«Ах ты сучонка! Это нечестно, это нечестный бой! Как же мне его выиграть? Боже, как я тебя ненавижу!»

Изабелла Малкомс сидела в инвалидном кресле, за ней стояла медсестра. Из-под края вечернего платья виднелись щиколотки худых парализованных ног; бледные и тонкие, как у скелета, в бальных туфлях с блестками они казались чрезвычайно хрупкими и уязвимыми.

«Он тебя никогда не бросит. – Сантэн задыхалась от горя. – Не такой он человек, он никогда не оставит жену-калеку!»

* * *

Сантэн проснулась за час до рассвета и некоторое время лежала, дивясь неожиданному хорошему настроению. Потом вспомнила и мгновенно откинула одеяло, торопясь начать день. Стоя босиком на полу, она вдруг замерла, и ее взгляд невольно упал на фотографию Майкла Кортни в рамке у кровати.

– Майкл, прости, – прошептала она. – Я люблю тебя. По-прежнему люблю. И всегда буду любить, но ничего не могу поделать с этим другим. Его я не хочу, я его не искала. Прости меня, дорогой. Прошло столько времени, и мне так одиноко. Я хочу его, Майкл. Хочу выйти за него, и чтобы он принадлежал только мне.

Она взяла фотографию и на мгновение прижала к груди. Потом открыла ящик, положила фотографию лицом вниз под кружевное белье и снова закрыла ящик.

Сантэн вскочила и потянулась к своему желтому китайскому халату с вышитыми на спине райскими птицами. Завязав пояс, она поспешно прошла в салон и села за стол, чтобы составить телеграмму сэру Гарри Кортни, пользуясь их персональным кодом: телеграмма будет передаваться по общей связи.

«Срочно прошу все сведения о подполковнике Блэйне Малкомсе, недавно назначенном администраторе Юго-Западной Африки. Отвечайте кодом. С любовью, Джуно».

Она звонком вызвала секретаря и раздраженно ждала, когда он придет. Он пришел – во фланелевом халате, заспанный и небритый.

– Отправьте немедленно. – Она протянула ему листок. – Потом соедините меня с Абрахамом Абрахамсом по телефону.

– Сантэн, сейчас шесть утра, – жалобно говорил Эйб, – а мы легли в три.

– Трех часов сна хорошему адвокату вполне достаточно. Эйб, я хочу, чтобы вы пригласили полковника Малкомса и его супругу пообедать со мной сегодня вечером в моем вагоне.

Наступило долгое тяжелое молчание, на линии трещали помехи.

– Разумеется, вы с Рэйчел тоже приглашены, – заполнила наступившую паузу Сантэн.

– Приглашение поступит слишком поздно, – осторожно сказал Эйб, очевидно, старательно подбирая слова. – Администратор очень занятой человек. Он не придет.

– Передайте приглашение ему лично, – не обращая внимания на эти возражения, сказала Сантэн. – Отправьте посыльного в его контору и проследите, чтобы он получил приглашение. Ни при каких обстоятельствах не позволяйте его жене получить приглашение первой.

– Он не придет, – упрямо повторил Эйб. – По крайней мере, надеюсь, Господь этого не допустит.

– Что вы хотите этим сказать? – резко спросила Сантэн.

– Вы играете с огнем, Сантэн. Не с огоньком свечи, а с большим пожаром в буше.

Сантэн поджала губы.

– Занимайтесь своими делами, а я буду заниматься своими, – начала она, но он перебил и закончил детской поговоркой:

– Целуй свою милую, а я буду целовать свою.

Сантэн захихикала.

Он никогда не слышал, чтобы Сантэн хихикала, и это застало его врасплох.

– Очень уместно, дорогой Эйб.

Она снова захихикала, и он, чрезвычайно взволнованный, заговорил:

– Вы платите мне огромные деньги, чтобы я занимался вашими делами. Сантэн, вчера вечером вы привели в движение сотни языков, и утром весь город только о вас и судачит. Вы на виду, и все за вами следят. Вы просто не можете продолжать.

– Эйб, я могу делать все, что захочу, мы с вами оба это знаем. Пожалуйста, передайте приглашение!

Весь день Сантэн отдыхала. Накануне она легла поздно, а сегодня намеревалась блистать. Секретарь разбудил ее в самом начале пятого.

Эйб получил ответ на приглашение. Администратор и его супруга с удовольствием пообедают у нее сегодня вечером.

Сантэн торжествующе улыбнулась и принялась расшифровывать телеграмму от сэра Гарри, поступившую, пока она спала.

«Джуно. Тчк. Объект – полное имя Блэйн Марсден Малкомс, родился в Йоханнесбурге 28 июля 1893 года».

– Значит, ему 39 лет, и он Лев! – воскликнула она. – Мой большой ворчливый лев!

Она снова обратилась к телеграмме.

«Второй сын Джеймса Марсдена Малкомса, адвоката и предпринимателя, председателя «Консолидейтид голдфилдс» и множества дочерних компаний, скончавшегося в 1922 году. Объект обучался в колледже Святого Иоанна в Йоханнесбурге и в Ориел-колледже в Оксфорде. Академические награды: стипендия Сесила Родса и стипендия Ориел. Спортивные достижения в крикете, легкой атлетике и поло. Диплом магистра искусств (с отличием), Оксфордский университет, 1912 год. Лицензия адвоката 1913 г. В 1914 призван в кавалерию Наталя в звании второго лейтенанта. С 1915 года в составе Британских экспедиционных сил во Франции. Военный крест – август 1915. Звание майора и представление к Военному кресту в 1916. Звание подполковника, командир третьего батальона – 1917. Штаб командира 6-й дивизии – 1918. Участник версальских переговоров в составе делегации генерала Сматса. С 1919 года – партнер адвокатской конторы «Стирлинг и Малкомс». С 1924 года – член парламента. В 1926 – 29 годах – заместитель министра юстиции. 1 мая 1932 года назначен администратором Юго-Западной Африки. Жена: Изабелла Тара, урожденная Харрисон, с 1918 года. Две дочери: Тара Изабелла и Матильда Джанин».

Для Сантэн это было неожиданностью. Она не подумала о детях.

«Ну, по крайней мере она не родила ему сына».

Мысль эта была такой жестокой, что Сантэн, чтобы загладить чувство вины, принялась подсчитывать возраст дочерей.

«Думаю, они похожи на мать. Отвратительные маленькие ангелочки, которым он предан», – с горечью решила она и прочла краткий комментарий, которым сэр Гарри снабдил телеграмму.

«Вопросы, адресованные оу баасу, показывают, что объект рассматривается как восходящая звезда юриспруденции и политики. Весьма вероятно звание министра при кабинете, когда Южно-Африканская партия вернется к власти».

Сантэн ласково улыбнулась при упоминании генерала Яна Кристиана Сматса и прочла дальше:

«Жена упала с лошади в 1927. Тяжелая травма спины. Прогнозы неблагоприятные. Тчк. Отец, Джеймс Марсден, оставил состояние, оцениваемое в 655 тысяч фунтов, обоим сыновьям в равных долях. Тчк. Нынешнее состояние объекта не установлено, но считается значительным. Тчк. В настоящее время игрок в поло, на счету двенадцать голов. Капитан команды Южной Африке в матче с Аргентиной в 1929 году. Тчк. Надеюсь, что вопросы связаны исключительно с бизнесом. В противном случае умоляю проявлять крайнюю сдержанность и осторожность ввиду возможности тяжелых последствий для всех заинтересованных лиц. Тчк. Шаса благополучно устроен в Бишопе. Тчк. Анна присоединяется ко мне и шлет приветы и любовь. Тчк. Овидий».

Она сама выбрала это кодовое имя из любви и уважения к сэру Гарри, но сейчас гневно бросила листок с телеграммой на стол.

– Почему все, кроме меня, знают, что для меня лучше? – вслух спросила она. – И почему здесь нет Анны, чтобы помочь мне с волосами? Я выгляжу ужасно.

И она посмотрела в зеркало над каминной доской, желая убедиться, что это не так. Потом обеими руками отвела волосы с лица и стала разглядывать кожу в поисках пятен или морщин. Нашла только тончайшие складки в углах глаз, но они вызвали у нее бурное отчаяние.

– Почему все самые привлекательные мужчины уже женаты? И почему, почему эта маленькая тетеха не усидела в седле и шмякнулась на свою красивую маленькую задницу?

* * *

Сантэн очень много внимания уделила приему Изабеллы. Она заранее продумала, как доставить Изабеллу из инвалидного кресла в вагон. Наготове стояли четверо слуг и секретарей.

Блэйн Малкомс раздраженно отмахнулся от них и наклонился к жене. Та обеими руками обняла его за шею, и он поднял ее, легко, как маленькую. Их лица почти соприкасались. Он нежно улыбался, поднимаясь в вагон, как будто шел налегке. Ноги Изабеллы жалобно свисали из-под юбки, худые и безжизненные, и Сантэн неожиданно охватило сочувствие.

«Не хочу ее жалеть», – яростно решила она, вслед за гостями входя в салон.

Не спрашивая разрешения Сантэн, Блэйн усадил жену в кресло, господствовавшее в салоне и сразу становившееся центром внимания; в этом кресле, естественно, всегда сидела сама Сантэн. Опустившись перед женой на одно колено, Блэйн осторожно, аккуратно поставил ее ноги на шелковый ковер. Потом расправил на ее коленях юбку. Было очевидно, что он много раз проделывал это в прошлом.

Изабелла кончиками пальцев легко коснулась щеки мужа и улыбнулась так доверчиво и восхищенно, что Сантэн почувствовала себя лишней. Ее охватило отчаяние. Она не может разлучить этих двоих. Сэр Гарри и Эйб оба правы. Ей придется без борьбы отказаться от него. Приняв такое решение, она почувствовала себя почти святой.

И тут Изабелла поверх головы склонившегося мужа посмотрела на Сантэн. Вопреки моде волосы у нее были длинные и прямые, такие тонкие и мягкие, что лежали толстым сверкающим слоем, ниспадавшим на обнаженные плечи, как муар. Всякий раз, как она поворачивала голову, в этих волосах цвета жареных каштанов вспыхивали красноватые искры. Лицо, круглое, как у средневековой мадонны, было озарено безмятежностью. В карих с блестящими черными зрачками глазах по радужкам рассыпались золотые пятнышки.

Изабелла посмотрела на Сантэн через весь салон и улыбнулась – самодовольной улыбкой собственницы, и свет в ее карих с золотом глазах изменился. Она смотрела в темные, цвета дикого меда, глаза Сантэн, бросая ей вызов. Это было так же ясно, как если бы Изабелла сняла одну из своих длинных, по локоть, вышитых жемчугом перчаток и хлестнула Сантэн по лицу.

«Глупая ничтожная тварь, тебе не следовало этого делать. – Вся благородная решимость Сантэн исчезла под этим взглядом. – Я собиралась оставить его тебе, правда, собиралась. Но если ты хочешь за него бороться, я готова».

Она молча посмотрела на Изабеллу, принимая вызов.

Обед прошел великолепно. Сантэн тщательно проверила меню, но не доверила повару соус к скальному омару и соус к жареному филею и собственными руками приготовила то и другое. Омара запивали шампанским, а филей – замечательным бархатным «ричбургом»[12].

Эйб и Блэйн успокоились, видя, как очаровательны Изабелла и Сантэн, как они предупредительны друг к другу. Было ясно, что они подружатся. Сантэн адресовала женщине-инвалиду все свои реплики и, чрезвычайно заботясь об удобстве Изабеллы, сама поправляла подушки у нее под ногами и за спиной.

Она забавно, чуть насмехаясь над собой, рассказывала, как пережила ужасный переход через дюны: только что овдовевшая, беременная, в обществе диких бушменов.

– Какая вы смелая, – подвела Изабелла Малкомс итог ее рассказу. – Думаю, у редкой женщины найдутся ваши изобретательность и сила.

– Полковник Малкомс, могу я попросить вас разрезать мясо? Быть женщиной – тут есть свои недостатки. Кое-что доступно только мужчинам… не правда ли, миссис Малкомс?

Рэйчел Абрахамс сидела молча, охваченная дурными предчувствиями. Она единственная, помимо двух соперниц, понимала, что происходит, и ее сочувствие полностью было на стороне Изабеллы Малкомс: она живо могла себе представить, как на ее уютное семейное гнездышко обрушивается кружащий хищник.

– У вас две дочери, миссис Малкомс? – ласково спросила Сантэн. – Тара и Матильда Джанин, какие прекрасные имена. – Она давала понять, что тщательно разведала обстановку. – Но вам, должно быть, нелегко с ними управляться: с девочками бывает трудней, чем с мальчиками.

Рэйчел Абрахамс в конце стола поморщилась. Одним искусным ударом Сантэн продемонстрировала слабость Изабеллы и неспособность подарить мужу сына.

– О, у меня много времени для домашних забот, – заверила Изабелла. – Ведь я не занимаюсь торговлей. А девочки такие милые и так любят отца.

Изабелла была искусным дуэлянтом. «Торговля» – от этого слова аристократическая кровь Сантэн вскипела, но она скрыла это улыбкой. И какой искусный удар – девочки прочно привязывают отца к семье! Сантэн видела, какая преданность отражалась на его лице, когда он упоминал дочерей. Она повернулась к нему и перешла на политику.

– Недавно в «Вельтевредене», моем кейптаунском доме, гостил генерал Сматс. Он очень озабочен ростом тайных военизированных обществ среди низших классов африкандеров. Особенно так называемыми «Оссева брандваг» и «Африкандер бродербонд»[13]; лучше всего эти названия перевести как «Ночная стража каравана фургонов» и «Африкандерское братство». Я тоже считаю, что они весьма опасны и пагубны для интересов нации. Вы разделяете эту озабоченность, полковник Малкомс?

– Действительно, миссис Кортни, я специально изучал эти феномены. Но я не согласен с вами в том, что это общества низших классов африкандеров. Совсем наоборот. Членами этих обществ становятся исключительно чистокровные африкандеры, обладающие влиянием в сферах политики, религии, образования и в правительстве. Но с общим выводом я согласен. Они опасны, куда более опасны, чем считает большинство, поскольку их конечная цель – получить контроль над всеми сферами нашей жизни, от умов молодежи до юриспруденции и работы правительства, расставить везде своих людей, без учета их достоинств и способностей. Во многих отношениях это движение – копия поднявшейся в Германии волны национал-социализма под руководством герра Гитлера.

Сантэн склонилась к столу, наслаждаясь каждым оттенком его интонаций, задавая вопросы и подбадривая проницательными, острыми замечаниями. «С таким голосом, – подумала она, – он привлечет не только меня, но и миллионы избирателей». Тут она поняла, что они ведут себя так, словно за столом они одни, и немедленно повернулась к Изабелле.

– Вы согласны в этом со своим мужем, миссис Малкомс?

Блэйн снисходительно засмеялся и ответил за нее:

– Боюсь, моя жена находит политику ужасно скучной, верно, дорогая? И я не уверен, что она заблуждается в этом отношении.

Он достал из кармана смокинга золотые часы.

– Уже за полночь. Я так наслаждался вашим гостеприимством, что мы злоупотребили им.

– Ты прав, дорогой. – Изабелле хотелось покончить с этим. – Тара плохо себя чувствовала. Перед нашим отъездом она жаловалась на боль в животе.

– Эта маленькая лисичка всегда жалуется на боль в животе, когда узнает, что мы уходим, – усмехнулся он, но все встали.

– Я не позволю вам уйти без заключительного бокала бренди и сигары, – промурлыкала Сантэн. – Я отвергаю варварский обычай, предписывающий нам, женщинам, хихикать и болтать о детях, пока мужчины предаются этим удовольствиям. Поэтому мы пройдем в курительную все вместе.

Однако, провожая гостей в курительную, она наткнулась на секретаря. Он явно нервничал.

– В чем дело? – раздраженно спросила она и увидела, что он держит листок с телеграммой так, словно это его смертный приговор.

– От доктора Твентимен-Джонса, мэм. Срочно.

Сантэн взяла листок, но не развернула его, пока не убедилась, что у гостей есть кофе и ликер, а Блэйн и Эйб вооружились гаванскими сигарами.

Тогда она извинилась и вышла в спальню.

«Джуно. Забастовочный комитет, возглавляемый Джерардом Фьюри, отозвал с работы всех белых работников. Тчк. Фабрика и раскопки окружены пикетами, вывоз товаров запрещен. Тчк. Забастовщики требуют восстановления всех уволенных белых и гарантии работы для всех остальных. Тчк. Ожидаю ваших инструкций. Конец сообщения. Ван».

Сантэн села на кровать. Листок с телеграммой дрожал в ее руке. Никогда в жизни она не была так рассержена. Предательство, ужасное и непростительное. Это ее шахта, ее алмазы. Она там платит жалованье, и ей принадлежит абсолютное право нанимать и увольнять. «Вывоз товаров», о котором говорит Твентимен-Джонс, – это партия алмазов, от которой зависит все ее финансовое благополучие. Если удовлетворить требования этого сброда, шахта Х’ани перестанет приносить прибыль. «Кто такой этот Джерард Фьюри?» – подумала она и вспомнила: старший над водителями.

Она подошла к двери и открыла ее. Секретарь ждал в коридоре.

– Попросите мистера Абрахамса зайти ко мне.

Когда Эйб вошел, Сантэн протянула ему телеграмму.

– Они не имеют права так поступать со мной, – яростно сказала она и нетерпеливо ждала, пока он прочтет телеграмму.

– К несчастью, Сантэн, они имеют на это право. Согласно закону 1924 года о согласительной процедуре в промышленности.

– Не читайте мне лекций, Эйб, – прервала она его. – Это банда большевиков, которая кусает руку дающую.

– Сантэн, не поступайте необдуманно. Если…

Но она оборвала его:

– Прикажите немедленно выгрузить «даймлер» из поезда и пошлите телеграмму доктору Твентимен-Джонсу. Сообщите, что я еду. До моего приезда пусть не ведет никаких переговоров и не дает никаких обещаний.

– Вы, конечно, выедете утром?

– Ничего подобного, – выпалила она. – Я еду через полчаса после ухода гостей, как только «даймлер» снимут с поезда.

– Подождите до утра. – Он увидел ее лицо и перестал возражать. – Телеграфирую на первую станцию, чтобы ждали вашего приезда.

– Сообщите им только, чтобы были готовы заправить машину. Я там не остановлюсь. Поеду прямо на шахту.

Она пошла к двери, помедлила, чтобы собраться, и с легкой улыбкой вернулась в салон.

– Что-то случилось, миссис Кортни? – Улыбка не обманула Блэйна Малкомса, и он встал. – Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, пустяки. Небольшие неприятности на шахте. Мне придется немедленно вернуться туда.

– Но ведь не ночью?

– Именно ночью.

– В одиночестве? – Он встревожился, и его озабоченность была приятна Сантэн. – Ведь дорога долгая и трудная.

– Я предпочитаю ездить в одиночку. – Она многозначительно добавила: – Или очень тщательно подбираю спутников. – Сантэн помолчала, потом продолжила: – Часть моих работников объявила забастовку. Это неразумно и ничем не оправдано. Я уверена, что смогу исправить положение. Но иногда дела выходят из-под контроля. Возможно насилие или вандализм.

Блэйн быстро заверил:

– Гарантирую вам полную поддержку со стороны правительства. Если хотите, к вам будет направлен отряд полиции.

– Спасибо. Я высоко ценю это. Большое облегчение и утешение знать, что я всегда могу на вас рассчитывать.

– Завтра утром я прежде всего устрою это, – пообещал он. – Но, конечно, потребуется несколько дней.

Они опять вели себя так, словно остались наедине, их голоса звучали негромко и были полны смысла, который выходил далеко за рамки слов.

– Дорогой, миссис Кортни должна готовиться к поездке, – заговорила из кресла Изабелла, и Блэйн вздрогнул. Он как будто забыл, что жена здесь.

– Да, конечно. Мы немедленно уходим.

Сантэн вышла с ними на железнодорожную платформу, где под единственным фонарем стоял «Шевроле-Турер» Блэйна. Она шла рядом с инвалидным креслом Изабеллы.

– Встреча с вами – истинное удовольствие, миссис Малкомс. Мне хотелось бы познакомиться и с вашими девочками. Привезите их в Вельтевреден, когда в следующий раз будете в Кейптауне!

– Не знаю, когда представится случай, – вежливо отказалась Изабелла. – Муж будет очень занят в связи с новым назначением.

Они дошли до машины. Шофер открыл дверцу; Блэйн поднял жену и посадил на заднее сиденье. Он тщательно закрыл дверцу и повернулся к Сантэн. Теперь он стоял спиной к машине, а шофер укладывал инвалидное кресло в багажник. Они ненадолго оказались одни.

– Она храбрая и удивительная женщина, – сказал он, беря Сантэн за руку. – Я люблю ее и никогда не смогу оставить, но я хотел бы…

Он замолчал и до боли сжал ее пальцы.

– Да, – так же негромко ответила Сантэн. – Я тоже хотела бы…

Она наслаждалась ощущением боли в пальцах, но Блэйн слишком быстро отнял руку и обошел «шевроле», а Сантэн наклонилась к больной женщине в открытом окне.

– Пожалуйста, не забудьте мое приглашение… – начала она, но Изабелла придвинула лицо ближе, маска красоты и спокойствия треснула, и сквозь трещины проглянули ужас и ненависть.

– Он мой, – сказала она. – Я не отдам его вам.

Она откинулась на спинку сиденья, Блэйн сел рядом и взял ее за руку.

«Шевроле» отъехал. На капоте развевался маленький флажок. Сантэн стояла под фонарем и смотрела вслед машине, пока ее огни не исчезли.

* * *

Лотар Деларей спал, положив наушники возле головы, так что первый же сигнал передачи разбудил его. Он схватил наушники и крикнул Сварту Хендрику:

– Зажги свечу, Хенни, они передают. В такой час… это, должно быть, что-то очень важное.

Тем не менее он не сразу понял всю важность сообщения, которое торопливо записал в свой блокнот:

«Забастовочный комитет, возглавляемый Джерардом Фьюри, отозвал с работы всех белых работников».

Сообщение Твентимен-Джонса поразило Лотара.

– Джерард Фьюри. Что затеял этот трусливый ублюдок? – спросил он себя вслух, вышел из убежища и взволнованно заходил по песку речного русла, пытаясь разобраться.

«Забастовка. Зачем им сейчас забастовка? Поставка товара запрещена. Должно быть, имеется в виду отправка алмазов. Забастовщики не выпускают алмазы с шахты. – Он неожиданно остановился и ударил кулаком в ладонь. – Вот оно что! Вот из-за чего все! Он устроил забастовку, чтобы не выполнять наш договор. Струсил, но понимает, что я его убью за это. И нашел выход. Он не хочет сотрудничать. Весь план идет прахом».

Он стоял на песке, кипя черной бессильной злобой.

«Я пошел на такой риск, затратил столько времени, преодолел такие трудности! Украл лошадей, не говоря уж об остальном, – и все впустую из-за одного труса!»

Если бы Фьюри был здесь, Лотар не колеблясь застрелил бы его.

– Баас! – крикнул Хендрик. – Иди быстрей! Телеграф!

Лотар побежал к убежищу и схватил наушники. Передавал оператор «Горно-финансовой компании Кортни» в Виндхуке.

«Вану. Возвращаюсь как могу быстро. Тчк. Никаких переговоров или обещаний. Тчк. Обеспечьте всех верных работников оружием и защитите их от угроз. Тчк. Обещайте им мою благодарность и материальное вознаграждение. Тчк. Немедленно закройте магазин компании, не продавать забастовщикам и членам их семей никакого продовольствия или припасов. Тчк. Прекратите подачу воды и электричества в дома забастовщиков. Тчк. Сообщите забастовочному комитету о прибытии отряда полиции. Конец сообщения. Джуно».

Вопреки намерениям, вопреки злости на Фьюри Лотар запрокинул голову и восхищенно рассмеялся.

– Фьюри и его забастовщики не понимают, с кем связались, – взревел он. – Клянусь Богом, лучше дразнить коротким прутиком черную мамбу, чем встать сейчас на пути у Сантэн Кортни!

Он посерьезнел и какое-то время размышлял, потом тихо сказал Хендрику и Манфреду:

– У меня такое ощущение, что алмазы все равно отправятся в Виндхук – забастовка этому не помешает. Но не думаю, что на этот раз грузовик поведет Фьюри. Он вообще больше ничего не поведет. Поэтому, как мы и полагали, пакет с алмазами нам передаст вежливый полицейский эскорт. Алмазы будут доставлены, и когда их повезут здесь, мы будем на месте.

Желтый «даймлер» пронесся мимо них на следующий день в одиннадцать вечера. Лотар видел, как огни фар постепенно превратились в два ярких столба света, залившие всю равнину вокруг белым сиянием; потом они нырнули и исчезли в речном русле, чтобы появиться снова, когда «даймлер», подняв нос, углубился в выемку и выбрался из речного русла реки. На крутом подъеме двигатель загудел, потом мерное урчание стало удаляться на северо-восток, в направлении шахты Х’ани.

Лотар зажег спичку и посмотрел на часы.

«Допустим, она выехала из Виндхука через час после получения телеграммы. Значит, она добралась сюда за двадцать два часа непрерывной езды, причем по темным дорогам. – Он негромко свистнул. – Если и дальше будет ехать так же, примчится на шахту завтра к полудню. Трудно поверить».

* * *

Впереди из знойного марева встали голубые холмы, но на этот раз Сантэн было не до волшебного очарования. Она провела за рулем тридцать два часа с короткими перерывами, когда на станциях машину заправляли; однажды она остановила «даймлер» на обочине и проспала два часа.

Она устала. Усталость словно проникла до мозга костей, кислотой жгла глаза, придавливала плечи, как тяжелая кольчуга. Но гнев придавал Сантэн сил, и, когда она увидела сверкающие на солнце жестяные крыши домов шахтного поселка, усталость прошла.

Она остановила «даймлер» и вышла на дорогу потянуться и размять затекшие ноги, заставляя свежую кровь прихлынуть к ним. Потом повернула зеркало заднего обзора и осмотрела в нем свое лицо. Веки покраснели, глаза налились кровью, в уголках глаз маленькими комками скопились слизь и пыль. Лицо белое из-за толстого слоя пыли и бледное от усталости.

Сантэн смочила тряпочку водой из канистры и смыла с лица пыль. Из косметической сумочки достала флакон глазных капель и тени для век. Покапала в глаза. Снова посмотрела в зеркало: глаза были ясные. Тогда она похлопала себя по щекам, чтобы вернуть кровь. Поправила на голове шарф и сбросила длинный белый плащ, защищавший одежду от пыли. Теперь она выглядела чистой, свежей и готова была встретить любые неприятности.

На углах улиц кучками стояли женщины и дети. Они с мрачной опаской наблюдали за Сантэн, когда она ехала мимо них к административному зданию. Сантэн сидела за рулем прямо и смотрела только вперед.

Приближаясь к конторе, она увидела пикеты; люди, лежавшие в тени у ворот, вставали и собирались. Их было не меньше двадцати, все белые работники шахты. Они выстроились в ряд поперек дороги и взялись за руки. Лица у них были злые и угрожающие.

– Никто не войдет! Никто не выйдет! – начали они скандировать, когда она сбросила скорость. Она видела, что большинство вооружено дубинами и кирками.

Сантэн ладонью надавила на клаксон – «даймлер» затрубил, как раненый слон; Сантэн вдавила педаль акселератора и направила машину прямо в центр цепочки людей. Увидев ее лицо за ветровым стеклом, пикетчики в последнее мгновение бросились врассыпную.

Один из них крикнул:

– Нам нужна работа! – и ударил киркой по заднему стеклу. Оно грудой осколков осыпалось на заднее сиденье, но Сантэн проскочила.

Она остановила машину перед зданием в ту минуту, когда из него, торопливо натягивая пиджак и поправляя галстук, выбежал Твентимен-Джонс.

– Мы ждали вас самое раннее завтра утром!

– А ваши друзья – раньше.

Она показала на разбитое окно, и в его голосе прозвучало возмущение:

– Они напали на вас? Это непростительно!

– Согласна, – сказала она. – А я не из тех, кто прощает.

На тощем бедре Твентимен-Джонса висел служебный пистолет в кожаной кобуре. За доктором стоял маленький мистер Брантингем, бухгалтер шахты, лысый как колено, со слишком большой для его узких плеч головой. В его глазах за очками в золотой оправе стояли слезы, но в пухлых белых руках он держал двуствольный дробовик.

– Вы смелый человек, – сказала Сантэн. – Мы не забудем вашу верность.

Вместе с Твентимен-Джонсом она прошла в свой кабинет и, довольная, села за стол.

– Сколько с нами человек?

– Только конторские, всего восемь человек. Все специалисты и работники шахты не с нами, хотя подозреваю, что на некоторых оказали давление.

– Даже Роджерс и Макклир? Старшие надзиратели.

– Боюсь, что так. Оба входят в забастовочный комитет.

– Вместе с Фьюри?

– Эти трое – главные зачинщики.

– Я позабочусь, чтобы они больше никогда не получили работу, – с горечью сказала Сантэн, а доктор опустил глаза и пробормотал:

– Думаю, не нужно забывать, что они не нарушали закон. У них есть право отказываться от работы и договариваться коллективно.

– Нет, если я в это время пытаюсь сохранить шахту. Нет, если я пытаюсь хоть некоторых из них обеспечить работой. Нет – после всего, что я для них сделала.

– Боюсь, у них есть это право, – настаивал он.

– На чьей вы стороне, доктор Твентимен-Джонс?

Он оскорбился.

– Как вы можете спрашивать! С самой первой нашей встречи я ваш человек. Вы это знаете. Я только описываю наше положение с точки зрения закона.

Немедленно пожалев о своих словах, Сантэн встала и протянула ему руку.

– Простите. Я устала и раздражена.

Она чересчур стремительно поднялась, и кровь отхлынула от головы. Сантэн смертельно побледнела и покачнулась. Он подхватил ее и удержал.

– Сколько времени вы не спали? Вы проехали от Виндхука без остановок. – Он провел ее к кожаному дивану и мягко уложил на него. – Вам нужно поспать, по меньшей мере восемь часов. Я прикажу принести для вас из бунгало свежую одежду.

– Я должна поговорить с зачинщиками.

– Нет. – Он покачал головой, задергивая шторы. – Нет, пока не отдохнете и к вам не вернутся силы. В противном случае вы можете совершить какой-нибудь промах.

Она опустилась на диван и прижала пальцы к векам.

– Вы, как всегда, правы.

– Я разбужу вас в шесть вечера и сообщу членам комитета, что вы примете их в восемь. Это даст нам два часа на то, чтобы выработать стратегию.

* * *

Трое членов забастовочного комитета один за другим вошли в кабинет Сантэн, и она целых три минуты молча смотрела на них. Она сознательно приказала вынести все стулья, кроме тех, на которых сидели они с Твентимен-Джонсом. Забастовщики вынуждены были стоять перед ней, как школьники.

– В настоящее время в нашей стране свыше ста тысяч безработных, – заговорила она бесстрастным тоном. – Каждый из них на коленях выпрашивал бы вашу работу.

– Никакой, к хренам, работы! – сказал Макклир, невзрачный человек среднего роста и неопределенных лет. Но Сантэн знала, что он умен, настойчив и изобретателен. Она предпочла бы, чтобы он был на ее стороне.

– Если вы собираетесь сквернословить в моем присутствии, мистер Макклир, – сказала она, – уходите немедленно.

– Это тоже не подействует. – Он печально улыбнулся, отдавая должное ее боевому настрою. – Вы знаете наши права, и мы их знаем.

Сантэн взглянула на Роджерса.

– Как ваша жена, мистер Роджерс?

В прошлом году она оплатила поездку этой женщины в Йоханнесбург, где ее оперировал один из лучших хирургов. Роджерс сопровождал ее, причем за ним сохранялось жалованье и ему оплатили все издержки.

– Здорова, миссис Кортни, – застенчиво ответил он.

– И что она думает об этом вашем вздоре? – Он смотрел себе под ноги. – Она разумная женщина, – продолжала Сантэн. – Думаю, она беспокоится о своих трех малышах.

– Мы все заодно, – вмешался Фьюри. – Мы едины, и женщины за нас. Можете забыть о них.

– Мистер Фьюри, прошу не перебивать, когда я говорю.

– Корчить из себя знатную леди, большую шишку – это вам ничего не даст, – выпалил он. – И вы, и ваша шахта, и ваши проклятые алмазы – все у нас под прицелом. Это вы должны слушать, когда мы говорим. Вот какая штука.

Он нагло улыбнулся и посмотрел на товарищей в поисках одобрения. Улыбкой он прикрывал страх. С другой стороны ему угрожал Лотар Деларей. Фьюри знал, что, если не найдет достаточно убедительный повод не исполнить свою часть договора, он покойник. Он должен всеми силами поддерживать забастовку, пока кто-нибудь другой не увезет алмазы и не даст ему возможность сбежать.

– Пока мы не разрешим, леди, вы не увезете отсюда ни одного проклятого алмаза. Они – наши заложники. Мы знаем, у вас в сейфе пакет с настоящими большими камнями. Там они и останутся, пока вы не прислушаетесь к нашим требованиям.

Он достаточно хорошо разбирался в людях, чтобы знать, как Сантэн ответит на эту угрозу.

Сантэн внимательно разглядывала его лицо. В его словах чувствовалась какая-то фальшь, в поведении – уклончивость. Он был слишком агрессивен и вел себя провокационно.

– Хорошо, – спокойно сказала она. – Я вас выслушаю. Скажите, чего вы хотите?

Она спокойно сидела, пока Фьюри зачитывал перечень требований. Ее лицо оставалось бесстрастным. Твентимен-Джонс, который хорошо ее знал, видел проявление охватившего ее гнева только в красных пятнах на горле и в том, как она непрерывно постукивала туфлей по деревянному полу.

Фьюри прочел список, и снова наступило долгое молчание. Потом он подал документ Сантэн.

– Ваш экземпляр.

– Положите на мой стол, – сказала она, не желая прикасаться к бумагам. – Уволенные в прошлом месяце с шахты получили трехмесячное жалованье вместо месячного, – сказала она. – Втрое больше, чем положено по закону. Всем им дали хорошие рекомендации, вы это тоже знаете.

– Они наши товарищи, – упрямо сказал Фьюри. – И у некоторых есть семьи.

– Хорошо. – Она кивнула. – Вы изложили свою позицию. Можете идти.

Она встала. Забастовщики смущенно переглянулись.

– Вы нам ответите? – спросил Макклир.

– Со временем, – сказала она.

– Это когда?

– Когда буду готова, не раньше.

Они пошли к выходу, но Макклир снова повернулся и вызывающе посмотрел на нее.

– Магазин компании закрыт, и в наши дома не подают воду и электричество, – сказал он.

– Да, по моему приказу, – подтвердила Сантэн.

– Вы не можете так поступать.

– Не понимаю почему. Магазин, генератор, насосная станция, сами дома – все это принадлежит мне.

– Нам надо кормить детей и женщин.

– Об этом надо было думать до начала забастовки.

– Знаете, мы ведь можем сами взять все, что нам нужно. Даже ваши алмазы. Вам нас не остановить.

– Милости просим, – пригласила она. – Валяйте. Вломитесь в магазин и разворуйте товары. Взорвите сейф и заберите алмазы. Нападите на верных мне людей. Для меня не будет ничего более приятного, чем увидеть, как вы трое получите пожизненное или запляшете на виселице.

Как только они остались одни, Сантэн повернулась к Твентимен-Джонсу.

– Он прав. Первое и единственное соображение – алмазы. Я должна их доставить в банк в Виндхуке. Там они будут в безопасности.

– Мы можем отправить их под охраной полиции, – сказал он, но Сантэн покачала головой.

– Полиция будет здесь дней через пять, не раньше. Там такая бюрократия! Нет, я хочу увезти отсюда алмазы до рассвета.

– Вы знаете, что страховка не покрывает мятежи и гражданские волнения.

– Если с камнями что-то случится, я разорюсь, доктор Твентимен-Джонс. Они моя жизнь и кровь. Я не могу рисковать тем, что они попадут в руки этих высокомерных невежественных грубиянов.

– Скажите, что вы собираетесь делать?

– Я хочу, чтобы вы поставили «даймлер» в самую глубину гаража. Заправьте его и проверьте. Мы погрузим алмазы через заднюю дверь. – Она показала на неприметную дверь в своем кабинете, которой иногда пользовалась, когда не хотела, чтобы видели, как она приходит и уходит. – В полночь, когда пикетчики уснут, вы перережете проволочную ограду непосредственно перед гаражной дверью.

– Хорошо. – Он внимательно выслушал ее указания. – Так мы выберемся на улицу. Пикеты выставлены у главных ворот на другом краю поселка. У задней ограды они никого не поставили. С улицы прямой выход на дорогу к Виндхуку. Мы уйдем от погони за несколько секунд.

– Не «мы», доктор Твентимен-Джонс, – сказала Сантэн, и он посмотрел на нее.

– Вы ведь не собираетесь ехать одна? – спросил он.

– Я только что проделала этот путь одна – быстро и без малейших неприятностей. И не предвижу никаких проблем с возвращением. Вы нужны мне здесь. Вы знаете, что я не могу оставить шахту на Брантингема или на кого-нибудь из клерков. Вы должны быть здесь, чтобы общаться с забастовщиками. Без вас они могут навредить фабрике или саботировать разработки. Тут хватит и пары динамитных шашек…

Он открытой ладонью вытер лицо от лба к подбородку, разрываясь между долгом перед шахтой, которую он создал из ничего и которая стала его гордостью, и перед женщиной, которую любил как дочь или жену, которых у него никогда не было. Наконец он вздохнул. Сантэн права – должно быть так, как она решает.

– Тогда возьмите с собой хоть одного человека, – взмолился он.

– Брантингема, благослови его Бог? – спросила она, поднимая брови, и он воздел руки, осознав всю нелепость своего совета.

– Сейчас отведу «даймлер», – сказал он. – Потом телеграфирую Эйбу в Виндхук. Он может немедленно послать эскорт, чтобы встретить вас на дороге – конечно, если забастовщики еще не перерезали провода.

– Не посылайте, пока я не уеду, – приказала Сантэн. – У забастовщиков может хватить здравого смысла прослушивать линию; вероятно, именно поэтому они ее еще не перерезали.

Твентимен-Джонс кивнул.

– Очень хорошо. Когда вы намерены выехать?

– Сегодня в три часа ночи, – без колебаний ответила она. – В это время сил у человека меньше всего. Забастовочные пикеты не сразу поймут, что происходит.

– Хорошо, миссис Кортни. Мой повар приготовил вам легкий ужин, а потом я советую вам отдохнуть. Все будет готово. Я разбужу вас в два тридцать.

* * *

Она проснулась, едва он коснулся ее плеча, и села.

– Полтретьего, – сказал Твентимен-Джонс. – «Даймлер» заправлен, алмазы погружены. Проволочное заграждение перерезано. Я набрал вам ванну, а вот свежая одежда из бунгало.

– Буду готова через пятнадцать минут, – ответила она.

Они стояли в темном гараже у «даймлера» и разговаривали шепотом. Обе створки двери были открыты, месяц освещал двор.

– Я пометил разрез в ограде, – сказал Твентимен-Джонс, и Сантэн увидела на проволочной изгороди в пятидесяти ярдах от гаража небольшие белые клочки.

– Промышленные алмазы в багажнике, но камни высшего качества я положил на пассажирское сиденье рядом с вами.

Он наклонился через окно и похлопал по черному доставочному ящику с медным замком, величиной и формой походившему на небольшой саквояж, но сделанному из покрытой черным лаком стали.

– Хорошо.

Сантэн надела пыльник и натянула водительские перчатки из мягкой кожи.

– Дробовик заряжен птичьей дробью номер 3. Можете стрелять в тех, кто попытается вас остановить, не опасаясь убить. Дробь просто ужалит. А если станет не до шуток, в отделении для перчаток лежит коробка с крупной дробью.

Сантэн села за руль и осторожно прикрыла дверцу, чтобы не насторожить наблюдателей в ночи. Двуствольный дробовик она положила на ящик с алмазами и взвела оба курка.

– В салоне корзина с сандвичами и термос кофе.

Она посмотрела на него в боковое окно и с серьезным видом сказала:

– Вы моя крепость.

– Не допустите, чтобы с вами что-то случилось, – отозвался он. – Чума на эти алмазы! Мы накопаем новых. А вы – единственная в своем роде. Другой такой нет.

Доктор отстегнул свой табельный пистолет и сунул его в карман на спинке шоферского сиденья.

– Это единственное обеспечение, какое я могу вам дать. Не забудьте: он заряжен, и под ударником патрон, – сказал он. – Дай Бог, чтобы он вам не понадобился. – Он отступил и коротко пожелал: – Удачи!

Сантэн включила зажигание, и семилитровый двигатель «даймлера» мягко заурчал. Сантэн сняла машину с ручного тормоза, включила фары, вывела ее из ворот и начала прибавлять скорость.

Она нацелила фигурку на капоте в проем между двумя белыми клочками, прорвалась в брешь на скорости сорок миль в час и почувствовала, как проволока царапнула по кузову. Тогда она притормозила, выкрутила руль, разворачивая передние колеса на пыльной улице, выровняла машину и снова нажала на акселератор. Мотор заработал на полную мощность, и она понеслась по улице.

Сквозь гул двигателя Сантэн расслышала слабые крики и увидела бегущие от главных ворот темные неразличимые фигуры забастовщиков: они пытались перехватить ее на углу улицы. Она схватила дробовик и выставила в окно оба ствола. Свет фар выхватил из темноты искаженные гневом лица бегущих с черными провалами ртов: ей что-то кричали.

Двое оказались проворнее товарищей и добежали до угла одновременно с «даймлером». Один из забастовщиков метнул кирку, и та, вращаясь в свете фар, ударилась в капот.

Сантэн опустила дробовик, целясь по ногам, и выстрелила – длинные столбы оранжевого пламени, громкий звук. Дробь попала в ноги, забастовщики от неожиданности и боли завопили и бросились в стороны; Сантэн с ревом пролетела мимо них, свернула на главную дорогу и понеслась в пустыню.

* * *

«Петтифоггеру. Срочно и обязательно к исполнению. Сегодня в три часа Джуно без сопровождения выехала с товаром. Тчк. Немедленно отправьте вооруженную охрану, чтобы встретить ее на дороге. Конец сообщения. Ван».

Лотар Деларей смотрел на сообщение, которое при свече записал в блокнот.

– Без сопровождения, – прошептал он. – Джуно без сопровождения. Везет товар. Клянусь всемогущим Христом, она одна везет алмазы. – Он быстро подсчитал. – Выехала в три утра. Значит, будет здесь примерно в час дня.

Он вышел из убежища и поднялся на берег. Нашел место, где можно было сесть, и закурил одну из своих драгоценных сигар. Посмотрел на небо: месяц опускался в пустыню. Когда рассвет превратил восток в яркий павлиний хвост, Лотар спустился в лагерь и раздул пламя из углей вечернего костра.

Из убежища показался Сварт Хендрик и принялся шумно мочиться в песок. Потом подошел к костру, застегивая брюки, широко зевая, и понюхал кофе в котелке.

– План меняется, – сказал ему Лотар. Хендрик замигал и сразу стал настороженно внимателен.

– Почему?

– Женщина везет алмазы одна. Она их легко не отдаст. А я не хочу, чтобы она пострадала.

– Я не стану…

– Еще как станешь! Когда ты возбуждаешься, ты стреляешь, – резко оборвал его Лотар. – Но это не единственная причина. – Он загнул палец. – Во-первых: на одну женщину довольно всего одного мужчины. У меня достаточно времени, чтобы переделать веревки, тогда я из своей позиции смогу сбросить камни. Во-вторых: женщина знает тебя, и это усиливает опасность, что нас раскроют. В-третьих… – Он помолчал; истинная причина заключалась в том, что он снова хотел оказаться наедине с Сантэн. В последний раз. Он больше никогда сюда не вернется. – Наконец, мы сделаем так, потому что я так сказал. Ты останешься здесь с Манфредом и лошадьми и будешь готов выехать, как только я кончу работу.

Хендрик пожал плечами.

– Помогу тебе приладить веревки, – сказал он.

* * *

Сантэн остановила «даймлер» в начале выемки и, оставив двигатель работать, встала на подножку и принялась осматривать переезд.

В мягкой, лимонного цвета пыли она видела нетронутые, четкие следы своей машины. С того времени как она проехала здесь накануне ночью, никакого движения по переезду не было. Она достала флягу с водой, сделала три глотка, снова закрыла ее и повесила на скобу на запасном колесе, потом села в машину, захлопнула дверцу и отпустила ручной тормоз.

«Даймлер» начал спускаться в выемку, быстро набирая скорость. Неожиданно камни и земля пришли в движение, и обзор впереди закрыло облако пыли. Сантэн нажала на тормоз.

Берег с одной стороны рухнул и почти полностью завалил выемку камнями и землей.

– Merde! – выругалась она. Расчистка завала или поиски объезда задержат ее. Она сдала назад, повернулась на сиденье, глядя назад через разбитое забастовщиком стекло, и почувствовала первую дрожь тревоги.

Берег обрушился и позади «даймлера», превратившись в мягкий откос-месиво. Она застряла в выемке. Сантэн высунулась из окна и с тревогой огляделась, кашляя от пыли, которая по-прежнему окутывала машину.

Когда пыль слегка рассеялась, Сантэн увидела, что дорога впереди перегорожена лишь частично. С противоположной от обвала стороны осталась узкая щель, недостаточная, чтобы пропустить широкий «даймлер». Но к его крыше была привязана лопата… Несколько часов работы под палящим солнцем расчистили бы дорогу достаточно, чтобы провести «даймлер», однако Сантэн раздражала задержка. Она потянулась к ручке дверцы, но предчувствие опасности остановило ее, и она оглянулась.

На верху подъема стоял человек и смотрел на нее. Его сапоги, приходившиеся вровень с ее глазами, были потерты и белы от пыли. На синей рубашке темнели пятна пота. Человек был высокий, суровый – солдат или охотник. Но ее привели в ужас ружье, которое он нацелил вниз на нее, и маска у него на голове.

Маска была сделана из белого мешка из-под муки. Сантэн смогла прочесть на ней красную и синюю надпись «Премьер миллинг К° лтд» – невинная кухонная принадлежность с двумя бесконечно угрожающими прорезями для глаз, сделанными в ткани. Маска и ружье точно подсказали ей, чего ожидать.

Целый ряд мыслей промелькнул в ее сознании, пока она, застыв, сидела за рулем и смотрела на этого человека.

«На алмазы не распространяется страховка. – Эта мысль пришла ей в голову первой. – Следующая станция в сорока милях впереди, – была вторая мысль, а затем: – Я забыла перезарядить дробовик, оба заряда истрачены».

Человек вверху заговорил. Маска искажала его голос, к тому же он его явно изменил.

– Глуши мотор! – Он показал движением ружья. – Выходи!

Она вышла и в отчаянии огляделась; ее ужас прошел, сменившись потребностью думать и действовать. Она смотрела прямо вперед, на узкую щель между мягким откосом, образовавшимся при обвале берега, и крутым противоположным берегом выемки.

«Я могу пройти, – подумала она, – по крайней мере, могу попробовать».

И снова нырнула в машину.

– Стой! – закричал человек над ней, но она на малой скорости тронула «даймлер» с места.

Задние колеса завертелись в мелкой желтой пыли, отбрасывая ее назад двойным фонтаном. «Даймлер» двигался вперед, задняя его часть раскачивалась, но он резко набирал скорость, и Сантэн нацелила капот в узкую щель между берегом и обвалом из земли и камня.

Она услышала крик человека наверху и над кабиной просвистел предупредительный выстрел, но она не обратила на него внимания, сосредоточенная на том, чтобы вырвать «даймлер» из западни.

Она проехала двумя колесами высоко по откосу, и «даймлер» накренился так сильно, что грозил опрокинуться, но скорость продолжала расти. Сантэн трясло и бросало из стороны в сторону, так что когда машина наклонилась еще сильнее, она не упала только благодаря тому, что держалась за руль.

И все же щель была слишком узка: ближний к ней борт уперся в груду земли и камня. «Даймлер» резко дернулся, высоко поднял нос и бросился вперед, как охотник на изгородь. Сантэн швырнуло вперед, на ветровое стекло, но она выставила перед собой руку, смягчая удар, а второй рукой продолжала держаться за руль.

«Даймлер» с резким скрежетом начал сползать. Сантэн вдавило в спинку кожаного сиденья. Она почувствовала, как «даймлер» тяжело соприкоснулся днищем с камнем, как боксер, получающий удар в живот; задние колеса завертелись в поисках опоры, перевалили через груду земли. Потом нашли опору, и «даймлер» снова бросило вперед.

Он перевалил через препятствие и обо что-то ударился. Сантэн слышала, как что-то сломалось – одна из рулевых колонок; руль свободно завертелся под ее руками. «Даймлер» преодолел препятствие, но он был смертельно ранен и не слушался. Заслонка карбюратора оказалась широко открыта.

Сантэн закричала и вцепилась в приборную доску, когда машина покатилась назад, к речному руслу и врезалась в берег; ее отбросило и ударило о другой берег. При каждом столкновении кузов проминался и рвался.

Сантэн отчаянно пыталась добраться до зажигания, но стрелка спидометра плясала где-то возле отметки тридцать миль в час, и ее снова бросило через пассажирское сиденье. Угол стального ящика с алмазами врезался ей в ребра, потом ее швырнуло в противоположную сторону.

Дверца открылась в тот миг, когда «даймлер» выбрался из выемки и полетел в русло реки, и Сантэн выбросило наружу. Она инстинктивно свернулась в клубок, словно падала со скачущей галопом лошади, кубарем покатилась по мягкому белому песку и наконец остановилась, упираясь в него коленями.

«Даймлер» продолжал вертеться на дне сухого русла, мотор ревел, переднее колесо, поврежденное камнем, отлетело и ускакало, как какой-то зверек, и ударилось о дальний берег.

Капот «даймлера» опустился, и его нос зарылся в песок. Двигатель продолжал работать; огромная машина завертелась и перевернулась. Три колеса нацелились в небо, быстро вращаясь, ветровое стекло треснуло и разлетелось алмазными осколками, кабина затрещала, теряя устойчивость, и сплющилась, из щелей в корпусе лилось и уходило в песок масло.

Сантэн оттолкнулась от земли, встала и побежала, по щиколотку увязая в песке. Это было все равно что бежать в ванне с патокой. Ужас настолько обострил ее чувства, что время как будто остановилось. Сантэн словно попала в кошмар, где все движения замедляются.

Она не смела оглянуться. Грозная фигура в маске должна была быть близко. Сантэн напряглась, ожидая, что в любое мгновение ее схватит сильная рука или в спину ударит пуля, но добежала до «даймлера» и упала рядом с ним коленями на песок.

Дверцу со стороны водителя сорвало, и Сантэн торопливо вползла внутрь. Дробовик зажало за рулевой колонкой, но она вытащила его и сорвала маленькую дверцу отделения для перчаток. На картонной коробке с патронами была надпись алыми буквами:

ЭЛИЙ КИНОХ

12 КАЛИБР

25 Х SSJ

Она лихорадочно разорвала коробку, и патроны с яркими красными головками рассыпались на песке возле ее колен.

Сантэн большим пальцем отодвинула затвор и переломила дробовик. Щелкнул выбрасыватель, вылетели две пустые гильзы – и ружье вырвали у нее из рук.

Над ней стоял человек в маске. Он должен был двигаться, как охотничий леопард, чтобы так быстро спуститься с берега, пробежать через русло и оказаться рядом с ней. Он отбросил пустой дробовик, и тот отлетел на пятьдесят футов. Но усилие заставило человека в маске покачнуться. Поднявшись с колен, Сантэн бросилась на него, всей тяжестью ударив его в грудь под занесенной левой рукой, которой он отбросил ружье.

Он удерживал равновесие, стоя на одной ноге, и бросок Сантэн стал для него неожиданностью. Они упали на песок. На мгновение Сантэн оказалась сверху, она высвободилась, вскочила и снова побежала к «даймлеру». Двигатель еще работал; масло из него вытекло, он перегрелся, и от мотора поднимался голубой дым.

Пистолет! Сантэн ухватилась за ручку задней дверцы и всей тяжестью налегла. В окно она видела кожаную кобуру и рубчатую рукоять табельного пистолета Твентимен-Джонса в кармане на спинке сиденья, но дверцу заклинило.

Она вернулась к раскрытой передней дверце, постаралась дотянуться через спинку сиденья, но жесткие, как костяные, пальцы впились ей в плечи и вытащили наружу. Она мгновенно развернулась в его хватке, и ее лицо оказалось рядом с его лицом. Тонкая белая ткань маски покрывала всю голову, как колпак куклуксклановца. Прорехи для глаз были темными, как глазницы черепа, но глубоко в тени блестели человеческие глаза, и она попробовала вцепиться в них ногтями.

Он резко отдернул голову, но Сантэн зацепилась указательным пальцем за тонкую ткань и разорвала ее до подбородка. Незнакомец перехватил ее запястья, но она, вместо того чтобы вырываться, прянула вперед и коленом ударила его в пах. Он успел увернуться и принял пинок бедром. Сантэн больно стукнулась об упругие мышцы ноги, а пальцы врага сжимали ей запястья все сильнее, как будто она угодила в стальной капкан.

Она наклонила голову и, как хорек, вцепилась зубами в его запястье, в то же время пиная его и нанося удары по нижней части тела и по ногам: град ударов, которые попадали в жесткую плоть или отскакивали от кости.

Он, кряхтя, пытался остановить ее. Очевидно, он не ожидал такого яростного сопротивления, а укушенное запястье должно было мучительно болеть.

Свободной рукой человек в маске схватил прядь густых коротких волос Сантэн и попытался оттащить ее голову назад. Дыша через нос, она сопела, как бульдог, и изо всех сил сжимала зубы, пока не добралась до кости. Та заскрипела под ее зубами, но, крича от боли, человек в маске упрямо тянул и дергал Сантэн за голову.

Она закрыла глаза, каждое мгновение ожидая удара кулаком по голове: тогда ей пришлось бы выпустить его руку, – но он вел себя до странности мягко и не пытался причинить ей боль или ранить, просто старался высвободиться.

Она почувствовала, как во рту что-то лопнуло. Она прокусила артерию в запястье. Кровь ударила ей в верхнее небо горячим потоком, грозившим перекрыть ей дыхание, утопить. Сантэн, не разжимая зубов, выпустила кровь из углов рта. Кровь лилась с ее губ и брызгала на них обоих, нападавший дергал ее голову из стороны в сторону. Теперь он стонал от боли и наконец пустил в ход свою силу.

Его большой и указательный пальцы впились в углы челюстей Сантэн, как стальные спицы. Боль пронизала подбородок, поднялась к глазам, и Сантэн раскрыла рот и отпрянула, опять неожиданно; ей удалось вырваться от него. И она бросилась к «даймлеру».

На этот раз она сунула руку за шоферское сиденье и дотянулась до рукояти револьвера. Он выскользнул из промасленной кобуры, и пока она дрожащей рукой пыталась его удержать, человек в маске схватил ее сзади за волосы и дернул к себе.

Она снова накинулась на него, старалась впиться в лицо зубами, еще розовыми от его крови. Рваная маска, болтавшаяся у него на голове, на мгновение ослепила его, и он споткнулся и упал, не выпустив Сантэн из рук. Она брыкалась и царапалась; он перевалился на нее и прижал всей своей тяжестью, удерживая ее руки разведенными, как на распятии, – и она вдруг перестала сопротивляться и посмотрела на него.

Обрывки маски разошлись, и она увидела его глаза. Необычные, светлые, цвета топаза, с длинными черными ресницами. Она выдохнула:

– Лотар!

Услышав свое имя, он застыл. Они лежали, сцепившись, как любовники, переплетясь ногами, прижавшись друг к другу. Оба тяжело дышали, перемазанные кровью, и молча смотрели друг на друга.

Неожиданно он выпустил ее и встал. Сорвал с головы маску, и на уши и на лоб упали спутанные золотые волосы. Плотно обмотав маской изуродованное запястье, он понял, что серьезно ранен: сухожилия и кость обнажились, плоть была разорвана и измочалена там, где Сантэн ее грызла и рвала. Яркая артериальная кровь уже пробилась сквозь белую ткань и капала на песок.

Сантэн села, наблюдая за ним. Мотор «даймлера» заглох, наступила тишина. Слышно было только их дыхание.

– Зачем ты это делаешь? – прошептала она.

– Ты знаешь зачем.

Он зубами затянул узел, и Сантэн неожиданно метнулась в сторону и отчаянно потянулась к машине, пальцами стараясь достать пистолет. Дотянулась, но не успела обхватить рукоять: Лотар оттащил ее и снова прижал к песку.

Он взял пистолет и отцепил ремень. Ремень обмотал вокруг предплечья, как жгут, и удовлетворенно хмыкнул: поток крови прекратился.

– Где они?

Он сверху вниз посмотрел туда, где она лежала.

– О ком ты?

Он наклонился, заглянул в салон «даймлера» и вытащил доставочный ящик из черной стали.

– Ключи? – спросил он.

Сантэн молча, с вызовом смотрела на него, и он присел и прочно поставил ящик на песок, потом отошел на шаг. Взвел курок и выстрелил. В тишине пустыни выстрел прозвучал оглушительно, и в ушах у Сантэн загудело. Пуля сорвала замок, кружок черной краски отслоился, обнажив яркий блестящий металл.

Лотар сунул пистолет в карман, наклонился и поднял крышку. Ящик заполняли небольшие аккуратные пакеты из коричневой бумаги, запечатанной красным воском. Оберегая раненую руку, Лотар взял один пакет и вслух прочел надпись, сделанную витиеватым старомодным почерком Твентимен-Джонса:

«126 КАМНЕЙ ОБЩИМ ВЕСОМ В 382 КАРАТА»

Он зубами разорвал плотную бумагу и высыпал сверкающие камни в ладонь раненой руки. В белом солнечном свете у камней был своеобразный мыльный блеск неграненых алмазов.

– Красиво, – сказал он и спрятал камни в карман. Потом сунул разорванный пакет обратно в ящик и закрыл крышку.

– Я знала, что ты убийца, – сказала Сантэн. – Но ни разу не подумала, что ты обычный вор.

– Ты украла у меня корабли и мою компанию. Не тебе говорить о воровстве. – Он взял ящик под мышку и встал. Прошел к машине и смог, хотя «даймлер» лежал вверх дном, приоткрыть ее, потом тщательно осмотрел содержимое.

– Хорошо, – сказал он. – Тебе хватило здравого смысла прихватить с собой воду. Двадцати галлонов тебе хватит на неделю, но тебя найдут гораздо раньше. Абрахамс посылает навстречу тебе эскорт. Я перехватил сообщение Твентимен-Джонса.

– Свинья, – прошептала она.

– Перед уходом я перережу телеграфные провода. Как только это произойдет, на обоих концах сообразят: что-то случилось. Тебе ничего не грозит.

– О боже, я тебя ненавижу!

– Оставайся возле машины. Это первый закон выживания в пустыне. Не отходи от нее. Тебя найдут примерно через два дня, а я получу два дня форы.

– Я думала, что ненавижу тебя, но только теперь поняла истинный смысл этого слова.

– Я мог бы объяснить тебе, что оно значит, – негромко сказал он, поднимая дробовик с песка. – Я хорошо его усвоил – за те годы, что растил твоего сына. И потом, когда ты снова вошла в мою жизнь, чтобы уничтожить все, о чем я мечтал и ради чего работал.

Он, как топором, хватил дробовиком по камню. Приклад отскочил, но Лотар продолжал бить, пока ствол не согнулся и оружие не стало бесполезным. Тогда он бросил ружье.

Потом повесил «маузер» через плечо и переместил ящик под другую руку. Прижал к груди обмотанное окровавленной тряпкой запястье. Очевидно, боль была нестерпимой – под бронзовым загаром он побледнел, и его голос дрогнул, когда он продолжил:

– Я старался не причинить тебе вреда… если бы ты не сопротивлялась… – Он оборвал фразу. – Мы больше никогда не увидимся. Прощай, Сантэн.

– Мы еще встретимся, – возразила она. – Ты хорошо меня знаешь и должен понимать, что я не успокоюсь, пока не отомщу за сегодняшний день.

Он кивнул.

– Знаю, ты постараешься. – И он отвернулся.

– Лотар! – резко окликнула она и смягчила тон, когда он снова повернулся к ней. – Давай договоримся: я верну тебе корабли и твою компанию, выплатив все ее долги, а ты вернешь алмазы.

– Неудачная сделка. – Он печально улыбнулся. – Сейчас и корабли, и компания ничего не стоят, а вот твои алмазы…

– Плюс пятьдесят тысяч фунтов и мое обещание ничего не сообщать полиции.

Она пыталась не допустить в голос нотки отчаяния.

– В последний раз я умолял тебя – помнишь? Нет, Сантэн, даже если бы я захотел, я бы не смог пойти на попятную. Я сжег за собой мосты. – Он подумал о лошадях, но не мог объяснить ей. – Никакой сделки, Сантэн. Мне пора.

– Половину алмазов – оставь половину, Лотар.

– С чего это?

– Ради нашей прошлой любви.

Он горько рассмеялся.

– Тебе нужно назвать лучший повод.

– Хорошо. Если ты заберешь их, ты уничтожишь меня, Лотар. Это доконает меня. У нас очень неустойчивое положение. Я разорюсь.

– Как разорился я, когда ты забрала мои суда.

Он повернулся и пошел по песку к берегу. Сантэн встала.

– Лотар Деларей! – крикнула она ему вслед. – Ты отказался от моего предложения – прими взамен клятву. Клянусь, призывая в свидетели Господа и всех его святых, что не успокоюсь, пока тебя не вздернут на виселицу!

Лотар не оглянулся, но она видела, как дернулась его голова при этой угрозе. Потом, прижимая раненую руку к груди, сгибаясь под тяжестью ружья и доставочного ящика, он поднялся на высокий берег и исчез.

Сантэн села на песок, и на нее волной обрушилась реакция. Она обнаружила, что ее бьет сильная, неудержимая дрожь. Ее захлестывали волны подавленности, отчаяния, унижения, как в бурю прибой накатывает на несопротивляющийся берег: отступая, собираясь с силами и снова устремляясь вперед. Она поняла, что плачет: густые медленные слезы смывали засохшую кровь с ее губ и подбородка, и эти слезы вызвали у нее такое же отвращение, как вкус крови в глубине горла.

Отвращение дало ей силы и решимость встать и подойти к «даймлеру». О чудо – фляга с водой все еще висела на скобе запасного колеса. Сантэн смыла кровь и слезы. Ее едва не вырвало от вкуса крови в горле. Она выплюнула на песок розовую слюну и подумала, не пойти ли за ним.

Он забрал пистолет, а дробовик превратил в кривую железку.

– Не сейчас, – прошептала она, – но очень скоро. Я поклялась, Лотар Деларей.

А пока что она подошла к багажнику перевернутой машины. Прежде чем ей его удалось открыть, пришлось разгрести песок руками. Сантэн достала из багажника две десятилитровые канистры с водой и канистру с промышленными алмазами, отнесла в тень берега и зарыла в песок, чтобы спрятать и сохранить воду как можно более прохладной.

Потом вернулась к «даймлеру» и нетерпеливо распаковала остальные средства для выживания, которые всегда брала с собой; неожиданно она смертельно испугалась: вдруг забыла или кто-нибудь выгрузил телеграфный аппарат, – но он лежал в ящике для инструментов вместе с домкратом и гаечными ключами.

Сантэн вытащила рюкзак с мотками провода и телеграфным аппаратом, пошла по следам Лотара на берег и увидела, где он стреножил свою лошадь.

– Он сказал, что перережет телеграфный провод. – Она заслонила глаза и всмотрелась вдоль речного русла. – Он должен был догадаться, что я захвачу провода. Форы в два дня у него не будет.

Она увидела линию телеграфных столбов, пересекавшую дорогу и изгиб реки. Следы лошади Лотара шли по берегу, и она побежала по ним.

Еще за двести ярдов Сантэн увидела разрыв в проводах. Перерезанный медный провод лениво свисал до земли двумя перевернутыми параболами, и Сантэн пошла быстрее. Добравшись до места, где телеграфная линия пересекала реку, и посмотрев с берега вниз, она сразу поняла, где был лагерь Лотара. Костер торопливо забросали песком, но угли еще дымились.

Бросив моток провода и рюкзак, она спустилась с берега. Нашла убежище и поняла, что там довольно долго жили несколько человек. В убежище лежали три подстилки из скошенной травы.

– Трое. – Сантэн задумалась и нашла решение. – С ним было его отродье. – Она по-прежнему не могла заставить себя думать о Манфреде как о своем сыне. – А третий, должно быть, Сварт Хендрик. Они с Лотаром неразлучны.

Выбравшись из убежища, Сантэн какое-то время стояла в нерешительности. Потребуется время, чтобы присоединить отводки к перерезанному проводу, а ей жизненно необходимо узнать, в какую сторону уехал Лотар, если она хочет начать преследование раньше, чем он уйдет далеко.

Она приняла решение.

– Подсоединюсь к телеграфу после того, как узнаю, куда посылать погоню.

Маловероятно, что он направился на восток, в Калахари. Там ничего нет.

– Он двинется назад, к Виндхуку, – предположила она и повела свой первый поиск в том направлении. Всю землю вокруг лагеря покрывали следы лошадей и людей. Они провели здесь не меньше двух недель, решила она. Только уроки бушменов помогли ей разобраться в этой путанице следов.

– В эту сторону они не пошли, – решила она наконец. – Значит, они должны были уйти на юг, к Гобабису и Оранжевой реке.

Следующая попытка была предпринята в том направлении – Сантэн обогнула лагерь с юга и, не обнаружив свежих следов, посмотрела на север.

– Не может быть. – Она была в замешательстве. – Там ничего нет до самой реки Окаванго и португальской территории – лошадям никогда не перейти через пустыни Бушменленда.

Тем не менее она двинулась в ту сторону и почти сразу обнаружила уходящий след, свежий, четко отпечатанный в мягком песке.

– Три всадника, каждый ведет запасную лошадь. Прошли меньше часа назад. Все-таки Лотар пошел на север. Он спятил – или у него есть план.

Она около мили шла по свежему следу, чтобы убедиться, что Лотар не свернул и не повернул назад. След прямо, без отклонений уходил в мерцающие горячие туманы северной пустыни, и Сантэн вздрогнула, вспомнив, каково там.

– Должно быть, спятил, – прошептала она. – Но я знаю, что это не так. Он идет к границе Анголы. Там у него есть старая база, со времен охоты на слонов. Если он доберется до реки, мы его больше никогда не увидим. Там у него есть друзья – португальские торговцы, покупавшие у него слоновую кость. Теперь у Лотара в кармане алмазов на миллион фунтов… перед ним откроется весь мир. Надо во что бы то ни стало догнать его раньше, чем он переберется через реку.

Она вздрогнула, представив себе всю грандиозность и трудность задачи, и почувствовала, как ее снова охватывает отчаяние.

– Он тщательно подготовился, и все в его пользу. Мы никогда его не поймаем. – Она сражалась со зверем отчаяния. – Нет, догоним! Должны догнать! Я должна перехитрить его. Обставить. Просто должна, если хочу выжить!

Сантэн развернулась и побежала к брошенному лагерю.

Перерезанные телеграфные провода свисали до земли. Сантэн соединила их проводом из своего мотка, потом натянула так, чтобы они поднялись в воздух.

Одним концом она подсоединила отводы к проводам, другим – к комплекту сухих батарей. Перед выездом из Виндхука батареи заряжали. И сейчас энергии должно хватить. Несколько мгновений в голове у нее царила пустота: она не могла вспомнить ни одного сигнала из азбуки Морзе. Потом все стремительно вернулось, и Сантэн быстро застучала медным ключом.

– Джуно – Вану. Подтвердите.

Долгие секунды в наушниках царило молчание, потом пришел ответный сигнал:

– Ван – Джуно. Прием.

Подбирая короткие слова и фразы, она рассказала Твентимен-Джонсу об ограблении и сообщила свое местоположение, потом продолжила:

– Договоритесь с забастовщиками о прекращении стачки. Возврат товара выгоден обеим сторонам. Тчк. Отправьте грузовик к северному концу впадины О’чи. Отыщите в лесу монгонго лагерь бушменов. Тчк. Главу клана бушменов зовут Кви. Тчк. Скажите Кви «Нэм Дитя калейя». Повторяю «Нэм Дитя калейя». – Она радовалась тому, что слово калейя фонетически можно достаточно точно передать латиницей, не требуются ни сложные интонации, ни щелчки языка бушменов. Калейя – это зов в пустыне, призыв о помощи, которым не смеет пренебречь никто из клана. – Приведите Кви с собой. – Она продолжила давать указания, а когда закончила, Твентимен-Джонс прислал подтверждение и спросил:

«Вы в безопасности и невредимы? Ван».

«Подтверждаю. Конец связи. Джуно».

Желтым шелковым шарфом она вытерла пот с лица. Она сидела под прямыми лучами солнца. Размяла пальцы, снова взялась за ключ и послала свой позывной радисту в конторе «Шахтной и финансовой компании Кортни» в Виндхуке.

Подтверждение пришло мгновенно. Очевидно, радист принял ее сообщение Твентимен-Джонсу, но Сантэн спросила:

«Скопировали предыдущее?»

«Подтверждаю».

«Передайте администратору полковнику Блэйну Малкомсу предыдущее сообщение плюс добавочное сообщение. Цитата: прошу помощи в поимке преступников и возврате украденных товаров. Тчк. Получали ли вы сообщение о краже большого количества лошадей или покупке лошадей Лотаром Делареем в течение последних трех месяцев? Отвечайте как можно скорей. Конец сообщения. Джуно».

Далекий радист послал подтверждение и продолжил передачу:

«Петтифоггер – Джуно. – Должно быть, Эйба вызвали на телеграф сразу, как получили первое сообщение. – Чрезвычайно озабочен вашей безопасностью. Тчк. Оставайтесь на месте. Тчк».

Сантэн раздраженно воскликнула:

– Очень своевременно, Эйб!

Но продолжила прием.

«Вооруженный эскорт уже вышел из Виндхука. Будет у вас завтра рано утром. Тчк. Ждите сообщения от Малкомса. Конец сообщения. Петтифоггер».

Провод был достаточно длинным, чтобы Сантэн могла перенести ключ в тень под берегом; приготовившись ждать, она сосредоточилась на предстоящей задаче.

Некоторые факты были очевидны, и прежде всего то, что им не догнать Лотара Деларея, если просто идти за ним. У него была слишком большая фора, и он двигался по местности, в которой охотился и по которой ходил половину жизни. Он знал ее лучше любого белого, даже лучше, чем она, но не лучше маленького Кви.

Нужно было выяснить его маршрут и перерезать ему дорогу. Понадобятся лошади. Лотар знал, грузовики в этой местности бесполезны. На это он и рассчитывал. Он наверняка выбрал такой маршрут, по которому грузовикам не пройти.

Она закрыла глаза и представила себе карту северной территории – запретного участка пустыни, который называется Бушменлендом.

Сантэн знала там только два доступных источника воды: один – тот, который она про себя всегда называла «слоновьей впадиной», а второй – выход воды на поверхность из недр сланцевого холма. Это были тайные места бушменов, и оба старый О’ва, ее приемный дед, показал ей пятнадцать лет назад. Она задумалась, сумеет ли снова найти эти источники, но не сомневалась, что Лотар их знает и направится прямо к ним. Он, вероятно, знал и другие источники, ей неизвестные.

Сигнал телеграфа потревожил ее, и она схватила наушники.

«Малкомс – Джуно. Полиция сообщает о краже 26 лошадей из военных запасов в районе Окаханда третьего числа прошло месяца. Тчк. Вернуть удалось только двух лошадей. Тчк. Сообщите ваши дальнейшие запросы».

– Я была права! Лотар разместил посты по всей пустыне для замены лошадей, – воскликнула Сантэн, закрыла глаза и попыталась представить карту северной территории, оценить расстояния и время. Наконец она снова открыла глаза и пригнулась к телеграфному ключу.

«Убеждена в том, что беглецы попытаются добраться до района реки Окаванго. Тчк. Соберите небольшой отряд из людей, хорошо знакомых с пустыней, с запасными лошадьми. Тчк. Встреча как можно скорей на станции «Миссия Калкранд». Присоединюсь к вам со следопытами-бушменами».

* * *

Твентимен-Джонс добрался до нее раньше эскорта из Виндхука. Впадина О’чи была у него по пути, всего в нескольких милях от дороги. На равнине заревел грузовик компании, и Сантэн по колеям побежала ему навстречу, размахивая руками и смеясь от облегчения. Она переоделась в брюки для верховой езды и в сапоги – все это лежало в багажнике «даймлера».

Твентимен-Джонс выпрыгнул из кабины и длинными шагами побежал ей навстречу. Подхватил и прижал к груди.

– Слава Богу! – лихорадочно произнес он. – Слава Богу, с вами все в порядке!

Он впервые за столько лет обнял Сантэн и сразу смутился. Выпустил ее, отступил на шаг и нахмурился, чтобы скрыть смущение.

– Кви отыскали? – спросила она.

– Он в кузове.

Сантэн побежала к грузовику. В глубине кузова сидели Кви и Толстый Кви, оба в ужасе от поездки. Они были похожи на маленьких диких зверьков в клетке, их темные глаза казались огромными и мерцающими.

– Нэм Дитя! – закричал Кви, и оба в поисках утешения бросились к ней, щебеча и щелкая от облегчения и радости. Она прижала их к себе как испуганных детей, бормоча ласковые слова утешения.

– Теперь я с вами. Бояться нечего. Это хорошие люди, и я вас не оставлю. Подумайте, какие истории вы сможете рассказать клану, когда вернетесь. Вы прославитесь в племени сан, ваши имена будут повторять по всей Калахари.

Они радостно смеялись этому обещанию: как дети, они быстро забыли свои страхи.

– Я буду известен больше, чем Толстый Кви, – пыжился Кви, – потому что я старше, быстрей и умней его.

Толстый Кви ощетинился.

– Вы оба будете знамениты. – торопливо пресекла Сантэн забрезживший спор. – Мы пойдем по следу злых людей, которые причинили мне большое зло. Вы выследите их и приведете меня к ним, и получите от меня такие дары, какие видели только в мечтах, и все скажут, что никогда не было таких охотников и следопытов, как Кви и его брат Толстый Кви. Но сейчас нужно торопиться, пока злые люди не ушли от нас.

Она вернулась к Твентимен-Джонсу, а два маленьких человека из племени сан шли за ней по пятам, как верные псы.

– Промышленные алмазы Деларей оставил. Я закопала их в речном песке. – Она удивленно остановилась, узнав двух спутников Твентимен-Джонса. Водителем был Джерард Фьюри, а с ним приехал Макклир из забастовочного комитета. Оба выглядели смущенными. Макклир заговорил:

– Мы рады видеть вас благополучной и в безопасности, миссис Кортни. На шахте не было человека, который не волновался бы за вас.

– Благодарю, мистер Макклир.

– Мы сделаем все, что можем. Это всех нас касается, миссис Кортни.

– Верно, мистер Макклир. Нет алмазов – нет зарплаты. Пожалуйста, помогите мне выкопать промышленные алмазы, и поедем к Калкранду. Мистер Фьюри, горючего хватит, чтобы доставить нас туда?

– Буду там к утру, миссис Кортни, – пообещал водитель. У Калкранда дорога заканчивалась. Дальше грузовик пройти не мог.

Дорога, по которой Фьюри ехал к Калкранду по широкому кругу, огибала пустынные земли центрального Бушменленда. Она шла на север, потом на запад, потом обратно на восток, так что, добравшись до Калкранда, они оказались в 150 милях к северу от того места, где Лотар перехватил Сантэн, но в 70 милях к западу. Они отстали бы от Лотара примерно на 80 миль, даже меньше, если бы он двинулся к реке Окаванго более восточным маршрутом. Конечно, Сантэн могла ошибиться, и он ушел куда-то еще. Но она старалась даже не думать о такой возможности.

– По этой дороге в последние несколько часов ездили, – сказала она Твентимен-Джонсу, глядя вперед через ветровое стекло. – Похоже, два грузовика. Как думаете, это может быть полицейский отряд от полковника Малкомса?

– Если так, он сотворил чудо, заставив их взяться за дело так быстро.

– Конечно, им нужно было проехать по главной дороге севернее Окаханды, прежде чем повернуть в эту сторону.

Сантэн ужасно хотелось, чтобы это было так, но Твентимен-Джонс с сомнением покачал головой.

– Скорее конвой с припасами для миссии и станции. Бьюсь об заклад, нам придется ждать прибытия полиции и лошадей на станции.

В утренней дымке впереди показались железные крыши домов миссии и станции, одинокого маленького поселка под низким кряжем красного сланца. Место было выбрано, вероятно, из-за подземных запасов воды. Над скважинами, снабжавшими станцию водой, как часовые, стояли две гигантские ветряные мельницы.

– Немецкие отцы-доминиканцы, – объяснил Твентимен-Джонс, когда они с Сантэн тряслись по дороге последнюю милю. – Они тут окормляют кочевые племена овахимба.

– Смотрите! – перебила его Сантэн. – Вон у церкви стоят грузовики, а у мельниц поят лошадей. Смотрите туда. Солдат в мундире! Это они! Нас ждут. Полковник Малкомс выполнил свое обещание.

Фьюри остановился рядом с двумя грузовиками, раскрашенными в цвета пустыни, Сантэн выпрыгнула и крикнула полицейскому, который уже бежал к ним от водопойного желоба у мельницы:

– Здравствуйте, констебль, кто здесь главный… – Она замолкла и посмотрела на высокую фигуру, появившуюся на веранде каменного здания за маленькой церковью.

На человеке были серо-оливковые габардиновые бриджи и начищенные коричневые сапоги. Легко сбегая со ступеней и шагая навстречу Сантэн, он надевал форменный китель.

– Полковник Малкомс! Никак не ожидала увидеть вас здесь.

– Вы просили о помощи, миссис Кортни.

Он протянул руку, и между их пальцами промелькнула голубая искра статического электричества. Сантэн рассмеялась и отдернула руку. Потом, видя, что он не убирает свою, снова коснулась ее. Ладонь у полковника была теплой, сухой, пожатие – внушающим уверенность.

– Но вы ведь не поедете с нами в пустыню? У вас обязанности администратора.

– Если я не поеду, то и вы не поедете. – Он улыбнулся. – Я получил строжайшие указания и от премьер-министра генерала Герцога, и от лидера оппозиции генерала Сматса. Мне приказано не выпускать вас из-под личного присмотра. Очевидно, мадам, вы слывете особой, склонной к опрометчивым поступкам. Оба старых джентльмена очень встревожены.

– Я должна отправиться туда, – возразила она. – Никто, кроме меня, не справится с бушменами-следопытами. А без них грабители легко уйдут.

Он согласно наклонил голову.

– Я уверен, обоим джентльменам хотелось бы, чтобы мы оба не ходили, но я предпочитаю толковать их указания как необходимость идти нам обоим. – Неожиданно он улыбнулся, как озорной школьник, собирающийся прогулять уроки. – Боюсь, вы от меня не отделаетесь.

Сантэн подумала, что будет с ним одна в пустыне, далеко от его жены. На мгновение она забыла и о Лотаре Деларее, и об алмазах и неожиданно поняла, что они все еще держатся за руки и все наблюдают за ними. Она отпустила его руку и резко спросила:

– Когда мы можем выступить?

Вместо ответа он повернул голову и крикнул:

– Седлать лошадей! Выступаем немедленно!

Солдаты побежали к лошадям, а он деловито снова повернулся к ней.

– А теперь, миссис Кортни, будьте добры объяснить, каковы ваши намерения и куда мы направляемся?

Она рассмеялась.

– У вас есть карта?

– Прошу сюда.

Полковник провел ее в контору миссии и быстро познакомил с двумя доминиканцами-немцами, которые ведали станцией. Потом склонился к крупномасштабной карте, разложенной на столе.

– Покажите, что вы задумали, – попросил он, и Сантэн остановилась у него за спиной, не касаясь его.

– Ограбление произошло здесь. – Она указательным пальцем дотронулась до карты. – Я прошла по следам в эту сторону. Он уходит к португальской территории. Я абсолютно уверена. Но до нее ему предстоит пройти триста миль.

– Поэтому вы обогнали его, – кивнул полковник, – и теперь хотите направиться на восток, в пустыню, ему наперерез. Но это большая страна. Иголка в стоге сена, вам не кажется?

– Вода, – ответила Сантэн. – Он оставил запасных лошадей у воды. Я в этом уверена.

– Лошадей, украденных у армии? Да, понимаю, но здесь нет воды.

– Есть, – возразила она. – Источники не обозначены на карте, но он знает, где их найти. Мы перехватим его у одного из источников или найдем там его следы и пойдем по ним.

Полковник выпрямился и свернул карту.

– Думаете, это возможно?

– Что он нас опередит? – спросила Сантэн. – Не забудьте, он опытный человек, и пустыня – его дом родной. Его никогда нельзя недооценивать, полковник. Это было бы серьезной ошибкой.

– Я изучил досье этого человека. – Малкомс свернул карту, убрал ее в кожаный футляр, надел на голову пробковый тропический шлем цвета хаки, со спускающейся сзади тканью, прикрывавшей шею от солнца. Шлем закрывал уши и увеличивал его и без того внушительный рост. – Это опасный человек. Однажды за его голову была назначена награда в десять тысяч фунтов. Вряд ли его будет легко поймать.

В двери за ними появился полицейский сержант:

– Все готово, полковник.

– Лошадь миссис Кортни оседлана?

– Да, сэр!

Сержант был худой, загорелый и мускулистый, с густыми висячими усами, и Сантэн одобрила выбор. Блэйн Малкомс заметил, как она изучала полицейского.

– Это сержант Хансмейер. Мы с ним старые товарищи по кампаниям Сматса.

– Здравствуйте, миссис Кортни. Наслышан о вас, – поздоровался с ней сержант.

– Рада знакомству, сержант.

Они обменялись рукопожатиями с доминиканцами и вышли на солнце. Сантэн подошла к сильному, рослому гнедому мерину, предназначенному для нее Малкомсом, и приспособила кожаные стремена к своему росту.

– По коням! – приказал Блэйн Малкомс, и пока сержант и четверо солдат садились в седла, Сантэн быстро повернулась к Твентимен-Джонсу.

– Хотел бы я отправиться с вами, миссис Кортни, – сказал он. – Двадцать лет назад меня бы ничто не остановило.

Она улыбнулась.

– Держите за нас кулаки. Если не вернем алмазы, вам, вероятно, снова придется работать на «Де Бирс», а я буду вышивать в богадельне.

– Пусть сгниет свинья, которая так с вами поступила, – сказал он. – Приведите его назад в цепях.

Сантэн села верхом; мерин повел себя покладисто. Она подъехала к лошади Блэйна.

– Можете спустить своих гончих, миссис Кортни, – улыбнулся он.

– Отведи нас к воде, Кви, – сказала она, и два маленьких бушмена с луками и отравленными стрелами на голых спинах повернулись на восток. Запрыгали маленькие головы, покрытые комочками темных волос, полетели маленькие ноги, закачались плотные круглые ягодицы, выступавшие из-под коротких набедренных повязок, – поход начался. Бушмены рождены для бега, и лошадям пришлось идти легким галопом, чтобы не упустить их из вида.

Сантэн и Блэйн ехали рядом во главе колонны. Сержант и четверо солдат двигались за ними цепочкой, каждый вел за собой по две запасные лошади. На запасных лошадей была навьючена вода – двадцать галлонов в больших, закутанных в войлок круглых бутылях, трехдневный запас, если расходовать бережно и если люди и лошади привыкли к пустыне.

Сантэн и Блэйн ехали молча, хотя время от времени она поглядывала на него краем глаза. Внушительный на земле, верхом Блэйн выглядел величественно. Он превратился в кентавра, стал частью лошади, на которой ехал, и она поняла, почему этого игрока в поло знают во всем мире.

Наблюдая за ним, она исправляла накопившиеся за годы мелкие недочеты в своей посадке и вскоре сидела в седле не хуже Блэйна. И почувствовала, что может бесконечно ехать по пустыне, которую любит, рядом с этим человеком.

Они перевалили через гряду обветренного глинистого сланца, и Блэйн впервые заговорил:

– Вы были правы. На грузовиках мы бы здесь не прошли. Здесь нужно передвигаться верхом.

– Мы пока не добрались до участков кальцита, а еще будет песок. Мы бы вечно выкапывали колеса, – согласилась она.

Мили уходили назад. Бушмены подпрыгивали впереди. Не останавливаясь, не сворачивая, они бежали к далекой цели.

Каждый час Блэйн останавливал колонну, давал лошадям отдохнуть, а сам подходил к людям, негромко разговаривал с ними, знакомился, проверял корзины на запасных лошадях, убеждался, что они не натерли животным кожу, принимал предосторожности, чтобы животные не уставали и не поранились. И через пять минут снова приказывал двигаться шагом.

Он остановил колонну, только когда окончательно стемнело. Потом занялся распределением воды, проверил, все ли лошади растерты и стреножены, и только после этого подошел к небольшому костру, возле которого сидела Сантэн. Она тоже закончила свои дела, позаботилась, чтобы бушменов накормили и уложили спать и теперь готовила ужин себе и Блэйну. Он сел напротив, и она протянула ему оловянную миску.

– Сожалею, сэр, но у нас в меню нет ни фазанов, ни икры. Однако рекомендую тушеную говядину.

– Странно, как вкусно, когда ешь так. – Он ел с аппетитом, а поев, песком выскреб пустую миску и вернул ей. Потом веткой из костра зажег сигару. – А уж как хороша сигара с привкусом древесного дыма…

На следующее утро, еще затемно, Сантэн быстро собралась и умылась, потом вернулась к костру и замешкалась, глядя на свое место напротив полковника. Он подвинулся на попоне, оставив половину свободной, и она молча села, поджав ноги. Теперь их разделяло несколько дюймов.

– Как красиво, – сказала Сантэн, глядя в ночное небо. – Звезды так близко. Кажется, можно поднять руку, сорвать их и надеть на шею, как гирлянду белых цветов.

– Бедные звезды, – ответил полковник. – Они сразу поблекнут при сравнении.

Она повернула голову, улыбнулась и не возразила, наслаждаясь комплиментом, и лишь потом снова подняла лицо к небу.

– Вот моя личная звезда. – Она показала на Акрукс в Южном Кресте. Эту звезду выбрал для нее Майкл. Майкл… вспомнив о нем, она почувствовала легкий укол вины, но боль уже не была такой острой.

– А какая звезда ваша? – спросила она.

– У меня должна быть звезда?

– О да, – кивнула она. – Это совершенно необходимо. – Она помолчала, потом почти застенчиво спросила: – Вы позволите мне выбрать для вас звезду?

– Почту за честь.

Он не насмехался и был серьезен, под стать Сантэн.

– Вот. – Она повернулась на север, где через небо, сверкая, протянулся пояс зодиака. – Вон та звезда, Регул, в созвездии Льва, вашем знаке зодиака. Я выбираю ее и дарю ее вам, Блэйн.

Она впервые назвала его по имени.

– А я с благодарностью принимаю. Отныне всякий раз, увидев ее, я буду вспоминать вас, Сантэн.

Это был дар любви, предложенный и принятый; оба понимали это и молчали, чувствуя значительность момента.

– Откуда вы знаете, что мой знак зодиака – Лев? – спросил он наконец.

– Выяснила, – без стеснения ответила она. – Я считала, что мне необходимо это знать. Вы родились 28 июля 1893 года.

– А вы, – ответил он, – родились в первый день нового столетия. И названы в его честь. Я узнал. Мне тоже показалось, что это необходимо знать.

* * *

На следующее утро они выехали задолго до того, как посветлело небо, и снова двинулись на восток, а впереди бежали бушмены.

Солнце встало и обрушило на них свой жар; пот на боках лошадей высыхал, превращаясь в белые кристаллы соли. Солдаты ехали согнувшись, словно под большой тяжестью. Солнце прошло зенит и стало спускаться к западу. Тени всадников вытянулись на земле перед ними, к пустыне вернулись краски: оттенки охры, и розового персикового, и горящего янтаря.

Впереди Кви неожиданно остановился и приплюснутыми ноздрями втянул сухой пустынный воздух. Толстый Кви сделал то же самое. Бушмены стали похожи на пару охотничьих собак, почуявших фазана.

– Что они делают? – спросил Блэйн, когда всадники остановились за бушменами.

Прежде чем Сантэн смогла ответить, Кви издал пронзительный крик и сорвался с места, Толстый Кви, тоже с криком, помчался за ним.

– Вода. – Сантэн приподнялась в стременах. – Они учуяли воду.

– Вы серьезно?

Блэйн удивленно посмотрел на нее.

– В первый раз я тоже не поверила, – рассмеялась она. – О’ва чуял воду за пять миль. Идемте, я вам докажу.

Она пустила мерина легким галопом.

Впереди в пыльной дымке показалась легкая неровность местности – холм из лилового сланца, лишенный растительности, лишь на вершине росло странное допотопное дерево – дерево кокербум с темной корой, похожей на кожу рептилии. У Сантэн тоскливо защемило сердце от воспоминаний. Она узнала место. В последний раз здесь с ней были два маленьких желтых человека, которых она любила, и Шаса в чреве.

Но еще не добравшись до холма, Кви и его брат остановились и принялись осматривать землю. Когда Сантэн подъехала, они возбужденно переговаривались, и она стала переводить для Блэйна, тоже запинаясь от возбуждения:

– Мы нашли след. Это Деларей, вне всяких сомнений. Три всадника с южной стороны двигались к источнику. Уставших лошадей они бросили и ехали быстро, загоняя лошадей до предела. Лошади уже начали спотыкаться. Деларей все рассчитал точно.

Сантэн едва сдерживала облегчение. Она догадалась верно. Лотар все-таки уходил к португальской границе. Он – и алмазы – были совсем недалеко.

– Давно, Кви? – с тревогой спросила она, спрыгивая с лошади, чтобы самой осмотреть след.

– Сегодня утром, Нэм Дитя, – ответил маленький бушмен, показывая на небе, где было солнце, когда проехал Лотар.

– Сразу как рассвело. Мы отстаем от них примерно на восемь часов, – сказала она Блэйну.

– Это много. – Он смотрел серьезно. – Отныне в счет идет каждая сбереженная минута. Отряд, вперед!

В полумиле от холма с кокербумом на вершине Сантэн сказала Блэйну:

– Здесь паслись и другие лошади. Большой табун, и много недель подряд. Их следы повсюду. Как мы и предполагали, человек Деларея ждал его здесь. Мы найдем дополнительные доказательства у источника.

Она замолчала и всмотрелась вперед. У основания холма лежали три бесформенные груды.

– Что это?

Блэйн был удивлен не меньше ее. Только подъехав ближе, они поняли, что это.

– Мертвые лошади! – воскликнула Сантэн. – Деларей застрелил выбившихся из сил лошадей.

– Нет. – Блэйн спешился и осмотрел туши. – Нет пулевых отверстий.

Сантэн огляделась. Она увидела примитивную ограду, за которой ждали прибытия Лотара свежие лошади, и маленькую хижину с тростниковой крышей, где жил тот, кто присматривал за лошадьми.

– Кви, – обратилась она к бушмену. – Найди уходящий отсюда след. Толстый Кви, обыщи лагерь. Ищи все, что может нам что-нибудь рассказать о злых людях, которых мы преследуем.

И она направила своего мерина к источнику.

Тот находился под холмом. Подземная вода, запертая между двумя водонепроницаемыми слоями лилового сланца, выходила на поверхность. На берегах отпечатались копыта диких животных и маленькие следы людей племени сан, которые тысячелетиями ходили по этим сланцевым берегам. Вода залегала на глубине пятнадцать футов на дне конического углубления с крутыми стенками.

Со стороны холма над бассейном, как крыша веранды, нависала плита сланца, защищая воду от прямых лучей солнца, охлаждая и предупреждая быстрое испарение. Небольшой, не больше ванны, чистый бассейн постоянно подпитывался водой из-под земли. По опыту Сантэн знала, что вода там солоноватая от растворенных солей и разбавлена пометом и мочой птиц и животных, которые пьют из источника.

Сам бассейн на несколько секунд привлек ее внимание, и она, застыв в седле, поднесла руку ко рту, невольно выражая ужас: люди оставили грубое сооружение на берегу источника.

Толстая ветвь дерева верблюжьей колючки с ободранной корой была вбита в жесткую землю, как столб. У ее основания для надежности была навалена груда камней, а на вершину этой пирамиды, как шлем, надета пустая полугаллонная канистра. Ниже на прибитой к столбу доске большими черными буквами выжжена надпись (вероятно, шомполом, раскаленным в костре):

«ИСТОЧНИК ОТРАВЛЕН»

Пустая ярко-красная канистра с изображением черного черепа и скрещенных костей, а под ней страшная надпись:

«МЫШЬЯК»

Сзади к Сантэн подошел Блэйн. Оба молчали. Было так тихо, что Сантэн показалось, будто она слышит, как сланец под ними негромко щелкает, словно остывающая печь. Потом Блэйн заговорил:

– Мертвые лошади. Вот объяснение. Грязный ублюдок.

В его голосе звучал гнев. Он повернул лошадь и поскакал навстречу отряду. Сантэн слышала, как он крикнул:

– Сержант, проверьте, сколько осталось воды. Источник отравлен.

Сержант Хансмейер негромко свистнул.

– Ну, конец погоне. С радостью вернемся в Калкранд.

Сантэн обнаружила, что дрожит от гнева и досады.

«Он уйдет, – сказала она себе. – Он победил первым же выпадом».

Мерин чуял воду и рвался спуститься к ней. Она коленями удержала его, ударив по шее свободным концом повода. Потом насыпала в подвешенную к его носу торбу порцию ячменя и овса.

К ней подошел Блэйн.

– Простите, Сантэн, – тихо сказал он. – Нам придется повернуть назад. Идти без воды дальше – самоубийство.

– Знаю.

– Какая гнусность! – Он покачал головой. – Отравить источник, который поддерживает всю жизнь в пустыне. Последствия будут страшными. Я однажды видел такое. Когда мы здесь шли маршем из Валвиса в 1915 году… – Он замолчал: подошел маленький Кви и возбужденно защелкал. – Что он говорит? – спросил Блэйн.

– Один из людей, которых мы преследуем, болен, – быстро ответила Сантэн. – Кви нашел повязки.

Кви протянул Сантэн груду грязных окровавленных тряпок.

– Положи их на землю, Кви, – резко приказала она.

Она чувствовала запах гноя и гниения. Кви послушно положил сверток к ее ногам. Блэйн вынул из ножен на поясе штык и расправил сверток на песке.

– Маска! – воскликнула Сантэн: она узнала мешок из-под муки, который Лотар надевал на голову. Ткань покрывали засохшая кровь и желтый гной, разорванные полоски зеленой рубашки – тоже.

– Больной человек лежал на земле, пока остальные седлали новых лошадей, потом они поставили его на ноги и помогли сесть верхом.

Кви прочел все это по следу.

– Я укусила его, – негромко сказала Сантэн. – Когда мы боролись, я впилась зубами ему в запястье. Прокусила до кости. Рана очень глубокая.

– Укус человека почти так же опасен, как укус змеи, – кивнул Блэйн. – Если его не обработать, почти несомненно начнется заражение крови. Деларей болен, и, судя по этим тряпкам, с рукой у него совсем плохо. – Он концом сапога коснулся зловонных повязок. – Мы бы догнали его. Раз он так плох, мы бы точно его догнали раньше, чем он добрался бы до реки Окаванго. Если бы только у нас было достаточно воды. – Он отвернулся, не в силах видеть ее горе, и резко сказал сержанту Хансмейеру: – Отныне рацион воды сокращаем наполовину, сержант. Двинемся назад к миссии вечером. Передвигаться будем по ночной прохладе.

Сантэн не могла оставаться на месте. Она повернулась, пошла назад к источнику и остановилась на краю, глядя на доску с роковой надписью.

– Как ты мог, Лотар? – прошептала она. – Ты ожесточился, ты отчаялся, но это чудовищно…

Она медленно спустилась по крутому берегу и присела у края воды. Протянула руку и кончиком указательного пальца коснулась поверхности. «Холодная, холодная, как смерть», – подумала Сантэн, тщательно вытирая палец о брюки, и посмотрела в глубину.

Она задумалась о словах Блэйна «Я однажды видел такое. Когда мы шли здесь маршем из Валвиса в 1915 году», и неожиданно в глубине ее сознания всплыл забытый разговор. Она вспомнила лицо Лотара Деларея, освещенное огнем костра, его измученные глаза, когда он исповедовался ей.

– Нам пришлось это сделать; по крайней мере тогда я так считал. Силы Союза непрерывно преследовали нас. Но если бы я догадался о последствиях…

Он замолчал и стал смотреть в огонь. Она тогда так его любила! Она была его женщиной. И хотя тогда еще не знала этого, уже носила в чреве его ребенка… Тогда она взяла его за руку, чтобы утешить.

– Это неважно, – прошептала она, но он повернул к ней горестное лицо.

– Важно, Сантэн, – ответил он. – Ничего омерзительнее я никогда не делал. Месяц спустя я вернулся к тому источнику, как убийца. И почувствовал – за милю, даже больше. Смерть повсюду: дохлые зебры и сернобыки, шакалы и маленькие пустынные лисы, птицы, даже стервятники, питавшиеся гнилыми тушами. Столько смерти… Я буду помнить это до своего последнего дня; вот единственное в жизни, чего я по-настоящему стыжусь, и когда-нибудь мне придется за это ответить.

Сантэн медленно выпрямилась. Она чувствовала, как гнев и разочарование отступают перед охватившим ее возбуждением. Она снова коснулась воды и смотрела, как по спокойной поверхности расходятся круги.

– Он говорил серьезно, – сказала она вслух. – Он искренне стыдился. И не может еще раз так поступить. – Она вздрогнула от страха при мысли о том, что собирается сделать, и, чтобы набраться храбрости, продолжала слегка дрожащим голосом: – Это блеф. Надпись – блеф. Иначе быть не может… – Она снова замолчала, вспомнив трех убитых лошадей. – Он их убил. Они выбились из сил, и он отравил их. Все блеф. Вероятно, дал им яд в ведре, но не из источника. Второй раз он бы так не поступил.

Она медленно сняла шляпу с головы и ее широким краем убрала с поверхности воды слой пыли и мусора. Потом зачерпнула воды обеими пригоршнями и собралась с духом. Выдохнула – и коснулась воды губами.

– Сантэн! – в гневе крикнул потрясенный Блэйн, спрыгнул вниз и выхватил шляпу из ее рук. Вода пролилась ей на ноги, смочила брюки. Он схватил Сантэн за руки, рывком поднял. Лицо у него налилось кровью и потемнело, глаза гневно сверкали. Он крикнул ей в лицо: – Вы совсем рехнулись, голубушка?

Он грубо тряс ее, его пальцы больно впились ей в предплечья.

– Блэйн, вы делаете мне больно!

– Делаю вам больно? Да я готов высечь вас, сумасшедшая…

– Блэйн, это блеф, я уверена. – Она испугалась. В гневе он был страшен. – Блэйн, пожалуйста. Пожалуйста, выслушайте меня!

Она видела, что выражение его глаз изменилось: он опомнился.

– Боже, – сказал он. – Я думал…

– Вы делаете мне больно, – бессмысленно повторила она, и полковник отпустил ее.

– Простите. – Он дышал так, словно пробежал марафонскую дистанцию. – Не смейте так поступать со мной, женщина. Не знаю, что я сделаю в следующий раз!

– Блэйн. Послушайте меня. Это блеф. Он не травил воду. Я готова поставить на это свою жизнь.

– Почти поставили, – проворчал он, но на этот раз прислушался. – Как вы пришли к такому заключению?

Он наклонился к ней ближе, заинтересованный и готовый поверить.

– Когда-то я его знала. Хорошо знала. И слышала, как он дал клятву. Тогда, в 1915 году, это он отравил источник, о котором вы говорили. Он признался в этом, но поклялся, что больше никогда не поступит так. Он описал горы трупов вокруг источника и дал клятву.

– А мертвые лошади? – спросил Блэйн. – Как вы это объясните?

– Ладно. Их он отравил. Он все равно убил бы их. Они не могли идти, а львам он бы их не оставил.

Полковник подошел к краю воды и всмотрелся в нее.

– Вы хотели рискнуть… – Он оборвал фразу и содрогнулся, потом отвернулся от воды и резко крикнул:

– Сержант Хансмейер!

– Сэр.

Сержант поспешно подошел к нему от лошадей.

– Сержант, приведите сюда хромую кобылу.

Хансмейер вернулся к лошадям и привел кобылу. Она хромала на правую переднюю ногу, и ее все равно пришлось бы оставить.

– Напоите ее! – приказал Блэйн.

– Сэр? – Хансмейер удивился, а поняв намерение Блэйна, встревожился. – Из источника? Он отравлен, сэр.

– Это мы и собираемся установить! – мрачно сказал Блэйн. – Пусть пьет!

Черная кобыла охотно спустилась по берегу и вытянула длинную шею к воде.

Пила она большими глотками. Вода булькала у нее в брюхе, и оно на глазах раздувалось.

– Я не собиралась травить лошадь, – прошептала Сантэн. – А если я ошиблась… Какой ужас…

Хансмейер позволил кобыле напиться вволю, потом Блэйн приказал:

– Отведите ее назад. Он взглянул на часы.

– Дадим ей час, – решил он и взял Сантэн за руку. Отвел ее в тень нависающего берега, и там они сели.

– Вы говорите, что знали его? – спросил он наконец. – Насколько хорошо знали?

– Он работал на меня – много лет назад. Начинал первые работы на шахте. Он инженер, вы должны знать.

– Да, я знаю, что он инженер. Это есть в его досье. – Он помолчал. – Вы должны были очень хорошо знать его, если он сделал вам такое признание. Вина человека – очень интимная вещь.

Она ничего не ответила. «Что мне ему сказать? – подумала она. – Что я была любовницей Лотара Деларея? Что я любила его и родила ему сына?»

Неожиданно Блэйн усмехнулся.

– Ревность – отвратительное чувство. Я беру назад свой вопрос. Он слишком дерзок. Простите.

Сантэн накрыла его руку своей и благодарно улыбнулась.

– Но это не значит, что я простил вам то, что вы меня так перепугали, – с насмешливой серьезностью сказал он. – Я бы с удовольствием отшлепал вас.

Эта мысль вызвала у Сантэн странное извращенное возбуждение. Его гнев испугал ее, но возбуждение тоже пугало. Со времени ухода из миссии Блэйн не брился. Борода у него была густая и темная, как шерсть выдры, в ней блестел одинокий серебряный волос. Он рос в углу рта, светясь, как звезда ночью.

– На что вы смотрите? – спросил он.

– Думаю, будет ли щекотать ваша борода, если вы решите поцеловать меня, а не отшлепать.

Она видела, что полковник борется с искушением, как тонущий возле края потока. Представила, какие страхи, сомнения и боль таятся в этих зеленых глазах, и ждала, повернувшись к нему лицом, не отстраняясь, но и не придвигаясь, – ждала, когда он поймет неизбежность такого исхода и примет ее.

Когда Малкомс прижался губами к ее губам, то сделал это яростно, почти грубо, как будто он сердился на себя за нестойкость, сердился на нее за то, что она уводит его в опасный дикий край измены. Он высасывал из ее тела все силы, так что Сантэн обмякла у него в руках, цепляясь за его шею. Ее рот был глубоким, и мягким, и влажным, и открытым для него.

Наконец он оторвался от нее и вскочил. Постоял, глядя на нее сверху вниз.

– Да сжалится над нами Господь, – прошептал он и ушел, оставив Сантэн наедине с ее радостью, тревогой и чувством вины и с прожорливым пламенем, которое он разжег в ее теле.

Наконец ее позвал сержант Хансмейер. Он подошел к источнику и остановился на краю спуска.

– Полковник Малкомс приглашает вас, миссус.

Сантэн пошла за ним к лошадям, чувствуя себя при этом странно оторванной от реальности. Ее ноги словно не касались земли, и все казалось далеким и ненастоящим, как во сне.

Блэйн стоял возле хромой кобылы, держал ей голову и гладил шею. Кобыла тихонько фыркала и пощипывала его рубашку. Сантэн подошла к ней с другой стороны, и Блэйн взглянул на нее через голову лошади. Они смотрели друг на друга.

– Мы не повернем назад, – тихо сказал он, и Сантэн приняла двусмысленность его слов. – Мы пойдем вперед – вместе.

– Да, Блэйн, – покорно согласилась она.

– И к дьяволу последствия, – хрипло сказал он.

Еще секунду они смотрели в глаза друг другу, потом Блэйн повысил голос.

– Сержант, напоить лошадей и наполнить бутылки. От преступников нас отделяют девять часов.

* * *

Они ехали всю ночь. Маленькие бушмены шли по следу, освещенному только звездами и луной, а когда взошло солнце, следы по-прежнему тянулись прямо перед ними, залитые лиловыми тенями от косых лучей.

Теперь беглецов было четверо, потому что у источника к ним присоединился пастух табуна, и все они вели по запасной лошади.

Через час после рассвета они нашли место, где беглецы провели предыдущую ночь. Здесь Лотар бросил двух лошадей, измученных непрерывной быстрой ездой в тяжелых условиях. Лошади стояли рядом с кострищем, которое Лотар забросал песком. Кви смел песок и наклонился, раздувая угли; вспыхнул язычок пламени, и бушмен лукаво заулыбался.

– Пока они спали, мы выиграли у них часов пять-шесть, – сказал Блэйн и посмотрел на Сантэн. Она немедленно распрямилась, стараясь не показать, что устала, но была бледна, и голова у нее кружилась.

– Он совсем не бережет лошадей, – сказала она. И они посмотрели на брошенных Лотаром лошадей. Те стояли, повесив головы, почти касаясь мордами земли – пара гнедых кобыл, одна с белой звездой на лбу, вторая – в белых «чулочках». Обе двигались с большим трудом, языки у них почернели, распухли и не помещались в пасти.

– Он не тратил на них воду, – согласился Блэйн. – Бедняги.

– Тебе придется застрелить их, – сказала Сантэн.

– Поэтому он их и оставил, Сантэн, – мягко ответил он.

– Не понимаю.

– Выстрелы, – объяснил он. – Он услышит выстрелы…

– О Блэйн! Что нам делать? Мы не можем их бросить и не можем взять.

– Приготовь кофе и завтрак. Мы все устали, и люди, и лошади. Надо отдохнуть несколько часов, прежде чем идти дальше. – Он спрыгнул с седла и развернул одеяло. – А тем временем я позабочусь о калеках.

Встряхнув овчинное одеяло, он подошел к первой кобыле. Остановился перед ней и расстегнул кобуру. Достал пистолет и обернул одеялом руку, в которой держал его.

Раздался приглушенный выстрел, кобыла мгновенно упала и судорожно задергала ногами, прежде чем замереть. Сантэн отвернулась, чтобы сварить в котелке кофе, а Блэйн нехотя направился ко второй кобыле.

* * *

Это было легкое движение воздуха, не звук, а скорее свет, как блеск крыльев колибри, но Сварт Хендрик и Лотар Деларей одновременно подняли головы и остановили лошадей. Лотар поднял руку, призывая к тишине, и они стали ждать, затаив дыхание.

Далекий звук выстрела повторился. Лотар и Хендрик переглянулись.

– Хитрость с мышьяком не сработала, – сказал рослый черный овамбо. – Следовало на самом деле отравить источник, а не делать вид.

Лотар устало покачал головой.

– Она, должно быть, мчится во весь дух. Они всего в четырех часах за нами, даже меньше, если подгоняют лошадей. Никогда не поверил бы, что она объявится так быстро.

– Почем ты знаешь, что это она? – сказал Сварт Хендрик.

– Это она. – Лотар нисколько не сомневался. – Она пообещала, что придет.

Говорил он хрипло, губы у него потрескались и покрылись сухими чешуйками кожи. Глаза налились кровью, их склеивала желтая слизь, густая, как взбитые сливки, с пурпурными пятнами. Борода стала разноцветной: золотистой, рыжей и белой.

Рука была до самого локтя обернута в тряпку, сквозь ткань проступал желтый гной. Руку поддерживали отчасти петля патронташа, надетого на шею как перевязь, отчасти металлический ящик, привязанный к луке седла.

Лотар повернулся и осмотрел равнину, поросшую редкими кустами и верблюжьей колючкой, но это движение вызвало новую волну головокружения, и он покачнулся и схватился за ящик, чтобы не упасть.

– Па! – Манфред схватил его за здоровую руку и озабоченно нахмурился. – С тобой все в порядке?

Лотар закрыл глаза, прежде чем смог ответить.

– Все в порядке, – прохрипел он.

Лотар чувствовал, как разбухает от заражения плоть руки. Кожа казалась истончившейся, натянутой так сильно, что грозила лопнуть, как перезрелая слива, вызванный заразой жар разносился с кровью. Он чувствовал, как болезненная дрожь, начинаясь под мышками, распространялась оттуда по всему телу, выгоняла испарину, обжигала глаза, стучала в висках, мерцала в голове, как пустынный мираж.

– Вперед, – прошептал он. – Нужно идти вперед.

Хендрик перехватил повод, за который вел лошадь Лотара.

– Подожди! – еле выговорил Лотар, покачнувшись в седле. – Далеко до следующей воды?

– Будем там завтра до полудня.

Лотар пытался сосредоточиться, но лихорадка заполняла его голову жарким туманом.

– Лошадиные капканы. Пора пустить в ход лошадиные капканы.

Хендрик кивнул. Эти капканы они взяли в одном из своих тайников. Весили они семьдесят фунтов – тяжелая ноша для вьючной лошади. Пора было избавиться от этой тяжести.

– Мы оставим для них приманку, – прохрипел Лотар.

* * *

Короткий отдых, трапеза наскоро и даже крепкий, горячий, слишком сладкий кофе, казалось, только усилили усталость Сантэн.

«Я не покажу ему это, – твердо сказала она себе. – Не сдамся раньше, чем они».

Но ей казалась, что кожа у нее страшно пересохла и грозит разорваться, как бумага, а блеск солнца заполнял голову тупой болью.

Она покосилась на Блэйна. Он сидел в седле высоко и прямо, непоколебимый и неутомимый. Но вот он повернул голову, и его взгляд смягчился.

– Через десять минут сделаем привал и попьем, – негромко сказал он.

– Я в порядке, – запротестовала она.

– Мы все устали, – ответил он. – В том, чтобы признаться в этом, нет ничего постыдного.

Полковник замолчал и заслонил глаза, вглядываясь вперед.

– В чем дело? – спросила Сантэн.

– Не знаю. – Он поднес к глазам бинокль, висевший у него на груди, и нацелил на темное пятно впереди, привлекшее его внимание. – Не могу понять, что это.

Малкомс передал ей бинокль, и Сантэн поднесла его к глазам.

– Блэйн! – воскликнула она. – Алмазы! Это ящик с алмазами. Они бросили алмазы!

Усталость слетела с нее, как сброшенный плащ, и, прежде чем Блэйн смог ее остановить, Сантэн вонзила пятки в бока своего мерина и помчалась галопом, перегнав бушменов. Поводья двух запасных коней натянулись, вынуждая животных скакать за ней; на спинах лошадей болтались и подскакивали бутылки с водой.

– Сантэн! – закричал Блэйн и тоже пустил лошадь галопом, пытаясь догнать ее.

Сержант Хансмейер дремал в седле, но мгновенно пришел в себя, как только двое начальников ускакали.

– Отряд, вперед! – крикнул он, и все устремились вперед.

Неожиданно лошадь Сантэн пронзительно заржала от боли и прянула. Сантэн едва не выбросило из седла, но она, отличная наездница, удержалась, и тут же заржали от боли ее запасные лошади. Блэйн попытался повернуть, но было поздно: лошадь под ним рухнула, а запасные заржали и забились от боли.

– Стой! – закричал Блэйн, в отчаянии разворачиваясь и размахивая обеими руками, чтобы остановить Хансмейера. – Стой! Отряд, стой!

Сержант отреагировал мгновенно: развернув лошадь, он преградил дорогу следовавшим за ним солдатам, и лошади остановились в облаке пыли.

Сантэн спрыгнула с седла, осмотрела передние ноги мерина и ничего не обнаружила. Тогда она приподняла заднюю ногу лошади и уставилась на нее, не веря своим глазам. В стрелку копыта вонзился ржавый железный стержень, и из раны уже текла темная кровь; смешиваясь с пылью, она превращалась в густую пасту.

Сантэн осторожно взялась за стержень и попыталась вытащить его, но он вонзился глубоко, и мерин дрожал от боли. Она тащила и дергала, старясь избежать острых шипов, и наконец ужасный предмет, влажный от крови мерина, оказался у нее в руке. Сантэн выпрямилась и посмотрела на Блэйна. Он тоже возился с ногой своей лошади, в его руках были два таких же капкана.

– Лошадиные капканы, – сказал Блэйн. – С самой войны не видел этих проклятых штук. Жестоко.

Грубо выкованные, похожие на колючки вездесущего африканского «рога дьявола», они представляли собой четыре острия, соединенных таким образом, что одно всегда направлено вверх. Три дюйма острого железа искалечат животное или человека и разрежут шины автомобиля.

Сантэн осмотрелась и увидела, что земля вокруг нее вся покрыта такими зловещими «ежами». Они были слегка присыпаны пылью, чтобы скрыть их от невнимательного взгляда, но это нисколько не сказалось на их действенности.

Она снова наклонилась и принялась освобождать копыта трех своих лошадей от игл. У мерина пострадали обе задние ноги, а у запасных – у одной три, у другой два копыта. Сантэн вырывала из них железные колючки и гневно отбрасывала в сторону.

Сержант Хансмейер и солдаты спешились и подошли помочь Сантэн и Блэйну; шли они осторожно, потому что колючки легко могли проткнуть подошвы. Расчистили коридор, по которому лошадей можно было увести в безопасное место, но все шесть животных были жестоко искалечены. Они ковыляли медленно, с трудом, не желая касаться земли поврежденными копытами.

– Шесть, – горько прошептал Блэйн. – Только бы добраться до этого ублюдка! – Он достал из чехла ружье калибра .303 и приказал Хансмейеру: – Переложите седла на одну из запасных лошадей. Снимите с искалеченных все бутылки с водой. Два солдата должны наметить безопасный объезд этого участка. Действуйте быстро. Нельзя терять ни минуты.

Сантэн, осторожно обходя участки с капканами, дошла до черного металлического ящика, который ее обманул, и подняла его. Крышка открылась. Замок был разбит выстрелом Лотара. Она перевернула ящик вверх дном. Он был пуст. Она бросила его и оглянулась.

Люди Блэйна работали быстро и уже перенесли седла на здоровых лошадей. Для Сантэн выбрали черного мерина, и сержант Хансмейер подвел его к ней. Отряд выстроился цепочкой, солдаты свешивались на ходу, высматривая, нет ли на пути новых капканов. Сантэн знала, что отныне ни на мгновение нельзя расслабиться: Лотар использовал не все свои капканы. По пути попадутся новые.

Хансмейер остановился за Сантэн.

– Мы готовы выступить, мэм.

Он протянул ей повод свежей лошади. Сантэн села верхом, и все оглянулись.

Блэйн стоял спиной к ним с ружьем «ли-энфилд» в руках и смотрел на искалеченных лошадей. Казалось, он молится. А может, просто собирался с духом. Но его голова была опущена.

Но вот он выпрямился и поднес к плечу приклад. Стрелял, не опуская ружья, только передергивал затвор, выстрелы звучали в быстрой последовательности, сливаясь в единый долгий, гулкий звук. Лошади падали одна на другую, образовалась дергающаяся, брыкающаяся груда. Блэйн отвернулся, и даже издали Сантэн увидела выражение его лица.

И поняла, что плачет. Слезы лились по щекам, и она не могла остановиться. Подъехал Блэйн. Посмотрел на нее и, увидев ее слезы, стал смотреть вперед, давая ей время справиться с собой.

– Мы потеряли почти час, – сказал он. – Отряд, вперед!

Еще дважды до наступления ночи бушмены останавливали колонну, и приходилось осторожно пробираться через разбросанные капканы. Каждый раз на это уходили драгоценные минуты.

– Мы теряем преимущество, – оценил Блэйн. – Они слышали выстрелы и теперь настороже. Они знают, что где-то впереди их ждут свежие лошади. И поэтому движутся быстрей – гораздо быстрей, чем можем мы.

* * *

Они выбрались из пустынного Бушменленда в более благоприятные для человека пологие лесистые холмы области Каванго, и характер местности изменился с драматичной внезапностью.

Вдоль извилистых гребней древних слежавшихся дюн росли высокие деревья: комбретум – прекрасные ивы буша, азалии с перистой листвой, а между ними высокие молодые мопани. Мелкие долины поросли густой пустынной травой, чьи серебристые и розовые метелки задевали за стремена.

Здесь вода залегала близко под поверхностью, и вся природа отвечала на ее присутствие. Впервые со времени выезда из миссии в Калкранде встретилась крупная дичь: зебры и рыжегривые импалы, и путники поняли, что до источника, к которому они направляются, всего несколько миль, потому что этим животным требуется пить ежедневно.

Это было очень вовремя: лошади устали, ослабли и с трудом несли всадников. Воды в бутылках оставалось на донышке, и при каждом шаге она издевательски булькала.

Лотар Деларей уже не мог сидеть в седле без помощи. С одной стороны от него ехал Сварт Хендрик, с другой – незаконный сын Хендрика Клайн Бой. Когда Лотар неожиданно впадал в беспамятство, они поддерживали его, а иначе он начинал смеяться, бредить и упал бы с седла. Манфред ехал за ними, с тревогой глядя на отца, но он слишком устал и хотел пить, чтобы помогать.

Они с трудом поднялись на вершину еще одной из бесконечных слежавшихся дюн, и Сварт Хендрик приподнялся в стременах и посмотрел вперед и вниз, в пологую долину, почти не надеясь, что по бездорожью, где каждый пейзаж повторял предыдущий, они вышли прямо к месту назначения. Ведь им приходилось руководствоваться только солнцем и чутьем жителей пустыни.

Он сразу почувствовал душевный подъем: впереди в лесу мопани, на берегу питающей их воды, стояли четыре огромные акации, точно так, как они отпечатались в его памяти.

На спуске лошади смогли прибавить ходу и через полосу глины, окружавшую ушедший в землю бассейн, вышли к воде.

Вода была цвета cafе au lait[14], не больше десяти шагов в самом широком месте и по колено человеку, не глубже. Вокруг виднелись отпечатки лап и копыт десятков разнообразных диких животных – от маленьких галочек, оставленных перепелами и франколинами, до гигантских круглых слоновьих следов размером с крышку помойного бака. Все они отпечатались в глине, а потом солнце сделало их твердыми, как бетон.

Хендрик и Клайн Бой ввели своих лошадей в бассейн, а потом сами бросились лицом в мутную теплую воду, фыркая, отдуваясь и громко смеясь, когда набирали воду в рот.

Манфред помог отцу спешиться на краю; Лотар с трудом опустился на колени, а Манфред набрал полную шляпу воды и принес ему.

Лотар пил жадно, давясь и кашляя, когда вода попадала в дыхательное горло. Его лицо покраснело и опухло, глаза лихорадочно блестели. Зараза в крови сжигала его.

Сварт Хендрик побрел к берегу. Его сапоги чавкали, из промокшей одежды лилась вода. Он продолжал улыбаться – но ему в голову пришла неожиданная мысль, и он остановился. Улыбка исчезла с его толстых черных губ; он огляделся.

– Здесь никого нет, – сказал он. – Буффало и Журавлиные Ноги – где они?

Разбрызгивая воду, он побежал к примитивной хижине, которая стояла в тени ближайшей зонтичной акации.

Хижина была пуста, заброшена. Всюду раскиданы угли от костра; самым свежим – несколько дней, нет, недель. Он сбегал в лес и наконец вернулся и вместе с Манфредом и Клайн Боем помог Лотару добраться до тени и прислониться к стволу акации.

– Они дезертировали, – предупредил Лотар отчет Хендрика. – Мне следовало бы знать. Десять лошадей, каждая по пятьдесят фунтов. Слишком большое искушение.

Отдых и вода как будто прибавили ему сил; он снова мыслил ясно.

– Убежали. Должно быть, через несколько дней после того, как мы их оставили. – Хендрик сел рядом с ним. – Забрали лошадей, продали португальцам и вернулись домой к женам.

– Обещай, что, когда снова их увидишь, убьешь их. Медленно, очень медленно.

– Жду не дождусь, – прошептал Хендрик. – Перво-наперво я заставлю их съесть собственные причиндалы. Отрежу тупым ножом и буду скармливать им мелкими кусочками.

Оба замолчали, глядя на четырех лошадей у края озерца. Животы лошадей раздулись от воды, но головы устало повисли, носы почти касались глины.

– Семьдесят миль до реки, по меньшей мере семьдесят, – нарушил молчание Лотар и начал разворачивать грязные тряпки на своей руке.

Опухоль была огромна. Рука Лотара напоминала спелую дыню. Из синей распухшей плоти торчали негнущиеся пальцы. Опухоль дошла до локтя, предплечье раздуло втрое, кожа потрескалась, и из трещин сочилась прозрачная лимфа. Укусы превратились в глубокие ослизлые желтые ямы, их края раскрылись, как лепестки цветка, и густой запах разложения и гноя стоял в носу и в горле у самого Лотара, душил его.

Выше локтя опухоль была не так велика, но яркие алые линии тянулись под кожей до самого плеча. Лотар осторожно пощупал распухшие железы под мышками. Они были тверды, как мушкетная пуля, погрузившаяся в плоть.

– Гангрена, – сказал он себе и понял, что карболка, которой он с самого начала очистил рану, только усугубила положение. – Слишком крепкая, – пробормотал он. – Слишком крепкий раствор. – Карболка уничтожила капилляры вокруг раны, подготовив путь для распространения гангрены. – Пропала рука. – Он наконец посмотрел фактам в лицо и подумал, не сможет ли сам провести ампутацию. Представил, как разрубает локоть…

– Нет, не смогу, – решил он наконец. – Даже подумать страшно. Ради Мэнни я должен держаться, сколько позволит гангрена.

Он посмотрел на мальчика.

– Мне нужна перевязка.

Он пытался говорить твердо и уверенно, но голос прозвучал вороньим карканьем, и мальчик вздрогнул и оторвал взгляд от отвратительной раны.

Лотар посыпал гноящиеся раны кристаллами карболки – всей, что оставалась, и перевязал полосками одеяла. Вся их запасная одежда уже ушла на перевязки.

– Далеко они за нами, Хенни? – спросил он, завязывая узел.

– Мы выиграли время, – предположил Хендрик. – Должно быть, они спасли своих лошадей. Но ты посмотри на наших.

Одна из лошадей на краю бассейна легла – знак капитуляции.

– Они в пяти-шести часах за нами.

А до реки семьдесят миль, и никакой гарантии, что граница остановит преследователей и они не перейдут ее. Лотару не нужно было высказывать свои сомнения: все их разделяли.

– Манфред, – прошептал он. – Принеси алмазы.

Мальчик поставил рядом с Лотаром брезентовый рюкзак, и Лотар осторожно его развязал.

Всего было двадцать восемь небольших пакетов из коричневой бумаги с красными восковыми печатями. Лотар разделил их на четыре горки, по семь пакетов в каждой.

– Равные доли, – сказал он. – Мы не можем оценивать каждый пакет, поэтому просто разделим на четыре части и пусть первым выбирает самый молодой. – Он посмотрел на Хендрика. – Согласен?

Сварт Хендрик понял, что дележ добычи – признание того, что не все дойдут до реки. Он опустил глаза. С самой юности он вместе с этим золотоволосым, белокожим дьяволом. Он никогда не задумывался над тем, что держит их вместе. Он чувствовал глубочайшую вражду и недоверие ко всем белым – за исключением этого. Они столько видели, столько делили, решались на такие отчаянные поступки! Хендрик не думал об этом в понятиях любви или дружбы. Но чувствовал, что предстоящее расставание рождает в нем опустошающее отчаяние, словно его самого ждала малая смерть.

– Согласен, – ответил он низким, звучным, как звон церковного колокола, голосом и посмотрел на белого мальчика. Мужчина и мальчик в сознании Хендрика были одним целым. То, что он чувствовал к отцу, он чувствовал и к сыну.

– Выбирай, Мэнни, – приказал он.

– Не знаю.

Манфред заложил руки за спину: он не хотел притрагиваться к пакетам.

– Ну! – резко велел отец, и мальчик послушно протянул руку к ближайшей груде.

– Бери, – приказал Лотар, потом посмотрел на молодого чернокожего. – Выбирай, Клайн Бой.

Остались две груды, и Лотар потрескавшимися губами улыбнулся Хендрику.

– Сколько тебе лет, Хенни?

– Я стар, как сгоревшая гора, и молод, как первый весенний цветок, – ответил овамбо, и они рассмеялись.

«Если бы мне давали по алмазу за каждый раз, как мы смеялись вместе, я был бы самым богатым человеком на земле», – подумал Лотар. Ему потребовались большие усилия, чтобы удержать на лице улыбку.

– Ты, должно быть, моложе меня, – вслух заговорил он. – Потому что я всегда присматривал за тобой, как нянька. Выбирай!

Свою груду Лотар подтолкнул к Мэнни.

– Положи в рюкзак, – сказал он, и Манфред убрал их долю в брезентовый рюкзак и плотно завязал его. Чернокожие рассовали свои пакеты по карманам.

– Теперь заполните водой бутылки. До реки всего семьдесят миль, – сказал Лотар.

Когда они были готовы выступить, Хендрик наклонился, чтобы поднять Лотара, но тот раздраженно оттолкнул его и встал, держась за ствол акации.

Одна из лошадей не смогла подняться, и ее оставили лежать на краю воды. Другая обессилела на первой же миле, но две другие покорно продолжали хромать. Они больше не выдерживали тяжести взрослого человека, но одна везла бутылки с водой, а вторую Лотар использовал как костыль. Он брел рядом, держась здоровой рукой за шею лошади.

Остальные трое по очереди вели лошадей. Отряд упорно двигался на север. Иногда Лотар смеялся без причины или пел сильным, чистым голосом, так верно выводя мелодию, что Манфреда охватывало облегчение. Но потом пение прерывалось, голос начинал хрипеть и замолкал. Лотар кричал, бредил, умолял о чем-то призраков, рожденных больным воображением, и тогда Манфред подбегал к нему, обнимал за пояс, и Лотар успокаивался.

– Ты хороший мальчик, Мэнни, – шептал он. – Ты всегда был хорошим мальчиком. Отныне у нас будет замечательная жизнь. Ты будешь учиться в хорошей школе, станешь юным джентльменом – мы вместе поедем в Берлин, пойдем в оперу…

– Папочка, не разговаривай. Береги силы, папа.

И Лотар снова погружался в угнетенное молчание и механически передвигал ноги, спотыкаясь; только лошадь и сильная рука сына не давали ему упасть ничком в горячий песок Калахари.

Впереди над редким, спаленным жарой лесом показался первый гранитный холм, круглый, как жемчужина. Гладкий камень на солнце казался серебристо-серым.

* * *

Сантэн остановила лошадь на вершине подъема и посмотрела вниз. Она узнала высокие деревья, с верхних ветвей которых много лет назад впервые увидала африканского слона: все эти годы в ее душе сохранялась крупица того радостного детского удивления. Потом она увидела воду, и все прочее было забыто. Нелегко удержать лошадей, когда они учуяли воду. Сантэн не раз слышала о путниках в пустыне, которые умерли от жажды возле источника, потому что позволили скоту и лошадям броситься к воде и превратить ее в вязкую грязь. Но Блэйн и его сержант были опытными людьми и надежно контролировали лошадей.

Как только лошади напились и их стреножили, Сантэн разулась, одетая вошла в пруд, нырнула, чтобы одежда и волосы впитали влагу, и наслаждалась прохладой мутной воды.

На противоположной стороне пруда Блэйн разделся по пояс и по колени вошел в воду; он стоял, поливая голову. Сантэн незаметно разглядывала его. Она впервые увидела его голую грудь: волосы там были густые, темные и курчавые, на них дрожали капли. Под правым соском чернела небольшая родинка, которая почему-то заинтересовала Сантэн; в остальном же тело у него было безупречное; кожа блестела, точно полированный мрамор, как у Микеланджеловской статуи Давида, а мышцы были плоские, но жесткие. Солнце выжгло под горлом коричневую букву V, руки загорели, но четкие границы указывали, где их прикрывали короткие рукава рубашки; выше этих границ кожа была цвета светлой слоновой кости, и Сантэн нашла это зрелище таким привлекательным, что с трудом оторвала взгляд.

Когда она направилась к нему, он поспешно надел рубашку и вода проступила на ней темными пятнами. Такая скромность заставила Сантэн улыбнуться.

– Деларей не нашел здесь запасных лошадей, – сказала она. Блэйн удивился.

– Вы уверены?

– Кви говорит, что здесь ждали двое людей и много лошадей, но они ушли. Давно. Он может считать только до десяти – столько пальцев на руке, но те люди ушли раньше. Да, я уверена, что Лотар Деларей не нашел здесь свежих лошадей.

Блэйн обеими руками пригладил темные волосы.

– Тогда, полагаю, что-то нарушило его планы. Он ни за что не стал бы так гнать лошадей, если бы не рассчитывал сменить их.

– Кви говорит, что дальше они пошли пешком. Они ведут оставшихся лошадей: те, очевидно, слишком слабы, чтобы нести человека.

Она замолчала, потому что на краю леса послышался резкий крик Кви; Сантэн и Блэйн торопливо пошли к нему.

– Они в отчаянии, – сказал Блэйн, глядя на груду оставленного под акацией снаряжения. – Седла и консервы, одеяла и посуда. – Он ногой разворошил груду. – Они бросили даже боеприпасы… и да, клянусь Господом, последние из этих проклятых лошадиных капканов. – Деревянный ящик с оставшимися несколькими фунтами опасных колючек лежал на боку. – Они все бросили и делают последнюю отчаянную попытку дойти до реки.

– Посмотрите сюда, Блэйн, – позвала Сантэн, и он подошел и осмотрел небольшую груду грязных повязок, лежавших на земле.

– Его состояние ухудшается, – сказала Сантэн, но в ее голосе не было злорадства, а в глазах торжества. – Думаю, он умирает, Блэйн.

Он почувствовал необъяснимую потребность утешить ее, успокоить.

– Если бы показать его врачу… – он замолчал: нелепое предположение. Они преследуют опасного преступника, который – Блэйн не сомневался – без колебаний застрелил бы его при первой же возможности.

– Сержант Хансмейер, – хрипло крикнул он. – Проследите, чтобы люди поели. Еще раз напоите лошадей. Выступаем через час.

Он повернулся к Сантэн и с облегчением увидел, что она собралась с духом.

– Часа мало – постараемся использовать каждую минуту.

Они сели в тени. Оба почти не ели: жара и усталость отбили у них аппетит. Блэйн достал сигару из кожаного портсигара, но потом передумал. Снова спрятал сигару и сунул портсигар в карман рубашки.

– Когда я впервые тебя увидел, то подумал: вот женщина, такая же блестящая, прочная и прекрасная, как ее алмазы, – сказал он.

– А сейчас? – спросила Сантэн.

– Я видел, как ты плакала над искалеченными лошадьми, и, мне кажется, ты глубоко сочувствуешь человеку, который так жестоко с тобой обошелся, – ответил он. – Когда мы выходили из Калкранда, я был влюблен в тебя. Вероятно, я влюбился в первый же час нашей встречи. Ничего не мог с собой поделать. Но теперь ты мне не только нравишься. Я уважаю тебя.

– Это другое, чем любовь?

– Совсем другое, чем влюбленность, – подтвердил Блэйн, и они некоторое время молчали. Потом она попыталась объяснить:

– Блэйн, я очень долго была одна, с маленьким ребенком, которого нужно было защищать, думать о его будущем. Когда я еще девочкой впервые оказалась в этих краях, я прошла в этой пустыне трудный и долгий путь ученичества. Я узнала, что могу рассчитывать только на себя, что выживу только благодаря собственным силам и решимости. С тех пор ничего не изменилось. У меня по-прежнему нет человека, на кого я могла бы опереться. Только сама. Разве не так, Блэйн?

– Я хотел бы, чтобы это было не так. – Он не пытался отвести взгляд и смотрел на Сантэн прямо и искренне. – Я хотел бы…

Он замолчал, и она закончила за него:

– Но у тебя Изабелла и девочки.

Он кивнул.

– Да, они не могут постоять за себя.

– А я могу – верно, Блэйн?

– Не будь жестокой. Я ни на что не напрашивался. И ничего не обещал тебе.

– Прости. – Сантэн сразу раскаялась. – Ты прав. Ты мне никогда ничего не обещал. – Она посмотрела на часы. – Наш короткий час истек. – Она встала одним гибким движением.

– Мне просто придется и дальше быть сильной и жесткой, – пояснила она. – Больше никогда не обвиняй меня в этом, Блэйн. Никогда.

* * *

Покидая слоновий источник, они вынуждены были оставить пять лошадей, и теперь Блэйн попеременно то ехал верхом, то шел пешком, стараясь поберечь оставшихся животных. Полчаса путники ехали верхом, потом спешивались и следующие полчаса шли пешком.

Жажда, усталость и жара не действовали только на бушменов, и они ворчали из-за того, что вынуждены еле-еле плестись.

– Единственное утешение в том, что у Деларея дела еще хуже, чем у нас. – По следу они видели, что беглецы, у которых осталась одна лошадь, шли еще медленнее. – Но до реки еще самое малое тридцать миль. – Блэйн взглянул на часы. – Боюсь, пора снова спешиться.

Сантэн негромко застонала, слезая с седла. У нее болело все тело, сухожилия ног превратились в железную проволоку.

Они пошли, и каждый шаг требовал сознательных усилий. Язык в пересохшем рту казался Сантэн толстым как бревно, слизистые оболочки горла и носа разбухли и так саднили, что трудно было дышать. Она старалась набрать слюны и удержать во рту, но слюна, вязкая и кислая, только усиливала жажду.

Сантэн забыла, что значит испытывать настоящую жажду, и мягкий плеск остатков воды в бутылках у седла лошади, которую она вела, превратился в пытку. Она не могла ни о чем думать – только о следующем глотке, и то и дело смотрела на часы, убеждая себя, что те остановились, что она забыла их завести, что с минуты на минуту Блэйн поднимет руку, остановит колонну и они смогут откупорить бутылки с водой.

Никому не хотелось разговаривать. Звучали только приказы, краткие и односложные, каждое слово требовало дополнительных усилий.

«Я первой не сдамся, – мрачно решила Сантэн и встревожилась оттого, что эта мысль вообще пришла ей в голову. – Никто не сдастся. Мы догоним их до реки, а река близко».

Она обнаружила, что сосредоточилась исключительно на земле под ногами, потеряв интерес к окружающему, поняла, что это опасный признак – первое маленькое поражение, – и заставила себя поднять голову. Блэйн шел перед ней. За несколько шагов она отстала, поэтому, выбиваясь из сил, потащила лошадь вперед и снова пошла с ним рядом. И сразу приободрилась, одержав еще одну победу над своей физической слабостью.

Блэйн улыбнулся ей, но Сантэн видела, что ему это тоже далось нелегко.

– Эти холмы не обозначены на карте, – сказал он.

Она не заметила их, но теперь подняла голову и увидела в миле впереди, над лесом, округлые гранитные вершины. Она никогда не заходила так далеко на север, для нее это была совершенно незнакомая земля.

– Не думаю, что эту местность кто-нибудь уже нанес на карту, – прошептала она, откашлялась и более внятно сказала: – Только река обозначена.

– Напьемся, когда дойдем до ближайшего холма, – пообещал Блэйн.

– Морковка для осла, – пробормотала Сантэн, и он улыбнулся.

– Думай о реке. Там огород, полный моркови.

Они снова замолчали; бушмены вели их прямо к холмам. У подножия гранитного конуса они нашли последнюю лошадь Деларея.

Лошадь лежала на боку, но подняла голову, когда они подошли. Кобыла Блэйна негромко заржала, и лежащее животное попыталось ответить, но ему не хватило сил. Лошадь опустила голову на землю, ее дыхание поднимало маленькие облачка пыли. Бушмены обошли умирающее животное и возбужденно заговорили друг с другом. Кви подбежал к серому боку холма и посмотрел наверх.

Все последовали его примеру и поглядели на крутой гранитный склон. Его высота составляла около двухсот или трехсот футов. Поверхность не была гладкой, как казалось издалека. Стали видны глубокие трещины, горизонтальные и вертикальные, тянувшиеся от подножия до вершины, гранит расщепился в виде «луковой шелухи» – этот эффект вызывается расширением на жаре и последующим сжатием. В результате образовались узкие ступени с острыми краями, по которым человек мог бы подняться на холм, хотя подъем был бы трудным и опасным.

На вершине несколько круглых камней размером с жилой дом образовали симметричную корону. Природная композиция казалась такой искусной, словно ее задумал человек и воплотили инженеры. Сантэн она напомнила дольмены, которые она видела во Франции, или храм майя в джунглях Южной Америки, который попадался ей на рисунках.

Блэйн оставил ее, подвел свою лошадь к гранитной стене, и взгляд Сантэн уловил что-то на вершине. Легкое движение под одним из камней. Она предостерегающе крикнула:

– Блэйн, осторожней! На вершине…

Он остановился, держа повод через плечо, и посмотрел наверх. Но прежде чем смог откликнуться на ее предупреждение, послышался такой звук, словно на каменный пол бросили мешок пшеницы. Сантэн узнала звук, с каким пуля на большой скорости вонзается в плоть, только когда лошадь Блэйна споткнулась, ее передние ноги подогнулись и она тяжело упала, потянув Блэйна за собой.

Сантэн ошеломленно стояла, пока не услышала на вершине характерный звук выстрела из «маузера» и не поняла, что пуля долетела раньше звука.

Солдаты вокруг кричали и тащили упирающихся лошадей, а Сантэн обернулась и вскочила в седло. Одной рукой держась за луку и не коснувшись стремян, она села и повернула голову лошади.

– Блэйн, я иду! – крикнула она. Полковник рядом со своей упавшей лошадью поднялся. Сантэн подъехала к нему. – Хватайся за стремя, – крикнула она, а с вершины «маузер» продолжал осыпать их пулями. Сантэн видела, как упала убитая лошадь Хансмейера и его вместе с седлом отбросило в сторону.

Блэйн побежал ей навстречу и схватился за стремя. Она развернула лошадь и послала в галоп, дергая за удила; она направлялась к роще деревьев мопани в двухстах ярдах за ними.

Блэйн висел на кожаном стремени; его ноги касались земли, и он делал огромные шаги, чтобы успевать за Сантэн.

– Ты в порядке? – крикнула она.

– Не останавливайся!

Его голос звучал сдавленно от усилий, и она оглянулась, посмотрев из-под руки. Вокруг продолжали щелкать пули. Один из солдат повернулся, чтобы помочь сержанту Хансмейеру, но пуля попала в голову его лошади, и та упала, сбросив солдата на землю.

– Они обстреливают лошадей! – крикнула Сантэн и поняла, что невредимой осталась только ее лошадь. Все остальные лежали, убитые точным попаданием в голову. Отличная снайперская работа, особенно если учесть, что люди на вершине стреляли вниз с расстояния в сто пятьдесят и больше шагов.

Впереди Сантэн увидела мелкое ущелье, которого не заметила раньше. На ближайшем краю лежала груда сухих ветвей мопани – естественная ограда, и она направилась к ней, заставив усталую лошадь прыжками спуститься по склону, потом немедленно спрыгнула сама и схватила лошадь за голову, чтобы контролировать ее.

Блэйн упал и скатился по склону, но сразу встал.

– Попал в засаду, как новичок! – рявкнул он, сердясь на себя. – Слишком устал, чтобы думать.

Он выхватил из чехла за седлом Сантэн ружье и быстро вскарабкался по откосу.

Перед ним до самого подножия утеса лежали мертвые лошади. Сержант Хансмейер и солдаты перебежками, укрываясь за препятствиями, мчались к ущелью. Трещал «маузер», пули поднимали столбики пыли у их ног; солдаты пригибались, когда пули пролетали у них над головой и по ушам ударяла волна воздуха.

Бушмены при первом же выстреле исчезли как по волшебству, точно маленькие коричневые гномы. Сантэн знала, что больше их не увидит. Они уже были на пути назад, к своему клану и впадине О’чи.

Блэйн передвинул прицел винтовки «ли-энфилд» на четыреста ярдов и нацелился на вершину холма, где голубой пороховой дымок выдавал положение стрелков. Прикрывая бегущих солдат, он стрелял, стремительно передергивая затвор, пули откалывали наверху осколки гранита. Блэйн сорвал с плеча патронташ, сунул медные патроны в открытый затвор и снова стал стрелять по снайперу на холме.

Один за другим Хансмейер и солдаты добегали до ущелья и спрыгивали вниз, потные, тяжело отдуваясь. С мрачным удовлетворением Блэйн отметил, что у всех солдат были с собой ружья, а на груди патронташи, по семьдесят пять патронов на человека.

– Они перебили лошадей выстрелами в голову, но не тронули ни одного человека, – сипло, с трудом проговорил Хансмейер.

– Рядом со мной не пролетела ни одна пуля, – выпалила Сантэн. Лотар, должно быть, очень старался не задеть ее. Она с ужасом поняла, что он легко мог пустить пулю ей в затылок, когда она бежала.

Блэйн перезарядил «ли-энфилд» и невесело улыбнулся.

– Парень не дурак. Он уже натворил достаточно, и не захотел добавлять убийство к длинному списку обвинений. – Он посмотрел на Хансмейера. – Сколько человек на вершине?

– Не знаю, – ответил Хансмейер. – Но больше одного. Стреляют слишком часто для одного человека, и я слышал одновременные выстрелы.

– Хорошо, давайте узнаем, сколько их.

Блэйн поманил к себе Сантэн и Хансмейера и объяснил, что делать.

Сантэн взяла бинокль и шла по ущелью, пока не оказалась в стороне, за густой травой, которая росла на краю ущелья. Трава прятала ее с головой; Сантэн встала на цыпочки, чтобы стала видна вершина, направила на нее бинокль и сказала:

– Готово!

Блэйн надел свой шлем на шомпол и поднял, а Хансмейер дважды выстрелил в воздух, чтобы привлечь внимание снайперов на вершине.

Почти мгновенно с вершины начали стрелять. Одновременно прогремело несколько выстрелов, над краем ущелья в нескольких дюймах от шлема поднялась пыль, пули рикошетом отлетели к деревьям мопани.

– Двое или трое, – сказал Хансмейер.

– Трое, – подтвердила Сантэн, пригнувшись и опуская бинокль. – Я видела три головы.

– Хорошо, – кивнул Блэйн. – Они все там. Теперь это только вопрос времени.

– Блэйн. – Сантэн расслабила петлю у седла, державшую бутылку с водой. – Вот все, что у нас есть.

Она встряхнула бутылку: та была наполнена меньше чем на четверть. Все посмотрели на нее, и Блэйн невольно облизал губы.

– Как только стемнеет, мы сможем вернуть остальные бутылки, – заверил он и резко добавил: – Сержант, возьмите с собой двух солдат и постарайтесь обойти холм с другой стороны. Надо убедиться, что никто не сможет уйти незаметно.

* * *

Лотар Деларей сидел, прислонясь спиной к огромному круглому гранитному валуну на вершине холма. Он сидел в тени, положив «маузер» на колени. Голова его была не покрыта, золотые локоны упали на лоб.

Он смотрел на юг, за равнину и рассеянные рощи мопани, в ту сторону, откуда придет безжалостная погоня. Подъем на вершину отнял у него все силы, и он еще не восстановил их.

– Оставь мне одну бутылку с водой, – приказал он, и Хендрик поставил бутылку рядом с ним.

– Я наполнил ее из этих. – Он показал на груду брошенных пустых бутылок. – У нас есть еще полная бутылка, до реки хватит.

– Хорошо. – Лотар кивнул и проверил остальное снаряжение, разложенное рядом с ним на гранитной плите.

Здесь были четыре ручные гранаты – старые, с длинной ручкой, так называемые «песты для картошки». Они почти двадцать лет пролежали в тайнике с конскими капканами и прочим, и на них не стоит рассчитывать.

Рядом с гранатами Клайн Бой положил свое ружье и патронташ с патронами для «маузера». Таким образом, у Лотара было два ружья и сто пятьдесят патронов – более чем достаточно, особенно если гранаты взорвутся. Если нет, неважно.

– Хорошо, – негромко сказал Лотар. – У меня есть все, что нужно. Ступайте.

Хендрик повернул свою похожую на пушечное ядро голову и посмотрел на юг. Они находились высоко над землей, и до горизонта было видно на двадцать и больше миль, но пока ни следа преследования.

Хендрик начал вставать и замер. Всмотрелся в сверкающую, знойную дымку.

– Пыль! – сказал он.

Пока до нее по-прежнему было пять миль – легкая кисея над деревом.

– Да, – согласился минуту спустя Лотар. – Возможно, зебра или смерч, но я не поставил бы на это свою долю добычи. Уходите.

Хендрик не бросился немедленно исполнять приказ. Он смотрел в топазово-желтые глаза белого.

Хендрик не бросился и не протестовал, когда Лотар объяснил, что нужно сделать. Это было правильно и логично. Они всегда оставляли своих раненых, часто с пистолетом в руке на случай невыносимой боли или гиен. И все же на этот раз Хендрик чувствовал, что должен сказать что-нибудь, но не находил слов, подходящих к необычности момента. Он знал, что оставляет часть своей жизни на этой выжженной солнцем скале.

– Я присмотрю за мальчиком, – просто сказал он, и Лотар кивнул.

– Я хочу поговорить с Мэнни. – Он облизнул сухие потрескавшиеся губы и вздрогнул от жара, вызванного ядом в крови. – Подожди его внизу. Это займет всего минуту.

– Пошли.

Хендрик мотнул головой, и Клайн Бой встал рядом с ним. Они быстро, как две охотящиеся пантеры, двинулись к обрыву, и Клайн Бой перебрался через край. Хендрик остановился и оглянулся. Поднял правую руку.

– Оставайся с миром, – просто сказал он.

– Иди с миром, старый друг, – ответил Лотар. Он никогда раньше не называл Хендрика другом, и тот вздрогнул, услышав это слово. Потом отвернулся, чтобы Лотар не видел его глаз, и мгновение спустя исчез. Несколько долгих секунд Лотар смотрел ему вслед, потом встряхнулся, отгоняя жалость к себе, болезненные ощущения и туман лихорадки, который грозил окончательно лишить его мужества.

– Манфред, – сказал он, и мальчик вздрогнул. Он сидел как смел близко к отцу, смотрел ему в лицо, ловил каждое слово, замечал каждый жест.

– Па, – прошептал он, – я не хочу уходить. Не хочу оставлять тебя. Не хочу быть без тебя.

Лотар нетерпеливо махнул рукой, его лицо приняло жесткое выражение: он старался скрыть мягкость.

– Ты сделаешь так, как я говорю.

– Па…

– Ты никогда не подводил меня, Мэнни. Я всегда гордился тобой. Не подведи и сейчас. Не дай им узнать, что мой сын трус.

– Я не трус!

– Тогда ты сделаешь, как я сказал, – резко бросил Лотар и, прежде чем Манфред смог возразить, добавил: – Принеси рюкзак.

Лотар поставил его между ногами и здоровой рукой расстегнул клапан. Достал один из пакетов и зубами разорвал плотную коричневую бумагу. Высыпал камни в небольшое углубление в граните рядом с собой. Потом выбрал десять самых крупных и белых камней.

– Сними пиджак, – приказал он и, когда Манфред протянул ему пиджак, проделал ножом небольшое отверстие в подкладке.

– Эти камни стоят много тысяч фунтов. Достаточно, чтобы тебе вырасти и получить образование, – сказал Лотар и по одному указательным пальцем затолкал камни под подкладку. – Остальные… Их слишком много, они тяжелые, и их трудно спрятать. Тебе опасно нести их с собой – это смертный приговор. – Он с усилием поднялся. – Идем!

Он провел Манфреда мимо груды больших камней, хватаясь за них, чтобы не упасть, а Манфред поддерживал его с другой стороны.

– Здесь!

Он опустился на колени, и Манфред присел рядом. Камень у их ног был, словно зубилом, рассечен трещиной. Вверху трещина была шириной всего в две ладони, но глубокая, дна ее они не видели, хотя сверху можно было вглядеться на глубину тридцать футов и больше. Чем глубже, тем уже становилась щель и в глубине терялась в тени.

Лотар поднял рюкзак над трещиной.

– Хорошо запомни это место, – прошептал он. – Оглядывайся назад, когда пойдешь на север, чтобы запомнить этот холм. Когда камни тебе понадобятся, они будут ждать.

Он разжал пальцы, и мешок упал в трещину. Они слышали, как он, падая, задевает за гранитные стены, потом наступила тишина: мешок застрял глубоко внизу в узкой щели.

Вглядываясь вниз, они смогли разглядеть только более светлое пятно и контрастную текстуру брезента на глубине тридцати футов. Но если не знать, что ищешь, то даже пристальный взгляд вниз не позволит ничего увидеть.

– Это твое наследство, Мэнни, – прошептал Лотар и отполз от трещины. – Ладно, Хендрик ждет тебя внизу. Тебе пора. Уходи быстрей.

Он хотел в последний раз обнять сына, поцеловать его глаза и губы, прижать к сердцу, но знал, что это помешает им обоим. Если они сейчас вцепятся друг в друга, то уже не смогут расстаться.

– Иди! – приказал Лотар. Манфред всхлипнул и бросился к отцу.

– Я хочу остаться с тобой, – плакал он.

Лотар схватил его за запястье и удержал на расстоянии вытянутой руки.

– Ты хочешь, чтобы я стыдился тебя? – прорычал он. – Чтобы запомнил тебя хнычущим, как девчонка?

– Па, не отсылай меня, пожалуйста! Позволь остаться с тобой!

Лотар откинулся, отпустил руку Манфреда и тотчас хлестнул его ладонью по лицу, потом повернул руку и ударил костяшками пальцев. Двойной удар бросил Манфреда на колени, на его бледных щеках вспыхнули красные пятна, и крошечные змейки яркой крови выползли из ноздрей на верхнюю губу. Мальчик пораженно и недоверчиво смотрел на отца.

– Убирайся! – прошипел Лотар, собрав все мужество и решимость, чтобы сделать голос презрительным, а лицо свирепым. – Не хочу, чтобы у меня на шее висела девчонка-плакса. Убирайся, не то я возьмусь за ремень!

Манфред встал и попятился, все еще с недоверчивым ужасом глядя на отца.

– Иди! Уходи! – Лицо Лотара не дрогнуло, голос, полный гнева и презрения, оставался безжалостным. – Убирайся отсюда!

Манфред повернулся и пошел к краю утеса. Там он снова повернулся и протянул руки:

– Па, пожалуйста, не…

– Уходи, черт тебя побери, уходи!

Мальчик перебрался через край, и его шаги постепенно затихли.

Только тогда Лотар позволил себе ссутулиться, всхлипнул и вдруг беззвучно заплакал, дрожа всем телом.

– Это лихорадка, – уверял он себя. – Я ослаб от лихорадки. – Но перед глазами у него по-прежнему стояло лицо сына, прекрасное, искаженное горем, и Лотар чувствовал, как в его груди что-то рвется, чувствовал невыносимую физическую боль. – Прости меня, сын, – шептал он сквозь слезы. – У меня не было другого способа спасти тебя. Умоляю, прости.

* * *

Должно быть, Лотар потерял сознание, потому что очнулся внезапно, как от толчка, и не сразу вспомнил, где он и как сюда попал. Его привело в себя исходившее от руки зловоние, тошнотворное, отвратительное. Он подполз к краю утеса, посмотрел на юг, впервые увидел преследователей и даже за милю с лишним узнал две маленькие призрачные фигуры, плясавшие перед колонной всадников.

– Бушмены, – прошептал Лотар. Теперь он понял, как им удалось добраться до него так быстро. – Она натравила на меня своих ручных бушменов.

Он понял, что у него не было ни единого шанса сбить их со следа; все время, которое ушло у него на то, чтобы запутать или скрыть свой след, потрачено зря. Даже в самой трудной местности бушмены шли по следу, не задерживаясь ни на мгновение.

Потом он посмотрел на преследователей и сосчитал, сколько против него человек.

– Семеро, – прошептал он и прищурился, пытаясь разглядеть среди них женскую фигуру, но они шли пешком, ведя лошадей, и заросли мопани мешали ему смотреть.

Он перенес все внимание с приближающейся погони на свои приготовления. Единственная его забота теперь – как можно дольше задержать преследователей и убедить их, что на вершине еще находится весь отряд. Каждый час, который он у них выиграет, увеличит шансы Хендрика и Мэнни на спасение.

Действовать одной рукой было неудобно, и работа шла медленно, но он сумел зажать ружье Клайн Боя в гранитной расселине, направив ствол вниз, на равнину. Намотал на курок петлю, снятую с бутылки для воды, и другой конец провел к своей позиции в тени, где его защищал выступ гранита.

Ему пришлось на минуту остановиться, чтобы отдохнуть, потому что ему начало отказывать зрение и мир вокруг заполнили темные пятна, а ноги были слишком слабы, чтобы удерживать его. Он посмотрел с обрыва: всадники теперь были гораздо ближе и выехали из леса мопани на открытую местность. Теперь он узнал Сантэн, маленькую, похожую в брюках для верховой езды на мальчика; смог даже разглядеть желтое пятно шарфа у нее на шее.

Несмотря на жар лихорадки и темноту в голове, несмотря на отчаянное положение, он опять испытал горько-сладкое восхищение ею.

– Клянусь Богом, она никогда не сдается, – прошептал он. – Готова идти за мной до самых границ ада.

Он подполз к груде пустых бутылок для воды, подтащил их к своему укрытию и сложил тремя отдельными кучами, потом и их обвязал кожаным ремнем, чтобы одновременно двинуть их одной рукой.

– Больше я ничего не могу, – прошептал он, – только стрелять.

Но голова у него кружилась, перед глазами плясали миражи. Мучила жажда, а тело было как печь.

Лотар вытащил из бутылки пробку и напился, старательно контролируя себя, подолгу держа воду во рту, прежде чем проглотить. И сразу почувствовал себя лучше, перед глазами прояснилось. Он закрыл бутылку и поставил рядом с собой возле запасных патронов. Потом свернул пиджак валиком, положил на край гранитного выступа, а на него пристроил ствол «маузера». Преследователи добрались до подножия холма и столпились вокруг оставленной лошади.

Лотар вытянул пальцы здоровой руки и поднес к глазам. Пальцы не дрожали, они были устойчивы, как скала, на которой он лежал, и Лотар прижал приклад «маузера» к подбородку.

– Лошади, – напомнил он себе. – Без лошадей они не смогут пойти за Мэнни.

Он глубоко вдохнул, задержал воздух и выстрелил в центр белого пятна на лбу гнедой кобылы Малкомса.

Эхо первого выстрела еще гуляло в окружающих холмах, а Лотар уже передернул затвор «маузера» и выстрелил снова, но на этот раз дернул за веревку, привязанную ко второму ружью, и звуки выстрелов наложились один на другой. Даже опытного солдата двойной звук убедил бы, что на вершине не один человек.

Странно, но в этот отчаянный миг лихорадка отступила. Лотар снова видел все ясно и отчетливо, прицел маузера четко выделялся на фоне каждой цели, рука не дрожала, когда он брал на прицел лошадей, одну за другой, и все они после первого же выстрела падали на землю. Наконец все лошади оказались на земле, за исключением той, что под Сантэн.

Он поймал Сантэн на мушку. Сантэн скакала обратно к мопани, прижимаясь к шее лошади, работая локтями, на ее стремени повис человек, и Лотар невольно убрал палец с курка: он не мог стрелять в того, кто располагался так близко к ней.

Напротив, он отвел ствол. Четверо спешенных всадников бежали к мопани. До вершины долетали их панические крики. Легкая цель; Лотар мог сбить любого из них первым же выстрелом, но он превратил стрельбу в игру: стал проверять, как близко к человеку сможет положить пулю, не задев его. Бегущие увертывались и ныряли, а вокруг них свистели пули. Это было комично, весело. Лотар смеялся, щелкая затвором, но неожиданно услышал собственный истерический смех и оборвал его.

«Я теряю рассудок, – подумал он. – Нужно продержаться».

Последний бегущий исчез в лесу, и Лотар обнаружил, что дрожит и потеет.

– Надо приготовиться, – убеждал он себя. – Надо сообразить. Я не могу сейчас остановиться. Не могу все бросить.

Он подполз ко второму ружью и перезарядил его, потом вернулся на свою позицию в тени камней на вершине.

– Теперь они попробуют заметить меня, – предположил он. – Откроют огонь и будут смотреть…

Какой соблазн – ему предлагали шлем, выставленный над краем ущелья! Лотар улыбнулся. Трюк старый: даже красношеие новички в бурскую войну научились не клевать на это. И его почти оскорбило то, что его пытаются поймать на такую уловку.

– Ну хорошо, – согласился он. – Посмотрим, кто кого перехитрит!

Лотар выстрелил одновременно из обоих ружей, а мгновение спустя дернул за веревку, привязанную к грудам пустых бутылок: на таком расстоянии движение прикрытых войлоком бутылок на фоне неба покажется перемещением голов скрывающихся стрелков.

– Теперь они пошлют людей обойти холм, – предположил Лотар и, держа «маузер» наготове, следил за движениями среди деревьев с обеих сторон холма, часто мигая, чтобы лучше видеть.

– Через пять часов стемнеет, – сказал он себе. – Завтра на рассвете Хендрик и Мэнни будут у реки. Я должен продержаться до тех пор.

Он заметил движение на правом фланге: люди приседали и перемещались короткими перебежками, обходя холм; Лотар прицелился в стволы над их головами. Защелкали выстрелы. Кора отлетала от деревьев, оставляя на стволах влажные белые раны.

– Не поднимайте головы, минхееры!

Лотар снова смеялся – истерическим, безумным смехом. Он заставил себя замолчать, и перед ним сразу появилось лицо Мэнни, прекрасные топазовые глаза, налитые слезами, и яркая полоска крови на верхней губе.

– Мой сын, – пожаловался Лотар. – О боже, как я буду жить без тебя!

Даже сейчас он отвергал мысль о смерти, но чернота заполнила голову, и Лотар уронил ее на руку в грязных, выпачканных гноем повязках. Зловоние собственной разлагающейся плоти стало частью бредовых кошмаров, которые и в беспамятстве продолжали преследовать его.

Постепенно он пришел в себя и увидел, что солнечный свет смягчился и страшная жара миновала. Вершину овевал легкий ветерок, и Лотар с благодарностью втягивал прохладный воздух в легкие. Потом ему захотелось пить, и он дрожащей рукой потянулся к бутылке с водой. Потребовалось огромное усилие, чтобы извлечь пробку и поднести бутылку к губам. Лотар сделал глоток, и бутылка выскользнула у него из рук, драгоценная жидкость смочила рубашку и полилась на гранит, почти мгновенно испаряясь. Он потерял больше пинты, прежде чем сумел схватить бутылку, и ему захотелось плакать. Он старательно заткнул бутылку, поднял голову и прислушался.

На холм поднимались люди. Лотар услышал скрежет железных подковок о гранит и потянулся за гранатой с длинной ручкой. Взвалив «маузер» на плечо, он отполз от края и, держась за камень, встал. Стоять без посторонней помощи он не мог, пришлось прислониться к камню. Он осторожно двинулся вперед, держа гранату наготове.

Вершина была свободна: они еще поднимались по склону утеса. Он затаил дыхание и прислушался всем своим существом. И снова услышал, на этот раз ближе, скрежет подковок, шорох ткани о гранит, резкий невольный выдох, звуки усилий, когда сразу под вершиной кто-то потерял, а потом снова нашел опору для ноги.

– Они заходят сзади, – сказал он себе, словно объясняя отсталому ребенку. Каждая мысль требовала усилий. – Взрыв гранаты с задержкой в семь секунд. – Он смотрел на неуклюжее оружие, которое держал за длинную деревянную ручку. – Слишком долго. Они совсем рядом.

Он поднял гранату и постарался сорвать чеку. Она заржавела и застряла. Лотар напрягся, потянул сильнее, и чека подалась. Он услышал щелчок взрывателя и начал отсчет.

– Тысяча один, тысяча два…

На пятой секунде он остановился и перекатил гранату через край. Совсем близко кто-то невидимый закричал:

– Боже! Граната!

Лотар лихорадочно рассмеялся.

– Жрите, английские шакалы!

Он слышал, как они скользят вниз, пытаясь уйти от гранаты, и напрягся в ожидании взрыва, но услышал только звон и грохот, с какими граната отскакивала от камня, катясь вниз.

– Осечка! – Он перестал смеяться. – Дьявольщина!

Затем неожиданно, с опозданием граната взорвалась далеко внизу у подножия утеса. За грохотом взрыва послышался вой и звон осколков; кто-то закричал.

Лотар опустился на колени и пополз к краю. Заглянул вниз. Три человека в мундирах цвета хаки скользили по утесу вниз. Он положил «маузер» на край и начал быстро стрелять. Пули чиркали совсем рядом с перепуганными солдатами. Англичане преодолели последние несколько метров и бросились к деревьям. Один был ранен осколком; товарищи тащили его, поддерживая с обеих сторон.

Обессилевший Лотар пролежал почти час, прежде чем смог вернуться к южному краю вершины. Он посмотрел вниз, на мертвых лошадей, лежавших на солнце. Их животы уже раздулись, но бутылки с водой по-прежнему были прикреплены к седлам.

– Вода – это магнит, – прошептал он. – Теперь их по-настоящему мучает жажда. Дальше они пойдут за водой.

Вначале он решил, что темно только в его сознании, но, повернув голову и посмотрев на запад, увидел последние оранжевые вспышки уходящего солнца. У него на глазах они исчезли, и стремительно наступила африканская ночь.

Он лежал, стараясь услышать, когда они попытаются добраться до воды, и, как очень часто бывало раньше, дивился загадочным звукам африканской ночи: мягкому приглушенному хору насекомых и птиц, писку охотящихся летучих мышей, скользивших вокруг вершины, жалобному вою шакалов и изредка – необычному хрюканью ночного медоеда далеко на равнине. Лотар пытался не отвлекаться на это и прислушиваться только к звукам, производимым в темноте людьми внизу под холмом.

Его насторожило звяканье стремени о камень, и он, размахнувшись, бросил далеко в пропасть гранату. Взрыв ударил ему в лицо волной воздуха, и при внезапной вспышке он разглядел внизу, возле мертвой лошади, темные фигуры. Он видел всего две и, не уверенный, что нет других, бросил вторую гранату.

При короткой вспышке оранжевого света он увидел, как они бегут к деревьям; бежали они легко, их не отягощали бутылки с водой.

– Потейте, потейте, – насмехался он над врагом, но у него осталась всего одна граната. Он прижимал ее к груди как редкое сокровище. – Я должен быть готов, когда они придут. Нельзя, чтобы они взяли воду.

Лотар говорил вслух и понимал, что бредит. Начиная терять сознание, он всякий раз поднимал голову и смотрел на звезды.

– Я должен продержаться, – серьезно внушал он себе. – Если бы только я смог задержать их до завтрашнего полудня. – Он пытался рассчитать время и расстояние, но для него это было уже слишком. – Должно быть, с ухода Хендрика и Мэнни прошло восемь часов. Они будут идти всю ночь. Они не знают, сколько я продержусь. Могут подойти к реке еще до рассвета. Если бы удалось задержать этих еще на восемь часов, мои ушли бы…

Но усталость и лихорадка одолели его, и он положил лоб на локоть.

– Лотар!

Это был плод его воображения, он знал это… но голос послышался снова:

– Лотар!

Он поднял голову и вздрогнул от ночного холода и от воспоминаний, вызванных ее голосом.

Он открыл рот и закрыл его: не стану отвечать, ничего не выдам. Но жадно вслушивался в голос Сантэн Кортни.

– Лотар, у нас раненый.

Он решил, что она на краю леса. И живо представил ее себе, решительную и смелую, с вздернутым маленьким, твердым подбородком и темными глазами.

– Почему я все еще тебя люблю? – прошептал он.

– Нам нужна для него вода.

Странно, как отчетливо слышался ее голос. Лотар различил французский акцент, и это почему-то тронуло его. На глаза навернулись слезы.

– Лотар! Я иду за водой.

Голос ее звучал ближе, яснее, она вышла из-под деревьев.

– Я одна, Лотар.

Должно быть, она на середине открытой полосы.

– Назад! – Он хотел закричать, но раздался только шепот. – Предупреждаю тебя. Мне придется. – Он ощупью поискал гранату. – Я не могу позволить тебе взять воду – ради Мэнни. Мне придется это сделать.

Он продел палец в чеку.

– Я дошла до первой лошади, – крикнула Сантэн. – Беру бутылку. Всего одну бутылку, Лотар.

Она в его власти. Стоит у подножия холма. Не понадобится кидать далеко. Нужно только перекатить гранату через край, и она заскользит, как сани, по склону и упадет у ее ног.

Он представил себе вспышку взрыва, представил, как плоть, которая принимала его и выносила его сына, рвут острые, как бритва, осколки. Он подумал, как ненавидит ее, – и понял, что так же сильно любит. Его ослепили слезы.

– Я возвращаюсь, Лотар. Я взяла одну бутылку, – крикнула она, и Лотар услышал в ее голосе благодарность и признание существующей меж ними связи, которую не могли разорвать никакие поступки и никакое время. Сантэн снова заговорила, на этот раз тихо, так что до него донесся только шепот:

– Да простит тебя Господь, Лотар Деларей.

И все.

Эти тихие слова ранили его глубже, чем все, что он от нее слышал. В них была окончательность, которую он нашел невыносимой. Лотар опустил голову на руку, чтобы заглушить крик отчаяния, и в глаза ему плеснула тьма, словно взмахнул крыльями черный стервятник. Он почувствовал, что падает, падает, падает.

* * *

– Этот мертв, – негромко сказал Блэйн Малкомс, стоя над раскинувшимся телом. В темноте они поднялись на утес сразу с двух сторон, потом на рассвете стремительно бросились на вершину и обнаружили, что ее никто не обороняет. – А где остальные?

Из тени валунов подошел сержант Хансмейер.

– На холме никого, сэр. Должно быть, ушли.

– Блэйн! – тревожно крикнула Сантэн. – Где ты? Что случилось?

Он настоял на том, чтобы она оставалась у подножия холма, пока они не захватят вершину. Он еще не давал ей сигнала подняться, но она появилась всего через минуту после их нападения.

– Здесь, – крикнул он. И когда Сантэн побежала к нему, строго добавил: – Вы не подчинились приказу, мадам!

Она не обратила внимания на этот упрек.

– Где они? – И замолчала, увидев тело. – О боже, это Лотар…

Она подошла и наклонилась к нему.

– Значит, это Деларей. Что ж, боюсь, он мертв, – сказал Блэйн.

– А где остальные?

Сантэн с тревогой ждала ответа: она одновременно боялась и хотела увидеть сына Лотара. Даже наедине с собой она избегала называть этого мальчика по имени.

– Их здесь нет, – покачал головой Блэйн. – Сумели улизнуть. Деларей обманул нас и надолго задержал. Они ушли. Сейчас, наверно, уже за рекой.

«Манфред. – Сантэн капитулировала и назвала сына по имени. – Манфред, мой сын».

Разочарование и чувство утраты было так сильно, что она сама поразилась. Ей хотелось, чтобы мальчик был здесь. Хотелось наконец увидеть его. Она взглянула на отца мальчика, и ее охватили другие чувства, давно погребенные и подавленные.

Лотар лежал, уткнувшись в сгиб локтя. Вторая рука, в повязках из грязного одеяла, была откинута. Сантэн коснулась его шеи под ухом, потрогала сонную артерию и сразу ощутила, какая горячая у него кожа.

– Он жив.

– Ты уверена?

Блэйн присел рядом с ней. Вдвоем они перевернули Лотара на спину и увидели лежащую под ним гранату.

– Ты права, – негромко сказал Малкомс. – У него была еще одна граната. Он мог убить тебя прошлой ночью.

Сантэн вздрогнула, глядя в лицо Лотару. Он утратил свою золотистую красоту и больше не казался храбрым. Лихорадка сожгла его, черты заострились, как у трупа, он съежился и посерел.

– Он сильно обезвожен, – сказала она. – Осталась в бутылке вода?

Пока Блэйн лил воду Лотару в рот, Сантэн размотала повязку на его руке.

– Заражение крови. – Она узнала яркие линии под кожей и зловоние гниющей плоти. – Руку он потеряет.

Сантэн говорила спокойно, деловито, но ущерб, который причинила она сама, привел ее в ужас. Казалось невозможным, что это результат единственного укуса. Зубы всегда были в числе ее достоинств, и она заботилась о них, держала чистыми и белыми. Рука же выглядела так, словно ее грызли трупоеды – гиена или леопард.

– На реке у Кангара есть португальская католическая миссия, – сказал Блэйн. – Ему повезет, если мы довезем его туда живым. А если учесть, что осталась всего одна лошадь, то нам самим повезет, если мы доберемся до реки. – Он встал. – Сержант, пошлите человека за медицинской сумкой, потом со всеми остальными обыщите каждый дюйм вершины. Исчезли алмазы на миллион фунтов.

Хансмейер отдал честь и отошел, раздавая приказы солдатам.

Блэйн снова опустился рядом с Сантэн.

– Пока ждем аптечку, стоит обыскать его одежду и снаряжение: вдруг часть украденных алмазов он оставил при себе.

– Маловероятно, – с горечью ответила Сантэн. – Алмазы почти несомненно у его сына и того большого черного негодяя-овамбо. А без наших следопытов-бушменов…

Она пожала плечами.

Блэйн расстелил на камне грязную, в пятнах рубашку Лотара и принялся прощупывать каждый шов, а Сантэн промыла искалеченную руку и перевязала ее чистыми бинтами из аптечки.

– Ничего, сэр, – доложил Хансмейер. – Мы просмотрели каждый дюйм камня, каждое углубление и трещину.

– Хорошо, сержант. Теперь нужно спустить этого негодяя с холма так, чтобы он не упал и не сломал себе шею.

– Ну, не то чтобы он этого не заслуживал.

Блэйн улыбнулся.

– Он этого заслуживает. Но мы ведь не хотим лишить палача его пяти гиней, верно, сержант?

Через час они были готовы выступить. Лотара Деларея привязали к волокуше из веток мопани, которую потащила единственная оставшаяся лошадь, а раненый солдат – осколки все еще оставались у него в спине и плече – ехал в седле Сантэн.

Когда колонна снова двинулась на север к реке, Сантэн остановилась у подножия холма, и Блэйн задержался вместе с ней.

Он взял ее за руку, и она вздохнула и легко прислонилась к его плечу.

– О Блэйн, для меня столь многое закончилось в этой забытой Богом глуши, на этом пропеченном солнцем камне.

– Пожалуй, я понимаю, как много значит для тебя потеря этих алмазов.

– Нет, Блэйн. Я теперь считаю совсем иначе. Я даже сама еще не поняла этого. Все изменилось – даже моя ненависть к Лотару…

– Есть еще вероятность, что мы отыщем алмазы.

– Нет, Блэйн. Мы оба знаем, что такой вероятности нет. Алмазы исчезли.

Он перестал отрицать это и не предлагал неискренние утешения.

– Я потеряла все, все, для чего работала – ради себя и сына. Все пропало.

– Я не сознавал… – Полковник смолк и посмотрел на нее с жалостью и глубокой озабоченностью. – Я знал, что это тяжелый удар, но все пропало? Неужели так плохо?

– Да, Блэйн, – просто ответила она. – Все. Не сразу, конечно, но все здание начнет рушиться, а я буду пытаться удержать его. Занимать, и просить, и умолять об отсрочке, но почва ушла у меня из-под ног. Миллион фунтов, Блэйн, – это огромные деньги. Я продержусь еще несколько месяцев, может, год, но все будет рушиться быстрей и быстрей, как карточный домик, и в конце концов рухнет на меня.

– Сантэн, я не беден, – начал он. – Я могу помочь тебе…

Она приложила палец к его губам.

– Я кое о чем попрошу тебя, – прошептала она. – Не о деньнах – но в предстоящие дни мне понадобится утешение. Нечасто, только когда будет особенно плохо.

– Я буду с тобой, когда понадоблюсь тебе, Сантэн. Обещаю. Только позови.

– О Блэйн! – Она повернулась к нему. – Если бы только…

– Да, Сантэн, если бы только.

Он обнял ее. Не было ни вины, ни страха, даже ужасная угроза потерять все и разориться, нависшая над ней, казалось, отступила, когда она очутилась в его объятиях.

– Я не возражала бы против того, чтобы снова стать бедной, если бы только ты всегда был со мной, – прошептала она, и Блэйн ничего не смог ответить. В отчаянии он опустил голову и закрыл ей рот поцелуем.

* * *

Португальский священник-врач в Кангарской миссии ампутировал Лотару руку на два дюйма ниже локтя. Он оперировал при ярком белом свете лампы «петромакс», а Сантэн стояла рядом с ним, потея под хирургической маской, отвечала на требования врача, который говорил по-французски, и замирала от ужаса, слыша скрип пилы о кость и чувствуя удушливый запах хлороформа и гниющей плоти, заполнявший тростниковую хижину, которая служила операционной. Когда все закончилось, она ушла к вырытой в земле выгребной яме, и ее вырвало от отвращения и жалости. Оставшись одна в хижине, которую в миссии отвели только ей, Сантэн лежала под пологом от москитов и все еще чувствовала в горле отвратительный запах. Зловоние гангрены, казалось, въелось в ее кожу и застряло в волосах. Она молилась, чтобы никогда больше не слышать его, не видеть, как мужчина, которого она когда-то любила, превращается в калеку.

Молитва не подействовала, потому что на следующий день врач с сожалением сказал:

– Dеsolе, mais j'ai manquе l'infection. Il faut couper encore une fois. – Простите, но я не заметил инфекцию. Необходимо снова резать.

Во второй раз – быть может потому, что она знала, чего ожидать, – было еще хуже. Ей пришлось впиваться ногтями в ладони, чтобы не потерять сознание, когда врач начал пилить плечевую кость Лотара ниже плечевого сустава. Три дня после этого Лотар лежал в беспамятстве и, казалось, уже пересек границу между жизнью и смертью.

– Не могу ничего сказать, – отвечал священник на ее вопросы о состоянии больного. – Теперь все в руках Господа.

На третий день вечером, когда Сантэн вошла в хижину больного, сапфирово-желтые глаза в глубоко провалившихся глазницах повернулись к ней, и она на мгновение увидела, что Лотар ее узнал; затем он снова закрыл глаза.

Однако прошло еще два дня, прежде чем священник разрешил Блэйну войти в хижину Лотара. Блэйн предупредил Лотара о его правах и официально поместил под арест.

– Мой сержант будет отвечать за вас, пока отец Павел не сочтет, что вы готовы к перевозке. Тогда вы будете перевезены по реке под строгим караулом на пограничный пост в Рунту, а оттуда по дороге в Виндхук, где предстанете перед судом.

Лотар лежал бледный. Он исхудал и походил на скелет. Обрубок руки, обмотанный желтыми от йода бинтами, походил на крыло пингвина. Лотар без всякого выражения смотрел на Блэйна.

– Деларей, вряд ли стоит говорить, что вам повезет, если вы избежите виселицы. Но у вас есть шанс смягчить наказание, если расскажете, куда спрятали алмазы или что вы с ними сделали.

Он ждал почти минуту, и ему трудно было сохранять спокойствие под взглядом желтых глаз Лотара.

– Вы понимаете, что я говорю, Деларей? – нарушил он молчание. Лотар отвернулся и стал смотреть в окно без стекол, выходившее на речной берег.

– Я думаю, вы знаете, что я администратор территории. В моей власти пересмотреть ваш приговор; мои рекомендации относительно смягчения наказания почти несомненно будут приняты во внимание министром юстиции. Не глупите. Отдайте алмазы. Там, куда вы отправитесь, они вам ни к чему. А я в обмен гарантирую вам жизнь.

Лотар закрыл глаза.

– Хорошо, Деларей. Мы поняли друг друга. Не ждите от меня милосердия. – Он позвал в хижину сержанта Хансмейера. – Сержант, у заключенного нет привилегий, никаких. Он должен находиться под охраной день и ночь, двадцать четыре часа в сутки, пока вы не передадите его соответствующим представителям власти в Виндхуке. Вы лично отвечаете за него передо мной. Понятно?

– Да, сэр.

Хансмейер вытянулся по стойке смирно.

– Присматривайте за ним, Хансмейер. Он мне нужен. Очень нужен.

Блэйн выскочил из хижины и пошел туда, где на берегу реки сидела под навесом Сантэн. Он сел рядом с ней и закурил сигару. Вдохнул дым, задержал его и гневно выпустил.

– Этот человек непреклонен, – сказал он. – Я предложил ему личную гарантию смягчения наказания в обмен на ваши алмазы. Он не снизошел до ответа. У меня нет полномочий предложить ему свободу, но поверьте, если бы они были, я бы не колебался. А сейчас я больше ничего не могу сделать. – Он снова затянулся и посмотрел на широкую зеленую реку. – Клянусь, он заплатит за то, что сделал с тобой, заплатит сполна.

– Блэйн. – Сантэн легко положила руку на его мускулистое загорелое предплечье. – Злоба – слишком мелкое чувство для человека твоего положения.

Он искоса посмотрел на нее и, несмотря на озлобление, улыбнулся.

– Не наделяйте меня излишним благородством, мадам. Я способен на многое, но я не святой.

Улыбаясь так, он казался мальчишкой, зеленые глаза озорно косили, уши забавно торчали.

– О да, сэр, забавно будет проверить границы вашего благородства и святости – однажды.

Он радостно усмехнулся.

– Какое бесстыдное, но интересное предложение! – И тут же снова посерьезнел. – Сантэн, ты знаешь, что мне не следовало участвовать в этой экспедиции. В данный момент я пренебрегаю своими обязанностями и, несомненно, навлеку на себя справедливый гнев начальства в Претории. Я должен как можно быстрей вернуться к делам. Я договорился с отцом Павлом насчет каноэ. Гребцы доставят нас к пограничной станции в Рунту. Надеюсь, мы сможем затребовать оттуда полицейский грузовик. Хансмейер и его солдаты останутся охранять Деларея и привезут его, как только он будет в состоянии выдержать переезд.

Сантэн кивнула.

– Да, мне тоже пора вернуться и начать собирать обломки и заклеивать щели.

– Мы можем отправиться завтра на рассвете.

– Блэйн, я хотела бы до отъезда поговорить с Лотаром… с Делареем. – Полковник заколебался, она умоляюще продолжила: – Всего несколько минут наедине с ним, пожалуйста, Блэйн. Для меня это очень важно.

* * *

Сантэн остановилась на пороге хижины, дожидаясь, когда глаза привыкнут к полутьме.

Лотар сидел, голый по пояс, его ноги прикрывало дешевое одеяло. Тело у Лотара было худое и бледное; инфекция сожрала плоть, и под кожей торчали кости и ребра.

– Сержант Хансмейер, пожалуйста, оставьте нас на минуту одних, – попросила Сантэн и отступила от двери.

Проходя мимо нее, Хансмейер негромко сказал:

– Я вас услышу, миссис Кортни.

В наступившей тишине Сантэн и Лотар смотрели друг на друга. Сдалась и первой заговорила она:

– Если ты хотел уничтожить меня, тебе это удалось.

Лотар пошевелил обрубком руки – жест вышел одновременно жалобный и непристойный.

– Кто кого уничтожил, Сантэн? – спросил он, и она опустила глаза.

– Почему бы тебе не отдать хотя бы часть того, что ты у меня украл? – спросила она. – Ради нашего общего прошлого.

Он ничего не ответил, только поднял руку и коснулся старого шрама на груди. Сантэн поморщилась: этот шрам оставил ее выстрел; в миг крайнего разочарования и отвращения она стреляла в Лотара.

– Алмазы у мальчишки, верно? – спросила она. – Твоего… – она собиралась сказать «ублюдка», но передумала: – Твоего сына?

Лотар продолжал молчать, и она, повинуясь порыву, добавила:

– У Манфреда, нашего сына.

– Не думал, что услышу от тебя это. – Он не сумел скрыть удовольствие в голосе. – Будет ли он помнить, что он наш сын, зачатый в любви, если ты и его попытаешься уничтожить?

– Почему ты ждешь от меня чего-то подобного?

– Я знаю тебя, Сантэн, – сказал он.

– Нет! – Она яростно покачала головой. – Ты меня не знаешь!

– Если он встанет у тебя на пути, ты его уничтожишь, – равнодушно сказал Лотар.

– Неужели ты в это веришь? – Она смотрела на него. – Неужели считаешь меня такой безжалостной, такой мстительной, что я не пощажу и нашего сына?

– Ты никогда не признавала его своим сыном.

– Теперь признаю. Ты сам слышал это несколько раз за последние минуты.

– И ты обещаешь не причинять ему вреда?

– Я ничего не обещаю тебе, Лотар Деларей. Я просто говорю. Я не причиню вреда Манфреду.

– И, естественно, ты чего-то ожидаешь от меня взамен? – спросил он, наклонившись вперед. Он тяжело дышал и сильно вспотел, борясь с физической слабостью. В тесной хижине остро пахло его потом.

– А ты дашь мне что-нибудь взамен? – тихо спросила она.

– Нет, – ответил он. – Ничего!

И, усталый, но дерзкий, лег головой на валик.

– Я ничего не обещаю, – тихо сказала она. – Но повторяю: Манфреду, нашему сыну, с моей стороны ничего не угрожает. Я никогда ничего не сделаю, чтобы сознательно причинить ему вред. Но тебе такого заверения я не даю.

Она повернулась и сказала:

– Спасибо, сержант, мы покончили с нашим делом.

И наклонилась, собираясь выйти.

– Сантэн, – слабо позвал Лотар. Ему хотелось сказать: «Твои алмазы в трещине на вершине холма». Но когда она обернулась к нему, он проглотил эти слова и сказал только: – Прощай, Сантэн. Мы действительно покончили со всем.

* * *

Окаванго – одна из красивейших рек Африки. Она начинается на высокогорьях Ангольского плато на высоте более 4000 футов и течет на юг и на восток широким, глубоким зеленым потоком, который, кажется, должен достичь океана, такой он быстрый и целеустремленный. Однако эта река не имеет устья. Вначале она пропадает в болотах, которые ошибочно тоже именуются Окаванго; это обширный район прозрачных лагун и зарослей папируса, усеянный островками с грациозными костяными пальмами и большими, высокими дикими смоковницами. Дальше река возникает вновь, но сужается и слабеет, входя в пустыню Калахари, и там исчезает под вечными песками.

Та часть реки Окаванго выше болот, по которой плыли Сантэн и Блэйн, была самой широкой и красивой. Плыли они в туземном мукоро – долбленом каноэ, изготовленном из цельного ствола более двадцати футов в длину, закругленном по концам, но абсолютно прямом.

– «Совенок и Кошечка по волнам / В новой лодочке вдаль плывут»[15], – процитировал Блэйн, и Сантэн рассмеялась, чуть опасливо, но потом увидела, с каким мастерством гребцы управляют примитивным судном.

Эти два дружелюбных, угольно-черных гиганта из речного племени умели держать равновесие не хуже гимнастов, а жизнь, протекающая в занятиях греблей и отталкивании длинными шестами, закалила их тела и придала им античные пропорции. Стоя на корме и носу, эти люди пели мелодичные рабочие песни и вели свое узкое неустойчивое суденышко с небрежной, почти безумной легкостью.

Блэйн и Сантэн сидели посередине лодки на кожаных подушках, набитых пушистыми головками папируса. Узкий бимс – ширина лодки – позволял им сидеть только друг за дружкой. Блэйн сидел впереди, положив на колени ружье «ли-энфилд», готовый отпугивать многочисленных гиппопотамов, населявших реку.

– Это самые опасные животные Африки, – сказал он Сантэн.

– А как же львы, и слоны, и ядовитые змеи? – усомнилась она.

– Старый гиппо забирает двух человек на каждого убитого другими видами.

Сантэн впервые оказалась в этих местах. Создание пустыни, она не была знакома с рекой или болотами, не знала об изобилии жизни в них. С другой стороны, Блэйн знал реку хорошо. Его первое назначение, когда он в 1915 году служил в экспедиционной армии генерала Сматса, было сюда, впоследствии же он не раз охотился здесь и изучал дикую природу. Казалось, он узнавал любое животное, любую птицу и растение, и сотнями историй, подлинных и выдуманных, развлекал Сантэн.

Характер реки постоянно менялся; местами она сужалась и стремительно неслась сквозь узкие ущелья в скалах, и длинное каноэ пролетало через такие места, как копье. Гребцы проводили лодки мимо рассекавших течение острых клыков-скал, точными движениями весел одолевали пенистые водовороты за такими клыками и устремлялись на новую стремнину, где вода, превращенная в стоячие волны под действием скорости и инерции, походила на зеленое венецианское стекло. Сантэн, задыхаясь, вскрикивала – отчасти в ужасе, отчасти от возбуждения, как ребенок на американских горках. Затем они снова оказывались на широких мелких участках, и в воде появлялось множество островов и песчаных отмелей, а по берегам – обширные заливные равнины, на которых паслись стада диких буйволов, массивных, ленивых на вид животных, черных, как сажа, покрытых засохшей грязью, их большие шишковатые рога над трубками ушей траурно провисали; буйволы стояли по брюхо в траве и, с комичным любопытством поднимая черные морды, с которых капало, смотрели на проплывающую лодку.

– О Блэйн! А это кто? Я таких никогда не видела!

– Личи, водяные козлы. Это крайняя южная точка, где их можно увидеть.

Эти сильные водные антилопы с жесткой рыжей шерстью держались огромными стадами; самцы ростом по грудь человеку несли на головах длинные, изящно изогнутые рога. Безрогие самки были пушистыми, как детские игрушки. Стада были такие огромные, что когда, встревоженные присутствием людей, взбивали воду, убегая, грохот стоял такой, как будто неподалеку проходил паровоз.

Почти на всех высоких деревьях вдоль берегов реки сидели парами орлы-рыболовы, их белые головы блестели на солнце. Запрокидывая их, раздувая горло, они издавали необычные лающие крики, когда мимо проходила мукоро.

На белых песчаных берегах виднелись ящероподобные крокодилы, отвратительные и злобные; они вставали на короткие кривые лапы, быстро ползли к воде и исчезали под поверхностью, так что из воды торчали только глаза.

Внимание Сантэн привлекли круглые камни на отмелях, темно-серые с розовыми краями, но она не поняла, что это. Блэйн сказал:

– Следи за ними!

Когда лодка проплывала мимо такого камня, огромный валун шевельнулся, поднялась голова размером с пивную бочку, раскрылась красная пасть, усеянная могучими клыками из желтой кости; раздался рев, похожий на сардонический смех безумного бога.

Блэйн слегка переместил ружье.

– Пусть его веселое «ха-ха-ха» не обманывает тебя: на самом деле ему не весело, – сказал он, щелкая затвором и досылая патрон в казенник.

И сразу самец гиппопотама бросился к ним по отмели гигантскими шагами, взбивая воду в белую пену, продолжая хрипло, угрожающе хохотать; его пасть была разинута, кривые длинные зубы с острыми краями с одинаковой легкостью могли скосить толстые стебли папируса, или разбить хрупкое каноэ, или перегрызть пополам пловца.

Мощными ударами весел гребцы стремительно продвигали мукоро, но гиппопотам быстро догонял, и Блэйн встал, легко удерживая равновесие в плывущем суденышке. Он поднес приклад к плечу и начал стрелять так быстро, что звуки разрывов сливались; когда пули засвистели над головой, Сантэн вздрогнула и оглянулась; она готовилась увидеть, как пули ударяют в большую серую мясистую голову и кровь хлещет из отверстия между маленькими стеклянистыми розовыми глазами. Но Блэйн нацелился на несколько дюймов выше лба животного. Ощетинившиеся уши дернулись от удара воздуха, прижались к голове, как крылья колибри, и самец прервал свое нападение и остановился, над поверхностью виднелась только его голова; гиппопотам часто моргал в комичном недоумении. Мукоро быстро уходила, и гиппопотам погрузился в мутную зеленую воду, как бы скрывая замешательство, вызванное неудавшимся нападением.

– С тобой все в порядке, Сантэн?

Блэйн опустил ружье.

– Страшновато.

Она пыталась говорить спокойно, но это удалось лишь отчасти.

– Не так плохо, как кажется: много шума и ярости, но без намерения причинить смерть.

Он улыбнулся.

– Я рада, что ты его не убил.

– Какой смысл превращать старину в четыре тонны гниющей падали и делать вдовами двадцать его толстых жен?

– Поэтому он на нас и напал – защищал своих самок?

– Вероятно, но с животными никогда нельзя знать точно. Возможно, у его подруги детеныш, или ему неприятно вспоминать о встрече с охотниками, или он просто сегодня настроен по-боевому.

Спокойствие Малкомса в момент кризиса поразило Сантэн не меньше, чем гуманность – ведь он пощадил угрожавшего им самца.

«Только школьницы обожествляют своих героев», – строго напомнила она себе; лодка летела вперед, и Сантэн обнаружила, что разглядывает широкие плечи Блэйна и посадку его головы. Темные волосы были коротко подстрижены на шее, сильной, но не толстой, приятных пропорций, гладкой. Только уши были крупноваты, розовые на кончиках, потому что через них просвечивало солнце. Сантэн почувствовала почти непреодолимое стремление наклониться и поцеловать мягкую кожу за ушами, но со смехом сдержалась.

Он повернулся и с улыбкой спросил:

– Что тебя позабавило?

– Девушка всегда слабеет и хихикает после того, как прекрасный принц спасет ее от огнедышащего дракона.

– Драконы – мифические существа.

– Не смейся, – укорила она. – Здесь все может быть, даже драконы и принцы. Это сказочная земля. За следующим поворотом нас ждут Санта-Клаус и добрая фея.

– Да ты чуть-чуть повредилась умом…

– Да, знаю, – кивнула она. – Наверное, надо тебя предупредить: это заразно.

– Твое предупреждение запоздало. – Он печально покачал головой. – Думаю, я уже заразился.

– Хорошо, – сказала она и, подчиняясь капризу, наклонилась и поцеловала его в мягкий участок за ухом.

Блэйн театрально содрогнулся.

– Посмотри, что ты наделала. – Он опять повернулся и показал ей мурашки на руке. – Обещай больше никогда так не делать. Это опасно.

– Как и ты, я никогда ничего не обещаю.

Она увидела быстро промелькнувшую в его глазах тень вины и сожаления и выругала себя за то, что, упрекнув в недостаточной преданности, испортила ему настроение.

– Блэйн, посмотри на этих птиц! Они не могут быть настоящими. Вот и доказательство: это действительно сказочная земля.

Ей хотелось вернуть былое настроение.

Они плыли мимо высокого крутого берега; его красная, кроваво-оранжевая глина была усеяна тысячами абсолютно круглых отверстий, а над ним висело живое облако ярких разноцветных птиц, которые влетали в отверстия-гнезда и вылетали из них.

– Красные щурки, – сказал Блэйн, разделяя ее удивление при виде стремительно проносящихся великолепных птиц, пламенеюще-розовых или бирюзово-синих, с длинными изящными хвостами и заостренными, как кинжалы, кончиками крыльев. – Они так похожи на райских птиц, что я начинаю тебе верить, – сказал он. – Возможно, мы действительно оказались в Зазеркалье.

После этого они говорили мало, но молчание почему-то еще больше их сблизило. Коснулись друг друга они еще только раз, когда Сантэн легко положила ладонь ему на шею, а он на мгновение накрыл ее руку своей. Этот обмен нежностями был мягким и мгновенным.

Блэйн что-то сказал ведущему гребцу.

– Я велел ему найти подходящее место для лагеря.

– Еще слишком рано.

Она взглянула на солнце.

– Да. – Он повернулся к ней и озорно улыбнулся. – Но я намерен побить рекорд скорости между Кангаром и Рунту.

– Рекорд?

– Да. Это будет самое медленное путешествие.

Блэйн выбрал один из больших островов. Изгиб белой отмели образовывал потаенную лагуну, чистую, зеленую, заслоненную качающейся стеной папируса. Пока гребцы собирали плавник для костра и сооружали из тростника убежище на ночь, Блэйн взял ружье.

– Куда ты? – спросила Сантэн.

– Посмотрю, нельзя ли убить оленя на ужин.

– О Блэйн, пожалуйста, никого не убивай. Сегодня особый день.

– Ты не устала от консервированной говядины?

– Пожалуйста, – настаивала она, и Малкомс, с сожалением покачав головой, отставил ружье и отправился проверять, готова ли хижина и натянуты ли москитные сетки над двумя отдельными постелями. Удовлетворенный, Блэйн отпустил гребцов, и те забрались в мукоро.

– Куда они? – спросила Сантэн, когда каноэ отошло от берега и вошло в течение.

– Я велел им переночевать на берегу, – ответил Блэйн, и они переглянулись, неожиданно почувствовав неловкость и смущение, отчетливо сознавая свое уединение, когда смотрели вслед уходящему каноэ.

Сантэн повернулась и пошла к лагерю. Склонилась к седельным сумкам – своему единственному багажу – и, не глядя на Блэйна, сказала:

– Я не мылась с прошлой ночи. Выкупаюсь в лагуне.

В руке она держала кусок желтого мыла.

– Приготовила последнее письмо близким?

– О чем ты?

– Это река Окаванго, Сантэн. Здесь крокодилы не прочь закусить маленькими девочками.

– Ты можешь охранять меня с ружьем…

– Рад услужить.

– …но закрыв глаза.

– Это несколько затрудняет защиту, верно?

Он осмотрел край лагуны и нашел под выступом черного, отполированного водой камня мелкую воду. Дно там было из белого песка, на котором отчетливо был бы виден приближающийся крокодил. Блэйн сел на самый высокий камень, положив на колени «ли-энфилд» со спущенным предохранителем.

– Дай честное слово не подглядывать, – предупредила Сантэн, стоя под ним на берегу, и он сосредоточился на стае острокрылых гусей, плывших под заходящим солнцем, но остро ощущал шорох падающей одежды.

Послышался плеск воды, легкое аханье, а потом:

– Хорошо, теперь можешь наблюдать за крокодилами.

Она сидела на песчаном дне, так что над водой виднелась только голова, сидела спиной к нему, забрав волосы в пучок.

– Как в раю – прохлада и свежесть.

Обернувшись, она улыбнулась; Блэйн увидел сквозь зеленую воду блеск ее белого тела и подумал, что не сможет больше переносить боль желания. Он понимал, что Сантэн сознательно искушает его, но не мог больше противиться ее притяжению.

Изабелла Малкомс упала с лошади почти пять лет назад, и это положило конец их супружеским отношениям. Они решились на близость всего раз, но Блэйн и теперь не мог вспоминать о пережитых ими тогда боли и унижении.

У него было здоровое сильное тело и огромный аппетит к жизни. Потребовались вся его сила, вся решимость, чтобы смириться с неестественным монашеским существованием. В конце концов это ему удалось, и свирепое возвращение подавленных желаний и инстинктов застало его врасплох.

– Снова закрыть глаза, – весело крикнула Сантэн. – Я хочу встать и намылиться.

Он не смог ответить, с трудом сдерживая стон, рвавшийся из горла, и смотрел только на ружье у себя на коленях.

И тут Сантэн в ужасе вскрикнула:

– Блэйн!

Он мгновенно вскочил. Сантэн стояла в лагуне, зеленая вода чуть плескалась у глубокой щели между ее маленькими круглыми ягодицами, обнаженные бедра переходили в узкую талию. Изящно вылепленные спину и плечи сковал ужас.

Резкими ударами длинного гребенчатого хвоста крокодил стремительно перемещал свое тело от глубокой воды, от острой морды треугольником расходилась волна. Рептилия была длиной почти с мукоро, двадцать футов от носа до кончика хвоста.

– Беги, Сантэн, беги! – крикнул полковник; она повернулась и бросилась к нему. Но крокодил двигался резво, как лошадь на полном галопе, вода за ним кипела, а Сантэн закрывала Блэйну цель, потому что бежала прямо к нему.

Блэйн спрыгнул с камня, вошел в воду по колени и двинулся ей навстречу, держа ружье высоко у груди.

– Ложись! – крикнул он ей. – Ложись!

Она отреагировала мгновенно, плашмя бросившись в воду, и он выстрелил поверх ее спины – крокодил был почти рядом с ней.

Пуля ударилась в бронированные чешуйки отвратительного черепа. Крокодил изогнул спину, выскочил из воды и окатил Блэйна и Сантэн волной воды с пеной. Мгновение он стоял на массивном хвосте, вытянув вперед маленькие передние лапы (кремовое брюхо покрывал симметричный рисунок чешуи) и задрав к небу длинную треугольную морду, потом с ревом снова упал в воду – на спину.

Блэйн поднял Сантэн на ноги и, обхватив ее одной рукой, а другой наставив ружье вперед, как пистолет, попятился к берегу. Крокодил бился в судорогах: пуля повредила примитивный мозг. Зверь вертелся в воде, беспорядочно описывая неправильные круги, щелкая челюстями, так что желтые зубы лязгали, как железные ворота на ветру.

Блэйн поставил Сантэн за собой и обеими руками поднял ружье. Пули рвали чешуйчатую голову, выбивая клочья плоти и куски костей. Хвост рептилии выпрямился, продолжая слабо биться. Крокодил перевалил за край отмели, в глубокие темные воды, вынырнул в последний раз и исчез.

Сантэн дрожала от ужаса. Зубы у нее стучали так, что она с трудом могла говорить.

– Ужасно! Какое страшное чудовище! – Она обхватила Блэйна руками и прижалась к нему. – О Блэйн, как я испугалась!

Она вжималась лицом в его грудь, и голос звучал приглушенно.

– Теперь все в порядке. – Он старался успокоить ее. – Спокойней, дорогая, все позади. Он ушел.

Малкомс прислонил ружье к камню и обнял Сантэн.

Вначале он гладил и успокаивал ее без страсти, как успокаивал бы свою дочь, разбуженную среди ночи кошмаром; но постепенно начал остро сознавать шелковистость ее гладкой, влажной кожи у себя под руками. Он чувствовал каждую выпуклость ее спины, гладкие изгибы по обе стороны от позвоночника и не мог удержаться, чтобы не провести по нему пальцами. Под кожей как будто была спрятана цепочка полированных бусин; Блэйн вел по ней вниз, пока она не исчезла в ложбинке между маленькими твердыми ягодицами.

Теперь Сантэн молчала, только дышала часто и неровно, но под его прикосновением прогнула спину, как кошка, подалась к небу, и он схватил ее руками за ягодицы и притянул к себе. Не сопротивляясь, она всем телом прильнула к нему.

– Блэйн.

Она назвала его по имени и подняла лицо.

Он поцеловал ее, свирепо, – человек чести, он понимал, что больше не в состоянии выполнять свои обеты, – и они с Сантэн слились в этом поцелуе, пили дыхание друг друга; их языки переплелись, нажимая, толкая, забираясь так глубоко, что страсть грозила смертью от удушья и Блэйну, и Сантэн.

Сантэн оторвалась от него.

– Сейчас, – запинаясь, сказала она. – Это должно произойти сейчас.

И Блэйн поднял ее на руки, как ребенка, и побежал по вязкому белому песку назад к тростниковому убежищу, опустился перед матрацем на колени и осторожно уложил Сантэн на одеяло.

– Я хочу смотреть на тебя, – сказал он, садясь на корточки, но Сантэн приподнялась и потянулась к нему.

– Потом… я не могу ждать… пожалуйста, Блэйн. О боже, ну скорее.

Она тянула его к себе, неуклюже и отчаянно от спешки.

Он сорвал влажную рубашку, отбросил в сторону, и Сантэн снова стала целовать его. Она накрыла его рот своим и вместе они завозились с пряжкой его пояса, ахая, сталкиваясь носами и до боли прижимая губы к зубам.

– О боже, Блэйн, быстрей!

Он оторвался от нее и запрыгал на одной ноге, избавляясь от мокрых, липнущих брюк. Выглядел он смешно и нелепо, особенно когда в спешке споткнулся и упал на белый песок. А она смеялась, смеялась без удержу, до слез – так он был забавен, прекрасен и нелеп, и она очень хотела его, и если бы он промедлил еще хоть секунду, внутри у нее что-то лопнуло бы и она бы умерла.

– Пожалуйста, Блэйн, иди ко мне быстрей!

И вот наконец он, тоже обнаженный, и подошел к Сантэн. Она одной рукой схватила его за плечо и упала на спину, увлекая Блэйна за собой, расставила и подняла колени. Другой рукой она искала – нашла – и направила его.

– О Блэйн, ты так… о да, вот так, я не могу… я закричу.

– Кричи! – приказал он, проникая в нее, и вонзаясь, и раскачиваясь над ней. – Никто тебя не услышит. Кричи за нас обоих!

Сантэн раскрыла рот и в восходящем крещендо отпустила на волю свое одиночество, и желание, и потом – радость; дикий крик обозначил самый полный и опустошающий миг ее существования.

Потом она молча плакала на его голой груди. Это удивило и озадачило Блэйна – и наполнило сочувствием.

– Я был груб – прости! Я не хотел причинять тебе боль.

Она покачала головой и проглотила слезы.

– Нет, ты не сделал мне больно, это было прекрасно…

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что все хорошее кажется таким мимолетным! Чем оно удивительней, тем быстрей проходит, а дурные времена, кажется, тянутся вечно.

– Не думай так, моя маленькая.

– Не знаю, как я буду жить без тебя. Раньше я жила в аду, но теперь моя жизнь станет в тысячу раз хуже.

– Не знаю, где взять силы, чтобы уйти от тебя, – согласно прошептал он. – Мне никогда в жизни не было так трудно…

– Сколько у нас осталось времени?

– Еще один день – и мы будем в Рунду.

– Когда я была маленькой, отец подарил мне брошь из кусочка янтаря с насекомым внутри. Я бы хотела вот так же сохранить этот момент: поймать его, навечно заключить в драгоценный янтарь нашей любви.

* * *

Их расставание было постепенным – не милосердным ударом гильотины, а медленным вторжением в последующие дни событий и людей, которые разлучали их, разводили, так что им приходилось скрывать слезы при каждом новом рывке, при каждом повороте в этой затянувшейся агонии.

С того утра, когда они достигли пограничной станции Рунду и вышли на берег, где их ждал полицейский сержант, старший на станции, они постоянно находились с чужими людьми, всегда вынужденные быть настороже, и каждый взгляд, которым они тайком обменивались, каждое слово или вороватая ласка заставляли их все острее сознавать неизбежность расставания. Это мучение завершилось, только когда пыльный полицейский грузовик через последние холмы доставил их в Виндхук.

Их ждали: любящая Изабелла, трогательная в инвалидном кресле, и ее дочери, смеющиеся, озорные феи, соперничающие за объятия Блэйна; начальник полиции и секретарь администратора территории, толпы чиновников, корреспондентов и фотографов; Твентимен-Джонс и Эйб Абрахамс, сэр Гарри и леди Кортни, приехавшие из своего поместья в Ледибурге, как только услышали об ограблении; бесконечные выражения озабоченности и сочувствия, телеграммы от премьер-министра и от оума бааса – генерала Сматса, а также от сотен друзей и деловых партнеров.

Но Сантэн чувствовала отчужденность от этой суеты. Она смотрела на мир сквозь тонкую пелену, которая приглушала звуки и растушевывала картины, делая их похожими на сон, как будто половина ее по-прежнему плыла по прекрасной зеленой реке, теплой мягкой ночью занималась любовью под гудение москитов за защитной сеткой, шла рука об руку с любимым – высоким, сильным, добрым, с мягкими зелеными глазами, руками пианиста и смешными торчащими ушами.

Из своего вагона она позвонила Шасе и постаралась с воодушевлением встретить известие, что он теперь капитан крикетной команды и что его отметки по математике наконец стали лучше.

– Не знаю, когда я вернусь в Вельтевреден, chеri. Мне очень о многом нужно позаботиться. Боюсь, алмазы нам не вернуть. Предстоят переговоры с банком, мне придется отдавать новые распоряжения. Нет, конечно нет, глупый мальчик! Конечно, мы не бедны, еще нет, но миллион фунтов – большая потеря. Здесь будет суд. Да, он ужасный человек, Шаса, но я не знаю, повесят ли его. Боже, нет! Нам не позволят посмотреть…

В первый день разлуки она дважды звонила в резиденцию в надежде, что подойдет Блэйн, но отвечали женщины – секретарь или Изабелла, и оба раза Сантэн вешала трубку, ничего не сказав.

На следующий день они встретились в кабинете администратора. Блэйн созвал пресс-конференцию, и в приемной собралась толпа журналистов и фотографов. И опять присутствовала Изабелла, а Блэйн стоял за ней, внимательный, озабоченный и невозможно красивый. От Сантэн потребовалось все ее лицедейство, чтобы по-дружески обменяться с ним рукопожатием, потом пошутить с прессой и даже позировать рядом с Блэйном, ни разу не позволив себе ни малейших проявлений чувств. Но потом, на обратном пути в контору «Горно-финансовой компании Кортни», ей пришлось свернуть на боковую дорогу и немного посидеть, собираясь с силами. У нее не было возможности обменяться с Блэйном ни одним словом наедине.

Ее ждал Эйб. Едва она появилась, он вслед за ней поднялся по лестнице и вошел в кабинет.

– Сантэн, вы опоздали. Вас ждут в конференц-зале уже почти час. И нельзя сказать, что проявляют терпение.

– Пусть ждут! – ответила она с уверенностью, которой не чувствовала. – Им придется к этому привыкнуть.

Банк был ее самым крупным кредитором.

– Их ужасно испугала потеря камней, Сантэн.

Директора банка потребовали встречи, как только услышали, что она приехала в город.

– Где доктор Твентимен-Джонс?

– С ними, поливает маслом бурные воды. – Эйб положил перед ней толстую папку. – Вот расписание выплаты процентов.

Она просмотрела документы. Впрочем, она помнила эти цифры наизусть. И могла бы не заглядывая в бумаги назвать даты, и суммы, и тарифы. Она уже подробно продумала свою стратегию, но все это по-прежнему казалось туманным и невсамделишным, как в детской игре.

– Я должна узнать что-то новое, прежде чем мы войдем в логово льва? – спросила она.

– Телеграмма от Ллойда из Лондона. В страховке отказано. Груз был без охраны.

Сантэн кивнула.

– Мы этого ожидали. Подать на них в суд? Что посоветуете?

– Я считаю, это будет напрасная трата сил и времени.

– Еще что-нибудь?

– «Де Бирс». Сообщение от самого сэра Эрнеста Оппенгеймера.

– Уже принюхивается поблизости, да? – Сантэн вздохнула, пытаясь настроиться на деловой лад, но вместо этого подумала о Блэйне. Увидела, как он склоняется к инвалидному креслу. Она выбросила эту картину из головы и сосредоточилась на том, что говорил Эйб.

– Сэр Эрнест приезжает из Кимберли. Будет в Виндхуке в четверг.

– Какое совпадение, – цинично улыбнулась она.

– Он просит о встрече, как можно быстрей.

– У него нюх гиены и зоркость стервятника, – сказала Сантэн. – Он чует кровь умирающего животного за сто лиг.

– Ему нужна шахта Х’ани, Сантэн. Он тринадцать лет жаждет получить ее.

– Всем нужна Х’ани, Эйб. Банку, сэру Эрнесту, всем хищникам. Клянусь Господом, я не отдам ее без боя!

Они встали, и Эйб спросил:

– Вы готовы?

Сантэн взглянула в зеркало над камином, коснулась волос, языком провела по губам, и неожиданно все снова обрело четкость. Она шла в бой, голова у нее была ясная, ум острый… она улыбнулась сияющей, уверенной, снисходительной улыбкой. Она снова была готова.

– Идемте, – сказала она, и они вошли в длинный зал, с огромным столом из дорогой древесины и шестью большими поэтичными фресками Пернифа[16], изображающими виды пустыни. Сантэн задрала подбородок, и глаза ее уверенно сверкнули.

– Прошу прощения, джентльмены, – легко сказала она, обрушивая на них всю силу своего обаяния и сексуальной привлекательности и глядя, как они никнут перед ней. – Заверяю вас, что теперь я целиком в вашем распоряжении. Все мое внимание будет принадлежать вам столько, сколько потребуется.

В глубине ее души по-прежнему зияла пустота. На несколько кратких мгновений ее заполнил Блэйн, но теперь Сантэн отгородилась от него и укрепилась, снова была неприступна. Сантэн села в кожаное кресло во главе стола и про себя повторила, как мантру: «Х’ани принадлежит мне – никто ее у меня не отберет».

* * *

Манфред Деларей шел в темноте так же быстро, как двое взрослых мужчин, которые вели его на север. Унижение и боль расставания с отцом породили в нем новое упрямство и железную решимость. Отец назвал его девчонкой-плаксой.

– Но теперь я мужчина, – говорил он себе, широким шагом поспешая за темной фигурой Сварта Хендрика. – Я больше никогда не стану плакать. Я мужчина и буду доказывать это каждый день своей жизни. Я докажу тебе, па. Если ты еще смотришь на меня, тебе больше никогда не придется меня стыдиться.

Потом он подумал об отце, как тот одиноко умирает на холме, и горе оказалось непереносимым. Вопреки решимости мальчика, слезы грозили задушить его, и потребовалась вся его сила воли, чтобы отогнать их.

– Теперь я мужчина. – Он сосредоточился на этом. И действительно – он был высок, как мужчина, почти не уступал ростом Хендрику, а длинные ноги без устали несли его вперед. – Ты будешь гордиться мной, папа. Клянусь. Клянусь в этом перед Богом.

Он не сбавлял шага и ни разу не пожаловался за всю долгую ночь. Когда солнце поднялось над вершинами деревьев, они вышли к реке.

Как только напились, Хендрик снова повел их на север. Они шли петляя, днем удаляясь от реки и прячась в сухих лесах мопани, а ночью возвращались к воде, утоляли жажду и все часы темноты шли по берегу.

Так минуло двенадцать трудных ночей, прежде чем Хендрик решил, что они избавились от преследования.

– Когда мы перейдем реку, Хенни? – спросил Манфред.

– Никогда, – ответил Хендрик.

– Но отец хотел уйти к португальцам, к Альвесу де Сантосу, торговцу слоновой костью, а оттуда отправиться в Луанду.

– Отец да, – согласился Хендрик. – Но сейчас твоего отца с нами нет. На севере нет места для чужих черных. Португальцы еще хуже англичан, немцев и буров. Они отберут у нас алмазы, изобьют, как собак, и отправят гнуть на них спину в рабочих отрядах. Нет, Мэнни, мы возвращаемся в землю овамбо, к нашим братьям по племени, где все друзья и где мы сможем жить как люди, а не как звери.

– Полиция найдет нас, – сказал Мэнни.

– Нас не видел ни один человек. Об этом позаботился твой отец.

– Но она знает, что вы с отцом друзья. И все равно придет за тобой.

Хендрик улыбнулся.

– В земле овамбо мое имя не Хендрик, и тысячи свидетелей поклянутся, что я никогда не покидал свой крааль и не знаю никакого белого грабителя. Для белой полиции все черные на одно лицо, а у меня есть брат, умный брат, который знает, как и кому продать наши алмазы. С этими камнями я смогу купить двести голов хорошего скота и десять толстых жен. Нет, Мэнни, мы идем домой.

– А что будет со мной, Хендрик? Я не могу идти с тобой в крааль овамбо.

– Есть место и план и для тебя. – Хендрик отечески жестом положил руку на плечо белого мальчика. – Твой отец доверил тебя мне. Не бойся. Я позабочусь о твоей безопасности, прежде чем оставлю тебя.

– Когда ты уйдешь, Хендрик, я останусь совсем один. У меня никого не будет.

Черный человек ничего не смог ответить на это. Он снял руку и резко сказал:

– Пора в путь: нас ждет долгая трудная дорога.

Ночью они ушли от реки и снова повернули на юго-запад, в обход ужасных пустынь Бушменленда, держась более дружелюбных, хорошо увлажненных земель, сбавив шаг и по-прежнему избегая всякого контакта с людьми, пока на двадцатый день после того, как оставили Лотара Деларея на роковом холме, перевалив через гряду, не оказались в стране богатых пастбищ и наконец в сумерках не увидели большую деревню овамбо.

Конические тростниковые хижины без особого порядка теснились по четыре-пять вместе. Каждая хижина была обнесена плетеной оградой, и все они окружали большой центральный крааль для скота с палисадом из прочных кольев, вбитых в землю. К путникам донесся запах светло-голубых клубов древесного дыма; он смешивался с аммиачным запахом навоза и мучным – маисовых лепешек, выпеченных на углях. Крики детей, женский смех и голоса звучали мелодично, как птичьи крики. Женщины в ярких платьях вереницей шли от источника, грациозно неся на головах полные до краев кувшины.

Тем не менее путники не приближались к деревне. Они остались на гряде, высматривая, нет ли чужаков или чего-нибудь необычного, малейших признаков опасности. Хендрик и Клайн Бой негромко обсуждали каждое увиденное движение, каждый звук, доносившийся из деревни, пока Манфред не потерял терпение.

– Чего мы ждем, Хенни?

– Только глупый молодой прыгун бежит в западню, – ответил Хендрик. – Мы спустимся, когда будем уверены.

В середине дня маленький черный мальчишка, совершенно голый, если не считать пращи на шее, пригнал от подножия холма стадо коз. Хендрик негромко свистнул.

Ребенок вздрогнул и испуганно посмотрел в сторону их укрытия. Потом, когда Хендрик снова свистнул, осторожно двинулся вперед. Неожиданно на его чумазой рожице появилась широкая улыбка, и он бросился прямо к Хендрику.

Хендрик рассмеялся и подхватил его на руки. Ребенок возбужденно заговорил с ним.

– Это мой сын, – объяснил Хендрик Манфреду. Он принялся расспрашивать мальчика и внимательно слушал ответы.

– В деревне нет чужаков, – сказал он. – Полиция была здесь, спрашивала обо мне, но потом ушла.

Не спуская ребенка с рук, он отвел их вниз, к самой большой группе хижин и, наклонившись, прошел через отверстие в плетне. Двор был пустой и чисто выметенный, все хижины смотрели входами внутрь. Во дворе работали четыре женщины, все только в набедренных повязках из дешевой хлопчатобумажной ткани; они дробили кукурузу в высоких деревянных ступках и негромко пели хором, покачиваясь; голые груди поднимались и опускались с каждым ударом длинных палок, которыми женщины пользовались как пестами, опуская их в такт пению.

Увидев Хендрика, одна из женщин вскрикнула и побежала к нему. Это была древняя старуха, сморщенная и беззубая, с плешью в седых волосах. Она упала на колени и обняла мощные ноги Хендрика, причитая от счастья.

– Это моя мать, – сказал Хендрик и поднял старуху на ноги. Женщины, радостно болтая, обступили их, но через несколько минут Хендрик успокоил их и отослал.

– Тебе повезло, – сказал он Манфреду, блестя глазами. – Белым позволено иметь только одну жену.

Перед входом в самую дальнюю хижину на резном стуле сидел единственный мужчина. Среди всеобщего возбуждения он сохранял полное спокойствие. Хендрик направился к нему. Мужчина был намного моложе Хендрика, с более светлой, почти цвета меда кожей. Однако его мышцы были закалены тяжелым физическим трудом, и в нем чувствовалась уверенность человека, стремившегося к чему-то и достигшего успеха. Он был очень грациозен, с умным лицом с характерными нилотическими чертами и вообще походил на молодого фараона. Как ни удивительно, но в руках у него была толстая потрепанная книга – экземпляр «Истории Англии» Макалея.

Он спокойно и сдержанно поздоровался с Хендриком, но даже белому мальчику, наблюдавшему за ними, была ясна их взаимная привязанность.

– Это мой умный младший брат; у нас один отец, но разные матери. Он говорит на африкаансе и по-английски гораздо лучше меня и читает книги. Его английское имя Мозес.

– Я вижу тебя, Мозес.

Манфред чувствовал себя неловко под проницательным взглядом этих темных глаз.

– Я вижу тебя, маленький белый мальчик.

– Не зови меня мальчиком, – горячо сказал Мэнни. – Я больше не мальчик.

Мужчины переглянулись и улыбнулись.

– Мозес – надзиратель на алмазной шахте Х’ани, – умиротворяюще сообщил Хендрик, но высокий овамбо покачал головой и сказал на родном языке:

– Нет, старший брат. Меня уволили месяц назад. И вот я сижу на солнце, пью пиво, читаю и думаю, то есть исполняю все тягостные обязанности мужчины.

Все рассмеялись. Мозес хлопнул в ладоши и повелительно приказал женщинам:

– Принесите пива. Разве вы не видите, что мой брат хочет пить?

Хендрику было приятно сбросить европейскую одежду и снова надеть удобную набедренную повязку, опять погрузиться в привычную деревенскую жизнь. Приятно было наслаждаться прохладным, терпким, шипучим сорговым пивом в глиняных кувшинах, густым, как каша, и негромко беседовать о скоте и дичи, о посевах и дожде, о знакомых и друзьях, о родственниках, о рождениях, смертях и браках. Прошло много времени, прежде чем они перешли к своему положению, которое необходимо было обсудить.

– Да, – кивнул Мозес, – полиция была здесь. Два пса белых людей из Виндхука, не постыдившиеся предать свое племя. На них не было мундиров, но от них все равно несло полицией. Они провели здесь много дней, все расспрашивали о человеке по имени Сварт Хендрик – вначале с улыбкой и дружелюбно, потом сердито и с угрозами. Они побили нескольких женщин, в том числе твою мать… – Он увидел, как Хендрик оцепенел, как он сжал зубы, и быстро продолжил: – Она старая, но крепкая. Ее били и раньше: наш отец был строгим человеком. Но это не заставило ее вспомнить Сварта Хендрика, никто не знал Сварта Хендрика, и полицейские собаки ушли.

– Они вернутся, – сказал Хендрик, и его сводный брат кивнул:

– Да. Белые никогда не забывают. Пять лет, десять лет. В Претории они повесили человека за убийство, совершенное двадцать пять лет назад. Они вернутся.

Они с удовольствием пили пиво из кувшина, передавая его друг другу.

– Говорят, на дороге из Х’ани произошло большое ограбление, украли алмазы. Полицейские упоминали имя белого дьявола, с которым ты всегда ездил и сражался, с которым ты отправился в зеленые просторы на охоту. Они говорили, что ты был с ним во время грабежа и что тебя повесят, когда найдут.

Хендрик усмехнулся и возразил:

– Я тоже слышал рассказы о парне, который мне неизвестен. Он мне не родственник. Я слышал, он хорошо умеет распорядиться украденными алмазами. Все украденные на Х’ани алмазы прошли через его руки.

– От кого же ты мог услышать такую гнусную ложь?

Мозес тонко улыбнулся, а Хендрик сделал знак Клайн Бою. Тот принес мешок из сыромятной кожи и положил перед отцом. Хендрик раскрыл клапан и начал по одному вынимать пакеты из коричневой бумаги и раскладывать в ряд на утоптанной земле – всего их оказалось четырнадцать.

Его брат взял первый пакет и ножом вскрыл восковую печать.

– Это знак шахты Х’ани, – заметил он и старательно развернул бумагу, но когда принялся рассматривать содержимое, выражение его лица не изменилось. Он отложил пакет и перешел к следующему. И ничего не говорил, пока не вскрыл все четырнадцать и не изучил, что в них. Только тогда он негромко сказал:

– Смерть. Это смерть. Сто смертей, тысяча смертей.

– Можешь продать их для нас? – спросил Хендрик. Мозес отрицательно покачал головой.

– Никогда не видел таких камней и столько сразу. Тот, кто попытается их продать, навлечет смерть на всех нас. Я должен подумать, но пока мы не смеем хранить эти смертоносные камни в краале.

На следующее утро втроем: Хендрик, Мозес и Клайн Бой – они вышли из деревни и поднялись на гряду. Там они отыскали свинцовое дерево, которое Хендрик помнил еще с тех дней, когда голым мальчишкой пас здесь стадо. В тридцати футах над землей в стволе было дупло, в нем гнездилась пара филинов.

Пока остальные караулили, Клайн Бой вскарабкался к дуплу, прихватив с собой кожаный мешок.

* * *

Прошло много дней, прежде чем Мозес подвел итоги своих старательных размышлений.

– Мой брат, мы с тобой больше не принадлежим этой жизни и этому месту. Я уже вижу в тебе первые приметы непоседливости. Я видел, ты смотришь на горизонт с тоской человека, который жаждет уйти к нему. Эта жизнь, такая сладкая вначале, быстро надоедает. Пиво кажется пресным, и человек вспоминает о своих подвигах и о еще больших подвигах, которые ждут его где-то.

Хендрик улыбнулся.

– Ты многое умеешь, брат мой, даже заглянуть человеку в голову и прочесть его тайные мысли.

– Нам нельзя оставаться здесь. Слишком опасно держать здесь камни смерти и слишком опасно их продавать.

Хендрик кивнул.

– Слушаю, – сказал он.

– Есть вещи, которые я должен сделать. Я считаю, что это моя судьба, и не говорил о них ни с кем, даже с тобой.

– Так скажи сейчас.

– Я говорю об искусстве, которое белые называют политикой и к которому не подпускают нас, черных.

Хендрик сделал презрительный жест.

– Ты прочел слишком много книг. Политика не сулит ни выгоды, ни награды за труды. Оставь ее белым.

– Ты ошибаешься, брат мой. В этом искусстве скрыты сокровища, по сравнению с которыми твои камни покажутся ничтожными. Нет, не смейся.

Хендрик открыл рот и медленно закрыл его. Он раньше не думал об этом, но сидевший перед ним молодой человек с благородной осанкой говорил с убежденностью, которая волновала и тревожила его, хотя он не понимал всего значения слов брата.

– Брат, я принял решение. Мы уйдем отсюда. Деревня слишком тесна для нас.

Хендрик кивнул. Эта мысль его не обеспокоила. Всю жизнь он был кочевником, бродягой и готов был снова пуститься в путь.

– Не только этот крааль, брат мой. Мы покинем эту страну.

– Покинем страну!

Хендрик начал вставать, потом снова опустился на стул.

– Так надо. Эта земля слишком мала для нас и для камней.

– Куда мы пойдем?

Его брат поднял руку.

– Мы скоро обсудим это. Но вначале ты должен избавиться от белого ребенка, которого привел к нам. Он еще опаснее камней. И еще быстрее приведет сюда полицию. Когда ты это сделаешь, брат, мы будем готовы пойти и сделать то, что должны сделать.

Сварт Хендрик обладал большой силой, физической и духовной. Он мало чего боялся, был готов на все, на любые страдания и лишения ради исполнения своих желаний, но он всегда шел за кем-то. Всегда находился еще более яростный и бесстрашный человек, который вел его.

– Мы сделаем, как ты говоришь, брат, – согласился он и чутьем понял, что нашел того, кто заменит человека, которого он оставил умирать на холме в пустыне.

* * *

– Я подожду до завтрашнего восхода, – сказал Сварт Хендрик белому мальчику. – Если ты к тому времени не вернешься, я буду знать, что ты в безопасности.

– Я тебя еще увижу, Хенни? – грустно спросил Мэнни, и Хендрик замялся, не желая давать пустых обещаний.

– Думаю, отныне мы пойдем по разным тропам, Мэнни. – Он положил руку на плечо Манфреду. – Я буду часто думать о тебе… кто знает, однажды наши пути снова могут пересечься. – Он сжал плечо мальчика и заметил, что оно мускулистое, как у взрослого. – Иди с миром и будь мужчиной, каким был твой отец.

Он слегка подтолкнул Манфреда, но мальчик не уходил.

– Хендрик, – прошептал он, – я столько хотел бы тебе сказать… но у меня нет слов.

– Иди, – сказал Хендрик. – Мы оба знаем. Не обязательно все выражать словами. Иди, Мэнни.

Манфред взял пакет и свернутое одеяло и вышел из подлеска на пыльную утоптанную дорогу. Он начал спускаться к поселку, ориентируясь на церковный шпиль, казавшийся ему символом нового существования, которое одновременно манило и отталкивало.

На повороте он оглянулся. Рослого овамбо и след простыл, и мальчик двинулся по главной улице к стоявшей в ее конце церкви.

Без сознательного намерения он свернул с главной улицы и подошел к пасторскому дому с тыла, по переулку, как в прошлый раз, когда приходил сюда с отцом. Узкий проход был обсажен мясистыми растениями морото, из помойных ведер, стоявших у выходов в переулок, воняло отбросами. У больших ворот пасторского дома он помедлил, потом поднял щеколду и очень медленно пошел по длинной дорожке.

На полпути мальчика остановил громовой голос, и он с опаской огляделся. Снова раздался рев, потом громкий голос, то ли увещевающий, то ли язвительно спорящий. Голос доносился из полуразвалившейся постройки в глубине двора, возможно, из большого дровяного сарая.

Манфред прошел к сараю и заглянул в дверной проем. Внутри было темно, но когда глаза привыкли, Манфред увидел, что это мастерская, в одном ее конце наковальня и горн, в другом на стене развешаны инструменты. На голом земляном полу в центре стоял на коленях Тромп Бирман, Труба Господня, в темных брюках и белой рубашке с белым галстуком, знаком его сана.

Пиджак висел на кузнечных клещах над наковальней. Кустистая борода Тромпа Бирмана была нацелена в крышу, глаза закрыты, руки вздеты в жесте покорности или мольбы; но в его голосе вовсе не было покорности.

– О Господь Бог израилев, настоятельно призываю Тебя откликнуться на молитву слуги Твоего, наставить его. Как мне исполнять Твою волю, если я не знаю, какова она? Я лишь скромное орудие и не смею один принимать решения. Воззри на меня, Господи, сжалься над моим невежеством и глупостью и дай знать, каковы Твои намерения…

Тромп неожиданно замолчал и открыл глаза. Его большая, косматая львиная голова повернулась, и глаза, подобные глазам библейского пророка, заглянули Манфреду прямо в душу.

Манфред торопливо сорвал с головы бесформенную пропотевшую шляпу и обеими руками прижал ее к груди.

– Я вернулся, оум, – сказал он. – Ты сам сказал, что я должен вернуться.

Тромп свирепо смотрел на него. Он видел крепкого парня, широкоплечего, с мощными, красивыми руками и ногами, с копной золотых волос и удивительно черными бровями, черными, как угольная пыль, над необычными глазами цвета топаза. Он попытался заглянуть в эти глаза и увидел в них решимость и ум, которые точно аура окружали этого молодого человека.

– Заходи, – приказал он. Манфред положил свой пакет на пол и подошел. Тромп схватил его за руку и подтащил к себе.

– Преклони колени, йонг, и возблагодари своего Создателя. Благодари Господа Бога твоих отцов за то, что он услышал мои молитвы о тебе.

Манфред послушно закрыл глаза и сложил руки на груди.

– О Господь, прости назойливость твоего слуги, который отвлекает Тебя по таким пустякам, тогда как Ты занят более серьезными проблемами. Благодарим Тебя за то, что Ты поручил нашим заботам этого юношу. Мы закалим его, наточим и превратим в меч, в могучее оружие, которое обрушится на филистимлян, оружие, которым будут владеть со славой, ради справедливости и праведного дела твоего народа, народа африкандеров.

Он, словно копьем, ткнул Манфреда указательным пальцем.

– Аминь! – ахнул от боли Манфред.

– Мы будем славить и восхвалять Тебя все дни своей жизни, о Господи, и молим Тебя наделить этого сына Твоего народа силой и решимостью…

Молитва, прерываемая лихорадочными «Аминь!» Манфреда, продолжалась до тех, пока у Манфреда не заболели колени. От усталости и голода у него кружилась голова. Неожиданно Тромп поднял Манфреда и потащил через двор к кухонной двери.

– Мефрау! – загремел Труба Господня. – Где ты, женщина?

В ответ на его призыв Труди Бирман, задыхаясь, вбежала на кухню и остановилась, глядя на мальчика в рваной грязной одежде.

– Моя кухня! – возопила она. – Моя прекрасная чистая кухня! Я только что натерла пол воском.

– Господь Бог послал нам этого йонга, – провозгласил Тромп. – Мы примем его в свой дом. Он будет есть за нашим столом. Будет одним из нас.

– Но он грязен, как каффир!

– Тогда вымой его, женщина! Вымой!

В этот миг в кухонной двери за могучей фигурой Труди Бирман робко показалась девушка и застыла, как испуганный жеребенок, увидев Манфреда.

Манфред с трудом узнал Сару. Она пополнела, упругая, тщательно вымытая плоть облекла ее локти, которые совсем недавно казались неровными комками на худых, как палки, руках. Некогда бледные щеки зарумянились, как яблочки, тусклые глаза стали чистыми и яркими, светлые волосы, расчесанные до блеска, были заплетены в две косички и закреплены на темени. Скромное, но безупречно чистое платье доходило до лодыжек.

Она радостно вскрикнула и бросилась к Манфреду, раскрыв объятия, но Труди Бирман схватила ее сзади за плечи и яростно затрясла.

– Ленивая непослушная девчонка! Я велела тебе закончить арифметику. Немедленно ступай обратно!

Она грубо вытолкнула ее из комнаты и снова повернулась к Манфреду, скрестив руки и поджав губы.

– Какая мерзость, – сказала она. – Волосы длинные, как у девочки. А эта одежда… – Ее лицо стало еще более грозным. – В этом доме живут христиане. Нам не нужны безбожники вроде твоего отца, тебе ясно?

– Я хочу есть, тетя Труди.

– Ты будешь есть со всеми, но не раньше, чем умоешься. – Она посмотрела на мужа. – Минхеер, покажи мальчику, как разводить огонь в нагревателе.

Она стояла в дверях крошечной ванной и безжалостно следила за этим омовением, пресекая попытки Манфреда проявить скромность и отмахиваясь от жалоб на температуру воды, а когда он замешкался, сама взяла брусок синего пятнистого мыла и отскребла от грязи его самые укромные места и складки.

Потом она за ухо свела его – в одном узком полотенце вокруг пояса – по черной лестнице и усадила в короб для хранения фруктов, а сама вооружилась ножницами для стрижки овец. Светлые волосы Манфреда посыпались ему на плечи, точно колосья, срезанные серпом. Когда он провел рукой по голове, кожа оказалось колючей, в клочьях неостриженных волос, а уши и шею холодило, как на сквозняке.

Труди Бирман с отвращением собрала его одежду и раскрыла дверцу печи. Манфред едва успел схватить пиджак. Когда тетка увидела, с каким лицом он попятился от нее, держа пиджак за спиной и незаметно нащупывая камни под подкладкой, то пожала плечами.

– Ну ладно – обойдемся стиркой и парой заплат. А пока найду тебе что-нибудь из старых вещей пастора.

Аппетит Манфреда Труди Бирман восприняла как вызов своей кухне и поварскому искусству. Не успевал он доесть, как она снова наполняла его тарелку, стоя над ним с половником в одной руке и кастрюлей в другой. Когда он наконец насытился и отвалился от стола, она с победным блеском в глазах пошла в кладовку за сырным пирогом.

Манфреду и Саре, как чужакам в семье, отвели самые дальние места за столом; две тучные, толстощекие, светловолосые дочери Бирманов сидели ближе к голове.

Сара ела так мало, что Труди Бирман разгневалась:

– Я не для того готовила еду, барышня, чтоб ты в ней ковырялась. Будешь сидеть, пока не съешь все подчистую, шпинат и все остальное, даже если на это уйдет весь вечер.

И Сара механически жевала, не сводя глаз с Манфреда.

Впервые в жизни Манфред заплатил за еду двумя молитвами – до еды и после, и обе казались бесконечными. У него голова падала на грудь и он покачивался на стуле, когда Тромп Бирман разбудил его, как бортовым артиллерийским залпом, громовым «Аминь!».

Дом уже и так трещал по швам из-за Сары и отпрысков пастора. Для Манфреда места не нашлось, и потому его уложили в мастерской в глубине двора. Тетя Труди перевернула упаковочный ящик, превратив его в шкаф для одежды, а еще в мастерской стояла железная кровать с жестким, комковатым матрацем, набитым волокном кокосовой пальмы. Поблекший полог на проволоке отгораживал этот спальный угол.

– Береги свечу, – предупредила тетя Труди от дверей мастерской. – Новую будешь получать только в первый день каждого месяца. Мы здесь народ бережливый. Никаких чудачеств твоего отца, понял?

Манфред с головой укрылся тонким серым одеялом, чтобы защитить голый череп от ночного холода. Впервые в жизни у него была своя кровать и своя спальня, и, засыпая, он наслаждался этим ощущением, вдыхая запах смазки для осей и потухших углей в горне.

Проснулся он от легкого прикосновения к щеке и вскрикнул: странные образы из сна испугали его в темноте. Ему снилась рука отца, искалеченная гангреной: будто она высунулась из могилы. Он забился под одеяло.

– Мэнни, Мэнни, это я.

Голос Сары звучал так же испуганно. Проникавший сквозь единственное незавешенное окно лунный свет очертил ее дрожащую фигурку в ночной рубашке, волосы Сары растрепались и окутали плечи серебряным облаком.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Тебе нельзя сюда. Уходи. Если они узнают, то… – он замолчал.

Он не знал, какими будут последствия, но понимал: добра не жди. Непривычное новое ощущение безопасности и принадлежности к семье будет разрушено.

– Я была так несчастна. – Манфред по голосу понял, что она плачет. – С самого твоего ухода. Девочки такие жестокие, они дразнят меня vuilgoed – «отбросы». Дразнят, потому что я не умею читать и считать, как они, и говорю не так. С тех пор как ты ушел, я плачу каждую ночь.

Сердце Манфреда устремилось к ней, и вопреки страху, что их обнаружат, он привлек Сару на кровать.

– Теперь я здесь. Я позабочусь о тебе, Сари, – прошептал он. – Я не позволю им больше дразнить тебя.

Она всхлипывала у его шеи, и он строго сказал:

– Я больше не хочу слышать плач, Сари. Ты не ребенок. Ты должна быть храброй.

– Я плачу от радости, – всхлипнула она.

– Больше никаких слез – даже когда ты радуешься, – приказал он. – Поняла?

Она живо кивнула, давясь слезами.

– Я думала о тебе каждый день, – прошептала она. – Молилась Богу, чтобы он привел тебя назад, как ты обещал. Можно, я лягу с тобой, Мэнни? Мне холодно.

– Нет, – твердо сказал он. – Возвращайся, пока тебя здесь не застали.

– Всего на минуточку, – взмолилась она и, прежде чем он смог возразить, повернулась, подняла одеяло и юркнула под него.

Она прильнула к нему. Ночная рубашка у нее была тонкая, застиранная, тело – холодным. Сара дрожала, и он не мог заставить себя прогнать ее.

– Пять минут, – прошептал он. – А потом тебе придется уйти.

Ее маленькое тело быстро согрелось. Волосы Сары мягко касались его лица, от них приятно пахло, как от шерсти крохотного котенка, молоком и теплом. Он почувствовал себя взрослым и значительным и с отцовским чувством погладил ее по волосам.

– Ты думаешь, это Бог ответил на наши молитвы? – негромко спросила она. – Я все молилась, молилась, и вот ты здесь, как я просила. – Она немного помолчала. – Но прошло много времени и потребовалось много молитв.

– Я ничего не понимаю в молитвах, – признался Манфред. – Папа никогда не молился. И не научил меня.

– Ну, сейчас тебе стоит научиться, – предупредила она. – В этом доме все все время молятся.

Когда она наконец выскользнула из мастерской, на матраце и в сердце Манфреда осталось теплое местечко.

* * *

Было еще темно, когда Манфреда поднял громовой рык Трубы Господней.

– Еще десять секунд, и получишь ведро холодной воды, йонг.

И дядя Тромп повел его, дрожащего и покрытого пупырышками гусиной кожи, к желобу у конюшни.

– Холодная вода – лучшее средство от грехов молодой плоти, йонг, – довольно сказал ему дядя Тромп. – До завтрака вычистишь конюшни и разотрешь пони, понял?

День оказался ошеломляющей последовательностью труда и молитвы, работы по дому втискивали между длинными уроками и еще более долгими молитвами на коленях, а дядя Тромп и тетя Труди призывали Господа помочь им лучше исполнить урок или наслать на них всевозможные кары.

Однако к концу недели Манфред осторожно, но настойчиво поменял порядки, принятые среди младших членов семьи. Немигающим взглядом желтых глаз он смирил первые беглые, но упорные попытки девочек Бирман посмеяться над ним, и девчонки в страхе убежали.

С учебниками было по-другому. Его двоюродные сестры были усердными ученицами, к тому же учились всю жизнь. Манфред мрачно брался за том «Немецкой грамматики» или за «Математику для средней школы» Мелкеса; насмешливые улыбки девочек, когда он неуверенно отвечал на вопросы тети Труди, оказались лучшим побудительным мотивом.

– Я им покажу, – пообещал он себе и так углубился в задачу догнать и перегнать сестер, что лишь несколько дней спустя заметил, как девочки Бирман мучают маленькую Сару. Их жестокость была тонкой и тайной: насмешка, прозвище, гримаса; намеренное исключение из игр и смеха; саботаж ее домашней работы – пятно сажи на только что выглаженном Сарой платье, грязные следы на только что вымытых ею тарелках, мстительные улыбки, когда тетя Труди бранила Сару за лень и небрежность. Тетя Труди с радостью выполняла возложенную на нее Господом обязанность ручкой щетки для волос.

Манфред отловил каждую из девочек Бирман по отдельности. Держа их за косы и глядя в глаза с расстояния в несколько дюймов, он наставлял их мягким проникновенным голосом, заканчивая так: «И не вздумай бежать жаловаться матери». Их сознательная жестокость кончилась с драматической внезапностью, и благодаря защите Манфреда Сару оставили в покое.

На исходе первой недели, после пятой за долгое и скучное воскресенье церковной службы в дверях мастерской, где Манфред лежал на кровати с немецкой грамматикой, появилась одна из сестер.

– Папочка ждет тебя в кабинете.

И вестница помахала рукой, изображая грядущую катастрофу.

Манфред смочил короткие волосы под краном и постарался пригладить, глядя в осколок зеркала над головой. Волосы немедленно встали влажным ежиком, и, бросив попытки причесаться, он поспешил явиться по приглашению.

До сих пор ему не разрешалось заходить в передние комнаты пасторского дома. Они были святилищем, а кабинет пастора – святая святых. Манфред по бесконечным предупреждениям сестер (эти предупреждения всегда делались с нездоровой радостью) понял, что посещения этой комнаты всегда связаны с наказанием и болью. Он дрожал на пороге, опасаясь, что дядя прознал про ночные визиты Сары, и сильно вздрогнул, когда на его робкий стук ответил рев. Потом медленно раскрыл дверь и вошел.

Дядя Тромп стоял за простым деревянным столом, упираясь в него стиснутыми кулаками.

– Входи, йонг. Закрой дверь. Не стой столбом! – взревел он и тяжело опустился в кресло.

Манфред стоял перед ним, подыскивая слова раскаяния, но прежде чем он успел что-то сказать, дядя Тромп снова заговорил:

– Что ж, йонг, твоя тетя сообщила мне о тебе вот что. – Его тон странно не соответствовал яростному выражению. – Она говорит, что, к сожалению, твоим образованием почти не занимались, но что сейчас ты учишься охотно и стараешься. – Манфред почувствовал такое облегчение, что с трудом мог следить за дальнейшим поучением. – Мы обездоленные люди, йонг. Мы жертвы угнетения и милнеризма. – Манфред слышал о лорде Милнере от отца; по указу этого английского губернатора, печально известного противника африкандеров, дети, которые в школе говорили на голландском языке, должны были носить колпак дурака[17] с надписью «Я осел, я говорю по-голландски». – Есть только один способ победить наших врагов, йонг. Стать умнее, сильнее и безжалостнее их.

Труба Господня так увлекся своей речью, что поднял взгляд к сложным рисункам на потолке. В его глазах сверкала смесь религиозного и политического фанатизма, что давало Манфреду возможность украдкой разглядывать тесно уставленную мебелью комнату.

Три стены занимали книжные полки с серьезной, в основном религиозной литературой. Преобладали Жан Кальвин и отцы-пресвитерианцы, хотя были и книги по истории, философии, юриспруденции, биографии, словари и энциклопедии, а также целые полки гимнов и избранных проповедей на голландском, немецком и английском языках.

Четвертую стену, сразу за дядей Тромпом, занимала галерея фотографий: в верхнем ряду – строгие предки в воскресных костюмах, а под ними преданные члены конгрегации и ученые священники. Все обнаруживали несомненное сходство с Тромпом – целая череда Тромпов, от ясноглазых молодых людей до бородатых обрюзгших стариков в первом ряду.

На самом видном месте висела поразительная и совершенно неуместная, самая большая пожелтевшая фотография в раме, изображавшая голого по пояс молодого человека в трико и великолепном поясе со множеством серебряных пряжек и медальонов.

На фотографии был не кто иной, как сам Тромп Бирман, не старше двадцати пяти лет, чисто выбритый, с пробором в напомаженных волосах, замечательно мускулистый. Телом. Он в классической стойке боксера держал перед собой сжатые кулаки. А на маленьком столе перед ним теснились блестящие кубки и спортивные призы. Молодой человек на снимке улыбался. Он был поразительно красив и в глазах Манфреда невероятно привлекателен и романтичен.

– Ты боксер! – выпалил он, не в силах сдержать удивление и восторг, и Труба Господня осекся на середине громовой речи. Он опустил большую косматую голову и, возвращаясь к реальности, сверкнул глазами и проследил за взглядом Манфреда.

– Не просто боксер, – сказал дядя Тромп. – Чемпион. Чемпион Южно-Африканского Союза в легком весе.

Он увидел лицо Манфреда, что-то вспомнил, и его собственное лицо благодарно смягчилось.

– Ты выиграл эти кубки – и пояс?

– Конечно, йонг. Я разметал филистимлян. Я разил их во множестве.

– Ты сражался только с филистимлянами, дядя Тромп?

– Они все филистимляне, йонг. Как только они выходили на ринг, для меня они становились филистимлянами, и я безжалостно обрушивался на них, как молот и меч Всемогущего.

Тромп Бирман принял стойку и нанес стремительную серию ударов через стол, останавливая кулаки в паре дюймов от носа Манфреда.

– Этими кулаками я зарабатывал на жизнь, йонг. Все посетители платили по десять фунтов. Я боролся с Майком Уильямсом и уложил его в шестом раунде, самого великого Майка Уильямса. – Он хмыкнул и снова принялся боксировать. – Ха! Ха! Левой! Правой! Я даже побил черного Джефту и в 1916 году отнял титул у Джека Лейлора. Я до сих пор слышу, как мне хлопали, когда Лейлор рухнул на пол. Здорово, йонг, как это было здорово… – Он внезапно замолчал, опустил руки, и его лицо снова стало благообразным и полным достоинства. – А потом твоя тетя Труди и Господь Бог израилев увели меня с ринга для более важных трудов.

Боевой блеск в его глазах неохотно погас.

– Боксировать и стать чемпионом – что может быть важнее? – выдохнул Манфред, и Тромп задумчиво посмотрел на него. Он внимательно оглядел мальчика – от коротко остриженной головы до больших, но пропорциональных ног в потрепанной обуви.

– Хочешь учиться боксу?

Он понизил голос и украдкой, как заговорщик, оглянулся на дверь.

Манфред не мог ответить – горло у него перехватило от возбуждения, – но энергично кивнул, и дядя Тромп перешел на свой обычный пронзительный тон:

– Твоя тетя Труди не одобряет драки. И правильно делает. Драки для хулиганов. Выбрось эту мысль из головы, йонг. Думай о возвышенном.

Он так энергично покачал головой, что его борода взъерошилась. Ему самому потребовались огромные усилия, чтобы выбросить эту мысль из головы. Он пальцами расчесал бороду и продолжил:

– Вернемся к тому, о чем я говорил. Мы с твоей тетей считаем, что тебе до поры лучше отказаться от имени Деларей. Ты должен взять фамилию Бирман, пока не стихнет «слава» твоего отца. Его имя и так слишком часто упоминают в газетах, этом орудии Люцифера. Твоя тетя совершенно права, что не допускает их в наш дом. В следующем месяце в Виндхуке будет громкий процесс, суд над твоим отцом. Это может навлечь позор и бесчестие на нашу семью.

– Суд над моим отцом? – Манфред смотрел, не понимая. – Но мой отец мертв.

– Мертв? Ты так думал? – Тромп встал и вышел из-за стола. – Прости меня, йонг. – Он положил большие ладони на плечи Манфреду. – Я причинил тебе ненужные страдания, не сказав об этом раньше. Твой отец не умер. Его поймала полиция, и двенадцатого числа следующего месяца он предстанет перед Верховным судом в Виндхуке.

Он поддержал мальчика, который от этих слов пошатнулся, и мягко пророкотал:

– Теперь ты понимаешь, почему мы хотим, чтобы ты поменял имя, йонг?

* * *

Сара торопливо закончила глажку и уборку. Теперь она сидела на груде поленьев, подтянув колени к подбородку, обхватив их руками, и смотрела, как Манфред колет дрова. Она любила смотреть, как он работает топором. Топор был длинный, двуручный, с головкой, окрашенной в красное, и острым блестящим лезвием. Мэнни наточил его так, что мог сбрить золотистый волосок на тыльной стороне ладони.

Он снял рубашку и попросил Сару подержать. Грудь и спина у него блестели от пота. Ей нравился запах его пота, похожий на запах свежего, только что из печи, хлеба или на согретый солнцем инжир, только что с дерева.

Манфред поставил очередную чурку и отступил. Поплевал на ладони. Он всегда так делал, и Сара невольно собрала во рту комок слюны, сопереживая. Потом он взвесил длинный топор, и девочка затаила дыхание.

– Таблица умножения на пять, – приказал он и размахнулся. Топор просвистел у него над головой, и Манфред опустил его. Яркое лезвие со щелканьем погрузилось в чурбак, и одновременно Манфред резко выдохнул.

– Пятью один пять, – пропела Сара во время падения топора.

– Пятью два десять, – выдохнул Манфред, и белое полено отлетело на высоту его головы.

– Пятью три пятнадцать.

Головка топора описала в лучах заходящего солнца сверкающий круг, градом летели белые осколки, а Сара продолжала выкрикивать.

Когда она выкрикнула:

– Пятью десять пятьдесят, – колода раскололась на две части. Манфред отступил, оперся на топорище и улыбнулся.

– Очень хорошо, Сари, ни одной ошибки.

Она покраснела от удовольствия, потом оглянулась, и лицо у нее сразу стало виновато удивленным. Она соскочила с поленницы и в вихре развевающихся юбок побежала по тропинке к дому.

Мэнни быстро повернулся. Дядя Тромп прислонился к углу мастерской и смотрел на него.

– Прости, дядя Тромп. – Он опустил голову. – Я знаю, что ей нечего здесь делать, но я просто не мог ее прогнать.

Дядя Тромп оттолкнулся от стены и медленно приблизился к Манфреду, болтая длинными руками, как большой медведь. Он неторопливо обошел Манфреда, разглядывая его и слегка хмурясь.

Манфред смущенно поморщился. Дядя Тромп больно ткнул его в живот указательным пальцем.

– Сколько тебе лет, йонг?

Манфред ответил, и дядя Тромп кивнул.

– Еще года три будешь расти. Будешь драться в легком весе, вот что, если в конце не начнешь быстро прибавлять. Тогда будет средний вес.

Манфред почувствовал покалывание на коже; слова были незнакомые, но волнующие. Дядя Тромп отошел от него и направился к поленнице. Неторопливо снял и аккуратно сложил темный пиджак. Положил на поленницу, отстегнул белый пасторский галстук и педантично положил на пиджак. И вернулся к Манфреду, закатывая рукава белой рубашки.

– Значит, хочешь стать боксером? – спросил он. Манфред кивнул, не в силах говорить.

– Отложи топор.

Манфред воткнул топор в чурбак и снова посмотрел дяде в лицо. Дядя Тромп протянул правую руку открытой ладонью вперед.

– Ударь! – велел он.

Манфред сжал кулак и робко замахнулся.

– Ты не чулки штопаешь, йонг, и не тесто месишь. Кто ты, мужчина или кухонная девушка? Ударь, парень. Ударь! Вот так-то лучше. Не заноси руку за голову, просто бей. Сильней! Сильней! Вот так-то лучше. Теперь левой, вот так. Левой! Правой! Левой!

Теперь дядя Тромп держал перед мальчиком обе ладони, он раскачивался и танцевал перед Манфредом, и Манфред энергично следовал за ним, ударяя кулаками по открытым ладоням.

– Хорошо. – Тромп опустил руки. – Теперь ударь меня. Ударь в лицо. Ну, изо всех сил. Прямо в пачку. Посмотрим, сможешь ли ты опрокинуть меня на спину.

Манфред опустил руки и отступил.

– Не могу, дядя Тромп, – сказал он.

– Что не можешь, йонг? Что ты не можешь?

– Не могу ударить тебя. Это неправильно. Неуважительно.

– Значит, мы говорим об уважении, а не о боксе? Мы говорим о пудре и женских перчатках? – взревел дядя Тромп. – Я думал, ты хочешь драться. Думал, ты хочешь быть мужчиной, а вижу сопливого хнычущего малыша. – Он заговорил писклявым фальцетом. – Это неправильно, дядя Тромп. Неуважительно, – передразнил он.

Неожиданно его правая рука устремилась вперед и открытая ладонь ударила Манфреда по щеке, оставив на коже алый отпечаток пальцев.

– Уважение тут ни при чем, йонг. Ты трусишь. Вот кто ты – трусливый маленький нюня. Ты не мужчина! Ты никогда не будешь бойцом!

Стремительно мелькнула вторая огромная лапа. Она ударила так быстро и неожиданно, что Манфред едва ее увидел. Боль заполнила его глаза слезами.

– Надо найти для тебя юбку, девчонка, желтую юбку.

Дядя Тромп внимательно наблюдал за ним, следил за глазами и молча молился – ну же, ну! – продолжая поливать презрением крепкого парня, а тот, смущенный и ошеломленный, отступал. Тромп шел за ним и новым ударом разбил Манфреду нижнюю губу, размозжив о зубы мягкую плоть и оставив полоску крови на подбородке.

«Давай! – молча призывал он, продолжая вслух выкрикивать оскорбления. – Давай, пожалуйста, давай!»

И с огромной радостью, от которой распирало грудь, увидел – вот оно! Манфред набычился, и его глаза изменились. Они вдруг блеснули холодной желтизной, взгляд стал непроницаемым, как у льва перед прыжком, и молодой человек кинулся на дядю.

Хотя тот ожидал этого и молился, чтобы это произошло, скорость и свирепость нападения застали дядю Тромпа врасплох. Только старое чутье боксера спасло его: кулаки Манфреда лишь задели его висок и взъерошили бороду. В первые несколько отчаянных секунд у Тромпа не было времени думать. Чтобы устоять на ногах, чтобы удержать на расстоянии сотворенного им свирепого и яростного зверя, требовались весь ум и все внимание.

Потом давно забытые опыт и боксерское мастерство вернулись, и он принялся нырять, и уворачиваться, и легко танцевать у самых границ досягаемости ударов мальчишки, отражая яростные удары, наблюдая и оценивая, словно сидел в кресле у ринга, и с растущей радостью видя, как этот необученный юнец с равной силой и мастерством использует оба кулака.

«Прирожденный двурукий боксер! Он не предпочитает правую и отрабатывает плечами каждый удар, хотя его этому не учили», – восхищался дядя Тромп.

Потом поглядел Манфреду в глаза и почувствовал холодок при мысли о том, кого выпускает в мир.

«Он убийца. – Тромп признал это. – У него инстинкт леопарда, который убивает ради вкуса крови и удовольствия. Он больше не видит меня. Он видит перед собой только добычу!»

Эта мысль отвлекла его. Он пропустил удар правой рукой в предплечье, и его зубы лязгнули, а кости в лодыжках заныли. Он знал, что скоро его рука от плеча до локтя превратится в синяк; дыхание обожгло горло. Ноги отяжелели. Сердце стучало о ребра. Двадцать два года он не выходил на ринг. Двадцать два года еды, приготовленной Труди, и напряженных упражнений за письменным столом и за кафедрой проповедника, а этот юноша перед ним, точно машина, безжалостно теснит его, бьет обоими кулаками, желтые глаза с убийственной близорукостью сосредоточены только на нем.

Дядя Тромп собрался; он дождался, чтобы Манфред взмахнул правой рукой и на мгновение открылся, и нанес контрудар левой, свой лучший удар, тот самый, которым уложил черного Джефту в третьем раунде. Удар прошел, кость негромко стукнулась о кость.

Манфред ошеломленно опустился на колени, убийственный желтый огонь в его глазах погас, сменившись тупым изумлением. Он словно очнулся от транса.

– Вот так-то, йонг. – Красивый голос Трубы Господней прерывали хриплые вдохи. – На колени и возблагодари своего Создателя. – Он сам тяжело встал на колени рядом с Манфредом и положил толстую руку ему на плечи. Поднял лицо и прерывающимся голосом обратился к небу: – Всемогущий Господь, благодарим тебя за сильное тело, которым Ты одарил Твоего юного слугу. Благодарим Тебя за его природный левый – понимая, что потребуется еще много тяжелого труда, – и униженно молим благосклонно взглянуть на наши усилия научить его работать ногами. Его правая рука – Твое благословение, за что мы всегда будем бесконечно благодарны, хотя ему придется научиться не телеграфировать за пять дней о своем намерении ударить.

Манфред все еще качал головой и тер подбородок, но на тычок большим пальцем в ребра послушно отозвался:

– Аминь.

– Мы начнем работу немедленно, о Господи, и изготовим в мастерской ринг, чтобы приучить мальчика ко вкусу веревок, и смиренно молим благословить это наше предприятие; просим также Твоей помощи, дабы всего этого не заметила законная супруга Твоего слуги Труди Бирман.

* * *

Почти ежедневно за полдень под предлогом посещения одного из прихожан дядя Тромп седлал пони и картинно выезжал через главные ворота, помахав жене, стоявшей на веранде. Манфред ждал его под деревьями рядом с главной дорогой на Виндхук, уже босой и одетый только в короткие штаны цвета хаки. Когда дядя Тромп подъезжал и пускал лошадь легким галопом, Манфред бежал рядом.

– Сегодня пять миль, йонг, вниз до моста через реку и назад, и сегодня мы сделаем это быстрей, чем вчера.

Перчатки, которые дядя Тромп незаметно вытащил из чемодана на чердаке, потрескались от старости, но они залепили трещины древесной смолой. Когда Тромп в первый раз надел их мальчику на руки и перевязал, Манфред поднял их к носу и принюхался.

– Запах кожи, и пота, и крови, йонг. Заполни им свои ноздри. Отныне ты его полюбишь.

Манфред хлопнул перчаткой о перчатку, и на мгновение в его глазах снова вспыхнул желтый свет, потом он улыбнулся.

– В них приятно, – сказал он.

– Ничего не может быть приятней, – согласился дядя Тромп и подвел Манфреда к набитому речным песком тяжелому холщовому вещевому мешку, и свисавшему с балки в углу мастерской.

– Для начала поработай левой. Это как с дикой лошадью: ее надо переупрямить, подчинить, объездить, научить не тратить силы зря. Пусть научится выполнять наши желания, не просто болтаться в воздухе.

Они вместе соорудили ринг – в четверть обычного размера, потому что больше в мастерской не было места, – глубоко вогнали в земляной пол угловые столбы и зацементировали их. Потом покрыли пол парусиной. Парусину и цемент пожертвовал один из богатых прихожан дяди Тромпа; «во славу Господа и Volk’а» – отмахнуться от такого призыва нелегко.

Саре, торжественно поклявшейся хранить тайну, – клятву сочинили вместе дядя Тромп и Манфред – разрешили присутствовать на тренировках, хотя она оказалась необъективной зрительницей и бесстыдно болела за молодого участника.

Проведя два тренировочных боя, после которых дядя Тромп хоть и остался невредим, но пыхтел, как паровоз, пастор печально покачал головой:

– Бесполезно, йонг. Либо надо найти тебе другого спарринг-партнера, либо мне самому нужно снова тренироваться.

Теперь пони оставляли пастись под деревьями, а дядя Тромп кряхтел и хмыкал во время долгих пробежек рядом с Манфредом, и капли пота на его бороде напоминали первый летний дождь.

Однако его выступающий живот чудесным образом сократился, и вскоре из-под слоя мягкого жира, покрывавшего плечи и грудь, появились жесткие мышцы. Постепенно раунды увеличились от двух до четырех минут, и Сара, назначенная официальным хранителем времени, отмеряла каждый раунд по дешевым серебряным карманным часам дяди Тромпа; часы искупали свою сомнительную точность величиной.

Прошел почти месяц, прежде чем дядя Тромп сказал себе, хотя ни за что не сказал бы этого Манфреду: «Он становится похож на боксера». А Манфреду он объявил:

– Теперь мне нужна скорость. Ты должен стать быстрым, как мамба, и смелым, как медоед.

Мамба – самая опасная африканская змея. Она бывает толщиной в запястье и достигает двадцати футов в длину. Яд одной змеи может убить взрослого человека за четыре минуты, и смерть эта мучительна. Мамба так быстра, что перегоняет скачущую галопом лошадь; удар ее так стремителен, что его невозможно увидеть.

– Быстрым, как мамба, и смелым, как медоед, – повторил дядя Тромп, как потом повторял сотни и тысячи раз.

Медоед – африканский барсук, питающийся медом; у этого небольшого животного такая толстая кожа, что ее не прокусить ни мастифу, ни леопарду, массивная приплюснутая голова, от которой безрезультатно отскакивает дубина, у него сердце льва и храбрость великана. Обычно спокойный и сдержанный, этот барсук, чувствуя угрозу, бесстрашно бросается на любого соперника. Легенда утверждает, что медоед инстинктивно нацеливается на пах и откусывает яички любому самцу – человеку или буйволу, льву или слону – который ему угрожает.

– Хочу кое-что показать тебе, йонг. – Дядя Тромп подвел Манфреда к большому деревянному ящику, стоявшему у стены мастерской, и открыл крышку. – Это тебе. Заказал почтой из Кейптауна. Прибыло вчера поездом.

И он вложил в руки Манфреда сооружение из кожи и резины.

– Что это, дядя Тромп?

– Пойдем. Я покажу.

Через несколько минут дядя Тромп установил сложное устройство.

– Ну, что думаешь, йонг?

Он отступил, широко улыбаясь в бороду.

– Это лучшее, что мне дарили. Но что это, дядя Тромп?

– Ты называешь себя боксером и не можешь узнать грушу!

– Груша! Должно быть, она стоила кучу денег.

– Да, йонг, но не говори тете Труди.

– А что мы с ней будем делать?

– Вот что! – воскликнул дядя Тромп и принялся обоими кулаками колотить по груше в быстром ритме стаккато, перехватывая грушу, когда та отскакивала от стены, безошибочно заставляя ее двигаться, пока наконец не остановился, тяжело дыша.

– Скорость, йонг. Быстрым, как мамба.

Перед лицом щедрости и энтузиазма дяди Тромпа Манфреду пришлось собрать все свое мужество, чтобы выговорить то, что все эти недели вертелось у него на языке.

Он ждал последнего возможного мгновения самого последнего дня, прежде чем выпалить:

– Мне надо уехать, дядя Тромп, – и с болью увидел, как морщинистое бородатое лицо, которое он, что было вполне естественно, уже полюбил, исказилось от недоверия и разочарования.

– Уехать? Ты хочешь покинуть мой дом? – Дядя Тромп остановился посреди пыльной дороги на Виндхук и старым полотенцем, обернутым вокруг шеи, вытер потное лицо. – Но почему, йонг, почему?

– Папа, – ответил Манфред. – Суд над ним начинается через три дня. Я должен быть там, дядя Тромп. Я должен уехать, но я вернусь. Клянусь вернуться, как только смогу.

Дядя Тромп отвернулся и снова побежал по длинной прямой дороге; при каждом шаге его косолапые ноги поднимали облака пыли. Манфред побежал следом. Оба молчали, пока не добежали до купы деревьев, где ждала коляска, запряженная лошадью.

Оум Тромп сел на козлы и взял вожжи. Сверху вниз он взглянул на Манфреда, стоявшего у переднего колеса.

– Я бы хотел, йонг, чтобы у меня был сын, который проявил бы такую верность, – негромко проворчал он и пустил пони шагом.

На следующий вечер, много позже ужина и вечерней молитвы, Манфред лежал в кровати; свеча на полке над его головой была старательно заслонена, чтобы ее свет не сказал тете Труди о расточительности Манфреда. Он читал Гете, любимого писателя отца. Это было нелегко, хотя его немецкий значительно улучшился. Тетя Труди настаивала, чтобы два дня в неделю в доме говорили только по-немецки, и за столом затевала сложные ученые дискуссии, в которых должны были участвовать все члены семьи, и не просто должны – обязаны. Но Гете – не шутки, и Манфред так сосредоточился на сложном использовании писателем глаголов, что заметил дядю Тромпа, только когда его тень упала на кровать и книгу взяли из рук.

– Испортишь глаза, йонг.

Манфред быстро сел, свесил ноги с кровати, а дядя Тромп сел с ним рядом.

Несколько мгновений старик листал книгу. Потом заговорил, не поднимая головы.

– Завтра утром Раутенбах уезжает в Виндхук на своем «форде-Т». Везет на рынок сотню индеек. В кузове есть для тебя место. Вываляешься в перьях и индюшачьем помете, зато дорога обойдется дешевле, чем поезд.

– Спасибо, дядя Тромп.

– В городе есть старая вдова, набожная, достойная женщина, к тому же отличная кухарка. Будешь жить у нее. Я ей написал.

Он достал из кармана листок из своего блокнота и положил Манфреду на колени. Листок был сложен и запечатан красным воском: на жалованье деревенского священника нельзя было купить такую роскошь, как конверт.

– Спасибо, дядя Тромп.

Манфред не знал, что еще сказать. Ему хотелось обхватить руками толстую медвежью шею и прижаться щекой к жесткой бороде, но он сдержался.

– Могут быть другие расходы, – проворчал дядя Тромп. – Не знаю, как ты вернешься. Но вот…

Он порылся в кармане, другой рукой схватил запястье Манфреда и что-то положил ему в открытую ладонь.

Манфред увидел две блестящие монеты в полкроны и медленно покачал головой.

– Дядя Тромп…

– Ничего не говори, йонг, особенно тете Труди.

Он начал вставать, но Манфред схватил его за рукав.

– Дядя Тромп, я отплачу тебе – за это и за все остальное.

– Я знаю, что отплатишь, йонг. Когда-нибудь ты воздашь мне тысячекратно – гордостью и радостью.

– Нет, нет. Не «когда-нибудь». Сейчас. Я могу отплатить тебе сейчас.

Манфред вскочил с кровати и подбежал к стоявшему на четырех кирпичах перевернутому упаковочному ящику, и служившему ему шкафом. Наклонился, сунул руку под ящик и вытащил оттуда желтый кисет. Торопливо вернулся к дяде Тромпу и потянул за шнурки маленького кисета. Его руки дрожали от волнения и желания порадовать.

– Вот, дядя Тромп, открой сам.

Снисходительно улыбаясь, дядя Тромп протянул огромную лапу, тыльную сторону которой покрывали жесткие черные завитки; пальцы были толстые, как деревенские сосиски.

– Что у тебя здесь, йонг? – весело спросил он, но его улыбка застыла, когда Манфред высыпал ему на ладонь сверкающие камни.

– Алмазы, дядя Тромп, – прошептал Манфред. – Достаточно, чтобы сделать тебя богатым человеком. Достаточно, чтобы купить все, что тебе нужно.

– Где ты их взял, йонг? – Голос дяди Тромпа звучал спокойно и бесстрастно. – Как они оказались у тебя?

– Мой папа… отец. Он спрятал их за подкладкой моего пиджака. Сказал, что они для меня, чтобы заплатить за мое воспитание и образование, заплатить за все, что он хотел для меня сделать, но так и не смог.

– Так! – негромко сказал дядя Тромп. – Значит, все, что пишут в газетах, правда. Это не английское вранье. Твой отец – разбойник и грабитель. – Огромная рука сжала сверкающие сокровища. – И ты был с ним, йонг! Ты наверняка был с ним, когда он творил те бесчинства, за которые его будут судить и осудят. Ты был с ним, йонг? Отвечай! – Его голос набирал силу, как ветер в бурю, и вот взревел: – Ты совершил вместе с ним это великое зло, йонг? – Другой рукой он схватил Манфреда за перед рубашки и подтащил его к себе, так что лицо мальчика оказалось в нескольких дюймах от его торчащей бороды. – Исповедуйся, йонг. Расскажи мне все, до последней капли зла. Был ли ты с отцом, когда он напал на английскую женщину и ограбил ее?

– Нет! Нет! – Манфред яростно мотал головой. – Это неправда. Отец ничего такого не делал. Это наши алмазы. Он мне объяснил это. Он забрал то, что по праву принадлежало нам.

– Был ли ты с ним, когда он это делал, йонг? Говори правду, – перебил его новым ревом дядя Тромп. – Говори, был ты с ним?

– Нет, дядя Тромп. Он пошел один. А вернулся раненый. Его рука… его запястье…

– Благодарю Тебя, Господи! – Дядя Тромп с облегчением посмотрел вверх. – Прости его, ибо он не ведал, что творит, Господь. Его вовлек в грех дурной человек.

– Отец хороший, – возразил Манфред. – У него отобрали то, что по справедливости принадлежало нам.

– Молчи, йонг. – Оум Тромп выпрямился во весь рост, великолепный и страшный, как библейский пророк. – Твои слова – оскорбление Господу. Ты будешь наказан здесь и сейчас.

Он потащил Манфреда по мастерской и подтолкнул к черной железной наковальне.

– Не укради. Так сказал сам Господь. – Он положил один алмаз в центр наковальни. – Эти камни – порождение страшного зла. – Дядя Тромп протянул руку к стойке у стены и снял с нее четырехфунтовый молот. – Их надлежит уничтожить.

И он сунул молот в руки Манфреду.

– Молись о прощении, йонг. Моли Господа о милосердии и прощении – и бей!

Манфред стоял с молотом в руках и смотрел на алмаз на наковальне.

– Бей, йонг! Разбей проклятый камень или будешь вечно проклят, – ревел дядя Тромп. – Бей во имя Господа. Избавься от вины и стыда.

Манфред медленно поднял молот и замешкался. Он повернулся и посмотрел на свирепого старика.

– Бей быстрей! – ревел дядя Тромп. – Немедленно!

И Манфред занес молот таким же гибким, плавным движением, каким рубил дрова, и выдохнул от усилия, когда молот ударил о наковальню.

Манфред медленно поднял молот. Алмаз превратился в белый порошок, тоньше сахара, но в каждом миниатюрном кристалле оставались огонь и красота, когда эти кристаллы ловили и усиливали огонь свечи; дядя Тромп ладонью смахнул с наковальни алмазную пыль, и та многоцветным радужным облаком опустилась на земляной пол.

Дядя Тромп положил на наковальню другой огненный камень – целое состояние, столько человек может скопить за десять лет непрерывного труда, – и отступил.

– Бей! – крикнул он. Молот свистнул в воздухе, и наковальня зазвенела, как большой гонг. Драгоценную пыль смахнули, и на ее место лег новый камень.

– Бей! – ревел Труба Господня, и Манфред работал молотом, крякая от усилий и всхлипывая при каждом ударе, пока наконец дядя Тромп не воскликнул:

– Хвала Господу, да славится имя Его. Готово!

Он упал на колени, потащив за собой Манфреда. Они склонились у наковальни, как у алтаря, и белая алмазная пыль покрыла их колени, когда они молились.

– О Господи Иисусе, взгляни милосердно на это раскаяние. Ты, который отдал Свою жизнь за наше спасение, прости Твоего юного слугу, чье детское невежество довело его до ужасного греха.

Было уже за полночь и свеча догорала в лужице воска, когда дядя Тромп встал с колен и поднял Манфреда.

– Ложись спать, йонг. Мы сделали все что могли для спасения твоей души.

Он смотрел, как Манфред разделся и лег под серое одеяло. Потом тихо спросил:

– Если я запрещу тебе утром уезжать в Виндхук, ты послушаешься?

– Отец… – прошептал Манфред.

– Отвечай, йонг, послушаешься ты меня?

– Не знаю, дядя Тромп, но не думаю. Мой па…

– Тебе есть в чем раскаиваться, парень. Не стоит добавлять к этому грех неповиновения. Поэтому я не запрещаю тебе. Поступай так, как велят твои верность и совесть. Но ради себя и ради меня, приехав в Виндхук, пользуйся именем Бирман, а не Деларей, йонг, слышишь?

* * *

– Сегодня суд! У меня правило: никогда не предсказывать исход какой бы то ни было части юридического процесса, – сказал Эйб Абрахамс, сидя в кресле напротив стола Сантэн Кортни. – Однако сегодня я нарушу собственное правило. Этого человека приговорят к виселице. Никаких сомнений.

– Почему вы так уверены, Эйб? – негромко спросила Сантэн. Эйб с тайным восхищением поглядел на нее, прежде чем ответить. На ней было простое платье с низкой талией, безупречный покрой и тонкость материала – джерси – оправдывала его дороговизну. Сантэн стояла у французского окна, и платье подчеркивало ее маленькую – по моде – грудь и мальчишески стройные бедра. Яркое белое африканское солнце создавало вокруг ее головы нимб, и Эйбу потребовалось немало усилий, чтобы отвести от нее взгляд и сосредоточиться на горящей сигаре, которой он взмахнул, перечисляя свои доводы.

– Во-первых, бесспорные доказательства вины. Никто, даже защита, не пытается всерьез утверждать, будто он невиновен, – этот дьявол виновен по всем пунктам. Виновен в намерении, в исполнении, в умышлении и осуществлении умысла, виновен со всеми отягчающими обстоятельствами, включая нападение и ограбление воинского склада, виновен в том, что стрелял в полицейских и ранил одного, взорвав гранату. Защита признала, что ее единственная надежда – вытащить из шляпы закона какого-нибудь спрятанного там кролика, чтобы воззвать к его чувству и чести, но до сих пор эта надежда не осуществилась.

Сантэн вздохнула. Она два дня провела в свидетельском кресле. Хотя во время подробного и строгого перекрестного допроса она сохраняла спокойствие и невозмутимость, она устала, и ее преследовало чувство вины, ощущение, что она сама довела Лотара до этой отчаянной преступной глупости и теперь виновна в том, что возглавляет свору, накинувшуюся на него и готовую разорвать на куски со всей свирепостью, какую позволяет закон.

– Во-вторых, – взмахнул сигарой Эйб, – прошлое этого человека. Во время войны он был предателем и мятежником, за его голову была назначена награда. Это головорез с длинным списком преступлений.

– За преступления военного времени он получил помилование, – заметила Сантэн. – Полное прощение, подписанное премьер-министром и министром юстиции.

– Тем не менее это говорит против него. – Эйб понимающе покачал головой. – Это помилование даже ухудшает его положение: он укусил руку милосердия, протянутую ему после войны, посмеялся над законом. Судье это не понравится, можете поверить.

Эйб осмотрел сигару. Она горела ровно, образуя плотный столбик серого пепла в дюйм длиной. Эйб одобрительно кивнул.

– В-третьих, – продолжал он, – этот человек не проявил раскаяния – ни капли, ни щепотки. И отказался сообщить, что сделал со своей грязной добычей.

Он помолчал, заметив отчаяние Сантэн при упоминании о пропавших алмазах, потом торопливо продолжил:

– В-четвертых, эмоциональные аспекты преступления – нападение на женщину из высшего общества. – Он неожиданно улыбнулся. – На беспомощную женщину, настолько неспособную защищаться, что она едва не откусила ему руку. – Сантэн нахмурилась, и Эйб сразу снова посерьезнел. – Ваша храбрость и изобретательность, достоинство, с каким вы держались в роли свидетеля, тоже не в его пользу. Вы видели газеты: Жанна д’Арк и Флоренс Найтингейл в одном лице; замаскированное предположение, что его нападение на вас, возможно, было гораздо более отвратительным и жестоким, чем позволяет говорить скромность. Судья захочет вознаградить вас, преподнеся голову этого человека на блюде.

Сантэн взглянула на свои часики.

– Суд начнется через сорок минут. Пора подняться на холм.

Эйб немедленно встал.

– Люблю наблюдать за действием закона, за его степенным, размеренным шагом, за всеми его прикрасами и ритуалами, за медленным перемалыванием свидетельств, отсеиванием зерна от плевел…

– Не сейчас, Эйб, – остановила она его, надевая шляпку с маленькими полями перед зеркалом над каминной полкой: спустить черную вуаль на один глаз, повернуть шляпку под элегантным углом, – взяла сумочку из крокодиловой кожи и зажала ее под мышкой. – Довольно речей. Просто посмотрим, чем кончится этот ужас.

В «форде» Эйба они поднялись на холм. В вестибюле суда их ждала пресса, фотографы совали свои камеры в открытое окно «форда», ослепляли Сантэн непрерывными вспышками. Она сумочкой заслонила глаза, но как только вышла из машины, ее тут же обступила толпа и засыпала вопросами:

– Что вы почувствуете, когда его повесят?

– А что насчет алмазов? Сможет ваша компания уцелеть без них, миссис Кортни?

– Как вы думаете, они готовы на сделку ради алмазов?

– Что вы чувствуете?

Эйб, проложив для нее дорогу через толпу, втащил Сантэн за руку в относительную тишину суда.

– Подождите меня здесь, Эйб, – приказала она, ускользнула в коридор и прошла через толпу зрителей, ожидавших, когда откроют двери главного зала заседаний. К ней поворачивались головы, и ее провожала волна комментариев и пересудов, но она не обращала на это внимания и свернула к женскому туалету. Непосредственно напротив располагалась комната защиты; Сантэн огляделась, желая убедиться, что за ней не наблюдают, повернула к этой двери, резко постучала, открыла и вошла. Закрыла за собой дверь и, когда адвокат поднял голову, сказала:

– Прошу прощения, джентльмены, но я должна с вами поговорить.

Когда Сантэн спустя несколько минут вернулась, Эйб ждал ее там, где она его оставила.

– Полковник Малкомс здесь, – сказал он, и на мгновение она забыла все прочие свои заботы.

– Где он? – нетерпеливо спросила она. Сантэн не видела Блэйна со второго дня суда, когда он звонким голосом, от которого тонкие волоски на ее шее вставали дыбом, давал свои свидетельские показания. Его показания были тем более убедительны, что говорил он сухо и бесстрастно. Защита пыталась запутать его вопросами к описанию стрельбы по лошадям и нападения с применением гранат, но быстро почуяла, что ничего не выйдет, и отстала через несколько минут перекрестного допроса. С тех пор Сантэн каждый день напрасно искала его.

– Где он? – повторила она.

– Уже зашел, – ответил Эйб, и Сантэн увидела, что в ее отсутствие служители открыли двойную дверь главного зала суда.

– Чарли держит для нас места. Сидеть среди зевак не придется.

Эйб взял ее за руку и провел сквозь движущуюся толпу. Служители узнали Сантэн и помогли расчистить проход к местам в третьем ряду, где помощник Эйба занял для них места.

Сантэн незаметно искала в толчее высокую фигуру Блэйна и вздрогнула, когда толпа на мгновение расступилась и она увидела его по другую сторону прохода. Он тоже искал ее и увидел мгновением позже; реакция его была такой же острой, как и у нее. Они смотрели друг на друга через зазор в несколько ярдов, и Сантэн это расстояние казалось пропастью шириной в океан; оба без улыбки смотрели в глаза друг другу. Затем толпа, хлынувшая в проход, снова разделила их, и Сантэн потеряла Блэйна из виду. Она села рядом с Эйбом и, чтобы дать себе время опомниться, притворилась, что роется в сумочке.

– Вот он! – воскликнул Эйб, и на мгновение Сантэн показалось, что он говорит о Блэйне. Потом она увидела, что служители ведут из камеры Лотара Деларея.

Она уже несколько дней видела его на скамье подсудимых, но не могла привыкнуть к переменам в нем. Сегодня на Лотаре была выгоревшая рубашка рабочего и черные брюки. Одежда, казалось, была ему велика, один рукав – на культе – подколот. Лотар еле шел, как старик, и один из охранников помог ему подняться по ступеням к скамье подсудимых.

Волосы его совершенно поседели, даже густые черные брови были в полосках серебра. Он был невероятно худ, и его кожа казалась серой и безжизненной; она дряблыми складками болталась под подбородком и на тощей шее. Загар побледнел до желтоватого цвета старой замазки.

Опустившись на скамью, он поднял голову и посмотрел на галерею для зрителей. Он быстро обвел взглядом заполненные скамьи, в его глазах светилось беспокойство. Потом Сантэн увидела, как в них вспыхнула радость; он скрыл улыбку, обнаружив то, что искал. Она пять дней каждое утро наблюдала эту картину и сейчас обернулась и посмотрела на галерею у себя за спиной. Но с ее места угол обзора не позволял ничего увидеть. Она не знала, кто или что привлекло внимание Лотара.

– Встать. Суд идет, – провозгласил служитель. Послышались топот и шарканье, все встали, и вошел судья Хоторн в сопровождении двух помощников. Судья, малорослый седой человек с благожелательным лицом и живыми, блестящими глазами за стеклами пенсне, походил скорее на школьного учителя, чем на судью, легко приговаривающего к повешению, как охарактеризовал его Эйб.

Ни у него, ни у его помощников не было париков и цветных одеяний, принятых в английском суде. Римско-голландское право более строго в своих атрибутах. На троих судьях были простые черные костюмы с белыми раздваивающимися галстуками; пока зрители садились и откашливались, судьи негромко переговаривались, сблизив головы. Но вот все стихло. Тогда судья Хоторн поднял голову, сказал все, что требовали формальности, и снова зачитал список обвинений.

Аудитория выжидающе затихла. Репортеры подались вперед, приготовив блокноты; даже адвокаты в первом ряду молчали и сидели неподвижно. Лотар глядел в лицо судье бесстрастно, но был смертельно бледен.

Судья Хоторн просматривал свои записи, искусно нагнетая напряжение. Наконец оно стало почти непереносимым. Потом он поднял голову и без предисловия начал подводить итоги и излагать свое суждение.

Вначале он перечислил все обвинения, начиная с самых серьезных: три попытки убийства, два нападения с намерением нанести серьезный вред здоровью, одно вооруженное ограбление. Всего набралось двадцать шесть обвинений, и судье понадобилось почти двадцать минут, чтобы зачитать их все.

– Обвинитель предъявил все обвинения по порядку, внятно и убедительно.

Краснолицый обвинитель самодовольно улыбнулся, и Сантэн почувствовала нелепую досаду из-за его тщеславия.

– На суд произвели особое впечатление показания главного свидетеля обвинения. Показания его превосходительства администратора территории стали неоценимым подспорьем мне и моим помощникам. Нам повезло, что у нас есть такой свидетель, способный рассказать все подробности преследования и ареста обвиняемого, и эти показания поддерживают самые серьезные обвинения по данному делу. – Судья оторвался от своих заметок и посмотрел прямо на Блэйна Малкомса. – Я хочу, чтобы в протоколе было отмечено особенно благоприятное впечатление, которые произвели на суд показания полковника Малкомса, и что эти показания даны добровольно.

Со своего места Сантэн видела затылок Блэйна. Когда судья посмотрел на полковника, края больших ушей Блэйна покраснели и Сантэн испытала прилив нежности. Его замешательство почему-то казалось милым и трогательным.

Затем судья взглянул на нее.

– Другой свидетель обвинения, который вел себя безупречно и чьи показания безукоризненны, это миссис Сантэн Кортни. Суд в полной мере сознает, с какими огромными трудностями столкнулась миссис Кортни и какую храбрость она продемонстрировала не только здесь, в суде. Снова скажу, что нам повезло со свидетелем, который своими показаниями помогает нам вынести приговор.

Пока судья говорил, Лотар Деларей повернул голову и посмотрел прямо на Сантэн. Светлые обвиняющие глаза смутили ее, и она потупилась, разглядывая свою сумочку.

– Напротив, защита смогла представить только одного свидетеля, и это был сам обвиняемый. После должных размышлений мы пришли к выводу, что большая часть показаний обвиняемого не может быть принята во внимание. Во все время суда обвиняемый проявлял враждебность и отказывался сотрудничать. В особенности неприемлемо утверждение обвиняемого, что все преступления он совершил в одиночку и что у него не было соучастников. В данном случае показания полковника Малкомса, миссис Кортни и офицеров полиции единодушны и не вызывают сомнений.

Лотар Деларей медленно повернул голову и посмотрел на судью тем спокойным враждебным взглядом, который за пять дней суда так настроил против него Хоторна; судья не менее спокойно ответил на его взгляд и продолжил:

– Таким образом, обдумав все факты и представленные свидетельства, мы пришли к единодушному мнению: обвиняемый Лотар Деларей виновен по всем пунктам обвинения.

Лотар даже глазом не моргнул, не дрогнул, но аудитория ахнула. Последовал гул обсуждений. Три репортера вскочили с мест и выбежали из зала суда, а Эйб самодовольно кивнул сидевшей рядом Сантэн.

– Я говорил – веревка, – прошептал он. – Его повесят, это точно.

Служители пытались восстановить порядок. Им на помощь пришел судья.

Он резко постучал молотком и возвысил голос:

– Я без колебаний прикажу очистить зал, – предупредил он, и публика снова затихла.

– Прежде чем вынести приговор, я выслушаю любые предложения касательно смягчения наказания, какие желает внести защита.

Судья Хоторн наклонил голову в сторону молодого адвоката, которому было поручено дело, и тот немедленно встал.

Лотар Деларей был нищим, он не мог сам оплачивать свою защиту. Суд назначил ему защитником мистера Реджинальда Осмонда. Несмотря на юность и неопытность – он впервые защищал преступника, которого могли приговорить к смертной казни, – Осмонд проявил себя молодцом, учитывая безнадежные для защиты обстоятельства. Перекрестные допросы он вел живо и ловко и не позволил обвинению добиться каких-либо преимуществ.

– С разрешения милорда, для обоснования просьбы о смягчении наказания я бы хотел вызвать свидетеля.

Судья нахмурился.

– Послушайте, мистер Осмонд, вы ведь не собираетесь на этой стадии предъявлять нам свидетеля? Вы знаете такие прецеденты?

– Я с должным уважением отсылаю его честь к делу «Корона против ван дер Спая» 1923-го и «Корона против Александера» 1914 года.

Судья недолго посовещался с помощниками и со вздохом раздражения поднял голову.

– Хорошо, мистер Осмонд. Я разрешаю вам представить свидетеля.

– Благодарю вас, милорд. – Мистер Осмонд был так подавлен собственным успехом, что заговорил торопливо и запинаясь: – Вызываю свидетеля миссис Сантэн де Тири Кортни.

Наступила ошеломленная тишина. Даже судья Хоторн выпрямился в своем высоком резном кресле. Потом в аудитории возник гул удивления, радости и ожидания. Журналисты вставали, чтобы увидеть Сантэн, а кто-то с галереи крикнул:

– Затяни петлю на шее этого ублюдка, милая!

Судья Хоторн быстро опомнился и устремил взгляд сквозь пенсне на галерею: он пытался отыскать остряка.

– Я не потерплю дальнейших выкриков. Существуют строгие наказания за неуважение к суду, – рявкнул он, и даже журналисты торопливо сели и, отрезвленные, схватились за свои блокноты.

Служитель отвел Сантэн на свидетельское место и привел ее к присяге, пока все остальные мужчины в зале, включая судей, наблюдали за ней, в основном с восхищением, хотя некоторые, в том числе Блэйн и Абрахам Абрахамс, – с удивлением и тревогой.

Мистер Осмонд начал допрос низким голосом, проникнутым нервным уважением.

– Миссис Кортни, пожалуйста, расскажите суду, сколько лет вы знакомы с обвиняемым… – Он торопливо поправился: отныне Лотар Деларей был не просто обвиняемым – осужденным… – с заключенным.

– Я знакома с Лотаром Делареем почти четырнадцать лет.

Сантэн через весь зал посмотрела на согбенную серую фигуру на скамье подсудимых.

– Будьте добры, опишите обстоятельства вашей первой встречи.

– Это было в 1919 году. Я заблудилась в пустыне. После того как был потоплен «Протеа Касл», меня выбросило на Берег Скелетов. Полтора года я бродила по пустыне Калахари с бушменами из племени сан.

Все знали эту историю. В свое время она стала сенсацией. Сейчас рассказ Сантэн, ее голос и французский акцент снова оживили интерес публики.

Она описывала свое безвыходное, несчастное положение, выпавшие на ее долю страшные трудности и одиночество, и в зале царила гробовая тишина. Даже судья Хоторн наклонился в кресле, опираясь подбородком на сжатый кулак, и слушал замерев. Вместе с ней все присутствующие пробиралась через вязкие пески Калахари, когда одетая в шкуры диких животных, держа на руках младенца-сына Сантэн увидела следы лошади, подкованной лошади – первый признак цивилизации, какой встретила за эти отчаянные месяцы.

Они приходили вместе с ней в ужас и разделяли ее отчаяние, когда на пустыню опустилась африканская ночь, уменьшив ее шансы на спасение; вместе с нею они шли в темноте, отыскивая, где блеснет далекий лагерный костер, потом вздрогнули от ужаса, когда она описала неожиданно возникшую перед ней зловещую фигуру, темную и угрожающую, и содрогнулись, как будто тоже услышали близкий рев голодного льва.

Слушатели ахали и ерзали, когда она рассказывала, как боролась за свою жизнь и за жизнь малыша; как кружащий лев загнал ее на самые высокие ветви дерева мопани, а потом сам вскарабкался наверх, как кот за ласточкой. Сантэн описывала шум его жаркого дыхания в темноте и страшную боль, когда длинные желтые когти вонзились в ее ногу и безжалостно потащили вниз.

Она не могла продолжать, и мистер Осмонд мягко поощрил ее:

– И тогда вмешался Лотар Деларей?

Сантэн собралась.

– Простите. Все это вернулось…

– Пожалуйста, миссис Кортни, не надрывайте себе сердце, – мгновенно пришел ей на помощь судья Хоторн. – Если вам нужно время, я объявлю перерыв в заседании…

– Нет-нет, милорд. Вы очень добры, но такой необходимости нет. – Она расправила плечи и посмотрела в лицо слушателям. – Да, в это время появился Лотар Деларей. Его лагерь был поблизости, и его разбудили встревоженные лошади. Он застрелил льва, который готовился растерзать меня.

– Он спас вам жизнь, миссис Кортни?

– Он спас меня от ужасной смерти и спас моего сына.

Мистер Осмонд молча наклонил голову, давая суду возможность оценить драматизм момента, потом мягко спросил:

– Что произошло потом, мадам?

– Упав с дерева, я получила сотрясение; рана на ноге воспалилась. Много дней я была без сознания, неспособная заботиться о себе и о своем сыне.

– Как повел себя заключенный?

– Заботился обо мне. Перевязывал мои раны. Обеспечивал все мои потребности и потребности моего сына.

– Он повторно спас вам жизнь?

– Да, – кивнула Сантэн. – Он снова спас меня.

– Хорошо, миссис Кортни. Прошли годы. Вы стали богатой женщиной, миллионершей.

Сантэн молчала. Осмонд продолжил:

– Три года назад заключенный обратился к вам с просьбой о финансовой поддержке его рыболовного и консервного предприятия. Это верно?

– Он обратился к моей компании – «Горно-финансовой компании Кортни» – с просьбой о займе, – сказала она, и Осмонд расспросил ее обо всех событиях, приведших в конце концов к закрытию консервной фабрики Лотара.

– Итак, миссис Кортни, согласны ли вы, что у Лотара Деларея были основания считать, что вы обошлись с ним несправедливо, если не сознательно уничтожили его?

Сантэн мешкала.

– Мои действия всегда основывались на нормальных деловых принципах. Однако я готова согласиться, что Лотару Деларею мои действия могли показаться сознательно направленными против него.

– Обвинял ли он вас тогда в том, что вы стараетесь его уничтожить?

Она посмотрела на свои руки и что-то прошептала.

– Простите, миссис Кортни. Я должен просить вас повторить.

Она сердито посмотрела и ответила напряженным голосом:

– Да, черт побери! Он сказал, что я намерена уничтожить его.

– Мистер Осмонд! – Судья выпрямился. Лицо у него было строгое. – Я вынужден настаивать на том, чтобы вы обращались со свидетелем более сочувственно. Объявляю перерыв на пятнадцать минут, пусть миссис Кортни придет в себя.

Когда заседание возобновилось, Сантэн заняла место свидетеля и сидела молча, пока завершались необходимые формальности и мистер Осмонд готовился продолжить допрос.

Блэйн Малкомс одобрительно улыбнулся ей с третьего ряда, и она поняла, что если не отведет от него взгляд, все собравшиеся в зале суда узнают о ее чувствах. Она заставила себя отвести глаза и посмотрела на галерею на его головой.

Это был случайный взгляд. Сантэн забыла, как Лотар Деларей каждое утро обшаривал глазами галерею, но теперь увидела ее под тем же углом, что и он со скамьи подсудимых. Внезапно ее взгляд устремился в самый дальний конец галереи, непреодолимо притягиваемый другой парой глаз; они напряженно смотрели прямо на нее, и она вздрогнула и покачнулась. От потрясения у нее закружилась голова: она снова смотрела в глаза Лотара – в глаза, какие были у Лотара, когда они впервые встретились, желтые, как топаз, яростные и яркие, под изогнутыми темными бровями, молодые глаза, незабываемые и не забытые. Но эти глаза смотрели не с лица Лотара, потому что Лотар сидел в зале напротив нее, согбенный, разбитый и седой. А это лицо было молодым, сильным и полным ненависти, и Сантэн узнала его, узнала непогрешимым чутьем матери. Она никогда не видела своего младшего сына – по ее настоянию его унесли еще влажного, только что из чрева, в миг появления на свет, и она тогда отвернулась, чтобы не видеть его сморщенное голенькое тельце. Но сейчас Сантэн узнала его, и самый центр ее существа, чрево, выносившее этого ребенка, заныло, так что ей пришлось с усилием стиснуть зубы, чтобы не закричать от боли.

– Миссис Кортни! Миссис Кортни! – звал судья, и в его голосе звучала тревога. Сантэн заставила себя повернуться к нему.

– Все хорошо, миссис Кортни? Вы в состоянии продолжать?

– Благодарю вас, милорд, я здорова.

Ее голос доносился словно издалека, и ей потребовалась вся сила воли, чтобы не смотреть на юношу на галерее, на своего сына Манфреда.

– Хорошо. Мистер Осмонд, можете продолжать.

Сантэн потребовались огромные усилия, чтобы сосредоточиться на вопросах. Осмонд снова расспрашивал о грабеже и о схватке в русле сухой реки.

– Значит, миссис Кортни, он и пальцем вас не трогал, пока вы не потянулись за дробовиком?

– Да. До тех пор он меня не касался.

– Вы уже рассказывали нам, что у вас в руке был дробовик и вы пытались его перезарядить.

– Верно.

– Вы бы использовали оружие, если бы вам удалось его перезарядить?

– Да.

– Скажите, миссис Кортни, вы бы стреляли на поражение?

– Возражаю, милорд! – Обвинитель гневно вскочил. – Вопрос гипотетический.

– Миссис Кортни, вы не обязаны отвечать на этот вопрос, если не хотите, – сказал судья Хоторн.

– Я отвечу, – отчетливо сказал Сантэн. – Да, я бы убила его.

– Как вы думаете, знал ли это заключенный?

– Милорд, возражаю. Свидетель не может этого знать.

Прежде чем судья смог принять решение, Сантэн четко сказала:

– Он знал меня, хорошо знал. Он знал, что я убью его, если у меня будет такая возможность.

Сдерживаемые переживания публики вырвались наружу, и прошло несколько минут, прежде чем была восстановлена тишина. Тем временем Сантэн снова взглянула на галерею. Ей потребовалось все самообладание, чтобы не сделать этого раньше.

Угловое сиденье было пусто. Манфред исчез. Его уход смутил ее. Осмонд опять задавал вопросы, и она повернулась к нему.

– Простите. Повторите, пожалуйста.

– Я спросил, миссис Кортни, напал ли заключенный на вас, когда вы стояли с оружием в руках, намереваясь убить его…

– Милорд, я возражаю. Свидетельница только защищала себя и свою собственность, – взвыл обвинитель.

– Перефразируйте вопрос, мистер Осмонд.

– Хорошо, милорд. Миссис Кортни, соответствовала ли сила, которую использовал заключенный против вас, необходимости разоружить вас?

– Простите. – Сантэн не могла сосредоточиться. Ей хотелось снова осмотреть галерею. – Я не понимаю вопроса.

– Использовал ли заключенный большую силу, чем требовалось, чтобы разоружить вас и помешать застрелить его?

– Нет. Он просто отобрал у меня дробовик.

– А потом вы укусили его в запястье. Когда вы впились зубами в его руку, нанеся повреждение, которое впоследствии привело к ампутации, ударил ли он вас? Нанес ли какую-нибудь другую рану в отместку?

– Нет.

– Боль, должно быть, была очень сильная. Но он не использовал против вас излишнюю силу?

– Нет. – Она покачала головой. – Он… – Сантэн пыталась подобрать слова, – он проявил странное сочувствие. Почти заботливость.

– Понятно. Прежде чем оставить вас, убедился ли заключенный в том, что у вас достаточно воды для выживания? Давал ли он вам советы относительно вашего благополучия?

– Он проверил, достаточно ли у меня воды, и посоветовал оставаться у разбитой машины, пока меня не отыщут.

– Миссис Кортни. – Осмонд явно не решался продолжать. – В прессе были рассуждения о том, что заключенный мог некоторым образом оскорбить вашу нравственность…

Сантэн яростно перебила:

– Это гнусное и абсолютно беспочвенное предположение!

– Благодарю вас, мадам. У меня остался всего один вопрос. Вы хорошо знаете заключенного. Вы сопровождали его, когда он охотился, чтобы добыть мясо для вас и вашего ребенка, после того как спас вас. Вы видели, как он стреляет?

– Да.

– Как, по-вашему, если бы заключенный хотел убить вас, полковника Малкомса или кого-нибудь из преследовавших его офицеров полиции, он мог бы это сделать?

– Лотар Деларей один из лучших стрелков, каких я знаю. У него было множество возможностей застрелить всех нас.

– У меня нет больше вопросов, милорд.

Судья Хоторн что-то долго писал в лежавшем перед ним блокноте, потом еще несколько секунд задумчиво постукивал ручкой по столу, прежде чем обратиться к обвинителю:

– Хотите подвергнуть свидетеля перекрестному допросу?

Обвинитель мрачно встал:

– У меня нет вопросов к миссис Кортни.

Он сел, сложил руки и стал сердито смотреть на вращающийся под потолком вентилятор.

– Миссис Кортни, суд благодарен вам за новые показания. Можете вернуться на место.

Сантэн так сосредоточенно разглядывала галерею, что споткнулась на ступеньках у начала яруса скамей, и Блэйн с Эйбом вскочили, чтобы помочь ей. Эйб добрался до нее первым, и Блэйн опустился на место. А Эйб повел Сантэн на ее сиденье.

– Эйб, – настойчиво зашептала она. – Когда я давала показания, на галерее сидел мальчик. Светловолосый, примерно тринадцати лет, хотя выглядит скорее на семнадцать. Его зовут Манфред – Манфред Деларей. Найдите его. Я хочу с ним поговорить.

– Сейчас? – удивился Эйб.

– Немедленно.

– Рассмотрение просьбы о смягчении. Я ее пропущу.

– Идите! – рявкнула она. – Найдите его!

Эйб вскочил, поклонился судье и выбежал из зала в тот момент, когда снова встал мистер Осмонд.

Осмонд говорил страстно и убедительно, он полностью использовал показания Сантэн, повторил ее слова: «Он спас от ужасной смерти меня и моего сына». Осмонд многозначительно помолчал и продолжил:

– Заключенный считал, что заслужил благодарность и щедрость миссис Кортни. Заняв у нее деньги, он отдал себя в ее власть и посчитал – ошибочно, но искренне, – что она обманула его веру в нее.

Его красноречивая речь с просьбой о милосердии продолжалась почти полчаса, но Сантэн думала о Манфреде, а не о бедах его отца. Ее глубоко встревожил взгляд, каким смотрел на нее с галереи мальчик. Ненависть в этом взгляде была осязаемой и воскресила ее чувство вины – чувство, которое, как ей казалось, она похоронила много лет назад.

«Сейчас он один. Ему нужна помощь, – думала она. – Я должна его найти. Надо попытаться как-то помочь ему».

Теперь она понимала, почему все эти годы так упорно отказывалась от мальчика, почему думала о нем только как об «отродье Лотара», почему шла на любые меры, лишь бы избежать контактов с ним. Ее чутье не обманывало. Хватило одного взгляда на его лицо, чтобы вся ее так тщательно выстроенная оборона рухнула, а естественные материнские чувства, которым она так долго отказывала, ожили и захватили ее.

«Найдите его, Эйб», – прошептала она и услышала, что Реджинальд Осборн завершил свою просьбу о смягчении наказания следующими словами:

– Лотар Деларей считал, что с ним обошлись несправедливо. Вследствие этого он совершил ряд непростительных, ужасных преступлений. Однако, милорд, многие его действия свидетельствуют, что он человек приличный и сострадательный, захваченный бурными переживаниями и событиями, слишком сильными, чтобы им сопротивляться. Его следует строго наказать. Этого требует общество. Но я умоляю вас, ваша милость, проявить немного того христианского сочувствия, которое проявила сегодня миссис Кортни, и не предавать этого несчастного, который уже потерял руку, самому строгому наказанию, какое знает закон.

Он сел. Надолго повисла тишина. Наконец судья Хоторн очнулся от размышлений, в которые погрузился.

– Благодарю вас, мистер Осмонд. Объявляется перерыв. Суд соберется сегодня в два часа для вынесения приговора.

Сантэн заторопилась из зала, стараясь отыскать Эйба или еще раз увидеть сына. Эйба она увидела на ступенях, ведущих в здание; он о чем-то разговаривал с одним из дежурных полицейских. Но прервал разговор и сразу подошел к ней.

– Нашли? – в тревоге спросила она.

– Простите, Сантэн. Ни следа кого-нибудь, кто соответствовал бы описанию.

– Я хочу, чтобы мальчика нашли и привели ко мне, Эйб. Используйте столько людей, сколько потребуется. За ценой не постою. Обыщите город. Сделайте все возможное, чтобы найти его. Он должен был где-то остановиться.

– Хорошо, Сантэн. Займусь этим немедленно. Значит, его зовут Манфред Деларей? Он родственник заключенного?

– Сын, – сказала она.

– Понятно. – Эйб задумчиво посмотрел на нее. – Могу я спросить, зачем он вам так нужен? И что вы собираетесь сделать, когда найдете его?

– Не можете. Просто найдите его.

«Зачем он мне? – удивленно задала она себе вопрос Эйба. – Зачем он мне понадобился после стольких лет?»

Ответ был прост и очевиден.

«Потому что он мой сын».

«И что я буду с ним делать, когда найду? Он настроен против меня. Он меня ненавидит. Я прочла это в его глазах. Он не знает, кто я на самом деле. Это я тоже видела. Так что я буду делать, когда встречусь с ним лицом к лицу?»

И ответила себе так же просто:

– Не знаю. Просто не знаю.

* * *

– Самое строгое наказание, допускаемое законом по первым трем обвинениям, – смерть через повешение, – сказал судья Хоторн. – Заключенный признан виновным по этим и по всем остальным предъявленным ему обвинениям. В обычных обстоятельствах суд без колебаний назначил бы ему высшую меру наказания. Однако после необыкновенных показаний этой необыкновенной женщины мы объявили перерыв. Показания, добровольно данные миссис Сантэн де Тири Кортни, тем более знаменательны, что она больше всех пострадала от действий заключенного – физически, эмоционально и материально и что некоторым недалеким людям ее свидетельства могут показаться оскорбительными для нее самой. За двадцать три года работы судьей я никогда не слышал таких благородных и великодушных показаний, и пример миссис Кортни неизбежно должен сказаться на наших выводах.

Судья Хоторн слегка поклонился Сантэн, снял с носа пенсне и посмотрел на Лотара Деларея.

– Заключенный, встаньте, – сказал он. – Лотар Деларей, вы признаны виновным по всем обвинениям, выдвинутым против вас короной, и для вынесения приговора все эти обвинения объединяются. Согласно приговору этого суда вы проведете остаток жизни на каторге.

Впервые с начала суда Лотар Деларей проявил неравнодушие. Он отшатнулся, услышав слова судьи. Лицо его сморщилось, губы задрожали, один глаз задергался, и он поднял единственную руку ладонью вверх, обращаясь к черной фигуре на судейской скамье:

– Лучше убейте меня! – Это был дикий, раздирающий сердце крик. – Повесьте, но не запирайте, как животное…

Охранники подбежали к нему, схватили под руки и, дрожащего и жалобно умоляющего, увели со скамьи подсудимых. Зал наполнился сочувственным гулом. Даже на судью это подействовало; он мрачно встал и во главе своих помощников вышел из зала. Сантэн осталась сидеть, глядя на опустевшую скамью подсудимых, а толпа тем временем выходила через двойную дверь, угрюмая, как на похоронах.

«Лучше убейте меня!» Она знала, что эта мольба будет теперь преследовать ее всю жизнь. Сантэн наклонила голову и закрыла лицо руками. Мысленно она видела Лотара таким, каким он был, когда они встретились впервые: поджарым, худым, как рыжий калахарский лев, его светлые глаза глядели на дальний горизонт, затянутый голубой дымкой. Он был порождением этих огромных пространств, залитых белым солнечным светом. Она подумала о том, как его запрут в крошечной камере и навсегда лишат солнца и ветра пустыни.

«О Лотар! – воскликнула она в глубине души. – Разве может так кончить тот, кто был когда-то хорошим и замечательным? Мы уничтожили друг друга, уничтожили ребенка, которого зачали в полдень нашей любви».

Она открыла глаза. Зал опустел, и ей показалось, что она осталась одна. Потом она почувствовала рядом чье-то присутствие; быстро повернувшись, она увидела Блэйна Малкомса.

– Теперь я знаю, что не ошибся, когда полюбил тебя, – негромко сказал он.

Он стоял за ней, склонив голову. Сантэн посмотрела на него и почувствовала, как начинают рассеиваться страшная печаль и сожаления.

Блэйн взял ее руку, лежавшую на спинке скамьи, и сжал обеими руками.

– Все дни после расставания я боролся с собой, пытаясь найти силы больше никогда не видеть тебя. И почти преуспел. Но своим сегодняшним поступком ты все изменила. Честь, и долг, и все остальное теперь ничего для меня не значат, когда я смотрю на тебя. Ты часть меня. Я должен быть с тобой.

– Когда?

– Как можно скорее.

– Блэйн, за свою короткую жизнь я причинила много горя другим, породила много боли и жестокости. Довольно! Я тоже не могу жить без тебя, но наша любовь не должна ничего разрушать. Я хочу тебя всего, но приму и меньшее – чтобы защитить твою семью.

– Это будет трудно, быть может невозможно, – негромко предупредил он. – Но я принимаю твои условия. Мы не должны причинять боль другим. Но я так хочу тебя…

– Знаю, – прошептала она и встала, глядя ему в лицо. – Обними меня, Блэйн, всего на мгновение.

Эйб Абрахамс искал Сантэн в пустых коридорах суда. Дойдя до двустворчатой двери судебного зала, он неслышно раскрыл одну створку.

Сантэн и Блэйн Малкомс стояли в проходе между рядами дубовых скамей и обнимались, забыв обо всем. Не понимая, он несколько мгновений смотрел на них, потом закрыл дверь и остался сторожить Сантэн, отчаянно страшась за нее и отчаянно желая ей счастья.

– Ты заслуживаешь любви, – прошептал он. – Молю Бога, чтобы этот человек дал ее тебе.

* * *

«Таким должен быть рай, – подумала Сантэн. – А Ева чувствовала то, что чувствую сегодня я».

Она вела машину медленнее обычного, то есть не слишком гнала. Хотя сердце рвалось в полет, она сдерживалась, чтобы ожидание стало острее.

– Я не видела его целых пять месяцев, – шептала она. – Еще пять минут сделают только слаще миг, когда я окажусь в его объятиях.

Несмотря на заверения и самые благие намерения Блэйна, победили условия, которые поставила Сантэн. После мгновений, улученных в зале суда, они не оставались наедине. Все это время их разделяли сотни миль: Блэйна его обязанности удерживали в Виндхуке, Сантэн в Вельтевредене отчаянно, день и ночь боролась за выживание своей финансовой империи: та агонизировала, смертельно раненная утратой алмазов, из которых пока не нашли ни одного камня. Мысленно Сантэн сравнивала этот удар с охотничьей стрелой О’ва, маленького желтого бушмена: с тростинкой, хрупкой и легкой, как перышко, но вымазанной смертоносным ядом, которому не способна противостоять самая крупная африканская дичь. Яд ослаблял и медленно парализовал добычу, которая вначале шаталась, потом падала и лежала, тяжело дыша, не в состоянии подняться, ожидая, пока холод смерти проникнет в крупные сосуды или милосердный охотник нанесет быстрый удар.

– Я сейчас лежу парализованная, а вокруг меня собираются охотники.

Все эти месяцы она сражалась, призвав на помощь все силы и все мужество, но теперь устала – устала до последней клеточки, до мозга костей. Она подняла взгляд к зеркалу заднего обзора и с трудом узнала отражавшееся там темное от усталости и отчаяния лицо с ввалившимися глазами. Скулы словно просвечивали сквозь светлую кожу, в углах рта морщины усталости.

– Но сегодня я забуду об отчаянии. Я не отдам ему ни минуты. Я буду думать о Блэйне и том очаровании, которое подарила мне природа.

Она выехала из Вельтевредена на рассвете и сейчас ехала ста двадцатью милями севернее Кейптауна, по обширным безлесным равнинам Намакваленда, спускаясь туда, где зеленое Бенгельское течение ласкало скалистый западный берег Африки. Однако океан еще не был виден.

Дожди в этом году запоздали, весеннее буйство зелени задержалось, и хотя до Рождества оставалось всего несколько недель, вельд сверкал царским многоцветьем. Большую часть года эти равнины были тусклы и продувались ветром, малонаселенные и неприветливые. Но сейчас пологие спуски и подъемы были одеты сплошным покровом, столь ярким и многоцветным, что уставали глаза. Землю обширными полосками и участками покрывали дикие цветы пятидесяти разновидностей и стольких же оттенков; виды стремились расти колониями, и местность напоминала огромное лоскутное одеяло, такое яркое и ослепительное, словно оно отражало краски самого неба. Глаза болели от такой насыщенности цветов.

В этом великолепном хаосе единственным ориентиром оставалась проселочная дорога, но и ее заполонили цветы. На возвышении между колеями густо росли дикие цветы, они задевали дно старого «форда» с мягким шорохом, как вода горного ручья. Сантэн медленно преодолела очередной пологий подъем и неожиданно остановилась на вершине, выключив мотор.

Перед ней лежал океан. Его зеленые просторы, ограниченные другим океаном – цветочным, пестрели ярко-белыми пятнами. Влетев в открытое окно, морской ветер взъерошил Сантэн волосы, и она невольно радостно засмеялась, заслонила глаза от оранжевых, красных и желтых цветочных полос и принялась разглядывать берег.

«Это хижина, – предупредил в последнем письме Блэйн. – Две комнаты, водопровода нет, выгребная яма и открытый очаг. Но я в детстве проводил здесь каникулы и люблю это место. Со смерти отца я его ни с кем не делил».

И нарисовал карту ведшей сюда дороги.

Она сразу увидела дом – на берегу океана, за выступом скалы на изгибе крошечного залива. Тростниковая крыша почернела от времени, но толстые земляные стены были выбелены и казались такими же яркими, как пена, покрывающая зеленое море. Из трубы поднимался дым.

За домом Сантэн заметила движение, разглядела крошечную фигуру на камнях у края моря; и вдруг отчаянно заторопилась.

Мотор не заводился, хотя она изо всех сил вертела заводную ручку.

– Merde! Дважды мerde!

Машина была старая и досталась ей от предыдущих владельцев поместья; Сантэн заменила ею разбитый «даймлер», и вот заглохший мотор стал нежелательным напоминанием о теперешнем финансовом положении Сантэн, разительно отличавшемся от тех времен, когда она ежегодно покупала новенький желтый «даймлер».

Сантэн сняла машину с ручного тормоза и покатила вниз по склону, набирая скорость, потом выжала сцепление и двигатель взревел; Сантэн свела машину с холма и остановилась у беленого дома.

Она выбежала на черные камни над водой, над колышущимися полями водорослей с черными стеблями, которые плясали в волнующемся море, и закричала, замахала руками; ее голос был еле слышен сквозь ветер и рокот океана, но Блэйн поднял голову и увидел ее, и побежал, прыгая по черным скользким камням.

На нем были только серовато-зеленые шорты, в руке он держал связку скальных омаров. С последней встречи у него отросли волосы. Влажные, они курчавились, в них блестела морская соль, Блэйн смеялся, широко раскрыв рот, сверкая зубами. Еще он отрастил усы. Сантэн не была уверена, нравится это ей или нет, но эта мысль тут же забылась в буре эмоций. Сантэн бросилась Блэйну навстречу и прильнула к его голой груди.

– О Блэйн! – всхлипывала она. – Боже, как я соскучилась!

Она протянула ему губы. Лицо Блэйна было мокрым от брызг, губы солеными. Усы кололись. Она поняла, что усы ей не нравятся, и совершенно справедливо, но тут Блэйн подхватил ее и побежал с ней к хижине, и она плотно обхватила его за шею, подпрыгивая у него на руках при каждом прыжке, смеясь и задыхаясь от желания.

* * *

Блэйн сидел на трехногой табуретке перед открытым очагом, в котором, насыщая воздух своим ароматом, горели поленья молочного дерева. Сантэн стояла перед ним, кисточкой из барсучьего ворса взбивая пену в чашке для бритья, а Блэйн продолжал сетовать:

– Мне потребовалось пять месяцев, чтобы их отрастить. Я так гордился ими! – Он в последний раз подкрутил усы. – Они такие лихие, ты так не думаешь?

– Нет, – твердо ответила Сантэн, – не думаю. Уж лучше целоваться с дикобразом.

Она наклонилась и намылила его верхнюю губу, потом выпрямилась и критически оценила дело рук своих.

Сидевший на стуле Блэйн после занятий любовью был совершенно голый, и Сантэн вдруг озорно улыбнулась. Прежде чем он догадался о ее намерениях, она снова подошла и комком белой пены с кисточки увенчала самую интимную выступающую часть тела полковника.

Он в ужасе посмотрел вниз.

– Там тоже?

– Ну это все равно что себе досадить, чтоб другому навредить, – хихикнула она. – Приблизительно так. – Склонив голову набок, она высказала свое взвешенное мнение: – Этот маленький дьявол с усами выглядит гораздо лучше тебя.

– Осторожней с прилагательным «маленький», – предостерег Блэйн и потянулся за полотенцем. – Давай, старина, мы не потерпим такого унижения.

Он обернул вокруг талии полотенце, и Сантэн кивнула.

– Так-то лучше. Теперь я могу не отвлекаясь заняться делом.

Она взяла приготовленную бритву и быстрыми уверенными движениями наточила ее о ремень.

– Где ты этому научилась? Я начинаю ревновать.

– Папа, – объяснила она. – Я всегда подравнивала ему усы. Теперь не шевелись.

Она большим и указательным пальцами зажала кончик его крупного носа и приподняла.

– За то, что получится…

Из-за зажатого носа голос Блэйна звучал приглушенно. Малкомс закрыл глаза и поморщился, когда лезвие прошлось по его верхней губе, а Сантэн несколько мгновений спустя отступила, вытерла пену и волосы с бритвы, отложила ее и вернулась, чтобы вытереть ему верхнюю губу, а потом провести по ней кончиками пальцев.

– Выглядит лучше, и на ощупь приятно, – сказала она. – Но есть последняя проверка.

И Сантэн поцеловала его.

– Хм-м!

Она одобрительно замурлыкала и, не прерывая поцелуя, развернулась и села к нему на колени.

Поцелуй продолжался долго, пока Сантэн не оборвала его и не посмотрела вниз. Полотенце соскользнуло.

– А вот опять маленький усатый дьявол, он явно напрашивается на неприятности.

Она наклонилась и осторожно вытерла остатки пены с кончика.

– Видишь! Даже он выглядит лучше гладко выбритый.

Блэйн встал с ней на руках.

– Я думаю, мадам, вам пора на собственном горьком опыте убедиться, что не все сходит вам с рук, и понять, кто здесь главный.

И он отнес Сантэн на кровать у дальней стены.

Много позже, держа в руках чашки с горячим супом из морепродуктов, они сидели поджав ноги на кровати, набросив на плечи яркое одеяло басуто, прислонившись друг к другу, и смотрели, как тени от огня пляшут на грубых оштукатуренных стенах, слушали, как снаружи в наступившей темноте вздыхает в тростниковой крыше ветер с океана.

– Одно из моих умений, – похвастал Блэйн: в супе было много кусков капского корацина и омара, которых он поймал сегодня. – Замечательное средство для тех, кто переутомился.

Блэйн дважды наполнял чашки, потому что оба очень проголодались, а потом Сантэн прошла к огню – ее обнаженное тело блестело в красноватом свете, – и принесла горящую ветку, чтобы он закурил сигару. Когда сигара разгорелась, Сантэн снова забралась под одеяло и прижалась к Блэйну.

– Ты нашла молодого человека, которого искала? – лениво спросил Блэйн. – Эйб Абрахамс обращался ко мне за помощью.

Он не подозревал, как подействует на нее этот вопрос. Сантэн усилием воли справилась с оцепенением и просто покачала головой.

– Нет. Он исчез.

– Это был сын Лотара Деларея. Я догадался.

– Да, – согласилась она. – Я тревожилась о нем. Отца осудили, и он, должно быть, остался совсем один.

– Я продолжу поиски, – пообещал Блэйн. – И дам тебе знать, если что-нибудь выяснится. – Он погладил ее по голове. – Ты добрая, – прошептал он. – У тебя нет причин печься об этом мальчике.

Они снова замолчали, но упоминание о внешнем мире нарушило очарование и породило цепь мыслей, неприятных, но таких, которые следовало додумать до конца.

– Как Изабелла? – спросила Сантэн и почувствовала, как напряглись мышцы его груди под ее щекой. Блэйн выдохнул облако сигарного дыма и только тогда ответил:

– Ее состояние ухудшается. Атрофия нервов нижней части тела. Изъязвление. С понедельника она в больнице «Грот Шуур»[18]. Язвы на копчике не заживают.

– Мне жаль, Блэйн.

– Поэтому мне и удалось вырваться на несколько дней. Девочки у бабушки.

– Я ужасно себя чувствую.

– Мне было бы гораздо хуже, если бы я не видел тебя, – ответил он.

– Блэйн, мы должны придерживаться своего решения. Не причинять боли ей или девочкам.

Он молчал, потом вдруг бросил окурок сигары через всю комнату в огонь.

– Кажется, ей придется отправиться в Англию. В больнице Гая[19] есть хирург, который творит чудеса.

– Когда?

Сердце в груди превратилось в пушечное ядро, которое душило Сантэн своей тяжестью.

– Перед Рождеством. Все зависит от исследований, которые сейчас проводят.

– Тебе, конечно, придется отправиться с ней?

– Это означало бы отказаться от поста администратора и погубило бы мою карьеру…

Блэйн замолчал: раньше он никогда не говорил с ней о своих амбициях.

– И шанс получить место в будущем правительстве, а со временем и пост премьер-министра, – закончила она за него.

Он пошевелился, взял ее лицо в ладони и повернул, чтобы смотреть ей в глаза.

– Ты знала? – спросил он, и Сантэн кивнула.

– Ты считаешь, это жестоко? – спросил он. – Что я из-за своих эгоистических амбиций отправляю Изабеллу одну?

– Нет, – серьезно ответила она. – Я кое-что знаю об амбициях.

– Я предлагал поехать с ней, – сказал он, и в глубине его зеленых глаз зашевелились тревожные тени. – Изабелла не согласилась. Она настаивает, чтобы я остался здесь. – Он снова положил голову Сантэн себе на грудь и принялся гладить волосы от виска. – Она удивительный человек – такое мужество. Сейчас боль почти не прекращается. Она не может спать без опия, но боль все время усиливается, и приходится принимать больше опиума.

– Я чувствую себя ужасно виноватой, но все равно рада возможности быть с тобой. Я ничего у нее не отнимаю.

Но это была неправда, и Сантэн это знала. После того как Блэйн уснул, она долго лежала без сна. Лежала, прижавшись ухом к его груди, и слушала, как бьется его сердце и наполняются и опустошаются легкие.

Когда она проснулась, он уже был в шортах и снимал с полки на стене над очагом старую катушку Скарборо[20].

– Завтрак через двадцать минут, – пообещал он, оставляя ее в кровати, но почти сразу вернулся, неся сверкающую металлом и серебром рыбину длиной почти в руку. Он положил ее на решетку над углями, потом подошел к Сантэн и стянул с нее одеяло.

– Плавать!

Он злорадно улыбнулся. Сантэн закричала:

– Ты с ума сошел! Холодно! Я умру от воспаления легких!

Она протестовала все время, пока Блэйн нес ее к глубокому, окруженному камнями бассейну.

Вода была прозрачна, как воздух, и так холодна, что, когда они вышли из нее, тела у них покраснели, а соски Сантэн стали жесткими и темными, как спелые маслины. Но ледяная вода обострила аппетит. Они брызгали на горячую печеную рыбу лимонным соком и ели ее с ломтями черного хлеба, намазанными желтым крестьянским маслом.

Наконец насытившись, они выпрямились и Блэйн посмотрел на Сантэн. На ней была только его синяя рыбацкая рубашка с торчащим воротником, доходившая до колен. Влажные волосы Сантэн связала на макушке желтой лентой.

– Можно погулять, – предложил он, – или…

Она несколько секунд подумала, потом решила:

– Думаю, «или».

– Ваше желание, мадам, для меня закон, – вежливо ответил он и встал, чтобы через голову снять с нее рубашку.

В середине утра он лежал на спине, а Сантэн, опираясь на локоть, щекотала ему губы и закрытые глаза перышком, которое вытащила из подушки.

– Блэйн, – негромко сказала она, – я продаю Вельтевреден.

Он открыл глаза, схватил ее за руку и быстро сел.

– Продаешь? Почему?

– Приходится, – просто ответила она. – Поместье, дом и все остальное.

– Но почему, дорогая? Я знаю, как много оно для тебя значит. Зачем его продавать?

– Да, Вельтевреден значит для меня очень много, – согласилась она. – Но шахта Х’ани – гораздо больше. Если я продам Вельтевреден, есть возможность, очень небольшая, что я спасу шахту.

– Я не знал, – мягко сказал он. – Не знал, что дела так плохи.

– Откуда тебе знать, любовь моя? – Она погладила его по лицу. – Никто этого не знает.

– Но я не понимаю. Ведь шахта Х’ани должна приносить прибыль, достаточную…

– Нет, Блэйн. Сегодня никто не покупает алмазы. Эта депрессия, эта ужасная депрессия! Нам жестко урезали квоту. За наши камни платят вдвое меньше, чем платили пять лет назад. Шахта Х’ани работает в убыток. Каждый месяц мы немного теряем. Но если бы нам удалось продержаться, пока состояние мировой экономики не изменится… – Она замолчала. – Единственный шанс продержаться – продать Вельтевреден. Это все, что я еще могу продать. Так мне удалось бы продержаться до середины следующего года, а к тому времени эта ужасная депрессия должна кончиться!

– Конечно, должна! – с готовностью согласился он и после паузы добавил: – У меня есть деньги, Сантэн…

Она положила пальцы ему на губы, печально улыбнулась и покачала головой.

Он убрал ее руку и настойчиво продолжил:

– Если ты меня любишь, позволь помочь тебе.

– Наш договор, Блэйн, – напомнила она. – Больше никто не должен пострадать. Эти деньги принадлежат Изабелле и девочкам.

– Они принадлежат мне, – сказал он. – И если я захочу…

– Блэйн, Блэйн! – остановила она. – Меня может спасти миллион фунтов – миллион фунтов! Есть у тебя столько? Любая меньшая сумма будет потрачена зря, просто исчезнет в бездонной пропасти моего долга.

Он медленно покачал головой.

– Так много? – Потом с сожалением признал: – Нет. У меня и третьей части не наберется.

– Тогда довольно об этом, – твердо сказала она. – Теперь покажи мне, как поймать на обед зубатку. Весь остаток нашей жизни вместе не хочу больше говорить ни о чем неприятном. Мне хватит неприятностей, когда я вернусь домой.

В свой последний день они сквозь заросли ярких диких цветов рука об руку поднялись на холм за хижиной. Пыльца окрасила их ноги в шафрановый цвет, потревоженные пчелы гудя поднимались в воздух, потом возвращались на место.

– Посмотри, Блэйн, как каждый цветок поворачивает голову к солнцу вслед за его движением по небу. Я такой цветок, а ты солнце, любовь моя.

Они прошли по склону. Блэйн срывал самые красивые цветы и плел из них венок. Потом надел ей на голову.

– Короную тебя королевой моего сердца, – провозгласил он, и хотя он улыбался, глаза его оставались серьезными.

Они занимались любовью на ложе из диких цветов, давя стебли и листочки, их окутывал аромат соков, благоухание цветков, и Сантэн спросила, лежа в его объятиях:

– Знаешь, что я собираюсь сделать?

– Скажи, – попросил он сонным от усилий любви голосом.

– Я дам пищу для толков. Год спустя будут говорить: «Сантэн погибла… – и обязательно добавят: – Но погибла стильно».

– Что ты хочешь сделать?

– Вместо рождественских светских увеселений я нанесу удар из ударов. На неделю открою дом в Вельтевредене с шампанским и танцами каждый вечер.

– И это еще на какое-то время собьет кредиторов с твоего следа, – улыбнулся он. – Но ведь ты об этом не подумала? Хитрая маленькая лисичка!

– Это не единственная причина. У нас появится предлог побыть вместе на людях. Ты ведь там будешь?

– Зависит от многого. – Блэйн снова стал серьезен. Они знали – все зависит от Изабеллы, но он этого не сказал. – Мне придется найти очень хороший предлог.

– Я дам тебе предлог, – возбужденно сказала Сантэн. – Неделя поло – турнир двадцати голов. Приглашу команды со всей страны, всех лучших игроков. Ты капитан национальной сборной. Ты ведь не сможешь отказаться?

– Пожалуй, – согласился он. – Вот и говори об изобретательности!

И он восхищенно покачал головой.

– Это даст тебе возможность познакомиться с Шасой. Я тебе говорила: он надоедает мне с тех пор, как узнал, что мы знакомы.

– Это будет мне приятно.

– Тебе придется смириться с тем, что он преклоняется перед своим героем.

– Ты могла бы пригласить несколько команд младшей лиги, – предложил Блэйн. – Устрой для них отдельный турнир. Хотелось бы посмотреть, как играет твой сын.

– О Блэйн! Какая замечательная мысль! – Она взволнованно захлопала в ладоши. – Мой бедняжка. Для Шасы, вероятно, это будет последняя возможность проехаться на собственных лошадях. Конечно, когда я продам Вельтевреден, придется продать и их. – На мгновение в ее глазах снова мелькнула тень, но Сантэн справилась с собой, и ее глаза снова сверкнули. – Как я сказала: погибну, но стильно.

* * *

Команда Шасы – «Вызов Вельтевредена», возраст игроков до 16 лет – выиграла финальный матч юниорской лиги главным образом благодаря полученным гандикапам[21]. Шаса был единственным игроком с плюсовым гандикапом. Из остальных членов команды двое не получали в начале игры никакого преимущества, а третий вообще имел отрицательный гандикап.

Однако в финале им пришлось встретиться с командой «Юниоры Наталя» – с четырьмя лучшими игроками, их ровесниками. Все это были игроки с двумя или тремя голами, за исключением капитана. Максу Тюниссену оставалось всего несколько месяцев до предельного для юниора возраста. Его уровень составлял пять голов, и он был лучшим в Африке для этой лиги – тяжелый, устойчивый в седле, с отличным глазом и мощным запястьем. Все эти преимущества он использовал для жесткой игры в поло.

Шаса с его четырьмя голами считался вторым в стране игроком в этой возрастной категории, но ему не хватало веса и силы старшего соперника. Макса поддерживали сильные товарищи по команде, и всего мастерства, всей решимости Шасы было недостаточно, чтобы предотвратить сокрушительное поражение команды под натиском превосходящих сил. Шаса буквально в одиночку пытался предотвратить поражение.

В пяти чаккерах[22] Макс, вопреки отчаянным усилиям Шасы в защите, забил девять голов, устранив гандикап, который был у команды Шасы, и теперь, перед последним шестым чаккером и сменой пони, команды сравняли счет.

Шаса спрыгнул с седла. Красный от усилий, раздражения и гнева, он крикнул своему главному конюху:

– Эйбел, ты недостаточно затянул подпругу!

Цветной конюх испуганно покачал головой.

– Вы ее сами проверили, мастер Шаса.

– Не оправдывайся, парень! – Но Шаса даже не смотрел на Эйбела. Смотрел он через поле в расположение команды Наталя, где Макса Тюниссена окружила толпа поклонников. – В этом чаккере поеду на Тигровой Акуле, – бросил он Эйбелу через плечо.

– Но вы говорили – на Сливовом Пудинге, – возразил Эйбел.

– А теперь говорю – Тигровая Акула. Поменяй седла и проверь повязки на его передних ногах.

Сливовым Пудингом звали невысокого пони, немолодого и слегка раздавшегося в боках, но по-прежнему не утерявшего сверхъестественного инстинктивного умения оценить полет мяча и поставить Шасу так, чтобы тот смог нанести удар. У них с Шасой было удивительное взаимопонимание. Но, как и полагалось в его зрелом возрасте, Сливовый Пудинг становился чересчур осторожен. Ему больше не нравилось скакать во весь опор наперегонки, и он стал уклоняться от того, чтобы на полном скаку ставить свое мясистое плечо на пути у другого пони. Шаса видел, что на противоположном конце поля Макс Тюниссен выбрал своего черного жеребца – Немезиса[23]. На этом пони он на протяжении всех четырех дней турнира приводил в ужас команды соперников, играя на грани фола, но так искусно это скрывая, что судьям невозможно было призвать его к ответу; он запугал всех молодых игроков, которые теперь не решались вставать у него на пути; на тех, у кого хватило храбрости противостоять ему, Макс нападал с таким садистским рвением, что два или три человека пострадали. Маленький Табби Вермюлен из команды Трансвааля упал так неудачно, что сломал запястье и вывихнул плечо.

– Послушай, Эйбел, не стой столбом. Седлай Тигровую Акулу.

Тигровой Акулой звали молодого гнедого жеребца, который обучался всего год. Это было животное с головой как молот и необыкновенно сильными плечами; из-за них жеребец казался горбатым. Нрав у него был свирепый. Он без причины и повода лягался и кусался, иногда становился почти неуправляемым, агрессивным, казалось, наслаждался возможностью скакать галопом и никогда не уклонялся от жестких столкновений. В иных обстоятельствах Шаса выбрал бы Сливового Пудинга, но Макс оседлал Немезиса, и Шаса догадывался, что его ожидает.

В последние секунды последнего чаккера его клюшка треснула. Шаса размотал повязку на запястье, бросил ее на землю и направился к фургону за сменной, по дороге сказав своему второму номеру:

– Банти, надо двигаться быстрей. Не отставай, парень.

Шаса осекся: он понял, что говорит слишком поучительно, но главное – заметил, что на него смотрит полковник Блэйн Малкомс, капитан национальной сборной, а для него – полубог. Он подошел незаметно и сейчас стоял, прислонившись к заднему колесу фургона, скрестив ноги и сложив руки на груди: широкополая панама сдвинута на один глаз, на лице загадочная полуулыбка. Шаса был уверен, что за ней кроется осуждение, и постарался скрыть собственную мрачность.

– Здравствуйте, сэр. Боюсь, нам слегка наваляли, – и он заставил себя печально и неубедительно улыбнуться. Чему бы ни учили в школе Бишопа, проигрывать Шасе нисколько не нравилось.

Блэйн не только не осуждал досаду Шасы, он ей радовался. Воля к победе – важнейшее качество, и не только в поло. Он не был уверен, что Шаса Кортни обладает этим качеством; для юноши его лет он очень умело скрывал свои чувства. Старшим он демонстрировал красивое вежливое лицо, был предупредителен, вел себя со старомодной церемонностью, вбитой матерью и школой, но раскусить его было невозможно.

Однако в последние четыре дня Блэйн внимательно наблюдал за ним. Он видел, что Шаса прирожденный наездник, что у него замечательный глазомер, подвижное гибкое запястье, способное нанести мощный удар. Юноша был бесстрашен и полон энергии, что часто приводило к штрафам за пересечение линии и опасную игру. Но Блэйн знал, что опыт поможет скрыть жесткую игру и меньше привлекать внимание судей.

К игроку международного класса предъявлялись и другие требования: большая выносливость – она приходила с возрастом, – поглощенность игрой и опыт. Последнее требование было настолько важно, что игрок достигал вершин карьеры в сорок лет или даже позже. Блэйн только сейчас приобрел нужную форму и знал, что может сохранить ее лет на десять.

Шаса Кортни подавал большие надежды, а теперь Блэйн увидел в нем волю к победе и спортивную злость при мысли о поражении. Он улыбнулся, вспомнив, как сам в возрасте Шасы ответил на слова отца «Блэйн, ты должен научиться проигрывать». Тогда Блэйн с высоты своих шестнадцати лет заявил: «Да, сэр, но я вообще не собираюсь проигрывать».

Блэйн подавил улыбку и негромко сказал:

– Шаса, мы можем немного поговорить?

– Конечно, сэр.

Шаса торопливо подошел, уважительно сняв свой шлем.

– Шаса, ты позволяешь Максу злить тебя, – тихо заговорил Блэйн. – До сих пор ты не пользовался головой. В первые четыре чаккера ты удерживался на уровне четырех голов, но в последнем Макс забил пять.

– Да, сэр.

Шаса опять незаметно для себя нахмурился.

– Думай, парень. Что изменилось?

Шаса покачал головой и вдруг заморгал: он понял.

– Он заманивает меня на свою правую сторону.

– Верно, – кивнул Блэйн. – Он тянет тебя на свою сильную сторону. Все эти пять дней никто не нападал на него с другой стороны. Поменяйся местами с Банти и подходи к Максу с ближней стороны. Круто разворачивайся и бей – один раз. Что-то подсказывает мне, что молодому Максу не понравится собственный прием. Думаю, одного раза хватит. Никто еще не видел потрохов мастера Тюниссена. Моя догадка – кишка у него тонка! Он струсит.

– Вы хотите сказать… сыграть нечестно?

Шаса удивленно смотрел на полковника. Всю жизнь его учили вести себя в игре по-джентльменски. Он впервые получал такой совет.

– Забудь! – Блэйн подмигнул ему. – Мы просто поучимся достойно проигрывать, верно?

С первых минут знакомства, когда Сантэн представила ему сына, между ними возникло своеобразное понимание. Конечно, репутация облегчила Блэйну задачу; Шаса уважал его и восхищался им еще до того, как они познакомились, а благодаря опыту офицера и политика, умению подчинять других своей воле Блэйну нетрудно было использовать свои преимущества, особенно с неопытным и доверчивым мальчиком.

К тому же Блэйн искренне и сильно хотел, чтобы между ними сложились хорошие отношения. Не только потому, что Шаса был сыном женщины, которую он любил, но и потому что мальчик, привлекательный и обаятельный, был умен и проявил себя бесстрашным и преданным – и потому, что Блэйн знал: у него нет и никогда не будет собственного сына.

– Не отходи от него и играй с ним так, как он играет с тобой, – закончил он совет, и Шаса улыбнулся. Лицо его сияло от удовольствия и решимости.

– Спасибо, сэр.

Он надел шлем и отошел с клюшкой через плечо; белые брюки были выпачканы смазкой от седла, а между плечами ярко-желтой рубашки-джерси засох пот, превратившийся в соленые белые кристаллы.

– Банти, меняемся местами, – сказал Шаса, и когда Эйбел привел Тигровую Акулу, Шаса легонько хлопнул его по плечу. – Ты прав, старый ворчун, я сам проверил подпругу. – Он снова стал это делать, напоказ, и, когда Шаса взглянул на него, нагнувшись к пряжке подпруги, Эйбел радостно улыбнулся и сказал: – Теперь не сможешь меня обвинить.

Не коснувшись стремени, юноша сел на спину Тигровой Акулы.

Блэйн оттолкнулся от колеса фургона и пошел назад, к трибуне, невольно отыскивая в толпе ярко-желтую шляпу Сантэн.

Сантэн была окружена мужчинами. Блэйн узнал среди них сэра Гарри Кортни, генерала Сматса и еще трех влиятельных людей: банкира, министра в правительстве Герцога и отца Макса Тюниссена.

– Обычное для мадам Кортни окружение.

Блэйн поморщился: ему не удавалось преодолеть ревность.

Сантэн разослала приглашения не только лучшим игрокам в стране, но и всем самым влиятельным и важным людям из других сфер: политикам, ученым, крупным землевладельцам, владельцам шахт, бизнесменам, издателям газет и даже нескольким актерам и писателям.

Шато Вельтевреден не могло вместить всех, и Сантэн, чтобы поселить весь поток гостей, целиком сняла расположенный поблизости отель «Альфен», когда-то тоже принадлежавший семье Клют. Кроме местных гостей присутствовало свыше двухсот приезжих. Сантэн наняла особый поезд, чтобы привезти игроков и их пони, и в течение пяти дней одно развлечение непрерывно сменяло другое.

Утром – турнир поло в младшей лиге, затем во время ланча – банкет аль-фреско (в саду на свежем воздухе), во второй половине дня – турнир взрослой группы, обед а-ля фуршет и танцы допоздна.

По очереди играли с полдюжины оркестров, так что музыка не умолкала ни днем, ни ночью. Устраивались выступления артистов кабаре, показы мод, благотворительные аукционы произведений искусства и редких вин, аукцион годовалых кровных лошадей, автомобильные гонки водителей-женщин, охота за сокровищами[24], маскарады, турниры по теннису, крокету и бриджу, конкур, выступления мотоциклистов «гонки по вертикали», кукольные представления для детей; большая команда профессиональных нянь не позволяла соскучиться малышам.

– И только я знаю, ради чего все это. – Блэйн посмотрел на Сантэн, стоявшую на трибуне. – Это безумие, и к тому же это аморально. У нее уже нет денег, чтобы так ими швыряться. Но я люблю ее за мужество в несчастье.

Сантэн почувствовала, что он смотрит на нее, и быстро повернула голову. Мгновение они смотрели друг на друга, и расстояние не могло ослабить напряженность их взглядов; потом она снова повернулась к генералу Сматсу и весело смеялась тому, что он говорил.

Блэйн тосковал по ней, хотел быть с ней рядом, чувствовать ее аромат и слушать хрипловатый голос с французским акцентом, но вместе этого направился к первому ряду трибун, где сидела в инвалидном кресле Изабелла. Впервые Изабелла почувствовала себя окрепшей настолько, чтобы посетить турнир, и Сантэн распорядилась изготовить особый пандус, по которому можно было бы доставить ее кресло в первый ряд трибун.

Рядом с Изабеллой сидела ее седовласая мать, а вокруг – четыре подруги Изабеллы с мужьями; дочки, увидев Блэйна, со смехом побежали к нему, одной рукой прижимая платья к коленям, другой придерживая на голове широкополые соломенные шляпы с пестрыми лентами; они кричали, привлекая его внимание, а потом за обе руки потащили на место рядом с матерью.

Блэйн покорно поцеловал бледную щеку, подставленную Изабеллой. Кожа была прохладная, а в дыхании жены он уловил запах опия. От наркотика зрачки ее больших глаз расширились, придавая ей трогательно уязвимый вид.

– Я соскучилась по тебе, дорогой, – прошептала она, и это была правда.

Едва Блэйн отошел, она стала лихорадочно оглядываться в поисках Сантэн Кортни, и ее мучения отчасти ослабли, когда она увидела, что Сантэн на трибуне окружена поклонниками.

– Мне нужно было поговорить с парнем, – извинился Блэйн. – Тебе лучше?

– Спасибо. Опий подействовал.

Она улыбнулась ему, такая трагичная и мужественная, что он опять наклонился и поцеловал ее в лоб. Потом выпрямился и виновато посмотрел в сторону Сантэн, надеясь, что та не заметила этот непреднамеренный жест вежливости, но она смотрела на него и сразу отвела взгляд.

– Папа, команды выходят. – Тара потянула отца за руку на место. – Вперед, Вельтевреден! – закричала она, и Блэйн смог сосредоточиться на матче и не думать о своей дилемме.

Заняв другое место, Шаса провел свою команду вдоль трибуны; он шел легким галопом по боковой линии, привстав в стременах, чтобы закрепить на подбородке ремень шлема, и высматривая Блэйна. Их взгляды встретились, и Шаса улыбнулся: Блэйн дал ему лаконичный сигнал, подняв большой палец. Шаса опустился в седло и повернул лошадь к команде Наталя. Игроки в белых брюках и шлемах, черных сапогах и черных рубашках с коротким рукавом выглядели сильными и опытными.

Макс Тюниссен нахмурился, заметив, что Шаса поменял место; повернувшись, он дал знак своему второму номеру на дальнем конце поля и снова повернулся, как раз в тот момент, когда судья проехал в центр и вбросил белый мяч из корня бамбука.

Последний чаккер начался беспорядочной общей стычкой; игроки промахивались, мяч подпрыгивал и катился под копытами лошадей. Но вот он высвободился, подскочил, Банти наклонился в седле и сделал первый хороший удар за весь матч – высоко поднятой рукой. Мяч полетел над полем; пони Банти не раздумывая поскакал за ним, неся Банти вдоль линии.

Это был удар Банти, и он имел право проехать; его пони занял положение, позволяющее Банти бить, но Макс Тюниссен развернул Немезиса, и черный жеребец с третьего шага пустился галопом. Отец Макса не зря заплатил за него тысячу фунтов. Крупная, мощная лошадь неслась на Банти, как паровой каток.

Банти оглянулся, и Шаса заметил, что он побледнел.

– Линия твоя! – крикнул Шаса, чтобы подбодрить. – Оставайся на ней!

И тут же увидел, что Макс нарочно всадил носок сапога в лоснящееся плечо жеребца и Немезис изменил угол атаки. Нападение было опасное, и если бы Банти не отступил, закончилось бы откровенным фолом. Но тактика запугивания снова сработала, Банти лихорадочно дернул узду своего пони и отскочил, уступая линию. Макс торжествующе занял ее, собрался, наклонился в седле, высоко занес клюшку, готовясь к удару, и все внимание сосредоточил на белом мяче, который прыгал по дерну прямо перед ним.

Он не заметил с ближней стороны Шасу и не был готов к скорости, которую развил Тигровая Акула, пришпоренный Шасой; Шаса под разрешенным углом вышел на линию.

Никто из них не сумел ударить по мячу; значит, мяч был спорный, и оба игрока имели право на попытку. Но когда они оба сорвались с места – лошади шли галопом, и Тигровая Акула всего на голову отставал от мощного черного жеребца, – Шаса ткнул пони, и Тигровая Акула радостно откликнулся. Он резко изменил угол и что было сил ударил мощным, неправильной формы плечом. Столкновение оказалось таким неожиданно сильным, что Шаса едва не вылетел из седла и ухватился за шею Тигровой Акулы.

Но Блэйн был прав: это была слабая сторона Макса Тюниссена, которую он весь турнир старательно прятал, и Тигровая Акула очень верно выбрал момент, чтобы проверить эту слабость. Немезис резко увернулся, споткнулся, опустив голову между передними ногами, и Макс Тюниссен очутился в воздухе, высоко над головой своего пони, но удержал в руках узду. На одно ужасное мгновение Шасе показалось, что он убил его.

Затем с проворством, рожденным страхом и природными данными, Макс, как кошка, развернулся в воздухе и приземлился – тяжело, неловко, но на обе ноги. Несколько мгновений он был в таком ужасе, так потрясен, что не мог говорить. Под пронзительные свистки судей с обеих сторон поля Шаса снова сел в седло и успокоил Тигровую Акулу. Макс Тюниссен истерически закричал:

– Он напал на меня, это сознательный фол! Он пересек мою линию. Я мог погибнуть!

Макс был бледен и весь дрожал. Брызги слюны летели с его трясущихся губ, и он подпрыгивал на месте, как капризный ребенок, вне себя от досады и испуга.

Судьи совещались в середине поля. Шасе хотелось повлиять на них, заявить о невиновности, но здравый смысл победил, и он со всем достоинством, на какое был способен, повернул Тигровую Акулу обратно, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на крики в толпе, но чувствуя, что ропот скорее одобрительный: зрители поняли, что пострадавший попался на собственную уловку, и не сердились на неспортивное поведение.

Судьи не пришли к согласию. Они проехали по полю, чтобы поговорить с рефери, который спустился к ним с трибуны.

– Хороший прием, Шаса! – К нему подъехал Банти. – Этому парню будет о чем написать домой.

– Меня могут удалить, Банти, – ответил Шаса.

– Ты не пересек линию! – горячо возразил Банти. – Я видел.

Но огонь в крови Шасы потух, и неожиданно он задумался, что скажет дедушка и – еще более неприятная мысль – мать, если его на глазах у всех гостей удалят с поля и он навлечет позор на всю семью. Он нервно посмотрел на трибуны. Но они были слишком далеко, чтобы разглядеть выражение лица Блэйна Малкомса. Высоко на трибуне он увидел желтое пятно – шляпу матери, и ему показалось, что угол наклона этой шляпки выражает неодобрение, но судьи уже возвращались. Один из них подъехал непосредственно к Шасе и со строгим выражением лица остановил перед ним лошадь.

– Мистер Кортни!

– Сэр!

Шаса выпрямился в седле, готовый к худшему.

– Официальное предупреждение, сэр. Вы получаете предупреждение за опасную игру.

– Я принимаю предупреждение, сэр.

Шаса пытался придать лицу выражение, которое соответствовало бы строгому лицу судьи, но его сердце пело. Ему сошло с рук.

– Продолжайте игру, мистер Кортни, – сказал судья и, прежде чем он повернул лошадь, Шаса успел заметить, как он слегка подмигнул.

До конца последнего чаккера оставалось три минуты, когда Макс штрафным ударом далеко загнал мяч на их территорию; здесь его подобрал оказавшийся на месте третий номер Шасы. Он ударил по прыгающему, скачущему мячу и отбросил его на левую половину поля.

– Отлично, Стаффз! – обрадовался Шаса. До сих пор Стаффз Гудмен ничем не отличился. Безжалостные атаки Наталя лишили его мужества, и он не раз становился жертвой грубой игры Макса Тюниссена. Стаффз впервые сумел сделать удачный пас; Шаса бросился к мячу и перехватил его в полете. Но Банти снова промешкал, и без поддержки атаку Шасы отбила группа всадников Наталя. Игра превратилась в беспорядочную свалку, а секунды продолжали идти. Судья свистком прекратил свалку и отдал мяч Наталю.

– Будь я проклят, если мы не продержимся до ничьей! – взглянув на часы, обратился к Шасе Банти, когда они двинулись назад, чтобы принять удар команды Наталя.

– Ничьей недостаточно! – яростно ответил Шаса. – Мы должны выиграть.

Он, конечно, храбрился. На протяжении пяти чаккеров они ни разу не нападали на ворота Наталя по-настоящему. Но скромность притязаний Банти рассердила Шасу, а Макс Тюниссен после стычки определенно увял, в нем не осталось прежней дерзости и огня, и он уже дважды отступал, избегая столкновения, когда Шаса выводил мяч в поле.

– Осталось полминуты!

Несмотря на слова Шасы, Банти, казалось бы, был доволен тем, что скоро их страдания закончатся. В этот миг мяч полетел прямо к ним. Шаса пропустил его и, прежде чем сумел повернуть, мимо пронеслись нападающие Наталя. Между ними и воротами остался только один Стаффз Гудмен. Шаса бросился назад, ему на подмогу, но сердце его упало. Все было кончено. Нельзя было ждать от Стаффза двух хороших ударов подряд. Несмотря на опасения Шасы, Стаффз бросился наперерез атаке Наталя, бледный, испуганный, но задорный. Он взмахнул клюшкой раньше, чем мяч оказался в двух футах от него. Но его пони был старым, опытным, его явно раздражала неумелая игра всадника, и он лягнул мяч, направив его прямо на линию Банти. Банти ударил по мячу и поскакал вслед за ним по полю; но правый игрок Наталя оказался тут как тут, и они закончили чем-то вроде неловкого вальса, обходя друг друга, наклоняясь и размахивая клюшками – это была типичная юниорская игра, ни у кого из игроков не было ни сил, ни опыта, чтобы предпринять новую атаку. Стычка дала обеим командам время перестроиться; капитаны кричали на своих игроков, показывая на мяч.

– Уступи его мне, Банти!

Шаса в левой части поля встал в стременах, Тигровая Акула нервно плясал под ним, закатив глаза, так что показались белки.

– Сюда, Диггер, сюда! – кричал Макс, держась поодаль, но готовый ринуться к мячу. И тут Банти нанес третий и последний за день удар, наподдав клюшкой по вращающемуся мячу, но тот пролетел всего несколько футов, ударился о переднюю ногу натальского пони, проскочил под стременами Банти и отлетел далеко в глубину поля Вельтевредена, на открытое пространство.

Шаса почти мгновенно оценил положение и послал туда Тигровую Акулу. Он ударил по мячу, чтобы изменить направление его полета, а потом так резко развернул пони, что Тигровая Акула присел на задних ногах.

– Ха!

Шаса пятками ударил пони, и лошадь сразу пошла галопом. Мяч прыгал прямо перед ней.

Шаса склонился в седле, сосредоточив все внимание на маленьком белом мяче, который подпрыгивал и отскакивал в неожиданных направлениях; он сумел перехватить мяч клюшкой, взять под контроль, и повел его низко над дерном, целясь в натальские ворота в двухстах ярдах впереди.

Тигровая Акула уверенно шел за мячом, держась на таком расстоянии, чтобы Шасе было удобнее ударить. Сливовый Пудинг не мог бы действовать лучше. Шаса снова ударил, дерево стукнуло по дереву, мяч послушно запрыгал вперед. Шаса посмотрел поверх мяча и увидел прямо перед собой, всего в ста пятидесяти ярдах, ворота Наталя, и его захлестнула свирепая радость: он понял, что они не только удержат ничью, но могут и выиграть.

– Ха! – крикнул он Тигровой Акуле. – Ха!

Рослый жеребец помчался еще быстрее. И в это мгновение Макс Тюниссен повернул Немезиса на линию и поехал прямо на Шасу.

«Прямо в глотку» – таким термином описывают самый опасный из всех углов пересечения. Они на двух мощных рослых жеребцах летели «прямо в глотку» друг другу; гул на трибунах сменился тишиной, и зрители одновременно встали.

Шаса всего раз видел лобовое столкновение лошадей, мчащихся полным галопом. Это было в прошлом году на решающем матче с Аргентиной. Со своего места он отчетливо слышал, как ломались кости. Один из игроков порвал селезенку и позже умер в больнице; второй сломал обе ноги. Пони грудой лежали посреди поля, и их пришлось пристрелить.

– Линия моя! – крикнул Шаса Максу Тюниссену, пока они продолжали нестись навстречу друг другу.

– Будь ты проклят, Кортни! – вызывающе крикнул в ответ Макс. Он вновь обрел храбрость и смотрел поверх головы пони прямо в глаза Шасе; Шаса прочел в его взгляде, что Макс пойдет на столкновение, и чуть переместился в седле. Тигровая Акула почуял это и начал поворот. Им придется отступить – и тут Шасу вдруг охватило боевое бешенство берсеркера.

Блэйн Малкомс на трибуне почувствовал это. Он понял, что Шасой владеет не просто храбрость, а своего рода безумие – то самое безумие, которое однажды заставило самого Блэйна, одного, с гранатой в руке, рвануться на ничейную землю прямо под мигающий красный глаз немецкого пулемета «максим».

Он видел, как Шаса остановил Тигровую Акулу и заставил пони повернуть в противоположную сторону, направляя его прямо на черного жеребца, который, бросая сознательный вызов, несся к ним по линии мяча. Для Шасы время словно замедлилось. Зрение приобрело необыкновенную остроту, видение – четкость; он видел влажную розовую слизистую перепонку глубоко в раздутых ноздрях рослого черного жеребца; видел каждую крошечную каплю пены в углах пасти вокруг удил, каждый волосок на угольно-черной бархатной морде, каждый сосуд в сплетении, покрывавшем налитые кровью глаза лошади, и каждую ресницу вокруг этих глаз.

Поверх головы черного жеребца Шаса посмотрел в лицо Максу. Оно было искажено яростью. Он увидел крошечные капли пота на подбородке Макса и щель между его квадратными белыми резцами, когда Макс, растянув рот, оскалил зубы; Шаса посмотрел в его карие глаза и удержал взгляд.

Поздно, рассудил Шаса: у них не осталось времени, чтобы избежать столкновения; при этой мысли он заметил, что лицо Макса внезапно исказилось, губы дрогнули, щеки окаменели от ужаса; он дернулся в седле, потащил голову Немезиса в сторону и в последнее мгновение ушел с линии.

Шаса пронесся мимо и, все еще охваченный бешенством, встал в стременах и точно ударил по мячу. Тот прошел посередине между стойками.

Блэйн еще стоял на трибуне, когда команды собрались; Шаса, раскрасневшийся от торжества, взглянул на него в поисках одобрения, и, хотя Блэйн лишь помахал ему рукой и дружески улыбнулся, он был взбудоражен почти так же, как сам Шаса.

«Клянусь Богом, у парня есть все необходимые задатки, – сказал он себе. – Действительно есть».

Он сел на свое место рядом с Изабеллой. Она видела выражение его лица, – она хорошо его знала. Знала, как отчаянно Блэйн хотел сына, и понимала, почему его интересует этот мальчик. И почувствовала себя неуместной, бесполезной и сердитой.

– Безрассудный, безответственный мальчик. – Она ничего не могла с собой поделать, хотя понимала, что ее слова окажут на Блэйна противоположное действие. – Ему все безразличны. Впрочем, все Кортни таковы.

– Некоторые называют это удалью, – заметил Блэйн.

– Плохо звучащее слово для отвратительной черты. – Она знала, что брюзжит; понимала, что есть пределы его терпению, но не могла сдержать губительного стремления причинить боль. – Он весь в мать…

Она увидела в глазах Блэйна гнев. Муж встал, не дослушав.

– Посмотрю, нельзя ли раздобыть для тебя что-нибудь перекусить, дорогая.

Он ушел. Ей хотелось крикнуть ему вслед: «Прости, это потому, что я так тебя люблю».

Изабелла не ела красное мясо: оно как будто ухудшало ее состояние, поэтому Блэйн принялся разглядывать бесчисленные дары моря – креветки, омары, мидии, рачки и самые разные сорта рыбы; все это лежало в огромной вазе в центре стола, поднимаясь выше его головы пирамидой. Это было такое произведение искусства, что казалось святотатством взять из него первую порцию. Блэйн был не одинок в этом: пирамиду окружала толпа восторженных гостей, издававших радостные и удивленные восклицания, поэтому Блэйн не заметил появления Сантэн, пока она не заговорила за его плечом:

– Что вы такого сказали моему сыну, полковник, что превратило его в варвара? – Он быстро обернулся, стараясь подавить чувство вины из-за того, что так обрадовался ее появлению. – Да, я видела, как ты говорил с ним перед последним чаккером, – продолжала она.

– Боюсь, это мужской разговор, не для нежных ушей.

Она негромко рассмеялась.

– Что бы это ни было, оно подействовало. Спасибо, Блэйн.

– Парень и без того все сделал бы сам. Давно я не видел такой смелой игры, как этот последний гол. Он будет хорош – очень хорош.

– Знаешь, что я подумала, глядя на него? – тихо спросила она, и Блэйн покачал головой, наклонившись ближе, чтобы услышать.

– Я подумала о Берлине, – сказала Сантэн, и он на мгновение был озадачен. Потом понял.

Берлин-1936. Олимпийские игры[25]. Блэйн рассмеялся. Должно быть, она шутит. От юниорской лиги до старшей далеко, как до луны и звезд. Потом он увидел ее лицо и перестал смеяться.

– Ты серьезно?

Он смотрел на Сантэн.

– Конечно, я не смогу содержать его пони. Но дед любит смотреть, как он играет. Он поможет, а если понадобится совет и одобрение лучшего игрока…

Она коротко пожала плечами, и это дало Блэйну возможность опомниться от изумления.

– Ты не перестаешь удивлять меня. Есть ли что-нибудь, чего ты не можешь получить? – Тут он неожиданно увидел хитрый, алчный блеск ее глаз и торопливо продолжил: – Снимаю вопрос, мадам.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, отбросив всякое притворство, и любой бы понял – тут взаимная любовь. Затем Сантэн отвела взгляд.

– О тебе спрашивал генерал Сматс. – Она со своей обескураживающей небрежностью опять изменила направление разговора. – Мы сидим под дубами за трибуной. Почему бы вам с женой не присоединиться к нам?

Она отвернулась, и толпа гостей расступилась перед ней.

Блэйн медленно катил кресло Изабеллы по ровной лужайке травы кикуйю к кружку под дубами. Погода благоприятствовала затее Сантэн; небо было голубым, как яйцо цапли, и лишь серебристое облачко упрямо висело на вершиной Мюзенберга да еще один густой слой навис над массивом Столовой горы – облако, известное как «скатерть».

Конечно, было ветрено. В декабре всегда ветрено, но Вельтевреден был расположен в защищенном от ветра углу долины Констанция; пролетая в вышине, юго-восточный ветер ерошит верхние листья дубов, но едва касается женских юбок, зато смягчает жару, которая иначе была бы удушающей, и делает воздух здоровым, оправдывая свое прозвище «капский лекарь».

Увидев приближавшегося Блэйна, Сантэн взмахом руки остановила официанта в белой ливрее, своей рукой налила шампанского и подала Изабелле.

– Спасибо, нет, – вежливо отказалась Изабелла, и на мгновение Сантэн растерялась, стоя с бокалом в руке возле инвалидного кресла.

На помощь ей пришел Блэйн.

– Если это не покажется попрошайничеством…

Он взял бокал, и Сантэн благодарно улыбнулась ему, а остальные гости расступились, освобождая место для кресла, и президент банка «Стандарт», сидящий рядом с Сантэн, возобновил свой прерванный монолог.

– Этот тип Гувер со своей проклятой политикой интервенционизма не только разрушил экономику Соединенных Штатов, но заодно уничтожил и нас. Если бы он не вмешивался, мы бы уже вышли из депрессии, а что у нас вместо этого? В этом году обанкротились свыше пяти тысяч американских банков, безработных больше двадцати восьми миллионов, торговля с Европой в упадке, валюта всего мира обесценивается. Одну за другой он заставляет страны отказаться от золотого стандарта[26], даже Британия уступила. Мы в числе очень немногих стран оказались способны сохранить золотой стандарт, и поверьте мне, это начинает оборачиваться для нас бедой. Это делает южно-африканский фунт дорогим, а наш экспорт невыгодным, добыча золота обходится все дороже, и один Бог знает, как долго мы сможем продержаться. – Он через стол посмотрел на генерала Сматса. – Как по-вашему, оу баас, сколько еще мы сможем поддерживать золотой стандарт?

Оу баас засмеялся, его козлиная бородка затряслась, а голубые глаза сверкнули.

– Мой дорогой Альфред, не стоит меня спрашивать. Я не экономист, я ботаник.

Смех его оказался заразительным: все знали, что это один из самых мощных умов в любой области, какие развились в бурном двадцатом столетии; что он советовал Герцогу последовать примеру Британии, когда та отказалась от золотого стандарта; что в последнее посещение Оксфорда он обедал с Джоном Мейнардом Кейнсом, выдающимся экономистом; что они регулярно переписываются.

– Тогда вместо того чтобы разговаривать о золоте, вы должны взглянуть на мои розы, – распорядилась Сантэн. Она чувствовала настроение гостей и поняла, что такое сложное и трудное обсуждение рождает общую неловкость. День за днем им приходится жить в неприятной реальности мира, стоящего на краю финансовой катастрофы, и они с облегчением уходят от этого.

Разговор потек легкий и тривиальный, но искрящийся у поверхности, как шампанское в бокале на длинной ножке. Сантэн дирижировала этим легким разговором и смехом, но под ними ощущалась неизбежность катастрофы, постоянное осознание того, что все заканчивается, что эта жизнь нереальна, как сон, что это последнее эхо прошлого и ее несет в будущее, полное угроз и неуверенности, будущее, над которым у нее нет власти.

Блэйн поглядел за ее плечо и негромко захлопал. Остальные гости присоединились к снисходительным аплодисментам.

– Приветствуем героя-завоевателя! – рассмеялся кто-то, и Сантэн быстро повернулась. За нею стоял Шаса, во фланелевых брюках, в блейзере и со следами расчески во влажных после душа волосах. Он улыбался с необходимым оттенком скромности.

– Ах, chеri, я так горжусь тобой!

Сантэн вскочила и порывисто поцеловала сына, заставив его покраснеть от подлинного замешательства.

– Мама, хватит французского, – укорил он, и был при этом так прекрасен, что Сантэн захотелось обнять его. Но она сдержалась и приказала официанту принести Шасе бокал шампанского. Сын вопросительно взглянул на нее: обычно ему разрешали только легкое пиво, и то не больше пинты за раз.

– Особый случай.

Она сжала ему руку. Блэйн поднял бокал.

– Джентльмены, хочется отметить замечательную победу юниоров Вельтевредена.

– У нас была большая фора, – возразил Шаса. Но все выпили, а сэр Гарри подвинулся, освобождая место рядом с собой.

– Садись, мой мальчик, и расскажи, каково чувствовать себя чемпионом.

– Прости, дедушка, но я должен быть с ребятами. Мы готовим сюрприз. Увидите чуть позже.

– Сюрприз? – Сантэн встала. Ей уже довелось пережить несколько таких сюрпризов, среди наиболее памятных – любительский фейерверк, нечаянно переросший в великолепный пожар старого амбара и пяти гектаров плантации. – Какой сюрприз, cheri?

– Если я скажу, это не будет сюрпризом, мама. Но мы хотим перед выдачей призов расчистить поле – я подумал, что надо дать тебе знать. – Он допил шампанское. – Мне пора бежать, мама. Пока.

Она протянула руку, чтобы удержать сына, но тот уже был на пути к трибуне, где его с нетерпением ждали остальные члены победоносной команды «Вызов Вельтевредена». Они все забились в старый «форд» Шасы и с ревом понеслись по подъездной дороге к шато. Сантэн со страхом смотрела им вслед, пока они не исчезли из виду, а когда оглянулась, Блэйн и генерал Сматс, оставив кружок, уходили от дубов, сблизив головы и беседуя о чем-то с серьезным видом. Она незаметно следила за ними. Интересная и совершенно непохожая пара: подвижный, маленький седобородый политик и высокий, красивый воин и юрист. Разговор, по-видимому, поглотил их, и они ни на что не обращали внимания, медленно прогуливаясь взад и вперед. Со своего места Сантэн не слышала их слов.

– Когда вы возвращаетесь в Виндхук, Блэйн?

– Моя жена через две недели уплывает в Саутгемптон. Вернусь, как только отойдет почтовый пароход.

– А задержаться не можете? – спросил генерал Сматс. – Скажем, до Нового года? Я ожидаю развития событий.

– Нельзя ли намекнуть на то, о каких событиях речь? – спросил Блэйн.

– Я хочу, чтобы вы вернулись в парламент. – Сматс не сразу ответил на прямой вопрос. – Знаю, это потребует от вас жертв. Вы прекрасно справляетесь в Виндхуке и нарабатываете престиж, влияние и власть. Я прошу вас пожертвовать постом администратора и участвовать от Южно-Африканской партии в дополнительных выборах на участке Гарденс.

Блэйн ничего не ответил. Жертва, о которой просил оу баас, была действительно значительной.

Депутатское место от Гарденс – второстепенное. К тому же партия Герцога реально рискует проиграть, но даже победа даст ему всего лишь место на скамьях оппозиции. За утрату поста администратора платить придется дорого.

– Ведь мы в оппозиции, оу баас, – просто сказал он, и генерал Сматс ударил тростью по траве кикуйя, обдумывая ответ.

– Блэйн. Только между нами. Дайте слово, что не проговоритесь.

– Конечно.

– Если поверите мне сейчас, через шесть месяцев будете членом кабинета министров. – Блэйн посмотрел недоверчиво, и Сматс остановился перед ним. – Вижу, что придется сказать больше. – Он перевел дух. – Коалиция, Блэйн. Сейчас мы с Герцогом договариваемся о создании коалиционного правительства. Договоренность неизбежна, и мы объявим о ней в марте, спустя три месяца. Я возьму министерство юстиции и смогу предложить еще четверых своих министров. Вы в моем списке.

– Понятно.

Блэйн пытался обдумать услышанное. Новость грандиозная. Сматс предлагает ему то, о чем он всегда мечтал, – место в правительстве.

– Не понимаю, оу баас. Зачем Герцогу сейчас договариваться с нами?

– Он знает, что утратил доверие избирателей, а его собственная партия становится неуправляемой. Его кабинет стал высокомерным, если не откровенно беззаконным. Его власть – дискреционная.

– Да, да, оу баас. Но ведь это наша возможность! Посмотрите на последний месяц, на дополнительные выборы в Гермистоне, на итоги провинциальных выборов в Трансваале. И там и там мы решительно выиграли. Если сейчас удастся организовать общие выборы, победим несомненно. Нам незачем создавать коалицию с националистами. ЮжноАфриканская партия способна выиграть одна.

Старый генерал несколько мгновений молчал, понурив голову, так что седая борода легла на грудь, и лицо его было серьезным.

– Возможно, вы правы, Блэйн. Мы могли бы сейчас выиграть, но в этом не было бы нашей заслуги. Голосовать будут против Герцога, а не за нас. Победа партии станет пустой и бесплодной. Мы не сможем оправдать общие выборы потребностями нации. Это политическая спекуляция, и я не хочу в ней участвовать.

Блэйн ничего не смог ответить. Неожиданное доверие такого человека заставило его почувствовать собственную незначительность. Поистине велик человек, который без колебаний отказывается от возможности получить выгоду за счет страданий своей страны.

– Сейчас тяжелые времена, Блэйн. – Сматс говорил очень тихо. – Повсюду вокруг нас собираются грозовые тучи. Нам нужно объединить народ. Нужен сильный коалиционный кабинет, а не парламент, раздираемый борьбой партий. Наша экономика шатается на краю пропасти, золотодобывающая промышленность в опасности. При нынешней цене на золото многие старые шахты уже закрылись. За ними последуют другие, и когда это произойдет, придет конец той Южной Африке, какую мы знаем и любим. Вдобавок рухнули цены на другие основные предметы нашего экспорта: овечью шерсть и алмазы.

Блэйн с серьезным видом кивнул. Все это давно вызывало тревогу в обществе.

– Мне нет необходимости привлекать внимание к данным Комиссии по ценам и заработной плате, – продолжал Сматс. – Пятая часть белого населения ввиду засухи и примитивных методов хозяйствования дошло до состоянии крайней бедности, двадцать процентов сельскохозяйственных земель погибли из-за эрозии и неправильной обработки – погибли, вероятно, навсегда.

– Белые бедняки, – произнес Блэйн, – огромная масса бродяг и нищих, голодающих, безработных и необученных, без профессии, без надежды.

– Далее: наши черные, расколотые на двадцать племен, бегут из сельских районов в поисках лучшей жизни, die lekkerlewe, и увеличивают ряды безработных; вместо лучшей жизни они находят преступления, незаконный алкоголь и проституцию, распространяют недовольство, презрение к нашим законам и впервые подвергаются искушению политической властью.

– Эту проблему мы еще даже не начали исследовать или пытаться понять, – согласился Блэйн. – Помолимся, чтобы наши дети и внуки не проклинали нас за это пренебрежение.

– Поистине помолимся, – подхватил Сматс. – А между тем на мгновение бросим взгляд за наши границы: хаос поглотил весь мир. – Он ударял по земле тростью, подчеркивая каждую свою мысль. – В Америке рухнула система кредитов и торговля с Европой и остальным миром почти прекратилась. Армии бедных и обездоленных бесцельно бродят по континенту. – Он вонзил конец трости в дерн. – В Германии после развала экономики рушится Веймарская республика. Сто пятьдесят миллиардов веймарских марок за одну старую золотую марку – это уничтожило все сбережения в стране. И из пепла вырастает новая диктатура, основанная на крови и насилии. От нее исходит зловоние невероятного зла. – Он снова гневно ударил по земле. – В России обезумевшее чудовище уничтожает миллионы своих сограждан. Япония в когтях анархии. Военные подняли мятеж, уничтожили гражданское правительство, захватили Маньчжурию, сотнями тысяч убивая ее несчастных жителей, угрожая в ответ на протесты всего мира выйти из Лиги Наций. – Снова свистнула трость, опустившись на сочную траву кикуйю. – Массовое изъятие вкладов из «Банка Англии» привело к тому, что английское правительство вынуждено было отказаться от золотого стандарта. Из склепов истории снова вышло старинное проклятие антисемитизма и бродит по всему миру. – Сматс остановился и посмотрел прямо в лицо Блэйну. – Куда ни повернись, везде катастрофы и смертельная опасность. Я не стану пытаться извлечь из этого выгоду и тем самым разделить страдающий народ. Нет, Блэйн, коалиция и сотрудничество, а не конфликт.

– Как все могло так быстро прийти в упадок, оу баас? – тихо спросил Блэйн. – Кажется, только вчера мы процветали и были счастливы.

– В Южной Африке человек на рассвете может быть полон надежд, а в полдень охвачен отчаянием.

Сматс помолчал, потом снова сосредоточился.

– Вы мне нужны, Блэйн. Вам нужно время, чтобы подумать?

Блэйн покачал головой.

– Нет. Можете рассчитывать на меня, оу баас.

– Я так и знал.

Блэйн посмотрел Сматсу за спину, туда, где под дубами сидела Сантэн, и постарался скрыть свое возбуждение, подавить стоящее за ним чувство стыда; он стыдился того, что в отличие от старого праведника Сматса получит выгоду от агонии страны и цивилизованного мира, стыдился, что только сейчас, в обстановке отчаяния и трудностей, сможет осуществить свою заветную мечту – стать членом кабинета министров. Вдобавок он вернется в Кейп, вернется из пустыни в этот рай на земле, туда, где живет Сантэн Кортни.

Потом его взгляд упал на худую, бледную женщину в инвалидном кресле, чья красота блекла под напором боли и наркотиков, и стыд почти уравновесил его радость.

Но вот Сматс снова заговорил:

– Я еще четыре дня буду гостем, здесь, в Вельтевредене, Блэйн. Сэр Гарри уломал меня дать ему разрешение написать мою биографию, и я буду работать с ним над первым черновиком. В то же время я проведу серию тайных встреч с Барри Герцогом, чтобы согласовать все детали коалиции. Здесь идеальное место для наших переговоров, и я буду признателен, если вы тоже задержитесь. Почти несомненно вы мне понадобитесь.

– Конечно. – Блэйн с усилием отрешился от собственных переживаний. – Я останусь здесь столько, сколько буду нужен вам. Хотите, чтобы я подал прошение об отставке с поста администратора?

– Напишите письмо, – согласился Сматс. – Я объясню Герцогу причины, и вы сможете лично подать ему прошение.

Блэйн взглянул на часы, и старый генерал сразу сказал:

– Ах да, вам нужно готовиться к матчу. Эти развлечения в разгар таких страшных событий напоминают игру на скрипке во время пожара Рима[27], но надо соблюдать внешние приличия. Я даже согласился вручать призы. Сантэн Кортни умеет убеждать. Надеюсь, во время вручения призов мы встретимся – когда я вручу вам кубок.

Победа далась нелегко, но главная команда Кейпа, возглавляемая Блэйном Малкомсом, в финальном матче свела на нет все усилия главной команды Трансвааля и выиграла с перевесом в три гола. Сразу вслед за этим все участники турнира собрались у подножия трибуны, где на столе было выставлено множество серебряных кубков, но тут случилась необъяснимая пауза. Не хватало одной команды – чемпионов-юниоров.

– Где Шаса? – тихо, но яростно спросила Сантэн у Сирила Слейна, организатора турнира.

Он беспомощно развел руками.

– Обещал быть здесь.

– Если это его сюрприз… – Сантэн с усилием скрыла гнев за любезной улыбкой заинтересованным гостям. – Что ж. Начнем без них.

Она заняла свое место в первом ряду трибуны рядом с генералом и подняла руки, призывая к вниманию.

– Генерал Сматс, леди и джентльмены, почетные гости и дорогие друзья…

Она смолкла и неуверенно огляделась: ее голос заглушило гудение, звук постепенно нарастал, превратился в рев, и все подняли лица к небу, одни удивленно, другие встревоженно или весело. Над дубами в дальнем конце поля для гольфа вдруг показались крылья низко летящего самолета. Сантэн узнала одномоторный «пасс-мот»[28]. Он круто повернул к трибуне и полетел над полем прямо на нее. Затем, когда казалось, что он врежется в заполненную трибуну, самолет резко поднял нос и пролетел над головами собравшихся, так что половина зрителей невольно пригнулась, а женщины закричали.

Когда самолет пролетал над ней, Сантэн увидела в боковом окне смеющееся лицо Шасы, его машущие руки, и мгновенно перенеслась назад во времени и пространстве.

Лицо больше не принадлежало Шасе – это было лицо его отца, Майкла Кортни. В сознании Сантэн машина больше не была синей и стройной, она приобрела старомодные очертания: двойные крылья, проволочные распорки, открытая кабина и пятнистая желтая раскраска военного самолета-разведчика.

Самолет описал широкий круг и снова появился над вершинами дубов, а Сантэн стояла, застыв от потрясения, ее душу разрывал молчаливый крик боли: она вновь видела, как желтый самолет-разведчик с простреленными крыльями пытается перелететь через высокие буки под шато Морт-Омм, и его двигатель кашляет и замолкает.

«Майкл!» – мысленно кричала она и, охваченная страшной болью, снова видела, как смертельно раненная машина задевает высокий бук, переворачивается, мелькая крыльями, падает и ударяется о землю в облаке порванных распорок и ткани. Снова расцветало пламя, словно страшный ядовитый цветок; к ней по лужайке покатился темный дым, а человек в открытой кабине дергался, корчился, чернел; оранжевое пламя взметнулось выше, жар затанцевал блестящими миражами, повалил жирный черный дым, и уши Сантэн наполнил грохот.

«Майкл!»

Челюсти у нее свело, стиснутые зубы болели от давления, губы словно сковало льдом ужаса, и произнести рвущееся наружу имя не получалось.

Но тут эта картина чудом померкла, и Сантэн увидела, как маленький синий самолет аккуратно садится на траву площадки для поло, опускает хвост, гул двигателя сменяется вежливым бормотанием, самолет поворачивает у дальнего края поля и, слегка покачивая крыльями, катит к трибуне. Он остановился прямо под трибуной, и с последним выхлопом голубого дыма двигатель умолк.

Дверцы по обе стороны раскрылись, оттуда вывалились смеющиеся Шаса Кортни и три его товарища по команде. Сантэн поразило, как они сумели уместиться в крошечной кабине.

– Сюрприз! – орали они. – Сюрприз! Сюрприз!

На трибуне послышались смех, аплодисменты, свист и выкрики. Самолет все еще был удивительным новшеством, способным привлечь внимание даже таких искушенных гостей. Вероятно, лишь каждому пятому среди них доводилось летать, и неожиданное шумное появление этого чуда техники создало атмосферу возбужденного веселья, так что Шаса повел свою команду к столу получать из рук генерала Сматса серебряный кубок под громкие аплодисменты и хриплые комментарии.

Из левой дверцы выбрался пилот, крепкий лысый мужчина, и Сантэн свирепо посмотрела на него. Она не знала, что среди его разнообразных достоинств есть и умение водить самолет, но была полна решимости сделать так, чтобы он пожалел о сегодняшней проказе. Сантэн всегда всеми силами старалась отбить у Шасы интерес к полетам и самолетам, но это было трудно. У Шасы рядом с постелью всегда стояла фотография отца в мундире летчика, а с потолка его спальни свешивалась модель истребителя SE5; в последние годы вопросы о самолетах и воинских подвигах отца становились все более настойчивыми и целенаправленными. Конечно, это должно было предупредить Сантэн, но она была так занята, ей и в голову не приходило, что он начнет учиться летать, не посоветовавшись с нею. Оглядываясь назад, она теперь понимала, что сознательно игнорировала такую возможность, нарочно не думала о ней, и тем более неприятным был теперь шок.

Держа в руках серебряный кубок, Шаса закончил благодарственную речь особенным заверением:

– И наконец, леди и джентльмены, вы могли бы подумать, что «пасс-мот» вел Джок Мерфи. Но это не так. Он даже не притрагивался к приборам – верно? – Он взглянул на своего лысого инструктора, и тот утвердительно кивнул. – Вот! – рассмеялся Шаса. – Понимаете, я решил стать летчиком, как мой отец.

Сантэн не присоединилась к смеху и аплодисментам.

* * *

Так же неожиданно, как приехали и изменили жизнь Вельтевредена, сотни гостей исчезли, оставив только разбитый дерн на поле для гольфа, мусор, горы пустых бутылок из-под шампанского да груды грязного белья в прачечной. Сантэн вдруг полегчало. Ее последний картинный жест был сделан, последний снаряд из ее арсенала выпущен, и в субботу почтовый корабль, причаливший в Столовом заливе, принес приглашенного, но нежелательного гостя.

– Этот проклятый тип напоминает мне гробовщика в роли сборщика налогов, – ворчал сэр Гарри. Он отвел генерала Сматса в оружейную, которую, приезжая в Вельтевреден, всегда использовал как кабинет. Они погрузились в обсуждение биографии и до ланча не показывались.

Гость вышел к завтраку, когда Сантэн и Шаса вернулись со своей обычной утренней верховой прогулки, раскрасневшиеся и умирающие от голода. Когда они рука об руку вошли в столовую, смеясь очередной шутке Шасы, гость разглядывал клейма на серебряной посуде. Настроение сразу изменилось. Сантэн прикусила губу и посерьезнела, увидев посетителя.

– Позвольте представить моего сына, Майкла Шасу Кортни. Шаса, это мистер Дейвенпорт из Лондона.

– Здравствуйте, сэр. Добро пожаловать в Вельтевреден.

Дейвенпорт посмотрел на Шасу тем же оценивающим взглядом, каким разглядывал серебро.

– Это значит «всем довольный», – объяснил Шаса. – По-голландски, понимаете, Вельтевреден.

– Мистер Дейвенпорт – из фирмы «Сотби», Шаса, – заполнила неловкую паузу Сантэн. – Он приехал дать мне совет относительно кое-чего из старых картин и мебели.

– О, здорово! – воскликнул Шаса. – Видели, сэр? – Шаса указал на пейзаж над буфетом. – Любимая мамина картина. Написана в поместье, где она родилась. Морт-Омм под Аррасом.

Дейвенпорт поправил очки в стальной оправе и наклонился над буфетом, чтобы лучше взглянуть, при этом его солидный живот опустился на поднос с яичницей, отчего на его жилете расплылось жирное пятно.

– Написано в 1875 году, – с серьезным видом сказал он. – Его лучший период.

– Этого парня зовут Сислей, – с энтузиазмом подсказал Шаса. – Альфред Сислей. Он известный художник, правда, мама?

– Chеri, я думаю, мистер Дейвенпорт знает, кто такой Альфред Сислей.

Но Дейвенпорт не слушал.

– Можно получить пятьсот фунтов, – сказал он, достал из внутреннего кармана блокнот и сделал пометку. При этом с его волос просыпалось и осело на плечах темного пиджака облачко перхоти.

– Пятьсот фунтов? – недоверчиво переспросила Сантэн. – Я заплатила за нее гораздо дороже.

Она налила кофе – Сантэн никак не могла привыкнуть к обильным английским завтракам – и отнесла чашку во главу стола.

– Возможно, миссис Кортни. У нас на аукционе в прошлом месяце был гораздо лучший образец его работ, «L’Ecluse de Marly»[29]; мы назначили очень скромную начальную цену, но и ее не получили. Боюсь, сейчас конъюнктура выгодна для покупателя.

– О, не беспокойтесь, сэр. – Шаса вывалил на тарелку горкой яичницу и увенчал ее куском свежего хлеба. – Она не продается. Мама никогда ее не продаст, верно, мама?

Дейвенпорт не обратил на него внимания и отнес свою тарелку на свободное место рядом с Сантэн.

– А вот Ван Гог в парадной гостиной – совсем другое дело, – сказал он, набрасываясь на копченого лосося с большим энтузиазмом, чем проявлял к чему-либо после своего прибытия. С набитым ртом он прочел по блокноту: – Зеленое и фиолетовое пшеничное поле; борозды направляют глаз к огромному шару восходящего солнца высоко на картине. – Он закрыл записную книжку. – В Америке даже при нынешнем состоянии рынка большая мода на Ван Гога. Конечно, не могу сказать, долго ли она продержится, сам я его не выношу, но я прикажу сфотографировать картину и разошлю снимки десятку наших самых важных клиентов в Соединенных Штатах. Думаю, за него можно выручить от четырех до пяти тысяч фунтов.

Шаса положил нож и вилку и переводил с Дейвенпорта на мать вопросительный и тревожный взгляд.

– Думаю, мы поговорим об этом позже, мистер Дейвенпорт, – торопливо вмешалась Сантэн. – Я отвела вам вторую половину дня. А сейчас давайте наслаждаться завтраком.

Трапеза прошла в молчании, но когда Шаса отодвинул тарелку, не доев, Сантэн встала вместе с ним.

– Куда ты, chеri?

– На конюшню. Кузнец меняет подковы у двух моих пони.

– Я с тобой.

Они пошли по тропе вдоль нижней стены Гугенотского виноградника, где росли лучшие сорта винограда, и обогнули старые помещения для рабов. Оба молчали. Шаса ждал, пока мать заговорит, а Сантэн не могла найти слов, чтобы объясниться. Конечно, осторожно рассказать о таком невозможно, она и так слишком затянула объяснение. И это сейчас еще больше затрудняло ее положение.

У входа в конюшенный двор она взяла сына за руку и повернула в сторону плантации.

– Этот человек, – начала она, замолчала, потом начала снова. – «Сотби» – крупнейший аукционный дом в мире. Он специализируется на произведениях искусства.

– Знаю, – снисходительно улыбнулся Шаса. – Я не такой уж невежда.

Она привела его к дубовой скамье у ручья. Хрустальная вода с журчанием выливалась из маленького каменного грота и с плеском падала к их ногам в выложенный кирпичом бассейн среди папоротников и поросших мхом камней. Форели размером и толщиной с предплечье Шасы с надеждой подплыли к ним, выставляя из воды носы.

– Шаса, chеri, он приехал, чтобы продать для нас Вельтевреден.

Сантэн сказала это четко и громко, и сразу вся невероятность происходящего обрушилась на нее, как валится дуб, и, дав наконец волю отчаянию, она сидела рядом с сыном, подавленная и молчаливая, чувствуя, как съеживается, уменьшается.

– Ты говоришь о картинах? – осторожно спросил Шаса.

– Не только о картинах, но и о мебели, о коврах и серебре. – Ей пришлось замолчать, чтобы перевести дух и справиться с дрожью губ. – Шато, поместье, пони – все.

Он смотрел на нее, не в силах понять. С четырех лет он жил в Вельтевредене – всю свою жизнь, какую помнил.

– Шаса, мы все потеряли. После ограбления я пыталась продержаться. Но не смогла. Все ушло. Мы продаем Вельтевреден, чтобы заплатить долги. Потом ничего не останется. – Голос ее дрогнул. Она коснулась губ, чтобы унять их дрожь, и только тогда продолжила: – Мы больше не богаты, Шаса. Все ушло. Мы разорены, совершенно разорены.

Она смотрела на сына, ожидая, что он начнет ее обвинять, что он сломается, как готова сломаться она, но Шаса потянулся к ней, и немного погодя ее плечи расслабились и она прижалась к нему в поисках опоры.

– Мы бедны, Шаса…

Она чувствовала, как он старается осознать это, ищет слова, чтобы выразить свои смятенные чувства.

– Знаешь, мама, – сказал он наконец. – Я знаком с бедными людьми. Некоторые мальчики в школе… у их отцов большие денежные затруднения, но они как будто не переживают из-за этого. В большинстве это веселые, хорошие парни. Когда привыкнешь быть бедным, это, наверно, не так уж страшно.

– Я никогда к этому не привыкну, – яростно прошептала она. – Я буду ненавидеть каждое мгновение бедности.

– Я тоже, – так же яростно сказал он. – Если бы я был достаточно взрослым… если бы я мог тебе помочь…

Она оставила Шасу в кузнице и медленно пошла обратно, часто останавливаясь, чтобы поговорить со своими цветными работниками. Женщины выходили из домов с детьми на руках, чтобы поздороваться с ней, мужчины распрямлялись, отрываясь от работы, и радостно ей улыбались – все они стали ее семьей; расстаться с ними будет даже труднее, чем распрощаться со старательно накопленными сокровищами. На углу виноградника Сантэн перелезла через каменную стену и пошла между рядами тщательно подрезанных лоз, с которых уже свисали тяжелые гроздья; ягоды были зеленые и твердые, как мушкетные пули, осыпанные мучнистой пыльцой. Она брала их в поднятые ладони, словно прощаясь, и обнаружила, что плачет. Пока она была с Шасой, ей удавалось сдерживать слезы, но теперь, когда она осталась одна, горе и отчаяние овладели ею. Она стояла среди лоз и плакала.

Отчаяние истощило ее силы и подорвало решимость. Она так много работала, так долго была одна и теперь, в миг окончательного поражения, устала, так устала, что ныли все кости; она знала, что у нее нет сил начать все сначала. Она знала, что побеждена, что отныне жизнь ее будет печальной и тяжелой, что предстоит постоянная ежедневная борьба, чтобы сохранить гордость несмотря на нищету. Как она ни любила Гарри Кортни, теперь она должна была рассчитывать на его милосердие, и все ее существо восставало против этого. Впервые в жизни Сантэн не могла найти ни воли, ни мужества, чтобы продолжать жить.

Как хорошо было бы лечь и закрыть глаза… ее охватило неодолимое стремление к покою.

– Я бы хотела, чтобы все кончилось. Чтобы ничего не осталось – ни стремлений, ни тревог, ни надежд.

Стремление к покою стало непреодолимым, заполнило душу так, что, выйдя из виноградника, Сантэн ускорила шаг. «Это будет как сон – сон без сновидений». Ей представилось, как она лежит на атласной подушке, закрыв глаза, спокойная и умиротворенная.

Она все еще была в брюках для верховой езды, поэтому могла идти быстро. Пересекая лужайки, она побежала, распахнула французское окно своего кабинета, подбежала к столу и рывком открыла ящик.

Пистолеты ей подарил сэр Гарри. Они лежали в чехле из голубой свиной кожи, на медной пластинке было выгравировано ее имя. Эта пара была изготовлена вручную по особому заказу «Береттой» в Италии – специальная женская модель, пистолеты украшала золотая гравировка, рукояти были инкрустированы жемчугом и небольшими бриллиантами с шахты Х’ани.

Сантэн выбрала один пистолет и разломила его. Оба ствола были заряжены. Она снова защелкнула «беретту» и взвела курок. Руки не дрожали, Сантэн дышала ровно. Чувствуя спокойную отчужденность, она подняла пистолет прижала ствол к виску.

Она словно покинула свое тело и смотрела на себя почти равнодушно, лишь с легкой жалостью.

«Бедная Сантэн, – думала она. – Какой ужасный конец».

Она через всю комнату посмотрела в зеркало в позолоченной раме. По обе стороны от зеркала стояли высокие вазы со свежими розами на длинных стеблях, так что ее отражение обрамляли цветы, как будто она лежала в гробу. Лицо у нее было бледное, как смерть.

– Я похожа на труп.

Сантэн произнесла это вслух, и тогда стремление к забвению неожиданно сменилось отвращением к себе. Она опустила пистолет, посмотрела на отражение в зеркале и увидела, как на щеках вспыхнули горячие угли гнева.

– Нет, merde! – Она почти кричала на себя. – Ты так легко не уйдешь!

Она разломила пистолет и выбросила на ковер патроны в медных гильзах, швырнула оружие на стол и вышла из комнаты.

Цветные служанки услышали, как стучат ее каблуки по мрамору винтовой лестницы, и выстроились у дверей ее комнат, радостно улыбаясь и приседая.

– Лили, ленивая девчонка, ты еще не набрала мне ванну? – спросила Сантэн, и девушки переглянулись. Затем Лили побежала в ванную, очень убедительно изображая повиновение, а вторая хорошенькая служанка пошла за Сантэн в гардеробную, подбирая на ходу одежду, которую та сбрасывала.

– Глэдис, пойди проверь, полную ли и горячую ванну набрала Лили, – приказала Сантэн. Когда она вошла в желтом шелковом халате, обе девушки в ожидании стояли возле огромной мраморной ванны. Сантэн пальцем пощупала воду.

– Лили, ты хочешь сварить из меня суп? – спросила она, и Лили счастливо улыбнулась. Вода была нужной температуры, о чем свидетельствовал вопрос Сантэн: это была их обычная шутка. Лили уже приготовила кристаллы для ванны и высыпала немного в воду.

– Дай сюда, – приказала Сантэн и высыпала в воду полкувшина. – Больше никаких полумер.

Сантэн с извращенным наслаждением смотрела, как пена переливается через край ванны на мраморный пол. Девушки, хихикая над этим безумием, убежали, когда Сантэн сбросила халат и, ахая от изысканной боли, погрузилась в обжигающую воду. В сознании у нее снова возник пистолет с перламутровой рукоятью, но она прогнала это видение.

– Единственное, чего у тебя никогда не было, Сантэн Кортни, это трусости, – сказала она себе и, вернувшись в гардеробную, выбрала платье веселой летней расцветки, потом с улыбкой спустилась по лестнице.

Ее ждали Дейвенпорт и Сирил Слейн.

– Это займет много времени, джентльмены. Давайте начнем.

Каждый отдельный предмет в огромном поместье следовало пронумеровать и описать, стоимость его оценить, самые важные вещи сфотографировать. Все это заносилось в черновик каталога. Работу нужно было закончить в десять дней, до возвращения Дейвенпорта в Англию. Через три месяца он снова приедет, провести аукцион.

Когда Дейвенпорту пришло время уезжать, Сантэн удивила всех, заявив, что собирается проводить его на пароход – эту обязанность обычно выполнял Сирил.

Отплытие почтового парохода было одним из самых волнующих событий в жизни кейптауновского общества, и лайнер заполонили пассажиры и десятки гостей, пришедшие сказать им «bon voyage»[30].

У входа в первый класс Сантэн просмотрела список пассажиров и под буквой М обнаружила:

Малкомс, миссис И. Каюта А16.

Малкомс, мисс Т. Каюта А17.

Малкомс, мисс М. Каюта А17.

Семья Блэйна все-таки отправлялась в Англию. По взаимному согласию Сантэн с полковником не виделись с последнего дня турнира, и теперь она стала незаметно искать его в курительных комнатах и в гостиных для пассажиров первого класса.

Не найдя его, Сантэн решила, что он, вероятно, в каюте Изабеллы. Мысль об их интимном уединении раздражала, Сантэн отчаянно захотелось отправиться в каюту 16А под предлогом прощания с Изабеллой, но на самом деле чтобы помешать Блэйну пробыть наедине с женой еще хотя бы минуту. Вместо этого она сидела в главной гостиной, наблюдала, как мистер Дейвенпорт поглощает розовый джин, здоровалась со знакомыми и обменивалась банальностями с друзьями, которые проходили по помещениям с желанием увидеть и быть увиденными.

Сантэн с мрачным удовлетворением отметила, как тепло и уважительно ее приветствуют, какое внимание ей уделяют. Очевидно, роскошный турнир принес свои плоды и рассеял подозрения финансовых кругов. Пока никаких слухов относительно ее положения и репутации не возникло.

Она понимала, что это ненадолго, и оттого заранее сердилась. Она с сознательным пренебрежением обошлась с одной из самых честолюбивых хозяек Кейптауна, прилюдно отказавшись от ее приглашения, и сардонически отметила, как эта небольшая неучтивость только увеличила уважение к ней женщины. Но, продолжая играть в сложные светские игры, она все время смотрела поверх голов в поисках Блэйна.

Прозвучал гудок – последние предупреждение – и офицеры корабля, великолепные в своих белых тропических мундирах, прошли повсюду, вежливо сообщая:

– Корабль отплывает через пятнадцать минут. Просим всех провожающих сойти на берег.

Сантэн пожала руку мистеру Дейвенпорту и примкнула к процессии спускавшихся по крутому трапу на пристань. Здесь она задержалась в оживленной толпе провожающих и посмотрела вверх, стараясь увидеть Изабеллу и ее дочерей среди пассажиров, столпившихся у борта.

Сверху бросали пестро раскрашенные бумажные ленты, их развевал юго-восточный ветер и подхватывали руки на пристани, словно мириады хрупких пуповин соединяли корабль с сушей, – и вдруг Сантэн узнала старшую дочь Блэйна. Издали Тара в темном платье, с уложенными по моде волосами казалась взрослой. Рядом ее сестра высовывала голову из-за поручней и махала розовым носовым платком кому-то внизу.

Сантэн заслонила глаза и разглядела фигуру за двумя девочками. Лицо Изабеллы было в тени, и она показалась Сантэн последним предвестником трагедии, неумолимой силой, которая будет преследовать ее и лишит счастья.

– Боже, как бы я хотела ее ненавидеть, – прошептала она, проследила, куда смотрят девочки, и начала пробираться в ту сторону.

И увидела его. Блэйн забрался на тележку огромного погрузочного крана. Он был в тропическом костюме кремового цвета, с зелено-синим галстуком своей воинской части; широкополую белую панаму он снял и махал ею дочерям. Юго-восточный ветер бросил темные волосы ему на лоб, а его зубы на темном загорелом лице казались очень крупными и ослепительно белыми.

Сантэн отступила в толпу, откуда могла незаметно наблюдать за ним.

«Он единственное, чего я не потеряю. – Эта мысль ее утешила. – Он всегда будет моим – после того как у меня отберут Вельтевреден и Х’ани. – Ее вдруг одолело страшное сомнение. – Правда ли это? – Она попыталась отгородиться от этих сомнений, но они пробились в сознание. – Кого он любит, меня или ту, кем я стала? Будет ли любить меня, когда я стану обычной женщиной, без богатства, без положения, но с ребенком от другого мужчины? – От сомнений у нее в голове помрачилось, ей стало физически нехорошо, так что когда Блэйн поднес пальцы к губам и послал воздушный поцелуй худой, бледной, закутанной в плед фигуре в инвалидном кресле, Сантэн посмотрела на него и выражение любви и сочувствия на этом лице причинило ей мучительную боль. Она почувствовала себя одинокой и ненужной.

Щель между кораблем и пристанью медленно начала расширяться. Корабельный оркестр на прогулочной палубе заиграл «Да хранит вас Бог, пока мы не встретимся вновь»; одна за другой пестрые ленты серпантина рвались, планировали вниз и тонули в мутных водах гавани. Прощально заревел гудок, и буксиры вывели корабль через узкий проход в моле. Заработал двигатель, корабль быстро набирал скорость, у форштевня поднялась волна, и пароход величественно повернул на северо-запад, огибая остров Роббен.

Толпа вокруг Сантэн начала расходиться, и через несколько минут она осталась на пристани одна. Блэйн по-прежнему стоял над ней на тележке крана и, заслонив глаза панамой, смотрел через Столовый залив на уходящий корабль. Он больше не смеялся, широкий рот, который она так любила, не улыбался. Блэйн нес бремя, которое Сантэн поневоле делила с ним, и это соединялось с его сомнениями, так что тяжесть стала почти непереносимой. Сантэн захотелось повернуться и убежать. Но он вдруг опустил шляпу, повернулся и посмотрел на нее.

Она почувствовала себя виноватой в том, что следила за ним, таким беззащитным, в такой интимный момент, и выражение его лица изменилось, посуровело. Сантэн не могла его разгадать. Что это, негодование или что-нибудь похуже? Она этого так и не узнала: мгновение ушло. Он спрыгнул с тележки, приземлился, легко и грациозно для такого крупного мужчины, и медленно пошел туда, где она стояла в тени крана; шляпу он надел, ее поля закрывали его глаза, и Сантэн не знала, что в них; когда он остановился перед ней, она испугалась, как не пугалась никогда в жизни.

– Когда мы можем остаться наедине? – негромко спросил он. – Я больше не могу ждать ни минуты.

Все ее страхи, все сомнения отпали, она почувствовала, что так полна жизни и энергии, словно снова стала девочкой. От счастья у нее едва не закружилась голова.

«Он любит меня, – пело ее сердце. – Он всегда будет любить меня».

* * *

Генерал Джеймс Барри Манник Герцог приехал в Вельтевреден в закрытой машине, на которой не было никаких обозначений его высокой должности. Он был старым боевым товарищем Яна Кристиана Сматса. Оба доблестно сражались с англичанами во время бурской войны и оба принимали участие в мирных переговорах в Веренигинге, которыми закончилась война. Потом они вместе разрабатывали национальную конвенцию, которая привела к созданию Южно-Африканского Союза, и оба входили в состав первого правительства Луиса Боты.

С тех пор их пути разошлись, Герцог принял узкую доктрину с девизом «Южная Африка прежде всего», а Сматс стал международным политиком, одним из создателей Британского содружества наций и Лиги Наций.

Герцог был воинственно настроенным африкандером, именно он обеспечил языку африкаанс равные права с английским. Его политика «двух потоков» противостояла ассимиляции его Volk’а в обширной Южной Африке, и именно по его инициативе Британия в Вестминстерском статуте[31] признала равные права доминионов империи, включая право выхода из Содружества.

Высокий и внешне суровый, он представлял собой внушительную, грозную фигуру, когда вошел в библиотеку Вельтевредена, которую Сантэн без ограничений предоставила в их распоряжение. Ян Сматс встал со своего места за длинным, покрытым зеленым сукном столом и пошел ему навстречу.

– Итак! – сказал Герцог, ответив на рукопожатие. – У нас меньше времени для обсуждений и маневров, чем мы надеялись.

Генерал Сматс взглянул на сидящих за столом Блэйна Малкомса и Дениса Рейтца, своих доверенных людей, кандидатов на места в кабинете, но все молчали, пока Герцог и Николас Хавенга, министр финансов в правительстве националистов, не сели по другую сторону длинного стола. В семнадцать лет Хавенга воевал с британцами вместе с Герцогом, исполняя обязанности его секретаря, и с тех пор они были неразлучны. Хавенга занимал свой пост со времени победы двадцать четвертого года на выборах националистической партии Герцога.

– Мы здесь в безопасности? – спросил он, подозрительно глядя на двустворчатые красного дерева с медными украшениями двери в глубине библиотеки, а потом скользнул взглядом по полкам, поднимавшимся до потолка; здесь размещалось собрание книг Сантэн. Все книги были переплетены в сафьян и украшены золотым тиснением.

– В полной, – заверил Сматс. – Можно говорить открыто, не опасаясь, что нас подслушают. Ручаюсь.

Хавенга в поисках подтверждения взглянул на своего хозяина и, когда премьер-министр кивнул, с явной неохотой заговорил.

– Тильман Рос из Апелляционного суда ушел в отставку, – сказал он и откинулся в кресле. Ему не нужно было ничего объяснять. Тильман Рос, один из самых известных и популярных в стране политиков, носил прозвище «Лев Севера» и был самым верным сторонником Герцога. Когда националисты пришли к власти, он был назначен министром юстиции и заместителем премьер-министра. Казалось, он естественный преемник Герцога, его явный наследник, но ухудшающееся здоровье и разногласия по поводу сохранения золотого стандарта в Южной Африке помешали этому. Рос ушел из политики и принял назначение в апелляционный отдел Верховного суда.

– Здоровье? – спросил Ян Сматс.

– Нет, золотой стандарт, – с серьезным видом ответил Хавенга. – Он собирается выступить против нашего стремления сохранить золотой стандарт.

– Его влияние огромно! – воскликнул Блэйн.

– Мы не можем позволить ему бросить тень сомнения на нашу политику, – согласился Герцог. – Заявление Роса может иметь катастрофические последствия. Теперь наша первая задача – согласовать точки зрения относительно золота. Нужно либо суметь противостоять ему, либо опередить его. Жизненно важно, чтобы мы выступили единым фронтом.

Он посмотрел прямо на Сматса.

– Согласен, – ответил Сматс. – Нельзя позволить лишить новую коалицию доверия еще до того, как она возникла.

– Это кризис, – вмешался Хавенга. – Так и должно к нему относиться. Можем мы узнать ваше мнение, оу баас?

– Вам известны мои взгляды, – ответил Сматс. – Вспомните, я призывал последовать примеру Британии, когда она отказалась от золотого стандарта. Не хочу сейчас тыкать этим вам в лицо, но мои взгляды с тех пор не изменились.

– Пожалуйста, повторите свои доводы, оу баас.

– В то время я предсказывал, что произойдет утечка из Южной Африки золотых фунтов и замена их стерлингами. Плохие деньги всегда прогоняют хорошие, и я был прав. Это произошло, – просто заявил Сматс, и людям на другой стороне стола стало неловко. – Результат – потеря капиталов, которая искалечила нашу промышленность и отправила десятки тысяч трудящихся в армию безработных.

– В самой Британии сейчас миллионы безработных, – раздраженно сказал Хавенга.

– Наш отказ отменить золотой стандарт усилил безработицу. Поставил в трудное положение нашу золотодобывающую промышленность. Привел к снижению цен на алмазы и шерсть. Углубил депрессию до нынешнего трагического уровня.

– Если мы с таким запаздыванием откажемся от золотого стандарта, чем это поможет нашей стране?

– Прежде всего, и это самое главное, это оживит нашу золотодобывающую промышленность. Если золотой фунт не сможет держаться вровень со стерлингом – а это станет ясно сразу же, – наши шахты будут получать по семь фунтов за унцию золота вместо нынешних четырех. Почти вдвое больше. Закрытые шахты снова откроются, работающие начнут расширяться. Открытие новых шахт даст работу десяткам тысяч людей, черных и белых, и капитал снова потечет в нашу страну. Это станет поворотным пунктом. Мы вернемся на дорогу процветания.

Высказывались доводы за и против, Блэйн и Рейтц поддерживали старого генерала, и постепенно два человека напротив сдавались перед их логикой, но вскоре после полудня Барри Герцог неожиданно сказал:

– Расчет на время. На фондовой бирже начнется ад. До Рождества есть только три торговых дня. Нужно отложить объявление до тех пор и сделать его, когда биржа закроется. – Атмосфера в библиотеке осязаемо сгустилась. После заявления Герцога Блэйн понял, что Сматс выиграл спор. Еще до того как фондовая биржа откроется в новом году, Южная Африка откажется от золотого стандарта. Он испытывал удивительный подъем, ощущение большого достижения: первый же шаг новой коалиции прекратит затянувшуюся экономическую агонию страны, пообещает возвращение к процветанию и надежде.

– Я все еще сохраняю значительное влияние на Тильмана и могу помешать ему выступить с заявлением до закрытия рынка.

Герцог продолжал говорить, но это уже были подробности, которые требовалось согласовать, и вечером, прощаясь со всеми перед белыми стенами Вельтевредена и направляясь к своему «форду», стоявшему за дубами, Блэйн был во власти ощущения близких перемен.

Именно это привлекало его в политике – сознание, что он может изменить мир. Для Блэйна смысл власти был в том, чтобы сражаться ею, как сверкающим мечом, против демонов, одолевающих его народ и землю.

«Я стал частью истории», – думал он и в приподнятом настроении выехал через величественные ворота Вельтевредена последним в колонне автомобилей.

Он сознательно позволил машине премьер-министра, за которой шел автомобиль Дениса Рейтца, уйти вперед и исчезнуть за поворотом дороги, поднимавшейся на холм Винберг. Только тогда он остановился на обочине и несколько минут сидел, заглушив мотор, глядя в зеркало заднего обзора, чтобы убедиться, что за ним никого нет.

Тогда он снова включил двигатель, развернулся на дороге и поехал обратно. Не доезжая до ворот, он съехал на проселочную дорогу, огибавшую Вельтевреден, через несколько минут снова оказался на земле Сантэн и вкатился в поместье по задней дороге. От шато его закрывала плантация сосен.

Блэйн оставил «форд» под деревьями и пошел, а потом побежал по дороге, увидев в золотых лучах заходящего солнца выбеленные стены коттеджа. Точно как она ему описала.

Он остановился у входа. Сантэн его не слышала. Склонившись перед открытым очагом, она раздувала дымное пламя, поднимавшееся от груды сосновых шишек, которыми она растапливала печь. Некоторое время он смотрел на нее от входа, радуясь такой возможности, пока она не видит. Она сняла обувь, и ее босые ступни были розовыми и гладкими, лодыжки стройными, икры твердыми и сильными от ходьбы и езды верхом, под коленями – ямочки. Он никогда раньше не замечал этого, и ямочки тронули его. Он испытал глубокую нежность, какую раньше чувствовал только к дочерям, и в горле у него что-то пискнуло.

Сантэн обернулась, увидела его и вскочила.

– Я думала, ты не придешь.

Она бросилась к нему, подняла лицо, глаза ее сверкали. Спустя долгое время она оборвала поцелуй и посмотрела ему в лицо.

– Ты устал, – сказала она.

– День был долгий.

– Идем.

Держа Блэйна за руку, она подвела его к стулу у очага. Прежде чем он сел, Сантэн сняла с него пиджак и, встав на цыпочки, ослабила галстук.

– Я всегда хотела сделать это для тебя, – прошептала она и повесила пиджак в маленький шкаф желтого дерева, потом прошла к столу в центре комнаты, налила в стакан виски, добавила содовой воды из сифона и принесла Блэйну.

– Так хорошо? – тревожно спросила она. Он отпил и кивнул:

– Превосходно.

Он осмотрел коттедж, отметив свежие цветы в вазах, натертый воском пол и простую прочную мебель.

– Очень славно, – сказал он.

– Я целый день готовила его для тебя. – Сантэн подняла голову от сигары, с которой возилась. – Здесь жила Анна, пока не вышла за сэра Гарри. С тех пор домом никто не пользовался. Сюда никто не приходит. Теперь это наше место, Блэйн.

Она принесла ему сигару, зажгла от огня тонкую восковую свечу и держала перед ним, пока сигара не занялась равномерно. Потом принесла к ногам Блэйна кожаную подушку и села на нее, положив руки ему на колени и глядя на его лицо в свете пламени.

– Сколько ты сможешь оставаться?

– Ну… – Он задумался. – А сколько я тебе буду нужен? Час? Два? Дольше?

Сантэн поежилась от удовольствия и крепче сжала его колени.

– Всю ночь! – сказала она. – Всю великолепную ночь!

Она прихватила с кухни Вельтевредена корзину. Они поужинали холодной жареной говядиной и индейкой и пили вино с ее виноградников. Потом Сантэн срывала длинные желтые виноградины и по одной клала ему в рот, крепко целуя после каждой.

– Виноград сладкий, – улыбнулся он, – но я предпочитаю поцелуи.

– К счастью, сэр, то и другое имеется в изобилии.

Сантэн сварила кофе на открытом огне, и они пили его, лежа на ковре перед очагом, глядя на пламя. Оба молчали, но Блэйн гладил темные тонкие волосы у Сантэн на висках. Постепенно спокойное настроение перешло в нечто иное, он провел пальцами вдоль ее спины, она задрожала и встала.

– Куда ты? – спросил он.

– Докуривай, – ответила она. – Потом сам увидишь.

Когда он прошел за ней в маленькую спальню, она сидела на низкой кровати.

Он никогда раньше не видел Сантэн в ночной рубашке. Она была из светло-лимонного атласа, воротник и рукава отделаны кружевами цвета старой слоновой кости, что блестит в свете свечи.

– Ты прекрасна, – сказал он.

– Ты делаешь меня такой, – с серьезным видом ответила Сантэн и протянула к нему руки.

В эту ночь в отличие от иных – торопливых, безумных – ночей они занимались любовью размеренно и медленно, почти торжественно. Сантэн раньше не сознавала, как много Блэйн узнал о ее теле и его потребностях. Он спокойно и искусно удовлетворял их, и она полностью доверилась ему. Мягко преодолев последние остатки ее сдержанности, он унес ее за пределы ее естества; его плоть глубоко погрузилась в ее плоть, а Сантэн обхватила его и изгибалась вместе с ним, так что, казалось, их кровь смешалась и их сердца бились в такт. Его дыхание заполняло ее легкие, его мысли мерцали в ее сознании, и она слышала, как ее слова отдаются в его ушах:

– Я люблю тебя, дорогой, о Боже, как я тебя люблю!

И его голос, проносясь через ее горло, его голос на ее губах ответил:

– Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Они стали одним целым.

* * *

Он проснулся раньше Сантэн. В ярко-оранжевых цветах кустов такома за окном коттеджа мелькали птицы солнца – сури. Луч солнечного света нашел щель в занавесях и проткнул воздух над головой Блэйна, как золотой рапирой.

Медленно, очень медленно, чтобы не потревожить Сантэн, Блэйн повернул голову и стал разглядывать ее лицо. Она отбросила подушку и прижалась щекой к матрацу, ее губы почти касались его плеча, и одну руку она положила ему на грудь.

Глаза ее были закрыты, под мягкой прозрачной кожей век проступал тонкий рисунок голубых жилок. Дышала она так тихо, что на мгновение он встревожился; потом Сантэн слегка нахмурилась во сне, и его тревога сменилась озабоченностью, когда он увидел маленькие морщинки напряжения и беспокойства, появившиеся за последние месяцы в углах ее глаз и рта.

– Бедняжка.

Он произнес это беззвучно, одними губами, и замечательное настроение прошлой ночи медленно ушло, как песок, под наступающими волнами реальности.

– Моя храбрая бедняжка. – Такого горя он не знал, с тех пор как стоял у могилы отца. – Если бы только я мог чем-нибудь помочь тебе сейчас, когда ты нуждаешься в помощи.

И тут его осенило, и он вздрогнул так сильно, что Сантэн почувствовала это и во сне откатилась от него; уголок ее глаза дернулся, она пробормотала что-то неразборчивое и снова застыла.

Блэйн неподвижно лежал рядом с ней, напрягшись всем телом, он сжал кулаки, стиснул челюсти, в ужасе от самого себя, разгневанный и испуганный тем, что способен на такое. Теперь его глаза были широко раскрыты. Он смотрел на яркое солнечное пятно на противоположной стене, но не видел его, потому что висел на дыбе – на дыбе страшного искушения.

– Честь… – Мелькали в его сознании слова. – Честь и долг. – Он беззвучно застонал, потому что на другом краю сознания возникло и столь же ярко загорелось еще одно слово: – …Любовь.

Лежащая с ним рядом женщина не выставляла счета за свою любовь. Она не ставила никаких условий, не заключала никаких договоров, она просто давала, ничего не требуя взамен. Ничего не требуя, она предоставляла ему полную свободу от обязательств: это она настояла на том, что ценой их счастья не должно стать горе других. Она дарила ему всю свою любовь, не запрашивая никакой платы – ни золотого кольца и брачных клятв, ни даже обещаний и заверений, и он ничего не предлагал ей. До сих пор ему нечего было дать ей взамен.

С другой стороны, его выделил великий и очень хороший человек, удостоивший его своего безусловного доверия. Честь и долг на одной чаше весов – любовь на другой. На сей раз невозможно увернуться от бича совести. Кого он предаст: мужчину, которого уважает, или женщину, которую любит? Он не мог дольше лежать, ни секунды, и осторожно откинул простыню. Глаза Сантэн дрогнули; она тихонько застонала и глубже погрузилась в сон.

Накануне вечером она положила для Блэйна на умывальник в ванной новую бритву и зубную щетку, и это легкое проявление заботы еще больше подгоняло его. Пока он брился и одевался, его не оставляла тоскливая неуверенность.

Он на цыпочках вышел из ванной и подошел к кровати.

«Я мог бы уйти, – подумал он. – Она никогда не узнает о моем предательстве».

И тут же задумался о выборе слов. Разве предательство – сохранить честь, выполнить свой долг? Он отбросил эту мысль и принял решение.

Протянув руку, Блэйн коснулся ее и Сантэн сразу открыла глаза. Она смотрела на него, ее зрачки были огромными, черными, взгляд несфокусированным. Но вот зрачки сократились, и она улыбнулась довольной сонной улыбкой.

– Дорогой, – спросила она, – который час?

– Сантэн, ты проснулась?

Она сразу села и с отчаянием воскликнула:

– О Блэйн! Ты уже одет – так быстро!

– Послушай, Сантэн. Это очень важно. Слушай внимательно.

Она кивнула, заморгала, отгоняя последние остатки сна, и с серьезным видом посмотрела на него.

– Сантэн, мы отказываемся от золотого стандарта, – сказал он, и его голос звучал резко и жестко от сознания вины и презрения к себе. – Вчера они приняли решение – оу баас и Барри Герцог. Когда в новом году откроются рынки, золотого стандарта у нас не будет.

Она целых пять секунд просто смотрела на него, но неожиданно поняла. Ее глаза широко раскрылись, но потом огонь в них медленно погас.

– О Боже, дорогой, чего тебе стоило рассказать это мне, – сказала она дрожащим от сочувствия голосом: она знала его чувство чести и понимала глубину его чувства. – Ты любишь меня, Блэйн. Ты действительно меня любишь. Теперь я верю.

Но он смотрел на нее свирепо. Сантэн никогда не видела у него такого выражения: он словно ненавидел ее за то, что сделал. Не в силах выносить этот взгляд, она встала на колени посреди смятой постели и умоляюще протянула к нему руки.

– Блэйн, я не воспользуюсь этим. Я не стану использовать то, что ты мне сказал…

Он рявкнул с лицом, перекошенным от сознания вины:

– Тогда моя жертва была напрасной!

– Не надо ненавидеть меня за это, Блэйн, – умоляла она, и гневное выражение исчезло.

– Ненавидеть тебя? – печально спросил он. – Нет, Сантэн, на это я никогда не буду способен.

Он повернулся и вышел. Сантэн хотелось побежать за ним, попытаться утешить, но она знала, что это не под силу даже ее большой любви. Она чувствовала, что, как раненый лев, он должен быть один, и слушала, как стихают его тяжелые шаги на плантации за окном.

* * *

Сантэн сидела за своим столом в Вельтевредене. Она была одна, а посреди стола стоял телефон из слоновой кости и меди.

Сантэн боялась. То, что она собиралась сделать, ставило ее вне общества и закона. Она была в начале путешествия в неизведанные земли, в начале долгого, одинокого пути, который мог закончиться бесчестием и тюрьмой.

Телефон зазвонил. Она вздрогнула и со страхом поглядела на него. Он снова зазвонил. Сантэн сделала глубокий вдох и подняла трубку.

– Ваш звонок Рабкину и Суэлзу, миссис Кортни, – сказал секретарь. – На линии мистер Суэлз.

– Спасибо, Найджел.

Она услышала, что голос ее звучит глухо, и откашлялась.

– Миссис Кортни. – Она узнала голос Суэлза, старшего партнера в брокерской фирме. В прошлом она не раз имела с ним дело. – Позвольте поздравить вас с удачно проведенным торжеством.

– Спасибо, мистер Суэлз. – Теперь она говорила четко, деловым тоном. – У меня для вас заказ на покупку, мистер Суэлз. Я бы хотела, чтобы он был выполнен сегодня до закрытия рынка.

– Конечно, – заверил Суэлз. – Мы выполним его немедленно.

– Пожалуйста, купите как минимум пятьсот тысяч акций «Шахт Восточного Ранда», – сказала она, и на другом конце линии наступило молчание.

– Пятьсот тысяч, миссис Кортни? – наконец повторил Суэлз. – Акции ШВР идут по двадцать два и шесть десятых. Это почти шестьсот тысяч фунтов.

– Совершенно верно, – согласилась Сантэн.

– Миссис Кортни… – Суэлз замолк.

– Какие-нибудь проблемы, мистер Суэлз?

– Нет, конечно, нет. Никаких проблем. Вы застали меня врасплох, вот и все. Просто такой крупный заказ. Но я немедленно займусь.

– Я пришлю вам чек на всю сумму, как только получу известие о покупке. – Она помолчала и продолжила ледяным тоном: – Конечно, если вы не потребуете немедленно выслать задаток.

Она затаила дыхание. Даже задаток, который может попросить у нее Суэлз, ей взять негде.

– Миссис Кортни! Я надеюсь, вы не думаете… должен искренне извиниться за то, что позволил вам подумать, будто могу усомниться в вашей кредитоспособности. Никакой спешки. Мы пришлем вам контракт обычной почтой. Вам всегда открыт кредит у Рабкина и Суэлза. Надеюсь самое позднее утром подтвердить выполнение вашего заказа. Как вы, конечно, знаете, завтра последний день торгов перед рождественскими каникулами.

Ее руки так дрожали, что ей с трудом удалось положить трубку на место.

– Что же я сделала? – прошептала она, зная ответ. Она совершила преступное мошенничество, максимальное наказание за которое – десять лет заключения. Она влезла в долги, которые не может надеяться отдать. Она банкрот и знает это, но только что взяла в долг еще полмиллиона фунтов. Сантэн в приступе раскаяния потянулась к трубке, чтобы отменить заказ, но телефон зазвонил раньше, чем она дотронулась до него.

– Миссис Кортни, на проводе мистер Андерсон из компании «Хокс и Джайлс».

– Соедините меня, пожалуйста, Найджел, – приказала Сантэн и сама удивилась тому, что в ее голосе не было дрожи. Обычным небрежным тоном она сказала:

– Мистер Андерсон, у меня есть для вас заказ на покупку.

К полудню она телефонировала семи различным брокерским компаниям в Йоханнесбурге и разместила заказы на покупку акций золотодобывающих компаний на пять с половиной миллионов фунтов. И тут ее нервы сдали.

– Найджел, пожалуйста, отмените два последних вызова, – спокойно сказала она и, зажимая рот руками, побежала в свой личный туалет в конце коридора.

Она успела опуститься на колени перед белым фарфоровым унитазом и исторгла жесткую струю рвоты, выпуская с нею весь свой ужас, и стыд, и вину; ее рвало, пока желудок не опустел. Мышцы груди болели, горло жгло, словно облитое кислотой.

* * *

День Рождества с самого детства Шасы был их особым днем, но сегодня Сантэн проснулась не в праздничном настроении.

В пижамах и халатах они с Шасой обменялись в ее комнатах подарками. Он нарисовал для нее открытку, разукрасив полевыми цветами. И подарил ей новый роман Франсуа Мориака «Клубок змей», написав на форзаце: «Что бы ни случилось, мы все равно есть друг у друга. Шаса».

Она подарила ему летный шлем и очки, и Шаса изумленно посмотрел на нее. Мать совершенно определенно высказывалась против его намерения стать летчиком.

– Да, chеri, если ты хочешь учиться летать, я не могу запретить тебе.

– А нам это по карману, мама? Я хочу сказать, ты ведь знаешь…

– Позволь беспокоиться об этом мне.

– Нет, мама. – Он решительно покачал головой. – Я больше не ребенок. Отныне я буду помогать тебе. И не хочу ничего, что осложнило бы твое… наше… положение.

– Мы – жители пустыни. Мы выживем, дорогой.

Но ее настроение весь день резко менялось; Сантэн изображала grande dame, хозяйку большого поместья, принимала многочисленных гостей, угощала их хересом с печеньем, смеялась и очаровывала, а затем под предлогом, что нужно присмотреть за слугами, закрывалась в кабинете с занавешенными окнами и боролась с угрюмой тоской, сомнениями и страшными предчувствиями. Шаса, неожиданно повзрослевший и ответственный, казалось, понимал ее; когда она уходила, он занимал ее место, бросаясь ей на помощь, чего никогда не делал раньше.

К полудню нагрянул гость, который действительно заинтересовал Сантэн и позволил ей ненадолго забыть о своих предчувствиях. Каноник Берт, директор школы Бишопа, на несколько минут отвел Сантэн и Шасу в сторону.

– Миссис Кортни, вы знаете, что думают о Шасе в Бишопе. К сожалению, следующий год – его последний год у нас. Нам будет его не хватать. Однако я уверен, что для вас не станет неожиданностью, если я скажу, что решил объявить его в будущем году лучшим учеником школы и что совет директоров одобрил мой выбор.

– Не перед директором, мама, – прошептал Шаса в смущении, когда Сантэн радостно обняла его, но она нарочно расцеловала сына в обе щеки. Эту ее манеру Шаса объявил «французской» и делал вид, что не одобряет ее.

– Это не все, миссис Кортни. – Каноник Берт улыбнулся такому проявлению материнской гордости. – Совет директоров приглашает вас войти в его состав. Вы будете первой женщиной… первой дамой в совете.

Сантэн готова была принять предложение, но тут, как тень палаческого топора, ее взор затуманило предчувствие неизбежной финансовой катастрофы, и она замялась.

– Я знаю, что вы очень заняты, – говорил директор.

– Мне оказана высокая честь, директор, – ответила она. – Но есть личные обстоятельства. Могу я дать вам ответ в начале следующего года?

– Конечно, если это не откровенный отказ…

– Нет, уверяю вас. Если смогу, я приму ваше предложение.

Когда удалился последний гость, Сантэн смогла отвести семью, включая сэра Гарри и Анну, а также нескольких самых близких друзей на поле для поло, чтобы начать следующее действие традиционного вельтевреденского рождественского праздника.

Здесь собралась вся цветная прислуга с детьми и престарелыми родителями и пенсионеры поместья, которые уже были слишком стары, чтобы работать, а также все остальные, кого поддерживала Сантэн. Все были в лучших воскресных костюмах – великолепное собрание стилей, покроев и расцветок, девочки с лентами в волосах, мальчики обуты в башмаки.

Оркестр поместья: скрипки, концертино и банджо – приветствовал Сантэн, пение – голос самой Африки – было мелодичным и прекрасным. Сантэн приготовила для всех подарки и вручала их вместе с конвертом, в котором лежала рождественская премия. Женщины постарше, расхрабрившись – ведь они проработали столько лет! – обнимали ее, и настроение Сантэн было таким неустойчивым, что эти непроизвольные выражения любви и уважения заставили ее прослезиться, а следом за ней и женщин.

Происходящее превращалось в оргию сантиментов, и Шаса торопливо сделал оркестру знак сыграть что-нибудь поживее. Музыканты выбрали «Алабаму», старую песню капских малайцев, которая описывает плавание рейдера конфедератов к водам Кейпа и захват 5 августа 1863 года в Столовом заливе «Морской невесты».

Вот плывет «Алабама»,

Daar kom die Alabama.

Затем под руководством Шасы была выбита пробка из первого бочонка сладкого вина с виноградников поместья, и почти сразу слезы высохли и настроение стало праздничным, веселым.

На вертелах жарилась целая овца, с нее в огонь капал жир; вскрыли второй бочонок вина; танцы начали утрачивать всякую сдержанность, а молодые пары потихоньку ускользали в виноградники. Сантэн со всей семьей покинула пирующих.

Когда они проходили Гугенотским виноградником, среди лоз за каменной стеной слышались хихиканье и возня и сэр Гарри довольно заметил:

– В обозримом будущем Вельтевреден не будет нуждаться в рабочей силе. Похоже, сеется добрый урожай.

– Ты такой же бесстыдник, как они, – укорила Анна и тут же засмеялась точь-в-точь как девушки в винограднике, когда он обхватил ее за мощную талию и что-то прошептал на ухо.

Эта маленькая интимная сцена обострила одиночество Сантэн, ей вспомнился Блэйн, и снова захотелось плакать. Но Шаса как будто почувствовал ее боль, взял за руку и заставил смеяться над его нелепыми шутками.

Семейный ужин был частью традиции. Перед едой Шаса вслух читал из Библии, как делал каждый год со своего шестого дня рождения. Потом они с Сантэн доставали из-под елки и распределяли груды подарков, и зал заполнился шуршанием бумаги и радостным оханьем и аханьем.

На ужин была жареная индейка, говяжий филей и черный рождественский пудинг. Шаса нашел в своей порции золотой соверен, как находил каждый год; он не подозревал, что соверен во время раздачи клала в его порцию Сантэн; когда наконец все, насытившись, со слипающимися глазами, разошлись по своим спальням, Сантэн вышла через французское окно своего кабинета, пробежала через плантацию и вбежала в коттедж.

Блэйн ждал. Она бросилась к нему:

– Мы должны быть вместе в Рождество и во все остальные дни!

Он закрыл ей рот поцелуем, и она упрекнула себя за глупость.

– Я не могла завернуть тебе рождественский подарок, – сказала она. – Форма неподходящая. И ленты не держатся. Тебе придется принять его au naturel.

– А что это?

– Следуйте за мной, сэр, и я вручу его вам.

– Вот это, – сказал он немного погодя, – самый приятный подарок, какой мне когда-либо делали. И какой полезный!

* * *

В Новый год газеты не выходили, но Сантэн каждый час слушала новости по радио. В выпусках не было ни упоминаний о золотом стандарте, ни других политических новостей. Блэйн отсутствовал, занятый митингами и обсуждениями его кандидатуры на предстоящих вторичных выборах в округе Гарденс. Шаса отправился в гости в соседнее поместье. Сантэн осталась наедине со своими страхами и сомнениями.

Она читала до полуночи, потом лежала в темноте, спала урывками, ее преследовали кошмары, она просыпалась и снова засыпала тяжелым сном.

Задолго до рассвета она отказалась от попыток отдохнуть и надела костюм для верховой езды и овчинную куртку. Оседлала своего любимого жеребца и в темноте проскакала пять миль до железнодорожной станции, чтобы встретить первый поезд из Кейптауна.

Она стояла на перроне, когда из товарного вагона на бетонную платформу выбрасывали пачки газет и маленькие чернокожие продавцы делили газеты для доставки. Сантэн бросила одному из них серебряный шиллинг. Мальчишка вскрикнул от радости, когда она отмахнулась от сдачи, нетерпеливо разворачивая газету.

Шапка занимала половину первой полосы, и Сантэн пошатнулась.

ЮЖНАЯ АФРИКА ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ ЗОЛОТОГО СТАНДАРТА. БЫСТРЫЙ РОСТ СТОИМОСТИ ЗОЛОТЫХ ШАХТ.

Она просмотрела колонки внизу, едва воспринимая содержание, и потом, все еще ошеломленная, поехала вверх по долине в Вельтевреден. И только добравшись до ворот, полностью осознала, что сделала. Вельтевреден по-прежнему принадлежал ей! Сантэн приподнялась в стременах и закричала от радости, потом пустила лошадь галопом, заставила ее перепрыгнуть через каменную стену и понеслась между рядами лоз.

Оставив жеребца в конюшне, она побежала в шато. Ей нужно было поговорить с кем-нибудь… Если бы только здесь был Блэйн! Но в столовой был сэр Гарри: он всегда первым приходил завтракать.

– Ты слышала новость, дорогая? – взволнованно спросил он, едва она вошла. – Я услышал по радио в шесть утра. Мы отказались от золотого стандарта. Герцог сделал это! Клянусь богом, в один день будут заработаны и истрачены целые состояния! Всякий, у кого есть акции золотых шахт, удвоит и утроит свои капиталы. Дорогая, что случилось?

Сантэн упала в кресло во главе длинного стола.

– Ничего! – Она энергично покачала головой. – Ничего не случилось, теперь все хорошо. Все в порядке – удивительно, замечательно, невероятно в порядке.

* * *

Во время ланча Блэйн позвонил в Вельтевреден. Раньше он никогда этого не делал. По телефону голос его звучал глухо и странно. Он не сказал, кто звонит, просто произнес:

– В пять часов в коттедже.

– Да, буду.

Ей хотелось говорить еще, но телефон замолк.

Она пришла в коттедж на час раньше, со свежими цветами, принесла свежевыглаженное постельное белье и бутылку шампанского «Боринже» и ждала его, когда он вошел в гостиную.

– Не знаю, как тебя благодарить, – сказала она.

– Именно этого я и хочу, – с серьезным видом ответил он. – Никаких слов. Мы никогда больше не будем говорить об этом. Я постараюсь убедить себя, что ничего не было. Обещай никогда не упоминать об этом, никогда – пока мы живем и любим друг друга.

– Даю слово, – сказала она; тут вся ее радость, все облегчение вырвались наружу, и она со смехом поцеловала его: – Открой, пожалуйста, шампанское.

Она подняла пенящийся бокал и повторила за Блэйном вместо тоста:

– Пока мы живем и любим друг друга, дорогой.

* * *

Йоханнесбургская фондовая биржа открылась второго января, и в первый час невозможно было совершать сделки, потому что помещение превратилось в поле битвы: брокеры буквально рвали друг друга, пытаясь криком привлечь внимание. Но к перекличке рынок немного успокоился и перешел на новый уровень.

Первым из брокеров Сантэн позвонил Суэлз из конторы «Рабкин и Суэлз». Рынок бурлил, и потому голос Суэлза был полон энергии и силы.

– Моя дорогая миссис Кортни, – в сложившихся обстоятельствах Сантэн предпочла не заметить эту небольшую фамильярность, – дражайшая миссис Кортни, ваш расчет оказался почти сверхъестественным. Как вы знаете, мы, к сожалению, не смогли выполнить ваш заказ полностью. Нам удалось приобрести всего четыреста сорок тысяч акций ШВР по средней цене двадцать пять шиллингов за акцию. Объем вашего заказа поднял цену на два и шесть десятых пункта. Однако, – Сантэн почти слышала, как он надувается, собираясь сделать сообщение, – однако я с радостью могу известить вас, что сегодня утром акции ШВР идут по пятьдесят пять шиллингов и продолжают расти. К концу недели я ожидаю шестидесяти шиллингов…

– Продайте акции, – спокойно сказала Сантэн и услышала, как он на другом конце линии поперхнулся.

– Позвольте дать вам совет…

– Продайте акции, – повторила она. – Все.

И повесила трубку. Глядя в окно, она попыталась подсчитать свою прибыль, но прежде чем смогла это сделать, снова зазвонил телефон. Брокеры один за другим сообщали о выполнении ее заказов. Затем позвонили из Виндхука.

– Доктор Твентимен-Джонс! Как приятно слышать ваш голос.

Она сразу его узнала.

– Что ж, миссис Кортни, положение как будто исправляется, – мрачно сказал Твентимен-Джонс. – Шахта Х’ани начинает приносить прибыль, даже с той скупой квотой, какую позволяет нам Де Бирс.

– Только смелым покоряются моря, – обрадовалась Сантэн. – Риск благородное дело.

– Не говори гоп, пока не перескочишь, – мрачно ответил присловьем на присловье Твентимен-Джонс. – Пока лучше не считать цыплят, миссис Кортни.

– Мистер Твентимен-Джонс, я вас обожаю, – радостно рассмеялась Сантэн, и на другой стороне в тысяче миль от нее наступило потрясенное молчание. – Буду у вас, как только смогу вырваться отсюда. Предстоит большая работа.

Она повесила трубку и отправилась искать Шасу. Тот разговаривал на конюшне со своими цветными конюхами, которые сидели на солнце и чинили упряжь.

– Chеri, я еду в Кейптаун. Поедешь со мной?

– А что ты собираешься делать, мама?

– Сюрприз.

Это был лучший способ привлечь внимание Шасы. Он бросил Эйбелу упряжь, над которой работал, и вскочил на ноги.

Ее радость оказалась заразительной: они весело смеялись, идя в салон «Портерс моторс» на Стрэнд-стрит. Из конторы выбежал продавец.

– Миссис Кортни, мы так давно вас не видели! Позвольте пожелать вам счастья и процветания в новом году.

– И вам того же, – улыбнулась она. – Кстати о счастье, мистер Тимс, как скоро вы сможете доставить мне мой новый «даймлер»?

– Желтый, естественно?

– И с черным кантом, естественно.

– И с обычной комплектацией: отделение для косметики, бар?

– Да, со всем этим, мистер Тимс.

– Я немедленно телеграфирую в нашу лондонскую контору. Скажем, через четыре месяца, миссис Кортни.

– Лучше скажем – через три месяца, мистер Тимс.

Шаса едва сдерживался. Наконец они вышли из салона.

– Мама, ты спятила? Мы же нищие!

– Что ж, chеri, мы будем стильными нищими первого класса.

– А куда мы идем сейчас?

– На почту.

У стойки телеграфа Сантэн написала телеграмму «Сотби» на Бонд-стрит:

«Распродажа не состоится. Тчк. Пожалуйста, прекратите подготовку».

И они отправились обедать в отель «Маунт-Нельсон».

* * *

Блэйн обещал встретиться с ней, как только закончится заседание предполагаемого коалиционного кабинета. Он сдержал слово и ждал ее в сосновом лесу. Когда она увидела его лицо, ощущение счастья сразу рассеялось.

– Что случилось, Блэйн?

– Давай пройдемся, Сантэн. Я весь день провел в четырех стенах.

Они поднялись на склоны Карбонкельберга за поместьем. На вершине сели на поваленное дерево и стали смотреть на величественный закат.

– «Это самый красивый залив на земле, какой мы обнаружили в кругосветном плавании…» – процитировала Сантэн, но Блэйн не поправил ее, как она надеялась[32].

– Ну же, Блэйн, не молчи.

Она настойчиво потянула его за руку, и он повернулся к ней.

– Изабелла, – с серьезным видом сказал он.

– Ты получил новости о ней?

Услышав это имя, она пала духом.

– Врачи не смогли ей помочь. Она возвращается на следующем почтовом корабле из Саутгемптона.

Солнце в тишине опустилось в серебряное море, унося с собой из мира свет, и в душе Сантэн воцарился мрак.

– Ирония судьбы, – прошептала она. – Благодаря тебе я могу получить все на свете, кроме самого желанного, – тебя, моя любовь.

* * *

Женщины раздробили в деревянных ступках свежие зерна проса, превратив его в грубую белую муку, и заполнили ею кожаный мешок.

После восхода новой луны вслед за своим братом Мозесом Сварт Хендрик с этим мешком вышел из крааля и ночью тихо поднялся на вершину гряды. Пока Хендрик караулил, Мозес забрался в старое гнездо филина на свинцовом дереве и достал сумку с бумажными пакетами.

Они шли вдоль гребня гряды, пока не пришли в такое место, где их невозможно было увидеть из деревни, но и здесь они тщательно заслонили небольшой костер, который развели среди обломков бурого железняка. Хендрик разрывал пакеты и высыпал сверкающие камни в маленький калебас, а Мозес тем временем в другой тыкве смешал муку с водой, так что она превратилась в мягкую кашицу.

Хендрик тщательно сжег все бумажные пакеты в костре и размешал палкой пепел. Когда это было сделано, он кивнул младшему брату, и Мозес вылил тесто на угли. Пресное тесто начало пузыриться, и Хендрик высыпал в него камни.

Пока лепешки затвердевали, Мозес продолжал печально говорить. Это было почти заклинание:

– Это камни смерти. Белые люди чересчур их любят; это камни смерти и безумия.

Хендрик не слушал его, он придавал форму пекущимся лепешкам, щурясь от дыма и улыбаясь про себя. Когда каждая лепешка снизу становилась коричневой, он переворачивал ее и пек, пока она не затвердевала, как кирпич; потом снимал с огня и клал остывать. Наконец он уложил грубые толстые лепешки в кожаный мешок, и браться неслышно вернулись в спящую деревню.

На следующее утро они вышли рано. Первую милю пути их сопровождали женщины, которые пели прощальные песни. Когда женщины отстали, мужчины даже не оглянулись. Они шли к низкому коричневому горизонту, неся на головах свертки с вещами. Они не думали об этом, но такая картина ежедневно повторялась в тысячах деревень на всей южной части континента.

Два дня спустя, по-прежнему пешком, они добрались до станции набора рабочих. Это был маленький однокомнатный магазин у перекрестка дорог на краю пустыни. Белый хозяин магазина вдобавок к своему не очень выгодному бизнесу скупал у кочевых племен шкуры животных и набирал людей для «Венелы».

«Венела» – так сокращенно обозначали «Витватерсрандскую ассоциацию туземных работников», вездесущую организацию, которая протянула свои щупальца в самые глухие уголки Африки. От вершин Драконовых гор в Басутоленде до болот Замбези и Чобе, от пустыни Калахари до дождевых лесов на высокогорьях Ньясаленда она собирала ручейки черных людей, превращая их вначале в ручьи, а потом в могучую реку, которая бесконечно вливалась в знаменитые золотые поля Хребта Белых Вод – Витватерсранда в Трансваале.

Хозяин небрежно взглянул на двух черных «новобранцев», покорно стоявших перед ним. Лица у них были нарочито бесстрастными, глаза – пустыми: единственная проверенная защита для черного африканца в присутствии белого.

– Имя? – спросил хозяин.

– Генри Табака.

Хендрик выбрал это имя, чтобы скрыть родство с Мозесом и исключить любую возможную связь с Лотаром Делареем и ограблением.

– Имя?

Хозяин взглянул на Мозеса.

– Мозес Гама.

Он произнес это с гортанным «г».

– Работали раньше на шахтах? Говорите по-английски?

– Да, Бэйзи.

Они отвечали подобострастно, и хозяин магазина улыбнулся.

– Хорошо, очень хорошо! Вы будете богаты, когда вернетесь из голди. Много жен. Много джиг-джиг, а? – Он сально улыбнулся, вручая каждому зеленую карточку «Венелы» и билет на автобус. – Автобус скоро придет. Ждите снаружи, – приказал он и сразу утратил к ним интерес. За каждого рекрута он получал гинею – хорошие деньги, к тому же легкие, и на этом его обязанности перед новобранцами заканчивались.

Они сорок восемь часов ждали под чахлым колючим деревом у стен магазина с железной крышей, пока, выбрасывая в пустыню синий выхлоп, не пришел грохочущий, дребезжащий автобус.

Он ненадолго остановился, и рабочие закинули свой скромный багаж на крышу, где уже лежали калебасы, ящики и свертки и стояли козы со связанными ногами и плетенные из коры клетки с птицей. Затем забрались в переполненный автобус и втиснулись на жесткую деревянную скамью. Автобус взревел и двинулся дальше по пустыне; ряды черных пассажиров, стиснутых плечо к плечу, подскакивали и раскачивались в такт его прыжкам по неровным колеям.

Два дня спустя автобус остановился у ворот сборного пункта «Венелы» на окраине Виндхука – вся территория была обнесена колючей проволокой, ворота тоже оплетены ею, и большинство пассажиров, все молодые, вышли и стояли оглядываясь, пока огромный черный надсмотрщик с медной табличкой на рукаве, свидетельством его власти, и с хлыстом в руках не выстроил их в ряд и не провел в ворота.

Белый управляющий сидел на веранде конторы, упираясь башмаками в перила, у его локтя стояла черная бутылка немецкого пива; он обмахивался шляпой. Черный надсмотрщик по одному пропускал к нему рекрутов для оценки. Управляющий отверг только одного – тощего коротышку, которому едва хватило сил подняться на веранду.

– Этот ублюдок болен туберкулезом. – Управляющий отхлебнул пива. – Избавься от него. Отправь туда, откуда он пришел.

Когда вперед вышел Хендрик, управляющий выпрямился в плетеном кресле и поставил бутылку.

– Как тебя зовут, парень? – спросил он.

– Табака.

– Ага, ты говоришь по-английски.

Управляющий сощурился. Он умел разглядеть тех, от кого можно было ожидать хлопот: в этом и заключалась его работа. Он определял это по глазам, по блеску ума в них и по агрессивности. Он определял это по тому, как они ходят, как расправляют плечи; этот рослый мрачный черный с размашистой походкой сулил большие неприятности.

– У тебя неприятности с полицией, парень? – спросил он. – Ты украл чужой скот? Или убил своего брата – или джиг-джиг его жену, а?

Хендрик смотрел на него неподвижным взглядом.

– Отвечай, парень.

– Нет.

– Когда говоришь со мной, называй меня «баас». Понял?

– Да, баас, – ответил Хендрик. Управляющий раскрыл лежащее перед ним полицейское досье и медленно стал листать его, внезапно поднимая голову, чтобы застигнуть выражение опаски или вины на лице Хендрика. Но тот снова надел непроницаемую маску тупого, покорного африканца.

– Боже, как от них несет. – «Баас» бросил досье на стол. – Уведи их, – велел он черному надсмотрщику, а сам взял бутылку, стакан и ушел в кабинет.

– Ты хорошо себя вел, брат, – прошептал Мозес, когда их с Хендриком вели вдоль ряда тростниковых хижин. – Когда встречают голодную белую гиену, не кладут руку ей в пасть.

Хендрик ничего не ответил.

Им повезло: партия была почти готова, триста черных уже собрались и ждали за хижинами у проволочной ограды, некоторые провели здесь десять дней. Теперь начинался новый этап их пути. Хендрику и Мозесу не пришлось долго ждать. Той же ночью к ветке, проходящей рядом с лагерем, подогнали три железнодорожных вагона и еще до рассвета надсмотрщики разбудили рабочих.

– Собирайте свои вещи. Shayile! Настал час! Паровоз ждет, чтобы увезти вас в голди – дом золота.

Они снова построились и откликались на свои имена во время переклички. Потом их отвели к ждавшим вагонам.

Там командовал другой белый. Высокий, загорелый, рукава рубашки защитного цвета высоко закатаны и обнажают мускулистые руки, светлые волосы выбиваются из-под бесформенной шляпы, надвинутой на лоб. Черты у него были плоские, славянские; кривые, пятнистые от табачного дыма зубы, а глаза светло-голубые, туманные; он все время по-идиотски улыбался и цыкал дуплистым зубом. С его запястья свисала на ремне плеть, и время от времени он без видимой причины стегал заостренным концом рукоятки этой плети из кожи гиппопотама по босым ногам одного из тех, кто проходил перед ним; этот небрежный привычный жест был рожден скукой и презрением, а вовсе не намеренной жестокостью, но хотя удары были легкие, они жгли, как укус осы, и жертва ахала, подпрыгивала и проворно поднималась по лестнице в вагон.

Хендрик поравнялся с ним, и губы надсмотрщика раздвинулись, обнажив гнилые зубы: белый улыбнулся еще шире. Управляющий лагерем показывал ему рослого овамбо.

– Этот плохой, – предупредил он. – Следи за ним. Не позволяй выйти из повиновения.

И надсмотрщик нацелил удар на тонкую кожу под коленом Хендрика.

– Че-ча! – приказал он. – Быстрей!

Хлыст обвился вокруг ноги Хендрика. Кожу он не разорвал: надсмотрщик был опытным человеком, но на темной бархатной коже сразу вспух пурпурный рубец.

Хендрик застыл на месте, ступив другой ногой на первую перекладину лестницы, ухватившись за перила свободной рукой, а другой придерживая на плече сверток с вещами; он медленно повернул голову и посмотрел прямо в светло-голубые глаза надсмотрщика.

– Да! – негромко подбодрил надсмотрщик, и впервые в его глазах блеснула искорка интереса. Он слегка изменил позу, прочнее встав на ноги.

– Да! – повторил он. Ему хотелось обработать этого рослого черного ублюдка прямо здесь, перед всеми. Им предстояло провести в этих вагонах пять дней, пять жарких дней почти без питья, и нервы у людей будут на пределе. Ему всегда нравилось устроить «торжественную порку» в самом начале пути. Нужен был всего один урок, чтобы уберечься от многих неприятностей в будущем, если урок дать при посадке. Чтобы все поняли, чего ожидать, если им вздумается причинять неприятности. На его памяти после такого урока воцарялась тишь да гладь.

– Давай, каффир.

Надсмотрщик еще больше понизил голос, делая оскорбление более личным и сильным. Он наслаждался этой частью своей работы и был в ней очень хорош. Этот высокомерный черный ублюдок никуда не поедет, когда он с ним покончит. С переломанными ребрами и разбитой челюстью он ни на что не будет годен.

Но Хендрик оказался чересчур проворным. Одним движением он взлетел по лестнице и оказался в вагоне, а надсмотрщик остался стоять на платформе, напряженный, готовый к нападению, сжимая в руке плеть, чтобы вогнать конец рукояти в горло Хендрика, когда тот бросится вперед.

Действия Хендрика застали его врасплох, и, нацеливая сильный удар по ногам Хендрика, когда тот поднимался по лестнице, он запоздал на целых полсекунды. Хлыст просвистел в воздухе.

Мозес, поднимаясь за братом, видел убийственную злобу на лице надсмотрщика.

– Еще не все, – предупредил он Хендрика, когда они размещали свои тюки на полках наверху и усаживались на жесткие деревянные скамьи, идущие вдоль всего вагона. – Он еще придет за тобой.

В середине утра три вагона увели с ветки и присоединили к длинному составу из товарных вагонов. Последовало несколько часов сцеплений, расцеплений, передвижений и ложных стартов и наконец поезд медленно поднялся на холмы и двинулся на юг.

В разгар дня поезд на полчаса остановился на маленькой станции, и в первый вагон погрузили тележку с едой. Под присмотром светлых глаз белого надсмотрщика два его черных помощника повезли тележку по переполненным вагонам. Каждому завербованному давали небольшую оловянную миску с бобовой похлебкой и кусок кукурузной лепешки.

Когда дошли до Сварта Хендрика, белый оттеснил помощника и взял миску с похлебкой, чтобы самому дать ее Хендрику.

– Надо позаботиться об этом каффире, – громко сказал он. – Нужно, чтобы ему хватало сил для работы в голди.

Он добавил половник похлебки в миску Хендрика и подал ему:

– Бери, каффир.

Но когда Хендрик протянул руку, надсмотрщик нарочно уронил миску на пол. Горячая похлебка залила Хендрику ноги, а надсмотрщик сапогом раздавил кукурузную лепешку. Потом отступил на шаг, держа в руке дубинку, и улыбнулся.

– Эй, неуклюжая черная сволочь, тебе полагается только одна порция. Хочешь есть, слизывай с пола.

Он ждал, что будет, и разочарованно сморщился, когда Хендрик опустил глаза, наклонился и принялся сгребать мешанину и складывать в миску, потом скатал все это в шар, положил в рот и стал жевать.

– Вы, проклятые черномазые, готовы жрать что угодно, даже собственное дерьмо, – рявкнул надсмотрщик и пошел дальше.

Окна вагонов были забраны решетками, двери с обоих концов закрывались снаружи. У надсмотрщика на поясе висела связка ключей, и он старательно запирал за собой все двери. По опыту он знал, что многих новобранцев, как только поездка начнется, охватят дурные предчувствия и они, одолеваемые тоской по дому и страхом перед неизвестностью, попытаются дезертировать и даже прыгать из идущих вагонов. Надсмотрщик делал обходы каждые несколько часов, даже в середине ночи, и останавливался перед Хендриком, нарочно направляя ему в лицо луч фонаря; каждый раз, проходя по вагону, он будил Хендрика.

Ему не надоедали попытки вывести Хендрика из равновесия. Он рассматривал это как вызов, как соревнование. Он знал, что здесь, видел в глазах Хендрика тень воинственности, угрозы, силы – и намеревался выманить все это наружу, чтобы раздавить Хендрика и уничтожить.

– Терпение, брат мой, – шептал Мозес Хендрику. – Сдерживай гнев. Расти его бережно. Пусть растет, пока ты не сможешь пустить его в ход.

С каждым проходящим днем Хендрик все более полагался на советы брата. Мозес был умен и умел убеждать, умел быстро подобрать нужные слова и умел заставить других слушать, что он говорит.

Хендрик день за днем отчетливо видел, как проявляются эти способности брата. Вначале Мозес разговаривал только с теми, кто сидел рядом с ним в жарком душном вагоне. Рассказывал, каким будет место, куда они едут, как будут обращаться с ними белые, чего от них ждут и что будет, если они разочаруют своих новых нанимателей. Черные соседи слушали внимательно, и вскоре те, что сидели дальше, стали наклоняться, чтобы ловить его слова, и негромко просили:

– Говори громче, Гама. Говори, чтобы мы все слышали.

Мозес Гама возвысил голос – чистый, убедительный баритон, – и все слушали его с уважением.

– В голди будет много черных. Вы и представить не можете сколько. Зулусы, коса, ндебеле, свази, ньяса – десятки разных племен, говорящих на языках, которых вы никогда не слышали. Эти племена так же отличаются от вас, как вы отличаетесь от белых. Среди них будут давние кровные враги вашего племени, они станут следить за вами, как гиены, дожидаясь возможности напасть и убить. Иногда, спускаясь глубоко под землю, где всегда темно, вы будете в руках таких людей. Чтобы защититься, окружите себя теми, кому доверяете; поместите себя под защиту сильного предводителя; а в обмен на такую защиту принесите вождю ваше повиновение и верность.

Очень скоро все поняли, что Мозес Гама и есть этот сильный вождь. Через несколько дней он стал бесспорным предводителем всех собравшихся в третьем вагоне и говорил с ними, отвечал на их вопросы, рассеивал их страхи и опасения, но в то же время изучал их, наблюдал за ними, оценивал каждого из них, отбирал и отбраковывал. Он начал перемещать людей по вагону, рассаживая ближе к себе тех, кого отобрал, создавая свою группу завербованных. И те, кого он отбирал, сразу приобретали уважение и престиж; они образовали элитную преторианскую гвардию при новом императоре.

Хендрик наблюдал, как Мозес манипулирует окружающими, как подчиняет их силой своей воли и личности, и его охватывали восхищение и гордость за младшего брата; он отказался от последних ограничений и отдал ему всю свою верность, любовь и послушание.

Благодаря своим отношениям с Мозесом Хендрик тоже стал пользоваться уважением среди других пассажиров вагона, перед ним тоже преклонялись. Он был главным помощником и доверенным лицом Мозеса, все признавали это. Постепенно Хендрик понял, что за несколько дней Мозес создал себе импи – отряд воинов, на которых мог безоговорочно рассчитывать, и сделал это почти без видимых усилий.

Сидя в переполненном вагоне, где уже пахло, как в зверинце, где стоял едкий запах пота сотни разгоряченных тел и зловоние выгребной ямы, загипнотизированный мессианским взглядом и словами брата, Хендрик вспоминал великих черных правителей, вышедших из дымки африканской истории, возглавлявших сперва небольшой отряд, потом племя и наконец бесчисленные орды воинов, которые проносились по континенту, грабя, уничтожая и оставляя за собой пустыню.

Он думал о Мантатиси, и Чаке, и Мзиликази, о шангаанах и ангони[33] и во вспышке ясновидения видел их в самом начале пути, когда они сидели у какого-нибудь одинокого костра в глуши, окруженные небольшим отрядом последователей, опутывая их чарами, пленяя их воображение и дух с помощью тонкой нити слов и идей, воспламеняя своими мечтами и видениями.

«Я стою в начале дела, которое еще не в силах осознать, – думал он. – Все, что я делал до сих пор, было только обрядом посвящения. Вся борьба, убийства, тяготы – всего лишь закалка. Теперь я готов для дела, каким бы оно ни было, и поведет меня к нему Мозес Гама. Мне не нужно знать, что это за дело. Достаточно знать, что я иду туда, куда ведет он».

И он жадно слушал, как Мозес называет имена, которые он слышал впервые, и развивает мысли, новые и необычно возбуждающие.

– Ленин, – говорил Мозес, – это не человек, а бог, сошедший на землю.

И все с трепетом слушали рассказ о далекой северной земле, где племена объединились под руководством богочеловека Ленина, свергли царя и при этом сами отчасти стали полубогами.

Все зачарованно и возбужденно слушали, как он рассказывал им о войне, какой прежде не знал мир, и по их жилам пробегала доставшаяся в наследство от предков жажда битвы и стучала в их сердца, твердая и горячая, как головка боевого топора, когда, красная и сверкающая, она появляется из кузнечного горна. «Революция» – называл Мозес эту войну, и когда он объяснял им ее смысл, они думали, что могли бы тоже участвовать в славной битве, убивать царей и становиться полубогами.

Дверь в начале вагона с грохотом отошла в сторону. Вошел белый надсмотрщик и остановился подбоченясь, мрачно улыбаясь, и все опустили головы и уставились в пол, пряча глаза. Но те, кто сидел рядом с Мозесом, избранные, элита, начали понимать, где будет происходить битва и кто цари, которых они должны убить.

Надсмотрщик чувствовал напряжение в вагоне. Оно было так же ощутимо, как вонь немытых тел и зловоние поганого ведра в углу; атмосфера была насыщена электричеством, как воздух в полдень в мертвый день ноября перед началом больших дождей. Надсмотрщик быстро отыскал взглядом Хендрика, сидевшего в середине вагона.

«Одна гнилая картофелина, – мрачно думал он, – и весь мешок пропал».

Он коснулся дубинки на поясе. По собственному опыту он знал, что в тесном вагоне пользоваться хлыстом неудобно: он слишком длинный. А вот дубинка остановит любого – четырнадцать дюймов прочной древесины, конец просверлен и залит свинцом. Этой дубинкой он может сломать кость, пробить череп, если понадобится, или, слегка смягчив удар, только ошеломить человека, лишить сознания. Надсмотрщик виртуозно управлялся с дубинкой, как, впрочем, и с хлыстом, но всему свое место и время. Теперь было время дубинки, и надсмотрщик медленно двинулся по вагону, делая вид, что не замечает Хендрика, разглядывая по очереди лица людей, мимо которых проходил, угадывая в их мрачных мыслях новую мятежность и все более сердясь на человека, который затрудняет его работу.

«Следовало разобраться с ним с самого начала, – с горечью думал он. – Я едва не опоздал. А ведь я так люблю спокойную жизнь и легкие пути. Что ж, сейчас надо постараться сделать все возможное».

Проходя мимо, он небрежно взглянул на Хендрика и краем глаза заметил, что рослый овамбо чуть расслабился, когда он прошел дальше по вагону.

«Ты ждешь этого, мой мальчик. Ты знаешь, что это произойдет, и я не стану тебя разочаровывать».

У дальней двери вагона он остановился, словно передумал, и медленно пошел обратно, улыбаясь про себя. Снова остановился перед Хендриком и громко цыкнул дуплом зуба.

– Смотри на меня, каффир, – дружелюбно велел он. Хендрик поднял подбородок и посмотрел.

– Который твой m’pahle? – спросил надсмотрщик. – Который твой багаж?

Он застал Хендрика врасплох. Остро осознавая присутствие алмазов в мешке над головой, Хендрик невольно взглянул на кожаный мешок.

– Отлично.

Белый надзиратель снял мешок с полки и бросил на пол перед Хендриком.

– Открой, – приказал он, по-прежнему улыбаясь, держа руку на рукояти дубинки.

– Давай.

Хендрик сидел неподвижно.

Улыбка стала холодной, волчьей.

– Открывай, каффир. Посмотрим, что ты прячешь.

Это его никогда еще не подводило. Даже самый покорный постарается защитить свое имущество, каким бы незначительным и никчемным оно ни было.

Хендрик медленно наклонился вперед и развязал кожаный мешок. Потом снова выпрямился и сидел, ничего не предпринимая.

Белый надзиратель наклонился, схватил мешок за дно и выпрямился, не отрывая взгляда от лица Хендрика. Он сильно потряс мешок, вывалив все его содержимое на пол.

Выпало свернутое одеяло, и надсмотрщик носком сапога развернул его. Внутри обнаружились жилет из овчины и другая запасная одежда, а также девятидюймовый нож в кожаном чехле.

– Опасное оружие, – сказал надсмотрщик. – Ты ведь знаешь, что опасное оружие в вагон не допускается.

Он взял нож, вложил лезвие в щель возле окна и сломал его; потом бросил обе части за решетку окна за головой Хендрика.

Хендрик не шевельнулся, хотя надсмотрщик ждал целую минуту, издевательски глядя на него. Слышался только стук вагонной тележки на стыках рельсов и слабое пыхтение локомотива в голове поезда. Никто из черных пассажиров не следил за развитием этой маленькой драмы: все с ничего не выражающими лицами смотрели прямо перед собой невидящими глазами.

– А это что за мусор? – спросил надсмотрщик и носком ноги коснулся жесткой просяной лепешки, и хотя у Хендрика не дрогнула ни одна мышца, белый заметил искорку в черных затуманенных глазах.

«Да, – радостно подумал он. – Есть! Теперь он зачешется».

Он поднял лепешку и задумчиво понюхал ее.

– Хлеб каффира, – сказал он. – Запрещено. Правило компании: проносить еду в вагоны нельзя.

Он повернул лепешку ребром, чтобы она прошла сквозь прутья решетки, и выбросил в открытое окно. Лепешка ударилась о насыпь под стальными колесами и разлетелась на кусочки, а надсмотрщик усмехнулся и наклонился за следующей.

В голове Хендрика что-то щелкнуло. Он так долго сдерживался, что потеря алмазов лишила его рассудка. Оттолкнувшись от скамьи, он бросился на белого, но надсмотрщик был готов к этому. Он выпрямил правую руку и вогнал конец дубинки в горло Хендрику. Потом, когда Хендрик, задыхаясь и держась за горло, отступил, надсмотрщик огрел его дубинкой по голове: он точно рассчитал силу удара, чтобы тот не стал смертельным; рука Хендрика, которой он держался за поврежденное горло, упала, и сам он стал падать вперед. Но надсмотрщик не позволил ему упасть: левой рукой он толкнул его на скамью и, удерживая его вертикально, принялся работать дубинкой.

Дубинка со звоном, как топор от древесины, отскочила от костей черепа, разорвав тонкую кожу; ярким рубиновым фонтаном хлынула кровь. Надсмотрщик ударил Хендрика трижды, рассчитывая каждый удар, потом ткнул дубинкой в раскрытый рот Хендрика с отвисшей челюстью и выбил два резца до самых десен.

«Всегда помечай их, – любил он говорить. – Помечай, чтоб они никогда не забывали».

Только теперь он отпустил потерявшего сознание человека, и Хендрик головой вперед упал в проход между скамьями.

Надсмотрщик мгновенно повернулся и замер на кончиках пальцев – так гадюка изгибается для атаки в смертоносное S. Держа дубинку наготове правой рукой, он смотрел в потрясенные глаза черных вокруг себя. Они быстро опускали взгляды, и единственным движением было раскачивание их тел в такт качке вагона.

Кровь Хендрика собралась лужей вокруг его головы и тонким ручейком потекла по проходу. Надсмотрщик снова улыбнулся, глядя сверху вниз на распростертую фигуру почти с отеческим выражением. Исполнение было великолепное, быстрое и совершенное, точно как он замышлял, и он наслаждался.

Он принялся поднимать из лужи крови остальные лепешки и одну за другой бросать между прутьями решетки. Наконец он наклонился к лежащему человеку и его рубашкой старательно вытер кровь с дубинки. Потом встал, повесил дубинку на пояс и медленно двинулся по проходу.

Теперь все в порядке. Настроение изменилось, атмосфера рассеялась. Неприятностей больше не будет. Он выполнил свою работу, и сделал это хорошо.

Он вышел на балкон вагона и с легкой улыбкой закрыл за собой раздвижную дверь.

Как только дверь закрылась, люди в вагоне ожили. Мозес резко отдал приказ, и два человека подняли Хендрика на скамью; еще один отправился к баку в конце вагона за водой, а сам Мозес раскрыл свой мешок и достал полый закрытый рог.

Пока другие держали то и дело падающую голову Хендрика, Мозес посыпал раны на его черепе коричневым порошком из рога. Это была смесь пепла и очень тонко измельченных трав. Мозес пальцами втер этот порошок в разорванную плоть. Кровотечение остановилось, и тогда он влажной тряпкой вытер брату разбитые губы. Потом положил его голову себе на руки и стал ждать.

Мозес наблюдал за схваткой брата и белого человека с почти отчужденным интересом: он сознательно сдерживал Хендрика и направлял его поведение, пока драма не достигла взрывной кульминации. Его привязанность к брату все еще не слишком окрепла. Их отец, человек процветающий, но скупой, то и дело отправлял кого-то из пятнадцати своих жен на родильное ложе. У Мозеса было больше тридцати братьев и сестер. И сверх не очень определенного племенного и семейного долга его ничто с ними не связывало. Хендрик был на много лет старше его и покинул крааль, когда Мозес был еще совсем мал. До него доходили слухи о приключениях брата, и эти рассказы о диких, отчаянных поступках создавали брату определенную славу. Но рассказы – это только рассказы, и пока они не подкреплены доказательствами, репутация должна основываться на делах, а не на словах.

Пробил час испытания. Мозес обдумает итог, и от этого будут зависеть их дальнейшие отношения. Ему нужен надежный и твердый помощник, человек из стали. Ленин выбрал Иосифа Сталина. Он тоже выберет человека из стали, человека, подобного топору, и этим топором станет вырубать и вытесывать свои планы из жесткой древесины будущего. Если Хендрик провалит испытание, Мозес отвергнет его, испытывая не больше сожалений, чем если бы выбросил топор, сломавшийся после первого же удара о ствол.

Хендрик открыл глаза и посмотрел на брата расширенными зрачками: он застонал и коснулся открытой раны на черепе. Поморщился от боли, и его зрачки сузились, взгляд сфокусировался; Хендрик попытался сесть, и в глубине его глаз вспыхнул гнев.

– Где алмазы?

Голос его звучал негромко, с присвистом, словно шипела ядовитая маленькая гадюка.

– Их нет, – тихо ответил Мозес.

– Надо вернуться, найти их.

Но Мозес покачал головой.

– Они разлетелись, как семена травы; невозможно определить, где они упали. Нет, брат мой, мы пленники в этом вагоне. Мы не можем вернуться. Алмазы пропали навсегда.

Хендрик сидел спокойно, языком ощупывая сломанные зубы, проводя по неровным обломкам резцов и обдумывая холодную логику слов брата. Мозес терпеливо ждал. На этот раз он не собирался отдавать приказы, задавать направление, даже намекать. Хендрик должен был сам сделать вывод.

– Ты прав, брат мой, – сказал наконец Хендрик. – Алмазы не вернешь. Но я убью человека, который это сделал.

Мозес не проявил никаких чувств. Не подбодрил. Просто ждал.

– Я сделаю это хитро. Придумаю, как его убить, чтобы ни один человек не узнал об этом, кроме него и нас.

Мозес ждал. До сих пор Хендрик шел по тропе, проложенной для него. Однако он должен кое-что сделать. Мозес ждал этого, и его ожидания оправдались.

– Ты согласен, чтобы я убил белого пса, брат мой? – попросил Хендрик разрешения у Мозеса Гамы. Он признал себя его подданным, отдал себя в распоряжение брата. Мозес улыбнулся и коснулся его руки, словно ставил на нее свое клеймо – знак одобрения.

– Сделай это, брат! – приказал он.

Если Хендрик потерпит неудачу, белые повесят его; если сделает, докажет, что он топор, человек из стали.

Целый час Хендрик мрачно раздумывал, сидя на своем месте. Изредка, когда боль грозила разорвать череп, он тер виски. Потом встал и медленно прошел вдоль вагона, осматривая все закрытые решетками окна, качая головой и невнятно причитая от боли. Потом вернулся на место, посидел немного, снова встал и прошел к туалету.

В маленьком туалете он закрылся. В полу была дыра; сквозь нее Хендрик увидел бегущую под вагоном насыпь. Многие из тех, кто пользовался туалетом, промахивались мимо отверстия, и пол был залит темно-желтой мочой и забросан испражнениями.

Хендрик обратил внимание на единственное незастекленное окно. Оно было закрыто стальной сеткой, края которой по углам и в центре каждой стороны крепились на винтах.

Хендрик вернулся в вагон на свое место и прошептал Мозесу:

– Белый бабуин отобрал мой нож. Мне нужен другой.

Мозес не задавал вопросов. Это было частью испытания. Хендрик должен все сделать сам и, если потерпит поражение, принять последствия, не ожидая, что Мозес разделит их с ним или поможет ему выпутаться. Мозес негромко заговорил с соседями, и через несколько минут по скамье передали и положили в руки Хендрику складной нож.

Хендрик вернулся в туалет и стал выворачивать винты, стараясь не задевать древесину и не оставлять никаких следов. Он вывернул все восемь винтов, снял раму и отложил в сторону.

Он дождался, пока поезд повернул направо, определяя это по центробежной силе, с какой тело отзывалось на повороты, и тогда выглянул в открытое окно. Поезд отворачивал в сторону, первые вагоны с рекрутами и товарные вагоны скрылись за поворотом. Хендрик высунулся из окна и посмотрел вверх.

Вдоль края крыши проходила водозащитная окантовка. Хендрик вытянул руки, ухватился за край и нашел опору. Подтянулся и всей тяжестью повис на руках: в окне туалета оставались только его ноги, остальное тело оказалось снаружи. Хендрик приподнялся еще выше, так что глаза оказались вровень с краем, запомнил наклон и расположение крыши, потом снова опустился и вернулся в туалет. Снова приложил раму с сеткой к окну, но лишь чуть завернул винты и вернулся на свое место в вагоне.

Рано утром белый надсмотрщик и два его помощника с тележкой прошли по вагону. Дойдя до Хендрика, надсмотрщик беззлобно улыбнулся.

– Теперь ты прекрасен, каффир. Черным девушкам понравится целовать этот рот. – Он повернулся и обратился к молчаливым людям на скамьях: – Если кто-то из вас хочет стать красивым, дайте мне знать. Я помогу. Бесплатно.

Перед наступлением темноты помощники вернулись, чтобы забрать миски.

– Завтра вечером мы будем в голди, – сказал один из них Хендрику. – Там белый врач займется твоими ранами. – На его бесстрастном черном лице было заметно легкое сочувствие. – Неразумно было сердить Шайелу, надсмотрщика. Ты получил хороший урок, друг. Вы все хорошо запомните этот урок.

Он вышел из вагона и закрыл дверь.

На закате Хендрик выглянул в окно. За четыре дня пути местность совершенно изменилась, теперь они находились на плато высокого вельда. Трава была светло-коричневая, обожженная злым зимним морозом, красная почва изрезана донгами – эрозионными ущельями и разделена колючей проволокой на геометрически правильные участки. Одинокие фермы казались заброшенными в открытом вельде, над ними, как часовые, стояли стальные ветряные мельницы, тощий скот был длиннорогим и пестрым: рыжим, черным, белым.

У Хендрика, который всю жизнь провел в бескрайних ненаселенных просторах, эти изгороди вызывали удушье. В таком месте невозможно было не видеть других людей и результаты их деятельности, а деревни, мимо которых они проезжали, были расползшимися, как Виндхук, самый большой город, какой он только мог представить.

– Подожди, увидишь голди, – сказал Мозес, когда снаружи наступила тишина и люди вокруг взялись устраиваться на ночь, закутываясь в одеяла, потому что в открытые окна дуло холодом высокогорного вельда.

Хендрик ждал. Белый надсмотрщик сделал первый обход вагонов; когда он посветил фонарем Хенрику в лицо, тот не стал притворяться, будто спит, только слепо помигал в луче света. Надсмотрщик вышел и закрыл за собой дверь.

Хендрик неслышно встал. Напротив в темноте шевельнулся Мозес, но ничего не сказал. Хендрик быстро прошел по проходу и заперся в туалете. Он живо вывернул винты и снял раму. Прислонил ее к стенке и высунулся в окно. Холодный ночной ветер ударил по голове, и Хенрик зажмурился, защищаясь от горячей сажи, летевшей из трубы паровоза; частицы сажи били его по щекам и лбу, когда он поднял руки и ухватился за окантовку на краю крыши.

Потом аккуратно подтянулся, рывком перевалился половиной тела через край крыши и вытянул руку. Нашел посередине выпуклой крыши решетку вентилятора, подтянулся еще дальше и целиком выбрался на крышу.

Он немного полежал, отдуваясь, закрыв глаза, пытаясь справиться с тупой болью в голове. Затем он встал на колени и стал пробираться к переднему концу крыши.

Ночное небо было ясным, землю, серебристую от лунного света, покрывали голубые тени, ветер ревел над головой. Хендрик встал и уравновесил тело на раскачивающемся и дергающемся вагоне. Широко расставив согнутые в коленях ноги, он двинулся вперед. Предчувствие опасности заставило его поднять голову; он увидел, что из темноты на него несется что-то темное, бросился ничком на крышу и прижался к ней. Над ним пролетела стальная рука одной из железнодорожных водонапорных башен. Секундная задержка стоила бы ему головы. Хендрик зябко вздрогнул, потрясенный близостью смерти. Через минуту он снова собрался с духом и продолжил пробираться вперед, не поднимая головы выше чем на несколько дюймов. Наконец показался передний край крыши.

Хендрик лег на живот, расставив руки и ноги, и осторожно выглянул за край. Под ним соединялись балконы вагонов, расстояние от них до крыши примерно равнялось длине его руки. Когда поезд проходил по изгибам ветки, непосредственно под Хендриком соприкасались подножки вагонов. Всякий, кто переходил из вагона в вагон, поневоле оказался бы прямо под тем местом, где лежал Хендрик. Он довольно хмыкнул и оглянулся.

Сразу за ним, за его вытянутым телом, находилась решетка вентиляции. Хендрик отполз назад, выдернул из брюк тяжелый кожаный ремень и пристегнул его пряжкой к решетке, сделав петлю, в которую просунул одну ногу по щиколотку.

Потом снова вытянулся на крыше. Одна его нога была прочно прикреплена к решетке. Хендрик опустился в пространство между вагонами и сумел дотянуться до верхнего края ограждения балконов. В месте перехода от одного балкона к другому вверху была укреплена электрическая лампа в проволочной сетке, поэтому все пространство внизу было ярко освещено.

Хендрик отступил и лег на крышу, над краем вагона виднелись только его лоб и глаза. Но он знал, что лампа ослепит всякого, кто посмотрит вверх, в промежуток между вагонами, и потому приготовился ждать, как леопард на дереве над водопоем.

Прошел час, потом другой, но Хендрик мог судить о времени только по медленному движению звезд в ночном небе. Мышцы затекли, он замерз, холодный ветер бил по незащищенному телу, но Хендрик стоически переносил это, ни разу не позволив себе задремать или утратить сосредоточенность. Ожидание – всегда главная часть охоты, игры в смерть, и в прошлом он сотни раз играл в эту игру.

Неожиданно сквозь стук колес и мерный лязг поезда на стыках он услышал звон стали и звяканье ключей в замке под собой и приготовился.

Человек переступит с подножки на подножку быстро, не захочет ни на миг дольше необходимого задерживаться в этой опасной позиции. Хендрику нужно быть еще проворнее.

Он услышал, как дверь отъехала назад и ударилась о косяк. Снова повернулся ключ в двери, и на мгновение под Хендриком появилась голова белого надсмотрщика.

Хендрик мгновенно устремился вперед и по пояс опустился в промежуток между вагонами. Теперь его удерживал только кожаный пояс на лодыжке. Лотар научил его двойному захвату, и Хендрик одной рукой обхватил шею белого человека, а другой уперся в сгиб своего локтя, захватив в тиски рук голову и лишив белого равновесия.

Белый глухо закашлял, и с его губ полетели брызги пены, заблестевшие в электрическом свете, когда Хендрик потащил свою жертву наверх, словно подвесив на виселице.

Шляпа с головы белого свалилась и улетела в ночь, как черная летучая мышь, он брыкался и яростно дергался, вцепившись в толстые мускулистые руки, сдавившие его шею; его длинные светлые волосы развевались на ночном ветру. Хендрик тащил его наверх, пока их глаза не оказались в нескольких дюймах друг от друга. Тогда он улыбнулся белому в лицо, обнажив черную яму изуродованного рта с выбитыми зубами в запекшейся крови, и в свете фонаря белый узнал его. Хендрик увидел, как в светлых расширенных глазах мелькнуло узнавание.

– Да, мой друг, – прошептал он, – это я, каффир.

Он подтащил белого вверх еще на дюйм и прижал его шею к краю крыши. Потом начал неторопливо усиливать давление на основание черепа. Белый дергался и бился, как рыба на остроге, но Хендрик легко удерживал его, глядя прямо в глаза и продолжая отгибать голову назад, поднимая ее рукой под подбородком.

Он чувствовал, как напрягается позвоночник противника. Больше он не выдержит. Еще секунду Хендрик держал его на пределе. Затем рывком отклонил голову еще на дюйм назад, и позвоночник лопнул, как сухая ветка. Белый танцевал в воздухе, дергаясь и дрожа; Хендрик наблюдал, как светлые глаза надсмотрщика становятся тусклыми и безжизненными; сквозь шум ветра он услышал тихое журчание: это расслабился сфинктер и опустошился кишечник.

Хендрик раскачал труп, как маятник, и когда тот миновал перила балкона, сбросил его в промежуток между вагонами, прямо под колеса. Вертящаяся сталь, как ножи мясорубки, разнесла его на куски.

Хендрик с минуту полежал, восстанавливая дыхание. Он знал, что изуродованный труп надсмотрщика разнесет на полторы мили железнодорожного пути.

Он отцепил пояс от вентиляционной решетки и надел, потом пополз обратно по крыше вагона. Оказавшись над окном туалета, он спустил ноги на подоконник и рывком залез внутрь. Поставил на место раму с сеткой и закрепил винты. Потом вернулся на свое место на скамье. Мозес Гама посмотрел на него, когда Хендрик закутывался в одеяло. Он кивнул брату и натянул край одеяла на голову. И через несколько минут уснул.

Разбудили его крики помощников надзирателя и лязг вагона, который переводили с главного пути. Хендрик увидел на белой доске название маленькой железнодорожной станции – Фрайбург, но оно ничего ему не говорило.

Вскоре перрон и вагоны наводнили железнодорожные полицейские в синих мундирах, всех рекрутов вывели на платформу. Сонные и дрожащие, они выстроились под фонарями. Провели перекличку. Все оказались на месте.

Хендрик подтолкнул брата и подбородком показал на колеса и тележку под их вагоном. Оси и ступицы колес были залиты кровью, к ним прилипли частицы красной плоти.

Весь день вагоны простояли на боковом пути, и полицейские допрашивали всех рекрутов в кабинете начальника станции. К середине дня стало ясно, что придется посчитать смерть надсмотрщика несчастным случаем, и они утратили интерес к расследованию. Свидетельства запертых дверей и закрытых окон были убедительны, показания надсмотрщиков и всех рабочих одинаковы и непротиворечивы.

В конце дня их снова погрузили в вагоны, и всю ночь они ехали к знаменитому Хребту Белых Вод.

* * *

Хендрика разбудили возбужденные голоса окружающих, и когда он протолкался к окну, то первым делом увидел высокую гору, такую большую, что она закрывала небо на севере; сверкавшую в лучах раннего солнца гору, странную и необыкновенную, с абсолютно плоской вершиной и симметричными склонами.

– Что это за гора? – удивился Хендрик.

– Гора, извлеченная из брюха земли, – ответил Мозес. – Это шахтный отвал, брат, – гора, построенная людьми из той руды, что они добывают внизу.

Куда бы ни посмотрел Хендрик, он всюду видел такие же отвалы с плоскими вершинами; они были рассыпаны вдоль горизонта по всей равнине с пологими холмами, и почти у каждой горы возвышался стальной жираф, длинношеий, похожий на скелет, с колесом вместо головы; эти колеса бесконечно вращались на фоне светлого неба высокого вельда.

– Копры, – сказал Мозес. – Под каждым таким копром пробита дыра во внутренности земли, прямо в каменные кишки, в голди, где добывается золото; ради него белые потеют, лгут, мошенничают – и часто убивают.

Поезд шел, и перед ними являлось одно чудо за другим: высоченные здания, в существование которых невозможно было поверить; подобные стальным рекам дороги, заполненные рычащими машинами; высокие трубы, из которых в небо валил черный дым, и толпы людей, более многочисленные, чем стада мигрирующих по весне прыгунов в Калахари, черных людей в серебряных шлемах и в резиновых сапогах по колено; целые отряды таких людей маршировали к копрам или, когда смена заканчивалась, устало выбирались из шахт, с ног до головы залепленные желтой грязью. На улицах и платформах были и белые: белые женщины в разноцветных платьях, с отчужденными, презрительными лицами; и мужчины и женщины в окнах кирпичных зданий, стоявших рядами у самых железнодорожных путей. Всего было слишком много, все было слишком большое и разное, чтобы воспринять сразу, и поэтому вновь прибывшие глядели, возбужденно восклицали и теснились у окон вагонов.

– А где женщины? – вдруг спросил Хендрик, и Мозес улыбнулся.

– Какие женщины, брат?

– Черные женщины, женщины нашего племени?

– Здесь нет женщин, таких женщин, каких ты знаешь. Здесь только исифеби, и они делают это за золото. Здесь все за золото.

Вагоны снова свели с главного пути и поставили на огороженной территории, где бесконечными рядами тянулись длинные белые бараки, а над воротами была надпись:

ВИТВАТЕРСРАНДСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ТУЗЕМНЫХ РАБОЧИХ ГЛАВНЫЙ ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР РАНДА

Несколько улыбающихся черных надсмотрщиков вывели вновь прибывших из вагонов и приказали раздеться догола.

Цепочка обнаженных чернокожих двигалась вперед под присмотром боссов, которые обращались с новобранцами шутливо и по-дружески.

– Кое-кто из вас привез с собой скот, – усмехались они. – Коз в голове и коров в лобковых волосах.

Они опускали кисти в ведра с какой-то синей мазью и мазали каждому новобранцу голову и пах.

– Разотрите, – приказывали они. – Нам не нужны ваши вши и прочая живность.

И новобранцы, заражаясь духом происходящего, смеялись и мазали друг друга липкой мазью.

В конце помещения каждому выдали по небольшому квадратному куску пятнистого карболового мыла.

– Ваши матерям может казаться, что вы пахнете, как цветущая мимоза, но даже козы шарахаются, когда вы проходите с наветренной стороны.

Старший рассмеялся и затолкал их под горячий душ.

Когда они, отдраенные и по-прежнему голые, выходили из душевой, их уже ждали врачи, и на этот раз медицинский осмотр был более тщательным. Им прослушивали легкие и заглядывали во все отверстия.

– Что случилось с твоим ртом и головой? – спросил врач у Хендрика. – Нет, не говори. Не хочу знать. – Он и раньше видел такие раны. – В поездах распоряжаются злобные скоты. Мы направим тебя к дантисту, он извлечет обломки зубов; голову зашивать поздно, у тебя останется несколько приметных шрамов. А в остальном ты красавец! – Он хлопнул Хендрика по жесткой, лоснящейся, мускулистой спине. – Пойдешь на подземные работы. Получишь прибавку за работу под землей.

Всем выдали серые комбинезоны и сапоги с подковами, а потом позволили наесться до отвала.

– Я ожидал другого. – Хендрик ложку за ложкой отправлял в рот похлебку. – Хорошая еда, улыбчивые белые, никаких побоев – совсем не так, как в поезде.

– Брат, только дурак морит голодом и бьет своих быков, а эти белые не дураки.

Другой овамбо взял тарелку Мозеса, пошел на кухню и принес ее снова полную. Приказов Мозеса для таких незначительных повседневных дел не требовалось. Окружающие удовлетворяли все его потребности, словно по праву рождения. История о смерти белого надзирателя Шайелы, забойщика, за множество повторений уже была приукрашена и превратилась в легенду, укрепив положение Мозеса Гамы и его помощника; люди умолкали и уважительно наклоняли головы, когда Мозес или Хендрик обращались непосредственно к ним.

На следующее утро их подняли на рассвете с коек в бараке и после обильного завтрака из кукурузной лепешки и мааса – густого, комковатого кислого молока – отвели в длинное учебное помещение с железной крышей.

– Сюда, в голди, со всех концов земли приходят люди сорока племен, они говорят на сорока разных языках: от зулусского до тсвана, от гереро до басуто, и только один из тысячи понимает хоть слово по-английски или на африкаансе, – негромко объяснял Мозес брату, в то время как остальные уважительно освободили им лучшее место в классе. – Здесь нас будут учить специальному языку голди – языку, на котором все люди, черные и белые, из любого племени, смогут разговаривать друг с другом.

Их учителем общепонятного языка золотых копей – фанакало – стал пожилой почтенный зулус, чью лысину прикрывала белая шерстяная шапочка. Название языка было взято непосредственно из этой «лингва-франко» и означало буквально «так, как это; так, как то». В последующие недели новобранцы будут часто слышать: «Делай так, как этот, работай так, как тот! Себенза фанакало!»

Учитель-зулус сидел на возвышении в окружении всех принадлежностей шахтерского ремесла. Он касался предмета указкой, и все должны были хором повторить название. Каски и фонари, молоты и кирки, ручные буры и мотыги, предохранительные поручни и оснастка – они хорошо освоят все это до того, как проведут в шахте свою первую смену.

Но вот пожилой зулус коснулся своей груди и сказал:

– Мина!

Потом показал на класс и сказал:

– Вена!

И Мозес возглавил хор ответов:

– Я! Ты!

– Голова! – говорил инструктор. – Рука! Нога!

Он касался частей своего тела, и ученики с энтузиазмом повторяли его слова.

Все утро они занимались языком, а после ланча их разделили на группы по двадцать человек, и ту группу, в которой оказались Мозес и Хендрик, отвели в другое здание с железной крышей, такое же как учебный класс. Различалась только обстановка. От стены к стене тянулись длинные складные столы, а пришедших встречал белый с необычными яркими волосами и усами имбирного цвета, зеленоглазый. Он был в длинном белом халате, как у доктора, и, как доктор, дружелюбно улыбался, дожидаясь, пока все займут места за столами. Заговорил он по-английски, и понимали его только Мозес и Хендрик, хотя они постарались скрыть это, разыграв пантомиму замешательства и невежества.

– Ну, ладно, парни. Меня зовут доктор Маркус Арчер. Я психолог. Сейчас мы проверим ваши склонности, чтобы определить, к какой работе вы лучше пригодны.

Белый улыбнулся и кивнул черному помощнику. Тот перевел:

– Вы будете делать то, что говорит Бомву – рыжий. Так он сможет узнать, насколько вы глупы.

Первый тест представлял собой упражнение с кубиками. Этот тест Маркус Арчер разработал сам для проверки проворства рук и осознания формы предметов. Каждому испытуемому требовалось вставить в деревянную раму разноцветные деревянные блоки разной формы и размера, как в элементарной головоломке, и на это отводилось шесть минут. Помощник объяснил, что нужно, и показал на примере, как это делается; все новобранцы заняли места за столами. Маркус Арчер сказал:

– Энза! Сделайте это! – и включил секундомер.

Мозес выполнил задание за минуту шесть секунд. Согласно аккуратным записям доктора Арчера, до сих пор этот тест выполняли 116 816 человек. Ни один из них не сумел завершить его быстрее, чем за две с половиной минуты. Доктор Арчер спустился с возвышения и подошел к столу Мозеса, чтобы проверить правильность сборки. Все было верно. Он кивнул и задумчиво посмотрел в бесстрастное лицо Мозеса.

Конечно, он заметил Мозеса, едва тот вошел в комнату. Он никогда в жизни не видел такого красивого мужчины, ни белого, ни черного, а доктор Арчер предпочитал черную кожу. Это было одной из главных причин того, что пять лет назад он приехал в Африку. Доктор Маркус Арчер был гомосексуалистом.

Он учился на третьем курсе колледжа Магдалины[34], когда впервые признался себе в этом. Человек, который познакомил его с горько-сладким наслаждением, одновременно развивал его сознание удивительными рассказами об учении Карла Маркса и дальнейшем усовершенствовании этого учения Владимиром Ильичом Лениным. Любовник тайно принял его в Британскую коммунистическую партию, а после того как Арчер окончил Кембридж, познакомил с товарищами из Блумсбери[35]. Однако молодой Маркус никогда не чувствовал себя свободно в интеллектуальном Лондоне. Ему не хватало острого языка, ядовитого ума и кошачьей жестокости. После краткой и весьма неудовлетворительной связи с Литтоном Стречи[36] он подвергся знаменитому «лечению» Литтона и был изгнан из группы.

Арчер приговорил себя к изгнанию в Манчестерский университет, чтобы заняться новой наукой – промышленной психологией. В Манчестере началась его долгая счастливая связь с тромбонистом с Ямайки, ослабившая его связи с партией. Однако ему пришлось узнать, что партия никогда не забывает своих членов. В тридцать один год, когда он уже приобрел некоторую репутацию в своей науке, а его связь с ямайским любовником резко и болезненно оборвалась – отвергнутый, он был близок к самоубийству, – партия протянула щупальце и вновь мягко привлекла его к себе.

Ему сообщили, что в Горнорудной палате ЮАР для него открывается возможность работать с африканскими шахтерами. К этому времени его тяга к чернокожим превратилась почти в одержимость. Только что зародившаяся Южно-Африканская коммунистическая партия нуждалась в поддержке, и если он захочет, работа будет ему предоставлена. Предполагалось, что у него есть свобода выбора, но никто не сомневался в исходе, и через месяц он отплыл в Кейптаун.

В последующие пять лет он провел в Горнорудной палате важную новаторскую работу, приобрел устойчивую репутацию и был чрезвычайно доволен. Свою связь с партией он тщательно скрывал, но тайная работа, которую доктор проводил в своей сфере, была еще важнее. Чем старше он становился, чем больше своими глазами видел бесчеловечность классовой и расовой дискриминации, страшную пропасть, отделявшую черный пролетариат от невероятного богатства и привилегий белой буржуазии, тем больше крепла его вера в идеалы коммунизма. Он обнаружил, что в этой богатой прекрасной земле, как в теплице, все беды человечества расцветают, разрастаясь до почти карикатурных размеров.

И теперь Маркус Арчер смотрел на этого благородного молодого человека с лицом египетского бога и кожей цвета жженного меда, охваченный желанием.

– Ты ведь говоришь по-английски? – спросил он.

Мозес кивнул.

– Да, говорю, – негромко ответил он, и Маркусу Арчеру пришлось повернуться и пойти на свой помост. Он не мог скрыть страсть, и его пальцы дрожали, когда он взял мелок и стал писать на доске, давая себе возможность обуздать эмоции.

Тесты заняли весь день. Испытуемых постепенно сортировали и распределяли по группам и уровням в зависимости от результатов. В конце концов из всего потока остался всего один человек. Мозес Гама выполнял тесты все возрастающей трудности с той же легкостью, что и первый, и доктор Арчер понял, что выявил необычайно одаренного человека.

В пять часов испытания завершились, и испытуемые с радостью вышли из классной комнаты: последний час поставил в тупик даже самых умных. Только Мозес справлялся безупречно, и когда он проходил мимо стола, доктор Арчер сказал:

– Гама! – Он увидел это имя в списке. – Есть еще одно испытание, которому я хотел бы тебя подвергнуть.

И он увел Мозеса по веранде в свой кабинет в конце здания.

– Ты умеешь читать и писать, Гама?

– Да, доктор.

– Согласно моей теории, почерк человека может стать ключом к его личности, – объяснил Арчер. – Я хочу, чтобы ты кое-что написал для меня.

Они сели за стол, и доктор Арчер положил перед Мозесом письменные принадлежности, продолжая оживленно разговаривать:

– Это стандартный тест, который я использую.

На карточке, которую он протянул Мозесу, были строчки из детского стихотворения «Чудеса в решете»[37].

Мозес обмакнул перо, и Арчер наклонился ближе, наблюдая за ним. Мозес писал легко и быстро, крупными буквами с острыми вершинами, с наклоном вперед, очень разборчиво. Налицо были все признаки ума, решимости и энергии.

Продолжая изучать почерк, Арчер небрежно положил руку на бедро Мозесу, остро ощущая жесткую упругую мышцу под бархатной кожей; Мозес вздрогнул, перо разбрызгало чернила. Но вот рука его снова обрела устойчивость, и он продолжил писать. Закончив, он аккуратно положил ручку и впервые прямо посмотрел в зеленые глаза доктора.

– Гама. – Голос Маркуса Арчера дрожал, он крепче прижал пальцы к бедру Мозеса. – Ты слишком умен, чтобы бросать лопатой руду.

Он замолчал и медленно провел рукой вверх по ноге Мозеса.

Мозес продолжал смотреть ему в глаза. Его лицо не изменилось, но он медленно раздвинул бедра, и сердце Маркуса Арчера бешено застучало о ребра.

– Я хочу, чтобы ты стал моим личным помощником, Гама, – прошептал он, и Мозес понял всю грандиозность этого предложения. Он получит доступ к досье любого из рабочих на приисках, получит защиту, привилегии, сможет свободно ходить там, где черным это запрещено. Возможности были так велики, что он понял: сейчас он не способен даже осознать их. К человеку, который сделал ему это предложение, он почти ничего не испытывал: ни отвращения, ни тяги, но готов был без колебаний заплатить нужную цену. Если белый человек хотел, чтобы его использовали как женщину, Мозес охотно оказал бы ему такую услугу.

– Да, доктор. Я бы хотел работать на вас, – сказал он.

* * *

В последнюю ночь в бараке подготовительного центра Мозес созвал избранных помощников. Все собрались вокруг его койки.

– Очень скоро вы отправитесь отсюда в голди. Не все вместе, потому что вдоль Ранда много шахт. Одни из вас спустятся под землю, другие будут работать на фабриках, где золото извлекают из руды, и на обрабатывающих заводах наверху. На время нас разлучат, но вы не должны забывать, что мы братья. Я, ваш старший брат, не забуду вас. У меня есть для вас важная работа. Я найду вас, где бы вы ни оказались, и вы должны быть готовы, когда я вас призову.

– Eh he! – выразили они свое согласие и повиновение. – Мы твои младшие братья. Мы услышим твой голос.

– Вы должны знать, что находитесь под моей защитой, что всякий причиненный вам вред будет отмщен. Вы видели, что происходит с теми, кто противостоит нашему братству.

– Видели, – ответили они. – Мы видели – это смерть.

– Да, смерть, – подтвердил Мозес. – Но это смерть и для тех, кто предаст братство. Смерть всем предателям.

– Смерть всем предателям!

Они одновременно качнулись, попав под гипнотическое очарование слов Мозеса.

– Я избрал тотем для нашего братства, – продолжал Мозес. – Нашим тотемом я избрал буйвола, потому что он черен и могуч и все люди боятся его. Мы буйволы.

– Мы буйволы. – Они уже гордились этим отличием. – Мы черные буйволы, и нас будут бояться все люди.

– Вот знаки, тайные знаки, по которым вы будете узнавать друг друга.

Он изобразил жест, а потом пожал каждому руку, как делают белые, но это пожатие было особенным, двойным, с поворотом среднего пальца.

– Так вы узнаете брата, если он придет к вам.

Они приветствовали друг друга в темном бараке: каждый пожимал руку всем остальным, пожимал по-новому, и это было своеобразное посвящение в братство.

– Скоро вы получите от меня сообщение. Пока я не позову, делайте все, что требуют от вас белые. Вы должны много работать и учиться. Будьте готовы, когда придет вызов.

Мозес отправил их по койкам, и они с Хендриком остались одни; сдвинув головы, они шепотом разговаривали.

– Ты потерял маленькие белые камни, – говорил Мозес Хендрику. – Сейчас птицы и мелкие зверьки расклевали лепешки и сожрали просо. Камни разбросаны и потеряны; пыль покроет их, трава вырастет над ними. Они ушли, брат мой.

– Да, ушли, – жалобно ответил Хендрик. – После всей крови и стараний, после тех трудностей, что мы перенесли, их разметало, как семена по ветру.

– Они прокляты, – утешал Мозес. – Как только я их увидел, то сразу понял, что они принесут только катастрофу и смерть. Это игрушки белого человека. Что бы ты делал с богатством белого? Если бы попробовал истратить деньги, покупая вещи белых, тебя сразу заметила бы белая полиция. Тебя мигом схватили бы, и тебя ждала бы веревка или тюремная камера.

Хендрик молчал, понимая, что брат прав. Что он мог бы купить за эти камни? Черный не может владеть землей. Если у него больше ста голов скота, местный вождь начинает завидовать. Жен у Хендрика уже столько, сколько ему нужно, даже больше, а в машинах черные не ездят. Черные ничем не привлекают к себе внимания, если они мудры.

– Нет, брат, – продолжал шепотом Мозес. – Белые камни были не для тебя. Хвала духам твоих предков за то, что камни у тебя отобрали и разбросали по земле, где им место.

Хендрик негромко проворчал:

– Все же хорошо было бы владеть этим сокровищем, держать его в руках, пусть даже тайно.

– Есть другие сокровища, более ценные, чем эти камни и даже золото белого человека.

– Что за сокровища? – спросил Хендрик.

– Иди за мной, и я приведу тебя к ним.

– Но скажи мне, какие они, – настаивал Хендрик.

– В свое время ты все узнаешь, – улыбнулся Мозес. – А теперь, брат, надо поговорить о первоочередном: сокровища потом. Слушай меня. Бомву, Рыжий – мой маленький доктор, который любит, чтобы его использовали как женщину, – Бомву направил тебя на голди, которая называется «Сентрал Ранд консолидейшн». Это одна из самых богатых голди, там много глубоких стволов. Ты пойдешь под землю и там должен заработать себе имя. Я уговорил Бомву послать с тобой на «СРК» десять наших лучших людей из «буйволов». Это будет твой импи, твои избранные воины. Начинай с них, но продолжай собирать самых быстрых, сильных и бесстрашных.

– Что мне делать с этими людьми?

– Держи их в готовности. Скоро ты получишь от меня известия. Очень скоро.

– А что с остальными «буйволами»?

– Бомву по моему предложению разослал их по десять человек в остальные голди вдоль Ранда. Маленькие отряды наших людей повсюду. Они будут расти, и вскоре мы превратимся в большое черное стадо буйволов, которому не посмеет бросить вызов даже самый свирепый лев.

* * *

В первый раз спустившись под землю, Хендрик впервые в жизни испугался до потери рассудка и не мог ни говорить, ни думать; он был в таком ужасе, что не мог даже кричать.

Ужас пришел, когда Хендрик двигался в длинной процессии черных шахтеров – все были в черных резиновых сапогах, в серых комбинезонах, в некрашеных серебристых касках, снабженных фонарями. Хендрик спускался, зажатый телами, по скату между столбами. Рабочие шли, как скот на бойню, то останавливаясь, то снова двигаясь вперед. И неожиданно Хендрик оказался во главе очереди перед воротами из стальной сетки, которые преграждали вход в ствол шахты.

За сеткой уходили вниз стальные тросы, подобные питонам со сверкающей чешуей, а над ними нависал стальной скелет копра. Поглядев вверх, Хендрик увидел на фоне неба в сотне футов над головой огромные колеса; они поворачивались, останавливались и вращались в противоположном направлении.

Неожиданно ворота растворились, и толпа черных тел вынесла Хендрика в клетку за ними. Семьдесят человек втиснулись в нее плотно, плечом к плечу. Дверь закрылась, пол ушел из-под ног и тут же снова остановился. Над головой затопали, и, посмотрев вверх, Хендрик понял, что клеть двухэтажная и что над ним стоят еще семьдесят человек.

Снова послышался грохот закрывающихся ворот; Хендрик вздрогнул, услышав гудок – четыре долгих звука, сигнал к спуску, – и пол снова ушел из-под ног, на этот раз так стремительно, что тело словно воспарило и ноги лишь едва касались стального пола клети. Внутренности прижало к ребрам, и Хендрик испытал бесконечный ужас.

Клеть с грохотом и скрежетом неслась в темноте вниз, она мчалась, как экспресс в туннеле, и ужас все усиливался, минута за минутой, бесконечность за бесконечностью. Хендрик чувствовал, что задыхается, его давила гигантская масса камня над ним, в ушах щелкало от перемены давления – миля за милей он падал в глубины земли.

Клеть затормозила так внезапно, что у него подогнулись колени и плоть лица, растягиваясь, как резиновая, обвисла на костях черепа. Ворота распахнулись, и Хендрика вынесло в главный откаточный коридор – пещеру со стенами из сырого камня; эту пещеру, похожую на гигантский канализационный отстойник, заполняли люди, сотни людей уходили в бесконечные туннели, пронизывающие чрево земли.

Повсюду была вода, сверкавшая и блестевшая в свете электрических фонарей. Она ручьями текла по обе стороны коридора, хлюпала под ногами, невидимая, плескалась и шуршала в темноте или капала с неровных камней крыши. Насыщенный водой воздух был горячим, плотным, словно желатин; он, казалось, заполнил уши Хендрика и оглушил его; он медленно, как патока, заполнял легкие. Ужас не уходил на протяжении всего долгого пути, пока не достигли станции. Здесь люди разделились на группы и исчезли в тени.

Станциями назывались обширные пещеры, откуда уже извлекли золотоносную руду; нависавшие стены станций поддерживали деревянные подпорки, сами стены уходили вверх, следуя форме жилы.

Люди, шедшие перед Хендриком, привели его в забой; здесь в свете голых электрических ламп все ждали белого бригадира, полного рослого африкандера. Забой представлял собой помещение, вырубленное в скале, – три стены и номер у входа. У задней стены стояла длинная скамья, рядом отхожие ведра, закрытые джутовой тканью.

Рабочие сидели на скамье, пока надзиратели проводили перекличку, потом белый бригадир спросил на фанакало:

– Где новый забойщик?

Хендрик встал. Кронье, бригадир, остановился перед ним. Глаза их оказались на одном уровне: оба были рослыми мужчинами. У начальника был кривой нос, сломанный когда-то в давно забытой драке. Кронье внимательно осмотрел Хендрика, увидел выбитые зубы и шрамы на голове и невольно исполнился уважения. Оба были жесткими людьми и распознали это друг в друге. Черные и белые остались там, наверху, на солнце, на чистом воздухе. Здесь, в глубинах земли, все были просто людьми.

– Знаком с молотом? – спросил Кронье на фанакало.

– Знаю, – ответил Хендрик на африкаансе.

Он две недели учился работать отбойным молотком на поверхности, в учебных ямах.

Кронье заморгал и улыбнулся, услышав родную речь.

– Я командую лучшей бригадой отбойщиков в «СРК», – сказал он, по-прежнему улыбаясь. – Ты научишься ломать камень, друг мой, или я сломаю тебе голову, а заодно и задницу. Понял?

– Понял, – улыбнулся в ответ Хендрик, и Кронье повысил голос:

– Все забойщики – сюда!

Со скамьи встали пятеро, все рослые, как Хендрик. Чтобы удержать в руках отбойный молоток, нужна огромная физическая сила. Отбойщики – элита шахтеров, они зарабатывают почти вдвое больше остальных и получают премии за проходку, а также пользуются огромным уважением у окружающих.

Кронье записал на черной доске под лампами их имена: «Генри Табака» – в конце и «Зама, зулус» под первым номером. Когда Зама снял куртку и бросил ее своему податчику шланга, яркий электрический свет выпукло обрисовал его огромные мышцы.

– Ха! – Он посмотрел на Хендрика. – К нам прибежал скулящий маленький шакал овамбо из пустыни.

Окружающие подобострастно рассмеялись. Зама был лучшим забойщиком в секции: когда он шутил, все смеялись.

– Я думал, зулусские бабуины вычесывают блох только на вершинах Дракенсберга, чтобы их голос был слышен издалека, – спокойно ответил Хендрик; на мгновение наступила ошеломляющая тишина, а потом раздался недоверчивый хохот.

– Ладно, говоруны, – вмешался Кронье, – давайте чуток поломаем скалу.

Он провел их вверх к стене забоя, где в неровной стене узкой серой горизонталью виднелась жила, тусклая и неприметная, без малейшего блеска. В ней было заключено золото.

Крыша была низкая; чтобы подойти к стене забоя, нужно было сгибаться вдвое; зато сама стена уходила в темноту на сотни метров в обе стороны; слышались голоса рабочих из других бригад, эхо повторяло и искажало их; фонари на шлемах отбрасывали причудливые тени.

– Табака! – крикнул Кронье. – Сюда!

Он белой краской наметил места для отверстий, которые предстояло пробурить в стене, и указал наклон и глубину каждого отверстия.

Взрыв гелигнитовых зарядов должен быть рассчитан точно. Внешние отверстия заполняют «формовщиками»: они взрываются первыми, формируя висячий бок забоя и его лежачий бок – основание пласта; внутренние заряды срабатывают секунду спустя. Они называются «резчиками» – отрывают руду от стены и отбрасывают назад.

– Шайа! – крикнул Кронье Хендрику. – Давай!

И ненадолго задержался, наблюдая, как Хендрик наклоняется к буру.

Бур стоял у стены – громоздкий инструмент, похожий на тяжелый пулемет, с длинными пневматическими шлангами, которые тянулись назад, в главный штрек, к сложной системе, подающей сжатый воздух.

Хендрик быстро вставил двадцатифутовую длинную стальную буровую штангу во впадину бура и вместе с податчиком шланга подтащил инструмент к стене. Чтобы поднять инструмент и совместить конец штанги с белой отметиной на стене, понадобились все силы Хендрика и его помощника. Хендрик расположился у инструмента, приняв его вес на правое плечо. Помощник отступил, и Хендрик щелкнул клапаном.

Грохот был оглушительный, по барабанным перепонкам словно чем-то ударили, в буре заревел сжатый воздух под давлением 500 фунтов на квадратный дюйм, и сталь вгрызлась в камень.

Все тело Хендрика содрогалось, инструмент бил по плечу, но Хендрик всей тяжестью навалился на него. Голова его на толстой, перевитой жилами мускулистой шее сотрясалась так часто, что мутилось в глазах, но он прищурил глаза и нацелил бур точно под тем углом, какого требовал начальник шахты. По желобам стального бура потекли ручейки воды, из отверстия пошел желтый туман, брызги полетели Хендрику в лицо.

На черной коже выступил пот и побежал ручейками по лицу, как будто Хендрик стоял под дождем; пот смешивался со скользкой грязью, стекавшей по голой спине и разлетавшейся, точно капли дождя, когда напряженные мышцы дергались от ударов рукояти стального бура в плечо.

Через несколько минут вся поверхность тела зачесалась, ее жгло; это болезнь забойщиков: в такт бешеным ударам бура кожа дергается тысячи раз в минуту, и с каждой минутой страдание все невыносимее. Хендрик старался закрыть сознание, но все равно казалось, будто по его телу водят паяльной лампой.

Длинная стальная штанга медленно уходила в скалу, пока не достигла указанной глубины, и Хендрик переключил клапан. Тишина не наступила: хоть слух его притупился, как будто в уши натолкали ваты, в голове все равно отдавался грохот бура.

Подносчик шланга пробежал вперед, схватил штангу, помог вытащить ее из отверстия и прижать ко второй отметине. Хендрик снова включил подачу воздуха, и грохот и боль возобновились. Однако постепенно кожный зуд сменился оцепенением, и он почувствовал, что лишился тела, как будто ему под кожу впрыснули новокаин.

Так простоял он у каменной стены всю смену – шесть часов без перерывов и замен. Когда смена закончилась и они побрели назад, хлюпая по воде, с ног до головы покрытые желтой грязью, даже великан-зулус покачивался и его глаза помутнели.

В забое Кронье записал на доске против их имен объем выполненной работы. Зама пробурил скважины для шестнадцати зарядов, Хендрик – для двенадцати, а третий по результату забойщик – десять.

– Хау! – сказал Зама, когда они поднимались наверх в переполненной клети. – В свою самую первую смену шакал стал забойщиком номер два.

Хендрик едва нашел силы, чтобы ответить:

– А во вторую смену шакал станет забойщиком номер один.

Этого не случилось. Хендрику ни разу не удалось сделать больше зулуса. Но на исходе первого месяца, когда он с другими «буйволами»-овамбо сидел в пивной, к его столику подошел зулус; он нес две одногаллонные кружки с вечным просяным пивом, которым компания поила своих работников. Пиво было слабоалкогольное, густое, как каша, и почти такое же питательное.

Зама поставил одну кружку перед Хендриком и сказал:

– Мы вместе наломали в этом месяце немало камня, а, шакал?

– А в следующем наломаем еще больше, верно, бабуин?

Оба расхохотались, подняли кружки и выпили до дна.

Зама стал первым зулусом, принятым в братство «буйволов»; преодоление племенных преград дается так же трудно, как переход через горы.

* * *

Прошло три месяца, прежде чем Хендрик снова увидел брата. К тому времени он распространил свое влияние на весь поселок черных рабочих «СРК». Зама стал его первым помощником, и в состав братства «буйволов» входили теперь люди из разных племен: зулусы, шангаане, матабеле. Единственным критерием отбора служило вот что: это были надежные люди, еще лучше, если они обладали влиянием на часть восьми тысяч черных шахтеров и были назначены администрацией шахты на более высокие посты – клерков, надсмотрщиков или полицейских компании.

Кое-кто из тех, к кому обращалось братство, отказывался в него вступать. Одним из таких стал старший надсмотрщик-зулус, прослуживший в компании свыше тридцати лет и ошибочно поставивший долг перед компанией выше долга перед племенем. На следующий день после отказа он упал в один из желобов для руды на шестнадцатом уровне. Его тело было раздавлено тоннами раздробленной руды, насыпанной сверху. И свидетелей этого несчастного случая как будто не оказалось.

Одного из индун полицейской службы компании, также противившегося уговорам братства, закололи в сторожевой будке у главных ворот компании; другой сгорел в кухне. Три «буйвола», ставшие свидетелями последнего несчастного случая, утверждали, что смерть была вызвана неловкостью и невнимательностью жертвы. Больше отказов не было.

Когда наконец от Мозеса явился посыльный, позволивший опознать себя с помощью тайного знака – рукопожатия, он принес приглашение на встречу. Хендрику удалось беспрепятственно покинуть территорию шахты.

Согласно правительственному указу черные шахтеры не имели права выходить за пределы изгороди из колючей проволоки, окружавшей территорию каждой шахты. Министерство шахт и отцы города Йоханнесбурга считали, что позволить десяткам тысяч одиноких черных мужчин свободно бродить по золотым полям значит напрашиваться на катастрофу. Показательный урок им преподали китайцы. В 1904 году в Южную Африку привезли почти пятьдесят тысяч китайских кули, чтобы восполнить хронический недостаток чернорабочих на золотых шахтах. Однако китайцы были слишком умны и безжалостны, чтобы согласиться жить в закрытых поселках и заниматься только черной работой, к тому же они были хорошо организованы в тайные общества. Результатом стала страшная волна беззакония, обрушившаяся на золотые поля: изнасилования, грабежи, азартные игры, торговля наркотиками, – поэтому в 1908 году ценой огромных затрат китайцев собрали и отправили домой. Правительство было намерено избежать повторения этого ужаса и создало систему строго закрытых поселков.

Однако Хендрик прошел через главные ворота шахты «СРК», как невидимка. При свете звезд он пересек открытый вельд, отыскал заросшую дорогу и дошел по ней до старого заброшенного копра. Здесь, за проржавевшим старым железным бараком, стоял черный «форд-седан». Когда Хендрик осторожно приблизился, включились фары, осветив Хендрика, и он застыл.

Фары выключили, и из темноты послышался голос Мозеса:

– Я вижу тебя, брат мой.

Они порывисто обнялись, и Хендрик рассмеялся.

– Ха! Ты теперь водишь машину, как белый.

– Машина принадлежит Бомву.

Мозес впустил его, и Хендрик с удовольствием откинулся на кожаную спинку сиденья.

– Так гораздо лучше, чем идти пешком.

– А теперь расскажи мне, брат мой Хендрик, что происходит на «СКР».

Мозес внимательно, без комментариев слушал, пока Хендрик не закончил свой долгий отчет. Тогда он кивнул.

– Ты понял мои желания. Все точно как я хотел. Братство должно включать людей всех племен, не только овамбо. Мы должны дотянуться до каждого племени, до каждой шахты, до каждого угла золотых полей.

– Ты говорил все это раньше, – проворчал Хендрик, – но никогда не объяснял зачем, брат. Я тебе верю, но люди, которых ты велел мне собрать, мои импи, они смотрят на меня и задают один вопрос. Они спрашивают меня зачем. Какова тут выгода? Что для нас в этом братстве?

– Что ты им отвечаешь, мой брат?

– Я говорю им: терпение, – нахмурился Хендрик. – Я не знаю ответа, но когда говорю так, стараюсь выглядеть мудрым. А если они пристают ко мне, как дети, – что ж, я бью их, как детей. – Мозес радостно рассмеялся, но Хендрик покачал головой. – Не смейся, брат, я не могу и дальше бить их.

Мозес хлопнул его по плечу.

– Тебе и не придется. Но скажи, Хендрик, чего тебе больше всего не хватало в эти месяцы, что ты работаешь на «СРК»?

Хендрик ответил:

– Женщины подо мной.

– Это ты получишь до исхода ночи. А еще, брат мой?

– Огня доброй выпивки в животе – не того слабого пойла, которое продают в пивных компании.

– Брат мой, – с серьезным видом сказал Мозес, – ты сам ответил на свой вопрос. Именно это твои люди будут получать от братства. Эти куски мы бросим своим охотничьим псам: женщин, выпивку и, конечно, деньги, но те из нас, кто стоит во главе братства, получат больше, гораздо больше.

И он включил двигатель «форда».

Золотоносные жилы Витватерсранда образуют дугу длиной в сто километров. Самые старые шахты, вроде «Восточного Даггафонтейна», расположены в восточной ее части, где впервые было обнаружено золото; более новые – в западной части дуги, где жила резко уходит в глубину; но такие шахты, как «Бливорутзихт», невероятно богаты. Все шахты расположены на этом знаменитом полумесяце и окружены городами, которые выросли и развились благодаря золоту.

Мозес вел черный «форд» на юг, в сторону от шахт, улиц, построек белого человека; дорога, по которой они ехали, быстро сузилась и ухудшилась, ее поверхность была покрыта колеями, ямами и оставшимися после недавнего дождя лужами. Она перестала быть прямой и начала петлять, превратившись в паутину троп и линий.

Огни городских улиц остались позади, но появилось другое освещение: свет сотен древесных костров. Их оранжевое сияние затмевали облака плывущего от них дыма. Костры горели перед лачугами из толя и старого рифленого железа; хижины стояли так тесно, что между ними оставались только узкие проходы, и в этих лачугах постоянно ощущалось присутствие множества людей, как будто здесь, в открытом вельде, расположилась невидимая армия.

– Где мы? – спросил Хендрик.

– В городе, который не признает ни один человек, в городе, которого не существует.

«Форд» подпрыгивал и кренился на неровной дороге между лачугами. Хендрик мельком видел темные силуэты хижин, а фары освещали небольшие сцены: черные ребятишки забрасывают камнями бродячего пса; у дороги лежит человек, пьяный или мертвый; женщина, присев за углом железной стены, мочится на землю; двое мужчин схватились в безмолвной смертельной стычке; семья перед костром ест из жестянок, едоки испуганно смотрят огромными глазами на огни фар; другие темные фигуры торопливо прячутся в тени, – их были сотни, и чувствовалось присутствие еще тысяч.

– Это «Ферма Дрейка», – сказал Мозес. – Один из бродяжьих городов в окрестностях голди белых.

От обширного человеческого поселения тянуло древесным дымом и отбросами, закисшим потом горячих тел и подгоревшей на открытых кострах пищей. Это был запах гниющего в лужах мусора и отвратительный дух кровососущих насекомых в грязной постели.

– Сколько человек здесь живет?

– Пять тысяч, десять тысяч. Никто не знает, и никому это не нужно знать.

Мозес остановил «форд» и выключил фары и двигатель.

Наступившая тишина не была подлинной тишиной; слышался гомон, подобный далекому морскому прибою: крики младенцев, лай собак, женское пение, голоса мужчин, которые бранились, ели и разговаривали, пронзительные голоса спорящих или совокупляющихся, голоса умирающих, испражняющихся, храпящих, играющих и пьющих в ночи.

Мозес вышел из «форда», повелительно сказал что-то в темноту, и из-за лачуг появилось с десяток фигур. Хендрик понял, что это дети, хотя их возраст и пол определить было невозможно.

– Охраняйте машину, – сказал Мозес и бросил мелкую монетку; та мелькнула в свете костра, и один из малышей поймал ее в воздухе.

– Эх хе, Баба! – пропищали они; Мозес повел брата между лачугами, и примерно через сто ярдов звуки женского пения стали громче – пронзительные, призывные; слышался гул множества голосов, запахло перегаром и мясом, которое жарят на открытом огне.

Они дошли до низкого длинного здания – грубого сооружения из бросовых материалов. Стены у него были кривые, крыша на фоне звездного неба выпячивалась. Мозес постучал в дверь. Ему в лицо посветили фонарем, потом открыли.

– Итак, брат, – Мозес взял Хендрика за руку и ввел в дом, – это твоя первая пивная. Здесь ты получишь все, что я тебе обещал: женщин и выпивку, и того и другого до отвала.

Сарай был забит людьми, сидевшими так тесно друг к другу, что дальняя стена терялась в голубом табачном дыму, и чтобы тебя услышали на расстоянии в несколько футов, нужно было кричать; черные лица блестели от пота и возбуждения. Все это были шахтеры – они пили, пели, смеялись и щупали женщин. Некоторые были очень пьяны, кое-кто падал на пол и лежал в собственной рвоте. Женщины были из разных племен, все – с раскрашенными на манер белых женщин лицами, одетые в легкие пестрые платья; они пели и танцевали, покачивая бедрами, выбирали мужчин с деньгами и уводили их через двери в задней стене сарая.

Мозесу не пришлось проталкиваться сквозь плотно спрессованные тела. Толпа почти как по волшебству расступилась перед ним, многие женщины с уважением окликали его. Хендрик шел сразу за братом, восхищаясь тем, как за короткие три месяца со времени их прибытия на Ранд Мозес сумел добиться такого уважения.

У двери в задней стене пивной стоял стражник – головорез со страшно изуродованным шрамами лицом, но и он узнал Мозеса и приветственно хлопнул в ладоши, прежде чем отодвинуть занавес и пропустить их в заднюю комнату.

Здесь было не так тесно, и стояли столы и скамьи для посетителей. Девушки здесь все были молодые, ясноглазые, со свежими лицами. За отдельным столиком в углу восседала огромная черная женщина. У нее было спокойное круглое лунообразное лицо высокородной зулуски, но черты с трудом угадывались из-за жира. Это изобилие плотно натягивало темно-янтарную кожу; живот несколькими мясистыми уступами спускался на колени, жир свисал большими черными мешками с рук и образовывал толстые браслеты на запястьях. Перед ней на столе лежали аккуратные стопки монет, серебряных и медных, и груды многоцветных банкнот, а девушки каждую минуту увеличивали эти груды и стопки.

Когда женщина увидела Мозеса, ее великолепные белые зубы сверкнули, как драгоценный фарфор. Она с трудом встала; бедра у нее были такие огромные, что она ходила, широко расставляя ноги; женщина подошла к Мозесу и приветствовала его, как вождя племени, уважительно коснувшись лба.

– Это Мама Нгинга, – сказал Мозес Хендрику. – Она содержит самую большую пивную, и у нее больше всего женщин на «Ферме Дрейка». Скоро она здесь будет единственная.

Только тут Хендрик понял, что большинство мужчин за столиками ему знакомы. Это были «буйволы», приехавшие в «Велану» на одном поезде и давшие вступительную клятву вместе с ним; все они приветствовали его с искренней радостью и знакомили с теми, кого он еще не знал.

– Это Генри Табака. Человек-легенда. Это он убил Шайелу, белого надсмотрщика…

Хендрик увидел неожиданное уважение в глазах новых «буйволов». Это были люди с других шахт за хребтом, и Хендрик сразу понял, что подобраны они хорошо.

– Мой брат три месяца не пробовал женщины и выпивки, – сказал им Мозес, садясь во главе центрального стола. – Мама Нгинга, нам не нужен твой скокиаан (самогон). – Она делает его сама, – добавил Мозес в сторону Хендрика, – и для вкуса и крепости добавляет в него карбид, и метиловый спирт, и дохлых змей, и выкинутые из чрева матери плоды.

Мама Нгинга захохотала.

– Мой скокиаан славится от Фордсбурга до Бапсфонтейна. Даже некоторые белые – мабуни – приходят за ним.

– Для них он хорош, – согласился Мозес, – но недостаточно хорош для моего брата.

Мама Нгинга прислала к ним девушку с бутылкой капского бренди, и Мозес схватил эту юную девушку за талию, легко удержал и распахнул ее «европейскую» блузку, обнажив ее большие круглые груди. Они заблестели в свете ламп, как уголь.

– Вот с чего мы начинаем, мои «буйволы», – обратился он ко всем, – с женщины и выпивки. В голди пятьдесят тысяч одиноких мужчин, они далеко от своих жен и все тоскуют по сладкой молодой плоти. Пятьдесят тысяч мужчин жаждут после работы под землей, а белые запрещают им утолять эту жажду. – Он встряхнул бутылку с золотым напитком. – В голди пятьдесят тысяч мужчин, жаждущих женщин и выпивки, и у всех у них деньги в карманах. «Буйволы» дадут им то, чего они хотят.

Он толкнул девушку на колени к Хендрику, и та прильнула к нему, профессионально изображая желание, и сунула в лицо свои груди.

На рассвете Мозес и Хендрик по вонючим узким проулкам раскинувшегося города «Ферма Дрейка» пробирались туда, где оставили машину. Ее по-прежнему охраняли дети, как шакалы добычу льва. Братья всю ночь просидели в задней комнате пивной Мамы Нгинги и завершили предварительное планирование. Каждый из помощников Мозеса получил район под свою ответственность.

– Но предстоит еще много работы, – сказал Мозес Хендрику, заводя мотор «форда». – Надо находить выпивку и женщин. Надо привести все маленькие пивные и бордели, как коз, в наш крааль, и есть только один способ сделать это.

– Теперь я знаю, что нужно, – кивнул Хендрик. – У нас есть для этого импи.

– И индуна, генерал, который будет командовать всеми импи. – Мозес многозначительно посмотрел на Хендрика. – Тебе пора покинуть «СРК», брат. Теперь потребуются все твои силы и все время. Ты больше не будешь расходовать их под землей, ломая камни за жалкие гроши белых. Отныне ты будешь разбивать головы, ради власти и больших денег. – Он чуть улыбнулся. – Тебе больше никогда не придется грустить из-за маленьких белых камней. Я дам тебе больше, гораздо больше.

Маркус Арчер устроил так, что контракт Хендрика с «СРК» был разорван, и достал для «Генри» проездные документы на один из особых поездов, которые перевозили возвращающихся домой шахтеров, тех, кто заработал на билет, чтобы вернуться в резервации и далекие деревни. Но Хендрик так и не сел в такой поезд. Он просто исчез из записей белых и погрузился в полусвет городских предместий.

Мама Нгинга отвела Хендрику одну из лачуг за своей пивной. Там всегда хлопотала какая-нибудь из девушек: прибиралась, стирала, готовила еду и грела ему постель.

Через шесть дней после прибытия Хендрика на «Ферму Дрейка» импи начали кампанию. Хендрик объяснил им цель, ее обсудили. Она была проста и понятна. «Ферма Дрейка» должна была стать их крепостью.

В первую же ночь дотла сгорели двенадцать конкурирующих пивных. Владельцы и те посетители, которые были слишком пьяны, чтобы выбраться из горящих хибар, сгорели вместе с ними. «Ферма Дрейка» располагалась далеко от тех районов, которые обслуживали пожарные, поэтому никто не пытался потушить огонь. Напротив, обитатели «Фермы Дрейка» сбежались поглазеть, словно это было цирковое представление, устроенное специально для них. Дети плясали и кричали в свете пламени и смеялись, когда бутылки со спиртом взрывались, как фейерверк.

Почти все девушки спаслись от огня. Те, кто в это время работал, выбегали голыми, с одеждой в охапке; они горько оплакивали потерю всего своего жалкого имущества и сбережений. Однако к ним тут же подходили сочувствующие мужчины, утешали их и отводили к Маме Нгинге.

Через сорок восемь часов пивные были отстроены на пепелище прежних лачуг, и все девушки снова работали. Их положение значительно улучшилось: их хорошо кормили и одевали, у каждой был свой «буйвол», который защищал ее от клиентов и следил, чтобы девушку не обманывали и не обижали. Конечно, если они увиливали от работы или пытались обмануть, их били – но этого они ожидали, это позволяло им почувствовать себя частью тотема и заменяло отцов и братьев, оставшихся в резервациях.

Хендрик разрешал им удерживать заранее оговоренную часть платы и следил за тем, чтобы его люди уважали это право девушек.

– Щедрость рождает верность, а постоянство – любящее сердце, – объяснял он своим «буйволам», и политика публичных домов распространялась на клиентов и на всех обитателей «Фермы Дрейка». Черных шахтеров, которые приходили на «Ферму Дрейка», охраняли так же старательно, как девушек. Очень быстро не стало разбойников, грабителей, карманных воришек, мошенников и мелких жуликов. Повысилось качество спиртного. Теперь вся выпивка готовилась под личным присмотром Мамы Нгинги.

Самогон был крепок, как слон-вожак, и кусал, как бешеная гиена, однако больше не вызывал слепоту и не уничтожал мозг, а поскольку производился в больших количествах, был относительно дешев. За два шиллинга можно было напиться или получить за ту же цену хорошую чистую девушку.

Люди Хендрика встречали все автобусы и поезда из сельских районов; на них приезжали молодые девушки, которые убегали из своих деревень и от своих племен, чтобы взглянуть на блеск голди. Самых хорошеньких вели на «Ферму Дрейка». С увеличением спроса этот источник стал недостаточным, и Хендрик отправил своих людей в сельские районы и деревни набирать девушек, заманивая их сладкими речами и обещанием красивых вещей.

Отцы Йоханнесбурга и полиция прекрасно знали о существовании полуподпольного мира в предместьях к югу от золотых полей, но их приводила в ужас альтернатива – прекратить эту деятельность: пришлось бы заниматься тысячами бродяг и нелегалов. Поэтому власти смотрели на нее сквозь пальцы, успокаивая совесть отдельными рейдами, арестами и штрафами. Однако, поскольку убийства, грабежи и другие серьезные преступления на «Ферме Дрейка» самым чудесным образом прекратились и она превратилась в район относительного спокойствия и порядка, снисходительная терпимость властей и полиции получила еще более прагматичные основания. Полицейские облавы ушли в прошлое, район процветал, слава «Фермы Дрейка», безопасного и веселого места, распространилась среди десятков тысяч черных шахтеров по всему Ранду. И когда шахтеры получали разрешение покинуть свой поселок, они проходили тридцать-сорок миль, обходя другие центры развлечений, чтобы непременно попасть на «Ферму Дрейка».

Тем не менее еще сотням тысяч потенциальных клиентов было невозможно добраться до «Фермы Дрейка». Мозес Гама обратил внимание и на них.

– Они не могут прийти к нам, значит, мы должны прийти к ним.

Он объяснил Хендрику, что нужно сделать. Хендрик провел мирные переговоры и купил целый парк подержанных доставочных фургонов, и нанял цветных механиков, чтобы отремонтировать их и держать в рабочем состоянии.

Каждый вечер процессия этих фургонов, груженных выпивкой и женщинами, выезжала с «Фермы Дрейка», катила вдоль золотых полей и останавливалась где-нибудь в укромном месте вблизи большой шахты: в роще, в долине между отвалами или у заброшенного шахтного здания. Охранники у ворот шахтного поселка, все без исключения члены братства «буйволов», обеспечивали беспрепятственный выход и вход клиентов, и теперь каждый в братстве пользовался богатством всего клана.

– Что, брат мой, тебе по-прежнему не хватает твоих маленьких белых камней? – спросил Мозес спустя два года новой деятельности «Фермы Дрейка».

– Все как ты обещал, – усмехнулся Хендрик. – У нас теперь есть все, что нужно человеку.

– Тебя легко удовлетворить, – упрекнул Мозес.

– Есть что-то еще? – с интересом спросил Хендрик.

– Мы только начали, – сказал Мозес.

– А что дальше, брат?

– Слышал когда-нибудь о профсоюзах? – спросил Мозес. – Знаешь, что это такое?

Хендрик с сомнением поглядел на него и нахмурился.

– Я знаю, что у белых на шахте есть профсоюз и у белых на железной дороге тоже. Я слышал разговоры, но знаю мало. Это дело белых, и нам оно неинтересно.

– Ошибаешься, брат, – негромко сказал Мозес. – «Союз африканских шахтеров» очень нас интересует. Именно из-за него мы с тобой приехали в голди.

– Я думал, мы приехали из-за денег.

– Пятьдесят тысяч членов профсоюза, и каждый платит взносы – шиллинг в неделю. Разве это не деньги? – спросил Мозес и улыбнулся, глядя, как брат подсчитывает. Алчность исказила лицо Хендрика, и рот со сломанными зубами стал похож на черный зев шахты.

– Поистине хорошие деньги!

Мозес извлек урок из своей неудачной попытки организовать профсоюз на шахте Х’ани. Черные шахтеры – простые души, чуждые всякой политической сознательности; они разделены племенными обычаями и не считают себя частью единого народа.

– Племенная рознь – одно из заметных препятствий на нашем пути, – объяснил Мозес Хендрику. – Будь мы единым народом, мы были бы подобны черному океану с его бесконечной силой.

– Но мы не едины, – заметил Хендрик. – Да и белые тоже. Зулус отличается от овамбо, как шотландец от русского казака или африкандер от англичанина.

– Ха! – улыбнулся Мозес. – Я вижу, ты читал книги, которые я тебе дал. Когда мы приехали в голди, ты и не слышал о русских казаках…

– Я много узнал от тебя о людях и о мире, в котором они живут, – согласился Хендрик. – Теперь научи, как заставить зулуса звать овамбо братом. И расскажи, как отнять власть, которую прочно держат в своих руках белые.

– Это возможно. Русские были такими же разными, как черные люди Африки. Они азиаты и европейцы, татары и славяне, но с великим предводителем стали единым народом и сбросили тиранию, еще более позорную, чем та, от которой страдаем мы. Черным тоже нужен предводитель, который знает, что для них хорошо, и приведет их к благу, даже если ради этого погибнут десятки тысяч и миллионы.

– Предводитель? Такой как ты, мой брат? – спросил Хендрик.

Мозес улыбнулся своей загадочной холодной улыбкой.

– Сначала союз шахтеров, – сказал он. – Ребенок учится ходить шаг за шагом. Людей тоже нужно заставить делать то, что в конечном счете для них благо, даже если вначале это может быть болезненно.

– Не знаю… – Хендрик покачал большой круглой бритой головой, на которой все еще, как полированные украшения из черного оникса, выделялись шрамы. – Чего мы ищем, брат? Богатства или власти?

– Нам повезло, – ответил Мозес. – Тебе нужно богатство, а мне власть. Тот путь, который я избрал, приведет нас и к тому, и к другому.

Несмотря на участие отрядов безжалостных «буйволов», процесс создания профсоюза шел на всех шахтах досадно медленно. Все приходилось делать тайно, потому что Закон о согласительных процедурах в промышленности[38] устанавливал строжайшие ограничения для организаций черных рабочих и в особенности запрещал черным работникам заключать коллективные договоры. Противились и сами рабочие; новые профсоюзные организаторы, все из братства «буйволов», не избранные, а назначенные, вызывали у них подозрения и враждебность. Простые рабочие не хотели отдавать часть своего с таким трудом заработанного жалованья чему-то, чего они не знали и во что не верили.

Однако благодаря советам доктора Маркуса Арчера и при поддержке «буйволов» Хендрика дело постепенно продвигалось, и на всех шахтах возникли зародыши профсоюзов. Нежелание шахтеров расставаться с шиллингами было подавлено. Конечно, не обошлось без несчастных случаев, и кое-кто умер, но в Союзе африканских шахтеров вскоре насчитывалось уже тридцать тысяч человек, плативших взносы.

Палата шахт[39], куда входили владельцы всех горнорудных предприятий, оказалась перед лицом fait accompli[40]. Вначале члены палаты встревожились: их естественный инстинкт требовал немедленно уничтожить возникшую раковую опухоль. Однако члены палаты были прежде всего бизнесменами, озабоченными тем, чтобы поднять желтый металл на поверхность с минимальными затруднениями и регулярно выплачивать дивиденды своим акционерам. Они понимали, какой ущерб их интересам может нанести открытое столкновение с рабочими, и потому провели осторожные неформальные переговоры с несуществующим союзом и с облегчением убедились, что самоназначенный генеральный секретарь профсоюза оказался умным, рассудительным и надежным человеком.

В его заявлениях не было ни следа большевистской риторики, его речи были не радикальными и воинственными, а напротив, уважительными и свидетельствовали о стремлении к сотрудничеству.

«С этим человеком можно работать, – говорили друг другу члены палаты. – Кажется, у него есть влияние. Все равно нам нужен был представитель рабочих, а этот кажется вполне подходящим. Могло быть гораздо хуже. С этим парнем мы поладим».

И действительно, первые же встречи дали превосходные результаты: удалось решить несколько неприятных застарелых проблем к обоюдному удовлетворению шахтеров и владельцев шахт.

После этого неофициальный и непризнанный профсоюз получил молчаливое признание Палаты, и когда возникали сложности с рабочими, Палата обращалась к Мозесу Гаме, и проблема быстро решалась. Всякий раз как это происходило, положение Мозеса упрочивалось. И, конечно, не было ни намека на забастовки или иные проявления воинственности со стороны профсоюза.

– Понимаете, братья, – говорил Мозес на первом заседании Центрального комитета Профсоюза африканских шахтеров, которое проводилось в пивной Мамы Нгинги, – если они обрушат на нас всю свою силу, пока мы еще слабы, нас уничтожат раз и навсегда. Этот Сматс – настоящий дьявол, он стальной наконечник копья правительства. В 1922 году он без колебаний отправил своих людей с пулеметами против белых забастовщиков. А что он сделает с черными забастовщиками, братья? Зальет землю нашей кровью! Нет, мы должны успокоить их. Терпение – вот в чем сила нашего народа. Перед нами сотни лет, тогда как белый человек живет одним днем. Со временем черные муравьи вельда воздвигают горы и пожирают тушу слона. Время – наше оружие и враг белого человека. Терпение, братья мои, и однажды белый человек обнаружит, что мы не быки, которых можно впрячь в ярмо. Он обнаружит, что мы львы с черной гривой, свирепые пожиратели белой плоти.

* * *

– Как быстро годы отделили нас от тех дней, когда мы в поезде Шайелы ехали из пустынь на запад к плоским сверкающим горам голди.

Хендрик смотрел на терриконы у горизонта, а Мозес вел по улицам старый «форд» в редком воскресном потоке машин. Он ехал спокойно, не слишком медленно и не слишком быстро, соблюдая правила движения, останавливаясь перед сигналами светофоров, этого чуда технологического века, которые в последние несколько месяцев появились на главных дорогах. Мозес всегда так водил.

– Никогда без необходимости не привлекай к себе внимание, брат мой, – советовал он Хендрику. – Никогда не давай белому полицейскому предлога остановить тебя. Он заранее ненавидит тебя за то, что ты ведешь машину, которая ему не по карману. Никогда не отдавай себя в его власть.

Дорога огибала просторные газоны йоханнесбургского «Кантри-клуба» – оазисы зелени в коричневом вельде, орошаемые, расчищаемые и подстригаемые так, чтобы они превратились в зеленые бархатные ковры, по которым в сопровождении босоногих подносчиков мячей расхаживали четверки игроков в гольф. Дальше в тени деревьев белели стены клуба. Мозес сбросил скорость и повернул туда, где дорога пересекала сухое русло Песчаной реки и где стоял указатель «Ферма Ривония».

Они поехали по дороге без покрытия; пыль, поднятая колесами «форда», висела за ними в сухом воздухе вельда и оседала на тронутые морозом хрупкие травинки, ярко-красные по краям.

Дорога связывала несколько небольших частных владений. Участок доктора Маркуса Арчера размещался в самом конце. Маркус Арчер не пытался обрабатывать землю и не завел ни кур, ни лошадей, ни огорода, как другие. Единственное здание было приземистым и неказистым, с крытой тростником крышей и широкой верандой, огибавшей его со всех четырех сторон. От дороги дом отделяла плантация сучковатых австралийских эвкалиптов.

Под эвкалиптами стояли еще четыре машины. Мозес свернул с дороги и заглушил мотор.

– Да, брат мой. Годы прошли быстро, – согласился он. – Так всегда бывает, когда человек занят большим делом, а мир вокруг него меняется. Происходят значительные события. Минуло девятнадцать лет со дня революции в России. Троцкий изгнан. Герр Гитлер оккупировал Рейнскую область, и в Европе говорят о войне – о войне, которая навсегда уничтожит проклятие капитализма и перейдет в победоносную революцию.

Хендрик рассмеялся, черная яма беззубого рта превратила его лицо в страшную маску.

– Все это нас не касается.

– Ты опять ошибаешься, брат мой. Эти события касаются прежде всего нас.

– Тогда я не понимаю.

– Я тебе помогу. – Мозес коснулся его руки. – Идем, брат. Я подниму тебя на новую ступень понимания мира.

Он открыл дверцу «форда», Хендрик выбрался из машины и вслед за ним пошел к старому дому.

– Будет разумно, брат, если ты будешь держать глаза и уши открытыми, а рот на замке, – сказал Мозес, когда они подошли к ступеням веранды. – Так ты многое узнаешь.

Когда они поднимались по ступеням, им навстречу вышел Маркус Арчер; лицо его озарилось радостью, когда он увидел Мозеса; он подошел к нему и с любовью обнял. Потом, все еще обнимая Мозеса за талию, повернулся к Хендрику.

– Ты, должно быть, Хенни. Мы часто говорили о тебе.

– Мы уже встречались, доктор Арчер, в центре обучения.

– Это было давно. – Маркус Арчер пожал ему руку. – Называйте меня Маркус. Мы члены одной семьи.

Он взглянул на Мозеса; его восхищение было очевидно. Маркус напомнил Хендрику молодую жену, восхищенную силой и мужскими качествами супруга.

Хендрик знал, что Мозес живет здесь, на ферме Ривония, вместе с Маркусом, и не испытывал отвращения к их отношениям.

Он понимал, как важны для их деятельности все эти годы были помощь и советы Маркуса, и для него это оправдывало цену, которую Мозес платил за успех. Хендрик и сам так же использовал мужчин, никогда из любви – это всегда была форма пытки пленного врага. По мнению Хендрика, не было большего унижения, какому один мужчина может подвергнуть другого. Однако он понимал, что и сам на месте брата без колебаний использовал бы этого странного маленького рыжеволосого человека так, как тот хотел, чтобы его использовали.

– Противный Мозес никак не хотел привести вас сюда, – Маркус игриво хлопнул Мозеса по руке. – Здесь так много интересных и значительных людей, с которыми вас давно следовало познакомить! Идемте, я вас представлю.

Он взял Хендрика за руку и провел на кухню.

Это была обычная деревенская кухня с выложенным каменными плитами полом, с черной дровяной печью, со связками лука и копчеными свиными окороками, висевшими на крюках под потолком.

За длинным столом желтого дерева сидели одиннадцать человек. Пятеро белых, остальные черные, разного возраста: от юноши до седовласого старца. Маркус медленно провел Хендрика вокруг стола, по очереди знакомя с каждым, начав с того, что сидел во главе.

– Это преподобный Джон Дубе, но ты знаешь его под именем Мафукузела.

Хендрика охватило необычное благоговение.

– Хау, Баба! – с огромным уважением приветствовал он красивого старика-зулуса.

Он знал, что это политический вождь народа зулусов, а также основатель и издатель газеты «Илланга ласе Наталь» – «Солнце Наталя»; но самое главное – президент Африканского национального конгресса, единственной политической организации, которая пыталась представлять всех черных жителей юга африканского континента.

– Я о тебе знаю, – негромко сказал Хендрику Дубе. – Ты провел ценную работу с новыми профсоюзами. Добро пожаловать, сын мой.

После Джона Дубе остальные люди в комнате почти не заинтересовали Хендрика, хотя один молодой чернокожий, которому вряд ли было больше двадцати лет, произвел на Хендрика впечатление своим достоинством и большим обаянием.

– Это наш молодой юрист…

– Еще нет, еще нет! – возразил молодой человек.

– Наш будущий юрист, – поправился Маркус Арчер. – Его зовут Нельсон Мандела, он сын вождя Генри Манделы из Транскея.

Когда они по примеру белых обменялись рукопожатием, к чему Хендрик все еще не привык, он посмотрел в глаза студенту-юристу и подумал: «Вот молодой лев».

Белые за столом не произвели на Хендрика впечатления. Среди них были юрист и журналист, а также человек, писавший книги и стихи. Хендрик никогда о нем не слышал, но остальные относились к мнениям этого человека с уважением.

Единственное, что показалось Хендрику примечательным в этих белых, это с каким уважением они обращались с ним. В обществе, где белый обычно замечает черного разве лишь для того, чтобы отдать приказ, резкий и безапелляционный, такое отношение и забота вызывают удивление. Белые без малейшего замешательства пожимали ему руку, что само по себе было странно, освободили ему место за столом, налили вина из той же бутылки и положили еды с того же блюда, что и себе, а когда разговаривали с ним, то как с равным и называли его «товарищ» и «брат».

По-видимому, Маркус Арчер был известным кулинаром; он суетился у печки и подавал острые блюда со множеством приправ, старательно украшенные и утопающие в соусах, и Хендрик ни по виду, ни по вкусу не мог определить, что это: рыба, птица или четвероногое животное, но все восклицали, аплодировали и ели с аппетитом.

Мозес посоветовал Хендрику набивать рот едой, а не словами и говорить, только когда обращаются непосредственно к нему, причем отвечать односложно, но все собравшиеся поглядывали на него с почтением, ведь он выделялся среди них: голова огромная, круглая, как пушечное ядро, на выбритой макушке блестящие шрамы, взгляд мрачный и угрожающий.

Разговор мало заинтересовал Хендрика, но он изображал внимание, когда остальные обсуждали положение в Испании. Правительству народного фронта, коалиции троцкистов, социалистов, левых республиканцев и коммунистов, угрожала мятежная армия под командованием генерала Франсиско Франко, и собравшихся за столом в доме Маркуса Арчера переполнял радостный гнев из-за этого фашистского предательства. Похоже, Испания погружалась в гражданскую войну, а все здесь знали, что только в горниле войны куется революция.

Двое белых за столом: поэт и журналист – объявили о своем намерении как можно скорее отправиться в Испанию и присоединиться к борьбе. Остальные белые не скрывали зависти.

– Счастливчики! Я полетел бы на крыльях, но партия требует, чтобы я оставался здесь.

Много раз за этот долгий воскресный день упоминалась «партия», и постепенно общее внимание сосредоточилось на Хендрике, как будто все сговорились. Хендрик радовался, что Мозес заставил его прочесть отрывки из «Капитала» и кое-какие работы Ленина, в особенности «Что делать?» и «О двоевластии». Конечно, для Хендрика они оказались чрезвычайно трудны, и он прочел их только поверхностно. Зато Мозес изучил их внимательно и изложил Хендрику суть мыслей Маркса и Ленина.

Теперь все по очереди заговаривали с Хендриком, и он понял, что подвергается какому-то испытанию. Он взглянул на Мозеса, и хотя выражение лица брата не изменилось, почувствовал, что Мозес подталкивает его к какой-то линии поведения. Старается предупредить, чтобы Хендрик и дальше молчал? Он сомневался, но тут Маркус Арчер отчетливо произнес:

– Конечно, организации профсоюзов среди черных рабочих самой по себе вполне достаточно для торжества революции…

Он произнес это с вопросительной интонацией, наблюдая за Хендриком, и Хендрик сам не мог бы сказать, откуда на него снизошло вдохновение.

– Не согласен, – сказал он, и все выжидательно посмотрели на него. – История борьбы свидетельствует, что самостоятельно рабочие способны усвоить только идею профсоюзов для объединения своих усилий в борьбе с эксплуататорами и правительством капиталистов. Но чтобы довести борьбу до победоносного завершения, необходимы профессиональные революционеры, связанные абсолютной верностью своим идеалам и воинской дисциплиной.

Это была почти дословная цитата из «Что делать?» Ленина, и Хендрик привел ее по-английски. Даже Мозес удивился такому достижению, а все остальные обменивались радостными улыбками. Хендрик оглядел всех и снова погрузился во внушительное молчание.

Этого оказалось достаточно. Больше ему говорить не пришлось. К наступлению ночи, когда остальные ушли в темноту, прощаясь и благодаря друг друга, и, хлопая дверцами, расселись по своим машинам, завели моторы и уехали по пыльной дороге, Мозес добился того, ради чего привел брата на «Ферму Ривония».

Хендрик стал полноправным членом Южно-Африканской коммунистической партии и Африканского национального конгресса.

* * *

Маркус Арчер отвел для Хендрика гостевую комнату. Хендрик лежал на узкой кровати и слушал, как Мозес и Маркус совокупляются в хозяйской спальне в конце коридора. Неожиданно Хендрик уверился, что сегодня посеяны семена его судьбы: в последние несколько часов определилось и его будущее, и как и когда он умрет. Засыпая, он погружался во тьму возбуждения и страха.

Мозес разбудил его еще затемно. Вместе с ними к «форду» вышел Маркус. Вельд побелел от изморози; белый налет хрустел под ногами и покрывал ветровое стекло «форда».

Маркус пожал Хендрику руку.

– Вперед, товарищ, – сказал он. – Будущее принадлежит нам.

Он остался в морозной темноте глядеть им вслед.

Мозес не сразу поехал обратно в город. Он припарковал машину под одним из высоких шахтных отвалов с плоской вершиной, и они с Хендриком поднялись по изрезанному эрозией склону – пятьсот футов крутого, почти вертикального подъема – и добрались до вершины, когда восходящее солнце расчистило горизонт и окрасило зимний вельд светлым золотом.

– Теперь ты понял? – спросил Мозес, когда они стояли плечом к плечу на краю пропасти, и неожиданно Хендрик, словно восход солнца, увидел весь грандиозный замысел брата.

– Ты не хочешь быть частью этого, – негромко сказал он, – даже самой главной частью. – Он широко развел руки, охватив все пространство под ними от горизонта до горизонта. – Ты хочешь все. Всю землю и все, что в ней есть.

Его голос был полон удивления перед грандиозностью этого замысла.

Мозес улыбнулся. Его брат наконец понял.

* * *

Они спустились с отвала и молча прошли к «форду». Молча поехали на «Ферму Дрейка», потому что не существовало слов, которые могли бы описать случившееся, как нет слов, удовлетворительно и достоверно описывающих рождение или смерть. Только когда они выехали за город и вынуждены были остановиться на перекрестке, где дорогу пересекала железнодорожная ветка, шедшая к одной из шахт, земная жизнь снова вмешалась.

Оборванный черный мальчишка, дрожа на зимнем северном ветру, подбежал к машине и помахал у стекла свернутой газетой. Мозес открыл окно, бросил мальчику медную монету и положил газету на сиденье между ними.

Хендрик заинтересовался и развернул газету так, чтобы оба могли видеть первую полосу. Шапка занимала целую колонку:

ОБЪЯВЛЕН СОСТАВ ОЛИМПИЙСКОЙ СБОРНОЙ ЮЖНОЙ АФРИКИ. НАРОД ЖЕЛАЕТ СПОРТСМЕНАМ УДАЧИ

– Я знаю этого белого парня! – воскликнул Хендрик, улыбаясь беззубым ртом: он узнал человека на одной из фотографий, сопровождавших текст.

– Я тоже, – согласился Мозес, но они смотрели на разные молодые белые лица в ряду снимков.

* * *

Конечно, Манфред знал, что дядя Тромп работает в самые необычные часы. Когда ночью, разбуженный переполненным мочевым пузырем, сонный Манфред выбирался из мастерской и брел к уборной у изгороди, он видел свет в окне дядиного кабинета.

Однажды не такой сонный, как обычно, Манфред свернул с тропы, пробрался через капусту тети Труди и заглянул в окно. Дядя Тромп сидел за своим столом, как косматый медведь, борода его была взъерошена, потому что он постоянно дергал ее и расчесывал толстыми пальцами, на крупном носу сидели очки в стальной оправе; он что-то свирепо бормотал и непрерывно писал на листах бумаги, разбросанных по столу, как обломки после урагана. Манфред решил, что дядя работает над очередной проповедью, и не счел странным то, что такая работа продолжалась каждую ночь почти два года.

Однажды утром по пыльной дороге подъехал на велосипеде цветной почтальон; он привез большой пакет, завернутый в коричневую бумагу и украшенный марками, наклейками и сургучными печатями. Тетя Труди водрузила загадочный пакет на столик в прихожей, и все дети отыскивали предлог сходить в прихожую и посмотреть на пакет, пока в пять часов не приехал в своей коляске дядя Тромп. Девочки с Сарой во главе побежали к нему и обступили, не давая выйти из коляски.

– Папа, тебе пришла посылка.

Они толпились за дядей Тромпом, пока он медленно разглядывал пакет и читал надписи на нем. Потом пастор достал из кармана жилета перочинный нож с перламутровой ручкой, попробовал остроту лезвия на подушечке большого пальца, перерезал веревку, которой был обвязан пакет, и осторожно развернул коричневую бумагу.

– Книги! – вздохнула Сара, и девочки разочарованно удалились. Остался только Манфред.

В пакете было шесть экземпляров одной и той же книги, совершенно одинаковых, в красных кожаных переплетах, с напечатанным сусальным золотом названием, сверкающим, только из-под пресса. Что-то в поведении дяди Тромпа и в напряженном выражении, с которым он смотрел на Манфреда, ожидая его реакции, насторожило юношу и подсказало, что эти книги почему-то очень важны.

Манфред прочел на верхней книге название и решил, что оно слишком длинное и неуклюжее: «Африкандер: его место в истории и в Африке».

Книга была написана на африкаансе, молодом языке, который все еще боролся за признание. Манфред нашел это необычным: все главные научные труды, даже написанные африкандерами, печатались на голландском. Он уже собирался сказать об этом, когда его взгляд упал на имя автора и он вздрогнул и ахнул:

– Дядя Тромп!

Старик усмехнулся со скромным удовлетворением.

– Ты это написал! – Лицо Манфреда загорелось гордостью. – Ты написал книгу!

– Ja, йонг, даже старый пес может выучить новые штуки.

Дядя Тромп взял стопку книг под мышку и направился в кабинет. Он положил книги на середину стола и удивленно оглянулся: Манфред прошел в кабинет за ним.

– Прости, дядя Тромп. – Манфред осознал свою оплошность. Он был в этой комнате только раз в жизни, и то по особому приглашению. – Я не спросил разрешения. Можно мне войти, оум?

– Кажется, ты уже вошел. – Дядя Тромп старался выглядеть строгим. – Поэтому можешь остаться.

Манфред подошел к столу, спрятав руки за спину. В этом доме он научился уважать печатное слово. Его учили, что книги – самое большое сокровище человечества, вместилище данной Богом гениальности.

– Можно потрогать? – спросил он и, когда дядя Тромп кивнул, осторожно провел кончиком пальца по тисненой надписи «Преподобный Тромп Бирман».

Потом взял в руки верхний экземпляр, ожидая, что старик гневно закричит на него. Когда этого не произошло, он раскрыл книгу и увидел мелкий шрифт на дешевой желтой бумаге.

– Можно мне прочесть, дядя Тромп? – Он спрашивал, ожидая отказа. Но дядя Тромп чуть улыбнулся.

– Ты хочешь прочесть? – Он с легким удивлением моргнул и усмехнулся. – Ну, наверно, я для того и писал – чтобы читали.

Неожиданно он улыбнулся, как озорной мальчишка, и выхватил книгу из рук Манфреда. Сел за стол, водрузил на нос очки, окунул перо в чернила, написал что-то на раскрытом форзаце, перечитал написанное и картинно протянул Манфреду:

Манфреду Деларею,

молодому африкандеру, который поможет навсегда упрочить место нашего народа в истории и Африке.

От всего сердца —

твой дядя Тромп Бирман.

Прижимая книгу к груди, Манфред попятился к выходу, словно боялся, что ее отберут.

– Она моя – правда моя? – прошептал он.

И когда дядя Тромп кивнул:

– Да, йонг, твоя, – Манфред повернулся и убежал, забыв поблагодарить.

Манфред прочел книгу за три ночи, засиживаясь за полночь с накинутым на плечи одеялом, щурясь в мерцающем свете свечи. Пятьсот страниц мелкого шрифта, насыщенных цитатами из Священного Писания, были написаны простым сильным языком, с небольшим количеством прилагательных и почти без подробных описаний, и изложенное проникло Манфреду в сердце. Он дочитал, переполняемый гордостью за свой храбрый, выносливый и набожный народ, пылая гневом из-за жестокости, с которой враги преследовали этот народ и обездоливали его. Он сидел с закрытой книгой на коленях, уставившись в дрожащие тени, и во всех подробностях переживал странствия и страдания молодого народа, разделял с ним ужасы баррикад, когда орды черных язычников в воинских уборах из перьев обрушивались на них, колотя ассегаями по сыромятной коже щитов с грохотом, подобным прибою бурного моря; он разделял радость своего народа, увидевшего травяной океан и сделавшего своим прекрасный, незаселенный дикий край; он страдал, когда эту свободную землю отнимали воинственные легионы высокомерных чужаков, когда его народ на собственной земле угодил в рабство, политическое и экономическое; а ведь эту землю завоевали его отцы, в этой земле он родился.

И, как будто гнев молодого человека вырвался наружу и призвал его, по скрипучему гравию тропинки прошел дядя Тромп и остановился у входа в мастерскую. Постоял, привыкая к свету свечи, и подошел к Манфреду, сидевшему на кровати. Матрац заскрипел и провис, когда он опустился на него.

Целых пять минут они сидели в тишине, прежде чем дядя Тромп спросил:

– Значит, ты сумел прочесть книгу?

Манфред с трудом вернулся к реальности.

– Я думаю, это самая важная из всех написанных книг, – прошептал он. – Такая же важная, как Библия.

– Это кощунство, йонг.

Дядя Тромп старался выглядеть строгим, но довольство смягчило линии его рта, и Манфред не стал извиняться.

Напротив, он взволнованно продолжал:

– Я впервые понял, кто я и почему я здесь.

– Значит, мои усилия не пропали зря, – прошептал дядя Тромп, и они снова долго молчали. Потом старик вздохнул. – Писать книги – одинокое занятие, – задумчиво сказал он. – Как рыдать ночью, в темноте и одиночестве, когда никто не услышит твой плач, никто на него не ответит.

– Я услышал тебя, дядя Тромп.

– Ja, йонг, ты услышал – но только ты.

Однако дядя Тромп ошибался. Во тьме скрывались и другие слушатели.

* * *

Прибытие незнакомого человека в деревню – всегда событие; прибытие трех незнакомцев оказалось неслыханным и необъяснимым и подняло волну слухов и рассуждений; все население изводилось от любопытства.

Незнакомцы приехали с юга на еженедельном почтовом поезде. Молчаливые, с каменными лицами, одетые в строгие темные костюмы, они прошли по дороге от железнодорожной станции до маленького пансионата вдовы Ворстер, неся свои саквояжи, и больше их не видели до воскресного утра, когда они вышли из дома и плечо к плечу прошли по изрытой дороге, мрачные и сосредоточенные, в черных одеяниях священников Голландской реформистской церкви и белых воротничках, неся Библии в кожаном переплете в правой руке, как сабли, готовые выхватить их из ножен и обрушить на Сатану и его приспешников.

Они прошли по проходу между сиденьями и, словно по праву, заняли первые места под кафедрой проповедника. Семьи, поколениями сидевшие на этих скамьях, не стали возражать и тихо нашли себе место на задних рядах.

Слухи о присутствии незнакомцев – их уже прозвали «тремя мудрецами» – распространились по всей округе, и даже те, кто годами не заходил в церковь, заполнили все места и даже стояли у стен, привлеченные любопытством. Такого сбора паствы не было даже в последний День Дингаана[41] – день обета Господу в благодарность за победу над ордами зулусов, один из самых священных праздников в календаре реформисткой церкви.

Пение было впечатляющим. Манфред стоял рядом с Сарой, и его так тронула хрустальная красота ее приятного контральто, что он стал подпевать – непоставленным, но звонким тенором. Даже в низко надвинутом капюшоне традиционного наряда воортреккеров Сара, золотоволосая и прекрасная, казалась ангелом, ее лицо сияло религиозным экстазом. В четырнадцать лет она только начала расцветать как женщина, и у Манфреда перехватывало дыхание, когда он смотрел на нее поверх книги церковных гимнов, которой они пользовались сообща, а Сара улыбалась ему доверчиво и с восторгом.

Гимн допели, паства, шаркая ногами и кашляя, расселась по местам. Наступила выжидательная тишина. Проповеди дяди Тромпа славились по всей Юго-Западной Африке, они считались лучшим развлечением после нового кинотеатра в Виндхуке, куда мало кто решался заглянуть, а в этот день дядя Тромп был в прекрасной форме; трое джентльменов с мрачными, непроницаемыми лицами в переднем ряду, трое, кому недоставало учтивости, чтобы нанести пастору по приезде обычный визит вежливости, бросали ему вызов. Он положил на перила кафедры огромные корявые кулаки, склонился над ними, как обороняющийся цирковой борец, потом с открытым презрением сверху вниз посмотрел на паству, и все задрожали от ужаса и радости, точно зная, что предвещает это выражение.

– Грешники! – взревел дядя Тромп. Этот громовой вопль отразился от балок крыши, и трое джентльменов подскочили, словно над ними просвистело пушечное ядро. – Дом Господень полон нераскаявшихся грешников… – и дядю Тромпа понесло; он молотил слушателей страшными обвинениями, уничтожал их тем особым тоном, который Манфред про себя называл «Голосом», потом успокаивал звучными пассажами и обещаниями спасения, прежде чем снова пригрозить кипящей смолой и вечным проклятием, пока некоторые женщины не начали рыдать не таясь. Слышались хриплые непроизвольные возгласы: «Аминь», и «Хвала Господу», и «Аллилуйя», а в конце все с дрожью опустились на колени, а он молился за их души.

После проповеди слушатели выходили из церкви, испытывая своего рода нервное облегчение, словоохотливые и радостные, словно только что благополучно пережили стихийное бедствие вроде землетрясения или шторма. Три незнакомца вышли последними. У дверей, где их ждал дядя Тромп, они пожали ему руку и каждый что-то негромко и с серьезным видом сказал.

Дядя Тромп внимательно выслушал их, отвернулся на мгновение, советуясь с тетей Труди, и сказал:

– Вы окажете мне честь, если придете в мой дом и сядете за мой стол.

Четверо мужчин степенной процессией двинулись к пасторскому дому; тетя Труди и дети шли за ними на почтительном расстоянии. По дороге тетя Труди лихорадочным шепотом наставляла детей, и, едва переступив порог, девочки бросились раздвигать занавеси в столовой – эту комнату использовали только в редких случаях – и носить из кухни на тяжелый стол, доставшийся тете Труди в наследство от матери, обеденные приборы.

Незнакомцы не позволили себе прервать ученую дискуссию оценкой кулинарного искусства тети Труди, а дети в конце стола ели молча, тараща глаза. Потом мужчины пили кофе и курили трубки на ступеньках передней веранды, их голоса усыпляюще гудели на полуденной жаре, а потом пришла пора вернуться к служению Богу.

Для своей второй проповеди дядя Тромп избрал отрывок «Господь сделал для вас дорогу в пустыне прямой». Он зачитал его, украсив грозной риторикой, с силой, но на этот раз включил места из собственной книги, заверяя паству, что Господь именно ее избрал в качестве своего народа и отвел для него особое место. Верующим остается только взять эту землю – свое законное наследие. И Манфред не раз видел, как во время проповеди трое незнакомцев с мрачными лицами многозначительно переглядывались.

Утром в понедельник незнакомцы уехали с уходящим на юг поездом, и на много дней и недель в пасторском доме воцарилось хрупкое ощущение ожидания. Дядя Тромп, изменив своим привычкам, каждое утро дожидался почтальона у ворот и здоровался с ним. Он быстро просматривал пришедшую почту, и с каждым днем его разочарование становилось все очевиднее.

Прошло три недели, и он перестал поджидать почтальона. Поэтому когда наконец пришло письмо, он был с Манфредом в мастерской: старательно обучал его приему Фитцсиммонса[42], оттачивая мощный удар Манфреда левой.

Когда дядя Тромп зашел в дом умыться перед ужином, письмо лежало на столе. Манфред, который вошел вместе с ним, увидел, как побледнел дядя, заметив на конверте печать главы церкви. Схватив конверт, он ушел в кабинет, захлопнув дверь перед носом у Манфреда. Ключ в замке повернулся с тяжелым звоном. Тете Труди пришлось ждать с ужином почти двадцать минут, прежде чем дядя Тромп появился снова, а его молитва, полная похвал и благодарностей, оказалась вдвое дольше обычной. Сара закатила глаза и комично наморщилась, глядя на Манфреда, и тот предупредил ее, быстро нахмурившись. Наконец дядя Тромп прогремел «Аминь». Но все еще не брал ложку и через стол улыбнулся тете Труди.

– Моя дорогая жена, – сказал он. – Все эти годы ты безропотно терпела.

Тетя Труди отчаянно покраснела.

– Не при детях, минхеер, – прошептала она, но улыбка дяди Тромпа стала еще шире.

– Мне дали Стелленбос, – сказал он, и наступила мертвая тишина. Все недоверчиво смотрели на него. Все сразу поняли, о чем он говорит.

– Стелленбос, – повторил дядя Тромп, лаская это слово языком, прокатывая его в горле, словно первый глоток редкого и благородного вина.

В Стелленбосе, небольшом городе за тридцать миль от Кейптауна, все здания были в голландском стиле, с тростниковыми крышами и свежевыбеленные; ослепительно-белые как снег, широкие улицы обсажены дубами, которые губернатор ван дер Стел приказал высадить своим бюргерам еще в семнадцатом веке. Вокруг города великолепным лоскутным одеялом расстилались виноградники, а за ними на небесно-голубом фоне возвышались темные вершины гор.

Это небольшой город, красивый и живописный, был тем не менее оплотом африкандерства, воплощенным в университете, чьи факультеты разместились под зелеными дубами и защитным барьером гор. Здесь, в центре африкандерской мысли, был создан и по-прежнему создавался язык африкандеров. Здесь размышляли и спорили теологи. Сам Тромп Бирман учился под дремлющими дубами Стелленбоса. Все великие люди учились здесь: Луис Бота, Герцог, Ян Кристиан Сматс. Никто, кроме выпускников Стелленбоса, не возглавлял правительство Южно-Африканского Союза. И мало кто из не учившихся в Стелленбосе становился членом кабинета министров. Это был Оксфорд и Кембридж Южной Африки, и приход в нем отдали Тромпу Бирману – высочайшая честь. Теперь перед ним были открыты все двери. Ему предстояло очутиться в самом центре, получить власть и возможности добиться еще большей власти; он мог бы стать одним из тех, кто движет события, одним из новаторов. Теперь все оказывалось возможно: совет Синода, само руководство церковью – все стало досягаемым. Теперь у него не оставалось ограничений и границ. Все было возможно.

– Это книга, – выдохнула тетя Труди. – Я не думала. Я никогда не понимала…

– Да, книга, – усмехнулся дядя Тромп. – И тридцать лет тяжелой работы. Нам дают большой дом на Эйкебум-стрит и тысячу в год. У каждого из детей будет отдельная комната и место в университете, оплаченное церковью. Я буду проповедовать перед самыми влиятельными людьми страны и перед самой умной молодежью. Я войду в Совет университета. А у тебя, моя дорогая жена, за столом будут сидеть профессора и министры… – Он виновато замолк, потом сказал: – А теперь помолимся. Попросим Бога о скромности; попросим спасти нас от смертных грехов гордыни и алчности. Все на колени! – взревел он.

Суп остыл, прежде чем он позволил им встать.

* * *

Отъезд состоялся через два месяца, после того как дядя Тромп передал свои обязанности молодому священнику, только что окончившему богословский факультет в том университете, куда старик теперь перевозил семью.

Казалось, на сотню миль в округе не осталось никого, кто не пришел бы на станцию попрощаться с ними. До этой минуты Манфред не подозревал, как высоко ценила община дядю Тромпа, как его уважали. Мужчины все были в воскресных костюмах, и каждый пожимал священнику руку, неловко благодарил и желал удачи. Кое-кто из женщин плакал, и все принесли подарки: корзины с вареньем и консервированными фруктами и овощами, молочные пироги и куксистеры[43], мешки с сушеным мясом куду – билтонгом; еды хватило бы, чтобы в дороге на юг прокормить целую армию.

Четыре дня спустя на центральном вокзале Кейптауна семья села в другой поезд. У них почти не было времени пройтись по Эддерли-стрит и поглазеть на легендарный массив Столовой горы с плоской вершиной, который возвышался над городом: пришлось торопиться обратно и садиться в поезд для более короткого переезда – по равнинам Кейпа и через обширные виноградники к горам.

Все священники и половина паствы собрались на перроне станции Стелленбос, чтобы приветствовать их, и семья сразу поняла, что вся ее жизнь разительно переменилась.

Почти с первого дня Манфред погрузился в подготовку к вступительным экзаменам в университет. Два месяца он занимался с раннего утра до позднего вечера, потом за одну трудную неделю сдал экзамены и еще более трудную неделю ждал результатов. Он был первым по немецкому языку, третьим по математике и восьмым в общем списке. Годы учения в доме Бирманов принесли свои плоды, и его приняли на юридический факультет; семестр начинался в конце января.

Тетя Труди резко возражала против того, чтобы он оставил дом и поселился в одном из мужских общежитий. Она указывала, что теперь у него есть собственная отличная комната, что девочки будут без него скучать (подразумевалось, что и она сама) и что даже при царском жалованье дяди Тромпа плата за общежитие тяжело скажется на семейном бюджете.

Дядя Тромп встретился с архивариусом университета. Разговор был о финансах; дядя Тромп не стал обсуждать с семьей подробности, но после этого решительно принял сторону Манфреда.

– Жизнь в доме среди женщин со временем сведет парня с ума. Он должен жить в обществе других молодых мужчин и взять все возможное от университетской жизни.

И вот 25 января Манфред радостно явился во внушительное, выстроенное в голландском стиле общежитие для студентов-мужчин, которое называлось «Rust en Vrede». В переводе это значило «Отдых и покой», и в первые же несколько минут Манфред понял, как иронично звучит это название: его втянули в варварский ритуал посвящения первокурсников.

Имя у него отобрали, и ему было дано прозвище Пуп; такое же прозвище получили все девятнадцать первокурсников общежития; в вольном переводе это слово означало «испускание газов из кишечника». Манфреду воспретили пользоваться местоимениями «я» или «мне»; нужно было говорить «этот пуп» и просить позволения на любое действие не только у старших студентов, но и у всех неодушевленных предметов в общежитии. Приходилось то и дело повторять бессмысленные «Достопочтенная дверь, этот пуп хочет пройти» или «Достопочтенный унитаз, этот пуп хочет посидеть на тебе».

В стенах общежития ему и остальным первокурсникам не разрешалось ходить как обычно, они должны были все время ходить задом наперед, даже по лестницам. Им запрещалось разговаривать с друзьями и родственниками и – за этим следили особенно строго – с лицами противоположного пола; если кого-нибудь из первокурсников заставали за тем, что он поглядывал в сторону хорошенькой девушки, на шею провинившемуся вешали надпись, которую нельзя было снимать даже в ванной: «Берегись! Страшный сластолюбец!»

В их комнаты ежечасно – с шести вечера до шести утра – являлись старшекурсники. Все постели сбрасывали на пол и поливали водой, книги и имущество скидывали с полок, содержимое ящиков вываливали на мокрые одеяла. Старшекурсники занимались этим посменно, и дрожащим первокурсникам приходилось спать в коридоре возле своих комнат, предоставив хаосу внутри плесневеть и гнить. После чего старший студент, высокомерный четверокурсник по имени Рольф Стандер, проводил официальное обследование комнат.

– Вы самые отвратительные «пупы» из когда-либо позоривших университет, – заявил он им после осмотра. – У вас есть час, чтобы сделать комнаты безупречными, а потом в наказание за свою неряшливость вы совершите проход.

В полночь Рольф Стандер наконец заявил, что доволен состоянием спален, и первокурсники стали готовиться к проходу.

Проход заключался в следующем: первокурсники разделись до белья, на головы им надели наволочки, выстроили цепочкой, накинув на шею веревку и связав руки за спиной, и в таком виде юноши проследовали по улицам спящего города в горы. Тропа была нарочно подобрана каменистая и неровная, и когда кто-то падал, он тянул за собой тех, кто шел впереди и позади. В четыре утра с окровавленными ногами, с натертыми докрасна грубой конопляной веревкой шеями их повели обратно в город, позволили вернуться в спальни и объявили, что следующий осмотр Рольф Стандер проведет в пять утра. Первая лекция в университете начиналась в семь. Времени на завтрак не оставалось.

Все это подавалось как добродушная забава; университетские власти смотрели на происходящее сквозь пальцы под предлогом, что мужчины должны быть мужчинами и обряд посвящения – это «университетская традиция», поддерживающая в новичках дух общины.

Однако при подобной снисходительности хулиганы и садисты, которые есть в любом сообществе, в полной мере использовали предоставленные им возможности. Произошло несколько безжалостных избиений; одного первокурсника вываляли в смоле и перьях. Манфред слышал разговоры об этом наказании, но и представить себе не мог, какие страдания испытывала жертва, когда ее кожа была облеплена горячей смолой, а волосы на голове спутались и слиплись. Парня поместили в больницу, и в университет он не вернулся, но дело замяли.

Часть первокурсников отсеивалась в первые же недели, потому что самозванные хранители традиций не делали никаких скидок на физическое или душевное здоровье. Одна из жертв, студент, больной астмой, был признан виновным в неподчинении и приговорен к утоплению.

Наказание осуществлялось в туалете общежития. Четверо сильных старшекурсников схватили жертву и сунули головой в унитаз; присутствовали два пятикурсника с медицинского факультета, которые во время наказания должны были измерять пульс жертвы, но они не учли астму, и утопление едва не стало реальностью. Только лихорадочные усилия начинающих врачей и внутривенная инъекция стимулирующего средства заставили сердце забиться снова; парень на следующий день покинул университет и, как и другие, больше в него не возвращался.

Манфред, несмотря на свои рост, фигуру и красоту, что делало его естественной мишенью, смог сдержать гнев и укоротить язык. Он стоически выдерживал самые наглые провокации, пока на второй неделе пыток к доске в общей комнате общежития не прикрепили записку:

«В субботу, в 4 часа дня, все «пупы» должны явиться в университетский спортзал для отбора в боксерскую команду.

Подписано:

Рольф Стандер, капитан команды боксеров».

В каждом университетском общежитии процветал тот или иной вид спорта; при одном было поле для регби, в другом стадион и беговые дорожки. Но спортом «Rust en Vrede» был бокс. Именно это, а также то, что когда-то в эту команду входил дядя Тромп, в первую очередь и побудило Манфреда поселиться в этом общежитии.

По той же причине интерес к турниру первокурсников был гораздо выше, чем ожидал Манфред. Собралось не менее трехсот зрителей, и к тому времени, как Манфред и все прочие «пупы» появились в спортзале, все места вокруг ринга были заняты. Новичков под командованием старшекурсников провели в раздевалку и дали пять минут на то, чтобы переодеться в теннисные туфли, шорты и нательные фуфайки. Потом выстроили у шкафчиков по росту.

Рольф Стандер прошелся вдоль ряда, заглядывая в список и намечая партнеров. Было очевидно, что в минувшие недели он их изучал и оценивал их потенциал. Манфред, самый высокий и крепкий из первокурсников, стоял в конце ряда, и Рольф Стандер наконец остановился перед ним.

– Вот самый громкий и вонючий пук, – объявил он и замолчал, разглядывая Манфреда. – Твой вес, пуп?

– Этот пуп – полутяж, сэр, – и Рольф слегка сощурился. Он уже выделил Манфреда как самого перспективного, и теперь технический термин подбодрил его.

– Ты боксировал раньше, пуп? – спросил он и поморщился, услышав разочаровывающий ответ:

– Этот пуп никогда не участвовал в матче, сэр, но имеет некоторую практику.

– Хорошо! У меня тяжелый вес. Но тут никто не может драться с тобой на ринге, так что я проведу несколько раундов, если ты обещаешь не очень меня бить.

Рольф Стандер был капитаном университетской команды, чемпионом Южной Африки среди любителей и самым перспективным кандидатом на поездку в Берлин на Олимпийские игры 1936 года. Шутка вышла забавная, и все подобострастно рассмеялись. Даже Рольф не сдержал улыбки после своей нелепой просьбы о милосердии.

– Ну, хорошо, начнем с «мухачей», – продолжил он и повел всех в зал.

Первокурсников усадили на самую дальнюю скамью, откуда ринг был едва виден, а Рольф и его помощники, все члены боксерской команды, надели на первых испытуемых перчатки и повели по проходу на ринг.

Манфред тем временем понял, что в первом ряду зрителей кто-то пытается привлечь его внимание. Он оглянулся на дежурных старшекурсников, но те смотрели на ринг, и Манфред впервые смог прямо посмотреть на человека в толпе.

Он забыл, как красива Сара, или за недели с их последней встречи она расцвела. Глаза ее сверкали, щеки возбужденно горели, она махала кружевным платком и радостно окликала его.

Он сохранил невозмутимое выражение, но еле заметно подмигнул, и она обеими руками послала ему воздушный поцелуй и села рядом с монументальной фигурой дяди Тромпа.

«Они пришли оба!» Это знание невероятно подбодрило его; до этой минуты он не понимал, как одиноко ему было в последние недели. Дядя Тромп повернул голову и улыбнулся ему, его белые зубы сверкнули в черной с проседью бороде; потом он снова повернулся лицом к рингу.

Начался первый бой; два проворных маленьких боксера легчайшего веса обменивались градом ударов, но один был заметно слабее, и вскоре на ткани заалела кровь. Рольф Стандер остановил бой во втором раунде и похлопал проигравшего по спине.

– Молодчина! Проиграть не стыдно.

Последовали другие бои, все очень живые, боксеры старались изо всех сил, но, за исключением одного перспективного боксера среднего веса, все были неловкими и необученными. Наконец на скамье остался только Манфред.

– Отлично, пуп! – Старшекурсник завязал ему перчатки и сказал: – Посмотрим, на что ты способен.

Манфред сбросил с плеч полотенце, встал, и тут со стороны раздевалки на ринг вышел Рольф Стандер. Теперь на нем была темно-бордовая фуфайка и штаны с вышитым золотом листом – эмблемой университета; на ногах дорогие кожаные ботинки со шнуровкой до щиколоток. Он поднял обе руки в перчатках, останавливая свист и приветствия.

– Леди и джентльмены, у нас нет пары для последнего испытуемого: ни один первокурсник не подходит ему по весу. Так что если вы будете добры и потерпите, я посмотрю, на что он способен.

Снова начались приветственные крики, но слышалось также: «Полегче, Рольф!» и «Не убивай беднягу!» Рольф помахал, заверяя публику в своем милосердии, сосредоточившись на тех рядах, где сидели девушки из женских общежитий. Оттуда послышался приглушенный писк, хихиканье, девушки мотали модными прическами: Рольф был шести футов ростом, с квадратной челюстью, белыми зубами и сверкающими темными глазами. Волосы, густые и волнистые, блестели от бриллиантина, бакенбарды курчавились, а усы были роскошные, как у кавалериста.

По дороге к рингу Манфред не удержался и бросил взгляд в сторону первого ряда, на Сару и дядю Тромпа. Сара подпрыгивала на сиденье и прижимала кулаки к щекам, розовым от возбуждения.

– Сделай его, Мэнни! – кричала она. – Vat hom! – а дядя Тромп рядом с ней произнес так, что слышать мог только Манфред:

– Быстрый, как мамба, йонг! Смелый, как медоед!

И Манфред задрал подбородок и нырнул под канаты, на ринг.

Один из старшекурсников выполнял обязанности рефери:

– В этом углу боксер весом сто восемьдесят пять фунтов, капитан университетской команды, чемпион Мыса Доброй Надежды среди любителей Рольф Стандер. А в этом углу боксер весом сто семьдесят три фунта, первокурсник… – из почтения к собравшимся он не стал называть первокурсника, как положено было, а произнес только имя: – Манфред Деларей.

Судья-хронометрист ударил в гонг, и Рольф вышел из своего угла, легко танцуя, ныряя и увертываясь, чуть улыбаясь поверх красных перчаток; они закружили друг возле друга, держась на таком расстоянии, что ударом не достанешь. Танец продолжался, и улыбка сошла с лица Рольфа, губы сжались в прямую линию. Его беспечность исчезла: такого он не ожидал.

В обороне человека, стоявшего против него, не было слабых мест; опустив коротко стриженную золотую голову к мускулистым плечам, он двигался легко, как облако.

«Он боксер! – рассердился Рольф. – Вот враль: он знает, что делает».

Он попробовал захватить центр ринга, но вынужден был отступить, когда противник угрожающе подступил слева.

До сих пор ни один из них не сумел ударить другого, но крики толпы стихли. Зрители почувствовали, что происходит нечто чрезвычайное: они увидели, как изменилось небрежное отношение Рольфа, как в его движениях появилась смертоносная угроза; а те, кто хорошо его знал, заметили легкие морщины тревоги и смятения в углах рта и глаз.

Рольф попытался ударить левой. Это был проверочный удар, и противник даже не снизошел до нырка; он презрительно отбил удар перчаткой, и от потрясения по коже Рольфа пробежали мурашки: в этом беглом контакте он почувствовал силу и глубоко заглянул Манфреду в глаза.

Глаза были странного цвета, как топаз или желтый сапфир, и Рольф вспомнил глаза убийцы телят – леопарда, которого отец поймал в стальной капкан на холмах над фермой. Это были те самые глаза, но теперь они изменились – они горели холодным золотым светом, неумолимым и нечеловеческим.

Грудь Рольфа сжал не страх, а скорее предчувствие неминуемой опасности. С ним на ринге был зверь. Он видел голод в этих глазах, великий убийственный голод, и инстинктивно ударил.

Он использовал свою сильную руку – левую, целясь в эти безжалостные желтые глаза. Удар был остановлен в воздухе; Рольф отчаянно попытался отступить, но его левый локоть был поднят, бок открылся – возможно, на сотую долю секунды, – и что-то внутри у Рольфа взорвалось. Он не увидел кулак, он не распознал этот удар, потому что его никогда раньше так не били. Кулак словно прошел внутрь, пробился сквозь ребра, разорвал внутренности, ворвался в легкие, выдавив воздух через горло, и Рольф отлетел.

Канаты подхватили его под спину и плечи и швырнули вперед, как камень из пращи. Время словно превратилось в тонкую струйку; зрение обострилось, словно в крови был наркотик, и на этот раз Рольф увидел кулак; на мгновение во вспышке дикой фантазии ему показалось, что перед ним не плоть и кость в перчатке, а черное железо, и он дрогнул. Но увернуться от удара было невозможно, и на этот раз шок был еще сильнее – невероятный, недоступный самому буйному воображению. Он почувствовал, как что-то рвется внутри, и ноги его растаяли, словно они были из горячего воска.

Ему хотелось кричать от боли, но даже в таком положении он сдержал крик. Ему хотелось лечь, опуститься на пол, пока снова не появился этот кулак, но канаты держали, и его тело будто разбилось, как хрусталь, когда кулак в перчатке вновь ударил его, а канаты снова бросили вперед.

Он убрал руки от лица и опять увидел приближающийся кулак. Тот, казалось, вырастал на глазах, заполнял все поле зрения, но самого удара Рольф не ощутил.

Рольф всей тяжестью двигался навстречу удару; его голова запрокинулась, позвоночник напрягся, бросил вперед, и Рольф упал ничком, как мертвец, и неподвижно, без дрожи, лежал на белом брезенте ринга.

Все произошло за несколько секунд. Толпа сидела в ошеломленном молчании, Манфред продолжал раскачиваться и прыгать на неподвижной фигурой, лежавшей у его ног. Его лицо исказилось, превратилось в свирепую маску, в глазах горел необычный желтый свет, не человеческий, тошнотворно убийственный.

В толпе вскрикнула женщина, и сразу послышались испуганные возгласы. Мужчины вскочили на ноги, отшвыривая стулья, а зрители удивленно, недоумевающе, торжествующе крича бросились вперед, перебрались через канаты, окружили Манфреда, колотили его по спине. Другие склонились к неподвижной как труп фигуре в бордово-золотой одежде и давали друг другу указания, осторожно поднимая Рольфа; один безуспешно пытался стереть кровь; все были ошеломлены.

Женщины от потрясения побледнели, некоторые продолжали кричать в сладостном ужасе, в их глазах горели возбуждение и похоть; вытягивая шеи, они смотрели, как Рольфа поднимают над канатами и уносят по проходу; он лежал, как мертвый, голова безвольно болталась, из расслабленного рта в волосы текла кровь. Потом все обернулись: группа старшекурсников уводила Манфреда в раздевалку. На лицах женщин читались страх и ужас, но у некоторых глаза горели от возбуждения, а одна протянула руку и дотронулась до плеча проходившего мимо Манфреда.

Дядя Тромп взял Сару за руку, чтобы успокоить, потому что она подпрыгивала и вопила, как дервиш, и вывел ее из спортивного зала на солнце. От возбуждения она все еще почти не могла связно говорить.

– Он удивительный – такой быстрый, такой прекрасный! Ой, дядя Тромп, я такого в жизни не видела. Вот удивительно, да?

Дядя Тромп хмыкнул, но промолчал и всю дорогу до дома слушал ее излияния. Только когда они поднимались по широким ступеням веранды, он остановился и оглянулся, как будто место или человек, которых он оставлял, вызывали у него глубокое сожаление.

– Его жизнь изменилась, и наша жизнь изменится с ней, – с серьезным видом сказал он. – Молю Всемогущего, чтобы никто из нас не дожил до того, чтобы пожалеть об этом дне, ведь именно я вызвал это к жизни.

* * *

Посвящение продолжалось еще три дня, и всем первокурсникам – Манфреду тоже – по-прежнему разрешалось общаться только друг с другом. Однако для них он превратился в полубога, в надежду на спасение, и во время последних унижений они толпились вокруг него, набираясь от него сил и решимости.

Последняя ночь была хуже всего. Они должны были с завязанными глазами, не вздрагивая, сидеть на узкой балке. Им не давали спать, и время от времени старшекурсник над их головами неожиданно грохал дубиной по оцинкованному ведру. Так продолжалось всю ночь. На рассвете ведро убрали, повязки с глаз сняли, и к первокурсникам обратился Рольф Стандер.

– Парни! – начал он, и они, очумевшие от недостатка сна и оглушительных ударов по ведру, заморгали от такого неожиданного обращения. – Парни! – повторил Стандер. – Мы гордимся вами – вы самая отпетая банда новичков в этих стенах с тех пор, как я сам был новичком. Вы приняли все, чему мы вас подвергли, не струсили и не дрогнули. Добро пожаловать в «Rust en Vrede»; отныне это ваш дом, а мы ваши братья.

Старшекурсники окружили их, смеялись, хлопали по спинам и обнимали.

– Пошли, парни! В пивную. Мы угощаем! – закричал Рольф, и, соединив сотню сильных рук, распевая гимн общежития, они направились к старому отелю «Дросди» и колотили в запертую дверь, пока содержатель бара, вопреки тому что отведенные законом для торговли спиртным часы истекли, открыл для них заведение.

С кружащейся от бессонницы головой, с пинтой пива в желудке Манфред незаметно держался за край прилавка, чтобы устоять на ногах, когда почувствовал: что-то происходит. Он быстро обернулся.

Толпа вокруг него расступилась, образовав коридор, по которому шел Рольф Стандер с мрачным угрожающим лицом. Сердце Манфреда забилось чаще: Манфред понял, что это их первая встреча после боя на ринге три дня назад, и она не будет приятной. Он поставил пустую кружку, потряс головой, чтобы в ней прояснилось, повернулся лицом к Рольфу, и они посмотрели друг на друга.

Рольф остановился перед ним, и все: и новички, и старшекурсники – столпились вокруг, чтобы не пропустить ни слова. Напряжение нарастало, долгие секунды никто не смел произнести ни звука.

– Я хочу сделать две вещи, – прорычал Рольф и затем, когда Манфред напрягся, пленительно улыбнулся и протянул правую руку. – Во-первых, пожать тебе руку, во-вторых, угостить тебя пивом. Ей-богу, Мэнни, ни у кого, с кем я дрался, нет такого удара.

Все рассмеялись, и день завершился дружеской попойкой.

На этом все должно было бы завершиться, потому что хотя период посвящения закончился и Манфред был принят в братство «Rust en Vrede», между знаменитым четверокурсником, капитаном команды боксеров, и первокурсником существовала огромная социальная пропасть. Но на следующий вечер, за час до ужина, в дверь Мэнни постучали и вошел Рольф в академической мантии с капюшоном, сел в единственное кресло, водрузил ноги на стол Манфреда и болтал о боксе, об изучении юриспруденции и о географии Юго-Западной Африки, пока не прозвенел звонок. Тогда Рольф встал.

– Разбужу тебя завтра в пять для пробежки за городом. Через две недели у нас важный матч с «айками», – объявил он и улыбнулся, увидев лицо Манфреда. – Да, Мэнни, ты в команде.

После этого Рольф заходил каждый вечер до ужина, часто с бутылкой черного пива в кармане, которое они пили из стаканов для чистки зубов, и с каждым разом их дружба становилась все прочнее и естественнее.

Это не ускользнуло от внимания других студентов, и первокурсников, и со старших курсов, и положение Мэнни заметно упрочилось. Через две недели прошел матч с «айками» в четырех весовых категориях, и Манфред впервые надел университетские цвета. «Айками» называли студентов Кейптаунского университета – университета, в котором преподавали на английском языке и который традиционно соперничал со Стелленбосом, где прозвище студентов было «мэйты». Соперничество между ними шло такое острое, что одетые в университетские цвета сторонники «айков» приезжали за триста миль в переполненных автобусах, набравшись пива, пылая буйным энтузиазмом; они заняли половину спортивного зала и орали песни своего университета в лицо сторонникам Мэнни, сидевшим в другой половине.

Против Мэнни выставили Лори Кинга, опытного полутяжа, который в сорока любительских боях ни разу не потерпел поражения. О Манфреде Деларее почти никто не слышал, а те, кто слышал, считали, что своей единственной победе он обязан случайному удачному удару, нанесенному противнику, который не принял своего оппонента всерьез.

Однако Лори Кинг слышал эту историю и воспринял ее очень серьезно. Большую часть первого раунда он держался на расстоянии, пока зрители не начали его освистывать. Впрочем, Кинг за это время изучил Манфреда и решил, что хотя тот двигается хорошо, он не так опасен, как предупреждали, и что его можно достать ударом слева в голову. И решил проверить свое предположение. Последним, что он запомнил, стала пара свирепых желтых глаз, вспыхнувших перед его лицом, как солнце Калахари в полдень, а затем жесткий брезент оцарапал ему щеку, когда он головой вперед рухнул на ринг. Удар он так и не увидел. Хотя гонг прозвучал до окончания счета, Лори Кинг не смог продолжать бой во втором раунде; голова у него по-прежнему тряслась, как у пьяницы. Секундантам пришлось поддерживать его на пути в раздевалку.

В первом ряду ревел, как раненый буйвол, дядя Тромп, рядом с ним кричала Сара, слезы радости и возбуждения увлажнили ее ресницы и омочили щеки.

На следующее утро спортивный обозреватель газеты африкандеров «Die Burger» – «Гражданин» – наградил Манфреда прозвищем «Лев Калахари» и рассказал, что он не только внучатый племянник генерала Якобуса Геркулеса Деларея, героя Volk’а, но и родственник преподобного Тромпа Бирмана, чемпиона по боксу, писателя и нового священника Стелленбоса.

Когда Манфред вышел с лекции по социологии, во дворе университета его ждали Рольф Стандер и вся команда боксеров. Они окружили Манфреда.

– Ты от нас таился, Мэнни! – яростно напустился на него Рольф. – Ты не сказал нам, что твой дядя тот самый Тромп Бирман. Боже милостивый, парень, да ведь он пять лет был чемпионом страны! Он уложил Слейтера и Черного Джефту.

– Разве я вам не рассказывал? – задумчиво спросил Мэнни. – Должно быть, выскользнуло из памяти.

– Мэнни, ты должен нас представить, – взмолился вице-капитан. – Мы все хотим с ним познакомиться, пожалуйста, старина!

– Как ты думаешь, он взялся бы тренировать нашу команду, Мэнни? Попросишь его? Дьявольщина, если бы нашим тренером был Тромп Бирман…

Рольф замолчал, потрясенный грандиозностью этой идеи.

– Вот что я вам скажу, – предложил Мэнни. – Если вся команда сможет собраться в церкви утром в воскресенье, я уверен, тетя Труди пригласит нас на воскресный обед. И скажу вам, джентльмены, вы не будете знать, что такое райское блаженство, пока не попробовали куксистеры моей тети Труди.

И вот отдраенная и выбритая, напомаженная, застегнутая на все пуговицы, в лучших воскресных костюмах, университетская команда боксеров заняла целый ряд в церкви и так пела псалмы и восклицала, что тряслись потолочные балки.

Тети Труди приняла эту оказию как вызов своим кулинарным способностям и вместе с девочками всю неделю готовилась к обеду. Гости, молодые люди в расцвете сил, неделями питающиеся университетской едой, с прожорливым недоверием смотрели на приготовленное пиршество, стараясь разделить внимание между дядей Тромпом, который во главе стола перечислял свои самые памятные матчи, его хихикающими, краснеющими дочерьми и столом, ломившимся под тяжестью жареного мяса, разнообразных блюд и пудингов.

В конце обеда Рольф Стандер, раздувшийся, как питон, проглотивший газель, поднялся, чтобы от имени команды произнести благодарственную речь, и на середине ее обратился к дяде Тромпу со страстным призывом принять обязанности почетного тренера.

Дядя Тромп с жизнерадостным смешком отказался от предложения, как будто дело было совершенно немыслимое, но вся команда, включая Мэнни, обрушила на него шквал просьб; он находил предлоги для отказа, но с каждым разом все менее решительного; все они, в свою очередь, шумно отвергались, и наконец с тяжелым вздохом терпеливой покорности он капитулировал. И, принимая радостную благодарность и сердечные рукопожатия, наконец заулыбался с нескрываемой радостью.

– Скажу вам, парни, вы плохо соображаете, с кем связались. Есть много слов, которых я вообще не понимаю. Например «я устал» или «с меня довольно», – предупредил он.

После вечерней службы Мэнни и Рольф шли под темными шелестящими дубами назад в «Rust en Vrede»; Рольф был необычно молчалив; молчал он, пока они не дошли до главных ворот. Потом задумчиво спросил:

– Скажи, Мэнни, твоя двоюродная сестра… сколько ей лет?

– Которая? – без всякого интереса спросил Манфред. – Толстая – Гертруда, а та, что с веснушками – Рената…

– Нет! Нет, Мэнни, не дурачься! – оборвал его Рольф. – Хорошенькая, с голубыми глазами, с шелковыми золотыми волосами. Та, на которой я женюсь.

Манфред остановился, повернулся к нему лицом, вобрав голову в плечи, и его рот яростно искривился:

– Никогда так не говори! – Голос его дрожал; он схватил Рольфа за воротник куртки. – Никогда не говори о ней грязно. Предупреждаю, будешь так говорить о Саре, я тебя убью.

Лицо Манфреда было всего в нескольких дюймах от лица Рольфа, и в его глазах горел желтый убийственный блеск.

– Эй, Мэнни, – хрипло прошептал Рольф. – Что с тобой? Я не сказал ничего грязного. Ты с ума сошел? Я никогда не оскорбил бы Сару.

Желтый гнев медленно погас в глазах Манфреда, и он выпустил воротник куртки Рольфа. Потряс головой, словно разгоняя туман, и озадаченно сказал:

– Она еще ребенок. Не надо так говорить о ней. Она просто маленькая девочка.

– Ребенок? – неуверенно усмехнулся Рольф и поправил куртку. – Ты слеп, Мэнни? Она не ребенок. Она красивейшая…

Но Манфред гневно отвернулся и прошел в ворота общежития.

– Вот как, мой друг, – прошептал Рольф, – вот оно как!

Он вздохнул и глубоко засунул руки в карманы. Потом вспомнил, как Сара смотрела на Манфреда во время обеда; он видел, как она украдкой на мгновение восхищенно положила руку Манфреду на шею, когда передавала тарелку, и снова вздохнул, охваченный грустью. «Здесь тысячи красивых девушек, – сказал он себе, стараясь развеять мрачное настроение. – Все они мечтают о Рольфе Стандере…»

Он пожал плечами, криво улыбнулся и вслед за Манфредом вошел в общежитие.

* * *

Следующие двенадцать матчей Манфред выиграл – все нокаутом и все не больше чем за три раунда; теперь все спортивные журналисты, описывая его подвиги, использовали прозвище «Лев Калахари».

– Хорошо, йонг, побеждай, пока можешь, – наставлял дядя Тромп. – Но помни, ты не всегда будешь молод, и в конечном счете не мышцы и кулаки позволяют боксеру оставаться на вершине. То, что в голове, йонг, – никогда не забывай об этом!

И Манфред погрузился в академические занятия с неменьшим энтузиазмом, чем в тренировки.

К этому времени он говорил по-немецки почти так же свободно, как на африкаансе, во всяком случае гораздо лучше, чем по-английски; на английском языке он говорил неохотно и с сильным акцентом. Римско-голландское право удовлетворяло его своей логичностью и глубокой философией, и кодекс Юстиниана он читал, как увлекательный роман; в то же время его заинтересовали политика и социология. Они с Рольфом бесконечно разговаривали и спорили, скрепляя при этом свою дружбу.

Боксерские успехи сделали его знаменитостью в Стелленбосском университете. Поэтому часть профессоров относилась к нему с особым вниманием и снисходительностью, другие вначале были настроены сознательно враждебно и вели себя с Манфредом так, словно он тупица, пока он не доказывал противоположное.

– Быть может, наш знаменитый боксер позволит нам прибегнуть к мощи его интеллекта и прольет свет на концепцию национал-большевизма?

Это сказал профессор политэкономии, высокий аскетический интеллектуал с проницательным взглядом мистика. Хотя родился он в Голландии, родители совсем маленьким привезли его в Южную Африку, и теперь доктор Хендрик Френч Верворд был одним из ведущих африкандерских интеллектуалов и защитником национальных прав своего народа. Его курс политической науки для первокурсников занимал всего один семестр, и все усилия он посвящал отдельным особо выделяемым им студентам. Сейчас он высокомерно улыбался, глядя, как Манфред медленно встает, собираясь с мыслями.

Доктор Верворд подождал несколько секунд и готов был усадить его – парень явно был тупицей, – когда Манфред начал отвечать; говорил он, старательно придерживаясь грамматической правильности речи и недавно приобретенного стелленбосского выговора, выработать который помогал ему Рольф, – этого «оксфордского» акцента африкандеров.

– В противоположность революционной идеологии традиционного большевизма, созданной под руководством Ленина, термин «национал-большевизм» первоначально использовался применительно к политике сопротивления Версальскому договору… – Доктор Верворд моргнул и перестал улыбаться. Парень за милю разглядел ловушку, сразу разделив эти две концепции.

– Вы можете сказать, кто разработал эту концепцию? – спросил доктор Верворд с нотками волнения в обычно холодном голосе.

– Мне кажется, эта мысль впервые была выдвинута в 1919 году Карлом Радеком. Он говорил о союзе отверженных государств, противостоящем общему врагу в лице Британии, Франции и Соединенных Штатов.

Профессор наклонился вперед, как сокол, готовый броситься на добычу.

– Как по-вашему, сэр, имеет ли эта или аналогичная доктрина ценность для современной политики Южной Африки?

До конца занятия они были заняты друг другом, а прочие студенты, избавленные от необходимости думать, слушали с различной степенью заинтересованности или скуки.

В следующую субботу, вечером, когда Манфред выиграл титул чемпиона университета в полутяжелом весе, доктор Верворд сидел во втором ряду. Его впервые увидели на спортивном соревновании – разумеется, если не считать матчей по регби, которые не пропустит ни один африкандер.

Несколько дней спустя профессор пригласил Манфреда к себе будто бы для обсуждения очерка истории либерализма, представленного одним из студентов, но говорили они больше часа и на самые разные темы. По окончании беседы доктор Верворд остановил уходящего Манфреда.

– Вот книга, которой вы, возможно, не видели. – Он протянул над столом книгу. – Держите сколько угодно долго, а когда прочтете, расскажете о своих впечатлениях.

Манфред торопился на следующую лекцию, поэтому даже не прочитал название, а вернувшись в свою комнату, бросил книгу на стол. Его ждал для вечерней пробежки Рольф, и возможность снова взглянуть на книгу появилась у Манфреда только когда он поздно вечером переоделся в пижаму.

Он взял книгу со стола и понял, что уже слышал о ней и что она на немецком языке. Манфред отложил ее, когда за занавесками уже брезжил рассвет, а за окном на карнизе ворковали горные голуби. Тогда он закрыл книгу и перечитал название – «Mein Kampf». «Моя борьба» Адольфа Гитлера.

Весь день он оставался в трансе, вызванном почти религиозным откровением, и сразу посла ланча заторопился к себе, чтобы продолжить чтение. Автор обращался прямо к нему, подчеркивая его немецкое и арийское происхождение. У Манфреда появилось странное ощущение, будто книга написана специально для него. Почему бы иначе герр Гитлер включил в книгу такие удивительные строки:[44]

«Если молодой человек учится фехтовать и затем целые дни занимается фехтованием, это считается чем-то само собой разумеющимся и даже почетным. А вот если он учится боксу, то это кажется чем-то очень грубым. Спрашивается – почему? Мы не знаем никакого другого вида спорта, который в такой мере вырабатывал бы в человеке способность наступать, способность молниеносно принимать решения… Наш здоровый мальчик должен с ранних лет научиться переносить побои… задача нашего государства будет заключаться не в том, чтобы воспитывать целые колонны робких эстетов и физических дегенератов… Если бы весь наш верхний умственный слой в свое время обучался не только хорошим манерам, а вместо этого как следует обучился бы, скажем, боксу, то у нас была бы невозможна пресловутая ноябрьская революция, которую сделали сутенеры, дезертиры и тому подобная дрянь…»

Манфред дрожал от предчувствий, видя, как четко объясняется его собственное, едва сформулированное отношение к нравственности.

«Параллельно с физическим воспитанием необходимо начать борьбу и против морального яда. Ведь в сущности вся наша теперешняя общественная жизнь является сплошным рассадником половых соблазнов и раздражений…»

Манфред сам страдал от таких мучительных соблазнов, расставленных, как ловушки, на пути молодых и чистых. Он вынужден был бороться с похотливыми устремлениями своего организма, когда рассматривал журналы и афиши кинофильмов (всегда написанные по-английски, на этом упадочническом дегенеративном языке, который он ненавидел все сильнее) с изображением полуобнаженных женщин.

– Ты прав, – бормотал он, лихорадочно перелистывая страницы. – Ты излагаешь великую истину для всего человечества. Мы должны быть чистыми и сильными.

Сердце его трепетало, когда он читал излагаемые ясным, недвусмысленным языком иные истины, на которые ему раньше только намекали. Он перенесся на годы в прошлое, в лагерь бродяг и безработных у Виндхука, и снова увидел потрепанный газетный листок с изображением Хоггенхаймера, который гонит Volk в рабство. Гнев сжигал его, и, дрожа от ярости, он читал:

«Черноволосый молодой еврейчик нахально вертится около нашей невинной девушки, и на его наглом лице можно прочитать сатанинскую радость по поводу того, что он сможет безнаказанно испортить кровь этой девушки и тем самым лишить наш народ еще одной здоровой немецкой матери».

В воображении он видел прекрасное бледное тело Сары, придавленное огромной волосатой тушей Хоггенхаймера, и ему хотелось убивать.

Затем автор так искусно вскрыл его вены с африкандерской кровью, что душа Манфреда словно истекала кровью на страницах.

«Разве не евреи привезли к берегам Рейна негров все с той же задней мыслью и с той же подлой целью – через кровосмешение принести как можно больший вред ненавистной белой расе, низвергнуть эту расу с ее политической и общекультурной высоты…»

Манфред вздрогнул. «Swartgevaar! Черная опасность» – таков был объединяющий клич его народа во все столетия пребывания в Африке, и проникнутое атавизмами сердце Манфреда билось чаще при воспоминании об этом призыве.

Он дочитал, потрясенный и изнуренный, – на ринге он никогда так не уставал. И хотя было уже поздно, отправился на поиски человека, который дал ему эту книгу, и они серьезно и увлеченно проговорили за полночь.

На следующий день профессор одобрительно характеризовал Манфреда одному высокопоставленному лицу:

– Я нашел, как мне кажется, очень ценного новобранца с восприимчивым умом, который вскоре будет пользоваться большим влиянием среди молодежи.

На следующем совете тайного общества собравшимся назвали имя Манфреда.

– Один из наших лучших людей в университете; старшекурсник из «Rust en Vrede», – его близкий друг.

– Пусть завербует его, – приказал глава совета.

* * *

Пять дней в неделю Рольф и Манфред вместе бегали по тренировочному маршруту в горах. Тропа поднималась круто, почва была неровной. Пробежав пять миль, они остановились, чтобы напиться из чистого пруда под белым от пены водопадом. Рольф наблюдал, как Манфред наклонился на скользких камнях, набрал в горсть воды и поднес ко рту.

«Подходящий кандидат», – про себя согласился он с решением старших. Легкая футболка и шорты не скрывали мощного, грациозного тела Манфреда, его блестящие волосы цвета меда и красивые черты были неотразимы. Но ключом к его личности стали золотые топазовые глаза. Даже Рольф чувствовал, что попадает под влияние этого молодого человека, чьи уверенность и самообладание росли.

«Он будет сильным лидером, таким, какие так отчаянно нам нужны».

Манфред выпрямился, рукой утирая рот.

– Пошли, вислозадый, – рассмеялся он. – Кто последним прибежит домой, тот большевик!

Но Рольф остановил его.

– Сегодня я хочу с тобой поговорить, – сказал он, и Манфред нахмурился.

– Да ведь мы и так только и делаем, что болтаем, приятель. Почему здесь?

– Потому что здесь нас никто не подслушает. Ты ошибаешься, Мэнни, кое-кто из нас не только болтает. Мы готовимся к действиям, жестким боевым действиям того рода, которые так тебе нравятся.

Манфред повернулся к нему, сразу заинтересованный, и присел перед Рольфом на корточки.

– Кто? Какие действия? – спросил он, и Рольф наклонил голову.

– Тайная элита преданных африкандеров, вожаки нашего народа, люди в верхушке – в правительстве, в образовании, в деловой жизни. Вот кто, Мэнни. И вожаки не только сегодняшние, Мэнни, но и завтрашние. Люди вроде нас с тобой, Мэнни, вот кто.

– Тайное общество?

Манфред отклонился назад, сидя на корточках.

– Нет, Мэнни, нечто гораздо большее. Тайная армия, готовая сражаться за наш бедный угнетаемый народ. Готовая пожертвовать жизнью ради восстановления величия нашего народа.

Манфред почувствовал, как на шее и на руках у него волоски встают дыбом, и холодок пробежал по его жилам. Его отклик был мгновенным и несомненным.

– Солдаты, Мэнни, штурмовики нашего народа, – продолжал Рольф.

– И ты один из них, Рольф? – спросил Мэнни.

– Да, Мэнни, я один из них, и ты тоже. Ты привлек внимание нашего верховного совета. Мне предложили пригласить тебя примкнуть к нашему маршу, к борьбе за осуществление высшей цели нашего народа.

– А кто наши вожди? Как называется тайная армия?

– Узнаешь. Тебе все скажут после того, как ты дашь клятву верности, – пообещал Рольф, схватил руку Манфреда и сильными пальцами сжал его упругий, жесткий бицепс.

– Ты откликнешься на зов долга? – спросил он. – Ты присоединишься к нам, Манфред Деларей? Наденешь нашу форму? Будешь сражаться в наших рядах?

Голландская часть души Манфреда, подозрительная и склонная к самоанализу, откликнулась на обещание тайной интриги, а его немецкая часть стремилась к порядку и власти общества свирепых воинов, современных тевтонских рыцарей, твердых и безжалостных в борьбе за Бога и отчизну. И хотя он не подозревал об этом, частица французской крови, унаследованная от матери, порождала стремление к яркости и любовь к театральному, к военной пышности, мундирам и орлам. Все это Рольф как будто предлагал ему…

Он схватил Рольфа за плечо, и они по-дружески обнялись, глядя в глаза друг другу.

– От всего сердца, – негромко сказал Манфред. – Я присоединяюсь к вам от всего сердца.

* * *

Полная луна в вышине над Стелленбосскими горами обливала серебром крутые утесы и склоны и погружала ущелья и долины в глубокую тьму. На юге высоко стоял Южный Крест, но он бледнел в сравнении с огромным огненным крестом, который горел ближе и ярче на лесной поляне. Поляна представляла собой естественный амфитеатр, заслоненный со всех сторон густыми хвойными деревьями, укромное место, скрытое от любопытных или враждебных глаз, прекрасно подходящее для определенной цели.

Под огненным крестом рядами стояли штурмовики, их скрещенные ремни и надраенные пряжки блестели в свете креста и горящих факелов, – по одному у каждого. Присутствовало не больше трехсот штурмовиков, потому что это была элита; они с гордым и серьезным выражением смотрели на вышедшую из леса кучку новобранцев, которая по склону направлялась к ожидавшему их генералу.

Манфред Деларей первым остановился перед предводителями. Он пришел в черной куртке, бриджах и высоких начищенных сапогах, как все члены этого тайного общества рыцарей, но с непокрытой головой и без мундира, только с кинжалом в ножнах на поясе.

Главнокомандующий выступил вперед и остановился в шаге от Манфреда. Он выглядел внушительно – высокий мужчина с морщинистым обветренным лицом и твердым выступающим подбородком. Хотя его поясница под черной курткой отяжелела, заплыла жирком, это был человек в расцвете сил, черногривый лев-вожак прайда, и его широкие плечи легко несли ауру властности.

Манфред сразу его узнал: это лицо часто появлялось в политических разделах национальных газет. Этот человек занимал высокий пост в правительстве, был администратором одной из важнейших провинций, и влияние его было велико и обширно.

– Манфред Деларей, – властным голосом спросил командующий, – ты готов дать клятву крови?

– Готов, – четко ответил Манфред и снял с пояса серебряный кинжал.

Из рядов за ним выступил Рольф Стандер в мундире, в шапке и сапогах, со свастикой на правом предплечье. Он достал из кобуры пистолет, взвел курок и прижал ствол к груди Манфреда, нацелившись в сердце. Манфред не дрогнул. Рольф был его поручителем. Пистолет символизировал тот факт, что Рольф станет палачом, если Манфред изменит клятве, которую собирается дать на крови.

Командующий торжественно протянул Манфреду лист пергамента. Лист был украшен гербом общества – стилизованным рогом для пороха, какими пользовались воортреккеры, пионеры его народа. Под гербом была напечатана клятва. Манфред взял лист одной рукой, а другой приставил к сердцу обнаженный кинжал, что означало готовность отдать жизнь за идеалы братства.

– Перед Всемогущим Господом и перед лицом своих товарищей, – прочел он вслух, – я целиком посвящаю себя божественно предопределенной судьбе моего народа. Клянусь хранить верность наставлениям и указаниям «Оссева брандваг», часовых колонны африкандерских фургонов, и подчиняться приказам старших. Клянусь жизнью соблюдать тайну. Все дела и задачи «Оссева брандваг» я буду претворять в жизнь и считать священными. Требую, чтобы, если я предам товарищей, свою клятву и свой Volk, месть настигла бы меня и в могиле. Призываю товарищей услышать мою просьбу.

Если я иду вперед, идите за мной.

Если я отступлю, убейте меня.

Если я умру, отомстите за меня.

И да поможет мне Всемогущий Господь!

Манфред провел серебряным лезвием по запястью. Кровь темным рубином сверкнула в свете факелов, и он обрызгал ею пергамент.

Верховный командующий обнял его, и черные ряды разразились одобрительными радостными криками. Рольф Стандер вложил пистолет в кобуру, в его глазах блестели слезы гордости. Когда командующий отступил, Рольф схватил Манфреда за правую руку.

– Брат мой, – прошептал он задыхаясь. – Теперь мы поистине братья.

* * *

В середине ноября Манфред сдал заключительные годовые экзамены и закончил год третьим по результатам на своем курсе юридического факультета.

Через три дня после опубликования этих результатов команда боксеров Стелленбоса во главе со своим тренером приняла участие в межуниверситетском чемпионате. Чемпионат проходил в университете Витватерсранда, в Йоханнесбурге, и боксеры из всех провинций и уголков государства собрались, чтобы принять в нем участие.

Команда Стелленбоса ехала поездом, и на всем тысячемильном пути ее встречали на станциях поющие студенты и преподаватели.

Дядя Тромп поцеловал на прощание женщин, начиная с тети Труди и дойдя до самой младшей – Сары в конце ряда. Манфред шел за ним. В пиджаке с цветами команды и соломенной шляпе он был таким высоким и красивым, что Сара не выдержала и расплакалась, когда он наклонился к ней. Она обхватила его руками за шею и стиснула изо всех сил.

– Послушай, не глупи, – проворчал ей на ухо Манфред, но его голос дрожал от странного непривычного смятения, вызванного прикосновением ее шелковой щеки.

– О, Мэнни, ты уезжаешь так далеко. – Она пыталась спрятать залитое слезами лицо в ямке возле его шеи. – Ты никогда не уезжал от меня так далеко.

– Перестань, обезьянка. На тебя смотрят, – ласково упрекал он. – Поцелуй меня, и я привезу тебе подарок.

– Мне не нужен подарок. Мне нужен ты, – всхлипнула она, подняла лицо и прижалась губами к его губам. Ее рот словно растаял от собственного жара, влажный и сладкий, как спелое яблоко.

Касание длилось несколько секунд, но Манфред напряженно ощущал, что она могла бы быть в его объятиях обнаженная, и, потрясенный, ощутил вину и отвращение к себе из-за того, как предательски быстро отзывалось его тело и в крови словно вспыхнула порочность и фейерверком разорвалась в мозгу. Он грубо оттолкнул Сару, ее лицо отразило недоумение и боль: она еще тянула к нему руки, а он уже поднялся на балкон вагона и присоединился к шумной болтовне и шуткам команды.

Когда состав отходил от вокзала, Сара стояла немного в стороне от остальных девочек, а когда они повернулись и пошли по платформе, Сара задержалась, глядя вслед поезду, который, набирая скорость, мчался к далеким горам.

Наконец он скрылся за поворотом. Когда Манфред отвернулся от окна, он увидел, что Рольф Стандер смотрит на него; Рольф улыбнулся и хотел что-то сказать, но Манфред яростно и виновато бросил ему:

– Hou jou bek! Закрой рот!

* * *

Межуниверситетское первенство продолжалось десять дней, и в каждой весовой категории проводилось по пять боев. Таким образом, каждому участнику приходилось выступать через день.

Манфред в своей весовой категории получил при жеребьевке второй номер. Это означало, что он, вероятно, встретится в финальном поединке с нынешним чемпионом. Нынешним чемпионом был студент инженерного факультета, только что закончивший витватерсрандский университет. Он за свою карьеру ни разу не потерпел поражения и уже объявил о своем намерении сразу после Олимпиады, несомненным участником которой считался, перейти в профессионалы.

«Лев Калахари столкнется с самым трудным испытанием в своей стремительной, как полет метеорита, карьере. Ждет ли его такое же поражение, какое до сих пор наносил сам? Вот вопрос, который все задают себе, и если все пройдет, как ожидается, на этот вопрос нам ответит Ян Рашмор, – писал спортивный обозреватель «Панд дейли мейл». – В этой весовой категории нет никого, кто мог бы помешать Деларею и Рашмору встретиться 20 декабря. Правая рука Рашмора, сделанная из гранита и гелигнита, будет противостоять стилю действующего в бою обеими руками Деларея, и ни за какое золото, лежащее под улицами Йоханнесбурга, ваш корреспондент не пропустит этот бой».

Свои первые два боя Манфред выиграл с оскорбительной легкостью. Противники, деморализованные его репутацией, во втором раунде падали под быстрыми ударами красных перчаток, и среда у Манфреда оказалась свободной.

Он ушел из кампуса раньше, чем встали остальные, и не пошел на завтрак, чтобы успеть на центральный вокзал Йоханнесбурга, на ранний утренний поезд. Ему предстояло ехать по открытым травяным равнинам меньше часа.

Он скромно позавтракал в буфете железнодорожного вокзала Претории и пошел пешком. От нерешительности ноги были словно налиты свинцом.

Центральная тюрьма Претории – уродливое квадратное здание, внутри царит угрожающая, мрачная атмосфера. Здесь совершаются казни и содержатся приговоренные к пожизненному заключению.

Манфред прошел через вход для посетителей, поговорил с неулыбчивым человеком за стойкой и заполнил нужный бланк.

Он нерешительно замешкался перед вопросом «Кем приходитесь заключенному?», потом храбро написал «Сын».

Он протянул бланк дежурному. Тот медленно, внимательно прочел его, потом с серьезным видом бесстрастно посмотрел на Манфреда:

– За все эти годы у него не было ни одного посетителя, – сказал он.

– Я не мог прийти раньше, – ответил Манфред. Он пытался найти себе оправдание. – Были причины.

– Все так говорят. – Но тут выражение лица дежурного слегка изменилось. – Вы ведь боксер?

– Да, – кивнул Манфред и, повинуясь порыву, сделал тайный знак «ОБ». В глазах дежурного мелькнуло удивление, потом они снова опустились к бланку.

– Хорошо. Садитесь. Я позову вас, когда он будет готов, – сказал он и, прикрываясь бланком, сделал ответный знак «Оссева брандваг».

– Убей сволочного rooinek’а[45] вечером в субботу, – прошептал он и отвернулся.

Манфред удивился, но обрадовался и поразился тому, как широко раскинуло свои руки братство, собирая Volk.

Десять минут спустя дежурный провел Манфреда в камеру с зелеными стенами и забранными решеткой окнами; в помещении стоял простой стол и три стула с прямыми спинками, больше ничего. На одном из стульев сидел старик, но он был незнаком Манфреду, и юноша выжидательно осмотрелся.

Незнакомец медленно встал. Годы согнули его, кожа была морщинистая, в складках и пятнах от солнца. Волосы, редкие и грязно-белые, точно сырой хлопок, едва прикрывали череп, пятнистый, как яйцо ржанки. Худая морщинистая шея торчала из грубой миткалевой тюремной робы, как голова черепахи из панциря, глаза – бесцветные, поблекшие, с воспаленными веками – слезились; слезы, как роса, собирались на ресницах.

– Папа? – недоверчиво спросил Манфред, увидев пустой рукав, и старик молча заплакал. Плечи его ссутулились, и слезы, переливаясь через красные веки, потекли по щекам.

– Папа! – сказал Манфред. Гнев грозил задушить его. – Что с тобой сделали!

Он бросился к отцу, чтобы обнять, отворачиваясь от дежурного, пряча свою слабость и слезы. – Папа! Папа! – беспомощно повторял он, обнимая худые плечи под грубой тюремной робой; повернув голову, он умоляюще посмотрел на дежурного.

– Я не могу оставить вас одних, – понял тот и покачал головой. – Честное слово. Вопрос не только в моей работе.

– Пожалуйста, – прошептал Манфред.

– Слово брата, что не попытаетесь устроить ему побег?

– Слово брата, – ответил Манфред.

– Десять минут, – сказал дежурный. – Больше дать не могу.

Он отвернулся и закрыл за собой стальную зеленую дверь.

– Папа!

Манфред подвел дрожащего старика к стулу, усадил и склонился к нему.

Лотар Деларей ладонью вытер мокрые щеки и попробовал улыбнуться, но его голос дрожал.

– Только посмотри на меня: реву, как старуха. Просто не ожидал тебя увидеть. Теперь все в порядке. Все хорошо. Дай-ка взглянуть на тебя, просто поглядеть.

Он откинулся и внимательно посмотрел в лицо Манфреду.

– Каким ты стал мужчиной, сильным и удачливым, совсем как я в твои годы.

Кончиками пальцев он провел по лицу Манфреда. Рука была холодной, а кожа грубой, как шкура акулы.

– Я читал о тебе, сын. Нам позволяют читать газеты. Я вырезаю все о тебе и держу под матрацем. Я горжусь тобой, очень горжусь. Мы все здесь тобой гордимся, даже шпики.

– Папа! Как с тобой обращаются? – перебил его Манфред.

– Хорошо, Мэнни, просто хорошо. – Он опустил голову, и углы его губ опустились. – Просто… пожизненно – это очень долго. Ужасно долго, Мэнни. Иногда я думаю о пустыне, о горизонте, который затягивается далекой дымкой, и о высоком синем небе… – Он замолчал и попытался улыбнуться. – И о тебе, каждый день – не было дня, чтобы я не молился Господу: «Позаботься о моем сыне».

– Нет, папа, пожалуйста, – умолял Манфред. – Не нужно! Ты хочешь, чтобы и я заплакал? – Он выпрямился и подтащил второй стул. – Я тоже думал о тебе, папа, думал каждый день. Я хотел написать тебе и спросил дядю Тромпа, но он сказал, что лучше…

Лотар схватил его руку и заставил замолчать.

– Ja, Мэнни, так было лучше. Тромп Бирман мудрый человек, он знает, как лучше. – Он улыбнулся более убедительно. – Какой высокий ты вырос, и этот цвет волос – точно как мои когда-то. С тобой все будет в порядке, я знаю. Кем ты решил стать? Расскажи побыстрей. У нас очень мало времени.

– Я изучаю юриспруденцию в Стелленбосе. Первый курс закончил третьим.

– Это очень хорошо, мой сын, а что потом?

– Не знаю, папа, но мне кажется, я должен сражаться за наш народ. Думаю, я призван защищать справедливость ради нашего народа.

– Политика? – спросил Лотар и, когда Манфред кивнул, продолжил: – Трудная дорога, полная поворотов и изгибов. Я всегда предпочитал прямые пути, чтобы подо мной была лошадь, а в руке ружье. – И сардонически усмехнулся. – И смотри, куда это меня привело.

– Я тоже буду сражаться, папа. Когда наступит время. На поле битвы, которое сам выберу.

– Сынок! История жестока к нашему народу. Иногда я с отчаянием думаю, что нам суждено всегда быть угнетенными.

– Ты ошибаешься! – Лицо Манфреда застыло, голос стал резким. – Наш день придет, он уже забрезжил. Угнетению конец.

Он хотел все рассказать отцу, но вспомнил клятву на крови и замолчал.

– Мэнни. – Отец наклонился ближе, обвел камеру взглядом, как заговорщик, и потянул Манфреда за рукав. – Алмазы – они еще у тебя? – спросил он и сразу увидел ответ на лице сына.

– Что с ними случилось? – На отчаяние Лотара трудно было смотреть. – Они мое наследство тебе, все, что я смог тебе оставить. Где они?

– Дядя Тромп… он нашел их много лет назад. Он сказал, что они зло, порождение дьявола, и заставил меня уничтожить их.

– Уничтожить?

Лотар недоверчиво посмотрел на него.

– Раздробить на наковальне молотом. Превратить в порошок – все камни.

Манфред видел, как вспыхнул старый боевой дух отца. Лотар вскочил и гневно прошелся по камере.

– Тромп Бирман, если бы я мог до тебя добраться! Ты всегда был упрямым ханжой и лицемером…

Он замолчал и вернулся к сыну.

– Мэнни, есть другие. Помнишь – холм в пустыне? Я оставил их там для тебя. Ты должен вернуться за ними.

Манфред отвернулся. Долгие годы он старался изгнать из сознания это воспоминание. Воспоминание о большом зле, связанное с ужасом, и виной, и горем. Он пытался похоронить эту часть своей жизни. Прошло много лет, и он почти преуспел, но теперь, после слов отца, вновь ощутил в горле гнилостный вкус и увидел, как сумка с сокровищем исчезает в глубокой расщелине.

– Я забыл дорогу, папа. Я не смогу туда добраться.

Лотар потянул его за руку.

– Хендрик! – сказал он. – Сварт Хендрик! Он знает. Он сможет тебя отвести.

– Хендрик. – Манфред моргнул. Имя, полузабытое, часть прошлого; неожиданно он отчетливо увидел большую лысую голову, это пушечное ядро. – Хендрик, – повторил он. – Но он исчез. Я не знаю куда. Исчез в пустыне. Я не смогу его найти.

– Нет, нет! Мэнни, Хендрик здесь, он где-то поблизости от Витватерсранда. Он теперь большой человек, вождь своего народа.

– Откуда ты знаешь, папа?

– Виноградная линия![46] Мы здесь все знаем. Нам с воли сообщают новости, передают послания. Мы все слышим. Хендрик прислал мне весточку. Он не забыл меня. Мы были товарищами. Мы вместе проехали десять тысяч миль и сражались в сотне битв. Он прислал мне весточку и назначил место, где я смогу его найти, если мне удастся уйти из этих проклятых стен. – Лотар наклонился, схватил сына за голову, притянул к себе, прижал губы к его уху и лихорадочно зашептал. Потом снова откинулся. – Ты должен пойти и найти его там. Он отведет тебя к гранитному холму у реки Окаванго – и, милостивый Боже, как я хотел бы снова ехать с тобой по пустыне!

В замке загремел ключ. Лотар отчаянно затряс руку Манфреда.

– Обещай, что поедешь туда, Мэнни.

– Папа, эти камни – зло.

– Обещай мне, сын, скажи, что я не зря провел эти годы в заключении. Обещай, что вернешься за камнями.

– Обещаю, папа, – прошептал Манфред. В камеру вошел дежурный.

– Пора. Извини.

– Я могу снова прийти к отцу завтра?

Дежурный покачал головой.

– Одно посещение в месяц.

– Я буду писать тебе, папа. – Он повернулся к Лотару и обнял его. – Отныне буду писать тебе каждую неделю.

Но Лотар бесстрастно кивнул; его лицо окаменело, глаза стали непроницаемы.

– Ja, – кивнул он. – Пиши иногда. – И он, шаркая, вышел из камеры.

Манфред смотрел на закрывшуюся стальную зеленую дверь, пока дежурный не тронул его за плечо.

– Идемте.

Манфред пошел за ним в приемную, испытывая противоречивые чувства. И только когда вышел за ворота на солнечный свет и посмотрел на высокое голубое африканское небо, о котором с такой тоской говорил его отец, одно чувство вырвалось наружу и победило остальные.

Гнев, слепой безнадежный гнев. Все последующие дни этот гнев рос и достиг высшего накала, когда Манфред шел по проходу между рядами орущих, неистовствующих зрителей к ярко освещенному рингу за канатами, одетый в переливчатый шелк, в перчатках из красной кожи на руках и с жаждой убийства в сердце.

* * *

Сантэн проснулась задолго до Блэйна; ей жаль было каждой секунды, потраченной на сон. Снаружи было еще темно, потому что коттедж стоял под склонами высокой Столовой горы, которая закрывала своей громадой рассвет, хотя в маленьком огороженном саду уже чирикали и сонно пищали птицы. Сантэн приказала перебросить через каменную ограду ветви такомы и жимолости, чтобы привлечь птиц, и по ее распоряжению садовники каждый день подсыпали корм в кормушки.

Ей потребовались месяцы, чтобы создать совершенный дом. Незаметно расположенный, с укрытой стоянкой для ее «даймлера» и нового «бентли» Блэйна – машин, которые сразу привлекают внимание; не более чем в десяти минутах ходьбы от парламента и кабинета Блэйна в крыле внушительного здания, построенного по проекту Херберта Бейкера[47] и отведенного правительству. Из дома должен был открываться вид на гору, а сам дом должен был располагаться в одном из переулков не самого модного пригорода, где маловероятна встреча с друзьями, деловыми партнерами, парламентариями, врагами или журналистами. Но прежде всего он должен был создавать особое ощущение.

Когда Сантэн впервые вошла в этом дом, она не увидела ни поблекшие грязные обои, ни потрепанные ковры на полу. Она стояла в центральной комнате и улыбалась.

«Здесь жили счастливые люди. Да, этот дом подходит. Я его возьму».

Она зарегистрировала право собственности в одной из компаний своего холдинга, но не доверила обновление дома ни архитектору, ни декоратору. И единолично продумала переделку и проследила за ее осуществлением.

«Это должно быть лучшее в мире любовное гнездышко».

Она, как обычно, нацелилась на почти недостижимые стандарты и каждое утро, пока шла работа, консультировалась с зодчим, его плотниками, водопроводчиками, малярами. Они снесли стены между четырьмя крошечными спальнями и превратили их в единый будуар с французскими окнами, открывающимися в уединенный сад с высокими стенами из желтого песчаника со Столовой Горы, откуда открывался прекрасный вид на серые утесы.

Она устроила отдельные ванные для Блэйна и для себя: для него – отделанную итальянским кремовым мрамором с рубиновыми прожилками и с кранами и ручками в виде золотых дельфинов; для себя – как бедуинский шатер, тонущий в розовом шелке.

Кровать, отделанная слоновой костью и листовым золотом, была музейной редкостью эпохи итальянского Возрождения.

– Мы сможем на ней играть в поло, когда закончится сезон, – заметил Блэйн, впервые увидев это ложе. В спальне Сантэн повесила Тернера[48] – освещенное солнцем золотое море – так, чтобы было видно с кровати. В гостиной она повесила Боннара[49] и осветила комнату люстрами в виде хрустальных перевернутых елок, а в буфете расставила лучшие образцы из своей коллекции серебряной посуды времен королевы Анны и Людовика XIV.

Она наняла для коттеджа четверых слуг, в том числе лакея для Блэйна и постоянного садовника. Шеф-поваром стал малаец, готовивший райские пловы, боботи и рустафели[50], и Блэйн, любивший поесть и считавший себя знатоком острых соусов, утверждал, что никогда такого не пробовал.

Продавец цветов у Гроте-Керк[51] близ здания парламента получил заказ ежедневно доставлять в коттедж большие букеты желтых роз, а винный погреб Сантэн заполнила лучшими винами из огромных погребов Вельтевредена и за баснословные деньги установила в кладовой большой электрический холодильник, чтобы держать в нем ветчину, сыры, икру, копченого шотландского лосося и прочие деликатесы.

И однако, при всем любовном внимании к мелочам и старательном планировании, им везло, если удавалось хотя бы одну ночь в месяц проводить здесь, хотя, конечно, бывали и редкие ворованные часы; Сантэн ценила их выше алмазов и берегла, как самая скупая хозяйка: завтрак наедине во время перерывов в заседании парламента, полночная встреча, если заседания затягивались, иногда встречи днем – о, святое небо, какие встречи! – когда его жена Изабелла считала, что он на тренировке по поло или в правительстве.

Сантэн осторожно повернула голову на кружевной наволочке и посмотрела на Блэйна. Сквозь ставни пробивался серебристый рассвет, и черты лица Блэйна были словно выкованы из серебра. Она подумала, что со своим римским носом и широким властным ртом он похож на спящего императора.

«Если бы не уши», – подумала она и сдержала смешок. Странно, как три года спустя его присутствие по-прежнему заставляло ее чувствовать себя девочкой. Она неслышно встала, стараясь не качнуть матрац и не разбудить его, взяла с дивана халат и ушла в свою ванную.

Сантэн быстро расчесала щеткой волосы, проверяя, нет ли седины, потом с облегчением вычистила зубы и промывала глаза специальным раствором, пока белки не стали чистыми и блестящими. Потом смазала лицо кремом и стерла лишний. Блэйну нравилось, когда на ее коже нет косметики. Пользуясь биде, она снова улыбнулась, вспомнив изумление Блэйна, когда он впервые его увидел.

– Замечательно! – воскликнул он. – Корыто, чтобы поить лошадей в ванной! Как полезно!

Иногда он бывал романтичным почти как француз. Она рассмеялась в предвкушении, достала из гардероба свежий шелковый халат и пошла на кухню. Слуги уже работали, они были взбудоражены, потому что приехал Блэйн, а они его обожали.

– Ты достал рыбу, хаджи? – спросила Сантэн, используя уважительное обращение, означающее, что человек совершил паломничество в Мекку, и повар-малаец – сливочно-желтый гном в красной феске – улыбнулся и гордо показал пару толстых, сочных лососей.

– Прибыла вчера на почтовом пароходе, мадам, – похвастал он.

– Хаджи, ты волшебник, – зааплодировала Сантэн. Шотландский лосось был любимым завтраком Блэйна. – Приготовишь по его способу?

Способ заключался в том, чтобы тушить лосося в молоке на медленном огне. Хаджи, обидевшись на неуместность вопроса, отвернулся к печи.

Для Сантэн это была замечательная игра: ей представлялось, что она законная жена Блэйна и он целиком принадлежит ей. Поэтому она бдительно присматривала, как Мириам мелет кофе, а Халил заканчивает гладить серый в полоску костюм Блэйна и начинает наводить на его обувь блеск, типичный для военных; потом она оставила слуг и вернулась в затемненную спальню.

Чуть задыхаясь, она остановилась у кровати и стала разглядывать его лицо. Даже теперь он заставлял ее волноваться.

«Такую верную жену, как я, поискать, – насмешливо подумала она. – Такую послушную, такую любящую, такую…»

Блэйн неожиданно выбросил руку и уложил испуганную, визжащую Сантэн рядом с собой. И накрыл простыней.

– Ты не спал, – жаловалась она. – Ты чудовище, я не могу тебе доверять!

Им по-прежнему иногда удавалось доводить друг друга до безрассудства, вовлекая в чувственный марафон, который заканчивался взрывом ослепительной вспышкой света и цвета, созвучной полотну Тернера над ними. Но чаще бывало, как этим утром: крепость любви, прочная и неприступная. Они расставались неохотно, отрываясь друг от друга медленно, постепенно, и наконец день заполнил комнату золотом и они услышали звон посуды: это хаджи на веранде за ставнями расставлял тарелки для завтрака.

Сантэн принесла Блэйну халат, длинный халат из китайской шелковой парчи, синий с алым, с поясом, вышитым жемчугом, с бархатными лацканами. Она выбрала его, потому что он был такой необычный, так отличался от обычной строгой одежды Блэйна.

– Больше ни перед кем в мире я бы его не надел, – сказал он ей, осторожно держа халат на вытянутой руке, получив его от Сантэн в день рождения.

– Если ты это сделаешь, смотри, чтобы я тебя не застукала, – предупредила она, но после первого потрясения он привык, и ему нравилось носить его при ней.

Рука об руку они вышли на веранду. Хаджи и Мириам радостно заулыбались и усадили их за стол, залитый светом утреннего солнца.

Сантэн быстро, но очень внимательно оглядела стол, убеждаясь, что все в порядке, от роз в вазе Лалика[52] до белоснежной скатерти и свежевыжатого грейпфрутового сока в кувшине работы Фаберже, серебряном с позолотой, и только потом открыла утреннюю газету и начала читать ему.

Она всегда соблюдала один и тот же порядок: заголовки и парламентские отчеты – Сантэн ждала, пока он их прокомментирует, и добавляла свои мысли, – потом финансовые страницы и отчеты с биржи и наконец спортивные страницы с особым вниманием к упоминаниям о поло.

– Вижу, ты вчера выступал: «впечатляющий ответ министра без портфеля», пишут в газете.

Блэйн улыбнулся и положил себе филе лосося.

– Вряд ли такой уж впечатляющий, – сказал он. – «Никем не замеченный» больше подходит.

– Так что там с тайными обществами?

– Немного болтовни о военных организациях, как будто вдохновленных примером очаровательного герра Гитлера и его банды политических убийц.

– Они опасны? – Сантэн отпила кофе. Когда же она привыкнет к этим английским завтракам! – Ты как будто легко отмахнулся от этой проблемы. – Она взглянула на него щурясь. – Ты ведь собирал о них сведения?

Она хорошо его знала. Блэйн виновато улыбнулся.

– Ты ничего не упустишь!

– Расскажи.

– Вообще-то не следовало бы. – Он нахмурился, но она ни разу не обманывала его доверие. – На самом деле мы встревожены, – признался он. – Оу баас считает это самой серьезной угрозой после мятежа 1914 года, когда Девет[53] призвал своих головорезов выступить на стороне кайзера. Сложная политическая сеть и большая потенциальная угроза. – Он замолчал, и Сантэн поняла, что это не все, но терпеливо ждала, пока он решит, что именно ей рассказать. – Ну хорошо, – решил он. – Оу баас приказал мне возглавить комиссию по расследованию – тайную, министерского уровня – деятельности «Оссева брандваг», самого крайнего и разветвленного из этих обществ. Хуже даже, чем «Бродербонд».

– А почему тебе, Блэйн? Дело ведь неприятное.

– Да, неприятное, и он выбрал меня, потому что я не африкандер. Беспристрастный судья.

– Конечно, я слышала об этом «ОБ». О нем говорят годами, но как будто никто почти ничего не знает.

– Крайние правые националисты, антисемиты и расисты, ненавистники черных, во всех бедах мира винят коварный Альбион; тайная клятва на крови и полуночные сборища, нечто вроде бойскаутского движения неандертальцев, вдохновляемых «Майн кампф».

– Не читала «Майн кампф». Все только о ней и говорят. Есть перевод на английский или французский?

– Официальных публикаций нет, но у меня есть перевод Министерства иностранных дел Великобритании. Мешанина кошмаров и непристойностей, руководство по неприкрытой агрессии и фанатизму. Я бы мог дать тебе почитать, но это писанина самого скверного пошиба. Тебя стошнит.

– Может, он и не великий писатель, – согласилась Сантэн, – но, Блэйн, что бы Гитлер еще ни натворил, после катастрофы Веймарской республики он поставил Германию на ноги. Германия сейчас единственная в мире страна с расцветающей экономикой, где нет безработицы. В последние девять месяцев мои акции Круппа и «Фарбен» подорожали почти вдвое. – Она смолкла, увидев выражение его лица. – В чем дело, Блэйн?

Он положил вилку и нож и смотрел на нее.

– У тебя есть акции немецкой военной промышленности? – негромко спросил он, и Сантэн кивнула.

– Это лучшее вложение со времени отказа от золотого…

Она смолкла: они никогда не упоминали об этом.

– Я ведь никогда не просил тебя что-нибудь для меня сделать? – спросил Блэйн, и она задумалась.

– Нет, не просил – никогда.

– Что ж, теперь прошу. Продай свои акции немецкого вооружения.

Она удивилась.

– Почему, Блэйн?

– Потому что это все равно что вкладывать средства в развитие рака или финансировать кампании Чингисхана.

Она ничего не ответила, но лицо ее стало бесстрастным, взгляд потерял сосредоточенность, глаза слегка скосились, как у близоруких. Увидев это в первый раз, Блэйн встревожился; ему потребовалось какое-то время, чтобы понять: когда Сантэн так щурится, она ведет мысленные подсчеты, и его поразило, как быстро у нее это получается.

Взгляд ее снова сфокусировался, и она улыбнулась, соглашаясь.

– По вчерашним ценам это принесет мне сто двадцать шесть тысяч фунтов прибыли. Все равно пора было их продавать. Как только откроется почта, пошлю телеграмму своему лондонскому брокеру.

– Спасибо, любимая. – Блэйн печально покачал головой. – Но я бы хотел, чтобы ты зарабатывала на чем-нибудь другом.

– Возможно, ты неверно оцениваешь ситуацию, chеri, – тактично предположила она. – Гитлер может быть не так плох, как тебе кажется.

– Ему не нужно быть таким плохим, каким я его считаю, Сантэн. Оставаясь таким, каков он в «Майн кампф», он вполне сгодится для комнаты ужасов.

Блэйн положил в рот кусок лосося и закрыл глаза от удовольствия. Сантэн почти с таким же удовольствием наблюдала за ним. Он проглотил, открыл глаза и взмахом вилки объявил тему закрытой.

– Довольно ужасов для такого замечательного утра. – Он улыбнулся ей. – Читайте спортивный раздел, мадам!

Сантэн с важным видом перелистнула страницы и приготовилась читать вслух, но неожиданно краска сбежала с ее лица, и она покачнулась на стуле.

Блэйн со звоном выронил нож и вилку и подскочил, чтобы поддержать ее.

– Что случилось, дорогая?

Он был сильно встревожен и побледнел, почти как она. Сантэн отвела его руки и дрожа продолжала смотреть на раскрытую газету.

Блэйн быстро встал за ней и через ее плечо заглянул в страницу. Там была статья о вчерашних гонках в Кениворте. Принадлежавший Сантэн жеребец по кличке Бонер[54] уступил в гонке всего голову, но это не могло повергнуть ее в такое отчаяние.

Потом он увидел, что она смотрит на нижнюю полосу и, проследив за ее взглядом, увидел снимок боксера в шортах и майке, в стойке. С мрачным выражением на красивом лице он глядел в объектив, подняв сжатые кулаки. Сантэн никогда не проявляла ни малейшего интереса к боксу, и Блэйн удивился. Он прочел заголовок статьи, сопровождавшей снимок:

ПИР КУЛАЧНЫХ УДАРОВ. КЛАССНЫЙ БОЙ НА МЕЖУНИВЕРСИТЕТСКОМ ЧЕМПИОНАТЕ

Это нисколько не уменьшило его недоумение. Он взглянул на подпись под снимком: «Лев Калахари, Манфред Деларей, борется за чемпионский пояс в полутяжелом весе. Нас ждет серьезный бой».

– Манфред Деларей, – негромко сказал Блэйн, стараясь вспомнить, когда он в последний раз слышал это имя. Его лицо прояснилось, и он сжал плечи Сантэн.

– Манфред Деларей! Мальчишка, которого ты искала в Виндхуке. Это он?

Сантэн, не оглядываясь, кивнула.

– Кто он тебе, Сантэн?

Сантэн была в смятении; в противном случае она ответила бы иначе. Но сказала, прежде чем смогла прикусить язык:

– Он мой сын. Мой незаконный сын.

Руки Блэйна упали с ее плеч, и она услышала свистящий вдох.

«Я, должно быть, сошла с ума! – Она немедленно пожалела о сказанном, подумав: – Не нужно было говорить. Блэйн не поймет. Он никогда меня не простит».

Она не решалась оглянуться и увидеть потрясение и обвинение на его лице. Понурила голову и спрятала лицо в ладонях.

«Я его потеряла, – подумала она. – Блэйн слишком прямой, слишком добродетельный, чтобы принять это».

Но тут руки Блэйна снова коснулись ее, подняли на ноги и мягко повернули лицом к нему.

– Я тебя люблю, – просто сказал он. Сантэн захлебнулась слезами и бросилась ему на грудь, обхватив изо всех сил.

– О Блэйн, ты такой добрый!

– Если хочешь, расскажи. Я здесь для того, чтобы помочь тебе. Если не хочешь говорить, я пойму. Знай лишь одно – что бы ты ни сделала, на мне и моих чувствах к тебе это никак не скажется.

– Я хочу рассказать. – Сантэн с облегчением прогнала слезы и посмотрела на него. – Я никогда ничего не хотела скрывать от тебя. Все эти годы я хотела рассказать, но я трусиха.

– Ты очень многое, любовь моя, но уж никак не трусиха.

Он снова усадил ее и придвинул свой стул, чтобы держать ее за руку, пока она говорит.

– Теперь рассказывай, – приказал он.

– Это очень длинная история, Блэйн; у тебя в девять заседание кабинета министров.

– Государственные дела подождут, – сказал он. – Твое счастье важнее всего на свете.

И она рассказала ему все: от встречи с Лотаром, когда он спас ее, до открытия алмазной шахты Х’ани и рождения Манфреда в пустыне.

Сантэн не утаила свою любовь к Лотару – любовь одинокой покинутой девушки к спасителю, и объяснила, как эту любовь сменила жгучая ненависть, когда она узнала, что Лотар убил старую бушменку, ее приемную бабушку, и как эта ненависть перешла на ребенка Лотара, которого она носила в чреве, и как она отказалась даже смотреть на новорожденного младенца, и заставила отца унести его, еще мокрого после родов.

– Это было неправильно, – прошептала она. – Но я была в смятении и боялась, что семья Кортни отвергнет меня, если я приду к ним с незаконным сыном. О Блэйн, я десятки тысяч раз жалела об этом – и ненавидела себя не меньше, чем Лотара Деларея.

– Хочешь поехать в Йоханнесбург, увидеть его? – спросил Блэйн. – Мы могли бы слетать посмотреть чемпионат.

Эта мысль поразила Сантэн.

– Мы? – спросила она. – Мы, Блэйн?

– Я тебя не отпущу одну. Такое трудное дело.

– А ты сможешь улететь? Как Изабелла?

– Теперь твои потребности важнее, – просто сказал он. – Хочешь отправиться туда?

– О да, Блэйн. Да, пожалуйста.

Она кружевной салфеткой вытерла последние слезы, и он увидел, что ее настроение изменилось. Его всегда поражало, что она меняет настроения так же легко и быстро, как другие женщины меняют шляпы.

Теперь она стала собранной, быстрой и деловой.

– Я сегодня к вечеру жду Шасу, он возвращается с юго-запада. Позвоню Эйбу в Виндхук, узнаю, когда они вылетят. Если все будет хорошо, мы сможем отправиться в Йоханнесбург завтра. В какое время, Блэйн?

– В любое. Как ты захочешь, – ответил он. – Сегодня очищу свой письменный стол и заключу мир с оу баасом.

– В это время года погода должна быть хорошая – ну, может, несколько грозовых туч в высоком вельде. – Она взяла его запястье и повернула, чтобы взглянуть на часы «Ролекс». – Chеri, ты еще успеешь на заседание, если поторопишься.

Она проводила его в гараж, по-прежнему играя роль преданной жены, и поцеловала через открытое окно «бентли».

– Позвоню тебе в кабинет, как только появится Шаса, – прошептала она ему на ухо. – Если ты еще будешь на заседании, оставлю сообщение у Дорис.

Дорис – секретарша Блэйна – в числе очень немногих знала об их отношениях.

Как только он уехал, Сантэн бросилась в спальню и взяла трубку. На линии в Виндхук было много шумов и посторонних звуков, и голос Эйба Абрахамса доносился словно с Аляски.

– Они улетели при первом свете, почти пять часов назад, – еле слышно сказал он. – С ним, конечно, Дэвид.

– Какой ветер, Эйб?

– Все время сильный и им в хвост. Я бы сказал, двадцать-тридцать миль в час.

– Спасибо. Встречу их на летном поле.

– Это будет немного неловко, – с запинкой ответил Эйб. – Когда они вчера явились с шахты, то вели себя очень таинственно, непонятно почему, а сегодня не разрешили мне проводить их на поле. Думаю, у них есть компания – извините за иносказание.

Сантэн невольно нахмурилась, но в глубине души она никогда не могла всерьез осуждать похождения Шасы. У нее было наготове оправдание: «Это кровь Тири. Он ничего с этим не может поделать». Успехи сына с противоположным полом рождали в ней какую-то извращенную гордость. Сейчас Сантэн сменила тему разговора.

– Спасибо, Эйб. Я подписала договор об аренде новых земель в Намакваленде, так что можете приступить к заключению контракта.

Они еще пять минут говорили о делах, прежде чем Сантэн повесила трубку. Она сделала еще три звонка, все деловые, потом позвонила секретарю в Вельтевреден и продиктовала четыре письма и телеграмму своему лондонскому брокеру: «Продайте все акции Круппа и «Фарбен» по максимальной цене».

Повесила трубку, позвала хаджи и Мириам и распорядилась, как вести хозяйство в ее отсутствие. Потом быстро прикинула. «Дрэгон рапид», прекрасный сине-серебристый двухмоторный самолет, который Шаса уговорил ее купить, дает 150 километров. При хвостовом ветре в двадцать миль они еще до полудня должны опуститься на летном поле «Янгсфилд».

«Посмотрим, насколько в последнее время улучшился вкус мастера Шасы относительно женщин».

Она выехала в «даймлере», медленно обогнула отрог горы ниже Района 6, пестрого малайского квартала, где над узкими улочками разносятся крики муэдзинов, призывающих правоверных на молитву, где продавцы рыбы, трубя в рог, зазывают покупателей и откуда доносятся детские крики, миновала госпиталь «Гроте Шуур» и университет, примыкавший к великолепному поместью Сесила Родса – его наследию государству.

«Должно быть, такого красивого университета нет больше нигде в мире», – подумала она.

На фоне темных сосен и крутых, до самого неба, утесов стояли каменные здания с колоннадами, а на примыкающем к ним лугу паслись небольшие стада равнинных животных: антилоп канна, зебр и других. Вид университета заставил Сантэн снова вспомнить о Шасе. Он только что закончил очередной курс вторым по успеваемости в группе.

– Я всегда с подозрением относился к тем, кто во всем первый, – заметил Блэйн, услышав об успехах Шасы. – Большинство их слишком умны – на горе себе или окружающим. Предпочитаю менее выдающихся смертных, кому, чтобы достичь успеха, приходится прилагать усилия.

– Ты обвиняешь меня в том, что я его балую, – улыбнулась она. – А сам всегда оправдываешь Шасу.

– Быть твоим сыном, любовь моя, не самое легкое испытание для молодого человека, – ответил он, заставив ее яростно ощетиниться.

– По-твоему, я с ним недостаточно хороша?

– Слишком хороша. Как я сказал, возможно, чересчур. Ты просто немного ему оставляешь. Такая успешная, такая доминантная. Ты уже все сделала. Как ему проявить себя?

– Блэйн, я не доминирующая.

– Я сказал не доминирующая, а доминантная. Это разные вещи. Я люблю тебя, потому что ты доминантная. Если бы ты была доминирующей, я бы тебя презирал.

– Я как-то не всегда понимаю этот твой язык. Пойду загляну в словарь.

– Спроси Шасу; английский – единственный предмет, в котором он первый. – Блэйн усмехнулся и обнял ее за плечи. – Ты должна немного ослабить узду, Сантэн, дать ему возможность делать собственные ошибки и наслаждаться собственными победами. Если он хочет охотиться – пусть даже ты не одобряешь убийство животных, которых нельзя съесть, – не забудь, что все Кортни были великими охотниками на крупную дичь. Старый генерал Кортни убивал слонов сотнями, отец Шасы тоже охотился; пусть и парень попробует. Это и игра в поло – единственное, чего ты не делала до него.

– А как же полеты? – вызывающе спросила она.

– Виноват – и еще полеты.

– Хорошо, я разрешу ему убивать зверей. Но, Блэйн, скажи, подойдет он для олимпийской команды по поло?

– Откровенно, моя дорогая? Нет.

– Но ведь он хорош! Ты сам говорил.

– Да, – согласился Блэйн. – Он, вероятно, достаточно хорош для сборной. В нем есть задор и смелость, у него точный глаз и сильная рука, но ему не хватает опыта. Если бы его отобрали, он был бы самым молодым игроком международного уровня. Однако не думаю, что это произойдет. Думаю, вторым номером пойдет Клайв Рэмси.

Сантэн смотрела на него, а он без всякого выражения – на нее. Он знал, о чем она думает. Капитан национальной сборной, Блэйн был одним из тех, кто отбирает в команду.

– Дэвид отправляется в Берлин, – стала она развивать мысль.

– Дэвид Абрахамс – человек-газель, – рассудительно ответил Блэйн. – У него четвертое место в мире на двухстах метрах и третье на четырехстах. А юный Шаса оспаривает место по меньшей мере у десяти лучших в мире всадников.

– Я бы отдала все на свете, чтобы Шаса отправился в Берлин.

– Очень вероятно, что отдала бы, – согласился Блэйн. Когда было окончательно решено, что Шаса не поедет учиться в Оксфорд, она построила новое крыло для инженерного факультета Кейптаунского университета – корпус Кортни. Он знал, что для нее никакая цена не будет слишком высока.

– Заверяю тебя, любовь моя, что я совершенно определенно решил… – Он помолчал, и Сантэн выжидательно приободрилась, – …выйти из комнаты, когда и если перед селекторами возникнет имя Шасы.

– Какой он чертовски добродетельный! – сердито воскликнула она вслух и раздраженно ударила кулаком по рулю «даймлера», но тут в ее сознании возникла кровать, инкрустированная слоновой костью и золотом, и она злорадно улыбнулась. – Ну, может «добродетельный» тоже не слишком подходящее слово.

На взлетном поле было пусто. Сантэн припарковала «даймлер» у ангара, где Шаса не мог его увидеть с воздуха. Потом взяла из багажника плед и расстелила под деревом на краю широкой травянистой полосы.

Стоял прекрасный летний день, с ярким солнцем и отдельными редкими облаками над горой, ветер шевелил ветви каменных сосен и смягчал жару.

Сантэн уселась на плед с книгой Олдоса Хаксли «Прекрасный новый мир», которую пыталась дочитать уже целую неделю, и стала читать, изредка отрываясь от страницы и поглядывая на северный небосклон.

* * *

Дэвид Абрахамс увлекся полетами почти так же, как бегом. Это с самого начала сблизило его с Шасой. Хотя Эйб Абрахамс работал на Сантэн и почти всю жизнь Дэвида был одним из самых близких ее личных друзей, мальчики заметили друг друга, только когда в один год поступили в университет. С тех пор они были неразлучны и стали основателями университетского летного клуба, которому Сантэн предоставила для тренировок самолет «тайгер мот».

Дэвид изучал юриспруденцию, и подразумевалось, что, окончив университет, он будет работать с отцом в Виндхуке. Это, естественно, означало, что он станет одним из людей Сантэн. На протяжении этих лет она внимательно наблюдала за ним и, не найдя никаких пороков, одобрила их с Шасой дружбу.

Дэвид был выше отца, со стройным телом бегуна, с привлекательным и добродушно-веселым, хотя и некрасивым лицом, с густыми вьющимися волосами и большим крючковатым носом, унаследованным от Эйба. Самым красивым в нем были темные семитские глаза и длинные чувствительные руки, которые сейчас управляли приборами «дрэгон рапида». Летал он почти с набожной одержимостью, как священник, отправляющий какой-нибудь тайный культ, с самолетом обращался, как с прекрасным живым существом. А вот Шаса летал как механик – с пониманием и большим мастерством, но без мистической страсти Дэвида.

Ту же страсть Дэвид приносил в бег и во многое другое. Это было одной из причин, по которым Шаса так его любил. Это делало жизнь Шасы острее, усиливало удовольствие, которое получал Шаса от того, что они делали вместе. Без Дэвида последние недели были бы тусклыми и скучными.

С благословения Сантэн (которое она упрямо не давала целый год, а потом в последний миг вдруг смягчилась) они на следующий день после сдачи последнего экзамена вдвоем взяли «рапид» и полетели на шахту Х’ани.

На шахте доктор Твентимен-Джонс подготовил для них два четырехтонных грузовика, оборудование для лагеря и штат: слуг, следопытов, освежевателей дичи и повара. Один из старателей компании, хорошо знавший жизнь дикой природы и имевший опыт охоты на крупную дичь, стоял во главе экспедиции.

Их целью был Каприви-стрип – далекая дикая полоса между Анголой и Бечуаналендом. Вход в этот район был строго ограничен, охота запрещена, за исключением особых обстоятельств. Охотники завистливо говорили, что это особый охотничий заповедник для членов правительства Южной Африки. Разрешение на вход и охотничьи лицензии устроил Блэйн Малкомс.

Под спокойным, твердым руководством седого старателя молодые люди стали лучше понимать и больше уважать дикую местность и фантастическое разнообразие жизни в ней. За несколько недель он сумел показать им место человека в хрупком равновесии природы и внушил этические принципы охоты.

– Смерть каждого отдельного животного печальна, но неизбежна. Однако гибель леса, или болота, или равнины, поддерживающих жизнь всего вида, – трагедия, – объяснял он. – Если бы короли и дворяне Европы не были завзятыми охотниками, оленя, кабана, медведя больше бы не было. Охотники спасли лес от топора дровосека и плуга крестьянина. – Они внимательно слушали у лагерного костра его объяснения. – Люди, которые охотятся из любви к животным, защищают самок и молодь от браконьеров и спасают лес от коз и скота. Нет, мои молодые друзья, Робин Гуд был грязным браконьером. Настоящий герой – шериф Ноттингема.

Так они проводили колдовские дни в буше: уходили из лагеря пешком еще затемно, возвращались после захода солнца смертельно усталые, каждый убил своего льва и после испытал печаль и возбуждение охотника; теперь они были полны решимости защищать дикую и прекрасную страну от бездумного хищничества алчных людей. И Шаса, от рождения благословленный ожиданием большого богатства и влияния, отчасти понял, какую ответственность это на него налагает.

Женщины будут лишними, предупреждал Дэвид. Но Шаса настоял на том, чтобы прихватить по одной для себя и для Дэвида.

Выбор Шасы пал на почти тридцатилетнюю женщину. «Лучшие мелодии исполняют на старых скрипках, – заверял Шаса Дэвида. Женщина к тому же была разведенной. – Я никогда не загоняю своих пони для поло». У нее были большие голубые глаза, роскошный красный рот и упругое тело, но ее не отягощал излишний ум.

Дэвид прозвал ее Джамбо (Слониха). «Потому что, – объяснял он, – она такая толстая, что два слона пройдут по ее голове бок о бок».

Шаса убедил Джамбо прихватить подругу для Дэвида, и она выбрала высокую, длинноволосую, смуглую женщину, тоже разведенную; ее худые руки были унизаны браслетами, а длинная шея – нитками бус. Она то и дело пользовалась портсигаром из слоновой кости, у нее был пронзительный горящий взгляд, но голос она подавала редко – обычно для того, чтобы попросить новую порцию джина.

Ее Дэвид прозвал Кэмел (Верблюдица) – за неутолимую жажду. Однако женщины оказались идеальными спутницами: они энергично и опытно обеспечивали то, чего от них ожидали, а в остальном – на целый день оставались в лагере, по вечерам требовали очень мало внимания и не делали попыток испортить разговор у костра, вмешиваясь в него.

– Наверно, это мои лучшие каникулы. – Шаса откинулся на спинку пилотского кресла «рапида» и мечтательно смотрел вперед. Самолет вел Дэвид, сидевший на месте второго пилота. – Но они еще не кончились. – Он посмотрел на часы. – До Кейптауна еще час. Держи машину на курсе, – сказал он Дэвиду и расстегнул ремень безопасности.

– Ты куда? – спросил Дэвид.

– Не буду смущать тебя ответом на этот вопрос, но не удивляйся, если Кэмел присоединится к тебе в кабине.

– Ты меня беспокоишь. – Дэвид смотрел серьезно. – Порвешь что-нибудь, если будешь так продолжать.

– Никогда не чувствовал себя лучше, – заверил его Шаса, выбираясь из кресла.

– Да не себе, дорогой мой, я беспокоюсь о Джамбо.

Дэвид печально покачал головой. Шаса усмехнулся, хлопнул его по плечу и исчез в задней кабине.

Кэмел окинула его своим мрачным фанатичным взглядом и пролила джин с тоником на блузку. Джамбо захихикала и поерзала задом, освобождая для Шасы место рядом с собой.

Он что-то прошептал ей на ухо, и она удивленно посмотрела на него – такого она раньше не слышала.

– Клуб «Миля высоты»? Что за название?

Шаса снова зашептал, и она посмотрела в боковое окно на землю внизу.

– Боже, я и не думала, что мы так высоко.

– Когда станешь членом клуба, получишь красивую брошь, – пообещал Шаса, – из золота с бриллиантами.

Джамбо сразу заинтересовалась.

– Чудненько! А что за брошь?

– Летающая кошечка с золотыми крыльями и алмазными глазами.

– Кошечка? При чем тут… – Она замолчала, и в ее фарфоровых голубых глазах мелькнуло понимание. – Шаса Кортни, ты ужасен!

Она опустила глаза и скромно заморгала, а Шаса подмигнул Кэмел.

– Кажется, Дэвид хочет поговорить с тобой.

Кэмел со стаканом в руке послушно встала и, звеня браслетами, стала перебираться в переднюю кабину.

Час спустя Шаса подвел «рапид» к аэродрому со стороны горы и посадил на траву так, словно намазывал масло на горячий хлеб. Самолет не успел остановиться: Шаса развернул его и подвел к ангару. Правый двигатель в последний раз загудел, самолет остановился, и Шаса выключил двигатели.

И только тут заметил желтый «даймлер», припаркованный в тени ангара, и рядом с ним Сантэн.

– Ради любви Аллаха, здесь мама! Уложи красоток на пол!

– Слишком поздно, – застонал Дэвид. – Джамбо уже машет твоей маме в окно.

Когда Джамбо с хихиканьем стала спускаться по лестнице, поддерживая Кэмел, у которой наконец начали подгибаться ноги, Шаса приготовился встретить гнев матери.

Сантэн ничего не сказала, но рядом с «даймлером» ждало такси (Шаса так никогда и не решился спросить, как она узнала о женщинах). Она подозвала такси и усадила неустойчивую пару на заднее сиденье, подгоняя женщин взглядом, как пастух – кнутом.

– Отнеси их вещи в багажник, – коротко приказала она Шасе и, как только это было сделано, кивнула водителю такси: – Отвезите их, куда они скажут.

Кэмел с осоловелыми глазами опустилась на сиденье, но Джамбо все махала в заднее окно и посылала Шасе воздушные поцелуи, пока такси не исчезло за воротами аэропорта; Шаса склонил голову и ждал ледяного сарказма матери.

– Хорошо отдохнул, дорогой? – ласково спросила Сантэн и подставила лицо для поцелуя; о двух женщинах они больше никогда не упоминали.

– Замечательно!

Поцелуй Шасы был полон благодарности, облегчения и искренней радости оттого, что он снова с ней; он начал рассказывать о поездке, но мать перебила:

– Позже, – сказала она. – А сейчас распорядись заправить и проверить «рапид». Завтра мы летим в Йоханнесбург.

* * *

В Йоханнесбурге они остановились в «Карлтоне». Сантэн принадлежало тридцать процентов акций компании, владевшей отелем, и когда она оказывалась в Йоханнесбурге, ей всегда предоставляли королевский номер.

Отель нуждался в скором ремонте, но был расположен в самом центре Йоханнесбурга. Одеваясь к обеду, Сантэн размышляла, не снести ли старое здание и не возвести ли на его месте новое. Она решила, что попросит своего архитектора представить проект, потом выбросила дела из головы и весь остаток вечера посвятила Блэйну.

Решив не обращать внимания на возможность возникновения сплетен, они с Блэйном до двух часов ночи танцевали в ночном клубе на верхнем этаже отеля.

На следующий день у Блэйна было несколько встреч в «Юнион билдингз»[55] (этим он объяснил Изабелле необходимость оставить Кейптаун), и Сантэн смогла весь день провести с Шасой. Утром на выставочной площадке проходил аукцион годовалых лошадей, но цены были так высоки, что они не купили ни одной лошади. Поели в Восточно-Африканском павильоне, где Сантэн наслаждалась не столько едой, сколько завистливыми и задумчивыми взглядами женщин за соседними столиками.

В середине дня пошли в зоопарк. Кормили обезьян, катались на лодке по озеру – и обсуждали планы Шасы на будущее. Сантэн с радостью убедилась, что Шаса не утратил решимости принять на себя обязанности и ответственность за «Горно-финансовую компанию Кортни», как только окончит университет.

Они вернулись в «Карлтон», имея в запасе много времени, чтобы переодеться к матчу. Блэйн, уже в смокинге, сидел в кресле со стаканом виски в руке и смотрел, как Сантэн завершает туалет. Ей это нравилось. Опять игра в то, что они муж и жена… она попросила его застегнуть ей серьги, потом прогулялась перед ним, ожидая одобрения, и сделала пируэт, широко взметнув длинную юбку.

– Я раньше никогда не была на боксе, Блэйн. Мы не слишком нарядно оделись?

– Уверяю тебя, форма одежды парадная – это de rigueur[56].

– Боже, я так нервничаю. Не знаю, что ему сказать, если появится такая возможность… – Она осеклась. – Ты достал билеты?

Он показал их ей и улыбнулся.

– Первый ряд, и я нанял машину с водителем.

В номер вошел Шаса: на плечи смокинга небрежно наброшен белый шелковый шарф, черный галстук-бабочка аккуратно завязан и сдвинут чуть в сторону, так что его никак нельзя было принять за современный чудовищный заранее завязанный галстук.

«Он так красив. – При виде сына сердце Сантэн забилось сильнее. – Как мне уберечь его от гарпий?»

Шаса поцеловал ее, прежде чем пройти к буфету и налить ей обычный бокал шампанского.

– Вам добавить виски, сэр? – спросил он Блэйна.

– Спасибо, Шаса, но моя норма – одна порция, – отказался Блэйн. Шаса налил себе имбирного эля. Вот о чем мне никогда не придется беспокоиться, подумала Сантэн. Выпивка никогда не станет слабостью Шасы.

– Ну, мама, – Шаса поднял свой стакан, – за твой вновь обретенный интерес к джентльменскому искусству бокса. Ты достаточно разбираешься в целях этой игры?

– По-моему, два молодых человека заходят на ринг и стараются убить друг друга, верно?

– Совершенно верно, Сантэн, – рассмеялся Блэйн. Он никогда не использовал ласковые слова в присутствии Шасы, и она не в первый раз задумалась о том, что Шаса думает о ней и Блэйне. Конечно, он наверняка что-то подозревал, но сегодня ей было о чем тревожиться и не открывая эту темную дверь. Она выпила шампанское и затем, великолепная в бриллиантах и шелках, под руку с двумя самыми важными для нее в мире мужчинами прошла к ожидавшему лимузину.

Улицы кампуса Витватерсрандского университета вокруг спортивного зала были запружены припаркованными машинами и машинами, одна за другой поднимавшимися на холм, а тротуары – возбужденными студентами и болельщиками, которые устремлялись к залу, так что шоферу пришлось высадить их за двести ярдов, и они присоединились к толпе и пошли пешком.

Атмосфера в зале была шумная и полная ожидания, и, когда они заняли свои места, Сантэн с облегчением увидела, что все сидящие в первых трех рядах одеты как на прием и женщин здесь не меньше, чем мужчин. Ее преследовал кошмар, что она окажется единственной женщиной в зале.

Она смотрела предварительные поединки, стараясь казаться заинтересованной той лекцией о тонкостях этих боев, которую читали ей с обеих сторон Блэйн и Шаса, но боксеры легкого веса были такими маленькими и тощими, что напомнили ей недокормленных бойцовых петухов, а действия их – так быстры, что Сантэн не могла за ними уследить. К тому же все ее внимание, все ожидания были устремлены к тому, кого она пришла увидеть.

Кончился очередной бой; боксеры – в синяках, скользкие от пота – сошли с ринга, и на зал опустилась выжидательная тишина; все головы начали поворачиваться к раздевалке.

Блэйн взглянул в программу и сказал:

– Сейчас он.

И тут зрители кровожадно взревели.

– Вон он идет.

Блэйн коснулся руки Сантэн, но она обнаружила, что не может повернуть голову.

«Я жалею, что пришла, – подумала Сантэн, глубже вжимаясь в сиденье. – Не хочу, чтобы он меня видел».

Первым к рингу в сопровождении тренера и двух секундантов прошел претендент на звание чемпиона в полутяжелом весе Манфред Деларей, и студенты Стелленбоса взревели и замахали флагами с цветами университета; они испустили воинственный университетский клич. На это с противоположной стороны немедленно отозвались студенты Вита, они кричали, свистели и топали. Воцарившийся ад болезненно бил по барабанным перепонкам. Манфред поднялся на ринг и исполнил легкий танец, держа над головой руки в перчатках; шелковое полотенце свисало с его плеч, как плащ.

Волосы у него были не по моде длинные и не смазаны бриллиантином; они колыхались вокруг головы, как позолоченное облако, когда он двигался. Сильная челюсть, почти тяжелая, лоб и скулы выступающие, четкой лепки, но господствовали на лице глаза – светлые и непроницаемые, как у большой хищной кошки; их величину подчеркивали черные брови.

От широких плеч перевернутая пирамида торса сужалась к бедрам и длинным, чистым линиям ног; на теле не было ни следа жира и дряблой кожи, так что каждая мышца была видна.

Шаса застыл, узнав его. Он гневно стиснул зубы, вспомнив, как эти кулаки били его, вспомнив удушающую слизь дохлой рыбы так ясно, словно это было вчера.

– Я его знаю, мама, – проворчал он сквозь стиснутые зубы. – Это тот, с кем я дрался на причале в заливе Китов.

Сантэн положила ладонь на руку сына, останавливая его, но не посмотрела на Шасу и не заговорила с ним. Она украдкой бросила взгляд на Блэйна, и то, что она увидела, привело ее в отчаяние.

Блэйн был мрачен, она почувствовала его гнев и боль. За тысячу миль отсюда он сумел быть понимающим и великодушным, но с живым доказательством ее распутства перед глазами он мог думать только о мужчине, который сделал ей этого ублюдка, и о ее молчаливом согласии – нет, о ее радостном участии в этом. Он думал о ее теле, которое должно было принадлежать только ему, о том, что это тело использовал чужак, незнакомец, враг, в битве с которым он рисковал жизнью.

«Боже, зачем я пришла?» – терзалась она, но потом почувствовала, как что-то в ней тает, меняется, и поняла ответ.

«Плоть от плоти моей, – подумала она. – Кровь от крови моей».

Она вспомнила его тяжесть в своем чреве, биение расцветающей в ней жизни, и едва не задохнулась в приливе материнского чувства; гневный крик новорожденного звучал в ушах, оглушая.

«Мой сын! – чуть не крикнула она вслух. – Мой родной сын!»

Великолепный боец на ринге повернул голову в сторону Сантэн и впервые увидел ее. Он уронил руки, поднял подбородок и посмотрел на нее с такой концентрированной яростью, с такой ненавистью в желтых глазах, словно ударил по лицу палицей. Потом Манфред Деларей намеренно повернулся к ней спиной и прошел в свой угол.

Все трое: Блэйн, Шаса и Сантэн – молча, неподвижно сидели в ревущей, поющей, колышущейся толпе. Они не смотрели друг на друга, только Сантэн пошевелилась, поправив платье в блестках, и прикусила нижнюю губу, чтобы не дрожала.

На ринг вышел чемпион. Ян Рашмор был на дюйм ниже Манфреда, но шире в плечах и в груди, с длинными, обезьяньими мускулистыми руками и такой толстой и короткой шеей, что голова, казалось, сидела прямо на плечах. Густые черные волосы курчавились в вырезе его майки, он казался сильным и мощным, как дикий кабан.

Прозвенел гонг, толпа кровожадно заревела, и боксеры сошлись в центре ринга. Сантэн невольно ахнула, услышав гулкие шлепки перчаток о плоть и кости. По сравнению с легкими ударами маленьких легковесов в предыдущих боях этот бой напоминал бой гладиаторов.

Боксеры обменялись страшными ударами. Их кулаки наталкивались на сплошной заслон из перчаток и предплечий, и Сантэн ни за одним не видела преимущества. Бойцы снова начали раскачиваться, уклоняться, обмениваться ударами. Толпа вокруг Сантэн ревела в безумной ярости.

Все кончилось так же неожиданно, как началось, боксеры разошлись по своим углам. Секунданты в белом заботливо суетились вокруг них, обтирая губками, разминая мышцы, обмахивая, делая массаж и что-то шепча.

Манфред сделал глоток из бутылки, которую протянул ему большой бородатый тренер. Сполоснул рот, повернулся и снова посмотрел на Сантэн, выделил ее из толпы своими янтарными глазами и нарочно выплюнул воду в ведро у ног, не отрывая от нее взгляда. Она знала, что он делает это для нее – выплескивает свой гнев. Вздрогнула и едва расслышала слова Блэйна:

– Этот раунд я бы определил как ничью. Деларей ничего не добился, а Рашмор его опасается.

Боксеры снова вскочили, начали кружить, обмениваясь ударами кулаков в перчатках, тяжело выдыхая, как быки, когда получали или наносили удары; тела их сверкали от пота, и на них там, куда пришелся удар, расцветали ярко-красные пятна. Это продолжалось, и Сантэн почувствовала, что от их первобытной свирепости, от звуков, запахов, от вида насилия и боли к горлу подступает тошнота.

– Этот раунд за Рашмором, – спокойно и негромко сказал Блэйн, когда наступил перерыв, и Сантэн просто возненавидела его за это спокойствие. Она чувствовала липкую испарину на лице и с трудом могла подавить тошноту, а Блэйн продолжал: – Деларей должен закончить бой в следующих двух раундах. Если он этого не сделает, Рашмор измочалит его. Он с каждой минутой становится все уверенней.

Ей хотелось вскочить и выбежать из зала, но ноги ее не слушались. Снова прозвенел гонг, и боксеры опять сошлись в ослепительном свете прожекторов; Сантэн попыталась отвести взгляд и не смогла – она смотрела, как заколдованная, и увидела, как это произошло, увидела во всех подробностях и поняла, что никогда этого не забудет.

Она увидела удар, услышала хруст – что-то ломалось: зуб, кость или порвалось сухожилие – и закричала, но ее крик потонул в буре звуков, вырвавшихся из тысячи глоток; Сантэн обеими руками зажала рот, а удары продолжали сыпаться так быстро, что сливались для глаза, так быстро, что их звуки сливались в один звук, с каким взбивают яйца, и плоть под ними превращалась в красное месиво. Она продолжала кричать, потому что видела ужасный убийственный желтый свет в глазах родного сына, видела, как мальчик превращается в страшного зверя, как человек перед ним дрогнул, откачнулся, словно его ноги лишились костей, упал, задергался и, перевернувшись, застыл на спине, ослепшими глазами глядя на яркие огни; из его разбитого носа прямо в рот густой струей текла кровь. Манфред Деларей плясал вокруг, все еще одержимый убийственным гневом, и Сантэн казалось, что он вот-вот откинет голову и завоет, как волк, или бросится на раздавленное существо у своих ног, сорвет окровавленный скальп и, непристойно торжествуя, примется размахивать им.

– Уведи меня, Блэйн, – всхлипнула Сантэн. – Уведи меня отсюда.

Его руки помогли ей встать и увлекли в ночь.

Кровожадный рев у нее за спиной стих. Сантэн жадно вдохнула сладкий ночной воздух высокого вельда, как будто спаслась, едва не утонув.

* * *

«Лев Калахари выписал себе билет в Берлин» – кричали заголовки газет, и Сантэн вздрогнула от воспоминаний, уронила газету на край кровати и потянулась к телефону.

– Шаса, когда мы сможем улететь домой? – спросила она, услышав его сонный голос, и из ванной гостиничного номера вышел Блэйн с намыленными щеками.

– Ты решила? – спросил он, едва она повесила трубку.

– Нет смысла даже пробовать заговорить с ним, – ответила она. – Ты же видел, как он смотрел на меня.

– Может, в другой раз… – хотел он утешить. Но увидел отчаяние в ее глазах, подошел и обнял.

* * *

В первый день отборочных предолимпийских соревнований Дэвид Абрахамс почти на секунду улучшил свой результат на дистанции двести метров. Однако на второй день в беге на четыреста метров ему удалось выиграть у соперников лишь метр. Тем не менее его имя стояло в самом начале списка, составленного по результатам пятидневных состязаний и оглашенного на заключительном банкете, и Шаса, который сидел рядом с ним, первым пожал ему руку и похлопал по спине. Дэвид отправлялся в Берлин.

* * *

Две недели спустя в клубе «Инанда» в Йоханнесбурге состоялись отборочные игры в поло, и Шаса вошел в команду Б – запасных, – которой предстояло сыграть с возглавляемой Блэйном командой А, более вероятными претендентами на поездку; матч между ними должен был проходить в последний день.

Сидя высоко на трибуне, Сантэн наблюдала за тем, как Шаса проводит один из своих лучших матчей. Но в глубине души она понимала, что этого недостаточно.

Шаса в первых пяти чаккерах ни разу не ошибся на перехвате, ни разу не промахнулся по мячу, а однажды даже подхватил мяч под носом у пони Блэйна, проявив при этом такую смелость и искусство наездника, что на трибунах все вскочили. И тем не менее она знала, что этого недостаточно.

Клайв Рамси, оспаривавший у Шасы место номер два в команде, которому предстояло отправиться в Берлин, всю неделю играл хорошо. Этот сорокадвухлетний мужчина со значительным списком спортивных достижений выступал с Блэйном в качестве второго номера более чем в тридцати международных матчах. Его карьера игрока в поло только что достигла пика, и Сантэн знала, что отборочная комиссия не предпочтет ему более молодого, возможно, более смелого и одаренного, но несомненно менее опытного и потому менее надежного игрока.

Она почти видела, как они мудро кивают головами, затягиваясь сигарами и соглашаясь: «Молодой Кортни получит свой шанс в следующий раз», – и заранее ненавидела их, не делая исключений и для Блэйна Малкомса. Но толпа вдруг разразилась криками, и все окружающие вскочили.

Шаса, хвала Господу, в этом не участвовал: он скакал вдоль боковой линии, готовый принять передачу от своего первого номера, еще одного драчливого молодого игрока, который в центре поля противостоял Клайву Рамси.

Вероятно, это произошло случайно, более вероятно, это было проявление безрассудного стремления блеснуть, но при столкновении товарищ Шасы по команде сбил пони соперника на колени, выбросил Клайва из седла, и тот, перевернувшись в воздухе, ударился о твердую, как камень, землю. В тот же день рентген подтвердил: в бедре Рамси многочисленные трещины, и хирургу пришлось вскрывать бедро и вставлять стальную проволоку.

– Никакого поло по меньшей мере на год, – приказал он, когда Клайв Рамси пришел в себя после наркоза.

Поэтому когда собралась отборочная комиссия, Сантэн ждала их вердикта с новой надеждой. Как и предупредил Блэйн Малкомс, он вышел, когда назвали имя Шасы. А когда его позвали обратно, председатель сказал:

– Итак, молодой Кортни заменит Клайва в основном составе.

Блэйн испытал волнение и радость: Шаса Кортни был для него почти как родной сын, которого у него не будет.

Как только появилась возможность, Блэйн позвонил Сантэн.

– Объявление будет сделано только в пятницу, но Шаса получил билет.

Сантэн была вне себя от радости.

– Блэйн, дорогой, как мне не проговориться до пятницы? – воскликнула она. – Как замечательно будет отправиться в Берлин втроем! Мы можем взять «даймлер» и поехать по Европе. Шаса никогда не был в Морт-Омме. Можно провести несколько дней в Париже, и ты поведешь меня поужинать в «Ласерр»[57]. Столько нужно устроить… но поговорим об этом, когда увидимся в субботу.

– В субботу?

Он забыл, она поняла это по его голосу.

– День рождения сэра Гарри – пикник на горе. – Она досадливо вздохнула. – О Блэйн, это один из немногих случаев в году, когда мы можем побыть вместе – законно!

Блэйн еще немного помешкал: он уже обещал Изабелле и девочкам отвезти их на уик-энд в дом ее матери во Франсхоке[58].

– Обещаю, милая, я буду.

Сантэн никогда не узнает, чего это будет ему стоить: Изабелла с изощренной жестокостью отомстит ему за нарушенное обещание.

Изменения в характере Изабеллы вызваны наркотиками, уверял себя Блэйн. Без их влияния она по-прежнему та же милая, мягкая женщина, на которой он женился. Мучительная боль и наркотики – вот что так искалечило ее, и он старался сохранить уважение и любовь к ней.

Он старался помнить ее привлекательность и прелесть, тонкие и деликатные, как лепестки розы, но эти привлекательность и прелесть давно исчезли, лепестки розы завяли, и теперь от нее пахло разложением. Приторный тошнотворный душок наркотиков исходил из каждой поры ее тела, и от незаживающих глубоких язв на ягодицах и крестце также исходит слабый, но отвратительный запах, который он так ненавидит. Ему теперь трудно находиться с ней рядом. Ее запах и вид отталкивают и в то же время наполняют его беспомощной жалостью и разъедающим чувством вины из-за его неверности.

Она исхудала как скелет. На костях хрупких ног совсем не осталось плоти, они похожи на лапы цапли или журавля; ноги прямые, но не изящные, выделяются только узлы коленей и непропорционально большие ступни.

Руки стали такими же тонкими, плоть сошла и с костей черепа. Губы истончились, так что зубы постоянно оскалены, когда Изабелла пытается улыбнуться или – чаще – когда она сердится, голова напоминает череп. Десны у нее бледные, почти белые.

Кожа тоже бледная, как рисовая бумага, такая же сухая и безжизненная, такая тонкая и прозрачная, что на руках и лбу видны голубые жилки вен, и единственной живой чертой на лице остаются глаза; в них теперь блестела злоба, словно Изабелла возненавидела Блэйна за то, что у него здоровое крепкое тело, тогда как ее тело искалечено и бесполезно.

– Как ты можешь, Блэйн? – Она задала вопрос тем высоким, обвиняющим, плачущим голосом, который бесконечно использовала в прошлом. – Ты обещал, Блэйн. Бог свидетель, я так мало тебя вижу! Я ждала этих выходных с самого…

Это продолжалось до бесконечности. Он пытался не слушать ее, но обнаружил, что снова думает о ее теле.

Он почти семь лет не видел ее без одежды, но примерно с месяц назад вошел в гардеробную жены, полагая, что Изабелла в беседке в саду, где она проводила большую часть дня. Но жена обнаженная лежала на белой простыне на массажном столе, к ней склонилась дневная сиделка в форме; должно быть, потрясение очень ясно читалось на его лице: обе женщины удивленно посмотрели на него.

На узкой грудной клетке Изабеллы проступали все ребра, ее груди свисали как пустые кожаные мешки. Темные густые лобковые волосы казались неуместными и непристойными в костлявой чаше между бедер; ниже под неестественным углом торчали ноги-палки, такие худые, что промежуток между ляжками был шире ладони Блэйна.

– Убирайся! – крикнула она, и он оторвал от нее взгляд и выбежал из комнаты. – Убирайся! Никогда больше не приходи сюда!

Теперь ее голос звучал так же.

– Отправляйся на свой пикник, если должен. Я знаю, какая я для тебя обуза. Я знаю, что ты не можешь провести со мной больше пяти минут…

Он больше не мог это выносить и поднял руку, успокаивая ее.

– Ты права, дорогая, я проявил эгоизм самим упоминанием об этом. Больше не будем об этом говорить. Конечно, я поеду с вами. – Он увидел мстительные искры торжества в ее глазах, и впервые возненавидел ее, и, прежде чем смог подавить эту мысль, подумал: «Почему она не умрет? Было бы лучше для нее и для всех, если бы она умерла». Блэйн сразу пришел в ужас от своей черствости, сознание вины обрушилось на него; он быстро подошел к жене, взял обе холодные костлявые руки в свои, мягко сжал их и поцеловал ее в губы.

– Прости, пожалуйста, – прошептал он, но перед его мысленным взором все равно появилась картина «Изабелла в гробу». Она лежала, прекрасная и безмятежная, какой была когда-то, ее волосы, снова рыжевато-коричневые, роскошно разметались по белой атласной подушке. Блэйн крепче закрыл глаза и попробовал изгнать этот образ из сознания, но картина не исчезла, даже когда Изабелла сжала его руку.

– Будет очень приятно снова немного побыть вместе. – Она не позволила ему отнять руку. – У нас теперь так мало возможностей поговорить. Ты столько времени проводишь в парламенте, а когда не занят правительственными делами, уходишь играть в поло.

– Мы видимся каждый день, утром и вечером.

– О, я знаю, но мы никогда не разговариваем. Мы даже еще не говорили о Берлине, а время уходит.

– Разве нам нужно многое обсудить, дорогая? – спросил он, осторожно высвобождая руку и возвращаясь на свой стул у противоположного края беседки.

– Конечно, Блэйн. – Изабелла улыбнулась, обнажив бледные десны за тонкими губами. От этого ее лицо стало хитрым и коварным, как морда хорька, и это его встревожило. – Нужно столько приготовить. Когда уплывает команда?

– Возможно, команда уедет без меня, – осторожно сказал он. – Быть может, мне придется уехать на несколько недель раньше и побывать в Лондоне и Париже для переговоров с английским и французским правительством, а уж потом я отправлюсь в Берлин.

– О Блэйн, все равно нужно приготовиться, чтобы я могла отправиться с тобой, – сказала она, и ему пришлось старательно следить за своим лицом: жена внимательно наблюдала за ним.

– Да, – согласился он, – потребуется тщательная подготовка.

Эта мысль была невыносима. Ему так хотелось быть с Сантэн, избавиться от всякого притворства, от страха быть обнаруженным.

– Мы должны быть совершенно уверены, дорогая, что поездка не ухудшит твое состояние.

– Ты не хочешь, чтобы я ехала с тобой?

Голос Изабеллы стал высоким и резким.

– Конечно…

– Это прекрасная возможность уйти от меня, сбежать.

– Изабелла, пожалуйста, успокойся. Ты навредишь себе…

– Не притворяйся, будто заботишься обо мне… Все эти девять лет я для тебя обуза. Я уверена: ты хочешь, чтобы я умерла.

– Изабелла…

Его потрясла точность обвинения.

– Не притворяйся святым, Блэйн Малкомс. Я, может, и прикована к креслу, но я не слепая и не глухая.

– Я не желаю продолжать беседу в таком тоне. – Он встал. – Поговорим, когда ты успокоишься…

– Сядь! – крикнула она. – Я не позволю тебе сбежать с твоей французской шлюхой, как ты всегда делаешь! – Он вздрогнул, словно жена ударила его по лицу, а Изабелла злорадно продолжала: – Ну вот, наконец я это сказала. О Боже, ты никогда не узнаешь, сколько раз я была близка к тому, чтобы сказать это. Ты никогда не поймешь, как приятно это сказать. Шлюха! Проститутка!

– Если ты не угомонишься, я уйду, – предупредил он.

– Шлюха, – злобно повторила она. – Гулящая девка! Развратница! Он повернулся и, перепрыгивая через ступеньки, спустился по лестнице из беседки.

– Блэйн! – кричала ему вслед жена. – Блэйн, вернись!

Он не останавливаясь шел к дому, и ее тон изменился.

– Блэйн, прости. Извини меня. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста!

Он не смог ей отказать. Неохотно повернул – и обнаружил, что от потрясения и гнева у него дрожат руки. Он сунул их в карманы и остановился на верху лестницы.

– Хорошо, – негромко сказал он. – Насчет Сантэн Кортни все правда. Я люблю ее. Но правда и то, что мы делали все возможное, чтобы избавить тебя от боли и унижения. Никогда больше не говори о ней так. Если бы она позволила, я уже много лет назад ушел бы к ней – и бросил бы тебя. Да простит меня Господь, но я бы ушел от тебя. Только она удержала меня здесь, только она держит меня здесь.

Изабелла тоже отрезвела и была потрясена не меньше его – вернее, так ему показалось, но когда жена снова посмотрела на Блэйна, он понял, что она изобразила раскаяние, лишь бы вернуть его в пределы досягаемости своего языка.

– Я не могу поехать с тобой в Берлин, Блэйн. Я уже спрашивала доктора Джозефа, и он запретил. Он говорит, что поездка убьет меня. Однако я знаю, что ты задумал – ты и эта женщина. Я знаю, ты использовал все свое влияние, чтобы Шасу Кортни взяли в команду – только чтобы дать ей предлог тоже поехать. Я знаю, что ты задумал замечательный отдых от законной жены, и не могу остановить тебя…

Он в гневной покорности развел руки. Бесполезно было протестовать. Голос Изабеллы снова перешел в резкий, пронзительный крик.

– Так вот, позволь тебе сказать – медового месяца, на который вы нацелились, не будет! Я уже сказала девочкам – и Таре, и Матильде Джанин, – что они едут с тобой. И сказала, и они вне себя от волнения. Теперь тебе решать. Либо тебе хватит жестокости огорчить своих дочерей, либо ты будешь в Берлине не Ромео, а нянькой. – Ее голос стал еще выше, а блеск глаз – мстительнее. – И предупреждаю, Блэйн Малкомс! Если ты откажешься взять их собой, я расскажу им почему. Господь свидетель, я расскажу им, что их любимый папочка – лжец и распутник!

* * *

Хотя все: от всезнающих спортивных журналистов до самых невежественных болельщиков – были уверены, что Манфред Деларей поедет в Берлин в составе команды боксеров, но когда официально объявили, что он действительно включен в команду да вдобавок из тяжеловесов в команду вошел Рольф Стандер, а тренером сборной назначен преподобный Тромп Бирман, весь город, весь Стеленбосский университет преисполнились гордости и радости.

Состоялся прием у градоначальника и парад на улицах города, а на массовой встрече «Оссева брандваг» главнокомандующий объявил молодых людей примером африкандерского мужества и всячески превозносил их преданность и бойцовское мастерство.

– Именно такие молодые люди приведут наш народ к его законному месту на этой земле, – сказал он; построенные в ряды члены общества, все в форме, приветствовали их условным салютом – кулак правой руки прижат к груди, – и Манфреду и Рольфу прикрепили к рукаву формы знаки офицерского достоинства.

– За Бога и Volk! – призвал командующий. Манфред никогда раньше не испытывал такой гордости, такой решимости оправдать оказанное ему доверие.

В последующие недели возбуждение продолжало нарастать. Состоялись примерки олимпийской формы – зелено-золотой пиджак, белые брюки и широкополая шляпа: в этой форме им предстояло пройти по олимпийскому стадиону. С командой проводили бесконечные инструктажи, охватывавшие все темы: от немецкого этикета и правил вежливости до организации перемещений и характеристики противников, с которыми они могут встретиться на пути к финалу.

У Манфреда и Рольфа брали интервью все газеты и журналы страны, получасовая программа национального радио «Это твоя земля» была целиком посвящена им.

Только на одного человека это возбуждение, казалось, нисколько не подействовало.

– Недели, когда тебя не будет, покажутся мне длиннее всей остальной жизни, – сказала Сара Манфреду.

– Не будь глупышкой, – рассмеялся он. – Я вернусь раньше, чем ты спохватишься, с золотой медалью на груди.

– Не зови меня глупышкой, – вспыхнула она, – никогда больше не зови!

Он перестал смеяться.

– Ты права, – сказал он. – Ты достойна гораздо большего.

Во время обязательных вечерних тренировочных пробежек Манфреда и Рольфа Сара приняла на себя обязанности хронометриста и секунданта. Босая, она легко бежала по холму напрямик и поджидала бегунов в заранее назначенном месте, с хронометром, взятым взаймы у дяди Тромпа, с влажной губкой и фляжкой холодного свежевыжатого апельсинового сока для освежения. Как только они растирались губкой, освежались соком и бежали дальше, Сара снова бежала к следующему месту встречи напрямик через вершину холма или по долине.

За две недели до отплытия Рольфу пришлось пропустить пробежку: он должен был председательствовать на чрезвычайном заседании студенческого комитета, и Манфред побежал один.

Он выбрал крутой склон горы Хартенбош и припустил во весь дух, взлетая по склону длинными пружинистыми шагами, глядя на вершину. Там его ждала Сара. Низкое осеннее солнце, оказавшееся у нее за спиной, залило ее золотом, просвечивало сквозь тонкую ткань платья, очерчивая ноги, и Манфред видел каждую линию, каждый изгиб ее прекрасного тела, словно она была совсем без одежды. Он невольно остановился и стоял, любуясь, грудь его вздымалась, сердце колотилось, но не только от усилий.

«Она прекрасна».

Он поразился тому, что раньше не замечал этого, и последний участок склона преодолел медленно, не сводя с нее глаз, смущенный неожиданным пониманием и незнакомым ощущением голода, потребности, которую старательно сдерживал, в существовании которой он никогда себе не признавался, но которая неожиданно грозила поглотить его.

Последние несколько шагов Сара прошла ему навстречу; босоногая, она была гораздо ниже его, но это только усилило его страшный голод. Сара протянула ему губку, а когда он не взял, сама подошла еще ближе и стала обтирать его потные шею и плечи.

– Прошлой ночью мне снился лагерь, – сказала она, обтирая его предплечья. – Помнишь лагерь у железной дороги, Мэнни?

Он кивнул. У него перехватило горло, и он не мог отвечать.

– Я видела маму в могиле. Ужас. Но потом все изменилось, Мэнни, это была не мама, а ты. Такой бледный, красивый, но я знала, что потеряла тебя – и так горевала, что хотела тоже умереть, чтобы всегда быть с тобой.

Он обнял Сару; она всхлипнула и прижалась к нему. Тело у нее было прохладное, мягкое, послушное, а голос дрожал.

– О Мэнни. Я не хочу потерять тебя. Пожалуйста, возвращайся ко мне – я не хочу жить без тебя.

– Я люблю тебя, Сари.

Голос его звучал хрипло, и она вздрогнула в его объятиях.

– О Мэнни…

– Я никогда не осознавал этого, – прохрипел он.

– О Мэнни… Я это всегда понимала. Я любила тебя с самой первой встречи, с самого первого дня и буду любить до смерти, – воскликнула Сара и подняла к нему лицо. – Поцелуй меня, Мэнни, поцелуй, или я умру.

Прикосновение ее губ что-то воспламенило в нем, и огненный туман затмил его разум, отделил от окружающего. Они оказались под соснами у тропы, на мягкой постели из сосновых игл, знойный осенний воздух мягко, как шелк, касался обнаженной спины Манфреда, но был не таким мягким, как тело Сары под ним, и не таким горячим, как влажные глубины, в которые она уводила его.

Он не понимал, что происходит, пока она не закричала от боли и радости, но тогда было уже поздно, и он, больше не способный сдерживаться, подхватил ее крик, бурной волной прибоя его унесло туда, где он никогда раньше не бывал – и даже не подозревал о существовании таких мест.

Явь и сознание возвращались медленно и долго. Он оторвался от Сары и в ужасе посмотрел на нее, натягивая одежду.

– То, что мы сделали, – непростительный смертный грех…

– Нет! – она яростно покачала головой и, не одеваясь, потянулась к нему. – Нет, Мэнни, греха нет, когда двое любят друг друга. Как это может быть грехом? Это идет от Бога, прекрасное и святое.

Ночью накануне отплытия с командой и дядей Тромпом Манфред спал в своей старой комнате пасторского дома. Когда в доме стихло и стемнело, по коридору пробралась Сара. Манфред оставил дверь незапертой. И не протестовал, когда Сара сбросила сорочку и забралась к нему под простыню.

Она оставалась с ним до тех пор, пока голуби на дубах за верандой не начали охорашиваться и негромко ворковать. Тогда она в последний раз поцеловала Манфреда и прошептала:

– Теперь мы принадлежим друг другу – навсегда.

* * *

До отплытия оставалось полчаса, но в каюте Сантэн было так тесно от гостей, что стюарду пришлось передавать бокалы с шампанским через головы, и требовались большие усилия, чтобы пробраться из одного конца каюты в другой. Не было только одного друга Сантэн – Блэйна Малкомса. Они решили не афишировать тот факт, что плывут на одном корабле, и договорились встретиться, только когда корабль выйдет из гавани.

Весь прием рядом с Сантэн оставались Эйб Абрахамс, которого распирало от гордости и который не отпускал от себя Дэвида, и доктор Твентимен-Джонс, высокий и печальный, как марабу. Они специально приехали из Виндхука проводить ее. Естественно, здесь были Гарри и Анна, а также оу баас генерал Сматс и его маленькая пышноволосая жена в очках в стальной оправе, которые делали ее похожей на даму с рекламы чая «Маззаватти»[59].

В дальнем углу Шаса в окружении молодых женщин что-то рассказывал, под восторженные возгласы и удивленные недоверчивые вскрики. Но вдруг он потерял нить повествования и уставился в иллюминатор у себя за спиной. Из иллюминатора открывался вид на палубу, и его внимание привлекла проходившая мимо девушка.

Он не видел ее лица, только висок и затылок, рыжие волосы, ниспадавшие на длинную стройную шею, и маленькое ушко, торчащее из локонов под беспечным углом. Это был лишь беглый взгляд, но что-то в этом ушке и в посадке головы заставило его сразу потерять интерес к окружающим женщинам.

Расплескивая шампанское, он на цыпочках пробрался к иллюминатору и высунул голову, но девушка уже прошла, и он увидел только ее спину. У нее была невероятно узкая талия и дерзкий маленький зад, который при ходьбе ритмично покачивался из стороны в сторону, отчего раскачивалась и юбка. Икры у нее были прекрасной формы, лодыжки стройные и аккуратные. Последний раз качнув ягодицами, она скрылась за поворотом. Шаса исполнился твердой решимости пойти и взглянуть ей в лицо.

– Прошу прощения, дамы.

Его слушательницы разразились разочарованными возгласами, но он аккуратно выбрался из кружка женщин и начал пробираться к выходу из каюты. Но добраться до него не успел: предупреждающе загремели сирены и раздался крик:

– Последний звонок, леди и джентльмены, – все на берег. Кто не уплывает, все на берег.

И Шаса понял, что упустил время.

«Наверно, у нее зад небесной красоты, а лицо как у черта, и она все равно не плывет», – утешал себя Шаса. Тут доктор Твентимен-Джонс принялся жать ему руку и желать успеха на Олимпиаде, и Шаса постарался забыть копну рыжих волос и сосредоточиться на обязанностях вежливого человека, но это оказалось нелегко.

Стоя на палубе, он поискал среди спускающихся по трапу или в толпе на пристани рыжую голову, но Сантэн потянула его за руку, когда внизу между кораблем и причалом появился зазор.

– Пойдем, chеri, проверим, как нас разместили в столовой.

– Да, тебя же пригласили за капитанский стол, мама, – возразил он. – Звали в…

– Конечно, но тебя и Дэвида не пригласили, – заметила она. – Пошли, Дэвид, надо узнать, где вас посадили, и поменять места, если они неудобные.

Ей что-то нужно, понял Шаса. При обычных обстоятельствах мать приняла бы места в столовой как данность, уверенная, что ее имя – единственная необходимая гарантия того, что она получит желаемое, но теперь она вдруг проявила настойчивость, и в глазах у нее было выражение, которое он хорошо знал и называл «макиавеллиевской искрой».

– Что ж, пошли, – снисходительно согласился он, и они втроем спустились по лестнице, обшитой панелями из каштана, в столовую первого класса.

У подножия лестницы небольшая группа опытных путешественников окружила старшего стюарда; пятифунтовые банкноты словно по волшебству исчезали в кармане этого вежливого джентльмена, и имена на схеме рассаживания стирались и записывались вновь.

Чуть в стороне от группы Шаса увидел высокую фигуру и сразу узнал ее. Что-то в этом человеке, выжидательный поворот головы к лестнице, сказали Шасе: он кого-то ждет, а ослепительная улыбка, когда он увидел Сантэн, ясно дали понять, кого именно.

– Милостивый Боже, мама, – воскликнул Шаса, – я не знал, что Блэйн плывет сегодня, я думал, он отправится позже, с командой…

Он замолчал. Мать чуть крепче сжала его руку, и он услышал, как у нее перехватило дыхание, когда она увидела Блэйна.

«Они заранее это подстроили, – вдруг осенило его. – Вот почему она так волновалась. – И он наконец понял. – Никогда не думаешь такого о собственной матери, но они любовники. Все эти годы, а я ничего не замечал. – Незначительные события – незначительные тогда, но сейчас вдруг наполнившиеся смыслом – обрушились на него. – Блэйн и мама! Да я просто был слеп! Кто бы мог подумать… – Его охватили противоречивые чувства. – Из всех мужчин мира я выбрал бы его… – В это мгновение он понял: Блэйн Малкомс во многом заменил ему отца, которого он никогда не знал, – но вслед за этой мыслью пришла другая, ревнивая, полная нравственного негодования. – Блэйн Малкомс, столп общества и правительства, и мама, которая всегда хмурится и укоризненно качает головой, глядя на меня, – ах проказники, у них долгие годы связь, и никто ничего не заподозрил!»

Блэйн шел им навстречу.

– Сантэн, какой сюрприз!

Мама смеялась и протягивала ему правую руку.

– Блэйн Малкомс, я понятия не имела, что вы на борту.

Шаса сухо подумал: «Какая замечательная игра! Вы долгие годы дурачили и меня, и всех вокруг. По сравнению с вами Кларк Гейбл и Ингрид Бергман – начинающие!»

И вдруг все это потеряло всякое значение. Важно было другое: когда Блэйн пошел к Сантэн, за ним двинулись две девушки.

– Сантэн, я уверен, вы помните моих дочерей. Это Тара, а это Матильда Джанин…

«Тара, – про себя пропел Шаса. – Тара – какое прекрасное имя».

Это была та самая девушка, которую он видел на палубе, и она оказалась в сто раз обворожительнее, чем он мог надеяться.

Тара. Высокая, всего на несколько дюймов ниже его шести футов, но стройная, как ива, а талия как тростинка.

Тара. Лицо мадонны, строгий овал. Кожа светлая – смесь сливок и цветочных лепестков. Черты почти слишком совершенные, но от пресной пустоты его избавляют и оживляют дымчато-каштановые волосы, сильный, широкий – отцовский – рот и свои, особые, глаза: серые как сталь, светящиеся умом и решительностью. Взгляд твердый, жизнерадостный.

Она с необходимой почтительностью поздоровалась с Сантэн, потом повернулась и прямо посмотрела на Шасу.

– Шаса, ты тоже должен помнить Тару, – сказал Блэйн. – Четыре года назад она приезжала в Вельтевреден.

Неужели та самая маленькая язва? Шаса смотрел на девушку – та, четыре года назад, бегала в короткой юбке, из-под которой торчали ободранные костлявые коленки, и смущала его своим буйным поведением и детскими проказами. Он не мог поверить, что это она, и онемел.

– Приятно снова встретить тебя, Тара, после стольких лет.

«Не забывайся, Тара Малкомс, – предупредила она себя. – Будь сдержанной и отчужденной. – Она готова была задрожать от стыда, вспоминая, как проказничала и бегала за ним, точно щенок, который просит погладить его. – Каким я была маленьким зверьком».

Но первый же взгляд на него тогда так поразил ее, что боль чувствовалась даже сейчас.

Однако она сумела проявить должное равнодушие, ответив:

– А разве мы встречались? Я, должно быть, забыла. Прошу простить. – Она протянула руку. – Что ж, приятно снова встретиться… Шаса?

– Да, Шаса, – подтвердил он и взял ее руку, как священный талисман. «Почему мы с тех пор не встречались? – спросил он себя и сразу нашел ответ. – Так было задумано. Мама и Блэйн постарались, чтобы мы не встречались: это могло осложнить их положение. Они не хотели, чтобы Тара рассказывала об этом своей матери».

Но сейчас он был слишком счастлив, чтобы сердиться.

– Вы договорились о местах за столом? – спросил он, не выпуская ее руки.

– Папа сидит за капитанским. – Тара любовно состроила отцу рожицу. – А нас оставили одних.

– Хотите, мы вчетвером будем сидеть вместе? – сразу предложил Шаса. – Пошли поговорим с мэтром.

Блэйн и Сантэн с облегчением переглянулись – все шло точно по их плану, с одним поворотом, которого они не предвидели.

Матильда Джанин покраснела, пожимая руку Дэвиду Абрахамсу. Из двух сестер она была гадким утенком, потому что унаследовала от отца не только широкий рот, но и крупный нос и оттопыренные уши, а волосы у нее были не рыжие, а имбирно-морковного цвета.

«Но у него тоже большой нос, – вызывающе подумала она, разглядывая Дэвида, и тут же ее мысли устремились по касательной: – Если Тара скажет ему, что мне всего шестнадцать, я умру».

Плавание превратилось в бурю переживаний, полное для всех радостей, и сюрпризов, и досады, и боли. На протяжении четырнадцати дней плавания до Саутгемптона Блэйн и Сантэн мало видели молодежь, встречаясь с четверкой молодых людей только за коктейлем у корабельного бассейна перед ланчем и во время обязательного танца после ужина, когда Шаса и Дэвид по очереди вертели в танце Сантэн, а Блэйн – дочерей. Потом молодые люди обменивались быстрыми взглядами, приводили сложные доводы и, оставляя Сантэн и Блэйна с их более уравновешенными удовольствиями на верхней палубе, исчезали внизу, в туристическом классе, где начиналось настоящее веселье.

Тара в цельном зеленом купальнике была великолепна – ничего лучше Шасе видеть не приходилось. Ее груди под обтягивающей материей формой напоминали незрелые груши, а когда она выходила из бассейна и по ее стройным ногам лилась вода, Шаса видел сквозь ткань ямку пупка и жесткие маленькие камешки сосков и ему требовались огромные усилия, чтобы не застонать вслух.

Матильда Джанин и Дэвид обнаружили, что у них одинаковое чувство юмора, фиглярское и непочтительное, и большую часть времени непрерывно смеялись. Матильда Джанин каждое утро вставала в четыре тридцать, независимо от того как поздно легла накануне, и хрипло подбадривала Дэвида во время его обязательных пятидесяти кругов по палубе.

«Он двигается, как пантера, – говорила она себе. – Длинная, гладкая, грациозная». И каждое утро ей приходилось придумывать по пятьдесят новых острот, чтобы выкрикивать, когда он пробегал мимо. Они беспрерывно гонялись друг за другом у бассейна и боролись под поверхностью, когда падали в воду, но кроме скромного поцелуя в щеку при прощании у дверей каюты, которую Матильда Джанин делила с Тарой, ни один из них не думал заходить дальше. Хотя Дэвид кое-чему научился во время своих недолгих отношений с Кэмел, ему и в голову не приходило заниматься такой же акробатикой с особенной девушкой вроде Мэтти.

Шаса, с другой стороны, никаких подобных запретов и ограничений не знал. У него был гораздо больший сексуальный опыт, чем у Дэвида, и, как только он опомнился от первого потрясения красотой Тары, он предпринял решительную и коварную осаду ее девственности. Однако результаты были даже менее значительными, чем у Дэвида.

Потребовалась почти неделя, чтобы сблизиться настолько, что Тара позволила ему мазать ей спину и плечи кремом от загара. В предутренние часы, когда на танцевальной площадке перед последним танцем приглушали свет и оркестр играл приторно-романтическую «Цезальпинию», она прижималась мягкой бархатной щекой к щеке Шасы, но когда он пытался прижаться к нижней части ее тела, она позволяла это лишь на мгновение и выгибала спину, а когда он пробовал у дверей каюты поцеловать ее, обеими руками упиралась ему в грудь и негромко смеялась.

«Маленькая ведьма совершенно фригидна, – говорил Шаса своему отражению в зеркале, когда брился. – У нее в панталонах, наверно, айсберг».

Мысль об этих частях ее тела заставляла его дрожать от досады, и он решил прекратить охоту и мысленно перебрал пять-шесть других женщин на борту; среди них не было особенно молодых, но все смотрели на него с несомненным приглашением во взгляде. «Я мог бы получить любую из них или всех сразу, вместо того чтобы бегать за мисс Оловянные Панталоны…» Но час спустя он становился ее партнером в проводившемся на корабле соревновании по метанию колец, или пальцами, дрожащими от желания, втирал в безупречную спину крем от загара, или старался держаться с ней наравне в споре о достоинствах и недостатках правительственных планов лишения цветных избирателей Капской провинции избирательных прав.

С некоторым отчаянием он обнаружил у Тары Малкомс высокую политическую сознательность, и хотя между ним и матерью существовала неопределенная договоренность, что когда-нибудь он займется политикой и войдет в парламент, его знание сложного комплекса политических проблем страны и интерес к этим проблемам были совсем не того калибра, что у Тары. Ее политические взгляды смущали его почти так же сильно, как физическая привлекательность.

– Я, как и папа, считаю, что не только нельзя отнимать право голоса у немногих черных, которые им обладают, – надо предоставить его им всем.

– Всем! – Шаса был в ужасе. – Ты ведь это не всерьез?

– Конечно, всерьез. Не сразу, но на цивилизованной основе, надо предоставить право голоса тем, кто этого достоин. Дать право голоса всем, кто имеет необходимое образование и достаточно ответствен. Через два поколения все мужчины и все женщины, белые и черные, будут в избирательных списках.

Шаса содрогнулся при этой мысли: его собственное стремление заседать в парламенте такого не выдержит. Но это было, вероятно, самое нерадикальное из ее мнений.

– Как можно запрещать людям владеть землей в их собственной стране, или продавать свою рабочую силу на лучших условиях, или заключать коллективные договоры?

Профсоюзы – орудие Ленина и дьявола. Это Шаса впитал с материнским молоком.

«Она большевичка, но Боже, какая прекрасная большевичка!» – подумал он и потащил Тару за собой, чтобы прервать неприятную лекцию.

– Пошли поплаваем.

«Он невежественный фашист», – яростно думала Тара, но когда видела, как другие женщины смотрят на него из-под солнечных очков, ей хотелось выцарапать им глаза, а ночью, в постели, когда она думала о прикосновении его рук к ее обнаженной спине, об ощущении его тела на танцплощадке, она краснела в темноте от фантазий, заполнявших голову.

«Если я только позволю ему хоть что-то, самый пустяк, я не смогу его остановить и даже не захочу останавливать… – И она снова собиралась с силами. – Держать себя в руках и не сближаться», – повторяла она как заклятие против предательских стремлений собственного тела.

* * *

По какому-то невероятному совпадению «бентли» Блэйна оказался в трюме рядом с «даймлером» Сантэн.

– Мы можем вместе поехать в Берлин! – воскликнула Сантэн, как будто эта мысль только что пришла ей в голову; четверка молодых людей тут же шумно поддержала эту идею и сразу начала спорить из-за мест в машинах. Сантэн и Блэйн не очень энергично протестовали и позволили себя уговорить, что они вдвоем поедут в «бентли», а четверка – в «даймлере».

Из Гавра они двинулись по пыльным дорогам северо-западной Франции, через города, названия которых по-прежнему отзывались ужасом: Амьен и Аррас. Поля ужасных битв, в которых участвовал Блэйн, заросли зеленой травой, но на этих полях белело множество крестов, как маргаритки на солнце.

– Не приведи Господь, чтобы человечество снова прошло через такое, – негромко сказал Блэйн, и Сантэн взяла его за руку.

В небольшой деревушке Морт-Омм они остановились на главной улице у гостиницы, и когда Сантэн зашла спросить о свободных номерах, хозяйка за стойкой сразу узнала ее и возбужденно завопила:

– Henri, viens vite! C est Mademoiselle de Thiry du chateau…[60] – бросилась к Сантэн, обняла ее и расцеловала в обе щеки.

Выселив коммивояжера, в их распоряжение предоставили лучшие комнаты; когда Сантэн и Блэйн попросили поселить их отдельно, потребовалось небольшое разъяснение. Зато ужин, который подали вечером, живо напомнил Сантэн былые времена: блюда из смеси дичины и птицы, трюфели, tartes[61], местное вино, – а хозяйка стояла у стола и пересказывала Сантэн все местные сплетни, рассказывала обо всех смертях и рождениях, браках, разводах и связях – обо всем, что произошло за девятнадцать лет.

Рано утром Сантэн и Шаса оставили остальных спать и поехали к шато. Замок лежал в развалинах, в черных обожженных стенах зияли проемы выбитых окон и проломы от снарядов, все было заброшено и заросло. Сантэн стояла среди развалин и плакала по отцу, который предпочел сгореть со своим домом, лишь бы не отдавать его наступающим немцам.

После войны поместье продали за долги, которые накопились у старика за всю его жизнь, – а жил он на широкую ногу и любил выпить. Теперь поместье принадлежало «Хеннесси», известной коньячной фирме; старику понравилась бы такая ирония. Сантэн улыбнулась.

Они вместе поднялись на холм за разрушенным замком, и Сантэн показала сад и то место, где во время войны было летное поле.

– Здесь размещалась эскадрилья твоего отца, на краю сада. Я каждое утро ждала здесь, когда эскадрилья вылетит, и махала летчикам.

– Они летали на SE5?

– Позже, вначале на старых «сопвичах». – Она посмотрела в небо. – Самолет твоего отца был ярко-желтый. Я назвала его le petit jaune – желтый малыш… я и сейчас вижу Майкла в летном шлеме. Он обычно поднимал очки, чтобы я видела его глаза, когда он пролетал мимо. О Шаса, какой он был благородный, и веселый, и молодой – молодой орел, уходящий в синеву.

Они спустились с холма и медленно поехали назад мимо виноградников. Сантэн попросила Шасу остановиться на краю Северного поля у небольшого амбара с каменными стенами. Юноша удивленно наблюдал, как она с легкой улыбкой на губах и мягким сиянием в глазах, повернувшись спиной к «даймлеру», несколько минут стояла у входа в здание с соломенной крышей.

Заметив его вопросительный взгляд, Сантэн объяснила:

– Здесь мы встречались с твоим отцом.

И Шаса вдруг понял, что был зачат в этой старой развалюхе в чужой стране. Всю обратную дорогу до гостиницы необычность этого знания оставалась с ним.

Они снова остановились у въезда в деревню, перед маленькой церковью с позеленевшим медным шпилем, и прошли на кладбище. Могила Майкла Кортни была в дальнем конце, под тисом. Сантэн заказала надгробный камень из Африки, но сама никогда его не видела. Мраморный орел сидел на разорванном боевом знамени, готовясь взлететь; его крылья были распростерты. Шаса решил, что это слишком вызывающе для могильного памятника.

Они стояли рядом, читая надпись:

ПАМЯТИ КАПИТАНА МАЙКЛА КОРТНИ, ОФИЦЕРА ВОЕННО-ВОЗДУШНОГО ФЛОТА ВЕЛИКОБРИТАНИИ. ПОГИБ В БОЮ 19 АПРЕЛЯ 1917 ГОДА. НИ ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА НЕ ЛЮБИЛИ СИЛЬНЕЕ

Памятник зарос травой, и они расчистили могилу. Потом постояли возле, склонив головы.

Шаса ожидал, что посещение отцовской могилы глубоко его тронет, но на самом деле остался равнодушным, как посторонний. Человек под могильным камнем стал землей задолго до его рождения. Шаса чувствовал себя ближе к Майклу Кортни за шесть тысяч миль отсюда, когда спал в его кровати, носил его старый твидовый пиджак, предохраняющий от колючек, брал его дробовик и удочки или пользовался его золотым пером и платиновыми и ониксовыми запонками.

Они по тропе прошли в церковь и нашли в ризнице священника. Он оказался молодым, немного старше Шасы, и Сантэн была разочарована: молодость священника словно разрывала ее непрочную связь с Майклом и вообще с прошлым. Однако она выписала два чека на значительные суммы: один на ремонт медного шпиля церкви, а другой для того, чтобы на могиле Майкла каждое воскресенье клали живые цветы. Под бурные благословения священника они вернулись к «даймлеру».

На следующий день они поехали в Париж; Сантэн заранее заказала номера в отеле «Риц» на Вандомской площади.

Блэйна и Сантэн ждала напряженная программа встреч, обедов и ужинов с членами французского правительства, поэтому молодежь была предоставлена себе самой; очень скоро молодые люди поняли, что Париж – будоражащий город романтики.

В одном из скрипучих лифтов они поднялись на первый этаж Эйфелевой башни, наперегонки побежали к открытой лестнице, ведущей на самый верх, и охали и ахали, глядя на расстилавшийся под ними город. Взявшись за руки, они гуляли по набережным и под знаменитыми мостами Сены. Тара своим маленьким фотоаппаратом снимала их на ступенях Монмартра с Сакре-Кер на заднем плане; они пили кофе и ели круассаны в ресторанчиках на тротуарах, на ланч заглянули в Cafе́ de la Paix, обедали в «Куполь», в Опере слушали «Травиату».

В полночь, когда девушки, простившись с отцом и Сантэн, скромно и послушно шли в свой номер, Шаса и Дэвид вытаскивали их с балкона, и компания отправлялась танцевать в boоtes[62] на левом берегу или слушали джаз в погребках Монмартра, где они обнаружили черного тромбониста, от чьей игры мурашки шли по спине; заходили в маленькие кафе, где и в три утра можно было полакомиться улитками или свежей земляникой.

На рассвете, когда четверка кралась по коридору, чтобы вернуть девушек в их номер, они услышали знакомые голоса в лифте, остановившемся на этаже, и едва успели спуститься по лестнице и затаиться на площадке: девушки носовыми платками затыкали рты, чтобы сдержать хихиканье, а над ними Сантэн и Блэйн, великолепные в вечерних нарядах и не подозревавшие об их присутствии, вышли из лифта и рука об руку направились по коридору к номеру Сантэн.

Компания с сожалением покинула Париж и в отличном настроении доехала до немецкой границы. Предъявили паспорта французским таможенникам и проследовали далее с типичным галльским щегольством. Оставив у шлагбаума «бентли» и «даймлер», они направились к немецкому пограничному посту, где сразу увидели разницу в отношении к ним двух групп чиновников.

Два немецких офицера были безукоризненно одеты, их обувь начищена до блеска, фуражки надеты строго под предписанным углом, а на левой руке у обоих – черная свастика на алом и белом поле. Со стены за их столом с фотографии в рамке на посетителей смотрел фюрер, строгий и усатый.

Блэйн с дружелюбным «Guten Tag, mein Herr» положил перед офицером паспорта и стоял, болтая с Сантэн, пока офицер по одному рассматривал паспорта, сравнивал фотографию в документе с хозяином паспорта, ставил визу с черным орлом и свастикой и переходил к следующему паспорту.

Паспорт Дэвида Абрахамса лежал в самом низу, и, дойдя до него, офицер остановился, снова прочел первую страницу, затем стал методично перелистывать и читать все страницы паспорта, после каждой внимательно глядя на Дэвида. Через несколько минут вся группа, окружавшая Дэвида, замолчала и стала удивленно переглядываться.

– Я думаю, что-то не так, – негромко сказала Сантэн Блэйну, и тот подошел к столу.

– Какие-то проблемы? – спросил он, и офицер ответил на правильном, хотя и с акцентом, английском:

– Абрахамс – это ведь еврейская фамилия?

Блэйн раздраженно покраснел, но, прежде чем он успел ответить, за ним остановился Дэвид.

– Да, это еврейская фамилия, – спокойно сказал он. Чиновник задумчиво кивнул и постучал по паспорту пальцем.

– Вы признаете, что вы еврей?

– Еврей, – все так же спокойно ответил Дэвид.

– В вашем паспорте не написано, что вы еврей, – уличил таможенник.

– А разве должно быть написано? – спросил Дэвид.

Офицер пожал плечами и спросил:

– Вы хотите попасть в Германию – вы, еврей?

– Я хочу попасть в Германию, чтобы принять участие в Олимпийских играх, на которые меня пригласило немецкое правительство.

– Ага, значит, вы спортсмен-олимпиец – еврейский спортсмен-олимпиец?

– Нет, я спортсмен-олимпиец из Южной Африки. Моя виза в порядке?

Офицер не ответил на этот вопрос.

– Пожалуйста, подождите.

Он вышел через дверь в стене у него за спиной, прихватив паспорт Дэвида.

Они услышали, как он с кем-то говорит в кабинете за стеной, и посмотрели на Тару. Она единственная из них немного понимала по-немецки, потому что изучала его для вступительных экзаменов и сдала, получив высший балл.

– Что он говорит? – спросил Блэйн.

– Они говорят слишком быстро… все время «евреи» и «Олимпиада», – ответила Тара, и тут дверь отворилась, и офицер вернулся с другим человеком, полным, розоволицым, очевидно, его начальником, потому что его мундир и манеры были гораздо более внушительными.

– Кто здесь Абрахамс? – спросил он.

– Я.

– Вы еврей? Вы признаете, что вы еврей?

– Да, я еврей. Я уже много раз говорил это. Что-нибудь не так с моей визой?

– Подождите, пожалуйста.

На этот раз в кабинет ушли все три чиновника, опять с паспортом Дэвида. Зазвонил телефон, потом послышался голос старшего офицера, громкий и подобострастный.

– Что происходит?

Все опять посмотрели на Тару.

– Он говорит с кем-то в Берлине, – ответила Тара. – Объясняет насчет Дэвида.

Односторонний разговор в соседней комнате закончился «Jawohl, mein Kapitän», произнесенным четыре раза, каждый раз все громче, и выкриком «Heil Hitler!». Снова звякнул телефон.

Три чиновника один за другим вышли в комнату. Розоволицый начальник поставил в паспорт Дэвида штамп и картинно протянул паспорт.

– Добро пожаловать в Третий Рейх! – провозгласил он, вскинул правую руку раскрытой ладонью вперед и крикнул: – Heil Hitler!

Матильда Джанин нервно хихикнула:

– Какой забавный!

Блэйн схватил ее за руку и вывел из кабинета.

Молчаливые и подавленные, они въехали на территорию Германии.

Остановились в придорожной гостинице, и вопреки своим привычкам Сантэн сразу приняла номера, не осматривая предварительно постели, санитарные узлы и кухню. После ужина никто не захотел играть в карты или осматривать деревню, поэтому спать легли еще до десяти.

Однако к завтраку хорошее настроение вернулось, и Матильда Джанин насмешила всех стихотворением, которое сочинила и в котором описала подвиги отца, Дэвида и Шасы на предстоящих играх.

Днем, на протяжении всей поездки по красивейшим немецким местам настроение, и без того хорошее, все улучшалось, деревни и замки на холмах словно сошли со страниц сказок Андерсена, леса темных сосен составляли прекрасный контраст открытым лугам и журчащим рекам, пересеченным каменными мостами. Повсюду вдоль дороги виднелись группы молодежи в национальных костюмах: мальчики в ледерхозе[63] и шляпах с перьями, девочки в дирндлях[64]; когда две большие машины проезжали мимо, им махали руками и выкрикивали приветствия.

Обедали в гостинице, полной людей, музыки и смеха; им подали бедро дикого кабана с жареным картофелем и яблоками и мозельское вино, на вкус как виноградный сок, с солнцем, растворенным в светло-зеленой глубине.

– Все такие счастливые и выглядят такими процветающими, – заметил Шаса, разглядывая полный народу зал.

– Единственная страна в мире, где нет ни безработных, ни бедняков, – согласилась Сантэн, но Блэйн отпил вина и промолчал.

Днем, приближаясь к Берлину, они выехали на северные равнины, и Шаса, который вел машину, свернул на обочину так внезапно, что Дэвид ухватился за приборный щиток, а девушки на заднем сиденье испуганно вскрикнули.

Шаса выскочил, не заглушив мотор, и закричал:

– Дэвид, Дэвид! Ты только взгляни! Я таких красавцев никогда не видел!

Остальные стояли за ним и смотрели в небо; Блэйн остановил «бентли» за «даймлером», и они с Сантэн тоже вышли и стали смотреть, заслоняя глаза от заходящего солнца.

Рядом с шоссе располагалось летное поле. Ангары были выкрашены серебряной краской, на длинном белом шесте слегка раскачивался ветряной конус. Звено из трех истребителей поворачивало на солнце, заходя на посадку: стройные, как акулы, с днищами и нижними крыльями небесно-голубого цвета, в маскировочной окраске сверху. Колпаки пропеллеров были ярко-желтыми.

– Что это? – спросил Блэйн у двух молодых пилотов. Оба ответили одновременно:

– Сто девятые.

– «Мессершмитты».

Из-под крыльев торчали стволы пулеметов, а из центра вращающегося колпака пропеллера зловеще целился пушечный ствол.

– Что бы я не отдал, чтобы полетать на таком!

– Руку…

– И ногу…

– И мою надежду на спасение!

Истребители перестроились и один за другим спускались на поле.

– Говорят, у них скорость до трехсот пятидесяти в час…

– Боже! Только посмотри, как они летят!

Их возбуждение заразило девушек; они смеялись и хлопали в ладоши, когда боевые машины прошли низко над их головами и коснулись земли всего в нескольких сотнях ярдов от автомобиля.

– Стоит пойти на войну, только чтобы пострелять из чего-нибудь такого! – воскликнул Шаса, и Блэйн повернулся к «бентли», чтобы скрыть свой гнев.

Сантэн села рядом с ним, и они пять минут ехали молча, прежде чем она сказала:

– Он так молод и иногда так глуп… прости, Блэйн, я понимаю, как он тебя расстроил.

Он вздохнул.

– Мы были такими же. Называли это «большой игрой», полагая, что это будет самое славное время в жизни, которое сделает нас мужчинами и героями. Никто не предупреждал нас о вырванных внутренностях, и об ужасе, и о том, чем пахнет мертвец, пять дней пролежавший на солнцепеке.

– С этим покончено! – яростно сказала Сантэн. – Боже, пусть это никогда больше не повторится!

Мысленно она опять видела горящий самолет, а в нем чернело, дергалось, распадалось тело мужчины, которого она любила; но лицо у него было не Майкла, у него было прекрасное лицо Шасы, оно трескалось, как сосиска, которую слишком близко поднесли к огню, в нем сгорали соки юной прекрасной жизни.

– Блэйн, пожалуйста, останови машину, – прошептала она. – Кажется, меня укачало.

* * *

Если бы они ехали без остановок, они могли бы уже вечером добраться до Берлина, но, проезжая через небольшой городок, они заметили, что улицы в праздничном убранстве, и когда Сантэн спросила, ей сказали, что идет праздник в честь местного святого-покровителя.

– Блэйн, давай останемся! – воскликнула она, и они приняли участие в празднике.

Через город прошла процессия. По узким, мощенным булыжником улицам несли статую святого, за ней шел оркестр, а следом маленькие светловолосые девочки-ангелочки в национальных костюмах и мальчики в мундирах.

– Это гитлерюгенд, – объяснил Блэйн. – Что-то вроде бойскаутов старины Баден-Пауэлла, только тут гораздо сильнее подчеркивают немецкий национальный дух и патриотизм.

После парада были танцы на освещенной факелами городской площади, на ручных тележках развозили кружки с пивом и бокалы с местным шампанским, которое здесь именовали «зект», а официантки в кружевных фартуках и со щеками как спелые яблоки разносили тарелки с сытной едой: свиными ножками и телятиной, копченой макрелью и сыром.

Они отыскали столик в углу площади; пирующие за соседними столиками здоровались с ними и весело болтали; они пили пиво, и танцевали, и пивными кружками отбивали такт под оркестр.

Затем атмосфера неожиданно изменилась. Смех вокруг стал тревожным и принужденным, на лицах и в глазах пирующих за соседними столиками появилась настороженность; оркестр заиграл слишком громко, а танцоры лихорадочно завертелись.

На площади появились четверо мужчин. Они были в коричневых мундирах с перекрещенными на груди ремнями, в нарукавных повязках с вездесущей свастикой. Их коричневые кепи были низко надвинуты, подбородочные ремни натянуты. Каждый держал в руках небольшой деревянный ящик с прорезью на крышке. Четверка разошлась и стала обходить столики.

Все бросали в прорезь деньги, но, делая это, не глядели на сборщиков в коричневом. Смех звучал нервно, приглушенно, и все смотрели в кружки, пока сборщики не переходили к соседнему столику; тогда люди с облегчением переглядывались.

– Кто эти люди? – невинно спросила Сантэн, не пытаясь скрыть интерес.

– Это СА, – ответил Блэйн. – Штурмовики, головорезы из Национал-социалистической партии. Ты только посмотри на этого. – У выбранного им штурмовика было равнодушное тяжелое лицо крестьянина, тупое и грубое. – Всегда находятся люди для такой работы – спрос рождает предложение. Будем молиться, чтобы это не оказалось лицом новой Германии.

Штурмовик, заметивший их неприкрытый интерес, угрожающей уверенной походкой направился прямо к их столику.

– Документы! – сказал он.

– Он спрашивает наши документы, – перевела Тара, и Блэйн протянул паспорта.

– А, иностранные туристы.

Поведение штурмовика изменилось. Он неприятно улыбнулся и с несколькими приветственными словами вернул документы Блэйну.

– Он говорит «добро пожаловать в рай национал-социалистической Германии», – перевела Тара, и Блэйн кивнул.

– Он говорит: «вы увидите, как счастливы и горды немцы»… и что-то еще, чего я не поняла.

– Скажи ему: мы надеемся, что они всегда будут счастливы и горды. Штурмовик улыбнулся и щелкнул каблуками, вытянувшись по стойке смирно.

– Хайль Гитлер!

Он отдал нацистское приветствие, и Матильда Джанин беспомощно захихикала.

– Ничего не могу с собой поделать, – сказала она в ответ на строгий взгляд Блэйна. – Меня просто убивает, как они это делают.

Штурмовики ушли с площади, и напряжение сразу заметно спало. Оркестр заиграл медленнее, танцующие тоже замедлили движения. Люди снова смотрели в глаза друг другу и улыбались искренне.

Вечером Сантэн до ушей натянула одеяло на гусином пуху и прижалась к Блэйну.

– Ты заметил, – спросила она, – как люди словно разрывались между лихорадочным смехом и нервными слезами?

Блэйн немного помолчал, потом сказал:

– Меня тревожит здешний запах – словно зловоние какой-то смертоносной болезни.

Он молча вздрогнул и плотнее прижал ее к себе.

* * *

По широкому белому автобану первым шел «даймлер». Приближался Берлин.

– Столько воды, столько каналов, столько деревьев.

– Город построен на каналах, – объяснила Тара. – Реки текут между старыми моренами, проходящими с востока на запад.

– Откуда ты все знаешь? – перебил Шаса насмешливо, но с ноткой искреннего раздражения.

– В отличие от некоторых, кого я могла бы назвать, я действительно образованна, – бросила она в ответ, и Дэвид деланно поморщился.

– Ух ты, как больно, а ведь удар нацелен даже не в меня.

– Ну хорошо, маленькая мисс Всезнайка, – вызывающе сказал Шаса. – Если ты такая умная, что написано на том знаке?

Он показал на большой белый щит рядом с автобаном.

Буквы были черные, и Тара прочла вслух:

– Здесь написано: «Евреи! Двигайтесь прямо! Дорога приведет вас в Иерусалим, где вам место!»

Поняв, что она сказала, Тара в замешательстве покраснела, наклонилась вперед и рукой коснулась плеча Дэвида.

– Дэвид, прости. Мне не следовало читать вслух такую мерзость!

Дэвид сидел прямо, глядя вперед через ветровое стекло, и несколько секунд спустя скупо улыбнулся.

– Добро пожаловать в Берлин, – прошептал он. – В центр арийской цивилизации.

* * *

– Добро пожаловать в Берлин! Добро пожаловать в Берлин!

Поезд, который провез их через пол-Европы, подошел к вокзалу, пуская облака пара из гидравлических тормозов, и приветственные крики почти заглушили оркестр, игравший военный марш.

– Добро пожаловать в Берлин!

Как только вагон остановился, встречающие бросились вперед, и вышедший из вагона Манфред Деларей очутился в вихре пожеланий успеха, улыбающихся лиц, дружеских рукопожатий, венков, смеющихся девушек, вопросов и фотовспышек.

Других спортсменов в широкополых шляпах, в зеленых пиджаках с золотой отделкой, белых брюках и обуви тоже окружила толпа. Прошло несколько минут, прежде чем суматоху прервал громкий голос.

– Внимание! Прошу внимания!

Оркестр сыграл барабанную дробь, и вперед выступил высокий человек в темном мундире и очках в стальной оправе.

– Прежде всего позвольте тепло приветствовать вас от имени фюрера и немецкого народа; добро пожаловать на Одиннадцатые Олимпийские игры. Мы знаем, что вы представляете дух и мужество южноафриканского народа, и желаем вам успеха и много-много медалей.

Аплодисменты и смех. Говоривший снова поднял руки.

– Вас ждут машины. Они отвезут вас в Олимпийскую деревню; там все готово к тому, чтобы ваше пребывание стало приятным и запомнилось. А теперь моя приятная обязанность – представить молодую леди, которая следующие несколько недель будет вашим гидом и переводчиком.

Он поманил кого-то из толпы. К нему подошла молодая женщина и повернулась лицом к спортсменам. Послышался коллективный вздох и одобрительный гул.

– Это Хайди Крамер.

Высокая и сильная, но очень женственная, с фигурой как песочные часы, изящная, как танцовщица, с осанкой гимнастки. Волосы у нее были как рассвет над Калахари, подумал Манфред, а когда она улыбалась, сверкали зубы, совершенные, с острыми и прозрачными, как тонкий фарфор, краями, но глаза не поддавались описанию, более голубые и чистые, чем африканское небо в полдень. Манфред мгновенно понял, что более великолепной женщины он никогда не видел. Эта мысль заставила его почувствовать себя виноватым перед Сарой, но по сравнению с этой немецкой валькирией Сара казалась котенком перед самкой леопарда в расцвете сил.

– Хайди поможет получить ваш багаж и рассадит вас по лимузинам. Отныне, если вам что-нибудь нужно, обратитесь к Хайди! Она ваша старшая сестра и приемная мать.

Они смеялись, свистели, веселились, а Хайди, улыбающаяся и очаровательная, но быстрая и деловитая, занялась своими обязанностями. Через несколько минут целый отряд носильщиков в форме подхватил багаж, и Хайди повела всех по длинной, укрытой стеклянным куполом платформе к великолепному входу вокзала, где ждал ряд черных лимузинов-«мерседесов».

Манфред, дядя Тромп и Рольф Стандер забрались на заднее сиденье одной из машин, и шофер уже собирался отъехать, но Хайди помахала ему и по обочине подбежала к машине. На ней были туфли на высоком каблуке, они заставляли натягиваться сухожилия икр, подчеркивая красивые линии и изящество тонких лодыжек. Ни Сара, никто из знакомых Манфреду девушек никогда не носил туфли на шпильках.

Хайди открыла переднюю пассажирскую дверцу и просунула голову в «мерседес».

– Господа, вы не возражаете, если я поеду с вами? – спросила она со сверкающей улыбкой, и все энергично согласились, даже дядя Тромп.

– Конечно нет! Пожалуйста, садитесь.

Она скользнула на сиденье рядом с шофером, захлопнула дверцу и сразу повернулась к ним лицом, сложив руки на спинке сиденья.

– Я так взволнована встречей с вами, – сказала она на английском с легким акцентом. – Я много читала об Африке, о животных и зулусах, и когда-нибудь я туда поеду. Обещайте рассказать о вашей прекрасной стране, а я расскажу о моей прекрасной Германии.

Все с энтузиазмом согласились, и она посмотрела прямо на дядю Тромпа.

– Позвольте высказать догадку. Вы преподобный Тромп Бирман, тренер команды боксеров? – спросила она, и дядя Тромп улыбнулся.

– Вы очень догадливы.

– Я видела ваши фотографии, – призналась Хайди. – Разве можно забыть такую величественную бороду? – Дядя Тромп казался очень довольным. – Но вы должны сказать мне, кто остальные.

– Это Рольф Стандер, наш тяжеловес, – представил дядя Тромп. – А это Манфред Деларей, боксер полутяжелого веса.

Манфред был уверен, что она среагировала на его имя – чуть приподняла угол рта, чуть сощурилась; потом снова улыбнулась.

– Мы все будем добрыми друзьями, – сказала она, и Манфред ответил по-немецки:

– Мой народ, африкандеры, всегда был верным другом немецкого народа.

– О, вы прекрасно говорите по-немецки, – радостно воскликнула Хайди на том же языке. – Где вы научились говорить на настоящем немецком?

– Родители моего отца и моя мама были чистокровными немцами.

– Тогда вы найдете много интересного в нашей стране.

Она перешла на английский и начала рассказывать, показывая разные уголки города, пока вереница черных «мерседесов» с олимпийскими флажками на капоте неслась по улицам.

– Это знаменитая Унтер-ден-Линден, улица, которую так любят берлинцы. – Широкая и величественная, с рядами лип, которые делили проезжую часть на две части. – Улица длиной в милю. За нами королевский дворец, а впереди Бранденбургские ворота.

Высокие колонны памятника были увенчаны огромными знаменами, которые свисали от квадриги на самом верху донизу; легкий ветерок колыхал алую и черную свастику, окруженную многоцветными олимпийскими кольцами.

– Это Государственная опера, – показала Хайди в боковое окно. – Здание было построено в 1741-м…

Ее рассказ был интересным и насыщенным информацией.

– Посмотрите, как приветствуют вас жители Берлина, – воскликнула она с тем веселым, энергичным энтузиазмом, который, казалось, был свойствен всем гражданам национал-социалистической Германии. – Смотрите! Смотрите!

Берлин был городом знамен и вымпелов. На всех общественных зданиях, на всех магазинах, многоквартирных домах и частных особняках висели флаги, тысячи и тысячи свастик и олимпийских колец развевались на ветру.

Когда они приехали в Олимпийскую деревню, в отдельное отведенное для них здание, их ждала почетная охрана из членов гитлерюгенда с горящими факелами, и еще один оркестр на тротуаре грянул национальный гимн – «Голос Южной Африки».

Внутри здания Хайди вручила каждому буклет со множеством цветных купонов, с помощью которых можно было удовлетворить буквально все личные потребности: получить комнату и постель, автобус, который будет увозить их в Олимпийский комплекс и привозить обратно, раздевалку и шкафчик за определенным номером из отведенных для них на стадионе.

– В этом доме у вас будет свой повар и своя столовая. Пищу будут готовить по вашему желанию, с учетом любых возможных диет и вкусов. В любое время к вашим услугам врач и дантист. Стирка и глажка, радио и телефоны, массажист для каждой команды, секретарь с машинкой…

Буквально все было предусмотрено. Всех поразило такое точное и тщательное планирование.

– Пожалуйста, осмотрите свои номера. Ваш багаж уже ждет вас там. Разложите вещи, отдохните. Завтра утром мы едем на автобусную экскурсию по Reichssportfeld – Олимпийскому комплексу. Он расположен в десяти милях отсюда. Отъезд сразу после завтрака, в восемь тридцать. А тем временем, если вам что-нибудь нужно – что бы то ни было, – обращайтесь ко мне.

– Я знаю, о чем бы попросил ее, – прошептал один из боксеров легкого веса, и Манфред сжал кулаки от такого нахальства, хотя Хайди этих слов не слышала.

– До завтра, – весело сказала она и отправилась на кухню поговорить с поваром.

– Вот это женщина! – проворчал дядя Тромп. – Слава Богу, на мне одеяние священника, я стар, счастливо женат и глух к искушениям дочерей Евы. – Послышались насмешливые сочувственные возгласы: к этому времени дядя Тромп стал дядей для всех. – Ну хорошо! – Он неожиданно стал строгим. – Беговые туфли, ленивые молодые псы! Всем! Десять миль быстрым бегом до ужина!

Когда они спустились к завтраку, Хайди, веселая, яркая и улыбающаяся, ждала их. Она отвечала на вопросы, раздавала почту из дома, быстро и без суеты решала десятки мелких проблем, а после еды отвела их на стоянку автобуса.

Большинство спортсменов из разных стран уже приехали, в деревне царило сдержанное возбуждение, мужчины и женщины в спортивных костюмах бегали по улицам, переговаривались на многих языках, по их молодым лицам было видно – они в превосходной физической форме, это сквозило в каждом их движении. Когда приехали на стадион, всех поразили его размеры. Овальную беговую дорожку, поле и трибуны окружало множество спортивных сооружений, залов, крытых бассейнов. Ряды сидений, казалось, уходили в бесконечность, а олимпийский алтарь в дальнем конце с еще не зажженным факелом придавал ощущение религиозной торжественности этому храму, посвященному преклонению перед телом человека.

Им потребовалось целое утро, чтобы все увидеть, и у них возникли сотни вопросов. Хайди отвечала на все, но не раз Манфред обнаруживал, что она идет с ним рядом, а когда они говорили по-немецки, это создавало ощущение интимности, даже в толпе. И это не было плодом его воображения: Рольф тоже заметил особое внимание, проявленное к Манфреду.

– Как тебе понравились уроки немецкого языка? – невинно спросил он за ланчем, а когда Манфред огрызнулся, улыбнулся, нисколько не раскаиваясь.

* * *

Хозяева предоставили им спарринг-партнеров из местных боксерских клубов, и все последующие дни дядя Тромп жестко выводил их на пик формы.

Манфред обрушивался на противников, наносил удары по толстым щиткам на их груди и голове так, что даже с такой защитой никто не выдерживал больше одного-двух раундов, потом сдавался; а когда он возвращался в свой угол и осматривался, то обычно обнаруживал поблизости Хайди Крамер: безупречная шея залита румянцем, странно напряженное выражение невозможно голубых глаз, губы слегка раздвинуты, кончик розового языка просунут между острыми белыми зубами.

Однако лишь на пятый день тренировок он оказался с ней наедине. Манфред только что закончил напряженную тренировку в спортзале, принял душ, переоделся в серые брюки и университетский свитер и вышел через главный вход стадиона. И уже почти дошел до стоянки автобуса, когда Хайди окликнула его и подбежала.

– Я тоже возвращаюсь в деревню. Нужно поговорить с поваром – можно мы поедем вместе в автобусе?

Должно быть, она поджидала Манфреда, и он почувствовал себя польщенным, хотя немного нервничал.

У нее была свободная, размашистая походка, а волосы, когда она поворачивала голову и смотрела на него, взметывались облаком золотого шелка.

– Я наблюдала за полутяжеловесами из других стран и особенно за тобой.

– Да. – Он нахмурился, чтобы скрыть замешательство. – Я тебя видел.

– Тебе некого опасаться, кроме американца.

– Сайруса Ломакса, – кивнул он. – Да, журнал «Ринг» называет его лучшим полутяжеловесом-любителем в мире. Дядя Тромп тоже наблюдал за ним. Он говорит, что Сайрус очень хорош. Очень силен; к тому же он негр, и поэтому голова у него как из прочной слоновой кости.

– Тебе нужно победить только его, чтобы получить золото, – согласилась Хайди. Золото – это слово прозвучало в ее устах музыкой, и сердце у Манфреда забилось чаще. – Тогда я тебя поздравлю.

– Спасибо, Хайди.

– Мой дядя большой поклонник бокса. Он тоже считает, что у тебя есть хорошая возможность победить американского негра. Он очень хотел бы познакомиться с тобой.

– Твой дядя очень любезен.

– Сегодня вечером в его доме небольшой прием. Он просил пригласить тебя.

– Ты знаешь, что это невозможно, – покачал он головой. – Расписание тренировок…

– Мой дядя очень важный и влиятельный человек, – настаивала Хайди, повернув голову и умоляюще улыбаясь. – Прием начнется рано. Обещаю, ты будешь дома еще до девяти. – Она заметила, что Манфред колеблется, и добавила: – Это порадует дядю – и меня.

– У меня тоже есть дядя – дядя Тромп…

– Если я добьюсь разрешения у твоего дяди Тромпа, обещаешь приехать?

В семь вечера, как договорились, Хайди ждала его в «мерседесе» у входа в их корпус в Олимпийской деревне. Шофер открыл перед ним дверцу, и Манфред сел рядом с ней на кожаное сиденье.

Она улыбнулась ему.

– Да ты красавчик, Манфред.

Сама она заплела светлые волосы в две толстые блестящие косы и уложила их короной на темени. Плечи и верхняя часть прекрасной груди были обнажены, белоснежные в своем совершенстве. Голубое вечернее платье прекрасно гармонировало с цветом глаз.

– Ты прекрасна, – удивленно сказал он. Он никогда раньше не делал женщинам комплиментов, но сейчас это было простое подтверждение факта. Хайди потупилась – трогательная скромность для той, кто должна привыкнуть к мужскому восхищению.

– На Рупертштрассе, – приказала она шоферу.

Они медленно ехали по Курфюрстендамм, глядя на толпы гуляющих на ярко освещенных тротуарах, потом «мерседес» пошел быстрее: они углубились в тихие улицы западной части района Грюневальд. Это был поселок миллионеров на западной окраине огромного города. Манфред расслабился, откинулся на кожаную спинку сиденья и повернулся к сидевшей рядом прекрасной женщине. Хайди серьезно расспрашивала его о его семье и о нем самом, о его стране. Он быстро понял, что она знает Южную Африку гораздо лучше, чем он полагал, и гадал, где она приобрела эти знания.

Хайди знала историю войны, конфликта и восстания, знала о борьбе его народа с варварскими черными племенами, о последующем покорении африкандеров британцами и об ужасной угрозе для них как для народа.

– Эти англичане, – сказала она с горечью. – Они повсюду, и повсюду приносят с собой войну и страдания: в Африке, в Индии, в моей родной Германии. Нас тоже угнетали и преследовали. Если бы не наш любимый фюрер, мы бы до сих пор страдали под игом евреев и англичан.

– Да, ваш фюрер великий человек, – согласился Манфред и процитировал: – «Мы ведем борьбу за обеспечение существования и за распространение нашей расы и нашего народа. Мы ведем борьбу за обеспечение пропитания наших детей, за чистоту нашей крови, за свободу и независимость нашего отечества. Мы ведем борьбу за то, чтобы народ наш действительно мог выполнить ту историческую миссию, которая возложена на него творцом вселенной».

– «Майн кампф»! – воскликнула она. – Ты читал фюрера!

Манфред понял, что они достигли поворотной точки в отношениях.

– В этих словах заключено все, что я чувствую и во что верю, – сказал он. – Он великий человек, глава великого народа.

Дом на Рупертштрассе стоял в стороне от дороги, в большом саду на берегу одного из прекрасных озер Хафель. На подъездной дорожке стояли сотни лимузинов с шоферами, у большинства машин на капоте были флажки со свастикой, а шоферы, ждущие за рулем, – в мундирах. Все окна большого дома светились, оттуда доносились музыка, голоса и смех. Шофер Хайди и Манфреда остановил «мерседес» под портиком.

Манфред предложил Хайди руку. Они вошли в открытые парадные двери, пересекли прихожую, вымощенную чередующимися белыми и черными мраморными плитами, где стены были забраны деревянными панелями, на которых висели оленьи рога, и остановились у входа в большой зал. Зал был уже полон гостей. Большинство мужчин щеголяли в мундирах с блестящими знаками отличия, а элегантные женщины – в шелках и бархате, с обнаженными плечами и самыми модными прическами.

Смех и разговоры стихли; все, обернувшись, рассматривали пришедших. Взгляды были заинтересованные и оценивающие. Манфред и Хайди оказались поразительно красивой парой. Потом разговоры возобновились.

– Вон дядя Зигмунд! – воскликнула Хайди и повела Манфреда через весь зал к высокому мужчине в форме, который пошел им навстречу.

– Хайди, моя дорогая! – Он склонился к руке Хайди и поцеловал ее. – Каждый раз, как я тебя вижу, ты становишься все прекрасней.

– Манфред, это мой дядя полковник Зигмунд Больдт. Дядя Зигмунд, позвольте представить герра Манфреда Деларея, боксера из Южной Африки.

Полковник Больдт пожал Манфреду руку. Его белоснежные волосы были строго зачесаны назад над худым лицом ученого, с отличной структурой костей и тонким аристократическим носом.

– Хайди рассказала мне о вашем немецком происхождении. – Он был в черном мундире с серебряным черепом на лацкане; на одном глазу веко обвисало, из глаза непроизвольно сочились слезы, и полковник вытирал их тонким льняным носовым платком, который держал в правой руке.

– Это верно, полковник. У меня очень тесные связи с вашей страной, – ответил Манфред.

– И вы превосходно говорите по-немецки. – Полковник взял его за руку. – Очень многие здесь, в зале, хотели бы познакомиться с вами, но сначала скажите, что вы думаете о черном американском боксере Сайрусе Ломаксе? И какова будет ваша тактика боя с ним?

С исключительным тактом Хайди или полковник Больдт переводили Манфреда от одной группы к другой. Официант принес ему бокал минеральной воды: Манфред отказался от шампанского.

Однако на большее время, чем с другими, его оставили с гостем, которого Хайди представила как генерала Цоллера; это был высокий типичный прусский военный в сером полевом мундире с Железным крестом у горла; несмотря на непримечательное, незапоминающееся бледное лицо с болезненным выражением, генерал обладал острым проницательным умом. Он подробно расспросил Манфреда о политической обстановке и о жизни в Южной Африке, особенно о том, какие чувства испытывает средний африкандер к Британии и Британской империи.

Пока они разговаривали, генерал Цоллер курил тонкие желтые сигареты с сильным запахом трав, и время от времени начинал задыхаться: астма. Манфред быстро понял, что генерал настроен очень благожелательно и имеет самое широкое представление об африканских делах; время полетело весьма быстро; подошла Хайди и коснулась руки Манфреда.

– Прошу прощения, генерал Цоллер, но я обещала тренеру боксеров, что его звезда вернется домой до девяти часов.

– Я наслаждался разговором с вами, молодой человек. – Генерал пожал Манфреду руку. – Наши страны должны быть добрыми друзьями.

Манфред заверил:

– Я сделаю для этого все, что в моих силах.

– Удачи на играх, герр Деларей.

В «мерседесе» Хайди заметила:

– Ты очень понравился дяде и многим его друзьям, например генералу Цоллеру.

– А мне понравился вечер.

– Ты любишь музыку, Манфред?

Вопрос слегка его удивил.

– Мне нравится музыка, но я в ней плохо разбираюсь.

– А Вагнер?

– О да, Вагнер мне очень нравится.

– Дядя Зигмунд дал мне два билета на следующую пятницу. Берлинский филармонический оркестр под управлением молодого дирижера Герберта фон Карояна исполняет произведения Вагнера. Я знаю, у тебя в тот день первый бой, но потом мы сможем отпраздновать твою победу. – Она замялась и быстро добавила: – Прости, может, я опережаю события, но…

– Нет, нет, для меня будет большой честью сопровождать тебя, выиграю я или проиграю.

– Ты выиграешь, – просто сказала она. – Я это знаю.

Хайди высадила его перед входом, подождала, пока он войдет, и сказала шоферу:

– Назад на Рупертштрассе.

Когда она вернулась в дом полковника, гости уже расходились. Хайди терпеливо ждала, пока полковник проводит последних. Потом, мотнув серебряной головой, он приказал ей следовать за ним. Его манера обращаться с ней коренным образом изменилась: теперь он держался высокомерно и разговаривал отрывисто.

Он подошел к неприметной дубовой двери в конце зала и вошел первым. Хайди вошла за ним и неслышно закрыла за собой дверь, потом вытянулась по стойке смирно и ждала. Полковник Больдт оставил ее стоять, а сам налил коньяку в два бокала и отнес один генералу Цоллеру, который сидел в удобном кресле у горящего камина, курил свою сигарету и смотрел в папку, лежавшую на коленях.

– Итак, фройляйн, – полковник Больдт сел в кожаное кресло и указал Хайди на диван, – садитесь. Можете расслабиться в доме вашего «дяди».

Она вежливо улыбнулась, но присела на край дивана скованно. Полковник Больдт снова повернулся к генералу.

– Могу я спросить мнение генерала о субъекте?

Генерал Цоллер оторвался от папки.

– Существует определенная неясность в вопросе о матери субъекта. Есть ли доказательства, что его мать немка, как он утверждает?

– Боюсь, таких доказательств нет. Мы не смогли установить национальность его матери, хотя я провел тщательное расследование с привлечением всех наших людей в Юго-Западной Африке. Все считают, что его мать умерла во время родов в африканской глуши. Однако есть несомненные доказательства, что его бабушка по отцовской линии была немкой, а отец доблестно сражался в армии кайзера в Африке.

– Да, это я видел, – раздраженно сказал генерал и посмотрел на Хайди. – Что он говорил вам, фройляйн?

– Он очень гордится своей немецкой кровью и считает себя естественным союзником немецкого народа. Он большой поклонник фюрера и на память цитирует большие отрывки из «Майн кампф».

Генерал закашлялся, задыхаясь, прикурил от свечи новую сигарету и снова открыл красную папку с орлом и свастикой на крышке. Остальные терпеливо ждали почти десять минут, прежде чем генерал снова посмотрел на Хайди.

– Какие отношения вы установили с субъектом, фройляйн?

– По приказу полковника Больдта я подружилась с субъектом. Не очень заметно, но дала понять, что интересуюсь им как женщина. Я показала ему, что хорошо разбираюсь в боксе, интересуюсь им и много знаю о проблемах его родины.

– Фройляйн Крамер – один из лучших моих оперативников, – объяснил полковник Больдт. – Наше ведомство позаботилось о том, чтобы она глубоко изучила историю Южной Африки и бокс.

Генерал кивнул.

– Продолжайте, фройляйн, – приказал он, и Хайди продолжила:

– Я сообщила ему, что сочувствую его народу, который политически бесправен, и ясно дала понять, что я его друг – и могу стать чем-то большим.

– Между вами не было интимной близости?

– Нет, генерал. Я решила, что излишний напор оттолкнет субъекта. Как известно из документов, он воспитывался в строгом кальвинистском окружении. К тому же полковник Больдт не давал приказа установить интимный контакт.

– Хорошо, – кивнул генерал. – Это дело чрезвычайной важности. Сам фюрер в курсе нашей операции. Он, как и я, считает, что южная оконечность Африки имеет огромное тактическое и стратегическое значение для наших планов завоевания мира. Она охраняет морские маршруты к Индии и на Восток, и в том случае, если Суэцкий канал будет для нас недоступен, это единственный обходной путь. Вдобавок это сокровищница сырья, необходимого для наших военных приготовлений: хром, алмазы, металлы платиновой группы. Имея это в виду, после встречи с субъектом я пришел к твердому убеждению, что операцию следует продолжить. Ведомство дает нам «зеленую улицу» и «красную» степень важности.

– Хорошо, мой генерал.

– Кодовое название операции – «Das Weisse Schwart», «Белый меч».

– Jawohl, мой генерал.

– Фройляйн Крамер, отныне вы будете заниматься только этой операцией. При первой же возможности вы вступите в интимные отношения с субъектом таким образом, чтобы не встревожить и не оттолкнуть его, но укрепить власть над ним и заручиться его верностью.

– Слушаюсь, генерал.

– Возможно, в должное время вам понадобится вступить в брак с субъектом. Есть ли причины, по которым вы откажетесь заключить брак?

Хайди не колебалась.

– Нет, генерал. Можете полностью рассчитывать на мою верность и чувство долга. Я сделаю все, что от меня потребуется.

– Хорошо, фройляйн. – Генерал Цоллер закашлялся и стал хватать ртом воздух. Когда он продолжил, его голос еще звучал хрипло: – Полковник, в наши планы входит получение субъектом золотой медали на Играх. Это чрезвычайно поднимет его престиж на родине, и есть идеологический аспект: белый ариец торжествует над представителем низшей черной расы.

– Понимаю, генерал.

– Нет ли других претендентов на победу в полутяжелом весе?

– Нет, генерал, субъект – единственный серьезный белый претендент. Мы позаботимся, чтобы все бои субъекта судили рефери – члены партии, которых контролирует наше ведомство. Естественно, мы не сможем повлиять на решение в случае нокаута…

– Естественно, полковник Больдт, но сделайте все, что в ваших силах, а фройляйн Крамер будет ежедневно докладывать полковнику Больдту о прогрессе в отношениях с субъектом.

* * *

Семьи Кортни и Малкомсов предпочли остановиться не в Олимпийской деревне, а в роскошном отеле «Бристоль», хотя Дэвиду Абрахамсу пришлось подчиниться тренеру и поселиться вместе с товарищами по команде, так что в дни напряженных тренировок перед открытием игр Шаса его почти не видел.

Матильда Джанин уговорила Тару сопровождать ее на тренировки легкоатлетов, а взамен пообещала ходить с ней на поля для поло, так что большую часть времени девушки стремительно носились от обширного Олимпийского комплекса к ипподрому – Тара водила «бентли» отца только так.

Короткие перерывы между тренировками и размах подготовки к играм не повредили Дэвиду – совсем напротив. За эти дни он показал несколько отличных результатов и упорно сопротивлялся предложениям Матильды Джанин улизнуть вечером «на часок-другой».

– У тебя отличные шансы, Дэви, – сказал ему тренер, останавливая секундомер по окончании последней перед официальным открытием игр тренировки. – Сосредоточься на этом, и привезешь домой какую-нибудь бляху.

И Шаса, и Блэйн были довольны пони, предоставленными немецкой стороной. Как и все остальное в конно-спортивном комплексе – конюхи, стойла, упряжь, – все было безупречно, и под железной рукой Блэйна команда сосредоточилась на подготовке, превратившись в тесно связанную и скоординированную когорту всадников.

В промежутках между долгими тренировками они наблюдали за командами, с которыми им предстояло встретиться. Американцы, не считаясь с расходами, перевезли через Атлантику собственных лошадей. Аргентинцы поступили еще предусмотрительнее: они привезли не только лошадей, но и конюхов-гаучо в шляпах с плоскими полями и в кожаных брюках, украшенных серебряными заклепками.

– Эти две команды победить нелегко, – предупредил Блэйн. – Но и немцы удивительно хороши, и англичане, как всегда, работают много и упорно.

– Если чуть-чуть повезет, мы сможем побить их всех, – поделился своим обширным опытом Шаса.

Только Тара восприняла это хвастовство серьезно, когда с трибуны смотрела, как он несется по полю, высоко сидя в седле, этакий прекрасный молодой кентавр, стройный и гибкий, и его белые зубы сверкают на загорелом лице.

«Он такой воображала, такой самоуверенный, – думала она. – Если бы я могла просто не обращать на него внимания. Если бы жизнь не была такой скучной, когда его нет рядом».

* * *

К девяти утра первого августа 1936 года олимпийский стадион, самый большой в мире, заполнило более ста тысяч зрителей.

Поле в центре стадиона превратилось в зеленый ковер и было исчерчено белыми линиями и кругами, обозначавшими места проведения различных спортивных состязаний. По периметру проходила кирпично-красная беговая дорожка. Высоко над ней поднимались трибуны, откуда зрителям предстояло наблюдать за парадом спортсменов. В дальнем конце стадиона располагался треугольный все еще не зажженный факел.

Перед входом на стадион раскинулся Майфельд, на этом обширном пространстве возвышалась колокольня с надписью «Ich rufe die Jugend der Welt» – «Я призываю молодежь Земли». Спортивные делегации собирались на длинном бульваре Кайзердамм, по торжественному случаю переименованном в Виа Триумфалис. Над полем плыл гигантский дирижабль «Гинденбург», который тащил на буксире огромный флаг с пятью олимпийскими кольцами.

В еще прохладном утреннем воздухе издалека донесся слабый гул. Он постепенно приближался и становился громче. По Виа Триумфалис двигалась длинная процессия открытых четырехдверных «мерседесов», хром их отделки блестел, как зеркало; машины медленно шли между плотными рядами пятидесяти тысяч штурмовиков в коричневой форме, которые сдерживали огромную толпу, взревевшую от восторга, когда мимо прошел первый «мерседес»; все высоко вскидывали руки в нацистском приветствии.

Кортеж остановился перед спортсменами, и из первой машины вышел Адольф Гитлер. На нем был простой коричневый китель, брюки и сапоги с высокими голенищами – мундир штурмовика. Этот строгий, ничем не украшенный костюм не делал его незаметным, напротив – выделял из толпы шедших за ним сопровождающих в ярких мундирах с золотыми нашивками, с медвежьим мехом, звездами и лентами; процессия двинулась между рядами спортсменов к гигантским воротам стадиона.

«Так вот этот дикарь», – подумал Блэйн Малкомс, когда Гитлер прошел мимо него не более чем в пяти шагах. Он был точно такой, каким Блэйн тысячи раз видел его на портретах: темные волосы зачесаны на лоб, маленькие квадратные усы. Но для Блэйна стал полной неожиданностью напряженный мессианский взгляд, который на долю секунды остановился на нем и скользнул дальше. Он обнаружил, что волоски на его предплечьях встали дыбом: он только что смотрел в глаза библейского пророка – или безумца.

За Гитлером шли все его любимцы: Геббельс был в легком летнем костюме, зато Геринг выглядел величественно и респектабельно в небесно-голубом мундире маршала «Люфтваффе»; проходя, он, приветствуя спортсменов, небрежно взмахнул золотым жезлом. В этот момент высоко над Майфельдом зазвонил колокол, созывая молодежь всего мира.

Гитлер и его свита скрылись из вида в туннеле под трибунами, и несколько минут спустя над полем загремели фанфары, в сотни раз усиленные множеством громкоговорителей; огромный хор запел «Deutschland über alles». Ряды спортсменов зашевелились, готовясь к началу парада.

Выходя из полутемного туннеля на освещенную солнцем арену, Шаса и Дэвид переглянулись. Они взволнованно улыбнулись друг другу; гигантские волны звуков, оглушительная музыка оркестров и хор, поющий олимпийский гимн, приветственные крики сотни тысяч зрителей – все это обрушилось на них. Они осмотрелись, задрав подбородки, разведя руки, и вышли под музыку Рихарда Штрауса.

Перед Шасой шагал Манфред Деларей, но его взгляд был устремлен к фигуре в коричневом в первом ряду трибуны для почетных гостей; Гитлер был окружен королями и принцами. Поравнявшись с ним, Манфред хотел вскинуть руку в нацистском приветствии «Хайль Гитлер!», но ему пришлось сдержаться. После долгого обсуждения и споров победило мнение Блэйна Малкомса и других англоговорящих участников делегации. Не отдав нацистское приветствие, спортсмены только выполнили команду «равнение направо», когда проходили мимо почетной трибуны. Ответом стали свист и неодобрительный гул немецких зрителей. Глаза Манфреда жгло от слез стыда: его вынудили нанести оскорбление великому человеку на трибуне.

Эта злость не утихала все время последующих торжеств: зажгли олимпийский огонь; фюрер произнес речь, официально открыв игры; в небо одновременно взлетели пятьдесят тысяч голубей; по краям стадиона разом подняли флаги всех стран-участниц; далее последовали показательные выступления гимнастов и танцоров, прожектора и фейерверки, музыка и пролет эскадрилий люфтваффе Геринга, затмивших небо и заполнивших его грохотом.

* * *

Блэйн и Сантэн тем вечером поужинали в одиночестве в ее номере в «Бристоле»; оба устали после волнений дня.

– Какое зрелище он явил миру! – заметила Сантэн. – Не думаю, что кто-нибудь ожидал подобного.

– Следовало ожидать, – ответил Блэйн. – Приобретя опыт устройства партийных съездов в Нюрнберге, нацисты стали великими мастерами пышных зрелищ. Даже древние римляне не добивались такой соблазнительности своих публичных празднеств.

– Мне понравилось, – сказала Сантэн.

– Откровенная языческая идолопоклонническая пропаганда – герр Гитлер представляет миру нацистскую Германию и свою новую расу сверхлюдей. Но да, вынужден согласиться с тобой: зрелище было необычайное, со зловещим оттенком угрозы, что делало его еще более привлекательным.

– Блэйн, ты упрямый старый циник.

– Это мое единственное достоинство, – согласился он и сменил тему. – Сообщили расписание первых матчей. Нам повезло с жеребьевкой: не придется встречаться ни с аргентинцами, ни с янки.

* * *

Им выпало сначала встретиться с австралийцами, и надежды на легкую победу сразу рухнули, потому что после первого же свистка австралийцы устремились вперед, как атакующая кавалерия, заставив Блэйна и Шасу отчаянно обороняться; так продолжалось три тяжелейших чаккера подряд: австралийцы не позволяли команде Блэйна прийти в себя.

Шасе пришлось сдержать свои желания: ему хотелось действовать и блистать одному, – и он полностью отдал себя под начало капитана и без заминки выполнял команды Блэйна «подрежь слева», «прикрой» или «назад», набираясь от полковника единственного, чего ему не хватало, – опыта. В эти отчаянные минуты узы взаимопонимания и доверия между ними, которые так долго складывались, прошли проверку на прочность, едва ли не на разрыв, но выдержали, и в середине четвертого чаккера Блэйн, проезжая мимо своего молодого второго номера, сказал:

– Они свой выстрел сделали, Шаса. Посмотрим, как они умеют отбиваться.

Шаса принял передачу Блэйна, вытянувшись и стоя в стременах; он подхватил мяч в воздухе и готов был бросить его далеко в поле; австралийцы ринулись к своим воротам, но Шаса повернулся и по высокой дуге отправил мяч прямо под ноги несущемуся галопом пони Блэйна. Этот момент стал поворотным пунктом; после матча они спрыгивали с взмыленных пони и колотили друг друга по спинам, ликующе смеясь и еще не веря в свою победу.

Но торжество сменилось унынием, когда они узнали, что следующий их матч – с аргентинцами.

* * *

Дэвид Абрахамс показал плохой результат в первом предварительном забеге на 400 метров: он пришел четвертым и не попал в число финалистов. В тот вечер Матильда Джанин отказалась от ужина и рано легла спать, зато два дня спустя она сияла, взбудораженная тем, что Дэвид выиграл забег на двести метров и прошел в полуфинал.

* * *

Первым противником Манфреда Деларея стал француз Морис Артуа, ничем не выдающийся боксер своего веса.

– Быстрый, как мамба, смелый, как медоед, – шепнул дядя Тромп Манфреду при звуках гонга.

Хайди Крамер сидела рядом с полковником Больдтом в четвертом ряду и дрожала от неожиданного возбуждения, глядя, как Манфред покидает свой угол и выходит в центр ринга. Он двигался, как кошка.

До сих пор ей стоило большого труда изображать интерес к боксу. Звуки, запахи и картины, связанные с ним, вызывали у нее отвращение: зловоние едкого пота на коже и тканях, звериный хрип и удары кулаков по плоти, кровь, пот, разлетающиеся брызги слюны – все это отталкивало аккуратистку Хайди. Но теперь, среди хорошо одетой, изысканной публики, сама одетая в отличный шелк и кружева, она обнаружила, что контраст свирепой ярости пугает ее, но в то же время привлекает.

Манфред Деларей, спокойный, строгий молодой человек, неулыбчивый и серьезный, слегка неуклюжий в непривычной одежде и смущавшийся в образованном обществе, превратился в великолепного дикого зверя, и та первобытная ярость, что исходила от него, блеск желтых глаз под черными бровями, когда он превратил лицо француза в кровавую маску и заставил его опуститься на колени посреди безупречно белого ринга, привели ее в такое извращенное возбуждение, что она плотно сжала бедра. В паху у нее что-то горячо плавилось, увлажнив дорогую крепдешиновую юбку.

Во власти того же возбуждения она вечером сидела рядом с Манфредом в опере. Героическая тевтонская музыка Вагнера наполняла зал волнующими звуками. Хайди слегка подвинулась на сиденье, задев обнаженным предплечьем Манфреда. Она почувствовала, как он вздрогнул, начал отодвигаться, но остановился. Контакт между ними был легким, как паутина, но оба обостренно сознавали, что он есть.

Полковник Больдт на вечер снова предоставил в ее распоряжение «мерседес». Шофер ждал их, когда они спустились по ступеням оперы. Садясь на заднее сиденье, Хайди заметила, что Манфред чуть поморщился.

– В чем дело? – быстро спросила она.

– Да ничего.

Она коснулась его плеча сильными уверенными пальцами.

– Здесь больно?

– Мышца затекла – к утру все пройдет.

– Ганс, поезжайте в Ханс, ко мне, – приказала она шоферу, и Манфред обеспокоенно посмотрел на нее.

– Мама передала мне одну из своих тайн. Это растирание с дикими травами. Действует волшебно.

Она не знала, сможет ли остаться с Манфредом наедине, не насторожив его, но он без комментариев принял ее предложение. До конца поездки он молчал, и Хайди чувствовала его напряжение, хотя больше не пыталась коснуться его.

Манфред думал о Саре, пытался представить себе ее лицо, но образ, милый и смутный, расплывался в его сознании. Ему хотелось приказать Гансу ехать в Олимпийскую деревню, но не хватало для этого воли. Он знал: то, что они делают, неправильно – нельзя было оставаться наедине с молодой привлекательной женщиной, – и старался убедить себя, что все это совершенно невинно, но вспомнил прикосновение ее руки и напрягся.

– Больно? – неверно истолковала его движение Хайди.

– Немного, – прошептал он; у него перехватило горло.

Самое трудное всегда после боя. После многих часов страшного напряжения и чрезвычайной чувствительности тело начинает играть с ним в дьявольские игры. Он сознавал, что это происходит и сейчас, и от стыда и вины кровь бросилась ему в лицо. Что подумает о нем эта чистая немецкая девственница, если догадается, какой он непристойно гнусно распутный? Он открыл рот, собираясь сказать, что не пойдет к ней, но Хайди уже наклонилась вперед.

– Спасибо, Ганс. Высадите нас на углу и ждите чуть дальше по кварталу.

Она вышла из машины и пересекла тротуар, и Манфреду оставалось только последовать за ней.

В вестибюле было полутемно.

– Прости, Манфред, но я живу на верхнем этаже, а лифта нет.

Пока они поднимались, Манфред успел взять себя в руки. Хайди ввела его в маленькую однокомнатную квартиру.

– Вот здесь я живу, – виновато улыбнулась она. – В наши дни квартиру в Берлине найти очень трудно. – Она показала на кровать. – Садись сюда, Манфред.

Хайди сняла жакет, накинутый поверх платья, и встала на цыпочки, чтобы повесить его в шкаф. Когда она подняла бледные, гладкие руки, ее груди тяжело свисали вперед.

Манфред отвернулся. На стене он увидел полку с книгами; там стоял том Гете, и Манфред вспомнил, что это любимый писатель его отца. Думай о чем-нибудь, приказал он себе, о чем угодно, только не об этих больших заостренных грудях под тонкой белой тканью.

Хайди что-то делала в маленькой ванной: Манфред слышал журчание воды и звон стекла. Она вернулась с небольшой зеленой бутылочкой в руках и с улыбкой остановилась перед ним.

– Сними пиджак и рубашку, – сказала она. Он ничего не ответил. Об этом он не подумал.

– Это неправильно, Хайди.

Она негромко рассмеялась – легко, чуть хрипло – и сквозь смех сказала:

– Не стесняйся, Манфред. Думай обо мне как о медсестре.

Она помогла ему снять пиджак. Ее груди снова свесились вперед и почти коснулись его лица, прежде чем она отступила и повесила на спинку единственного стула пиджак, а несколько секунд спустя – рубашку. Бутылочку она согрела в раковине, и мазь сразу подействовала; пальцы Хайди были искусны и сильны.

– Расслабься, – прошептала она. – Вот, нащупала. Твердый узел. Расслабься, позволь боли уйти. – Она мягко наклонила его голову вперед. – Прислонись ко мне, Манфред. Да, вот так.

Она стояла перед ним, выставив вперед бедра, так что голова Манфреда прижималась к нижней части ее тела. Живот у Хайди был мягкий и теплый, голос звучал гипнотически, и он чувствовал, как от массирующих его тело пальцев распространяются волны удовольствия.

– Ты такой крепкий и сильный, Манфред, такой белый, и крепкий, и прекрасный…

Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что сказала Хайди, но ее пальцы гладили и ласкали, и из его сознания исчезли все разумные мысли. Он сознавал только прикосновения ее рук и бормотал ласковые слова и похвалы, потом почувствовал кое-что еще – теплый мускусный запах, исходивший от ее живота, к которому он прижимался лицом. Манфред не узнал запах молодой, физически возбужденной женщины, готовой к любви, но его тело инстинктивно откликнулось, и этого больше нельзя было не замечать.

– Хайди. – Его голос сильно дрожал. – Я люблю тебя. Да простит меня Господь, но я так люблю тебя!

– Да, mein Schatz[65], знаю. Я тоже тебя люблю.

Хайди мягко уложила его в кровать и, стоя над ним, начала медленно расстегивать белую блузку. А когда легла на него, ее большие, шелковистые белые груди, увенчанные рубинами, показались ему самым прекрасным, что он видел в жизни.

– Я люблю тебя! – много раз восклицал он за ночь, и каждый раз по-новому, в удивлении, экстазе и благоговении, ведь то, что она с ним делала, затмевало все его фантазии.

* * *

В первый день финальных состязаний по бегу Шаса сумел достать для девушек билеты, но места находились высоко на северной трибуне. Матильда Джанин взяла у Шасы бинокль и взволнованно разглядывала огромную арену внизу.

– Я его не вижу, – ныла она.

– Он еще не вышел, – уверял Шаса. – Сначала бегут стометровку…

Но он тоже волновался. В полуфинальном забеге на двести метров Дэвид прибежал вторым после великого американского спортсмена Джесси Оуэнса, «Черной Антилопы», и тем самым обеспечил себе место в финале.

– Я так нервничаю, что, боюсь, у меня будет приступ меланхолии, – говорила Матильда Джанин, не опуская бинокль; по другую сторону от Шасы Тара волновалась не меньше.

– Это отвратительно! – сказала она с такой яростью, что Шаса встревоженно повернулся к ней.

– Что именно?

– Ты разве не слышишь?

– Прости, Дэвид может выйти в любой момент…

Его слова заглушил гром аплодисментов, зрители вскочили: финалисты забега на сто метров выпрямились и побежали по дорожкам; но когда они пересекли финишную черту, звук изменился, и к аплодисментам примешались стоны и недовольные выкрики.

– Вот! – Тара схватила Шасу за руку. – Послушай!

В толпе поблизости кто-то крикнул:

– Опять выиграл американский негр!

И еще ближе:

– Американцам должно быть стыдно позволять черным животным носить цвета своей страны.

– Эти расисты отвратительны. – Тара оглянулась, старясь разглядеть, кто говорил, потом снова повернулась к Шасе. – Немцы угрожают отказать в медалях всем представителям тех, кого они называют низшими расами: черным и евреям, – громко сказала она. – Мерзавцы.

– Успокойся, – прошептал Шаса.

– Разве тебе все равно? – вызывающе спросила Тара. – Ведь Дэвид еврей.

– Конечно, мне не все равно, – тихо ответил он, в замешательстве оглядываясь. – Пожалуйста, замолчи, Тара, сейчас перерыв.

– Я думаю… – вопреки просьбе Шасы еще громче заговорила Тара, но Матильда Джанин вдруг пронзительно закричала:

– Вот он – вот Дэвид!

Шаса с облегчением вскочил.

– Вон он! Давай, Дэви! Беги, как антилопа!

Финалисты забега на двести метров собрались в дальнем конце арены, они подпрыгивали и размахивали руками – разогревались.

– Дэвид просто неописуем, правда? – требовательно спросила Матильда Джанин.

– Думаю, это прекрасно его описывает, – согласился Шаса, и она ущипнула его за руку.

– Ты знаешь, что я имела в виду.

Спортсмены разошлись по своим дорожкам, и вперед вышел судья на старте. На огромной арене снова воцарилась тишина, бегуны пригнулись и сосредоточенно застыли.

Раздался выстрел – на таком расстоянии он показался негромким щелчком – и спортсмены устремились вперед; строгой ровной шеренгой, мелькая длинными ногами, размахивая руками, они летели на волне звука, но вот линия начала утрачивать прямизну, выпятившись в центре; впереди несся черный человек-пантера, и рев толпы стал членораздельным.

– Дже-сси Оу-энс, – повторялся ревущий припев, и чернокожий пересек финишную черту, увлекая за собой остальных бегунов.

– Что случилось? – кричала Матильда Джанин.

– Джесси Оуэнс победил, – проорал Шаса, пытаясь перекричать толпу.

– Знаю – но Дэвид? Что Дэвид?

– Не знаю. Не видел. Они были слишком близко друг к другу.

Они ждали в лихорадочном волнении, пока над стадионом не загремели громкоговорители.

– Achtung! Achtung!

И во множестве немецких слов они различили:

– Джесси Оуэнс, Картер Браун, – а потом ошеломляющее: – Дэвид Абрахамс.

Матильда Джанин завопила:

– Держите меня, я упаду в обморок! Дэвид выиграл бронзу!

Она продолжала кричать и подпрыгивать на месте – слезы радости беспрепятственно текли по ее щекам и капали с подбородка, – когда внизу, на зеленом поле, худой долговязый спортсмен в шортах и майке поднялся на низшую ступень пьедестала почета, наклонил голову и ему на шею повесили ленту с бронзовой медалью.

В тот вечер они вчетвером начали праздновать победу Дэвида в гостиной номера Сантэн в «Бристоле». Блэйн произнес короткую поздравительную речь, а Дэвид застенчиво стоял посреди номера и явно стеснялся, пока его поздравляли и чокались с ним шампанским. Шаса во славу Дэвида выпил целый бокал великолепного «Боллинже» 1929 года, который по такому случаю предоставила Сантэн.

Еще один полный бокал зекта он выпил в кафе на углу Курфюрстендамм, прямо через улицу от гостиницы, и вчетвером, взявшись за руки, они отправились гулять по этой знаменитой улице развлечений. Все признаки разложения, запрещенные нацистами: бутылки кока-колы на столиках уличных кафе, звуки джаза, доносящиеся из заведений, плакаты с Кларком Гейблом и Мирной Лой[66], – все появилось снова, по особому разрешению, только на время Олимпиады.

Они зашли в очередное кафе, и на этот раз Шаса заказал шнапс.

– Притормози, – шепнул Дэвид; он знал, что Шаса редко пьет спиртное, да и то не больше стакана вина или пива.

– Дэви, мой мальчик, не каждый день мой старый товарищ выигрывает олимпийскую медаль.

Шаса раскраснелся под темным загаром, его глаза лихорадочно блестели.

– Эй, я тебя домой не понесу, – предупредил Дэвид.

Они пошли дальше по Курфюрстендамм. Шаса нелепыми шутками заставлял девушек хохотать.

– Ах, meine lieblings, dis is de famousa[67] кофейня Кранцлера, нет? Зайдем и выпьем не-е-много шампанского, да?

– Это итальянский, а не немецкий, – сказала Тара. – По-моему, ты напился.

– Напился! Какое грязное слово в таких прелестных устах, – ответил Шаса и ввел ее в элегантную кофейню.

– Больше никакого шампанского, Шаса, – предупредил Дэвид.

– Дружище, неужели я должен пить за твою вечную славу пиво?

Шаса щелкнул пальцами, подзывая кельнершу, и та наполнила четыре бокала шипучим желтым вином.

Они продолжали смеяться и болтать и не сразу заметили неожиданную тишину, воцарившуюся в кофейне.

– Боже, – прошептала Тара. – А вот и кавалерия.

В помещение вошли шесть штурмовиков в коричневой форме. Они, очевидно, участвовали в какой-то церемонии или выполняли со своим отрядом какое-то задание, потому что двое несли свернутые знамена. Столь же очевидно было и то, что они уже выпили; вели они себя воинственно и буйно, и кое-кто из посетителей кафе торопливо взял шляпу и пальто, расплатился и вышел.

Штурмовики сели за пустой стол рядом с четверкой и заказали кельнерше пиво. Хозяин кофейни, стремясь избежать неприятностей, подошел к их столику и подобострастно поздоровался. Они поговорили. Потом хозяин удалился, предварительно вытянувшись по стойке смирно и отдав нацистский салют. Все шестеро штурмовиков мгновенно вскочили и ответили на приветствие, щелкнув каблуками и крикнув: «Хайль Гитлер!»

Матильда Джанин, которая выпила полный бокал шампанского, взвизгнула и разразилась беспомощным хихиканьем, и внимание всех штурмовиков мгновенно сосредоточилось на ней.

– Заткнись, Мэтти, – попросил Дэвид, но это лишь ухудшило положение. Матильда Джанин закатила глаза и покраснела от усилий перестать смеяться, но не сдержалась и захохотала еще громче. Штурмовики переглянулись, подошли и окружили их столик.

Их предводитель, плотный сержант средних лет, что-то сказал, и Тара ответила на своем школьном немецком.

– Ага, – сказал сержант по-английски с сильным акцентом. – Вы англичане.

– Моя сестра очень молода и глупа.

Тара сердито взглянула на Матильду Джанин. Та хихикнула сквозь платок, которым зажимала рот.

– Они англичане, – сказал сержант, словно это объясняло любую глупость, и уже начал отворачиваться, но один из молодых штурмовиков внимательно пригляделся к Дэвиду.

Теперь он на приличном английском спросил:

– Вы бегун? Вы выиграли бронзовую медаль. Дэвид Абрахамс.

Дэвид смущенно кивнул.

– Вы Дэвид Абрахамс, еврейский бегун, – подчеркнул штурмовик, и лицо Дэвида побледнело и застыло.

Двое говорящих по-английски штурмовиков стали объяснять остальным, то и дело звучало слово Juden, потом все с враждебными лицами, сжав кулаки, уставились на Дэвида, а сержант громко спросил:

– Разве американцам и англичанам не стыдно, что медали для них выигрывают евреи и негры?

Прежде чем кто-нибудь сумел ответить, встал вежливо улыбающийся Шаса.

– Парни, вы лаете не на то дерево. Он вовсе не еврей, он зулус.

– Как это может быть? – удивился сержант. – Зулусы черные.

– Опять неверно, старина. Зулусы рождаются белыми. Они чернеют, только когда их выпускают на солнце. А этого мы всегда держали в тени.

– Вы шутите! – уличил сержант.

– Конечно, шучу! – передразнил Шаса его тон. – А вы бы не шутили, глядя на то, на что гляжу я?

– Шаса, ради бога, сядь, – сказал Дэвид. – У нас будут неприятности.

Но Шаса был опьянен шампанским и собственным остроумием. Он похлопал сержанта по груди.

– На самом деле, приятель, если вы ищете евреев, то единственный еврей здесь я.

– Вы оба евреи? – спросил сержант, угрожающе щурясь.

– Не будьте тупицей. Я уже объяснил: он зулус, а я еврей.

– Это ложь, – сказал сержант.

Все посетители кафе теперь очень внимательно прислушивались к разговору, а тем, кто не понимал по-английски, переводили соседи.

Внимание вдохновило Шасу, а шампанское сделало безрассудным.

– Вижу, мне придется предъявить доказательства. Чтобы убедить вас, раскрою одну из самых страшных тайн иудаизма. Вы когда-нибудь думали, что мы делаем с теми маленькими кусочками плоти, которые рабби отрезает у нас?

– Замолчи, Шаса, – сказал Дэвид.

– О чем он? – с интересом спросила Матильда Джанин.

– Шаса Кортни, ты отвратителен, – сказала Тара.

– Bitte? – неуверенно сказал штурмовик, но посетители кофейни уже улыбались в предчувствии. Похабные шутки на Курфюрстендамм – дело обычное, и все наслаждались неожиданным замешательством штурмовиков.

– Хорошо, я вам скажу. – Шаса не обращал внимания на Дэвида и Тару. – Мы укладываем их в соль, как лосося, и отправляем в Иерусалим. Там, в священной роще на Масличной горе, в день Пасхи, главный раввин высаживает их рядами, делает волшебный знак, и происходит чудо – чудо! Они начинают расти. – Шаса жестом показал как. – Они растут все выше и выше. – Штурмовики озадаченно следили за его рукой. – И знаете, что происходит потом? – спросил Шаса, и сержант невольно помотал головой.

– Когда они становятся большими толстыми schmucks[68], мы отправляем их в Берлин, они вступают в ряды штурмовиков…

Они смотрели на него, не веря своим ушам, и Шаса закончил свой рассказ:

– И их учат говорить… – Он вытянулся по стойке смирно и поднял правую руку, – Хайль… – как там этого парня зовут?

Сержант взревел и ударил правой. Шаса увернулся, но под действием шампанского потерял равновесие и упал, потащив за собой со стола скатерть с бокалами; зазвенело разбитое стекло. Бутылка шампанского покатилась по полу, расплескивая содержимое. На Шасу прыгнули два штурмовика и начали бить его по голове и груди.

Дэвид вскочил и бросился на помощь, но штурмовик сзади схватил его за руки. Дэвид вырвал правую руку, развернулся и нанес сильный удар штурмовику в нос. Штурмовик завопил, отпустил Дэвида и схватился за пострадавший орган, но Дэвида тут же схватили два других штурмовика и завернули ему руки за спину.

– Оставьте его в покое! – завопила Матильда Джанин и прыгнула на плечи одному из штурмовиков. Она сбила ему кепи на глаза и обеими руками вцепилась в волосы. – Оставь Дэвида, свинья!

Она изо всех сил тянула его за волосы, и штурмовик развернулся, пытаясь освободиться от нее.

Кричали женщины, трещала мебель. Хозяин стоял в дверях кухни, ломая руки; лицо его было болезненно перекошено.

– Шаса Кортни! – яростно кричала Тара. – Немедленно прекрати!

Шаса был погребен под грудой коричневых мундиров и мелькающих кулаков и не мог ответить членораздельно. Штурмовики, захваченные врасплох, быстро пришли в себя. Им было не привыкать к уличным дракам.

Штурмовик, передернув обтянутыми коричневой формой плечами, высвободился и отшвырнул Матильду в угол. Трое штурмовиков поставили Шасу на ноги, заломили руки за спину и повели в сторону кухни. Дэвида точно так же повели двое. Штурмовик с поврежденным носом шел за ними, кровь текла ему на рубашку, и он бранился.

Хозяин торопливо отошел в сторону. Шасу и Дэвида провели через кухню, распугивая поваров и кельнерш, вывели в переулок за кофейней и бросили на мусорные баки. Шаса безуспешно пытался защититься.

Никто из штурмовиков не проронил ни слова. Отдавать приказы не требовалось. Это были профессионалы, и они занимались любимым делом. Они искусно прижали своих жертв к кирпичной стене, и каждым занялся один из штурмовиков, нанося удары по лицу, по телу и снова по лицу; обрушивая удары, они кряхтели, как свиньи.

Матильда Джанин выбежала за ними и снова попробовала вступиться за Дэвида, но штурмовики небрежным броском отшвырнули ее, засунули за мусорные баки и вернулись к своему занятию.

Тара на кухне гневно кричала хозяину:

– Немедленно вызовите полицию! Вы слышите, вызовите полицию! Там убивают невинных людей!

Но хозяин беспомощно развел руки.

– Бесполезно, фройляйн. Полиция не придет.

Шаса согнулся вдвое. Ему позволили упасть и втроем принялись пинать его сапогами. Подкованные железом сапоги били по животу, по спине и бокам.

Штурмовик, избивавший Дэвида, потел и тяжело дышал от усталости. Он отошел, старательно прикинул расстояние и нанес последний апперкот по поникшей голове Дэвида. Кулак попал Дэвиду в рот, голова его запрокинулась, ударилась о кирпич, и ему позволили упасть ничком на плиты тротуара.

Дэвид лежал неподвижно, обмякший, не пытаясь уворачиваться от пинков, которые сыпались на его безвольное тело, и забава наскучила штурмовикам. Совсем не интересно бить человека, если он не дергается, не корчится и не молит о пощаде. Они быстро собрали свои кепи и знамена и группой удалились, пройдя мимо двух полицейских, которые стояли у выхода из переулка и старались выглядеть незаинтересованными.

Матильда Джанин опустилась на землю возле Дэвида и положила его окровавленную голову себе на колени.

– Скажи что-нибудь, Дэви, – плакала она, а Тара вышла из кухни с влажной тряпкой и склонилась к Шасе, стараясь не показать свою тревогу.

Прошло несколько минут, прежде чем жертвы начали подавать признаки жизни. Потом Шаса сел, опустил голову и ошеломленно покачал ею. Дэвид приподнялся на локте и выплюнул зуб и кровавую слюну.

– Ты в порядке, Дэви, старина? – прохрипел Шаса разбитыми губами.

– Шаса, никогда больше не спасай меня, – ответил Дэвид. – В следующий раз меня из-за тебя убьют.

Матильда Джанин помогла им встать, но теперь, когда Шаса пришел в себя, Тара исполнилась неодобрения и негодования.

– Более отвратительного поведения я в жизни не видела, Шаса Кортни! Ты был непристоен и вульгарен и заслужил все, что получил.

– Суровая ты, старушка, – возразил Шаса, и они с Дэвидом, опираясь друг на друга, захромали по переулку. Один из полицейских на углу что-то сердито сказал им.

– Что он сказал? – спросил Шаса у Тары.

– Он совершенно справедливо сказал, – ледяным тоном перевела Тара, – что в следующий раз вас арестуют за нарушение общественного порядка.

Вдвоем, окровавленные и избитые, они с трудом брели по Курфюрстендамм обратно; Матильда Джанин шла рядом, а Тара в десяти шагах впереди, пытаясь показать, что она сама по себе; прохожие бросали на них испуганные взгляды, отводили глаза и торопливо уходили.

Когда они вчетвером поднимались в лифте «Бристоля», Матильда Джанин задумчиво спросила:

– Этот твой рассказ, Шаса, о том, что выращивают на Масличной горе. Я его не поняла. Скажи, что такое schmuck?

Дэвид и Шаса согнулись от хохота.

– Пожалуйста, Мэтти, больше ничего не говори, – взмолился Дэвид. – Мне больно смеяться.

Тара строго сказала сестре:

– Вот погодите, юная особа, расскажу папе о вашем участии в этом безобразии. Он очень рассердится.

Она была права, отец рассердился, но не так сильно, как Сантэн Кортни.

У Шасы были сломаны четыре ребра и ключица, и впоследствии всегда утверждали, что его отсутствие в команде во многом объясняет победу аргентинцев в полуфинальном матче со счетом 10 : 1. Дэвид, если не считать двух выбитых зубов, отделался поверхностными ушибами, растяжениями и царапинами.

– Ну, обошлось без особого вреда, – заключила наконец Сантэн. – По крайней мере не будет скандала, ни один из этих ужасных журналистишек не станет зубоскалить в печати.

Она ошибалась. Среди посетителей кафе Кранцлера оказался южноафриканский корреспондент агентства «Рейтер», и его статью перепечатала южно-африканская еврейская газета «Джуиш таймс». Она подчеркнула роль, которую сыграл Шаса Кортни, защищая своего еврейского друга, бронзового медалиста-спринтера, и когда они вернулись в Кейптаун, Шаса обнаружил, что он в некотором роде знаменитость. И Шасу, и Дэвида пригласили выступить на ланче у «Друзей Сиона»[69].

– Закон непредвиденных последствий, – сказал Блэйн Сантэн.

– Как по-твоему, сколько евреев-избирателей в списках?

Сантэн чуть сощурилась, мысленно производя расчеты, и Блэйн усмехнулся.

– Поистине ты неисправима, радость моя.

* * *

На финальном поединке боксеров полутяжелого веса зал в огромном комплексе Reichssportfeld был заполнен до отказа. По обе стороны прохода, образуя почетный караул, мимо которого претенденты шли на ринг из раздевалки, стояли ряды штурмовиков в коричневых мундирах.

– Мы решили, что без них не обойтись, – объяснил Хайди полковник Больдт, когда они сидели на своих местах у ринга, и многозначительно посмотрел на судей. Все это были немцы, члены партии. Полковнику Больдту потребовалось провести немало переговоров и заключить сделок, чтобы это устроить.

Манфред Деларей первым вышел на ринг. Он был в зеленых шелковых трусах и зеленой майке с изображением антилопы, волосы коротко подстрижены. Поднимая над головой руки в перчатках и благодаря за аплодисменты, он окинул взглядом ряды сидений. Немецкая спортивная публика приняла его как одного из своих героев; сегодня вечером он защищал превосходство белой расы.

Он почти сразу увидел Хайди Крамер, потому что знал, где ее искать, но не улыбнулся. Она тоже с серьезным видом смотрела на него, и Манфред почувствовал, что ее присутствие придает ему сил. Он перевел взгляд дальше и неожиданно нахмурился: к любви примешался гнев.

Эта женщина была здесь. Он всегда думал о Сантэн Кортни «эта женщина». Она сидела всего через три места от его любимой Хайди. Невозможно было не узнать эти густые темные волосы. Желтый шелк, бриллианты – она была элегантна и спокойна; Манфред ненавидел ее так сильно, что чувствовал во рту вкус этого гнева, похожий на вкус желчи и квасцов.

– Почему она вечно меня преследует? – удивился он. Она была среди зрителей на всех других его боях, а рядом с ней всегда сидел высокий высокомерный мужчина с большим носом и ушами.

Сантэн наблюдала за ним с тем смущающе загадочным выражением в темных глазах, которое он уже хорошо знал. Он намеренно повернулся к ней спиной, пытаясь передать всю силу своего презрения и ненависти, и смотрел, как в противоположный угол ринга выходит Сайрус Ломакс.

У американца было мускулистое тело цвета молочного шоколада и совершенно африканская, как у древних бронзовых статуэток князей Ашанти[70], величественная голова с куполообразным лбом и широко расставленными глазами, с толстыми губами в форме ассирийского боевого лука и широким плоским носом. На его груди красовались красные, белые и синие полосы и звезды, и от него исходило ощущение угрозы.

«Это твой самый опасный противник, – предупреждал Манфреда дядя Тромп. – Если сможешь победить его, победишь всех».

Рефери вызвал их в центр ринга, назвал имена боксеров, и толпа взревела, услышав имя Манфреда. Возвращаясь в свой угол, Манфред чувствовал себя сильным и неуязвимым. Дядя Тромп смазал вазелином его щеки и брови и сунул в рот капу.

Он ладонью шлепнул Манфреда по плечу, словно подгонял быка, и прошептал ему на ухо:

– Быстрый, как мамба! Смелый, как медоед!

Манфред кивнул, приноравливая массивную резиновую защитную накладку на зубы, и по гонгу встал в белом свете прожекторов. Американец двинулся ему навстречу, подкрадываясь, как черная пантера.

Они сражались на равных, дрались на близкой дистанции и дрались жестоко, обмениваясь ударами, способными искалечить и оглушить, но чуть-чуть не достигавшими цели, с почти сверхъестественной сосредоточенностью угадывая намерения противника и отворачиваясь, отскакивая, ныряя, используя пружинящую силу канатов, ставя блоки предплечьем, перчатками и локтями; ни одному не удавалось ударить, но оба были настроены враждебно, быстры и опасны.

Гонг отсчитывал раунды – пять, шесть, семь, Манфреду никогда не приходилось сражаться так долго. После серии мощных ударов, бросавших противника на ринг, победа всегда приходила быстро. Однако выматывающие тренировки, которые проводил с ним дядя Тромп, сделали его выносливым и укрепили ноги и руки. Он по-прежнему чувствовал себя сильным и неуязвимым и знал, что победа придет. Нужно только подождать. Американец уставал. Его удары сыпались уже не с прежней быстротой. Он обязательно должен был ошибиться, и Манфред ждал этой ошибки, сдерживая страстное стремление увидеть кровь американца.

Это произошло в середине седьмого раунда.

Американец нанес прямой удар левой, и, даже не видя его, только чуя по-звериному, Манфред убрал назад подбородок, и удар едва коснулся его лица, не достигнув цели.

Манфред поддерживал равновесие, отклоняясь назад, но готовый устремиться вперед, приготовив правую руку, со сжатым кулаком, как кузнечный молот, и американец на сотую долю секунды опоздал с отходом. Семь тяжелых раундов утомили его, он чуть задержался – и открыл правый бок. Манфред не видел этот изъян в защите, слишком небольшой, слишком недолгий, но снова его рукой водили чутье и опыт; по развороту плеч американца, по углу наклона его рук и головы он понял, где брешь в защите.

Времени для сознательных действий было слишком мало; кулак устремился вперед раньше, чем Манфред мог сознательно принять решение, но оно было принято инстинктивно и означало развязку. Не обычное для него завершение боя множеством ударов обеими руками, нет – единственный удар, решающий и неотразимый, завершит бой.

Удар зародился в больших эластичных мышцах икр и бедер, с помощью поворота таза, спины и плеч, набрал стремительность, как камень из пращи, и все это сосредоточилось в правой руке, как убыстряет ток могучая река, войдя в узкий каньон; удар миновал защиту американца и пришелся в темную голову с силой, от которой у Манфреда лязгнули зубы. Он все вложил в этот удар, все тренировки и весь опыт, всю свою силу; все его тело, и сердце, и каждая старательно разработанная мышца – все стояло за этим ударом, и он обрушился в цель тяжело и чисто.

Манфред почувствовал этот удар. Он почувствовал, что кости его правой руки сломались, они трещали и лопались, как сухие ветки, боль была как белое электричество, которое пронеслось по руке и заполнило голову пламенем. Но в этой боли были торжество и пьянящая радость, потому что он знал: все кончено. Он победил.

Пламя боли утихло, Манфред опять мог видеть и поискал, где у его ног лежит американец, но дикое биение его сердца на мгновение словно остановилось, а само сердце превратилось в сгусток отчаяния. Сайрус Ломакс оставался на ногах. Оглушенный, он шатался, глаза его потускнели, он ничего не видел, его ноги словно стали ватными, а голова свинцовой, он раскачивался, готовый вот-вот рухнуть, – но оставался на ногах.

– Убей его! – кричали в толпе. – Убей!

Манфред видел, как мало для этого нужно: еще один удар правой, и американец упадет, – всего один удар. Но этой возможности не было, ничего не осталось. Правая рука отказала.

Американец качался, как пьяный, отскакивая от канатов, колени его подгибались, но каким-то невероятным усилием воли он распрямлялся опять и опять.

«Левая рука. – Манфред собрал все остатки сил. – Я должен достать его левой».

И, превозмогая боль, он снова пошел на противника.

Он пустил в ход левую руку, нацелившись в голову, но американец отклонил удар некоординированным движением вперед, обеими руками схватил Манфреда за плечи и повис на нем, как утопающий. Манфред попытался сбросить его, рев толпы превратился в безумный гром, рефери кричал: «Брек! Брек!», но американец продержался достаточно долго.

Когда рефери наконец развел их, взгляд Сайруса сфокусировался: к боксеру вернулось зрение; он начал пятиться от отчаянных усилий Манфреда достать его левой, и тут прозвучал гонг.

– В чем дело, Мэнни? – Дядя Тромп подхватил его и отвел в угол. – Ты его побил? Что случилось?

– Правая, – сквозь боль ответил Манфред; дядя Тромп коснулся его правой руки чуть выше запястья, и Манфред едва сдержал крик боли. Рука распухла, отек разрастался на глазах.

– Я выбрасываю полотенце, – прошептал дядя Тромп. – С такой рукой ты не можешь драться.

Манфред рявкнул:

– Нет!

Яростным взглядом желтых глаз он посмотрел через ринг туда, где секунданты хлопотали над ошеломленным американцем: прикладывали холодные компрессы, подносили к носу нюхательную соль, хлопали по щекам и говорили, говорили ему что-то.

Гонг возвестил начало восьмого раунда, и Манфред встал; он с отчаянием увидел новые силу и скоординированность движений американца. Он по-прежнему опасался и не был уверен в себе, пятился, выжидал нападений Манфреда, но с каждой минутой набирался сил; вначале он был явно удивлен нежеланием Манфреда пускать в ход правую руку, потом в его взгляде мелькнуло понимание.

– Тебе конец, – проворчал он на ухо Манфреду во время следующего клинча. – У тебя нет правой руки, белый. Теперь я тебя съем!

Его удары становились все сильнее, и Манфред начал пятиться. Его левый глаз заплыл, закрылся; во рту он чувствовал медный вкус крови.

Американец нанес сильный прямой левой, и Манфред невольно закрылся правой рукой, приняв удар перчаткой; боль была так сильна, что в глазах у него потемнело и земля качнулась под ногами; в следующий раз он побоялся парировать правой, и удар американца прошел и пришелся в поврежденный левый глаз. Манфред видел, что на лице, как напившийся крови клещ, повисла опухоль – большая пурпурная «виноградина» совершенно закрыла его левый глаз. Гонг: конец восьмого раунда.

– Еще два раунда, – прошептал дядя Тромп, прижимая к его глазу мешочек со льдом. – Видеть можешь, Мэнни?

Манфред кивнул и встал, услышав гонг – начало девятого раунда. Американец энергично двинулся ему навстречу – чересчур энергично: он опустил правую руку, собираясь сильно ударить, и Манфред двинул его левой; удар отбросил Ломакса.

Если бы Манфред мог пользоваться правой рукой, он бы опять смог закончить бой градом ударов, которого не мог выдержать никакой противник, но его правая рука была искалечена и бесполезна, и Ломакс снова начал пятиться, уклоняться, нырять, восстанавливая силы, снова принялся бить по поврежденному глазу, стараясь пустить кровь, и к концу раунда это ему удалось. Хуком слева он коснулся набрякшего мешка опухоли, зацепив его внутренней частью перчатки, и мешок лопнул. По лицу Манфреда полилась кровь, стекая на грудь.

Прежде чем рефери смог развести их, чтобы осмотреть повреждение, прозвучал гонг; Манфред, шатаясь, пошел в свой угол, и дядя Тромп бросился ему навстречу.

– Я прекращаю бой! – яростно прошептал он, рассматривая страшную рану. – Ты не можешь драться. Потеряешь глаз!

– Если вы сейчас прекратите бой, – ответил Манфред, – я вас никогда не прощу.

Голос его звучал негромко, но желтый огонь в глазах предупредил Тромпа Бирмана, что Манфред совершенно серьезен. Старик хмыкнул. Он промыл рану, обработал ее кровоостанавливающим карандашом. Подошел рефери и стал осматривать глаз, поворачивая лицо Манфреда к свету.

– Можете продолжать? – негромко спросил он.

– За Volk и за фюрера, – так же негромко ответил Манфред, и рефери кивнул.

– Вы мужественный человек! – сказал он и дал знак продолжать бой.

Последний раунд стал бесконечностью боли. Удары американца, словно молот, обрушивались на тело Манфреда, оставляя кровоточащие синяки, и каждый отнимал все больше сил, уменьшал возможность сопротивляться следующему удару.

Каждый вдох вызывал сильнейшую боль, раздвигая порванные мышцы и сухожилия груди, обжигая легкие. К боли в правой руке добавлялась боль от каждого нового удара, тьма угрожала поглотить единственный оставшийся глаз, и Манфред потерял способность видеть приближающуюся руку противника. Боль, как сильный ветер, гудела в его барабанных перепонках. Ломакс избивал его, превращая лицо в кровавое месиво, но Манфред держался на ногах.

Толпа пришла в неистовство, жажда крови сменилась жалостью, а потом ужасом. Зрители кричали, требуя от рефери прекратить это зверство, но Манфред оставался на ногах и делал жалкие попытки бить левой, а удары продолжали обрушиваться на его слепое лицо и изувеченное тело.

Наконец – слишком поздно – прозвучал гонг, а Манфред Деларей все держался на ногах. Он стоял посреди ринга, покачиваясь из стороны в сторону, неспособный видеть, неспособный чувствовать, неспособный отыскать дорогу в свой угол. Дядя Тромп подбежал к нему и нежно обнял. Он плакал, уводя Манфреда назад, слезы бесстыдно текли ему в бороду.

– Бедный Мэнни, – шептал он. – Надо было запретить. Остановить бой.

В противоположном углу ринга Сайруса Ломакса окружила толпа поклонников. Они смеялись, хлопали его по спине, и Ломакс устало, но торжествующе пританцовывал, ожидая, когда судьи подтвердят, что он победил; тем не менее он бросал встревоженные взгляды в противоположный угол ринга, на человека, которого уничтожил. Он собирался, как только будет сделано объявление, подойти к нему и выразить восхищение подобным мужеством.

– Achtung! Achtung! – Рефери в одной руке держал судейские карточки, в другой микрофон. Голос его гремел в громкоговорителе. – Дамы и господа! Победитель и обладатель золотой медали Олимпийских игр – Манфред Деларей из Южной Африки!

Напряженная недоверчивая тишина царила в огромном зале целых три удара колотящегося сердца Манфреда, затем послышался протестующий рев, гневные крики, свист и топот. Сайрус Ломакс, словно обезумев, бегал по рингу, тряся канаты, он кричал на судей, отчаянно дергался, а сотни зрителей пытались подняться на ринг и устроить импровизированную демонстрацию против такого неожиданного решения.

Полковник Больдт кивнул кому-то в конце зала. Колонны штурмовиков быстро двинулись по проходам, окружили ринг, отогнали рассерженных зрителей и расчистили коридор к раздевалке, куда торопливо увели Манфреда.

Рефери с мегафоном пытался оправдать решение судей.

– Судья Краузер отдал пять раундов Деларею, один раунд вничью и четыре Ломаксу…

Но его никто не слушал – рев толпы почти заглушал громкоговоритель.

* * *

– Женщина, должно быть, на пять-шесть лет старше тебя, – осторожно говорил дядя Тромп, старательно подбирая слова.

Они гуляли по садам Тегель. В воздухе чувствовался первый осенний холодок.

– Она старше меня на три года, – ответил Манфред. – Но это не имеет значения, дядя Тромп. Важно только, что я люблю ее, а она любит меня.

Его правая рука все еще была в гипсе и висела на перевязи.

– Мэнни, тебе еще нет двадцати одного года, ты не можешь жениться без разрешения опекуна.

– Ты мой опекун, – сказал Манфред, повернув голову и глядя своими приводящими в смущение желто-топазовыми глазами. Дядя Тромп опустил взгляд.

– Как ты будешь содержать жену? – спросил он.

– Министерство культуры Рейха предоставило мне стипендию, чтобы я мог закончить курс и получить диплом юриста в Берлине. У Хайди хорошая работа в Министерстве информации и квартира, а я буду выступать на профессиональном ринге, пока не начну карьеру юриста. Тогда мы вернемся в Южную Африку.

– Ты все продумал, – вздохнул дядя Тромп, и Манфред кивнул; его бровь еще пересекал черный струп (на этом месте на всю жизнь останется шрам). Манфред коснулся брови и спросил:

– Ты ведь не откажешь мне, дядя Тромп? Мы поженимся до того, как вы отплывете домой, и мы оба хотим, чтобы нас обвенчал ты.

– Я польщен.

Дядя Тромп был смущен. Он знал этого парня, знал, каким упрямым тот бывает, когда примет решение. Спорить дальше означало просто укрепить его в этом мнении.

– Ты мне как отец, – просто сказал Манфред. – Больше, чем отец. Твое благословение – бесценный дар.

– Мэнни! Мэнни! – сказал дядя Тромп. – Ты мне вместо сына, которого у меня никогда не было. Я желаю тебе только добра. Что ты скажешь, если я попрошу тебя немного подождать, не торопиться с таким делом?

– Ничто не разубедит меня.

– Мэнни, подумай о своей тете Труди…

– Я знаю, она желает мне счастья, – оборвал его Манфред.

– Да, конечно. Но Манфред, подумай и о маленькой Саре…

– При чем тут она?

Глаза Манфреда стали яростными и холодными, он выпятил подбородок, сознавая свою вину.

– Сара любит тебя, Мэнни. Она всегда любила тебя – даже я способен это видеть.

– Сара моя сестра, и я люблю ее. Люблю братской любовью. А Хайди я люблю, как мужчина любит женщину, и она любит меня как мужчину.

– Думаю, ты ошибаешься, Мэнни. Я всегда думал о вас с Сарой…

– Хватит, дядя Тромп. Не хочу больше ничего слышать. Я женюсь на Хайди – надеюсь, с твоего разрешения и благословения. Сделаешь ты нам этот свадебный подарок, дядя Тромп?

И старик тяжело, печально кивнул.

– Даю вам обоим разрешение и благословение, сын мой, и с радостным сердцем обвенчаю вас.

* * *

Хайди и Манфред поженились на берегу озера Хафель в саду при доме полковника Зигмунда Больдта в Грюневальде. Был золотой день в начале сентября, листва желтела и краснела под первым прикосновением осени. Когда олимпийская команда отправилась домой, дядя Тромп и Рольф Стандер задержались. Рольф был шафером Манфреда, когда дядя Тромп проводил церемонию.

Хайди, сироту, выдавал замуж Зигмунд Больдт. Присутствовали с десяток друзей Хайди, в большинстве ее коллеги и начальники из Министерства пропаганды и информации, но были и другие, дальние родственники невесты, в черных мундирах элитных частей СС, или в голубых мундирах люфтваффе, или в полевых серых вермахта; были и хорошенькие девушки в традиционных крестьянских дирндлях, одобряемых нацистской партией.

После короткой и простой кальвинистской церемонии, проведенной дядей Тромпом, полковник Больдт устроил в саду банкет под открытым небом; играл оркестр из четырех музыкантов в тирольских шляпах и ледерхозенах. Оркестр играл современные одобряемые партией мелодии, чередуя их с традиционными сельскими песнями, гости танцевали на временной деревянной танцплощадке, устроенной на газоне.

Манфред был так увлечен своей милой женой, что не замечал внезапного возбуждения гостей и того, что полковник Больдт бросился навстречу небольшой группе, спускавшейся от дома, пока оркестр не заиграл марш нацистской партии – «Хорст Вессель».

Все гости вскочили и вытянулись. Удивленный Манфред перестал танцевать и стоял рядом с Хайди. Когда небольшая группа вступила на деревянную танцплощадку, все гости вскинули руки в нацистском приветствии и воскликнули: «Хайль Гитлер!» Только тут Манфред понял, что происходит, какой невероятной чести удостоились они с Хайди.

Человек, шедший к нему, был в белом кителе, застегнутом до самого горла, с единственным украшением – Железным крестом за доблесть. Лицо у него было белое, квадратное и сильное; темные волосы начесаны на высокий лоб, под большим, красивой формы носом – маленькие подстриженные усики. Лицо достаточно обычное, но таких глаз Манфред никогда не видел – своим пронизывающим вниманием они проникли в душу, достигли сердца и навсегда поработили его.

Он вскинул правую, загипсованную руку в нацистском приветствии. Адольф Гитлер улыбнулся и кивнул.

– Я слышал, вы друг Германии, герр Деларей, – сказал он.

– Во мне немецкая кровь, и я истинный друг Германии и ваш искренний поклонник. Не нахожу слов, чтобы выразить, какую честь вы мне оказываете.

– Поздравляю вас с мужественной победой над американским негром. – Адольф Гитлер протянул руку. – Поздравляю вас также с женитьбой на одной из прекрасных дочерей Рейха. – Манфред взял руку фюрера своей здоровой левой, он дрожал и был полон благоговения, сознавая значительность момента. – Желаю вам счастья, – продолжал Гитлер, – пусть этот брак укрепит вашу связь с немецким народом.

Рука у фюрера была прохладная и сухая, сильная, но изящная, – рука художника, и Манфред задохнулся от избытка чувств.

– Мой фюрер, связь между нами будет вечной.

Адольф Гитлер снова кивнул, пожал руку Хайди, улыбнулся при виде ее счастливых слез и ушел так же неожиданно, как появился, на ходу улыбнувшись самым важным гостям.

– Я и не мечтала… – прошептала Хайди, сжимая руку Манфреда. – Я совершенно счастлива.

– Вот величие, – сказал Манфред, глядя вслед уходящему Гитлеру. – Вот подлинное величие. Трудно представить себе, что он простой смертный, а не бог.

* * *

Сара Бестер ехала на велосипеде по главной улице небольшого городка Стелленбос, лавируя в редком потоке транспорта, улыбаясь и маша рукой знакомым на тротуаре. Ее учебники лежали на багажнике. Юбка вздымалась почти до колен, а школьную шляпу Саре приходилось придерживать рукой.

Утром им сообщили итоги года, и ее распирало от потребности побыстрее рассказать тете Труди, что с пятого места в своем классе она поднялась на второе. Ее отметила в своем докладе директриса: «Отличная работа, Сара, продолжай так же». Это был ее последний школьный год: в октябре ей исполнялось семнадцать, и в следующем месяце ей предстояли вступительные экзамены.

Мэнни будет ею гордиться. Благодаря его желаниям и одобрению она трудилась не покладая рук, чтобы стать одной из лучших учениц в школе. Под дубами она начала думать о Мэнни и мечтала, нажимая на педали: его так долго не было, но скоро он вернется; она скажет ему, и все будет в порядке. Ей больше не нужно будет тревожиться и плакать по ночам. Мэнни вернется. Сильный, добрый, любящий Мэнни все исправит.

Она представила себе, как станет его женой, будет готовить ему завтраки, стирать рубашки, штопать носки, ходить рядом с ним в церковь, называть его «минхеер», как тетя Труди зовет дядю Тромпа, лежать рядом с ним каждую ночь, просыпаться рядом каждое утро и видеть на соседней подушке прекрасную его светловолосую голову… Сара знала: ничто другое в мире ей не нужно.

– Только Мэнни, – прошептала она. – Всегда только Мэнни. Он все, что у меня есть, все, к чему я когда-либо стремилась.

Она увидела впереди у входа в пасторский дом почтальона, спрыгнула с велосипеда и спросила:

– Есть что-нибудь для нас, мистер Гроблер?

Почтальон улыбнулся ей и достал из кожаной сумки коричневый пакет.

– Телеграмма, – с важным видом сказал он. – Телеграмма из-за моря, но она не тебе, малышка, а твоей тете.

– Я распишусь за нее!

Сара торопливо расписалась в книге доставки, прислонила велосипед к стене дома и взлетела по ступеням.

– Тетя Труди! – закричала она. – Телеграмма! Где ты?

Она почувствовала запах готовящейся еды и поняла, где искать.

– Телеграмма!

Сара вбежала на кухню. Тетя Труди со скалкой в руках стояла у длинного желтого деревянного стола, ее локти были в муке, серебристо-белые волосы падали на нос, и, распрямляясь, она сдувала их. Кожа влажно блестела от печного жара, а на огне стоял большой котел с вареньем из персиков и инжира.

– Боже! Что за день! Сари, ты должна научиться вести себя благопристойно, ты больше не ребенок…

– Телеграмма! Посмотри, настоящая телеграмма! Первая телеграмма, какую мы получили.

Даже на тетю Труди прибытие телеграммы произвело впечатление. Она потянулась за ней и остановилась.

– У меня руки в муке. Распечатай, Сари.

Сара разорвала конверт.

– Прочесть? – спросила она.

– Да. Да, прочти. От кого она?

– От дяди Тромпа. Тут подпись «Твой покорный муж Тромп Бирман».

– Глупый старик! Заплатил за четыре ненужных слова, – проворчала тетя Труди. – Читай, что он написал.

– Он написал: «Сообщаю вам, что Манфред…»

Она замолчала, глядя на листок, и радостное выражение исчезло с ее лица.

– Ну же, девочка, – поторопила тетя Труди. – Читай дальше.

Сара начала снова, слабым голосом, почти шепотом:

– Сообщаю вам, что Манфред сегодня женился на немецкой девушке по имени Хайди Крамер. Он будет учиться в Берлинском университете и не вернется домой. Я уверен, ты желаешь ему счастья, как и я. Твой покорный муж Тромп Бирман.

Сара оторвала взгляд от листка, и они посмотрели друг на друга.

– Поверить не могу… – выдохнула тетя Труди. – Наш Манфред. Он не мог, не должен был нас бросить.

И тут она заметила лицо Сары. Девочка была серой, как зола в очаге.

– О моя маленькая Сара!

На полном лице тети Труди отразились сочувствие, понимание и боль. Она потянулась к девочке, но Сара уронила телеграмму на пол, повернулась и выбежала из кухни.

Она схватила стоявший у ворот велосипед и села в седло. Встала на педали, чтобы ехать быстрее, и ее ноги задвигались в такт ударам сердца. Шляпа слетела с головы и повисла на спине, держась на эластичном ремешке у горла. Глаза у Сары были дикие и сухие, лицо по-прежнему серое от потрясения. Она выбралась из города, повернула у поместья старого Ланцерака и, повинуясь инстинкту, направилась в горы.

Когда тропа стала слишком крутой и трудной, она оставила велосипед и шла пешком через сосновый лес, пока не добралась до первой вершины. Здесь она свернула с тропы и бросилась на влажную постель из сосновых игл, на то самое место, где отдала свою любовь, свое тело и душу Манфреду.

Отдышавшись после трудного подъема, она лежала тихо, не плакала и не всхлипывала, только зарылась лицом в сгиб руки. День проходил, с северо-запада подул ветер, и над высокими вершинами собрались тучи. В сумерки пошел дождь, преждевременно стемнело. Воздух стал ледяным, ветер стонал в соснах, роняя на неподвижное тело девушки капли, так что платье совсем промокло. Сара ни разу не подняла головы. Она лежала и дрожала, как потерявшийся щенок, и сердце ее плакало в темноте.

– Манфред, Манфред, куда ты ушел? Почему я тебя потеряла?

Незадолго до рассвета одна из поисковых групп, которые всю ночь обшаривали гору, наткнулась на нее, и Сару отнесли вниз.

– Воспаление легких, мефрау Бирман, – сказал назавтра врач тете Труди, когда она во второй раз за ночь вызвала его в дом пастора. – Вам придется бороться за ее жизнь, потому что, кажется, сама она бороться не хочет.

Тетя Труди не разрешила забрать Сару в новую городскую больницу. Она сама лечила девушку, днем и ночью ухаживала за ней в маленькой спальне, обтирала ее влажной губкой, когда поднималась температура, сидела рядом с постелью и держала ее горячую руку во время кризиса, не оставляла Сару, когда кризис миновал и Сара лежала бледная и худая, с осунувшимся лицом, которое стало костлявым, а лишенные блеска глаза – слишком большими для темных углублений, в которые они словно провалились.

На шестой день, когда Сара смогла сесть и без помощи тети Труди выпить немного супа, врач зашел в последний раз и за закрытой дверью внимательно осмотрел Сару. Потом отыскал на кухне тетю Труди и тихо, очень серьезно поговорил с ней. Как только он ушел, тетя Труди вернулась в спальню и села на тот самый стул, на котором проводила свои дежурства, не смыкая глаз.

– Сара? – Она взяла девушку за худую руку. Рука была легкая, хрупкая и холодная. – Когда у тебя в последний раз были месячные?

Сара, не отвечая, несколько долгих секунд смотрела на нее и впервые за все время заплакала. Медленные, почти вязкие слезы поднимались из глубин измученных глаз, обведенных темными кругами, худые плечи дрожали.

– О моя маленькая девочка… – Тетя Труди притянула ее голову к своей груди, обширной и мягкой, как подушка. – Моя бедняжечка, кто это сделал с тобой?

Сара молча плакала. Тетя Труди гладила ее по волосам.

– Ты должна сказать мне…

Неожиданно ее рука на голове Сары застыла, в глазах появилось понимание.

– Мэнни… это Мэнни!

Это был не вопрос, но из груди Сары вырвался мучительный подтверждающий всхлип.

– О Сари, моя бедная маленькая Сари…

Тетя Труди невольно повернула голову к маленькой фотографии в рамке, стоявшей на столике у постели больной. Это был студийный снимок Манфреда Деларея в боксерских трусах и майке, в классической позе боксера, с серебряным чемпионским поясом на талии. На снимке написано: «Маленькой Сари. От твоего старшего брата Мэнни».

– Какой ужас! – выдохнула тетя Труди. – Что же нам делать?

На следующий день, когда тетя Труди на кухне шпиговала оленью ногу – подарок одного из прихожан, вошла босая Сара.

– Ты не должна вставать, Сари, – строго сказала тетя Труди и замолчала, потому что Сара даже не посмотрела в ее сторону.

Тонкая белая ночная рубашка болталась на исхудавшей фигуре; Саре приходилось держаться за спинку стула – так она была еще слаба.

Собравшись с силами, она, как во сне, прошла к печке. Щипцами сняла круглую чугунную крышку, и в отверстии показались оранжевые языки пламени. Только тут тетя Труди увидела, что Сара держит в руке фотографию Манфреда. Она вынула ее из рамки, поднесла к глазам и несколько долгих секунд смотрела на нее. Потом бросила в огонь.

Квадратный листок сразу свернулся и почернел. Изображение на нем стало призрачно-серым и совсем скрылось в огне. Сара щипцами била по золе, превращая ее в порошок. Она с ненужной силой продолжала бить, даже когда уже ничего не осталось. Тогда она положила крышку на место и выронила щипцы. Покачнулась и упала бы на горячую печку, но тетя Труди подхватила ее и усадила на стул.

Сара долго сидела, глядя на печку. Потом заговорила.

– Я его ненавижу, – тихо сказала она. Тетя Труди склонилась над куском мяса, чтобы спрятать глаза.

– Нам нужно поговорить, Сари, – тихо сказала она. – Надо решить, что делать.

– Я знаю, что делать, – ответила Сара, и от холода в ее голосе тете Труди стало холодно. Говорила не прежняя веселая, умная девочка. Говорила женщина, ожесточившаяся и полная холодной злобы на то, что предложила ей жизнь.

Одиннадцать дней спустя в Стелленбос вернулся Рольф Стандер, а шесть недель спустя они с Сарой обвенчались в Голландской реформистской церкви. Сын Сары родился 16 марта 1937 года. Роды были трудные, потому что ребенок был крупный, а бедра у Сары узкие и она еще не вполне оправилась от воспаления легких.

Сразу после родов Рольфу разрешили к ней зайти. Он стоял над колыбелью, глядя на новорожденного младенца.

– Ты его ненавидишь, Рольф? – спросила Сара с кровати. Волосы ее промокли от пота, она очень устала и исхудала. Рольф несколько мгновений молчал, обдумывая ответ. Потом покачал головой.

– Он часть тебя, – сказал он. – Я никогда не буду ненавидеть то, что связано с тобой.

Она протянула ему руку. Он подошел к кровати и взял Сару за руку.

– Ты добрый человек. Я буду тебе хорошей женой, Рольф. Обещаю.

* * *

– Я знаю все, что ты собираешься мне сказать, папа.

Матильда Джанин сидела против отца в его министерском кабинете в здании парламента.

– Правда? – спросил Блэйн. – Тогда давай послушаем, что я собираюсь сказать.

– Во-первых, – Матильда Джанин подняла указательный палец, – ты собираешься сказать, что Дэвид Абрахамс – прекрасный молодой человек, отличник, изучающий юриспруденцию, и спортсмен с международной известностью, завоевавший для нашей страны на Берлинской олимпиаде одну из двух медалей. Далее ты собираешься сказать, что он добрый, сочувственный и мягкий, что у него великолепное чувство юмора, он прекрасно танцует, по-своему красив и способен стать отличным мужем для любой девушки. Потом ты хотел сказать «но» и с серьезным видом посмотреть на меня.

– Неужели я собирался сказать все это? – Блэйн удивленно покачал головой. – Ну хорошо. Теперь я говорю «но» и с серьезным видом смотрю на тебя. Прошу продолжить за меня, Мэтти.

– Но, говоришь ты с серьезным видом, он еврей. Ты скажешь это подчеркнуто и будешь глядеть не просто с серьезным видом, но с очень серьезным.

– Это «с очень серьезным» требует большого напряжения лицевых мышц. Ну хорошо, продолжай.

– Моему дорогому папочке не хватит черствости добавить: «Не пойми меня превратно, Мэтти. Некоторые мои лучшие друзья – евреи». Ты ведь никогда не будешь таким бестактным со мной, правда?

– Никогда. – Блэйн старался не улыбаться, хотя предложение по-прежнему серьезно беспокоило его. Он никогда не мог противиться проказам своей рыжеволосой любимой дочери. – Так я никогда бы не сказал.

– Но, сказал бы ты, смешанные браки бывают очень трудными, Мэтти. Брак и так трудное дело, и не нужно усложнять его различиями в вере, обычаях и образе жизни.

– Какой я умный, – покачал головой Блэйн. – И что бы ты мне ответила?

– Я бы ответила тебе, что уже целый год учусь у рабби Джекобса и к концу этого месяца стану иудейкой.

Блэйн поморщился.

– Ты раньше никогда ничего не скрывала от меня, Мэтти.

– Я сказала маме.

– Понятно.

Она весело улыбнулась, все еще пытаясь превратить это в игру.

– Тогда ты бы сказал: «Но, Мэтти, ты еще ребенок».

– А ты бы ответила: «На будущий год мне исполнится восемнадцать».

– А ты бы посмотрел с серьезным видом и спросил: «Каковы перспективы Дэвида?»

– А ты бы ответила: «Дэвид в конце года начнет работать в «Горнофинансовой компании Кортни» с жалованьем в две тысячи в год».

– Откуда ты знаешь? – удивилась Мэтти. – Дэвид только что сказал мне…

Она замолчала и заерзала, догадавшись, откуда отец почерпнул это. Отношения отца с Сантэн Кортни тревожили ее больше, чем она когда-нибудь осмелилась бы ему сказать.

– Ты любишь его, Мэтти?

– Да, папа. Всем сердцем.

– Ты уже получила разрешение матери – в этом я могу быть уверен.

За годы Матильда Джанин и Тара прекрасно научились противопоставлять Изабеллу и Блэйна друг другу.

Матильда Джанин виновато кивнула, и Блэйн выбрал из хумидора на столе сигару. Обрезая ее, он задумчиво хмурился.

– К таким вещам нельзя относиться легко, Мэтти.

– Я и не отношусь. Я знаю Дэвида уже два года.

– Я всегда считал, что ты сделаешь карьеру…

– Сделаю, папа. Моя карьера – делать Дэвида счастливым и подарить ему множество детей.

Он закурил и проворчал:

– Что ж, в таком случае пришли ко мне своего Дэвида. Хочу предупредить его, что с ним будет, если он будет плохо присматривать за моей маленькой девочкой.

Матильда Джанин обежала стол, прыгнула к отцу на колени и обеими руками обняла за шею.

– Ты самый замечательный отец! Ни у кого такого нет!

– Пока я тебе уступаю, – прояснил он комплимент дочери, и та обняла его так крепко, что у него заболела шея.

* * *

Шаса и Дэвид на «рапиде» полетели в Виндхук, чтобы привезти на свадьбу Эйба Абрахамса и его жену. Остальная семья Дэвида и большинство его друзей, включая доктора Твентимен-Джонса, приехала поездом. Вместе с друзьями и семьей Матильды Джанин Малкомс получилось много народу, и большую синагогу в пригороде Гарденс заполнила толпа.

Дэвиду очень хотелось, чтобы Шаса был его шафером. Однако потребовалось долго и настойчиво уговаривать рабби Джекобса совершить церемонию, потому что невеста, по его мнению, переходила в иудаизм только для того, чтобы выйти замуж, а не по искренним религиозным убеждениям. Поэтому Дэвид даже не пытался сделать своим шафером нееврея, и Шасе пришлось удовлетвориться тем, что он держал один из столбов хупы[71]. Однако Шаса произнес веселую и забавную речь на приеме, который устроил Блэйн в своем доме на Ньюлендс-авеню, и Дэвид был главным объектом его шуток.

Свадьба дала Шасе возможность объявить очередное перемирие с Тарой Малкомс. За два прошедших года в их отношениях погода так часто менялась от солнечной до бурной, что они сами не всегда были уверены, каковы эти отношения в данный момент.

Они умудрились занимать противоположные позиции почти во всем, хотя излюбленной областью их расхождений была политика; другой постоянной ареной главных боев стали страдания бедных и угнетенных на земле, где было много представителей обеих групп.

Тара обычно умела многое сказать о привилегированном белом правящем классе и о несправедливости системы, которая позволяла молодому человеку, чьи единственные отличия – красивая внешность и богатая снисходительная мать, иметь среди игрушек пятнадцать пони для игры в поло, английский спортивный «ягуар СС» с особым двигателем на три с половиной литра и самолет «Де Хэвиленд Тайгер Мот», тогда как у тысяч черных детей животы раздуты от недоедания, а ноги искривлены рахитом.

Их гениальность в нахождении противоположных точек зрения этими темами не ограничивалась. Тара терпеть не могла так называемых «спортсменов», которые уходили в вельд, вооружившись мощными ружьями, и убивали невинных зверей и птиц; она не одобряла очевидную радость, которую испытывали некоторые безмозглые молодые люди, глядя на медленное, но неумолимое приближение военной грозы: война обещала им только новые острые ощущения. Она презирала тех, кто удовлетворялся посредственным дипломом, когда, приложив немного сил, определенно могли получить дорогостоящее образование в области инженерии, в котором было отказано тысячам других, summa cum laude[72].

Со своей стороны, Шаса считал святотатством, что девушка с лицом и телом богини пытается скрывать эти достоинства, из-за чего ее принимают за дочь пролетария. Не одобрял он и того, что эта молодая женщина большую часть времени проводит либо в кабинете, либо в нищих пригородах, раздавая сопливым негритятам бесплатный суп; продукты для этого супа покупались на деньги, которые она добывала, собирая пожертвования на улицах города.

Особенно ему не нравились молодые студенты-медики и недавно окончившие курс врачи, все до одного большевики, с которыми Тара без конца якшалась в бесплатных больницах, бесплатно ухаживая в качестве неквалифицированной санитарки за грязными, заразными коричневыми и черными пациентами, страдавшими туберкулезом, сифилисом, младенческой дизентерией, чесоткой, вторичными последствиями хронического алкоголизма и другими неприятными производными бедности и невежества.

– Святому Франциску Ассизскому повезло, что ему не пришлось соревноваться с тобой: он выглядел бы гунном Аттилой.

Серьезная односторонность ее друзей с этими их «левацкими» бородами, неряшливо одетых, казалась ему скучной и нарочитой.

– У них нет ни стиля, ни класса, Тара. Как ты можешь показываться с ними на людях?

– Их стиль – это стиль будущего, а их класс – класс всего человечества.

– Послушай, сейчас ты даже говоришь, как они!

Однако эти различия казались слабыми и незначительными по сравнению с истинно монументальными расхождениями во мнениях относительно чистоты и девственности Тары.

– Ради Бога, Тара, королева Виктория умерла тридцать семь лет назад. На дворе двадцатый век.

– Спасибо за урок истории, Шаса Кортни, но если ты еще раз попытаешься запустить руку мне в панталоны, я сломаю ее в трех разных местах.

– То, что ты там прячешь, не такое уж особенное. Есть много других молодых женщин…

– «Женщин» в данном случае – эвфемизм, но опустим это. Предлагаю тебе в будущем все внимание уделять им и оставить меня в покое.

– Это твое единственное разумное предложение за весь вечер, – в досаде выпалил разозленный Шаса и под гром выхлопа и шум компрессоров, разнесшиеся по всему сосновому лесу и вспугнувшие все прочие парочки, расположившиеся в темноте вокруг псевдоантичного храма – памятника Сесилю Джону Родсу, рванул с места на своем спортивном «ягуаре».

Они на большой скорости спустились по извилистой горной дороге, и Шаса резко затормозил перед двустворчатой красного дерева дверью дома Малкомсов.

– Не беспокойся, дверцу я открою сама, – холодно сказала Тара и так хлопнула ею, что Шаса вздрогнул.

Это произошло два месяца назад, и с тех пор не прошло и дня, чтобы Шаса не думал о ней. Когда он в жару потел в огромной яме шахты Х’ани, или в кабинете в Виндхуке изучал с Эйбом Абрахамсом очередной контракт, или смотрел, как расходящееся веером ирригационное сооружение превращает мутные коричневые воды Оранжевой реки в серебряные полосы, образ Тары незваный возникал в его сознании.

Он пытался прогнать его, летая на своем «тайгер моте» так низко, что колеса машины поднимали пыль с земли Калахари, или погружаясь в точные и сложные фигуры высшего пилотажа: перевороты, горки, бочки, но как только он приземлялся, образ Тары возвращался.

Он охотился на рыжегривых львов в загадочных диких холмах за шахтой Х’ани или с головой уходил в многочисленные дела компании Кортни, изучая их под руководством матери, наблюдая за ее методами и усваивая ее образ мыслей, пока она не стала настолько доверять ему, что передала полный контроль над несколькими дочерними предприятиями.

Он яростно играл в поло, доводя себя и лошадей до крайнего изнурения, и с такой же одержимостью охотился на женщин, молодых и не очень, невзрачных и хорошеньких, замужних и одиноких, более или менее опытных, но когда снова встречал Тару Малкомс, у него появлялось странное ощущение, что все время их разлуки он был жив лишь наполовину.

Ради замужества сестры Тара отказалась от преднамеренно тусклой одежды интеллектуалки левых взглядов; подружка невесты, она была в платье из серого шелка с голубым отливом, но материя, хоть и необычайно красивая, не вполне соответствовала серой стали ее глаз. Она изменила прическу: коротко подстриглась; короткие кудри открывали длинную шею, и это подчеркивало рост Тары и длину и стройность ее ног.

Они несколько мгновений смотрели друг на друга через заполненное людьми пространство под хупой, и Шасе показалось, что под навесом сверкнула молния; в это мгновение он понял, что она тоже скучала по нему и много о нем думала. Но потом Тара вежливо кивнула и все внимание обратила на мужчину рядом с собой.

Шасу когда-то с ним знакомили. Его звали Хьюберт Ленгли, и он входил в команду Тары «Сердца, обливающиеся кровью». Он явился в мешковатом твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях, в то время как все остальные гости были в утренних костюмах, и был на дюйм ниже Тары, в очках в стальной оправе и с преждевременно редеющими светлыми волосами. Его бородка цветом напоминала цыплячий пух и была такой же реденькой и мягкой. Ленгли читал в университете социологию.

Тара однажды призналась Шасе:

– Хью коммунист, с партийным билетом. Правда замечательно? – Ее голос был полон благоговения. – Он без остатка принадлежит своему делу, и у него замечательный ум.

– Ну просто бриллиант в грязной, неряшливой оправе, – заметил Шаса – и положил начало очередной размолвке.

Глядя, как Хью кладет свою веснушчатую лапу на безупречную руку Тары повыше локтя, как он касается ее щеки клочковатыми усами и шепчет в ее розовое, похожее на раковину ушко, одаряя ее одним из перлов своего замечательного ума, Шаса понял, что медленно удавить Хью было бы слишком милосердно.

Он подошел, чтобы вмешаться. Тара холодно поздоровалась с ним, прекрасно скрывая, что сердце громко застучало у нее в ушах. Она сама не понимала, до чего соскучилась по Шасе, пока не увидела, как он произносит речь, вежливый и уверенный в себе, забавный и чертовски красивый.

«Тем не менее мы не сядем на старую карусель», – предупредила она себя и выставила все оборонительные заслоны, когда Шаса сел против нее и стал поддразнивать, глядя при этом с таким нескрываемым восхищением, что сопротивляться ему было чрезвычайно трудно. У них было так много общего: друзья и любимые места, забавы и ссоры, а еще он точно знал, как рассмешить ее… Тара понимала, что как только начнет смеяться, все будет кончено, и упорно держалась, но он искусно и с точным расчетом времени обезоруживал ее, преодолевал ее защитные рубежи, сносил их так же быстро, как она их воздвигала, и наконец она сдалась, рассмеялась, не в силах дольше сдерживаться, – и он искусно отсек ее от Хью.

Матильда Джанин, стоя на балконе, взглядом отыскала сестру и бросила букет прямо ей. Тара не попыталась его поймать, но Шаса подхватил его в воздухе и с поклоном преподнес ей, а гости захлопали и стали понимающе переглядываться.

Как только Дэвид и Матильда Джанин уехали, волоча за старым тупоносым «моррисом» Дэвида кучу старой обуви и жестянок, Шаса вывел Тару из-под шатра и увез в своем «ягуаре». Он не допустил ошибки и не повез ее на гору, к памятнику Сесилю Родсу – на поле их последней исторической битвы. Напротив, он отвез ее в Хаут-Бэй[73] и остановил машину на крутом утесе. Солнце в неслышном оранжево-красном взрыве опускалось в зеленые глубины Атлантики. В лихорадке примирения молодые люди обнялись.

Невидимая, но отчетливая линия делила тело Тары на две части. В некоторых особых случаях вроде этого верхняя часть после некоторого сопротивления становилась доступна для Шасы. Однако область к югу от этой границы оставалась неприступной, и оттого оба нервничали, когда на рассвете с последним поцелуем неохотно расстались у двери Тары.

Это последнее примирение длилось четыре месяца – их своеобразный рекорд, и, рассмотрев баланс, в котором многочисленные преимущества холостой жизни уступили единственному основательному заключению «Я не могу без нее жить», Шаса официально попросил Тару Малкомс выйти за него. Ее ответ опустошил его:

– Не глупи, Шаса: кроме вульгарной животной тяги друг к другу, нас с тобой ничего не связывает.

– Вздор, Тара, – возразил он. – Мы с тобой одного происхождения, говорим на одном языке, смеемся одним и тем же шуткам…

– Но, Шаса, тебе на всех наплевать.

– Ты же знаешь, я собираюсь стать членом парламента.

– Это выбор карьеры, а не веление сердца; забота о бедных, и нуждающихся, и беспомощных тут ни при чем.

– Я забочусь о бедных…

– Ты заботишься только о Шасе Кортни, он единственный, к кому ты неравнодушен. – Ее голос был как скрежет кинжала, извлекаемого из ножен. – Для тебя бедный тот, кто не может содержать пять пони.

– У твоего папы их не меньше пятнадцати, – ядовито возразил он.

– Оставь моего папу в покое! – вспыхнула она. – Папа сделал для черных и коричневых жителей этой земли больше…

Он протянул руки, останавливая ее.

– Послушай, Тара. Ты знаешь, я самый пылкий поклонник Блэйна Малкомса. Я не пытаюсь его оскорбить, я только хочу жениться на тебе.

– Бесполезно, Шаса. Я твердо убеждена, что огромные богатства этой земли нужно перераспределить, отнять у Кортни и Оппенхаймеров и передать…

– Это говорит Хьюберт Ленгли, а не Тара Малкомс. Твой приятель-коммунист должен думать о создании новых богатств, а не о переделе старых. Если ты отнимешь все, что у нас – у Кортни и Оппенхаймеров – есть и раздашь всем, этого хватит на хороший обед, а двадцать четыре часа спустя все снова будут умирать с голоду. И Кортни с Оппенхаймерами – тоже.

– Вот ты себя и выдал! – торжествующе воскликнула она. – Тебе радостно видеть, что все, кроме тебя, умирают с голоду.

Он ахнул от такой несправедливости и уже хотел броситься в контратаку, но увидел в ее глазах стальной воинственный блеск и сдержался.

– Если бы мы были женаты, – он старался говорить почтительно и робко, – ты могла бы влиять на меня, может, помогла бы мне изменить образ мыслей…

Она была готова к бурному спору и слегка растерялась.

– Хитрый капиталист! – сказала она. – Ты дерешься нечестно.

– Я вообще не хочу с тобой драться, моя дорогая девочка. То, что я хочу с тобой делать, прямо противоположно драке.

Вопреки своему желанию она засмеялась.

– Вот еще один твой недостаток: у тебя ум в штанах.

– Ты не ответила на мой вопрос: ты выйдешь за меня?

– Мне завтра к девяти утра нужно написать эссе, а сегодня с шести вечера я дежурю в больнице. Пожалуйста, отвези меня домой, Шаса.

– Да или нет? – настаивал он.

– Возможно, – ответила она, – но лишь после того, как я замечу серьезные перемены в твоем общественном сознании, и определенно не раньше, чем я получу диплом.

– Еще два года!

– Полтора, – поправила она. – Но и это не обещание, а только большое «возможно».

– Не знаю, смогу ли я ждать так долго.

– Тогда прощай, Шаса Кортни.

Но побить четырехмесячный рекорд так и не удалось, потому что три дня спустя Шасе позвонили. Он как раз совещался с матерью и новым виноделом, которого Сантэн привезла в Вельтевреден из Франции. Обсуждали рисунок этикеток для последнего разлива «совиньон», когда в кабинет вошел секретарь Сантэн.

– Вам звонят, мастер Шаса.

– Я не могу подойти. Запишите сообщение и скажите, что я перезвоню.

Шаса даже не оторвался от рисунков этикеток на столе Сантэн.

– Это мисс Тара, и она говорит, что дело срочное.

Шаса вопросительно взглянул на Сантэн. Одно из ее строгих правил гласило: дело прежде всего, и его нельзя смешивать с общественными связями, спортом и личной жизнью. Но на этот раз она кивнула.

– Я на минуту.

Он вышел и через несколько секунд вернулся.

– Что случилось?

Сантэн встала, увидев его лицо.

– Тара, – сказал он. – Это Тара.

– С ней все в порядке?

– Она в тюрьме.

* * *

В декабре 1838 года на притоке реки Буффало король зулусов Дингаан выслал отряды своих воинов, вооруженных ассегаями и щитами из сыромятной кожи, против выставленных кругом фургонов воортреккеров, предков народа африкандеров.

Колеса фургонов были связаны цепями, а пространство между фургонами заложено колючими ветвями. Воортреккеры с длинными, заряжающимися со ствола ружьями стояли за баррикадой. Все это были ветераны десятков таких стычек, храбрецы и лучшие в мире стрелки.

Они убили множество зулусов, запрудили реку от берега до берега мертвыми телами и сделали ее воду алой, так что впоследствии ее называли Кровавой рекой.

В этот день рухнуло могущество зулусской империи, и предводители воортреккеров, стоя на поле битвы с обнаженными головами, дали Богу обет ежегодно с набожным рвением и благодарностью праздновать эту победу.

После Рождества Христова этот день стал самым священным в календаре африкандерских кальвинистов. В этот день они отмечали достижения своего народа, вспоминали его страдания и воздавали почести своим героям и предкам.

Поэтому для африкандеров сотая годовщина битвы приобрела особое значение, и на длительном праздновании глава Националистической партии провозгласил:

– Мы должны сделать Южную Африку безопасной для белого человека. Позор, что белые должны жить и работать рядом с низшими расами. Цветная кровь – дурная кровь, нужно защититься от нее. Чтобы спасти белую цивилизацию, нам нужна вторая великая победа.

В последующие месяцы доктор Малан[74] и его Националистическая партия представили парламенту целый ряд расистких законопроектов. Эти законопроекты охватывали все – от объявления незаконными смешанных браков до физического разделения белых и цветных, равно африканцев и азиатов, и лишения права голоса тех цветных граждан, которые его уже получили. Те, кто правом голоса не обладал, не могли его получить. До середины 1939 года Герцогу и Сматсу, объединившись, удавалось отвергать все эти предложения.

Ценз Южной Африки различал несколько расовых групп, в том числе «цветных Кейпа и других, смешанной крови». Туда входили не потомки белых поселенцев и местных жителей, как можно было бы подумать, а скорее остатки койсанских племен, готтентотов, бушменов и дамаров вместе с потомками азиатских рабов, привезенных на мыс Доброй Надежды на кораблях Голландской Ост-Индской компании.

Вместе взятые, это были привлекательные люди, полезные, деятельные члены сложного общества. Они обычно отличались хрупким телосложением, светлой кожей и миндалевидными глазами на лице слегка азиатского типа. Добродушные, умные и сообразительные, они любили пышные процессии, карнавалы и музыку и были старательными трудолюбивыми работниками, хорошими христианами или набожными мусульманами. На протяжении столетий они подвергались цивилизационному влиянию по образцу Западной Европы и с самых дней рабства жили в близком и добром соседстве с белыми.

Капская провинция была их оплотом, и жили они лучше других групп цветных. У них было право голоса, хотя они голосовали по отдельным от белых спискам, и многие из них, искусные ремесленники и мелкие торговцы, достигали уровня жизни, превосходившего уровень жизни многих белых соседей. Впрочем, большинство их составляла прислуга или городские рабочие, едва державшиеся на уровне прожиточного минимума. Эти-то люди и стали мишенью доктора Дэниэла Малана, стремившегося ввести сегрегацию на Кейпе и во всех остальных районах страны.

Герцог и Сматс прекрасно сознавали, что многие их последователи симпатизируют националистам, и жесткое противостояние может разрушить непрочную коалицию внутри их Объединенной партии. Они с большой неохотой выдвинули встречное предложение о разделении по месту жительства, которое должно было в наименьшей степени нарушить тонкую социальную организацию и, законодательно закрепив уже существующее положение, умиротворить их собственную партию и выбить почву из-под ног националистов.

– Мы хотим сохранить существующее положение, – объяснял генерал Ян Сматс, а неделю спустя после этого объяснения большая упорядоченная толпа цветных, к которым присоединились многие белые либералы, собралась на Гринмаркет-сквер в центре Кейптауна, чтобы выразить мирный протест против предлагаемого законопроекта.

Другие организации: Южно-Африканская коммунистическая партия, Африканский национальный конгресс, троцкистская Национально-освободительная лига и Организация африканских народов, почуяли кровь и влились в ряды собравшихся; в центре первого ряда, прямо под наспех воздвигнутой трибуной, стояла Тара Малкомс – ярко-рыжие волосы, горящие праведным негодованием глаза. Рядом с ней, но чуть дальше, стоял Хьюберт Ленгли, окруженный университетскими студентами, слушавшими его курс социологии. Все они зачарованно и ошеломленно смотрели вверх, на выступающего.

– Парень – большой молодец, – прошептал Хьюберт. – Странно, почему мы раньше о нем не слышали.

– Он из Трансвааля. – Один из студентов услышал его слова и поспешил объяснить. – Один из руководителей Африканского национального конгресса в Витватерсранде.

Хьюберт кивнул.

– Знаете, как его зовут?

– Гама – Мозес Гама. Мозес… – Моисей… ему подходит это имя. Моисей вывел свой народ из рабства.

Тара подумала, что ей редко приходилось видеть более красивого человека, белого или черного. Высокий и стройный, с лицом юного фараона – умным, благородным и свирепым.

– Мы живем во времена печали и большой опасности. – От голоса Мозеса Гамы Тара невольно вздрагивала. – Это время предсказано в Книге Притчей. – Он помолчал и красноречиво развел руки, цитируя: – «Есть род, у которого зубы – мечи, и челюсти – ножи, чтобы пожирать бедных на земле и нищих между людьми»[75].

– Это великолепно, – с дрожью сказала Тара.

– Друзья, эти бедные и нищие – мы. Когда каждый из нас один, мы слабы. Одинокие мы добыча тех, у кого зубы – мечи. Но вместе мы можем быть сильны. Если мы вместе, мы можем противостоять им.

Тара присоединилась к аплодисментам и хлопала так, что заболели ладони. Выступавший терпеливо ждал тишины. Потом он продолжил:

– Мир подобен большому котлу с медленно разогревающимся маслом. Когда масло закипит, начнется бурление, и пар и масло польются в огонь. Пламя взовьется к небу, и потом ничто уже не будет прежним. Мир, который мы знаем, навсегда изменится, и только одно несомненно – несомненно, как завтрашний восход солнца. Будущее принадлежит народу, Африка принадлежит африканцам.

Хлопая и крича от восторга, Тара обнаружила, что истерически плачет. После Мозеса Гамы другие выступающие казались скучными и косноязычными, и она сердилась на них за неумение выступить, но когда поискала в толпе Мозеса Гаму, он исчез.

– Таким людям нельзя долго оставаться на одном месте, – объяснил Хьюберт. – Им приходится порхать, как светлячкам, чтобы опередить полицию. Генералы никогда не сражаются на передовой. Они слишком важны для революции, чтобы превращать их в пушечное мясо. Ленин вернулся в Россию, только когда схватка закончилась. Но мы еще услышим о Мозесе Гаме – попомни мои слова.

Вокруг них толпа строилась в процессию за оркестром из пятнадцати музыкантов: для цветных Кейпа любое собрание – повод для исполнения музыки. Оркестр двинулся вперед, колонна демонстрантов по четыре-пять человек в ряду пошла по площади. Оркестр, создавая праздничное настроение, играл «Алабаму»[76], и толпа смеялась и пела; это было похоже скорее на парад, чем на демонстрацию.

– Мы мирная, организованная демонстрация, – передавали организаторы вдоль колонны, подкрепляя прежние распоряжения. – Никаких неприятностей – нам не нужны неприятности с полицией. Мы пройдем к зданию парламента и передадим петицию премьер-министру.

В процессии шло две или три тысячи человек, больше, чем рассчитывали организаторы. Тара шла в пятом ряду, сразу за доктором Гулламом Гулом[77], его дочерью Сисси и другими предводителями цветных.

Вслед за оркестром процессия свернула на Оддерли-стрит, главную улицу города. По дороге к парламенту в процессию вливались любопытные и зеваки, и поэтому, когда предводители решили свернуть на Парламент-лейн, за ними уже двигалась колонна в пять тысяч человек, растянувшаяся на четверть мили, и почти половина демонстрантов шагала в ней ради развлечения, а не по политическим мотивам.

У входа на Парламент-лейн их ждал небольшой отряд полиции. Улица была перегорожена, а дальше виднелись еще полицейские, вооруженные дубинками и длинными черными хлыстами из кожи гиппопотама; они ждали дальше по дороге, у чугунной ограды парламента.

Нестройная процессия остановилась у полицейского барьера. Доктор Гул знаком велел оркестру замолчать, а сам прошел вперед, чтобы поговорить с белым инспектором, командовавшим отрядом. Журналисты и фотографы местных газет собрались вокруг них, чтобы увековечить ход переговоров.

– Я хочу вручить премьер-министру петицию от имени цветных граждан Капской провинции, – начал доктор Гул.

– Доктор Гул, вы собрали людей, не имея на то законного разрешения, и я вынужден просить вас: пусть ваши люди разойдутся, – возразил инспектор.

Ни у кого из демонстрантов не было огнестрельного оружия, и атмосфера была почти дружеская. Один из трубачей издал на своем инструменте оскорбительное громкое фырканье. В ответ на это инспектор улыбнулся и погрозил ему пальцем, как учитель озорнику; толпа рассмеялась. Такое отеческое отношение толпа понимала.

Доктор Гул и инспектор продолжали добродушно спорить, не обращая внимания на остряков из толпы, пока не появился парламентский посыльный. Доктор Гул передал ему петицию и повернулся, чтобы обратиться к демонстрантам.

К этому времени многие зеваки заскучали и разошлись; осталось только исходное ядро процессии.

– Друзья, наша петиция передана премьер-министру, – обратился к людям доктор Гул. – Мы достигли своей цели и можем рассчитывать, что генерал Герцог, хороший человек и друг народа, примет справедливое решение. Я обещал полиции, что теперь мы спокойно разойдемся по домам и никаких неприятностей не будет.

– Нас оскорбили! – громко выкрикнул Хьюберт Ленгли. – Они даже не снизошли до разговора с нами.

– Заставим их слушать нас, – послышался другой голос, а за ним согласные выкрики. Ряды процессии начали терять стройность и раскачиваться.

– Прошу вас! Друзья мои…

Рев толпы почти заглушил голос доктора Гула. Полицейский инспектор призвал к порядку и задействовал резерв: полицейские прошли по улице и построились за баррикадой лицом к демонстрантам, держа наготове дубинки.

Несколько минут настроение было неопределенным и неприятным, но мнение цветных организаторов победило, и процессия постепенно начала расходиться – за исключением костяка демонстрации в триста-четыреста человек. Это были преимущественно молодые люди, в основном студенты, и черные, и белые, и Тара оказалась одной из немногих женщин среди них.

Полиция двинулась вперед и стала оттеснять демонстрантов от баррикады, но те самопроизвольно перестроились, образовав меньшую, но более плотную группу, и направились в сторону Шестого района, населенного почти исключительно цветными и примыкавшего к центральным торговым кварталам; неопределенные, размытые границы этого района стали бы одним из субъектов предлагаемого законопроекта о физическом разделении расовых групп.

Младшие, более агрессивные марширующие взялись за руки и запели. Полиция шла за ними, решительно пресекая попытки повернуть назад, к центру города, вытесняя их в другие районы.

– Африка для африканцев! – скандировали идущие.

– Под кожей мы все одного цвета!

– Хлеба и свободы!

Затем студенты Хьюберта Ленгли пришли в более лирическое настроение и подхватили древний рефрен угнетенных, которому он их научил:

Когда Адам пахал и Ева пряла,

Кто был господином?[78]

Оркестр заиграл более современные гимны протеста:

«Я увидел, как во славе сам Господь явился нам»[79].

После этого стали исполнять «Nkosi sikelela Africa» – «Боже, спаси Африку»[80].

Когда они вошли в путаницу узких улиц Шестого района, появились уличные банды; вначале они с интересом наблюдали, потом присоединились к веселью. На заполненных народом улицах всегда найдется, с кем свести личные счеты, да и откровенных преступников было много.

Из толпы вылетел кирпич, описал высокую дугу и ударил в витрину магазина белого владельца, известного тем, что запрашивал за свои товары втридорога и не отпускал в долг. Толпа была наэлектризована. Закричала какая-то женщина, мужчины завыли, как волки в стае.

Кто-то просунул руку в разбитую витрину и прихватил несколько мужских костюмов. Дальше по улице разлетелась другая витрина, и полиция теснее сомкнула ряды и двинулась вперед.

Тара отчаянно пыталась восстановить порядок, умоляла хохочущих грабителей, которые начали вламываться в магазины, но ее оттолкнули в сторону, грозя сбить с ног и затоптать.

– Иди домой, белая! – крикнул ей в лицо кто-то из бандитов. – Ты нам здесь не нужна.

Он зашел в разбитые двери магазина и схватил швейную машинку «Зингер».

– Прекрати! – Тара заступила ему дорогу, когда он выходил из магазина. – Поставь обратно. Ты все испортишь. Разве ты не видишь, что им только того и надо?

Она била его кулаками в грудь, и мародер отпрянул перед ее яростью. Однако улица была запружена людьми: грабителями, членами банд, обычными гражданами и политическими протестующими, смятенными, испуганными и рассерженными. Из глубины улицы надвигалась полиция; поднимались и опускались дубинки, взлетали хлысты; полиция начала гнать людей с улицы.

Тара выбежала из разграбленного магазина в тот миг, когда рослый полицейский в темно-синем мундире бил дубинкой тощего, маленького малайского портного, который выскочил из своей мастерской, чтобы вернуть украденную ткань.

Полицейский с размаха ударил портного дубинкой, разорвав его красную феску, и когда маленький человек упал, нанес ему второй удар, по голове. Тара бросилась на полицейского, бросилась безотчетно, как львица, защищающая детенышей. Полицейский стоял спиной к ней, наклонившись вперед, и Тара сбила его с ног. Он упал, а Тара схватила его дубину, и ремешок на запястье у полицейского порвался.

Тара вдруг обрела оружие и торжествовала победу над врагом пролетариата, прислужником буржуазии в синем мундире.

Она оказалась позади полицейских, которые к тому времени миновали магазин и шли спиной к ней. Глухие удары дубинок и испуганные крики жертв привели ее в ярость. Перед Тарой Малкомс были и бедные, нуждающиеся, и угнетатели – и она сама оказалась с занесенной дубинкой.

* * *

При обычных условиях Шасе, чтобы проехать от вельтевреденских «ворот Анрейта» до полицейского участка на Виктория-стрит, потребовалось бы чуть больше получаса. Сегодня на это ушел час, и потребовалось множество объяснений.

Полиция охраняла все дороги: от Главной, на обсерваторию, до старой крепости на южной окраине Гранд-Парада. Над Шестым районом висело зловещее облако дыма, дым уходил к Столовому заливу, и полицейские на дорожных постах были напряжены и нервничали.

Сержант знаком велел остановить «ягуар».

– Вы не сможете туда проехать, сэр. Туда никого не пропускают. Эти черные ублюдки швыряют кирпичи и все жгут.

– Сержант, мне только что позвонили. Там моя невеста, и она нуждается в моей помощи. Она в опасности, вы должны пропустить меня.

– Простите, сэр, приказ.

У баррикады стояло с десяток полицейских, четверо из цветной муниципальной полиции.

– Сержант, а что бы вы сделали, если бы ваша мать или жена нуждалась в вас?

Сержант осмотрелся.

– Я скажу вам, сэр, что я сделаю. Мои люди откроют на одну минуту шлагбаум и повернутся спиной. Я вас никогда не видел и ничего о вас не знаю.

Улицы были пустынны, но завалены мусором, камнями и кирпичами; под колесами «ягуара» звенело разбитое стекло. Шаса ехал быстро, ужасаясь разрушениям, которые видел вокруг себя, и щурясь из-за облаков дыма, которые через каждые несколько сотен ярдов закрывали обзор. Раз или два он видел в боковых переулках какие-то фигуры; какие-то люди смотрели из окон неповрежденных зданий, но никто не пытался его остановить или напасть на него. Тем не менее он испытал огромное облегчение, добравшись до полицейского участка на Виктория-стрит и оказавшись под защитой торопливо марширующих полицейских отрядов.

– Тара Малкомс. – Сержант за столом в приемной сразу узнал это имя. – Да, можно сказать, что мы ее знаем. В конце концов потребовалось четверо моих людей, чтобы притащить ее сюда.

– В чем ее обвиняют, сержант?

– Посмотрим… – Он заглянул в листок с обвинениями. – Пока только участие в незаконном мероприятии, сознательное уничтожение собственности, призывы к насилию, использование оскорбительных и угрожающих выражений, препятствование исполнению полицией своих обязанностей, нападение на полицейского и/или полицейских, использование оружия, преднамеренное нападение.

– Я заплачу за нее залог.

– Я бы сказал, сэр, это обойдется вам недешево.

– Ее отец – полковник Малкомс, министр правительства.

– Почему же вы сразу не сказали? Пожалуйста, подождите здесь, сэр.

У Тары под глазом темнел синяк, блузка была порвана, рыжие волосы всклокочены. Она сквозь прутья решетки посмотрела на Шасу и спросила:

– А как Хью?

– По мне так Хью может вариться в аду.

– Тогда я буду вариться с ним, – свирепо ответила Тара. – Без него я отсюда не уйду.

Шаса узнал упрямое выражение этого лица мадонны и вздохнул. Итак, это обойдется ему в сто фунтов: пятьдесят за Тару и пятьдесят за Хью.

– Но будь я проклят, если он поедет с нами, – объявил он. – Пятидесяти фунтов довольно с любого большевика. В свою конуру пусть топает пешком.

Тара села на переднее сиденье «ягуара» и вызывающе скрестила руки. Оба молчали, когда Шаса завел мотор и с ненужной яростью тронулся с места в голубом дыму из-под горящих шин.

Но покатил он не обратно, к богатым белым пригородам на юге, а с ревом повел «ягуар» вверх по склонам Пика Дьявола, пока не остановился там, откуда открывался вид на дымящиеся, поврежденные здания Шестого района.

– Что ты делаешь? – спросила Тара, когда он выключил мотор.

– Разве ты не хочешь взглянуть на свою работу? – холодно спросил Шаса. – Ты ведь гордишься вашими достижениями!

Она неловко поерзала на сиденье.

– Это не мы. Это хулиганы и бандиты.

– Милая Тара, именно так и происходит революция. Криминальные элементы подстрекают к уничтожению существующей системы, к разрушению закона и порядка, а потом вмешиваются власти и восстанавливают порядок, расстреливая революционеров. Разве ты не читала труды своего обожаемого Ленина?

– Виновата полиция…

– Да, всегда виновата полиция – это тоже часть замысла Ленина.

– Все совсем не так…

– Замолчи! – рявкнул он. – Хоть раз замолчи и выслушай. До сих пор я терпел твои игры в Жанну д’Арк. Это было глупо и наивно, но я терпел, потому что любил тебя. Но теперь, когда ты начала поджигать дома и бросать кирпичи и бомбы, мне это больше не кажется забавным.

– Не смей быть ко мне снисходительным! – вспыхнула она.

– Посмотри, Тара, посмотри вниз на дым и пламя. Там люди, о которых ты будто бы заботишься, люди, которым, по твоим словам, ты хочешь помочь. Их дома и имущество, к которым ты поднесла факел…

– Я не думала…

– Конечно, не думала. Но я сейчас скажу кое-что новое, и тебе стоит это запомнить. Если ты пытаешься уничтожить землю, которую я люблю, заставить ее жителей страдать, – ты мой враг, и я буду сражаться с тобой не на жизнь, а на смерть.

Тара долго молчала, отвернувшись, и наконец негромко сказала:

– Пожалуйста, отвези меня домой.

Пришлось ехать кружным путем, через Клуф-Нек, вдоль берега океана и в объезд Столовой горы, чтобы обогнуть районы беспорядков. И Шаса, и Тара молчали, пока он не остановил машину у дома Малкомсов в Ньюленде.

– Может, ты прав, – сказала Тара. – Может, мы действительно враги.

Она вышла из «ягуара» и смотрела на Шасу, сидевшего за рулем.

– Прощай, Шаса, – тихо и печально сказала она и ушла в дом.

– Прощай, Тара, – прошептал он. – Прощай, мой любимый враг.

* * *

Все Кортни собрались в гостиной Вельтевредена.

Сэр Гаррик и Анна сидели на длинном диване, накрытом полосатым ковром. Они приехали из Наталя на день рождения сэра Гарри, и неделю назад все поднялись на Столовую гору и устроили традиционный пикник. День рождения прошел весело, и с ними, как в большинстве подобных случаев, был оу баас – генерал Ян Кристиан Сматс.

Сэр Гарри и леди Анна несколько дней назад собрались домой, но тут пришло страшное известие о вторжении Германии в Польшу, и они остались в Вельтевредене. Правильно: в такие отчаянные дни семья должна быть вместе.

Сидя рядом, они держались за руки, как молодые. С прошлого дня рождения сэр Гарри отрастил маленькую серебряную эспаньолку, возможно, бессознательно подражая своему старому другу генералу Сматсу. Бородка подчеркивала его внешность ученого и аскетическое бледное лицо. Он слегка подался вперед на диване, прижимаясь к жене, но все его внимание было сосредоточено на радиоприемнике, возле которого возился Шаса Кортни, поворачивая ручки и хмурясь при треске статики.

– Би-би-си на волне сорок один метр, – резко сказала Сантэн и посмотрела на свои украшенные бриллиантами часики. – Быстрей, chеri, или мы пропустим передачу.

– Ага!

Шаса улыбнулся: треск прекратился и отчетливо послышались удары Биг-Бена. Когда они стихли, заговорил диктор:

– Двенадцать часов по гринвичскому времени, и вместо новостей мы передаем заявление премьер-министра мистера Невилла Чемберлена.

– Прибавь звук, chеri, – тревожно сказала Сантэн, и в элегантной комнате зазвучали роковые слова, размеренные и серьезные.

Все слушали молча. Бородка сэра Гарри дрожала, он снял с носа очки в стальной оправе и с отсутствующим видом покусывал одну из дужек. Анна рядом с ним сдвинулась на самый край дивана, ее мощные бедра расплющились под собственной тяжестью, лицо медленно становилось кирпичного цвета, и она крепче сжимала руку мужа, глядя на приемник в корпусе из красного дерева.

Сантэн сидела у огромного каменного камина в высоком кресле с подлокотниками. В белом летнем платье с широкой желтой лентой на поясе она выглядела совсем девочкой. Ей уже исполнилось тридцать девять, но в густых темных волосах не было ни одного седого, а кожа была чистая, тонкие морщинки в углах глаз сглажены постоянным использованием дорогих кремов и мазей. Она локтем опиралась на ручку кресла и, касаясь щеки пальцами другой руки, не отрывала взгляда от сына.

По длинной комнате, по натертому паркету с разбросанными на нем восточными коврами Шаса прошел к большому концертному роялю, стоявшему у стены из книжных полок в дальнем углу, потом повернулся и быстрыми тревожными шагами пошел обратно, держа руки за спиной и сосредоточенно наклонив голову.

Сантэн думала: как он похож на отца. Хотя Майкл был старше и не так красив, но в Шасе то же изящество. Она вспомнила, что считала Майкла бессмертным, молодым богом, и почувствовала, как ужас, все тот же беспомощный калечащий ужас снова проникает в ее душу, когда в своем прекрасном доме, который она построила как крепость против всего мира, звучат страшные слова войны.

«Безопасности не существует, – думала она, – убежища нет. Вот оно, опять, и я не могу спасти тех, кого люблю. Шаса и Блэйн – они оба уйдут, и я их не удержу. В прошлый раз это были Майкл и папа, теперь – Шаса и Блэйн. Боже, как я это ненавижу. Ненавижу войны и тех злых людей, которые затевают их. Боже, пощади нас на этот раз! Ты забрал Майкла и папу, пожалуйста, пощади Шасу и Блэйна. Они все, что у меня есть. Не отнимай их у меня».

В комнате звучал низкий глубокий голос. Шаса застыл посреди комнаты, повернув голову и глядя на приемник, из которого неслось:

– И поэтому я с глубочайшим сожалением сообщаю вам, что отныне между Великобританией и Германией война.

Передача закончилась. Зазвучала медленная, печальная камерная музыка.

– Выключи, chеri, – негромко сказала Сантэн, и в комнате наступила полная тишина.

Много секунд никто не шевелился. Неожиданно Сантэн вскочила. Весело улыбаясь, она взяла Шасу под руку.

– Всех ждет ланч! – жизнерадостно воскликнула она. – В такую прекрасную погоду мы будем есть на террасе. Шаса откроет бутылку шампанского, а я сумела раздобыть первые в сезоне устрицы.

Она продолжала веселый безмятежный монолог, пока все не уселись за стол и не наполнили бокалы вином. Тут Сантэн не смогла продолжать игру и с мучительным выражением повернулась к сэру Гарри.

– Мы ведь не ввяжемся в это, папа? Генерал Герцог пообещал не втягивать нас в войну. Он говорит, это английская война. На этот раз нам не понадобится посылать наших людей на фронт, правда, папа?

Сэр Гарри взял ее за руку.

– Мы оба знаем, чего нам это стоило в прошлый раз… – его голос пресекся, он не мог заставить себя выговорить имя Майкла. Немного погодя он взял себя в руки. – Я хотел бы успокоить тебя, моя дорогая. Хотел бы сказать то, что ты хочешь услышать.

– Это несправедливо, – жалобно сказала Сантэн. – Нечестно.

– Да, согласен, несправедливо. Однако в мире возникла чудовищная тирания, страшное зло, которое проглотит нас и наш мир, если мы не будем ему сопротивляться.

Сантэн вскочила и убежала в дом. Шаса быстро встал, чтобы пойти за ней, но сэр Гарри остановил его, взяв за руку, и десять минут спустя Сантэн вернулась. Она умылась, подкрасилась и улыбалась, но когда заняла свое место во главе стола, ее глаза лихорадочно блестели.

– Будем веселиться, – рассмеялась она. – Это приказ. Никакой печали, никаких тоскливых мыслей или слов – будем радоваться… – она замолчала и перестала смеяться. Она собиралась сказать: «потому что это, возможно, последний раз, когда мы можем радоваться».

* * *

4 сентября 1939 года, через день после объявления Великобританией и Францией войны нацистской Германии, генерал Барри Герцог обратился к парламенту Южно-Африканского Союза.

– Моя печальная и тяжелая обязанность – сообщить парламенту, что правительство разделилось в вопросе о политике нашей страны в войне, которая в данный момент идет между Великобританией и Францией с одной стороны и Германией – с другой.

Он помолчал, вернул на нос очки, осмотрел лица людей, сидевших перед ним в первом ряду, а потом с серьезным видом продолжил:

– Я твердо убежден, что ультиматум, предъявленный Германии британским правительством в связи с оккупацией Польши вермахтом, ни к чему не обязывает нашу страну и что немецкая оккупация Польши не представляет угрозы безопасности Южно-Африканского Союза…

Со скамей оппозиции донесся одобрительный гул, и доктор Дэниэл Малан, похожий в очках на лягушку, благосклонно улыбнулся; в то же время Сматс и его сторонники на правительственных скамьях столь же громко выразили протест.

– Это локальный спор между Германией и Польшей, и он не дает нашей стране повода к объявлению войны, – продолжал Герцог. – Соответственно, я предложил Южно-Африканскому Союзу сохранять нейтралитет; мы уступим военно-морскую базу в Саймонстауне[81] Великобритании, но во всем прочим продолжим существующие отношения со всеми воюющими державами, как будто никакой войны нет.

Стареющий премьер-министр был красноречив и убедителен, и Блэйн Малкомс во время его речи украдкой наблюдал за реакцией сторонников Сматса.

Он знал, кто из них твердо, как он сам и оу баас, намерен поддержать Британию, а кто не уверен и может дрогнуть. Герцог продолжал говорить, и Блэйн отмечал реакцию слушателей; с недоверием и растущим стыдом он предчувствовал позорное решение, которое готов был принять парламент. Вместе со стыдом рос и его гнев.

Генерал Герцог продолжал говорить. Блэйн слушал его только краем уха, потому что одновременно писал записку, собираясь передать ее оу баасу, но вдруг с новым вниманием прислушался к словам премьер-министра.

– Наконец, говоря об этической стороне вторжения Германии в Польшу, я склонен оправдать это действие, учитывая соображения безопасности германского государства…

Блэйн воспрянул; он скорее почувствовал, чем увидел неожиданный шок и отвращение, охватившее тех, кто начал склоняться к нейтралитету.

«Он зашел слишком далеко, – написал Блэйн на чистом листке. – Он защищает агрессию Гитлера. Мы победили».

Он вырвал листок из блокнота и протянул генералу Сматсу. Тот прочел записку и молча кивнул. Потом встал, чтобы представить свои доводы.

– Британия – наш друг, наш старейший и лучший друг. Мы должны быть с нею до конца, – сказал он высоким голосом с отчетливым малмсберийским[82] акцентом.

– Вторжение Германии в Польшу – вовсе не локальный спор, его последствия выходят далеко за рамки спора о Данцигском коридоре, они затрагивают сердца и души всех свободных людей в каждом уголке земного шара.

Когда наконец вопрос об участии в войне или сохранении нейтралитета был поставлен на голосование, националистическая партия доктора Малана единодушно проголосовала за нейтралитет, как и треть партии самого Герцога и три его министра.

Однако в тот день победили генерал Сматс и его сторонники: Рейтц, Малкомс, Статтафорд, и другие, – и большинством в восемьдесят голосов против шестидесяти семи Южная Африка объявила войну нацистской Германии.

В последнем отчаянном усилии генерал Герцог призвал к роспуску парламента и общим выборам, но генерал-губернатор[83] сэр Патрик Дункан отказал в этой просьбе, принял отставку старого генерала и предложил генералу Яну Кристиану Сматсу сформировать новое правительство и вести страну к войне.

* * *

– Оу баас не отпускает меня, – с горечью сказал Блэйн. Сантэн побежала к нему через спальню коттеджа, встала на цыпочки и обняла.

– Слава Богу, Блэйн, дорогой. Я молилась и молилась, и Он ответил на мои молитвы. Я не могу потерять вас. Ни тебя, ни Шасу – я этого просто не переживу.

– Я не горжусь тем, что останусь дома, когда остальные уедут.

– Ты уже сражался на одной войне, сражался смело, бескорыстно, – сказала она. – Здесь ты в тысячу раз нужней, чем если будешь мертвым лежать на поле боя в чужой стране.

– Оу баас убеждал меня в этом, – вздохнул он. Обняв Сантэн за талию, Блэйн проводил ее в гостиную, и она поняла, что сегодня они не будут заниматься любовью. Слишком сильно он расстроился. Она поняла, что сегодня он хочет только говорить и ее долг слушать, пока он будет выплескивать свои сомнения, страхи и тревоги.

Он излагал путано, непоследовательно, а Сантэн сидела рядом, так чтобы можно было протянуть руку и коснуться его, и внимательно слушала.

– Наше положение очень непрочно; как мы можем вести войну, обладая в парламенте большинством всего в тринадцать голосов? Против нас сильная оппозиция, которая ненавидит оу бааса и то, что она именует «английской войной». Они будут сопротивляться каждому нашему шагу. Весь народ разделился, и многие против нас. У нас в наших собственных границах есть враг, не менее злобный, чем нацисты: «Оссева брандваг», и «Черные духи», и «Серые духи», и «Дойче банд» в Юго-Западной Африке. У нас враги и внешние, и внутренние.

Сантэн налила ему в хрустальный бокал новую порцию виски с содовой. Это была вторая порция за вечер, а она никогда не видела, чтобы он выпивал больше одной.

– Пироу нас предал. Он теперь один из них, а ведь все эти годы ему так доверяли. – Освальд Пироу был министром обороны в правительстве Герцога. – Мы дали ему оборонный бюджет в пятьдесят шесть миллионов и указание подготовить боеспособную современную армию, и он подготовил – но только на бумаге. Мы верили его докладам и заверениям, а теперь он ушел, а современного вооружения у нас нет; у нас горсть устаревших танков и самолетов и постоянная армия менее чем в полторы тысячи человек. Пироу отказался вооружать страну для войны: они с Герцогом были уверены, что мы в этой войне участвовать не будем.

Ночь тянулась, но оба были слишком взвинчены, чтобы думать о сне. Когда Блэйн отказался от третьей порции виски, Сантэн пошла на кухню сварить кофе, и он пошел следом. Встал за ней, обнимая за талию, и они ждали, пока закипит вода.

– В новом правительстве генерал Сматс отдал мне Министерство внутренних дел. Одна из причин в том, что я уже возглавляю комиссию по расследованию дела «Оссева брандваг» и других подпольных организаций. Теперь моя главная задача – расстроить их попытки помешать нам готовиться к войне. Сам оу баас занял пост министра обороны и уже пообещал Британии армию в пятьдесят тысяч добровольцев, готовую сражаться в любом уголке Африки.

Они отнесли поднос с кофе в гостиную, и когда Сантэн принялась разливать, в тихой комнате резко и тревожно зазвонил телефон. Сантэн вздрогнула и пролила кофе на поднос.

– Который час, Блэйн?

– Без десяти час.

– Не буду отвечать, пусть звонит.

Сантэн покачала головой, глядя на дребезжащий аппарат, но Блэйн поднялся.

– Только Дорис знает, что я здесь. Я сообщил ей на случай…

Ему не нужно было объяснять дальше. Дорис – его секретарь – единственная знала о них и, конечно, должна была знать, где его найти. Сантэн взяла трубку.

– Миссис Кортни у аппарата. – Она несколько секунд слушала. – Да, Дорис, он здесь.

Она передала трубку Блэйну и отвернулась. Он послушал и негромко сказал:

– Спасибо, Дорис, буду через двадцать минут.

Повесил трубку и взглянул на Сантэн.

– Прости, Сантэн.

– Принесу твое пальто.

Она подала ему пальто. Он вдел руки в рукава и повернулся к ней, застегиваясь:

– Это Изабелла. – Она удивилась. Блэйн продолжил: – С ней врач… Я нужен. Дорис больше ничего не сказала, но чувствую, что-то серьезное.

После ухода Блэйна Сантэн отнесла кофейник и чашки на кухню и вымыла. Она редко чувствовала себя такой одинокой. Дом был тихим, холодным, и она знала, что не сможет уснуть. Вернувшись в гостиную, Сантэн поставила грампластинку. Это была ария из «Аиды» Верди, ее любимая, и она сидела и слушала, и из прошлого приходили воспоминания: Майкл, и Морт-Омм, и та, другая, давняя война. И Сантэн поглотила тоска.

Наконец она уснула, сидя в кресле и подобрав под себя ноги, и проснулась от телефонного звонка. Она взяла трубку, еще не проснувшись полностью.

– Блэйн! – Она сразу узнала его голос. – Который час?

– Четыре утра. Несколько минут пятого.

– Что-то случилось, Блэйн?

Теперь она окончательно проснулась.

– Изабелла, – сказал он. – Она просит тебя.

– Меня?

Сантэн смутилась.

– Она хочет, чтобы ты пришла.

– Я не могу, Блэйн. Это невозможно, ты же знаешь.

– Она умирает, Сантэн. Врач говорит, что она не проживет и дня.

– О боже, Блэйн, мне жаль. – Она с удивлением поняла, что ей действительно жаль. – Бедная Изабелла…

– Ты приедешь?

– Ты этого хочешь, Блэйн?

– Это ее последняя просьба. Если откажем, нам гораздо труднее будет переносить вину.

– Я приеду, – сказала она и повесила трубку.

Ей потребовалось несколько минут, чтобы умыться, переодеться и чуть подкраситься. Она ехала по почти пустым улицам, и только в большом доме Блэйна на Ньюленд-авеню в окнах горели огни.

Он встретил ее у двустворчатой входной двери из красного дерева и не обнял, а просто сказал:

– Спасибо, Сантэн.

Только тут она увидела стоящую в прихожей за ним Тару.

– Здравствуй, Тара, – поздоровалась она. Девушка плакала. Ее большие серые глаза опухли и покраснели, а лицо было таким бледным, что рыжие волосы, казалось, пылали. – Сочувствую.

– Нет, не сочувствуете.

Тара враждебно смотрела на нее, потом ее лицо дрогнуло. Она всхлипнула и убежала по коридору. В глубине дома хлопнула дверь.

– Она очень расстроена, – сказал Блэйн. – Извини ее.

– Я понимаю, – ответила Сантэн. – Я это заслужила.

Он покачал головой, не соглашаясь, но сказал только:

– Пойдем.

Они бок о бок поднимались по винтовой лестнице, и Сантэн негромко спросила:

– Что с ней, Блэйн?

– Отказ позвоночника и нервной системы. Процесс, который шел долгие годы. Теперь еще пневмония, и она не может сопротивляться.

– Боли? – спросила Сантэн.

– Да, – ответил он. – У нее постоянные боли, которых обычный человек не вынесет.

Они прошли по широкому, устланному ковром коридору к двери. Блэйн постучал и открыл:

– Прошу.

Комната была большая, в спокойных зеленых и синих тонах. Занавески были задернуты, на столике у постели горела лампа, рядом стоял человек, очевидно, врач. Блэйн и Сантэн подошли к кровати под балдахином на четырех столбиках, и хотя Сантэн старалась подготовиться, она вздрогнула, увидев фигуру на взбитых подушках.

Она помнила строгую и спокойную красоту Изабеллы Малкомс. Теперь на нее ввалившимися глазами смотрела мертвая голова, и сморщенные растянутые губы улыбались, обнажая желтоватые зубы. Эта застывшая улыбка казалась непристойной. Эффект усиливали рыжие волосы, облаком окружавшие изуродованную голову.

– Вы очень добры, что пришли.

Сантэн пришлось наклониться, чтобы услышать тонкий голос.

– Пришла, как только узнала, что вы меня ждете.

Врач негромко вмешался:

– Вы можете остаться всего на несколько минут: миссис Малкомс должна отдохнуть.

Но Изабелла нетерпеливо шевельнула рукой, и Сантэн увидела, что ее рука – птичья лапа с хрупкими костями, обтянутыми восковой кожей, в сетке голубых жилок.

– Я хочу говорить с глазу на глаз, – прошептала Изабелла. – Пожалуйста, оставьте нас, доктор.

Блэйн наклонился, поправляя ей подушку.

– Пожалуйста, не утомляй себя, дорогая, – сказал он, и его мягкость к умирающей вызвала у Сантэн болезненную ревность, которую она не сумела подавить.

Блэйн и врач тихо вышли. Щелкнула щеколда, дверь закрылась. Впервые женщины остались наедине. Сантэн охватило ощущение нереальности происходящего. Много лет эта женщина играла огромную роль в ее жизни, само ее существование означало, что Сантэн подвержена низким переживаниям: от зависти и ревности до гнева и ненависти. Но сейчас, когда она стояла у постели умирающей, все эти чувства исчезли. Она ощущала только огромную жалость.

– Подойдите ближе, Сантэн, – прошептала Изабелла, поманив ее слабым движением худой руки. – Говорить так трудно.

Сантэн порывисто опустилась на колени у кровати, так что их глаза оказались на одном уровне. Ей очень хотелось раскаяться в том, что она принесла столько горя, и попросить у Изабеллы прощения, но та заговорила первой:

– Я сказала Блэйну, что хочу помириться с вами, Сантэн. Сказала, что понимаю: вы двое ничего не могли поделать, когда влюбились друг в друга, и что я понимаю: вы старались по возможности щадить меня. Что вы никогда не мстили, что, хотя могли увести его, так и не подвергли меня этому последнему унижению. Что, хоть я больше не женщина, вы позволили мне сохранить остатки достоинства.

Сантэн чувствовала, как жалость затопила ее душу, заволокла глаза. Ей хотелось взять это хрупкое умирающее существо на руки и обнять, но что-то в глазах Изабеллы помешало: яростный свет гордости. И Сантэн просто склонила голову, продолжая молчать.

– Я сказала Блэйну, что вы наполнили его жизнь счастьем, которого я не могла ему дать, но несмотря на это и благодаря вашей щедрости отчасти удержать его.

– О Изабелла, не знаю, как сказать вам…

У Сантэн перехватило горло, и Изабелла жестом попросила ее молчать.

Казалось, она готовится сделать какое-то огромное усилие. На ее щеках появилась слабая краска, в глазах вспыхнул свирепый свет. Дыхание участилось, и когда она снова заговорила, ее голос звучал сильнее и резче:

– Я сказала ему все это, чтобы уговорить привести вас сюда. Догадайся он о моих истинных намерениях, он не позволил бы вам прийти.

Она оторвала голову от подушки, и ее голос превратился в змеиное шипение.

– Теперь я могу сказать вам, как сильно ненавидела вас каждый час своей жизни, как эта ненависть надолго сохранила мне жизнь, чтобы я могла мешать вам завладеть им как мужем. Сейчас, когда я умираю, эта ненависть выросла в сотни раз…

Она замолчала, чтобы передохнуть, и Сантэн шарахнулась от ее взгляда. Она поняла, что Изабелла доведена до безумия пережитой болью, долгими разъедающими ненавистью и ревностью.

– Если проклятие женщины имеет хоть какую-то силу, – снова заговорила Изабелла, – я проклинаю вас, Сантэн Кортни, своим последним вздохом. Да, пусть вы познаете ту же пытку, на какую обрекли меня, пусть познаете боль, какую знала я. В тот день, когда вы будете стоять перед алтарем с моим мужем, я протяну к вам руку из могилы…

– Нет! – Сантэн встала и попятилась к двери. – Нет! Перестаньте! Пожалуйста, перестаньте!

Изабелла рассмеялась – резко, насмешливо.

– Я проклинаю вас, и пусть мое проклятие отравит вашу незаконную связь. Я проклинаю каждую минуту, которую вы проведете вместе, когда меня не станет. Я проклинаю его семя в вашем чреве. Проклинаю каждый поцелуй и каждое прикосновение – проклинаю вас и ваше отродье. Око за око, Сантэн Кортни! Попомните мои слова – око за око!

Сантэн бросилась к двери. Распахнув ее, она побежала по коридору. Блэйн бегом поднимался по ступенькам. Он пытался удержать ее, но она вырвалась и выбежала из дома к своему «даймлеру».

Она ехала много часов, непрерывно нажимая на газ, заставляя мощный семилитровый двигатель непрерывно гудеть, поднимая к небу высокий, бледный столб пыли, прежде чем поняла, что возвращается в пустыню, в загадочные холмы, которые маленькие бушмены называли «Местом всей жизни».

* * *

Лишь два месяца спустя Сантэн вернулась из пустыни Калахари. Все это время она не откликалась на попытки Блэйна связаться с ней, не отвечала на его письма и на телефонные звонки Эйба Абрахамса и доктора Твентимен-Джонса.

Некрологи Изабеллы Малкомс она прочла на шахте Х’ани неделю спустя после их публикации в газетах, но они только усилили ее ощущение изоляции и предчувствие трагической катастрофы, которое оставило у нее проклятие Изабеллы.

В конце концов она вернулась в Вельтевреден только по настоянию Шасы. А когда приехала – с пропыленными в долгой поездке волосами, сильно загоревшая под солнцем Калахари, – была усталой и по-прежнему удрученной.

Шаса ждал ее: должно быть, получил ее телеграмму. Он, вероятно, услышал «даймлер» матери, когда она подъезжала к шато, но не встречал ее на парадном крыльце, и она поняла почему, когда поднялась в свой кабинет. Он повернулся от окна, в которое смотрел, как она приехала, и пошел ей навстречу. Он был в мундире.

Сантэн застыла на пороге, глядя, как он идет к ней, и память унесла ее назад, на много лет, на много миль отсюда, на другую встречу с высоким и невероятно красивым молодым человеком в таком же зеленом мундире с блестящим ремнем и перекрещивающимися портупеями, в сидевшей под небрежным углом пилотке и с крылышками летчика на груди.

– Слава Богу, ты вернулась, мама, – сказал Шаса. – Я должен был тебя увидеть перед отъездом.

– Когда? – выдохнула она, с ужасом ожидая ответа. – Когда ты уезжаешь?

– Завтра.

– Куда? Куда тебя посылают?

– Вначале мы отправляемся в Робертс-Хайтс, – это тренировочная база летчиков в Трансваале, – учиться летать на истребителях, а потом туда, куда пошлют. Пожелай мне удачи, мама.

Она увидела на эполетах его летной куртки оранжевые полосы – знак тех, кто добровольно вызвался сражаться за пределами своей страны.

– Да, мой дорогой, я желаю тебе удачи, – сказала она и поняла: его отъезд разобьет ей сердце.

* * *

Рев двигателя «роллс-ройс мерлин» заполнял его голову даже через наушники радиотелефона, которые Шаса надел поверх кожаного летного шлема. У истребителя «Хоукер Харрикейн» была открытая кабина, и воздушный поток бил пилота по голове, но в то же время позволял беспрепятственно видеть все голубое африканское небо вокруг. Три истребителя летели в стрелообразном строю. Тусклая камуфляжная окраска не могла скрыть их прекрасные смертоносные обводы.

Шаса вел группу. Его продвижение по службе произошло быстро. Он был прирожденным руководителем и к тому же учился управлять людьми у Сантэн Кортни. Ему потребовалось всего восемнадцать месяцев, чтобы стать командиром эскадрильи.

На нем была рубашка защитного цвета с короткими рукавами, такие же защитно-зеленые шорты, а на голых ногах – velskoen[84]: жара в Абиссинии стояла страшная. На поясе висел табельный пистолет «уэбли» – архаизм для пилота современного самолета, но все летчики брали с собой личное оружие после того, как разведка распространила чудовищные, непристойные фотографии. Одна из моторизованных разведгрупп наткнулась на горную деревню и нашла останки двух южноафриканских пилотов, которые совершили вынужденную посадку и были захвачены shufta – дикими горными разбойниками. Пилотов отдали деревенским женщинам. Вначале их оскопили, потом избили раскаленным железом и так искусно вспороли животы, что пилоты еще жили, когда из них вытаскивали кишки. Наконец им раздвинули горящими ветками челюсти, и женщины мочились в их раскрытые рты, пока несчастные не захлебнулись. Теперь все пилоты носили личное оружие, для защиты и для того, чтобы точно знать: живыми их в плен не возьмут.

Сегодня под безоблачным лазурным небом воздух был чистый и ясный, видимость неограниченная. Внизу и прямо впереди тянулись цепи абиссинских высокогорий, крутые Амбы – огромные горы с плоскими вершинами, темные глубокие ущелья между ними, пустыня и скалы, сухие и выжженные солнцем до тусклого цвета иссеченной шрамами шкуры старого льва.

Три истребителя непрерывно набирали высоту. Несколько минут назад они поднялись с пыльной взлетной полосы в Йирга-Алеем в ответ на еле слышные, но настойчивые просьбы пехоты по радио, и Шаса повел звено на север, отыскав тонкую светлую полосу дороги, вившейся в горах далеко под ними.

Он немедленно возобновил осмотр неба, поворачивая голову, не позволяя себе остановиться и сосредоточиться на чем-то близком: вверх, вокруг, вниз в постоянном непрекращающемся движении – и первым увидел их.

Это были крошечные точки, облако черных мушек на болезненно-голубом фоне.

– Внимание, звено, говорит ведущий. Впереди группа! – произнес Шаса в свой радиотелефон. – На одиннадцать часов! Их больше десяти, похожи на «капрони»[85]. Бастер! Бастер!

Слово «бастер» означало приказ увеличить скорость.

– Вижу их, – немедленно ответил Дэвид Абрахамс. Им исключительно повезло, что удалось остаться вместе – и в дни обучения на базе в Робертс-Хайтс, и во время всех капризов Восточно-Африканской кампании, и теперь, под командованием Дана Пинаара[86], тесня итальянские части герцога Аостского[87] через горы к Аддис-Абебе.

Шаса взглянул на Дэвида. Тот подвел свой «харрикейн» почти вплотную к правому крылу Шасы. У него кабина тоже была открыта, и они улыбнулись друг другу. Большой крючковатый нос Дэвида обгорел на солнце и стал алым, ремни шлема не были застегнуты и висели под подбородком. Шасе приятно было, что друг у его крыла. Затем они закрыли кабины, готовясь к нападению, и посмотрели вперед. Шаса мягко развернул звено, поднимаясь к солнцу: классическая тактика нападения.

Далекие мушки быстро превратились в знакомые силуэты трехмоторных бомбардировщиков «капрони». Шаса насчитал их двенадцать – четыре звена по три самолета. Они опять направлялись к перекрестку у Керене, где продвижение южно-африканских частей замедлилось в проходе между крутыми стенами Амбаса, и Шаса увидел, как из бомболюков передних бомбардировщиков начали выпадать бомбы.

«Роллс-ройсы» протестующе гудели. Самолеты продолжали подниматься на полной скорости, идя от солнца, которое слепило глаза итальянским стрелкам. Шаса качнул крыльями и устремился вниз в атаку.

Теперь он видел разрывы бомб, крошечные фонтаны светлой пыли, накрывающие перекресток среди колонн похожих на муравьев машин в глубине ущелья. Этим беднягам внизу доставалось; Шаса продолжал спускаться, и в это время второе звено «капрони» сбросило бомбы. Толстые серые яйца с оперением на одном конце падали с обманчивой медлительностью, и Шаса в последний раз осмотрелся, прищурившись, поглядел в сторону солнца, проверяя, не ждут ли там в засаде итальянские истребители; но небо было безупречно синим, и он все внимание сосредоточил на прицеле.

Он выбрал ведущего в третьем звене, надеясь, что нападение собьет цель бомбометания, коснулся руля направления и едва заметно опустил нос «харрикейна»: сине-серебристый «капрони» медленно занял место в центре прицела.

Оставалось шестьсот ярдов, но Шаса не открывал огонь. Он видел рисунки на фюзеляже: фасции – связанные ремнями пучки прутьев – и топор римского императора. Головы двух пилотов в кабине были наклонены к земле: летчики наблюдали за падением бомб. Сдвоенные стволы пулеметов на вращающейся турели смотрели назад.

Пятьсот ярдов. Теперь Шаса видел голову и плечи стрелка. Его затылок в шлеме был обращен к Шасе. Он еще не заметил три смертоносные машины, несущиеся сверху с правого борта.

Четыреста ярдов. С такого расстояния Шасе был виден горячий выхлоп двигателей «капрони», а стрелок по-прежнему не подозревал об опасности.

Триста ярдов. В разбухшем брюхе бомбардировщика, беременном смертью, начал раскрываться люк. Теперь Шаса видел ряды заклепок на серебряном фюзеляже и на широких синих крыльях. Он сжал ручку коленями и снял предохранитель, приготовив к стрельбе восемь пулеметов «браунинг» в крыльях.

Двести ярдов. Ногами Шаса поиграл на рулях направления, и прицел медленно поплыл вдоль фюзеляжа «капрони». Шаса смотрел в прицел, слегка хмурясь от сосредоточенности, закусив нижнюю губу. Неожиданно перед носом его «харрикейна» появилась яркая линия фосфоресцирующих бусин. Стрелок второго «капрони» наконец увидел его и дал упреждающую очередь.

Сто ярдов. Стрелок и оба пилота ведущего «капрони» услышали очередь, оглянулись и увидели Шасу. Стрелок лихорадочно поворачивал пулемет на турели. В прицел Шаса видел его белое, искаженное ужасом лицо.

Восемьдесят ярдов. По-прежнему сосредоточенно хмурясь, Шаса нажал кнопку. От отдачи восьми «браунингов» «харрикейн» задрожал и сбавил скорость; торможение бросило Шасу вперед, но его удержали кожаные плечевые ремни. Яркие цепочки трассеров, сверкая, как электрические разряды, устремились к «капрони»; Шаса направлял их быстрыми прикосновениями к приборам управления.

Итальянский стрелок так и не сумел пустить в ход свои пулеметы. Закрывавший его перплексовый купол разлетелся, и концентрированный огонь разнес стрелка на куски. Половину головы и одну руку оторвало, словно тряпичной кукле; они, крутясь, отлетели в потоке воздуха от пропеллера. Шаса мгновенно изменил прицел, направив его на серебряную монету вращающегося пропеллера и на уязвимое основание крыла «капрони». Четкий силуэт крыла растекся, словно воск в пламени свечи. Из мотора жидкими полосами ударили глицерин и горючее, все крыло медленно повернулось на основании, отвалилось и полетело вниз, как сухой лист в воздушном потоке. Бомбардировщик перевернулся на спину и по плоской нисходящей спирали устремился к земле; отсутствие крыла лишило его равновесия, и он рисовал в небе дымом, паром и пламенем неправильные зигзаги; а Шаса все внимание сосредоточил на следующем звене бомбардировщиков.

По-прежнему на полной скорости он повернул машину; поворот вышел таким крутым, что кровь отлила от мозга, и в глазах посерело, все превратилось в тени. Шаса напряг мышцы живота, стиснул челюсти, чтобы прекратить отток крови, и выровнял машину, держа под прицелом следующий «капрони».

Два самолета на огромной скорости неслись навстречу друг другу. Нос «капрони» чудесным образом рос и вскоре заполнил все поле зрения Шасы; Шаса выстрелил прямой наводкой и задрал нос «харрикейна»; самолеты на огромной скорости разминулись, так близко, что Шаса почувствовал удар воздушного потока, созданного бомбардировщиком. Он снова резко, яростно повернул, разметав строй итальянцев, разгоняя их по небу; он поворачивал, нырял, стрелял, пока с внезапностью, которая есть неотъемлемый признак воздушных боев, все самолеты противника исчезли.

Он остался один в невероятно синем и пустом небе; от выброса адреналина его прошиб пот. Он так сильно сжимал ручку управления, что заболели пальцы. Шаса сбросил скорость и проверил топливо. Несколько отчаянных минут на полной скорости сожгли больше половины бака.

– Внимание, звено, говорит ведущий. Соединиться.

Он произнес это в микрофон и сразу услышал ответ.

– Ведущий, это третий! – Третий «харрикейн» с молодым Леруа за штурвалом. – У меня четверть бака.

– Хорошо, третий, возвращайся на базу сам, – приказал Шаса. Потом продолжил: – Внимание, второй, говорит ведущий. Ты меня слышишь?

Шаса в первом приступе тревоги осматривал небо вокруг, пытаясь отыскать самолет Дэвида.

– Внимание, второй, ответь, – повторил он и посмотрел вниз, на неровную землю, в поисках столба дыма над разбившимся самолетом. Но тут его пульс участился: в наушниках четко зазвучал голос Дэвида.

– Ведущий, говорит второй. У меня повреждения.

– Дэвид, где ты?

– Примерно в десяти милях к востоку от перекрестка Керене, на высоте восемь тысяч футов.

Шаса посмотрел на восток и почти сразу увидел над голубым горизонтом тонкую серую линию, двигавшуюся к югу. Она походила на перо.

– Дэвид, я вижу дым в той стороне. Ты горишь?

– Подтверждаю. Горит двигатель.

– Иду, Дэвид, держись!

Шаса резко повернул «харрикейн» и дал полный газ.

Дэвид находился под ним, и Шаса устремился к нему.

– Дэвид, как ты?

– Как жареная индейка, – лаконично ответил Дэвид, и Шаса увидел впереди горящий «харрикейн».

Дэвид резко снижался, поэтому языки пламени не трогали кабину, их относило назад и в сторону. Он шел к земле очень быстро, стараясь довести скорость до критического предела: тогда огню не хватит кислорода и он самопроизвольно погаснет.

Шаса спустился, сбросил скорость и держался в двухстах ярдах над ним. Он видел пулевые отверстия в капоте двигателя и в крыльях. Один из итальянских стрелков дал очередь по Дэвиду. На фюзеляже «харрикейна» краска почернела почти до самой кабины. Дэвид пытался открыть перплексовый купол.

«Если купол заело, Дэвид поджарится», – подумал Шаса, но в этот миг купол раскрылся и легко скользнул в сторону. Дэвид посмотрел на Шасу. Воздух вокруг его головы, нагретый невидимым пламенем, искажал очертания, и на глазах у Шасы на рукаве рубашки Дэвида появилась темная полоса: ткань обуглилась.

– Ничего не получается! Я пускаю в ход шелк, Шаса.

Шаса видел, как движутся губы Дэвида, и одновременно в наушниках звучал его голос, но, прежде чем он смог ответить, Дэвид сорвал шлем с головы и расстегнул зажимы ремней на плечах. В прощальном жесте поднял руку, потом перевернул горящий «харрикейн» на спину и выпал из открытой кабины.

Он летел вниз, расставив руки и ноги, напоминая неправильную морскую звезду, и начал вращаться, но неожиданно из его парашютного ранца вырвался каскад шелка и расцвел над ним ослепительным белым цветком, Дэвида дернуло, его падение замедлилось, и он поплыл к обожженной, коричневой земле в пяти тысячах футов внизу; легкий ветер нес его парашют на юг.

Шаса еще больше сбавил ход, и наконец его «харрикейн» стал терять высоту с той же скоростью, что и спускающийся парашют, и медленно закружил возле Дэвида, держась в двух-трех сотнях ярдах от парашютиста, вертя в открытой кабине головой в попытках определить, где приземлится Дэвид, и с тревогой поглядывая на указатель горючего на приборной панели. Стрелка дрожала у красной линии.

Горящий «харрикейн» Дэвида ударился о пыльную землю у подножия высоких Амб и взорвался в густом облаке дыма. Шаса осмотрел равнину.

Прямо под ним вздымались железно-серые кряжи, увенчанные более темными вершинами и разделенные каменными ущельями, неровные, как кожа крокодила, а затем, сразу за последним кряжем, расстилалась относительно ровная долина; снижаясь, Шаса разглядел на пологих склонах этой долины правильные борозды, возникшие при примитивной обработке земли. Дэвид должен был опуститься в эту долину или очень близко к ней.

Шаса сощурился. Человеческое жилье! В конце долины виднелась кучка хижин, и на мгновение Шаса воспрянул духом. Потом вспомнил снимки изуродованных и оскверненных тел, груды человеческой плоти; сжав зубы, он посмотрел на Дэвида, который раскачивался на стропах.

Он повернул «харрикейн» в сторону, спустился к долине и на высоте пятидесяти футов выровнял машину, потом полетел назад. Пронесся над грубо обработанными полями, над рядами стеблей сорго, увядшего и пожелтевшего от засухи, и увидел впереди людей.

Несколько человек бежали от деревни по долине, двадцать или больше фигур в грязных длинных серых одеяниях, которые на бегу болтались вокруг голых ног. Густые темные волосы стояли дыбом; все люди были вооружены: одни современными карабинами, добытыми, вероятно, в результате грабежа на полях битв, у других были длинные джезайлы, заряжающиеся со ствола.

Когда «харрикейн» пролетал низко над их головами, трое или четверо из них остановились, поднесли ружья к плечам и нацелили их на Шасу. Он увидел, как вспыхивает черный порох, но не чувствовал, что пули попали в самолет.

Шасе не потребовались другие доказательства враждебных намерений. Вооруженные люди бежали по долине, размахивая ружьями, чтобы поймать парашютиста.

Шаса снова опустился и с пятисот ярдов открыл по бегущим огонь из восьми «браунингов». Бегущих окружила буря трассирующих пуль, поднялась пыль; Шаса видел, как четверо или пятеро упали под пулеметным огнем.

Но тут ему снова пришлось набрать высоту, чтобы не врезаться в холмы у оконечности долины, а когда он вернулся, то увидел, что шуфта перестроились и снова бежали наперерез Дэвиду, которого теперь отделяла от земли тысяча футов. Было очевидно, что он опустится на склон кряжа.

Шаса снизился для второй атаки, но на этот раз шуфта разбежались перед приближающимся «харрикейном» и укрылись от обстрела за камнями, когда Шаса с ревом промчался над их головами. Пулеметный огонь поднял облака пыли и обломков камня, но не причинил вреда людям.

Шаса снова набрал высоту и выровнял машину, поворачивая голову, чтобы видеть приземление Дэвида. Парашют проплыл над вершиной кряжа всего в нескольких футах от земли, потом коснулся противоположного склона и быстро упал.

Шаса видел, как Дэвид тяжело ударился о землю и кубарем покатился по каменистому склону. Потом зацепившийся парашют остановил его и рывком поставил на ноги. Дэвид сражался со спутанными стропами и шелком, резал и рвал, выпускал из парашюта воздух, пока тот не спал серебряной грудой. Дэвид сбросил ремни.

Он стоял, глядя, как снизу по склону к нему бегут шуфта, и Шаса увидел, как он расстегнул кобуру, достал пистолет, заслонил глаза и взглянул на кружащий «харрикейн».

Шаса снизился почти до его уровня и, пролетая, настоятельно показал вниз по склону. Дэвид, не понимая, смотрел на него. На пустынном склоне он казался очень маленьким и одиноким; Шаса был достаточно близко, чтобы увидеть на его лице выражение покорности; Дэвид помахал Шасе, прощаясь, и повернулся лицом к дикарям.

Пролетая над шуфта, Шаса снова обстрелял их, и они снова разбежались в поисках укрытий. Они были в полумиле от Дэвида; Шаса задержал их на несколько драгоценных секунд. Он как можно круче развернул «харрикейн», едва не задев концом крыла землю, и, как только выровнялся, выпустил шасси. С выпущенным шасси он снова пролетел над тем местом, где стоял Дэвид, и опять указал в сторону долины.

Он увидел, как на лице Дэвида появилось понимание. Дэвид повернулся и во всю прыть побежал вниз по склону. Казалось, он летит над темными камнями, легко огибая их.

Шаса повернул к дальнему концу долины и выровнялся над полосой грубо вспаханной земли у подножия склона. Он видел, что Дэвид уже на середине склона и что шуфта стараются опередить его, но тут ему понадобилось все внимание для посадки.

В последнее мгновение он закрыл заслонку и позволил «харрикейну» планировать, сбрасывая скорость, – ручку назад, назад, назад. В двух футах от распаханной земли двигатель заглох, и самолет с грохотом опустился, подскочил, снова ударился, колеса зацепились за землю, и машина покатила, задрав хвост. Едва не ткнулась носом, но выпрямилась и поехала дальше, раскачиваясь и дергаясь, резко бросая Шасу из стороны в сторону, так что ремни врезались в тело.

Он сел. Он считал, что при посадке его шансы сесть или разбиться равны, но вот он на земле, а Дэвид почти добежал до подножия кряжа.

Почти сразу Шаса понял, что Дэвид не успеет. Четверо самых быстрых шуфта вырвались вперед и могли перерезать Дэвиду дорогу раньше, чем он добежит до распаханной земли. Остальные остановились и стреляли издали. Шаса видел, как пули поднимают пыль на склоне, некоторые впивались в землю совсем рядом с бегущим Дэвидом.

Шаса повернул «харрикейн», встав на рули направления, чтобы проехать по бороздам. Когда нос самолета нацелился прямо на четыре бегущие фигуры, Шаса увеличил скорость, хвост машины поднялся. На мгновение она выровнялась; можно было стрелять из «браунингов». Шаса дал очередь. Залп пронесся над полем, срезая сухие стебли сорго, ударил по бегущим; двое превратились в клубки рваных красных тряпок, третий, прикрытый завесой пыли, завертелся в неуклюжем dance macabre[88]. Четвертый бандит бросился на землю, и хвост «харрикейна» снова опустился в глубокую борозду. Стрелять было нельзя.

Теперь Дэвид был всего в нескольких сотнях ярдов и быстро приближался, его ноги словно летели над землей. Шаса повернул «харрикейн» в сторону долины. Пологий спуск со склона поможет взлететь.

Шаса высунулся из кабины.

– Давай, Дэви! – крикнул он. – На золотую медаль, приятель!

Что-то с металлическим звоном ударилось о корпус перед кабиной и с визгом отлетело рикошетом, оставив на краске длинную царапину, и Шаса оглянулся. Шуфта были на краю поля, они бежали вперед, но потом остановились и стали стрелять. Еще одна пуля пролетела мимо его головы, заставив нырнуть.

– Давай, Дэви…

Он слышал сквозь рев мотора «роллс-ройс» тяжелое дыхание Дэвида. Пуля ударила в крыло, оставив аккуратное круглое отверстие.

– Давай, Дэви!

Рубашка Дэвида была в пятнах пота, раскрасневшееся лицо в грязи. Он догнал самолет и прыгнул на крыло. «Харрикейн» под его тяжестью накренился.

– Ко мне на колени, – крикнул Шаса. – Забирайся!

Дэвид перелез через него, тяжело отдуваясь.

– Я не могу смотреть вперед! – крикнул Шаса. – Бери ручку и управление скоростью, а я займусь рулями направления.

Он почувствовал руки Дэвида на ручке и регуляторе скорости и отпустил их. Мотор заработал громче, и «харрикейн» покатил вперед.

– Нажми на левый! – крикнул Дэвид прерывисто от усилий, и Шаса на дюйм передвинул левый руль.

В буре рева и пыли мотор заработал на полную мощность, и они запрыгали по полю, двигаясь неровным курсом: Шаса действовал рулями направления вслепую, следуя указаниям Дэвида.

Он не мог смотреть вперед. Дэвид прижимал его к сиденью и совершенно закрывал видимость. Шаса повернул голову и выглянул за край кабины: под ними быстро бежала земля; скорость росла, Шаса быстро выполнял команды Дэвида. Сухие стебли сорго хлестали по крыльям, издавая звуки, почти такие же отвратительные, как свист пролетавших мимо пуль. Теперь в них стреляли все оставшиеся шуфта, но расстояние быстро увеличивалось.

«Харрикейн» ударился о ком земли и подскочил. Толчки и рывки внезапно прекратились: самолет был в воздухе и быстро поднимался.

– Получилось! – крикнул Шаса, потрясенный их достижением, и тут что-то ударило его в лицо.

Снаряд представлял собой ножку чугунного котла размером с большой палец человека. Вылетев из мушкета «Тауэр 1799»[89] под действием горящего черного пороха, он ударил в металлическую раму кабины возле головы Шасы, ножка котла расплющилась и отскочила рикошетом. Вращаясь, потеряв скорость от столкновения с рамой, она ударила сбоку Шасе в лицо. Удар был по касательной, и пуля не проникла в мозг.

Шаса даже не потерял сознание. Ему показалось, что его ударили по левому глазу молотком. Голова запрокинулась и ударилась о противоположную стену кабины.

Он почувствовал, как треснула лобная кость. Горячая кровь затопила глаз, и обрывки кожи и плоти повисли, как занавес.

– Дэвид! – закричал он. – Меня ранило! Я ничего не вижу!

Дэвид повернулся, посмотрел Шасе в лицо и закричал от ужаса. Кровь лилась, капала, плескалась, брызги летели Дэвиду в лицо.

– Я ничего не вижу, – повторил Шаса. Его лицо превратилось в красное сырое мясо. – О Боже, Дэви, я ослеп!

Дэвид сорвал с шеи шелковый шарф и сунул Шасе в протянутые руки.

– Постарайся остановить кровь, – перекричал он рев двигателя. Шаса скомкал шарф и прижал к страшной ране, а Дэвид все внимание сосредоточил на том, чтобы доставить их домой; он летел низко, над самыми вершинами коричневых холмов.

Им потребовалось пятнадцать минут, чтобы вернуться на аэродром у Йирга-Алеем. К нему они подлетали, держась вровень с вершинами деревьев. Дэвид посадил «харрикейн» на пыльную полосу и подкатил к ожидающей карете «скорой помощи», которую вызвал по радио.

Шасу извлекли из залитой кровью кабины. Потом Дэвид и санитар наполовину повели, наполовину понесли его к карете; Шаса спотыкался, как слепой. Через пятнадцать минут ему дали наркоз, положили на операционный стол в больничной палатке, и им занялся врач.

Когда Шаса пришел в себя, было темно.

Он поднял руку и коснулся лица. Оно было в бинтах, и Шасу охватила паника.

– Дэвид! – хотел он крикнуть, но получились только невнятные от хлороформа звуки.

– Все в порядке, Шаса, я здесь.

Голос звучал близко, и Шаса ощупью поискал его источник.

– Дэви, Дэви…

– Все хорошо, Шаса, все будет отлично.

Шаса нашарил его руку и сжал.

– Я не вижу. Я ослеп.

– Это всего лишь бинты, – заверил Дэвид. – Врач тобой очень доволен.

– Ты не врешь, Дэвид? – взмолился Шаса. – Скажи, что я не ослеп.

– Нет, не ослеп, – прошептал Дэвид, но, к счастью, Шаса не мог видеть его лицо, когда он это говорил. Лихорадочное пожатие медленно ослабло, а через несколько минут подействовало болеутоляющее, и Шаса снова погрузился в беспамятство.

Всю ночь Дэвид просидел у его койки; даже в темноте в палатке было жарко, как в печи. Он вытирал с шеи Шасы блестящий пот и держал друга за руку, когда Шаса во сне стонал и звал:

– Мама? Ты здесь, мама?

В первом часу ночи врач приказал Дэвиду уйти и немного отдохнуть, но Дэвид отказался.

– Я должен быть с ним, когда он проснется. Именно я должен ему сказать. Хоть это я ему должен.

На рассвете за палаткой завыли шакалы. При первом свете, пробившемся сквозь брезент, Шаса снова пришел в себя и сразу спросил:

– Дэвид?

– Я здесь, Шаса.

– Мне очень больно, Дэвид, но ты сказал, что все будет в порядке. Я помню, ты сказал так, верно?

– Да, сказал.

– И скоро мы снова полетим вместе, правда, Дэви, дружище? Как в прежние времена – Кортни и Абрахамс снова в деле.

Шаса ждал ответа, а когда не услышал, его голос изменился.

– Я не ослеп? Мы полетим вместе?

– Ты не ослеп, – негромко ответил Дэвид. – Но мы больше не полетим вместе. Тебя отправляют домой, Шаса.

– Говори! – приказал Шаса. – Не пытайся щадить меня, от этого только хуже.

– Хорошо, я все скажу. Пуля пробила тебе левый глаз. Врачу пришлось его удалить.

Шаса поднял руку и осторожно коснулся левой половины лица.

– Зрение на правом глазу сохранилось полностью, но на «харрикейнах» ты больше летать не сможешь. Мне жаль, Шаса.

– Да, – прошептал Шаса, – мне тоже.

Вечером Дэвид снова пришел к нему.

– Командир представил тебя к кресту за летные заслуги.

– Как мило с его стороны, – сказал Шаса. – Чертовски любезно.

Они снова замолкли, потом Дэвид опять заговорил:

– Ты спас мне жизнь, Шаса.

– Заткнись, Дэви, не занудничай.

– Завтра утром в транспортной «дакоте» тебя отправляют на побережье. В Кейптауне будешь к Рождеству. Поцелуй от меня Мэтти и младенца, счастливчик.

– В любой день готов поменяться с тобой, – ответил Шаса. – Но когда вернешься, мы устроим тебе торжественную встречу.

– Могу я что-нибудь сделать для тебя? Проси что хочешь, – сказал Дэвид, вставая.

– Кстати, можешь. Как думаешь, ты сумеешь достать для меня бутылку виски, Дэви?

* * *

Командир подводной лодки оторвался от глазка перископа и кивнул Манфреду Деларею.

– Посмотрите, пожалуйста, – сказал он, и Манфред, заняв его место, прижал лоб к резиновой прокладке и поглядел в окуляр.

Они находились в двух милях от берега, и на поверхности был вечер. Солнце садилось за край земли.

– Узнаете ориентиры? – спросил по-немецки командир подлодки, и Манфред ответил не сразу, потому что ему трудно было говорить. Слишком сильны были эмоции.

Пять лет, пять долгих лет не видел он любимых берегов, и теперь испытывал невыразимую радость. Он знал, что нигде не будет по-настоящему счастлив – только в Африке.

Однако прошедшие годы не были несчастливыми. Рядом всегда была Хайди, а в последний год и их сын, Лотар, названный в честь отца Манфреда. Эти двое составляли ось его существования. И была еще работа – два дела, каждое из которых требовало огромной отдачи и приносило огромное удовлетворение.

Изучение юриспруденции в Берлинском университете увенчалось получением диплома в области голландского римского права и международного права.

И еще была военная подготовка. Она иногда месяцами держала Манфреда вдали от семьи, зато он стал одним из самых подготовленных и преданных оперативников немецкого абвера. Он приобрел необычные и разнообразные навыки. Он стал радистом, взрывником, специалистом по легкому оружию; десять раз прыгал с парашютом, причем пять из них в темноте, и умел пилотировать легкий самолет; отлично разбирался в шифровании и кодах; без промаха стрелял из ружья и пистолета, стал мастером рукопашного боя и подготовленным убийцей, отточив тело и ум, как острую бритву. Он изучил искусство убедительных выступлений на публике и правила риторики; он прекрасно разбирался в политических и военных структурах Южной Африки и знал все уязвимые места и как их использовать. Теперь он был готов ко всему, что он и его хозяева могли предвидеть при осуществлении возложенной на него миссии. Он знал, что такая возможность, которая теперь была дана ему, – возможность творить историю и перевернуть отвратительный мировой порядок – выпадает одному на миллион. Ему предложили возможность величия, и он знал, что достоин такого вызова.

– Да, – ответил он по-немецки командиру подлодки. – Я узнаю ориентиры.

Однажды он провел на этом малонаселенном побережье юго-восточной оконечности Африки счастливые, беззаботные каникулы. Здесь семье Рольфа Стандера принадлежали пять тысяч гектаров и пять миль этого побережья.

Манфред и Рольф рыбачили на этом скалистом берегу, вытаскивали из пенного зеленого прибоя, который обрушивался на черные скалы, больших серебряных кобов[90]. На этих невысоких каменистых холмах среди цветущего вереска и великолепной дикой протеи они охотились на пятнистых антилоп-гуиб. В этой тихой бухте, окруженной кольцом гладкого желтого песка, они плавали нагишом, а потом лежали на песке и говорили о будущем и о своей роли в нем. Здесь, под холмами, блестевшими в последних лучах солнца, белели стены небольшого коттеджа, в котором они жили.

– Да, – повторил он. – Это место встречи.

– Подождем условленного часа, – сказал командир и приказал убрать перископ.

Подводная лодка лежала в темных водах в двадцати метрах под поверхностью, по-прежнему в двух милях от берега, выключив двигатель, а снаружи солнце скрылось за горизонтом, и на африканский континент опустилась ночь. Манфред прошел по узкому коридору в крошечную каюту, которую делил с двумя младшими офицерами, и начал последние приготовления к высадке.

За недели после выхода из Бремерхавена он возненавидел это зловещее судно – тесные помещения и близость других людей, движение, непрерывную дрожь двигателей. Он так и не смог примириться с мыслью, что заперт в железный ящик глубоко в холодных водах океана, ему была ненавистна вонь дизеля, и масла, и других людей, запертых вместе с ним. Всей душой ему хотелось вдохнуть чистый ночной воздух и ощутить на лице горячее африканское солнце.

Он быстро снял белый свитер и синий морской бушлат и переоделся в потрепанную одежду обычного африкандера-селянина, арендатора или бедного белого скваттера. Он сохранил темный загар, приобретенный во время тренировок в горах, отпустил волосы так, что они падали на воротник, и казался на много лет старше, оттого что отрастил густую кудрявую бороду. Сейчас он посмотрел на себя в маленькое зеркало, укрепленное на переборке.

– Меня никогда не узнают, – вслух сказал он. – Даже родная семья.

Он выкрасил волосы и бороду в черный цвет, под стать бровям, а его нос стал кривым и более крупным. Он так и не сросся правильно после того, как в олимпийском финале американец Сайрус Ломакс сломал его; на одной из бровей виднелся шрам. Манфред ничуть не походил на молодого светловолосого спортсмена с чистыми, четкими чертами, который уплыл из Африки пять лет назад. Он надвинул на глаза потрепанную, в пятнах, широкополую шляпу и довольно кивнул своему отражению, потом отвернулся от зеркала и встал на колени, чтобы достать оборудование, спрятанное под койкой.

Оно было упаковано в резиновые водонепроницаемые контейнеры, заклеенные липкой лентой. Манфред проверил каждый пронумерованный пакет из своего списка, и моряк отнес все это к трапу, который вел в коническую надстройку подводной лодки.

Манфред взглянул на часы. Оставалось достаточно времени, чтобы наскоро поесть. Потом он будет готов. Боцман вызвал его из камбуза, и Манфред с набитым ртом торопливо прошел в рубку.

– На берегу огни.

Капитан отошел от перископа и знаком предложил Манфреду занять его место.

Снаружи было темно, хоть глаз выколи, и Манфред сразу увидел три бакенных огня: по одному на краях залива и еще один на защищенном берегу.

– Правильный сигнал распознавания, капитан. – Он распрямился и кивнул. – Надо подняться на поверхность и ответить.

Под грохот и шипение сжатого воздуха, прочищавшего баки погружения, лодка, как Левиафан, поднялась из темных вод на поверхность.

С ее корпуса еще не стекла пена, а капитан и Манфред уже поднялись по трапу на мостик. Ночной воздух был сладким и холодным, и Манфред глубоко вдохнул, всматриваясь через бинокль в темные очертания берега.

Капитан отдал короткий приказ сигнальщику, и тот заработал ручкой лампы Аддиса, посылая световые сигналы над поверхностью океана; точки и тире передавали буквы «Б» и «М» – начальные буквы названия операции «Белый меч». После короткой паузы один из бакенных огней у берега погас, несколько минут спустя погас второй. Остался гореть только тот, что был на берегу.

– Правильный ответ, – сказал Манфред. – Пожалуйста, прикажите поднять на палубу мое снаряжение, капитан.

Они ждали почти полчаса, прежде чем из темноты их окликнул голос:

– Белый меч?

– Сейчас спущусь, – крикнул в ответ Манфред на африкаансе, и к кораблю подошла небольшая открытая рыбацкая лодка с длинными веслами.

Манфред быстро пожал капитану руку и отдал нацистское приветствие: «Хайль Гитлер!»

Потом спустился на нижнюю палубу. Как только деревянный корпус лодки соприкоснулся с кораблем, Манфред легко прыгнул и приземлился на центральную банку.

Гребец на переднем сиденье встал.

– Мэнни, ты?

– Рольф! – Манфред быстро обнял его. – Рад тебя видеть! Давай возьмем на борт мое снаряжение.

Моряки спустили в лодку резиновые контейнеры, их сложили на дне, и лодку сразу оттолкнули. Манфред взялся за весло рядом с Рольфом, они быстро отплыли, потом остановились и смотрели, как подводная лодка исчезает под поверхностью.

Потом снова погребли к берегу, и Манфред негромко спросил:

– Кто остальные?

Он подбородком указал на трех других гребцов.

– Все наши люди – местные фермеры. Я знаю их с детства. Им можно полностью доверять.

Они больше не разговаривали, пока не провели лодку через невысокий прибой к берегу, не вытащили ее на песок и не спрятали в кустах.

– Приведу грузовик, – сказал Рольф, и спустя несколько минут по дороге к берегу спустились желтые огни фар. Рольф остановил потрепанную зеленую четырехтонку у лодки.

Три фермера помогли перенести снаряжение Манфреда в кузов грузовика и накрыли канистры сеном и рваным старым брезентом. Потом сами сели на груз, а Манфред занял пассажирское место в кабине.

– Сначала расскажи о моей семье, – выпалил Манфред. – О деле поговорим потом.

– Дядя Тромп по-прежнему. Какие проповеди он читает! Мы с Сари каждое воскресенье ходим…

– Как Сара? – спросил Манфред. – Как малыш?

– Ты отстал от жизни. Теперь детей трое. Два мальчика и маленькая трехмесячная девочка. Скоро познакомишься с ними.

Они по одному высаживали фермеров на пыльной извилистой дороге и расставались с ними, коротко пожимая руки и благодаря, и наконец Манфред и Рольф остались одни. Через несколько миль у деревни Риверсдейл они выехали на главную береговую дорогу и повернули на запад, к Кейптауну, до которого оставалось двести миль; ехали всю ночь, останавливаясь только для того, чтобы менять друг друга за рулем и для заправки в маленьком городке Свеллендам.

Четыре часа спустя они пересекли горы и по крутой узкой дороге начали спуск к обширной прибрежной низменности. Опять остановились возле одного из кооперативных винных заводов за несколько миль от Стелленбоса. Хотя было три часа утра, управляющий ждал их и помог выгрузить резиновые контейнеры и отнести их в погреб.

– Это Сакки ван Вурен, – представил Рольф управляющего. – Мой хороший друг. Он приготовил надежное укрытие для твоего оборудования.

Управляющий провел их в глубину погреба к последнему ряду массивных деревянных бочек. В каждой было по тысяче галлонов молодого красного вина, но управляющий ладонью постучал по одной из них и улыбнулся. Звук получился гулкий.

– Я сам тут поработал, – сказал он и открыл переднее днище бочки. Оно было подвешено на петлях, как дверь, бочка оказалась пустой. – Здесь вещи никто никогда не найдет.

Они уложили контейнеры в пустую бочку и закрыли днище на петлях. Бочка ничем не отличалась от остальных уложенных в ряд.

– Когда придет время выступить, мы будем готовы, – сказал управляющий Манфреду. – Когда это будет?

– Скоро, мой друг, – пообещал ему Манфред. – Очень скоро.

И они с Рольфом поехали в Стелленбос.

– Приятно вернуться домой.

– Ты проведешь здесь всего одну ночь, Мэнни, – сказал Рольф. – Новая борода и кривой нос не помогут, ты слишком известен. Тебя сразу узнают.

Он остановил грузовик во дворе у мелкого дилера и положил ключ от машины под коврик. Вдвоем они пешком прошли последнюю милю по пустынным улицам к дому Рольфа – коттеджу в ряду таких же небольших коттеджей. Рольф провел Манфреда через заднюю дверь на кухню, и от кухонного стола им навстречу поднялась знакомая фигура.

– Дядя Тромп! – воскликнул Манфред.

Старик раскрыл объятия, и Манфред обнял его.

– Ты настоящий бандит с этой бородой, – рассмеялся дядя Тромп. – Вижу, американец навсегда поправил твой нос.

Манфред посмотрел за плечо дяди Тромпа: в дверях кухни стояла женщина. Это вначале и ввело его в заблуждение – женщина, а не девочка. Лицо ее, измученное и нерадостное, светилось какой-то печальной мудростью.

– Сара? – Манфред оставил дядю Тромпа и подошел к ней. – Как ты, сестренка?

– Я никогда не была твоей сестренкой, Манфред, – сказала она. – Но спасибо, у меня все в порядке.

Она не пыталась его обнять, и Манфреда смутила холодность приема.

– Ты счастлива, Сара?

– У меня прекрасный муж и трое замечательных детей, – сказала она и посмотрела на Рольфа. – Ты проголодался, – сказала она ему. – Садись. Можете поговорить, пока я готовлю завтрак.

Трое мужчин сидели за кухонным столом, и Манфред время от времени незаметно поглядывал на Сару, хлопотавшую у печи: его преследовали воспоминания и чувство вины.

– Новости хорошие: Британия разбита у Дюнкерка, Франция пала, Голландия тоже. Немецкие подводные лодки выигрывают битву за Атлантику, и даже итальянцы одерживают победы в Северной Африке…

– Я не знал, что вы один из нас, дядя Тромп, – вмешался в обсуждение Манфред.

– Да, сын мой, я патриот, как и ты. В «Оссева брандваг» сейчас сорок тысяч человек. Сорок тысяч отборных людей, обладающих властью и значительным положением, а Янни Сматс отправил сто шестьдесят тысяч почитателей Англии с оранжевыми петличками на плечах за пределы страны. И тем самым отдался на нашу милость.

– Наши руководители знают о твоем прибытии, Манфред, – сказал Рольф. – Они знают, что ты привез послание от самого фюрера, и с нетерпением ждут встречи с тобой.

– Сможешь как можно быстрей устроить встречу? – спросил Манфред. – Нам предстоит большая работа. Славная работа.

Сара Стандер молча работала у печи, жарила яичницу, переворачивала на решетке отбивные. Она не оглядывалась и не привлекала к себе внимания, но думала:

«Ты пришел, чтобы снова принести в мою жизнь печаль и страдания, Манфред Деларей. Каждое твое слово, каждый взгляд и жест снова бередят рану, которую я считала зажившей. Ты пришел уничтожить то немногое, что у меня осталось. Рольф слепо решится вслед за тобой на любую глупость. Ты пришел как опасность для моего мужа и детей…»

Ее ненависть становилась все сильнее, питаясь трупом убитой им любви.

* * *

Манфред путешествовал один. Контроля над личными передвижениями не было, не было даже дорожных застав, полицейских облав или требований предъявить документы. Южная Африка так далеко отстояла от главных центров войны, что даже не знала недостатка в потребительских товарах, кроме введения норм на бензин и запрета на обмолот белой муки. Поэтому необходимости в карточках и других ограничительных мерах не было.

Прихватив небольшой чемодан, Манфред просто купил железнодорожный билет второго класса до Блумфонтейна, столицы провинции Свободная Оранжевая Республика, и проехал пятьсот миль пути в купе с пятью другими пассажирами.

Как ни смешно, встреча, целью которой было свержение законно избранного правительства страны, состоялась в правительственном здании у подножия Артиллерийского холма. Войдя во внушительный кабинет, Манфред задумался о том, как далеко распространяется влияние тайного общества.

У входа в кабинет его встретил командующий «ОБ». Он мало изменился с тех пор, как принимал у Манфреда клятву крови на полуночной церемонии при свете факелов. По-прежнему полный, с морщинистым лицом, на этот раз он был одет в скромный двубортный гражданский костюм. Он радушно поздоровался с Манфредом, пожал ему руку и, тепло улыбаясь, потрепал по плечу.

– Я ждал вас, брат, но вначале позвольте поздравить вас с замечательными достижениями с нашей последней встречи и с великолепно проделанной работой.

Он пропустил Манфреда в кабинет и представил пяти людям, сидевшим за длинным столом.

– Мы все дали клятву крови. Можете говорить свободно, – сказал он Манфреду, который понял, что имеет дело с членами высшего совета общества.

Он сел за стол и некоторое время собирался с мыслями.

– Господа, я принес вам личное приветствие фюрера немецкого народа Адольфа Гитлера. Он просил меня заверить вас в том, что между африкандерами и немецким народом всегда существовала тесная дружба, и передать, что он будет всеми силами поддерживать нашу борьбу за возврат того, что принадлежит нам по праву, за передачу африкандерам всей земли, которая принадлежит им по праву рождения и завоевания.

Манфред говорил выразительно и связно. Он подготовил эту речь с помощью специалистов из немецкого министерства пропаганды и репетировал так долго, что исполнение стало безупречным; о своем успехе он мог судить по восторженному выражению слушателей.

– Фюрер прекрасно сознает, что эта страна лишилась почти всех военнообязанных мужчин, симпатизирующих правительству Сматса и Британии. Почти сто шестьдесят тысяч человек отправились на север и служат за нашими рубежами. Это облегчает нашу задачу.

– Сматс конфисковал все оружие, находившееся в частных руках, – перебил один из слушателей. – Отнял спортивные ружья и дробовики, даже мемориальные пушки с городских площадей. Без оружия восстание невозможно.

– Вы указали центральный пункт нашей программы, – согласился Манфред. – Для успеха нам нужны деньги и оружие. И то и другое у нас будет.

– Немцы пришлют?

– Нет, – покачал головой Манфред. – Это предложение было обдумано и отвергнуто. Слишком велико расстояние; выгрузка большого количества оружия на враждебном побережье неприемлема, а все порты хорошо охраняются. Однако как только мы захватим контроль над портами, подводные лодки германского военно-морского флота доставят нам припасы и тяжелое вооружение, а мы в свою очередь предоставим им гавани. И откажем в приеме английским кораблям.

– Тогда где мы возьмем оружие для восстания?

– У Янни Сматса, – ответил Манфред. Они неловко заерзали и с сомнением начали переглядываться.

– Я отберу и подготовлю – с вашего одобрения, конечно – маленький элитарный ударный отряд наших штурмовиков. Мы будем нападать на правительственные склады оружия и вооружения и добывать там все необходимое. То же самое с деньгами. Мы возьмем их в банках.

Грандиозность предложения, его смелость поразила собравшихся. Они молча смотрели на Манфреда, а он продолжал:

– Мы будем действовать быстро и безжалостно, получим оружие и раздадим его. Потом по обусловленному сигналу поднимем сорок тысяч патриотов и захватим власть, захватим полицию и армию, систему связи, железнодорожные пути, гавани. У нас везде наготове наши люди. Все это будет сделано одновременно по условному сигналу.

– Каким будет этот сигнал? – спросил один из командиров «ОБ».

– Нечто такое, что перевернет всю страну вверх тормашками, нечто ошеломляющее. Но сейчас еще рано говорить об этом. Необходимо только добавить, что сигнал уже выбран и выбран человек, который его подаст. – Манфред с серьезным видом многозначительно огляделся. – Эту честь доверили мне. Меня специально готовили к этому заданию, и я выполню его один, без помощи. После этого вам останется только перехватить бразды правления, обеспечить поддержку победоносной немецкой армии и привести наш народ к величию, в котором нам отказали наши враги.

Он замолчал и стал изучать их лица. И увидел патриотическую гордость и новый свет в глазах.

– Господа, одобряете ли вы мои дальнейшие действия? – спросил он, и командующий по очереди посмотрел на всех и получил от каждого короткий кивок.

Тогда он повернулся к Манфреду.

– Мы даем вам свое благословение. Я позабочусь, чтобы каждый член братства оказывал вам необходимую поддержку и помощь.

– Благодарю, господа, – негромко сказал Манфред. – А теперь позвольте передать вам слова самого Адольфа Гитлера из его великой книги «Майн кампф»: «Господь всевышний, благослови наше оружие, окажи ту справедливость, которую Ты всегда оказывал! Суди сам, заслуживаем ли мы теперь свободы. Господь Бог, ниспошли благословение нашей борьбе!»

– Аминь! – воскликнули все и встали, сделав условный знак братства – прижимая сжатый кулак к груди. – Аминь!

* * *

Зеленый «ягуар» был припаркован на открытом месте у дороги там, где она огибала утес. Машина выглядела брошенной, как будто стояла здесь несколько дней или недель.

Блэйн Малкомс остановил свой автомобиль за ней и подошел к краю утеса. Он никогда не бывал здесь раньше, но Сантэн описала ему бухту и объяснила, как найти туда дорогу. Он наклонился и посмотрел с утеса. Спуск крутой, но не чрезмерно: он разглядел тропу, которая зигзагами спускалась к заливу Смитсвинкель, и на самом дне увидел крыши трех или четырех примитивных хижин, вытянувшихся вдоль берега – точно как описала Сантэн.

Он снял пиджак и бросил на переднее сиденье «бентли». Спуск задаст ему жару. Блэйн закрыл машину и пошел вниз по каменистой тропе. Он приехал не только по просьбе Сантэн, но и потому что сам любил Шасу Кортни, гордился им и чувствовал ответственность за него.

В прошлом он не раз ожидал, что Шаса станет либо его приемным сыном, либо зятем. Спускаясь по тропе, он испытывал глубокое сожаление – нет, больше чем сожаление, глубокую печаль, – оттого что эти его ожидания до сих пор не оправдались.

Они с Сантэн не поженились, хотя Изабелла умерла почти три года назад. Он помнил, как Сантэн убежала от него в ночь смерти Изабеллы и как избегала его много месяцев спустя, противясь его усилиям отыскать ее. В ту ночь у смертного одра Изабеллы произошло что-то ужасное. После примирения Сантэн никогда не говорила об этом, даже не намекала на то, что произошло между нею и умирающей. Он не мог простить себе, что отдал Сантэн во власть Изабеллы. Изабелле нельзя было доверять: рана, нанесенная ею, никогда не заживет. От Блэйна потребовался почти год терпения и мягкости, прежде чем Сантэн успокоилась и вернулась к роли любовницы и защитницы, которой так наслаждалась раньше.

Однако она не соглашалась даже обсуждать с ним вопрос о браке и очень нервничала, когда он пытался настаивать. Как будто Изабелла была еще жива, как будто в своей холодной могиле она обладала властью над ними. Ничего в жизни он не желал сильнее, чем сделать Сантэн своей законной женой, женой перед Богом и людьми, но теперь начинал сомневаться, что это когда-нибудь осуществится.

– Пожалуйста, Блэйн, не проси. Я не могу – просто не могу говорить об этом. Нет, я не могу объяснить почему. Мы и так были счастливы много лет. Я не могу рисковать этим счастьем.

– Я прошу тебя быть моей женой. Подтвердить нашу любовь, а не уничтожать ее.

– Пожалуйста, Блэйн, прекрати. Не сейчас.

– Но когда, Сантэн, скажи когда?

– Не знаю. Честно не знаю, дорогой. Знаю только, что я очень тебя люблю.

Затем – Шаса и Тара, две заблудшие души, ищущие друг друга во тьме. Он знал, как отчаянно они нуждаются друг в друге, он видел это с самого начала, видел, как близки они к тому, чтобы соединиться. Но им никогда не удавалось сделать последний шаг, и они снова отдалялись. Казалось, для этого не было никаких причин, кроме гордости и упрямства, а друг без друга они слабели, никто из них не мог осуществить то, чего все от них ждали, воспользоваться всеми теми редкими дарами, которыми Господь благословил их с рождения.

Два прекрасных, талантливых молодых человека, полные сил и энергии, отвергали все это в поисках чего-то, что никогда не существовало, погружались в неисполнимые мечты или сжигали все из отчаяния и невоздержанности.

– Я не могу этого допустить, – решительно говорил он себе. – Даже если они меня возненавидят, я должен это предотвратить.

Он спустился до низу и остановился, осматриваясь. Отдыхать ему не требовалось: хоть спуск был трудным, а Блэйну уже почти пятьдесят лет, он был крепче и выносливее, чем многие мужчины на пятнадцать лет моложе.

Залив Смитсвинкель полукругом обступают высокие утесы; только его дальний конец открывается в просторный залив Фальс-Бэй. Защищенная со всех сторон вода спокойна, как в озере, и так чиста, что видны водоросли на глубине в тридцать футов, где они цепляются за дно. Замечательное укромное место… он потратил еще несколько секунд, оценивая эту спокойную красоту.

Четыре хижины, построенные главным образом из плавника, стояли вразброс на скалах над узким пляжем. Три хижины были пусты, их окна заколочены. Последняя в ряду – та, что ему нужна. Блэйн пошел к ней по пляжу.

Подойдя ближе, он увидел, что окна открыты, но занавеси, поблекшие и изъеденные соленым воздухом, задернуты. На перилах веранды висели сети для ловли раков, у одной стены стояли два весла и длинная удочка. На берегу шлюпка, вытащенная выше границы прилива.

Блэйн поднялся по каменным плитам на веранду, пересек ее и подошел к двери. Дверь была открыта, и он вошел в единственную комнату.

Стоящая у дальней стены небольшая девонская печь[91] была холодна, на ней стояла сковорода с остатками жира. На столе посреди комнаты – грязные тарелки и кружки, по ножке к ним поднималась колонна черных муравьев. Деревянный пол хижины давно не подметали, он был усыпан песком, нанесенным с пляжа. У стены напротив окна стояла двухярусная койка. Наверху поверх голых досок не было матраца, внизу – ком серых одеял и жесткий матрац, набитый кокосовым волокном, грязный и в пятнах. На нем лежал Шаса Кортни.

Без нескольких минут двенадцать он еще спал. На усыпанном песком полу в пределах досягаемости свесившейся руки Шасы стояла почти пустая бутылка с виски и стакан. На Шасе были только старые шорты для игры в регби; его тело загорело до цвета намасленного красного дерева – темный загар бичкомбера[92], волоски на руках выгорели на солнце до цвета золота, но на груди остались темными и кудрявыми. Не вызывало сомнений, что он много дней не брился – волосы, рассыпавшиеся по грязной подушке, были грязными и спутанными. Но глубокий загар скрывал другие, более очевидные следы пьянства.

Он спал спокойно, на его лице не было ни следа смятения, которое должно было прогнать его из Вельтевредена в эту жалкую лачугу. Во всех отношениях он был по-прежнему великолепен, настоящий красавец – и поэтому отсутствие левого глаза шокировало еще сильнее. Верхний край глазницы был вдавлен там, где кость раздробило; темную бровь перечеркивал белый бугорчатый шрам. Пустая глазница была глубокой, а между темными ресницами виднелась влажная красная ткань.

Невозможно было без жалости смотреть на это страшное уродство, и Блэйну потребовалось несколько минут, чтобы решиться на то, что он задумал.

– Шаса!

Он заставил себя говорить резко. Шаса негромко застонал, и веко, прикрывавшее его пустую глазницу, дернулось.

– Проснись, парень. – Блэйн подошел к койке и потряс Шасу за плечо. – Проснись. Нужно поговорить.

– Уходите, – пробормотал Шаса, еще не вполне проснувшись. – Уходите и оставьте меня в покое.

– Проснись, черт побери!

Здоровый глаз открылся, и Шаса затуманенным взором посмотрел на Блэйна. Но вот его взгляд сфокусировался, и выражение изменилось.

– Что вы здесь делаете?

Он отвернулся, пряча пустой глаз, порылся в сбитой постели и нашел полоску черной ткани на черной эластичной ленте. Все еще отворачиваясь, он приложил повязку к поврежденному глазу, потом приспособил через голову ленту и повернулся к Блэйну. Повязка делала его похожим на пирата и каким-то извращенным образом только подчеркивала его красоту.

– Нужно откачать воду с корабля, – сказал он и вышел.

Пока он отсутствовал, Блэйн обтер один из стульев и поставил к стене. Потом сел на него, откинувшись на спинку, и закурил длинную черную сигару.

Шаса вернулся в хижину, подтягивая шорты, и сел на край койки, обеими руками поддерживая голову.

– Во рту такой вкус, словно там кошки нагадили, – пробормотал он, потянулся к стоявшей между ступней бутылке, вылил остатки виски в стакан, облизал последние капли с горлышка и бросил бутылку более или менее с сторону переполненного помойного ведра у печки.

Потом поднял стакан.

– Выпьете? – спросил он. Блэйн покачал головой.

Шаса посмотрел на него через край стакана.

– У вас такое лицо, что одно из двух: или только что кто-то напердел, или вы меня не одобряете.

– Твое хамство и новую привычку к пьянству я считаю твоими недавними достижениями. Поздравляю с тем и другим. Это создает тебе совершенно новый образ.

– Идите вы, Блэйн Малкомс! – вызывающе ответил Шаса и поднес стакан к губам. Он прополоскал рот виски. Потом проглотил и содрогнулся, когда алкоголь проник через горло. Затем Шаса шумно выдохнул пары алкоголя.

– Вас послала мама, – равнодушно сказал он.

– Она рассказала, где тебя найти, но она меня не посылала.

– Это одно и то же, – сказал Шаса, продолжая держать стакан у губ, чтобы последние капли упали на язык. – Она хочет меня вернуть, чтобы я выкапывал из земли алмазы, растил виноград, выращивал хлопок, подписывал бумаги – черт побери, она не понимает!

– Она понимает гораздо больше, чем тебе кажется.

– Там сражаются. Дэвид и другие мои товарищи. Они в небе – а я здесь, на земле, пресмыкающийся калека.

– Ты сам выбрал пресмыкание. – Блэйн презрительно огляделся. – И сам хнычешь и пресмыкаешься.

– Вам бы лучше убраться отсюда, сэр, – сказал Шаса. – Пока я не сорвался.

– Уверяю тебя, я сделаю это с удовольствием. – Блэйн встал. – Я неверно оценил тебя. Я пришел предложить тебе работу, важную военную работу, но теперь вижу, что ты неподходящий человек. – Он прошел к двери и остановился. – А еще я собирался пригласить тебя на прием в пятницу вечером. Тара собирается объявить о своей помолвке с Хьюбертом Ленгли. Я думал, это тебя позабавит, но забудь об этом.

Он ушел решительным широким шагом, а через несколько секунд Шаса вслед за ним вышел на веранду и стал смотреть, как Блэйн поднимается по тропе на утес. Блэйн ни разу не оглянулся, и когда он исчез на утесе, Шаса вдруг почувствовал себя одиноким, потерявшим всех близких.

До этой минуты он не сознавал, сколько в его жизни значит Блэйн Малкомс, как он рассчитывал на его советы и опыт – и на поле для игры в поло, и в жизни.

– Я так хотел быть похожим на него, – сказал он вслух. – А теперь это невозможно.

Он коснулся черной полосы, пересекавшей глаз.

– Почему я? – исторг он вечный вопль неудачника. – Почему я?

Он опустился на ступеньки веранды и посмотрел на спокойные зеленые воды залива.

Постепенно смысл сказанного Блэйном все глубже проникал в его сознание. Шаса задумался о работе, которую ему хотели предложить, – о важной военной работе, потом о Таре и Хьюберте Ленгли. Тара… он увидел ее серые глаза и облако рыжих волос, и жалость к себе обрушилась на него холодной темной волной.

Он вяло встал и побрел в дом. Открыл шкафчик над раковиной. Осталась одна бутылка «Хейга»[93].

«А что с остальными? – спросил он себя. – Мыши съели?»

Он сорвал с бутылки крышку и поискал стакан. Все стаканы, грязные, грудой лежали в раковине. Шаса поднес бутылку к губам, и от алкогольных паров заслезились глаза. Он опустил бутылку и посмотрел на нее. В желудке что-то повернулось, и Шасу охватило неожиданное отвращение, и физическое, и нравственное.

Он опрокинул бутылку над раковиной и смотрел, как с бульканьем исчезает золотая жидкость. Как только она исчезла – когда было уже поздно – вернулась во много раз более сильная потребность в ней, и Шасу охватило отчаяние. В горле пересохло; руки, державшие пустую бутылку, тряслись. От стремления забыться болел каждый сустав, и глаза жгло так, что приходилось постоянно мигать.

Шаса бросил бутылку об стену, выскочил на солнечный свет и побежал вниз, к пляжу. Сбросил повязку и шорты, нырнул в холодную зеленую воду и поплыл кролем. К тому времени как он доплыл до выхода из бухты, все мышцы в его теле болели, а дыхание обжигало легкие. Он повернул и, не снижая темпа, поплыл к берегу. Коснувшись ногами песка, повернул обратно и поплыл в море. Так он плавал час за часом и наконец до того устал, что последнюю сотню ярдов до берега плыл медленными мелкими гребками.

Он выполз на берег, упал ничком на мокрый песок и лежал, как мертвец. Только к середине дня к нему вернулось достаточно сил, чтобы встать, оттолкнувшись от песка, и захромать к хижине.

Остановившись в дверях, он посмотрел на устроенный им беспорядок. Потом достал из-за двери метлу и принялся за работу. И управился лишь к концу дня. Единственное, с чем Шаса ничего не мог поделать, было грязное постельное белье. Он увязал грязные одеяла и простыни в узел вместе со своей грязной одеждой, чтобы отдать в Вельтевредене мужчинам-прачкам. Потом наполнил из бака для дождевой воды котелок и вскипятил на печи.

Он старательно побрился, надел самую чистую рубашку и брюки, какие смог найти, и прикрыл глаз повязкой. Запер хижину и спрятал ключ; потом, прихватив тюк грязной одежды и белья, пошел вверх по тропе. Его «ягуар» был в пыли и пятнах морской соли. Аккумуляторы сели, и Шасе пришлось подтолкнуть машину с горки, чтобы мотор завелся.

Сантэн была у себя в кабинете, за столом, изучала документы. Когда он вошел, она вскочила и готова была броситься к нему, но с явным усилием остановилась.

– Здравствуй, chеri. Отлично выглядишь. Я беспокоилась о тебе. Ведь прошло целых пять недель.

Полоска на глазу по-прежнему вызывала у нее ужас. Глядя на нее, она всякий раз вспоминала последние слова Изабеллы Малкомс: «Око за око, Сантэн Кортни! Попомните мои слова – око за око!»

Взяв себя в руки, она подошла к сыну и подставила щеку для поцелуя.

– Я рада, что ты снова дома, chеri.

– Блэйн Малкомс предложил мне работу. Военную. Думаю согласиться.

– Уверена, что это очень важно, – кивнула Сантэн. – Рада за тебя. Я могу охранять крепость до твоего возвращения.

– Конечно, мама, – сухо улыбнулся он. – В конце концов, ты занимаешься этим уже двадцать два года – охраняешь крепость.

* * *

Длинный ряд товарных вагонов, который тянули два паровоза, поднимался на последний участок прохода. Уклон был крутой; паровозы пускали яркие серебристые столбы пара, и горы вдоль реки Хекс отзывались эхом на гул их котлов.

В последнем усилии они преодолели подъем и вырвались на высокую равнину открытого кару[94]; стремительно набирая скорость, паровозы загромыхали по плоскогорью, и длинный ряд вагонов устремился за ними.

В сорока милях от прохода в горах поезд замедлил ход и остановился на сортировочной станции железнодорожного узла у реки Таус.

В кабинете начальника станции ждала сменная бригада; поболтав немного со сменяющимися машинистами, железнодорожники поднялись на подножки. Первый паровоз отцепили и перевели на запасной путь. Он был больше не нужен, поскольку остальная часть пути – свыше тысячи миль до самого Витватерсранда – пролегала по равнине. Этому паровозу предстояло вернуться к горному проходу и помочь втащить на крутой подъем следующий товарный состав.

Сменившиеся рабочие, прихватив посуду для ланча и пальто, начали спускаться по дороге к ряду железнодорожных коттеджей; они радовались возможности оказаться дома вовремя, чтобы успеть принять горячую ванну и поужинать. Только один машинист задержался на платформе и смотрел, как состав отошел от станции и, набирая скорость, устремился на север.

Он сосчитал проходящие вагоны, проверяя свои предыдущие подсчеты. Вагоны номер двенадцать и тринадцать закрыты и выкрашены серебрянкой, чтобы отличались от других и чтобы отражать тепло солнечных лучей. На каждом вагоне алый крест и во всю длину предупреждающая надпись шестифутовыми буквами: «ВЗРЫВЧАТКА». В Западном Сомерсете на фабрике компании «Африканская взрывчатка и химические материалы» вагоны были загружены двадцатью тоннами гелигнита, предназначенного для золотых шахт «Англо-американской группы».

Когда мимо прошел вагон с охранником, машинист направился в кабинет начальника станции. Сам начальник, в форменной фуражке, с красным и зеленым флажками в руке, еще был на дальнем конце платформы. Машинист снял телефонную трубку и покрутил ручку.

– Центральная, – сказал он в микрофон на африкаансе, – дайте Матьесфонтейн одиннадцать-шестнадцать.

Он подождал, пока оператор произвел соединение.

– Говорите.

Но машинист дождался щелчка, означавшего, что оператор отсоединился, и только после этого сказал:

– Говорит ван Никерк.

– Белый Меч слушает.

От ответа, хотя и ожидаемого, волоски на шее у машиниста встали дыбом.

– Идет с опозданием двадцать три минуты. Вышел две минуты назад. Вагоны номер двенадцать и тринадцать.

– Отличная работа.

Манфред Деларей положил трубку и взглянул на часы, потом улыбнулся двум женщинам, которые с опаской посматривали на него из деревенской кухни.

– Спасибо, мефрау, – обратился он к старшей. – Мы благодарны вам за помощь. Даю слово, для вас никаких нежелательных последствий не будет.

– Нам давно знакомы нежелательные последствия, – гордо ответила старуха. – В девяносто девятом красношеие спалили мою ферму и убили мужа.

Мотоцикл Манфред поставил за амбаром. Он включил двигатель и проехал около мили до главной дороги. Там он повернул на север, и через несколько миль дорога пошла параллельно рельсам. У подножия каменистого холма дорога и рельсы расходились. Железнодорожная линия поднималась по склону и исчезала за холмом.

Манфред остановил мотоцикл, убедился, что дорога впереди и позади пуста, свернул на другой проселок и вслед за железнодорожной линией обогнул холм. Там он снова остановился, поставил мотоцикл на тормоз и проверил место предстоящих действий.

Оно было расположено так, что его не было видно из окон старой фермы. Старуха ничего не заподозрит. Холм скрывал эту часть рельсов от главной дороги, но дорога проходила достаточно близко, чтобы обеспечить безопасное отступление в обоих направлениях. Уклон заставит приближающийся состав двигаться почти со скоростью пешехода. Манфред наблюдал, как проходили это место другие товарные поезда.

Он свел мотоцикл с дороги и пошел по следам других колес, примявших траву. За складкой местности, укрытые под колючими деревьями, стояли грузовики. Их было четыре: трехтонный, два двухтонных и большой коричневый десятитонный «бедфорд». Купоны на горючее для этих машин они достали с трудом.

От грузовиков до железнодорожной линии было не больше ста шагов. Люди Манфреда ждали у машин, отдыхали, лежали в траве, но когда из-за бугра показался мотоцикл, все встали и нетерпеливо столпились вокруг. Их возглавлял Рольф Стандер.

– Состав будет здесь в девять тридцать, – сказал Манфред. – Вагоны двенадцатый и тринадцатый. Поработай над этим.

В группе был железнодорожник; он рассчитал расстояния между паровозом и вагонами со взрывчаткой. Рольф и Манфред оставили людей в укрытии, а сами пошли отмечать расстояния. Манфред хотел остановить товарный состав так, чтобы два груженых вагона оказались прямо против ждущих под деревьями машин.

Они отмерили расстояние от этой точки, и Манфред разместил заряды под стыковыми накладками в месте соединения рельсов. Затем они с Рольфом прошли назад и заложили красные предупредительные заряды, пользуясь расчетами скорости и расстояния, сделанными железнодорожником.

Уже стемнело, когда они закончили и смогли перейти к следующей стадии. Люди заняли свои позиции. Все они были молоды и отобраны из-за роста и физической силы, все в темной одежде и вооруженные разнообразным оружием, уцелевшим после проведенной правительством Сматса конфискации: дробовиками, старыми «ли-энфилдами», «манлихерами» – наследием давних войн. Только у Рольфа и Манфреда были современные немецкие «люгеры» – часть содержимого резиновых контейнеров с подводной лодки.

Манфред возглавил меньшую группу, а Рольф остался с теми, кому предстояло разгружать вагоны. Все устроились и принялись ждать.

Манфред первый услышал далекий шум в ночи, все еще очень неблизкий, и тройным резким свистом поднял людей. Затем вооружился батареей аккумуляторов и подсоединил к взрывателям медный провод. На равнине под холмом загорелся циклопический глаз приближающегося локомотива. Ожидавшие люди надели маски и залегли в травянистой канаве у железнодорожной линии.

Поезд поднимался по склону, и паровозный двигатель работал на малых оборотах, звук стал ниже. Состав поднимался с трудом, он прошел мимо первой группы карауливших его людей и наткнулся на первый предупредительный заряд. С резким треском вспыхнул огонь и озарил вельд на пятьдесят ярдов вокруг колеблющимся светом.

Манфред услышал скрежет тормозов и немного расслабился. Машинист действовал рефлекторно; теперь не понадобится взрывать рельсы. Загорелся второй заряд, выплескивая из-под колес языки пламени, но к этому времени локомотив уже резко тормозил, скрежетал металл о металл, и пар белыми фонтанами с визгом вырывался из вакуумных труб экстренного торможения.

Поезд еще продолжал двигаться, а Манфред уже вскочил на подножку и ткнул «люгером» в удивленные лица машиниста и кочегара.

– Остановите двигатель! Выключите прожектор! – крикнул он из-под маски. – И выходите из кабины!

Бригада остановила локомотив, спустилась на землю и подняла руки. Машиниста и кочегара обыскали и связали. Манфред побежал назад вдоль состава. К тому времени как он добрался до вагонов со взрывчаткой, люди Рольфа уже взломали двери и передавали по живой цепочке и укладывали в первый грузовик деревянные ящики с гелигнитом.

– Что с охранником в последнем вагоне? – спросил Манфред.

– Мы его связали, – ответил Рольф, и Манфред снова побежал в голову вагона. Он быстро вынул и разрядил шашки, радуясь тому, что не пришлось пускать их в ход. К тому времени как он вернулся, первый грузовик уже заполнился ящиками с взрывчаткой.

– Уезжайте! – крикнул Рольф. Один из его людей сел в кабину, включил мотор и, не зажигая фар, отъехал.

К вагонам со взрывчаткой подвели и начали заполнять второй грузовик.

Манфред проверил время.

– Двенадцать минут, – пробормотал он.

Они опережали график.

Машиниста, кочегара и охранника надежно связали и заперли в последнем вагоне, между тем перегрузка взрывчатки продолжалась как по маслу.

– Кончено! – крикнул Рольф. – Больше грузить некуда.

– Сорок восемь минут, – сказал Манфред. – Отличная работа. Хорошо, можете все уходить.

– А ты?

– Уходи! – приказал Манфред. – Я о себе позабочусь.

Он подождал, чтобы «бедфорд» добрался до проселочной дороги и включил фары. Шум его мотора постепенно стих. Манфред остался один. Если бы Рольф и другие узнали, что он собирается делать, они могли бы попытаться помешать ему.

Манфред поднялся в открытую дверь вагона со взрывчаткой. Вагон был наполовину заставлен белыми деревянными ящиками. Они смогли увезти лишь половину содержимого одного вагона, второй даже не тронули. Оставалось по меньшей мере двадцать пять тонн взрывчатки.

Манфред поставил взрывной механизм на пятнадцать минут вперед и засунул его между ящиками и стальной стенкой вагона, так что его нельзя было увидеть снаружи. Потом выпрыгнул на землю и побежал к локомотиву. Три человека, запертые в вагоне, не входят в «Оссева брандваг». Если их оставить в живых, они станут свидетелями и многое расскажут полиции. Он их не жалел. Это были жертвы войны.

Он забрался в кабину локомотива и отключил тормозные устройства вагонов, потом постепенно стал увеличивать скорость. Колеса повернулись, обрели опору, и поезд, лязгая сцепками, двинулся вперед и начал рывками подниматься по склону.

Манфред еще чуть повернул рукоять скорости и закрепил ее. Потом спрыгнул на землю и смотрел, как мимо него проезжают вагоны. Они постепенно набирали скорость. Когда мимо проехал служебный вагон, Манфред вернулся к следам под деревьями и сел на мотоцикл.

Он нетерпеливо ждал, каждые несколько минут поглядывая на часы.

Наконец прогремел взрыв. Короткая оранжевая вспышка осветила небо, а после долгого перерыва донесся и звук, похожий на грохот далекого прибоя о скалистый берег.

Манфред включил двигатель и поехал в ночи на юг.

Хорошее начало, подумал он, но впереди еще очень много работы.

* * *

Когда Шаса вошел в кабинет и нерешительно остановился у входа, Блэйн поднял голову. Шаса был в новой, аккуратной летной форме, с лентами Ордена за заслуги и «Звездой Африки» на груди и со знаками различия на плечах.

– Доброе утро, Шаса, – кивнул Блэйн. – Десять утра. Виски?

Шаса поморщился.

– Я пришел извиниться за свое поведение в тот день, сэр. Оно непростительно.

– Садись. – Блэйн указал на кожаное кресло у книжного шкафа. – Временами мы все ведем себя как идиоты. Важно самому понимать, когда ты это делаешь. Извинения приняты.

Шаса сел нога на ногу, потом снова поставил их ровно.

– Вы говорили о работе, сэр?

Блэйн кивнул и встал. Он подошел к окну и стоял, глядя в сад. Старуха кормила голубей из бумажного пакета. Наблюдая за ней, Блэйн принимал окончательное решение. Неужели забота о Сантэн Кортни и ее сыне затмевает его чувство долга? То, что он имеет в виду, критически важно для благосостояния государства. Возможно, Шаса слишком молод и неопытен для такой работы, думал Блэйн. Но он уже много раз обдумывал это и теперь направился к столу.

Взял простую черную папку без названия.

– Это совершенно секретно, – сказал он, взвешивая папку в руке. – Очень тайный и деликатный отчет и оценки. – Он протянул папку Шасе. – Из кабинета не выносить. Прочти здесь. У меня встреча с фельдмаршалом Сматсом. – Он отвернул рукав и взглянул на часы на запястье. – Вернусь через час. Тогда поговорим.

Он отсутствовал больше часа, а когда вернулся, Шаса еще читал. Держа раскрытую папку в руках, он посмотрел на Блэйна, и лицо у него было серьезное и встревоженное.

– Что скажешь? – спросил Блэйн.

– Конечно, я слышал про «ОБ», – ответил Шаса. – Но я понятия не имел ни о чем подобном. Тайная армия, сэр, прямо среди нас? Если когда-нибудь она будет полностью мобилизована против нас… – Он покачал головой, пытаясь подобрать слова. – Революция, гражданская война, и это в то время, когда все наши бойцы на севере.

– Они зашевелились, – негромко сказал Блэйн. – До сих пор они, как свойственно африкандерам, только тянули время, препираясь друг с другом, но недавно что-то произошло, и они обрели новую цель… – Он замолчал, ненадолго задумался и продолжил: – Не буду предупреждать, Шаса, что ничего из сказанного здесь нельзя передавать никому, даже самым близким людям.

– Конечно, сэр.

Шаса был серьезен.

– Ты слышал о взрыве поезда с динамитом у реки Таус две недели назад?

– Да, сэр, страшный случай. Погибли машинист и его бригада.

– У нас есть новые данные. Мы не считаем это несчастным случаем. Все погибшие находились в вагоне охраны, и есть доказательства, что по меньшей мере один из них был связан по рукам и ногам. Мы считаем, что с поезда похитили большую партию взрывчатки, а остальное потом взорвали, чтобы скрыть следы.

Шаса негромко присвистнул.

– Я считаю, это только начало. Я считаю, что началась новая фаза и что отныне следует ждать быстрой активации. Повторяю, произошло что-то такое, что послужило катализатором… мы должны узнать, что это, и устранить.

– Чем я могу помочь, сэр?

– Дело государственной важности. Мне нужно поддерживать постоянный контакт с начальниками полиции провинций и с военной разведкой. Вся операция должна быть тщательно скоординирована. Мне нужен личный помощник, офицер связи. Я предлагаю эту работу тебе.

– Я польщен, сэр, но не понимаю, почему выбор пал меня. Есть десятки других, лучше подготовленных…

– Мы хорошо знаем друг друга, Шаса, – перебил Блэйн. – Мы многие годы работали вместе. Из нас получилась хорошая команда. Я тебе доверяю. Я знаю: тебе не занимать и ума, и мужества. Мне не нужен полицейский. Мне нужен человек, который понимает ход моих мыслей, и я должен верить, что он беспрекословно будет исполнять мои приказы. – Блэйн неожиданно улыбнулся. – К тому же тебе нужна работа. Я прав?

– Вы правы, сэр. Благодарю вас.

– Ты сейчас в отпуске для восстановления здоровья, но я немедленно переведу тебя из военно-воздушных сил в Министерство внутренних дел. Ты сохранишь звание и жалованье командира эскадрильи, но отныне будешь подчиняться только мне.

– Понимаю, сэр.

– Шаса, ты летал после того, как потерял глаз?

Блэйн без обиняков заговорил о его увечье. Этого не позволял себе никто, даже мама. Шаса зауважал его еще сильнее.

– Нет, сэр, – сказал он.

– Жаль. Тебе понадобится очень быстро передвигаться по стране.

Он следил за лицом Шасы и видел, как тот упрямо сжал челюсти.

– Вопрос только в точной оценке расстояний, – сказал Шаса. – Нужна практика.

Блэйн был доволен.

– Попробуй потренироваться бить по мячу, – небрежно посоветовал он. – Это хорошее упражнение в оценке расстояний… но сейчас поговорим о более серьезных делах. Расследованием руководит старший инспектор Луис Нел из Центрального полицейского управления в Кейптауне. Я вас познакомлю. Он отличный парень, тебе понравится.

Они еще с час разговаривали и строили планы, прежде чем Блэйн отпустил Шасу.

– Для начала достаточно. Завтра в восемь тридцать утра снова приходи ко мне.

Но когда Шаса уже подошел к двери, Блэйн остановил его.

– Кстати, Шаса, вечер пятницы. Приглашение в силе. К восьми часам. Форма одежды парадная или военная. Постарайся прийти, ладно?

* * *

Сара Стандер лежала одна в темноте на кровати с медными рамами. Старшие дети спали в соседней комнате. Младенец в колыбели у кровати уютно посапывал во сне.

Часы на ратуше пробили четыре. С полуночи Сара каждый час прислушивалась к их бою. Она решила встать и проверить, укрыты ли дети в соседней комнате – маленький Петер всегда сбрасывает одеяло, но услышала, как тихонько открылась кухонная дверь, и замерла, затаив дыхание.

Она слышала, как прошел Рольф и начал раздеваться в ванной. Дважды глухо стукнули о пол его сапоги, чуть позже скрипнула дверь спальни и кровать просела под его тяжестью. Сара притворилась, что спит. Рольф в первый раз пришел домой так поздно. Он очень изменился с возвращения Манфреда.

Она лежала без сна в темноте и думала: «Он приносит несчастья. Он погубит нас всех. Я тебя ненавижу, Манфред Деларей».

Она знала, что Рольф рядом с ней тоже не спит. Он взвинчен и нервничает. Медленно проходили часы. Она заставляла себя лежать неподвижно. Заплакал младенец, она взяла его в постель и дала грудь. У Сары всегда было много хорошего молока; ребенок наелся до отрыжки и снова уснул. Она вернулась в кровать, и, как только легла, Рольф потянулся к ней. Оба молчали; она собралась, чтобы принять его. Она ненавидела это. Так, как в те памятные мгновения с Манфредом, никогда не было. Однако сегодня Рольф был другим. Он быстро, почти грубо овладел ею, быстро кончил, хрипло вскрикнув, и сразу крепко уснул. А она лежала и слушала, как он храпит.

За завтраком она спокойно спросила:

– Где ты был вчера ночью?

Он сразу рассердился.

– Закрой рот, женщина! – крикнул он, использовав слово bek – пасть животного. – Ты мне не хозяйка.

– Ты ввязался в опасную глупость. – Сара не обратила внимания на его предупреждение. – У тебя трое малышей, Рольф. Ты не можешь позволить себе дурить…

– Хватит, женщина! – крикнул он. – Это мужское дело. Не суйся.

Не сказав больше ни слова, он ушел в университет, где преподавал на юридическом факультете. Сара знала, что через десять лет он получит кафедру, если раньше не ввяжется в какие-нибудь неприятности.

Прибравшись в доме и заправив постели, она усадила детей в большую двойную коляску и повезла по тротуару к центру города. Один раз Сара остановилась поговорить с женой другого университетского преподавателя и еще – купить леденцы на палочке старшим детям. Расплачиваясь за сласти, она заметила заголовки газет, лежавших на прилавке.

– Возьму «Бюргер».

Она перешла дорогу, села на скамью в парке и прочла о взрыве товарного поезда где-то в кару. Потом сложила газету и задумалась.

Рольф накануне ушел после ланча. Взрыв произошел около половины одиннадцатого вечера. Она сравнивала время и расстояние, и постепенно холод отчаяния охватил ее душу и стиснул желудок. Она снова посадила детей в коляску и направилась к почте. Остановила коляску у стеклянной телефонной будки, откуда могла их видеть.

– Центральная, пожалуйста, дайте мне главное полицейское управление в Кейптауне.

– Подождите.

Неожиданно на нее обрушилось осознание того, что она собирается сделать. Как она может выдать полиции Манфреда Деларея, не предав собственного мужа? И однако она знала, что ее долг – помешать Рольфу участвовать в страшных вещах, которые ведут к катастрофе. Ее долг перед мужем и детьми.

– Центральное управление полиции Кейптауна. Чем могу помочь?

– Да, – выговорила Сара. Потом: – Нет, простите. Неважно.

Она повесила трубку, выбежала из будки и решительно повезла детей домой. Потом, сидя за кухонным столом, она неслышно плакала, смущенная, одинокая и неуверенная. Немного погодя она вытерла глаза передником и сварила себе кофе.

* * *

Шаса остановил «ягуар» через улицу от дома Блэйна Малкомса, но вышел не сразу. Посидел, обдумывая, что собирается сделать.

«Вероятно, я снова выставлю себя дураком», – подумал он и наклонил зеркало заднего обзора, чтобы видеть себя. Провел расческой по волосам и старательно поправил повязку на глазу. Потом вышел из автомобиля.

По обеим сторонам Ньюленд-авеню бампер к бамперу были припаркованы машины. Прием давали большой, на двести-триста гостей: Блэйн Малкомс был большим человеком, а помолвка его дочери – важным событием.

Шаса пересек улицу. Несмотря на широко раскрытые парадные двери, войти в дом было трудно. Даже в вестибюле яблоку негде было упасть, веселье в полном разгаре. Цветной оркестр играл «ламбет-оук», и Шаса видел гостиную, в которой весело плясали гости. Он пробился к бару. Даже Блэйн Малкомс не мог угощать виски: его просто было не достать. Сегодня считалось патриотичным пить капский бренди, но Шаса заказал имбирный эль.

«Дни моего пьянства пришли и ушли», – сухо подумал он и со стаканом в руке принялся пробиваться через толпу, пожимая руки старым друзьям, целуя в щеки женщин, многих из которых он в свое время целовал совсем иначе.

– Как приятно снова видеть тебя, Шаса.

Они старались не замечать черную повязку у него на глазу, а он сразу двигался дальше в поисках Тары.

Она говорила в столовой с цветным поваром и двумя служанками: присматривала за приготовлениями к сложному ужину.

Подняв голову, она увидела его и застыла. На ней было легкое вечернее платье цвета «пепел розы», распущенные волосы падали на плечи. Он забыл, как блестят перламутром – серым перламутром – ее глаза.

Она жестом отпустила слуг, и Шаса медленно пошел ей навстречу.

– Здравствуй, Тара. Я вернулся.

– Да, я слышала. Ты уже много недель как вернулся. Мне казалось, ты мог бы… – Она замолчала и стала разглядывать его лицо. – Я слышала, тебя наградили. – Она коснулась ленточек на его груди. – И что ты был ранен.

Она откровенно изучала Шасу, не боясь посмотреть на левый глаз. Потом улыбнулась.

– С этим ты выглядишь ужасным удальцом.

– Но удальцом я себя не чувствую.

– Вижу, – она кивнула. – Ты изменился.

– Ты так считаешь?

– Да. Ты не такой… – Она покачала головой, досадуя, что не может найти подходящее слово. – Не такой дерзкий, самоуверенный.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказал он. – Серьезно.

– Ладно, – кивнула Тара. – В чем дело?

– Не здесь, – сказал он. – Не при всех этих людях.

– Завтра?

– Завтра будет поздно. Пойдем сейчас.

– Шаса, ты спятил? Это мой прием, моя помолвка.

– Я приведу «яг» к черному входу. Надень что-нибудь: снаружи холодно.

Остановив «ягуар» близко, у самой стены (здесь когда-то они подолгу прощались), Шаса выключил фары. Он знал, что она не придет, но тем не менее ждал.

Когда Тара открыла дверь и села рядом с ним, его удивление было искренним, а облегчение огромным. Она переоделась в брюки и свитер. Возвращаться на прием она не собиралась.

– Поехали! – сказала она. – Сматываем удочки.

Какое-то время они молчали. Шаса посматривал на нее всякий раз, когда они проезжали мимо уличного фонаря. Она смотрела прямо перед собой, чуть улыбаясь, и наконец заговорила:

– Раньше тебе никто и ничто не было нужно. Это единственное, чего я в тебе не выносила.

Он ничего не ответил.

– Думаю, теперь я нужна тебе. Я почувствовала это сразу, как только увидела тебя. Наконец я действительно тебе нужна.

Он все молчал: слова казались слишком поверхностными и ненужными. Вместо ответа он взял ее за руку.

– Теперь я готова, Шаса, – сказала она. – Отвези меня куда-нибудь, где мы будем одни, совсем одни.

Луна ярко освещала дорогу. Тара хваталась за него в поисках поддержки; они смеялись, задыхаясь от возбуждения, а на полпути вверх по утесу остановились, чтобы поцеловаться.

Они вошли в хижину, и Шаса зажег парафиновую лампу. Он с облегчением увидел, что слуги из Вельтевредена точно выполнили его указания: на кровати свежее белье, пол чисто выметен.

Тара стояла посреди комнаты, сложив перед собой руки, словно защищаясь. Глаза ее были огромными и блестели в свете лампы. Она задрожала, когда Шаса взял ее за руки.

– Шаса, будь со мной мягок, – прошептала она. – Я так боюсь.

Он был терпелив и очень мягок, но ей было не понять, насколько он опытен, умел и искусен. Она знала только, что он чувствует все оттенки ее настроения, предвидит каждый отклик ее тела, так что она не испытывала стыда от своей наготы, и все ее страхи и сомнения быстро рассеялись под его нежными руками и мягкими любящими губами. Наконец она обнаружила, что опережает Шасу, быстро учится вести и подбадривать его легкими движениями, вздохами и одобрительными возгласами.

Наконец она удивленно посмотрела на него и хрипло прошептала:

– Я не думала… не мечтала, что будет так. О Шаса, я так рада, что ты ко мне вернулся!

* * *

Фордбургское отделение банка «Стандарт» обслуживало все золотые шахты комплекса Центрального Ранда. Из этого отделения приходила еженедельная зарплата десяти тысяч черных рабочих, а старший бухгалтер отделения был членом «ОБ».

Звали его Виллем де Кок. Это был маленький человек с лицом, как из сырого теста и мутными близорукими глазами за толстыми стеклами очков, но внешность была обманчива. В первые же несколько минут встречи Манфред Деларей обнаружил у этого человека быстрый ум, полную преданность делу и избыток храбрости для такого тщедушного тела.

– Деньги поступают в четверг во второй половине дня, между четырьмя и пятью. Их привозят в бронированном автомобиле, в сопровождении полицейской охраны на мотоциклах. Это время не подходит. Почти несомненно начнется стрельба.

– Понимаю, – кивнул Манфред. – Прежде чем продолжить, расскажите, пожалуйста, сколько денег обычно доставляют.

– От пятидесяти до семидесяти тысяч фунтов – за исключением последнего четверга каждого месяца, когда выплачивают жалованье тем работникам, которые получают деньги раз в месяц. В те дни – около ста тысяч. Вдобавок всегда есть дополнительная доставка наличных, примерно двадцать пять тысяч.

Они собрались в доме одного из инженеров золотой шахты «Кроун Дип». Этот же человек подобрал для операции штурмовиков. Это был крупный, рослый краснолицый человек, похожий на запойного пьяницу. Манфред не был им доволен: хотя до сих пор никаких поводов для недоверия не находилось, он считал, что в критической ситуации этот человек может подвести.

– Спасибо, минхеер де Кок, пожалуйста, продолжайте.

– Управляющий отделением мистер Картрайт открывает черный ход, деньги заносят. Конечно, в это время банк закрыт для обычных операций. Мы с мистером Картрайтом и с двумя старшими кассирами пересчитываем деньги и выдаем расписку. Затем деньги переносят в сейф и закрывают на ночь. У меня есть ключ, и я знаю половину комбинации. Второй ключ и вторая половина комбинации у мистера Картрайта.

– Тогда самое подходящее время, – сказал Манфред, – после отъезда полиции и до того, как закроют сейф.

– Это возможно, – кивнул де Кок. – Однако в это время еще светло. На улицах много народу. Мистер Картрайт сложный человек – многое может пойти не так. Разрешите рассказать, как я бы организовал дело, если бы был командиром.

– Спасибо, минхеер де Кок. Рад вашей помощи.

* * *

За десять минут до полуночи мистер Питер Картрайт вышел после окончания встречи из Масонского зала. Он был главой ложи, и поверх смокинга на нем все еще оставался фартук каменщика. Свой «моррис» он всегда оставлял в переулке за зданием, но сегодня, когда он сел за руль и поискал ключ зажигания, ему к шее прижали что-то твердое и холодный голос негромко произнес:

– Это пистолет, мистер Картрайт. Точно выполните мои указания, или вам прострелят голову сзади. Поезжайте, пожалуйста, к банку.

Опасаясь за свою жизнь и выполняя требования двух людей в масках на заднем сиденье «морриса», Питер Картрайт подъехал к банку и припарковал машину у задней двери. В последние несколько месяцев произошла вспышка грабежей банков, в одном Витватерсранде таких случаев насчитывалось четыре, и во время одного из ограблений застрелили охранника. Картрайт не сомневался в опасности своего положения и в безжалостности похитителей.

Как только он вышел из машины, его с обеих сторон схватили за руки и повели к входу в банк. Один из грабителей постучал по двери рукоятью пистолета, и, к изумлению Картрайта, дверь немедленно открылась. Только войдя в здание, он понял, как бандиты получили доступ. Здесь уже был его старший бухгалтер Виллем де Кок, в пижаме и халате, со встрепанными волосами и лицом, вытянутым и посеревшим от страха. Его, очевидно, вытащили из постели.

– Простите, мистер Картрайт, – бормотал он. – Меня заставили.

– Возьмите себя в руки! – рявкнул Картрайт: собственный страх делал его резким; но тут выражение его лица изменилось. Он увидел двух женщин: толстую маленькую жену де Кока и свою обожаемую Мэри в бигуди и длинном халате с розами на подоле.

– Питер, – заплакала жена. – Питер, не позволяй им что-нибудь сделать!

– Прекрати, Мэри. Они не должны видеть тебя такой.

Картрайт взглянул на похитителей. Вместе с теми двумя, что подстерегли его, их было шестеро, но умение разбираться в людях позволило ему почти сразу определить предводителя – высокого, мускулистого, с густой черной бородой, выбивающейся из-под маски. Над маской виднелись необычные светлые глаза, как у большой хищной кошки. Когда он заглянул в эти желтые глаза, его страх сменился подлинным ужасом: он понял, что в них нет никакой жалости.

– Откройте сейф, – велел этот человек. Он говорил по-английски с сильным акцентом.

– У меня нет ключа, – ответил Картрайт. Человек с желтыми глазами схватил Мэри Картрайт за руку и заставил ее опуститься на колени.

– Вы не посмеете! – выпалил Картрайт. Человек прижал к виску Мэри ствол пистолета.

– У моей жены будет ребенок, – сказал Картрайт.

– В таком случае вы должны уберечь ее от неприятностей.

– Открой, Питер! Пусть забирают. Это не наши деньги, – закричала Мэри. – Это деньги банка. Отдай их!

И она описалась. От струек мочи подол ее халата промок.

Картрайт подошел к зеленой стальной двери чатвудского сейфа и вынул из жилетного кармана часовую цепочку; на ней висел ключ. Кипя от гнева и унижения, он набрал комбинацию и повернул ключ. И отошел, а де Кок подошел и проделал то же самое. Потом, когда общее внимание было сосредоточено на двери сейфа, Картрайт взглянул на свой стол. В верхнем правом ящике он держал пистолет. Это был служебный «уэбли» .455 калибра, всегда с полным магазином. К этому времени гнев, вызванный обращением с его женой, пересилил страх Картрайта.

– Забирайте деньги! – приказал светлоглазый предводитель, и трое грабителей с брезентовыми мешками вошли в сейф.

– Я должен позаботиться о жене, – сказал Картрайт. Никто ему не мешал, когда он поднял жену и подвел к столу. Он нежно посадил ее на стул и успокаивал, заглушая легкий шум, с которым выдвинулся ящик.

Картрайт взял пистолет и положил в карман своего передника каменщика.

Потом попятился, оставив жену у стола. Жестом покорности подняв обе руки к плечам, он присоединился к стоявшему у стены де Коку. Обе женщины были вне линии огня, но Картрайт подождал, чтобы из сейфа вышли все три грабителя. Каждый нес мешок, набитый банкнотами. И снова общее внимание сосредоточилось на этих мешках, Картрайт сунул руку в карман белого кожаного фартука, достал пистолет, и в комнате прогремел первый выстрел в облаке голубого дыма. Он продолжал стрелять, когда пули, выпущенные из «люгера», начали рвать его тело, отбросив к стене. Он стрелял, пока не опустел магазин, но последний выстрел пришелся в пол у его ног. Картрайт был мертв, когда сполз по стене на пол в лужу собственной крови.

ПЕРЕСТРЕЛКА В «БАНКЕ РАНДА». ДВОЕ ПОГИБШИХ. ОГРАБЛЕНИЕ СВЯЗЫВАЮТ С «ОБ».

Буквы «ОБ» привлекли внимание Сары Стандер к объявлению на щите для новостей. Она подошла, купила, как всегда, сласти для детей, потом, будто решив в последнюю минуту, купила газету.

В парке, пока ее старшие дети играли на лужайке, она, покачивая ногой коляску, чтобы младенец лежал тихо, прочла статью на передней полосе.

«Мистер Питер Картрайт, управляющий отделением банка в Фордсбурге, вчера ночью застрелен при попытке помешать грабителям. Застрелен также один из грабителей. Второй, серьезно раненный, задержан полицией.

По первым оценкам, четверо уцелевших грабителей скрылись, забрав около ста тысяч фунтов.

Представитель полиции сегодня утром заявил, что предварительный допрос раненого грабителя несомненно свидетельствует о причастности к преступлению членов «Оссева брандваг».

Министр внутренних дел полковник Блэйн Малкомс в своем кабинете в здании парламента в Кейптауне объявил, что распорядился провести расследование подпольной деятельности «ОБ» и что всякий, кто располагает сведениями по этому вопросу, должен связаться с ближайшим полицейским участком или позвонить по номерам Йоханнесбург 78114, Кейптаун 42444. Министр заверил, что гарантирует неразглашение источников информации».

* * *

Сара просидела почти час, пытаясь принять решение, разрываясь между верностью семье и патриотическим долгом перед своим народом. В ее сознании все перепуталось. Неужели правильно во имя свободы и справедливости взрывать поезда, грабить банки и убивать невинных? Неужели она станет предательницей, если попробует спасти мужа и детей? А как же другие невинные, которые несомненно умрут, если Манфреду Деларею позволят продолжать? Она хорошо представляла себе беды и хаос, которые захлестнут страну, охваченную гражданской войной. Она снова посмотрела в газету и запомнила телефонный номер.

Потом встала, позвала детей и покатила коляску по тротуару. Перейдя через улицу и направляясь к зданию почты, она заметила, что старый мистер Оберхольстер, начальник почты, смотрит на нее в окно своего кабинета. Она знала, что он один из них, она видела его в мундире «ОБ», когда он приходил за Рольфом, чтобы идти на одно из их собраний.

Сара сразу запаниковала. Все телефонные звонки проходят через почту. Оберхольстер может легко подслушать ее разговор, или оператор узнает ее голос. Она прошла мимо и направилась в лавку мясника, как будто с самого начала так задумала. Купила два фунта свиной вырезки – любимый ужин Рольфа – и заторопилась домой; ей хотелось побыстрее уйти с улицы, остаться одной и получить возможность подумать.

Зайдя в кухню, она услышала мужские голоса из комнаты, которую Рольф превратил в свой кабинет. Муж рано вернулся из университета. Сердце Сары забилось чаще: она услышала голос Манфреда. Она почувствовала себя виноватой из-за того, что он по-прежнему так на нее действовал. Манфред почти три недели не был в их доме, и она поняла, что скучала по нему и почти каждый день думала о нем; ее чувства менялись от горькой ненависти и негодования через множество оттенков до сильного физического возбуждения.

Она начала готовить ужин Рольфу и детям, но мужские голоса легко долетали до кухни. Изредка Сара замирала и прислушивалась, а один раз расслышала слова Мэнни «Пока я был в Йохбурге…» Значит, он побывал в Йоханнесбурге. Ограбление в банке произошло там позавчера ночью. Вполне достаточно времени, чтобы приехать автомобилем или поездом. Он вспомнила двоих убитых. В газете она прочла, что у управляющего банком осталась беременная жена и двое малышей. И задумалась, что должна чувствовать эта женщина, когда ее муж погиб и ей предстоит заботиться о трех малышах.

Но тут ее внимание снова привлекли мужские голоса, и она прислушалась. То, что она услышала, наполнило ее дурными предчувствиями.

«Когда это кончится? – думала она. – Как бы я хотела, чтобы они бросили все это. Чтобы Мэнни навсегда ушел и оставил нас в покое…»

Но эта мысль принесла ей ощущение безнадежности.

* * *

Шаса в своем «рапиде» один пролетел вдоль Витватерсранда и уже в темноте приземлился на аэродроме Юнгсфилд. Прямо от аэродрома он поехал к Блэйну на Ньюленд-авеню.

Ему открыла Тара; ее лицо радостно вспыхнуло, когда она узнала его.

– Милый, я так соскучилась!

Они страстно поцеловались, но голос Блэйна заставил их разомкнуть объятия.

– Послушай, Шаса, не хочу отрывать тебя ни от чего важного, но не уделишь ли мне минутку, чтобы я выслушал твой отчет?

Тара вспыхнула.

– Папа, ты шпионишь за нами!

– Все на виду, моя дорогая. Шпионить не требуется. Пошли, Шаса.

Он провел его в кабинет и усадил в кресло.

– Выпьешь?

– Предпочел бы имбирный эль, сэр.

– Как низко ты пал. – Блэйн налил себе припасенного виски и протянул Шасе имбирный эль. – Так о чем ты не мог говорить по телефону?

– Возможно, нам наконец повезло, сэр. – Как только ограбление в Фордсбурге связали с «Оссева брандваг», Шаса по приказу Блэйна полетел в Йоханнесбург. Он побывал на Маршалл-сквер, в Главном управлении уголовного розыска, и присутствовал при допросах раненого грабителя. – Как вы знаете, этот тип работает на шахте «Кроун». Его зовут Тис Лоренс, и, конечно, он в нашем списке известных членов «ОБ». Не самая крупная рыба, хотя выглядит внушительно. Впрочем, думаю, он выпивает. Я сказал полицейскому инспектору, что вам нужны ответы…

– Никакой жестокости, – нахмурился Блэйн.

– Нет, сэр. В этом не было надобности. Мы только объяснили ему, что за участие в грабеже и убийстве полагается виселица, и он раскололся. Большую часть его рассказа я передал вам по телефону сегодня утром.

– Да. Продолжай.

– Он сообщил нам имена еще трех участников ограбления. Их смогли арестовать до моего отлета из Йоханнесбурга. Однако главным был человек, с которым Лоренс познакомился всего за три дня до ограбления. Он не знает, как его зовут и где его найти.

– Он описал его?

– Да. Рослый, бородатый брюнет, нос кривой, над одним глазом шрам – очень подробное описание, но Лоренс сообщил кое-что еще, и это может оказаться важным.

– Что именно?

– Кодовое имя. Предводитель известен только как Die Wit Swaard – Белый Меч, и приказ подчиняться ему пришел от самой верхушки общества.

– Белый Меч. – Блэйн задумался. – Похоже на «Журнал для мальчиков»[95].

– К несчастью, это совсем не детская забава, – продолжал Шаса. – Я убедил инспектора, который ведет расследование, не делать это имя и описание достоянием гласности, пока от вас не поступит приказ.

– Хорошо. – Блэйн сделал глоток виски; он был доволен тем, что его вера в Шасу Кортни так быстро оправдывается. – Белый Меч. Я думаю, не тот ли это катализатор, который мы искали, тот самый, что привел «ОБ» в действие.

– Вполне возможно, сэр. Все арестованные участники грабежа явно преклоняются перед этим человеком и боятся его. Он та сила, что стоит за всем предприятием, и он бесследно исчез. И ни следа пропавших денег – кстати, мы установили, что похищено сто двадцать семь тысяч фунтов.

– Неплохая сумма, – сказал Блэйн, – и можно предположить, что она пошла в военную казну «ОБ», вероятно, вместе с похищенным на железной дороге гелигнитом.

– Что касается кодового имени, сэр, я предложил бы не сообщать его газетам и вообще никому, кто непосредственно не связан с расследованием.

– Согласен. Но послушаем твои доводы. Хочу проверить, совпадают ли они с моими.

– Во-первых, незачем настораживать добычу. Ему незачем знать, что мы идем по его следу.

Блэйн кивнул.

– Совершенно верно.

– Другой довод таков: всякий информатор, который сообщит это имя, может считаться надежным.

– Я тебя не совсем понимаю, – нахмурился Блэйн.

– Ваше обращение к публике за помощью вызвало целый шквал телефонных звонков, но, к сожалению, большинство их – фальшивка. Если сообщить кодовое имя, все будут его называть.

– Понятно. Использование кодового имени подтвердит надежность звонящего.

– Да, сэр.

– Хорошо. В таком случае пока подержим его под сукном. Еще что-нибудь?

– Пока нет.

– Тогда позволь рассказать тебе, что здесь произошло за время твоего отсутствия. Я встретился с премьер-министром, и мы решили объявить «ОБ» политической организацией. Все государственные служащие, сотрудники полиции и военные должны немедленно прекратить членство в этой организации.

– Это не отразится на их симпатиях, – заметил Шаса.

– Конечно нет, – согласился Блэйн. – До сих пор от сорока до пятидесяти процентов населения против нас и на стороне нацистской Германии.

– Так не может продолжаться, сэр. Вам с оу баасом придется раскрыть карты.

– Да, мы это знаем. Как только расследование закончится и у нас будет список предводителей, мы их схватим.

– Арестуете? Шаса удивился.

– Да. На время войны они будут интернированы как враги государства.

Шаса присвистнул.

– Решительный шаг, сэр. Это может привести к крупным неприятностям.

– Поэтому нам и нужно захватить их в одну сеть, всех сразу. Нельзя никого упустить. – Блэйн встал. – Вижу, ты устал, Шаса, а мадмуазель Тара наверняка хочет кое-что сказать тебе. Жду тебя в кабинете ровно в восемь тридцать завтра утром. – Они направились к двери кабинета, и Блэйн, словно только что вспомнив, добавил: – Кстати, сегодня утром в Вельтевреден приехал твой дед сэр Гарри.

– Он приехал на свой день рождения, – улыбнулся Шаса. – С нетерпением жду встречи с ним. Надеюсь, вы и фельдмаршал Сматс, как всегда, будете присутствовать на пикнике по такому случаю.

– Не пропущу ни за что на свете.

Блэйн открыл дверь. В прихожей невинно стояла Тара, делая вид, что выбирает книгу на полках библиотеки.

Блэйн улыбнулся.

– Тара, дай Шасе возможность поспать, слышишь? Не хочу завтра работать с зомби.

* * *

Встреча в кабинете Блэйна на следующее утро затянулась гораздо дольше, чем они ожидали, и переместилась в кабинет фельдмаршала Сматса, который лично расспросил Шасу. Его вопросы были такими проницательными и острыми, что Шаса страшно устал, пытаясь успеть за быстрым умом оу бааса. Он с облегчением ушел, сопровождаемый наставлениями Сматса.

– Нам нужен этот парень Белый Меч, кем бы он ни оказался, и нужен раньше, чем успеет причинить новый ущерб. Передайте сообщение всем участникам расследования.

– Да, сэр.

– Списки должны лежать на моем столе до следующего уик-энда. Нужно задержать этих людей, пока они не успели натворить бед.

К середине утра Шаса приехал в Главное управление уголовного розыска и оставил «ягуар» на специально отведенном для него месте.

Помещение участникам спецоперации отвели на просторном первом этаже. У дверей стоял дежурный полицейский. Шаса показал удостоверение. В помещение допускались только лица, внесенные в особый список. Было известно, что многие полицейские либо состоят в «ОБ», либо сочувствуют ей. Инспектор Луис Нел подбирал команду очень осторожно и тщательно.

Годы и профессия помешали этому лысеющему молчаливому мужчине уйти добровольцем в армию, и он горько об этом сожалел. Шаса быстро понял: этот человек сразу вызывает уважение и угодить ему очень сложно. У них быстро установилось рабочее взаимопонимание.

Нел, без пиджака, с сигаретой в углу рта, разговаривал по телефону, но прикрыл микрофон и властным жестом подозвал Шасу.

– Где вы были? Я уж собирался отправить за вами поисковый отряд, – выговорил он. – Садитесь. Хочу с вами поговорить.

Шаса сел на угол стола, дожидаясь, пока инспектор закончит говорить по телефону, и смотрел через окно на заполненную людьми комнату планирования операций. Инспектор Нел привлек к работе восемь детективов и целый выводок стенографисток. В комнате плавал сигаретный дым и стучали пишущие машинки. Один из множества телефонов на столе инспектора зазвонил, и Нел взглянул на Шасу:

– Ответьте. Проклятые операторы все пропускают через меня.

Шаса взял трубку.

– Доброе утро, центральный отдел уголовных расследований. Чем могу быть полезен? – сказал он и в наступившей тишине повторил то же самое на африкаансе.

– Здравствуйте, я хотела бы поговорить с кем-нибудь… – Звонила женщина, молодая и очень взволнованная, она говорила на африкаансе, и голос ее звучал неуверенно и тихо. – В газетах написано, что вы хотите знать про «Оссева брандваг». Я хочу поговорить с кем-нибудь.

– Меня зовут Кортни, – сказал Шаса на африкаансе. – Командир эскадрильи Кортни. Я благодарен за вашу помощь полиции. Можете все рассказать мне. – Он пытался говорить тепло и убедительно, чувствуя, что женщина боится, что, возможно, она готова передумать и повесить трубку. – Не торопитесь. Я здесь для того, чтобы выслушать вас.

– Вы из полиции?

– Да, мадам. Не хотите назвать свое имя?

– Нет! Я вам не скажу…

Он сразу понял свою ошибку.

– Все в порядке. Вам совсем не обязательно называть себя, – быстро поправился он. Наступила долгая пауза. Он слышал ее дыхание.

– Они крадут оружие.

Женщина заговорила шепотом.

– Можете сказать, какое оружие? – очень осторожно спросил Шаса.

– С оружейной фабрики в Претории, из железнодорожных мастерских. – Шаса выпрямился, держа трубку обеими руками. Почти все вооружение и военное оборудование делали в железнодорожных мастерских в Претории. Только там было необходимое тяжелое оборудование: высокоскоростные токарные станки, паровые прессы, способные изготовлять стволы и части ружей и пулеметов. Патроны штамповались на монетном дворе в Претории, но окончательную обработку тоже проходили в железнодорожных мастерских.

– То, что вы говорите, очень важно, – сказал он. – Можете пояснить, как они крадут оружие?

– Кладут в ящики металлолом, а оружие крадут, – прошептала женщина.

– Вы можете назвать тех, кто это делает? Знаете, кто виноват?

– Я не знаю тех, кто работает в мастерских, но знаю их главного.

– Мы должны знать его имя, – убедительно заговорил Шаса, но женщина молчала. Он чувствовал, что она борется с собой и что если настаивать, ее можно спугнуть.

– Хотите сказать, кто он? – спросил Шаса. – Не торопитесь, пожалуйста.

– Его зовут… – Женщина замялась, еще немного помолчала и выпалила: – Его называют Wit Swaard – Белый Меч.

У Шасы по спине поползли мурашки, сердце словно остановилось, пропустило удар и бешено заколотилось.

– Как вы сказали?

– Белый Меч – его зовут Белый Меч, – повторила женщина. Послышался щелчок разрыва связи.

– Алло! Алло! – кричал Шаса в трубку. – Вы там? Не вешайте трубку!

Но над ним смеялся шорох статики на пустой линии связи.

* * *

Шаса стоял у стола в кабинете Блэйна Малкомса, пока тот звонил начальнику полиции в Йоханнесбург, на Маршалл-сквер.

– Как только получите ордер на обыск, закройте мастерские. Никому не разрешайте ни входить, ни выходить. Я уже переговорил с военным командованием в Трансваале. Командующий и начальник квартирмейстерской службы окажут вам полную поддержку. Начинайте обыск немедленно, вскройте все ящики с вооружением на складах и сверьте их содержимое с инвентарными списками. Я немедленно вылетаю к вам. Пусть на аэродроме Робертс-Хайтс меня ждет полицейская машина сегодня в… – он взглянул на Шасу, тот ответил жестом, – в пять часов вечера. Тем временем внушите своим людям, что совершенно необходимо держать все в тайне. И еще одно, комиссар: отберите только тех, относительно кого вы уверены, что они не состоят в подпольных организациях, в особенности в «Оссева брандваг».

Шаса отвез их на Янгсфельд в своем «ягуаре», и когда остановил машину за ангаром, Блэйн выбрался из спортивного автомобиля, разминая длинные ноги.

– Ну, по крайней мере самая трудная часть пути позади, – сказал он.

Когда Шаса посадил «рапид» и выключил двигатель, у контрольной вышки аэропорта Робертс-Хайтс их ждал полицейский инспектор. Они спустились по трапу, и инспектор пошел им навстречу.

– Как идет расследование? – спросил Блэйн, как только они обменялись рукопожатием. – Нашли что-нибудь?

– Ничего, министр, – покачал головой инспектор. – Мы проверили шестьсот ящиков с ружьями. Работа заняла очень много времени. Но пока все в порядке.

– Сколько ящиков на складе?

– Девятьсот восемьдесят.

– Значит, вы проверили больше половины. – Блэйн покачал головой. – Ну все равно, пойдем посмотрим.

Он надвинул на голову шляпу и доверху застегнул пальто, потому что по летному полю гулял холодный ветер, принося воспоминания о снегах гор Дракенсберг, а трава высокого вельда на морозах позднего лета стала серебряной. Блэйн и Шаса сели на заднее сиденье черного полицейского «паккарда». Во время короткой поездки до центра Претории оба молчали.

У ворот железнодорожных мастерских стояла двойная охрана из полицейских и военных. Часовые внимательно проверили документы у пассажиров «паккарда», но должность Блэйна не произвела на них заметного впечатления.

Старший инспектор, руководивший обыском, находился в кабинете управляющего мастерскими, и его доклад мало добавил к тому, что они уже знали.

– Покажите, – мрачно приказал Блэйн, и вчетвером: Блэйн, Шаса, инспектор и управляющий – они спустились на первый производственный этаж.

Слово «мастерская» вряд ли подходило для описания большого завода, где они оказались. Первоначально мастерские были созданы для ремонта подвижного состава государственной железной дороги, но постепенно расширялись и модернизировались, так что теперь здесь можно было с нуля построить локомотив. Сейчас длинная производственная линия, вдоль которой они шли, производила бронированные автомобили для войны в Северной Африке.

Рабочие не обрадовались полицейскому расследованию; пещерообразные ангары с крышей из гофрированного стального листа оглашал грохот паровых молотов и какофония шумов, создаваемых токарными и сверлильными станками.

– Сколько человек здесь работает?

Блэйну приходилось кричать, чтобы его услышали в этом шуме.

– Всего почти три тысячи, сейчас мы работаем в три смены. Военное производство.

Управляющий провел их к следующему зданию.

– Здесь изготавливают ручное оружие, – кричал он. – Вернее, его металлические части. Стволы и затворы. Части из древесины производит другая фирма.

– Покажите законченную продукцию и упаковку, – приказал Блэйн. – Если есть неприятности, то здесь.

После сборки и проверки собранные ружья – английские «4 Марк-I» калибра .303 – смазывали и упаковывали в промасленную бумагу, затем укладывались в длинные зеленые деревянные ящики военного департамента – по десять штук в ящик. Затем ящики грузили на стальные тележки и везли на склад.

На складе десяток полицейских в мундирах работал с пятью десятками рабочих в синих комбинезонах. Каждый ящик снимали с высоких полок, один из полицейских вскрывал его, ружья доставали, пересчитывали, снова укладывали в ящик и закрывали крышку. Проверенные ящики громоздили в конце склада, и Шаса сразу увидел, что осталось открыть и проверить не больше пятидесяти ящиков.

Главный кладовщик вышел из-за своего стола и вызывающе сказал Блэйну:

– Не знаю, кто вы такой, но если вы тот проклятый дурак, который приказал делать это, вам следует надрать зад. Мы потеряли продукцию целого дня. На станции ждет товарный состав, а в Дурбане конвой, который должен отвезти оружие нашим парням на севере.

Шаса отделился от них и пошел посмотреть на работающих полицейских.

– Ничего нет? – спросил он.

– Только зря время теряем, – ответил полицейский, не поднимая головы, и Шаса молча выругал себя. Из-за него пропала дневная военная продукция – это тяжелая ответственность. Его отчаяние усилилось, пока он смотрел, как открывают и проверяют последние ящики.

Полицейские собрались у дверей склада, а рабочие в комбинезонах ушли через высокие раздвижные двери к своим местам на производственной линии. Инспектор подошел к небольшой расстроенной группе.

– Ничего не найдено, господин министр. Увы.

– Мы обязаны были это сделать, – сказал Блэйн, взглянув на Шасу. – Винить тут некого.

– Как же – некого! – грубо встрял главный кладовщик. – Теперь, когда вы позабавились, я могу продолжить погрузку?

Шаса смотрел на этого человека. Что-то в его поведении посылало ему тревожный сигнал, отозвавшийся нервной дрожью в спине: вызывающие оборонительные манеры, бегающие глаза.

«Конечно, – подумал он, – если оружие крадут, то именно здесь, и этот парень замешан дальше некуда».

Он постепенно опомнился от разочарования и спада напряжения.

– Ну хорошо, – согласился Блэйн. – Затея была сумасбродная. Можете возвращаться к работе.

– Минутку, сэр, – негромко вмешался Шаса и повернулся к кладовщику. – А сколько вагонов вы уже погрузили?

Вот опять – бегающие глаза, легкая заминка. Собирается солгать. Кладовщик невольно бросил взгляд на стопку документов на столе у двери, ведущей на погрузочную платформу.

Шаса быстро подошел к столу и взял описи грузов.

– Три вагона уже погружены, – прочел он. – Которые это вагоны?

– Их уже увели на другой путь, – мрачно ответил кладовщик.

– Тогда пусть приведут обратно, – решительно вмешался Блэйн.

Блэйн и Шаса стояли на бетонной платформе в свете дуговых фонарей, пока первый из отозванных вагонов вскрывали и отодвигали скользящие двери. Вагон до потолка был загружен зелеными ящиками с ружьями.

– Если они здесь, то наверняка в нижних ящиках, – предположил Шаса. – Тот, кто это делал, старался как можно быстрей избавиться от улик. И позаботился, чтобы те ящики грузили первыми.

– Достаньте нижние ящики, – резко приказал Блэйн, и верхние ящики начали снимать и укладывать на платформу.

– Хорошо. – Блэйн показал на нижний ряд в вагоне. – Вскройте этот ящик.

Крышку сняли, и полицейский с грохотом уронил ее на платформу.

– Сэр! – воскликнул он. – Глядите!

Блэйн взглянул в открытый ящик и быстро оглянулся.

Главный кладовщик торопливо уходил к двери в противоположном конце склада.

– Арестуйте этого человека! – крикнул Блэйн. Двое полицейских догнали кладовщика и схватили. Тот отчаянно сопротивлялся, когда его тащили наружу.

Блэйн с мрачным, суровым лицом повернулся к Шасе.

– Что ж, мой мальчик, надеюсь, ты доволен. Ты обеспечил нам уйму работы и бессонную ночь впереди, – сказал он.

* * *

Пятнадцать серьезных мужчин сидели за длинным полированным столом в обшитом панелями кабинете и слушали доклад Блэйна Малкомса.

– Невозможно точно установить, сколько оружия похищено. С первого числа этого месяца две большие партии уже отправлены морем, и ни одна из них еще не достигла Суэца. Они в дороге, но, нужно полагать, оружия не хватает в обеих партиях. Я оцениваю недостаток в две тысячи ружей и полтора миллиона патронов.

Люди за столом беспокойно заерзали, но никто ничего не сказал.

– Конечно, это тревожно. Но самое тревожное – похищение из того же источника от тридцати до пятидесяти пулеметов «виккерс».

– Невероятно, – произнес Денис Рейтц. – Этого достаточно, чтобы поднять массовое восстание. Может повториться 1914 год. Надо позаботиться, чтобы ни одно слово об этом не просочилось за эти стены. Начнется паника.

– Нельзя также забывать, – продолжал Блэйн, – о тоннах взрывчатки, похищенных в кару. Их почти несомненно используют для подрыва линий связи и чтобы помешать сбору наших ограниченных военных сил. Если вспыхнет мятеж…

– Блэйн. – Премьер-министр поднял палец. – Скажите, пожалуйста. Во-первых, есть ли данные о том, когда ожидать их выхода из подполья и попытки государственного переворота?

– Нет, премьер-министр. Я могу делать оценку, опираясь на сведения о первой краже оружия. Они должны сознавать, что кражу обнаружат, как только партия достигнет Каира, и почти несомненно намерены выступить до этого времени.

– Когда первая партия будет в Каире?

– Примерно через две недели.

– Значит, надо полагать, до их выступления осталось скорее несколько дней, чем недель?

– Боюсь, что так, премьер-министр.

– Мой следующий вопрос, Блэйн. Насколько подробно проведено ваше расследование? Есть ли у вас полный перечень руководителей «ОБ» и штурмовиков?

– Перечень не полный, в наших списках пока около шестисот человек. Я думаю, он включает почти всех предводителей, но, конечно, мы не можем быть уверены в этом.

– Спасибо, Блэйн.

Премьер-министр задумчиво потянул себя за серебряную бородку. Лицо его было почти безмятежно, синие глаза спокойны. Все ждали, когда он заговорит снова.

– Насколько серьезны имена в списке? – спросил он.

– Среди них администратор Оранжевой провинции.

– Да, я знаю о нем.

– Двенадцать членов парламента, в том числе один прежний министр кабинета.

– Парламентская неприкосновенность, – сказал фельдмаршал Сматс. – Их мы не можем тронуть.

– Есть высокопоставленные священнослужители, по меньшей мере четыре высокопоставленных армейских офицера, высшие гражданские чиновники, один заместитель комиссара полиции.

Блэйн прочел список. К тому времени как он закончил, премьер-министр уже принял решение.

– Мы не можем ждать, – сказал он. – Прошу подготовить постановление на задержание и интернирование всех указанных в этом списке, за исключением членов парламента. Я подпишу ордера, как только они будут готовы. А тем временем примите меры к задержанию и интернированию перечисленных лиц.

– В Бавианспоорте и Питермарицбурге есть концентрационные лагеря, предназначенные для итальянских военнопленных, – сказал Блэйн.

– Хорошо, – согласился фельдмаршал Сматс. – Эти люди должны как можно быстрей оказаться за колючей проволокой. Найдите пропавшее оружие и взрывчатку, и найдите побыстрей.

* * *

– Мы не можем ждать, – сказал Манфред Деларей. – Каждый час несет опасность, каждый день приближает нас к краю, неделя может означать катастрофу.

– Мы не готовы. Нужно еще время, – сказал один из людей, сидевших в вагоне первого класса. В купе вместе с Манфредом было восемь человек. В поезд, идущий на юг, они сели порознь, на разных станциях, на протяжении последних двухсот миль. Кондуктор поезда был из числа сочувствующих, в коридорах вагона дежурили штурмовики – часовые. Никто не мог приблизиться к ним или подслушать их разговор. – Вы обещали нам еще десять дней для завершения приготовлений.

– У нас нет десяти дней. Вы не слушали, что я говорил?

– Это невозможно, – упрямо повторил человек.

– Возможно! – повысил голос Манфред. – Мы обязаны это сделать!

Строго вмешался администратор:

– Довольно, господа. Лучше будем сражаться с врагами.

С явным усилием Манфред смягчил тон.

– Прошу прощения за несдержанность. Однако повторю: времени у нас нет. Изъятие оружия из железнодорожных мастерских вскрылось, десять наших людей арестованы. Один их наших людей на Маршалл-сквер сообщает, что там готовят свыше двухсот ордеров для ареста нашей верхушки, и аресты намечены на воскресенье – это через четыре дня.

– Мы все это знаем, – снова вмешался администратор. – И сейчас должны решить, будем осуществлять план – или от него следует отказаться. Я выслушаю мнение каждого и мы проголосуем. Будем выполнять решение большинства. Начнем с бригадира Копмана.

Все посмотрели на армейского генерала. Он был в штатском, но не распознать военную выправку было невозможно. Он начал доклад профессионально бесстрастным голосом, разложив на складном столе крупномасштабную карту и используя ее для иллюстрации своих слов. Вначале он сообщил, какие боевые приказы действуют в армии и где расположены пехотные части, самолеты и бронетанковые войска, оставшиеся в стране, потом продолжил:

– Как видите, существуют два места сосредоточения войск: учебные казармы у аэропорта Робертс-Хайтс и войска в Дурбане, ожидающие отправки морем на север. Поскольку свыше ста шестидесяти тысяч человек – за пределами страны, остается не больше пяти тысяч. Кроме пятидесяти учебных самолетов «гарвард», современной авиации нет. Это позволяет нам по крайней мере на первые критические дни, которые потребуются для захвата власти и установления контроля, лишить войска подвижности. Осуществить это можно, уничтожив все главные дорожные и железнодорожные мосты, в особенности через реку Ваал, Оранжевую реку и реку Умзиндузи.

Он говорил еще десять минут, потом подвел итог:

– Наши люди размещены на командных постах вплоть до Генерального штаба и смогут предупредить нас о любых действиях армии. После этого они арестуют людей Сматса в Генеральном штабе и приведут армию на нашу сторону для поддержки нового правительства республики.

Один за другим выступали присутствующие. Последним говорил Манфред.

– Господа, – начал он. – Последние двенадцать часов я поддерживаю прямую радиосвязь с германским абвером через его представителей в Португальской Анголе. Нам переданы заверения германского верховного командования и самого фюрера. Немецкая снабженческая подводная лодка «Altmark» находится в трехстах морских милях от Кейптауна и имеет на борту свыше пятисот тонн вооружения. Она ожидает только сигнала, чтобы прийти нам на помощь.

Он говорил спокойно, но убедительно, и чувствовал, как настроение меняется в его пользу.

Когда он закончил, наступило короткое, но сосредоточенное молчание, потом администратор сказал:

– Мы выслушали изложение фактов. Необходимо принять решение. Оно таково: прежде чем правительство сумеет арестовать и заключить в тюрьму нас и других законных представителей Volk, начинаем осуществлять план. Мы восстаем, свергаем существующее правительство и берем власть в свои руки, чтобы вернуть наш народ на путь свободы и справедливости. Теперь я спрашиваю каждого из вас – «да» или «нет»?

– Ja, – сказал первый.

– Ek stem ja. Я говорю да.

– Ek stem ook ja. Я тоже говорю да.

Администратор подвел итог:

– Все согласны – никто не высказался против. – Он помолчал и посмотрел на Манфреда Деларея. – Вы говорили о сигнале к началу восстания. О чем-то, что перевернет страну. Можно сейчас узнать, что это будет?

– Убийство предателя Яна Кристиана Сматса, – сказал Манфред.

Все молча смотрели на него. Было ясно, что, хоть они и ожидали чего-то грандиозного, такого не предвидел никто.

– Это политическое убийство тщательно спланировано, – продолжал Манфред, убеждая всех. – В Берлине были предложены три вероятных плана – каждый для особой даты, в зависимости от обстоятельств. Первый план – самая ранняя дата – вполне отвечает нашим потребностям. Сматс будет казнен в субботу. Через три дня. За день до того, как получат законную силу ордера на арест.

Тишина тянулась еще целую минуту, потом администратор спросил:

– Где и как это будет сделано?

– Вам не нужно это знать. Я один, без помощников сделаю все необходимое. Услышав о смерти Сматса, немедленно начинайте действовать, быстро и решительно. Мы должны занять место, которое он оставит, и перехватить бразды правления.

– Да будет так, – негромко сказал администратор. – Мы будем готовы, когда пробьет час, и да благословит Господь нашу битву.

Когда поезд отошел от станции Блумфонтейн и начал долгий путь на юг, к Кейптауну, из восьми человек в купе остался только Манфред.

* * *

– У меня есть разрешение на огнестрельное оружие, – сказал Манфреду управляющий винной фабрикой Сакки ван Вурен. – Мы используем его против бабуинов, которые спускаются с гор и грабят виноградники и сады.

Он первым спустился по ступенькам в холодную полумглу погреба.

– Если кто-нибудь услышит выстрелы со стороны горы, то не обратит на них внимания, но, если вас остановят, скажите, что идете из поместья, и сошлитесь на меня.

Он открыл фальшивое днище винной бочки и отошел в сторону, а Манфред наклонился и достал один из водонепроницаемых контейнеров.

Вначале он извлек радиопередатчик и подсоединил новые батареи, которые раздобыл для него ван Вурен. Передатчик вмещался в матерчатый рюкзак и был портативным.

Затем Манфред открыл второй контейнер и достал ружье в чехле. Это была снайперская модель «Маузер-98», которая создавала такое высокое давление, что разгоняла пулю в 173 грана до скорости 2500 футов в секунду. К винтовке прилагались пятьдесят обойм патронов 7x57 мм, вручную изготовленных опытными мастерами на «Deutsche Waffen und Munitionsfabrik», и цейссовский оптический прицел. Манфред прикрепил к ружью прицел и зарядил магазин. Остальное снова упаковал и спрятал в бочке с фальшивым днищем.

Ван Вурен на своем старом полутонном «форде» отвез его в одну из горных долин Готтентотской Голландии и там, где дорога обрывалась, высадил его и поехал обратно по каменистой извилистой тропе.

Манфред посмотрел ему вслед, взвалил на спину рюкзак и ружье и начал подъем. Времени у него было много, торопиться некуда, но тяжелый подъем и физическое напряжение доставляли ему удовольствие, и он взбирался длинными пружинистыми шагами, наслаждаясь ощущением струек пота на лице и теле.

Он пересек первую гряду холмов, спустился в лесистую долину, потом снова поднялся на одну из главных гор. Около вершины он остановился и установил радиопередатчик, подвесив антенны к верхушкам двух деревьев и тщательно сориентировав их на север.

Потом сел спиной к камню и съел сандвичи, приготовленные Сарой. Агент абвера в Луанде, столице Португальской Анголы, должен был выйти на связь в 15:00 по Гринвичу. Манфреду оставалось ждать еще почти час.

Поев, он положил на колени «маузер» и любовно занялся им, вспоминая ощущение тяжести и уравновешенности оружия в руках. Пощелкал затвором, поднес ствол к плечу, посмотрел в прицел на предметы ниже по склону.

В Германии он бесконечно тренировался в стрельбе из этого ружья и знал, что с трехсот метров может выбирать, в какой глаз человека послать пулю. Однако требовалось убедиться, что прицел в порядке. Нужна была цель, как можно более сходная с человеческой фигурой, но с того места, где Манфред сидел, он не мог высмотреть ничего подходящего. Он осторожно отложил ружье, посмотрел на часы и занялся передатчиком.

Он установил ключ Морзе и обратился к блокноту, в котором заранее записал кодированное сообщение. Размял пальцы и начал передачу, быстрыми гибкими движениями отбивал точки и тире медным ключом, понимая, что далеко на севере, в Луанде, оператор сочтет доказательством его идентичности скорее не подпись, кодовое имя, а почерк и стиль.

– Орлиная База, здесь Белый Меч.

На четвертый вызов ответили. Сигнал в наушниках был сильный и отчетливый.

– Говорите, Белый Меч.

– Подтверждаю введение в действие плана номер один. Повторяю – план номер один. Подтвердите прием.

Необходимости в долгих переговорах не было: это бы только усилило риск перехвата. Обо всем с тевтонской дотошностью и аккуратностью договорились еще до его выезда из Берлина.

– Понял – план номер один. Удачи. Конец связи.

– Конец связи.

Манфред скатал антенны, снова упаковал передатчик и уже собирался надеть рюкзак на плечи, когда по утесам эхом разнесся взрывной лающий кашель. Манфред прижался к камню и потянулся к «маузеру». Ветер благоприятствовал, и он приготовился ждать.

Он пролежал почти час, неподвижный и напряженный, внимательно всматриваясь в дно долины под собой, прежде чем засек движение среди нагромождений поросших лишайником камней и искривленных кустов протеи.

Бабуины двигались в своем обычном строю для грабежа: с полдесятка молодых самцов в авангарде, самки и детеныши в середине, позади – три огромных серых самца-патриарха. Младенцы висели вниз головой под животами матерей, цепляясь крошечными лапками за жесткую шерсть на брюхе и высовывая розовые безволосые личики. Дети постарше восседали на спинах матерей, как жокеи. Три воина-самца шли сзади, высокомерно покачиваясь, отталкиваясь четырьмя лапами от земли, высоко, почти по-собачьи, подняв головы с длинными заостренными мордами и близко посаженными блестящими глазами.

Манфред выбрал самого крупного из трех самцов и наблюдал за ним в прицел. Он позволил самцу подняться по склону, и тот оказался в трехстах метрах от того места, где лежал стрелок.

Вдруг самец подскочил и одним махом поднялся на вершину серого валуна величиной с небольшой домик. Здесь он сел на задние лапы, поставил локти на колени, в почти человеческой позе, раскрыл пещерообразную пасть и зевнул. У него были острые желтые клыки длиной почти с указательный палец человека.

Манфред старательно выбрал свободный ход спускового крючка, а когда услышал почти неразличимый щелчок, навел перекрестие прицела на голову бабуина и задержал на сотую долю секунды. Коснулся переднего курка, все еще не отрывая взгляда от покатого мохнатого лба, и ружье ударило его в плечо. По долине пронесся грохот выстрела. От соседних скал, постепенно затихая, отразилось эхо.

Самец, перевернувшись, упал с камня, а стадо в панике устремилось вниз по склону в долину.

Манфред встал, надел рюкзак на плечи и тоже стал спускаться. Тело обезьяны он нашел у основания камня. Оно еще рефлекторно дергалось, но верхняя часть черепа отсутствовала. Она была срезана на уровне глаз, словно ударом топора, и из черепа сочилась и капала на камни яркая кровь.

Манфред ногой перевернул бабуина и удовлетворенно хмыкнул. Особая пуля с полым наконечником точно так же разрежет голову человека. С трехсот метров ружье било с точностью до ширины пальца.

– Теперь я готов, – сказал Манфред и начал спускаться с горы.

* * *

Шаса не был дома в Вельтевредене и не видел Тару с тех пор, как они с Блэйном, обнаружив кражу оружия, прилетели на «рапиде» из Претории.

Все это время он не выходил из помещения Главного управления уголовного розыска. Ел в полицейской столовой и несколько часов спал в комнате отдыха, устроенной над инструктажной спецоперации. Остальное время он непрерывно готовился к проведению полицейской облавы.

Только в одной Капской провинции предстояло иметь дело со ста пятьюдесятью подозреваемыми, и на каждого следовало выписать ордер, отметить вероятное местонахождение субъекта и снарядить туда офицеров полиции для проведения ареста.

Воскресенье было выбрано сознательно, потому что все субъекты, набожные католики, принадлежащие к Голландской реформистской церкви, утром обязательно должны были прийти в церковь. Можно с большой степенью надежности установить, где они будут находиться, а настроившись на мессу, они не станут сопротивляться аресту.

Только днем в пятницу Шаса вспомнил, что завтра день рождения его дедушки, и из оперативной комнаты в полиции позвонил Сантэн в Вельтевреден.

– О chе́ri, какая жалость! Сэр Гарри очень огорчится. Он с самого приезда каждый день спрашивает о тебе – и мы все так ждали встречи с тобой.

– Прости, мама.

– А ты не можешь вырваться к нам – хоть на час?

– Это невозможно. Поверь, мама, я разочарован не меньше.

– Тебе не обязательно подниматься на гору, Шаса. Просто выпей с нами в Вельтевредене бокал шампанского перед нашим выходом. Можешь сразу вернуться и заняться тем, что так важно. Ради Бога, chеri, ты ведь постараешься?

Она чувствовала, что сын колеблется.

– Будут Блэйн и фельдмаршал Сматс. Оба обещали. Если приедешь к восьми, чтобы поздравить деда, обещаю, что в восемь тридцать сможешь отправиться обратно.

– Хорошо, мама, – капитулировал он и улыбнулся в телефон. – Разве тебе не скучно всегда добиваться своего?

– Я привыкла, chеri, притерпелась, – ответила она со смехом. – До завтра.

– До завтра.

– Я люблю тебя, chеri.

– И я люблю тебя, мама.

Он повесил трубку, чувствуя себя виноватым из-за того, что уступил, и собрался позвонить Таре и сказать, что не сможет сопровождать ее на пикник, но тут его позвал один из сержантов.

– Командир эскадрильи Кортни, вам звонят.

– Кто?

– Женщина. Она не назвалась.

Шаса улыбнулся, идя через комнату. Тара опередила его и позвонила первой.

– Привет, это ты, Тара? – сказал он в микрофон. На другом конце была тишина, слышалось только чье-то нервное дыхание. Напрягшись, он понизил голос, стараясь, сделать, чтобы в нем звучали дружелюбие и одобрение, и перешел на африкаанс.

– Говорит командир эскадрильи Кортни. Это с вами я уже разговаривал?

– Ja. Это я.

Он узнал голос, молодой, задыхающийся и полный страха.

– Я вам очень признателен. Своим поступком вы спасли много жизней – жизней невинных людей.

– Я ничего не видела в газетах об оружии, – прошептала женщина.

– Вы можете гордиться тем, что сделали, – сказал он ей и по наитию добавил: – Иначе погибли бы многие. Даже женщины и маленькие дети.

Слова «маленькие дети», по-видимому, заставили ее решиться, и она выпалила:

– По-прежнему грозит большая опасность. Они замышляют что-то ужасное. Белый Меч что-то готовит. Скоро, очень скоро. Я слышала, он сказал, что по этому сигналу страну перевернут с ног на голову…

– Можете объяснить, что это будет? – спросил Шаса, продолжая говорить негромко и убедительно, чтобы не испугать ее. – Что он планирует?

– Не знаю. Знаю только, что это будет скоро.

– Можете узнать, что это?

– Не знаю… попробую.

– Ради всех, ради женщин и маленьких детей вы постараетесь узнать, что это?

– Да, попытаюсь.

– Я буду здесь, у телефона… – И тут Шаса неожиданно вспомнил обещание, данное Сантэн. – Или вот вам другой номер. – И он продиктовал номер Вельтевредена. – Попробуйте сначала этот, а если меня не будет, тогда второй.

– Поняла.

– Вы можете сказать, кто такой Белый Меч? – Он решился на обдуманный риск. – Знаете его настоящее имя?

Разговор сразу оборвался. Женщина дала отбой. Шаса опустил трубку и посмотрел на нее, чувствуя, что последним вопросом испугал звонившую. Его охватило отчаяние.

– Перевернут страну с ног на голову…

Слова неизвестной преследовали его, и Шаса уверился: надвигается что-то страшное.

* * *

Манфред неторопливо ехал по Де-Вааль-драйв мимо зданий университета. Было уже за полночь, и на почти пустынных улицах не было никого, кроме нескольких припозднившихся пятничных гуляк, которые нетвердым шагом брели домой. Он вел не бросавшийся в глаза старый, потрепанный «моррис», в багажнике под куском старого брезента лежало ружье. Манфред был в синем комбинезоне железнодорожника, поверх которого надел толстый рыбацкий свитер и тяжелое пальто.

Он должен был занять позицию сейчас, чтобы днем никто не увидел, как он несет ружье. По уик-эндам склоны Столовой горы кишели гуляющими и скалолазами, любителями птиц и пикников, бойскаутами и влюбленными.

Он миновал лесничество и свернул на Родс-авеню, потом проехал по дороге мимо ботанического сада «Кирстенбош»; массив горы закрывал половину ночного звездного неба. Дорога на нижних склонах вилась сквозь хвойный лес. Не доезжая до прохода Констанция-Нек, Манфред затормозил и, взглянув в зеркало заднего обзора, убедился, что за ним никто не едет. Потом выключил фары и резко свернул на лесную тропу.

Двигался он почти шагом, на самой малой скорости, пока не добрался до лесных ворот. Там он остановился, не выключая двигателя, вышел и попробовал открыть ворота ключом. Ключ дал ему Рольф, заверив, что лесник – друг. Ключ легко повернулся, Манфред провел свой «моррис» за ворота и закрыл их за собой. Набросил дужку замка, но запирать не стал.

Он очутился в начале узкой вьючной тропы и стал подниматься по ней зигзагами, резко поворачивая. Пересек круговую тропу, которая огибала всю гору в трехстах метрах над уровнем моря. Через милю, под самой вершиной, Манфред свел машину с тропы и поставил так, чтобы ее не заметил случайный турист. Достал из багажника «маузер» и старательно завернул в легкий брезент. Потом закрыл машину и с ружьем на плече пошел назад к круговой тропе. Фонарик он использовал как можно реже и только для быстрых взглядов на тропу, заслоняя луч своим телом.

Через двадцать минут он пересек тропу, которая поднималась прямо к ущелью Скелетов, и осветил фонариком бетонный дорожный столб с надписью:

ТРОПА СМАТСА

Бетонный блок скорее напоминал надгробие, а не путевой столб, и Манфред мрачно улыбнулся такому подходящему знаку. Старый фельдмаршал превратил этот путь в самый известный прогулочный маршрут к вершине.

Манфред быстро, без остановок поднялся на 1200 футов к ущелью Скелетов и наконец миновал Брекфаст-рок за вершиной на плоскогорье. Здесь он ненадолго задержался и оглянулся. Далеко внизу в ночной тьме лежала долина Констанция, освещенная только цепочкой уличных фонарей. Он повернулся к ней спиной и начал последние приготовления. Два дня назад он разведал это место и выбрал его в качестве огневой позиции. Он точно отмерил расстояние до той точки тропы, в которой покажется человек, поднимающийся на вершину.

Он занял позицию. Это было пространство между двумя камнями, отчасти заслоненное горным кустарником. Манфред накрыл низкий упругий подлесок брезентом и лег, растянувшись во весь рост, примяв растения и превратив их в удобный матрац.

Поерзав, он выбрал положение для стрельбы, прижал ложе «маузера» к щеке и нацелился на верх тропы в 250 метрах от себя. Сквозь цейссовский прицел он видел отдельные веточки куста, который рос за тропой и четким силуэтом вырисовывался против слабого света из долины внизу.

Ружье он положил перед собой на брезент так, чтобы его можно было немедленно пустить в ход. Потом поднял до ушей воротник пальто и плотнее закутался. Ожидание предстояло долгое, на холоде. Чтобы скоротать время, он принялся вспоминать все те планы, что привели его сюда, и прикидывать, каковы будут его шансы завтра утром, когда в десять тридцать с небольшим его добыча начнет подниматься по тропе, названной в ее честь, и попадет в перекрестие цейссовского прицела.

В старательно собранном абвером досье на Яна Кристиана Сматса, которое Манфред тщательно изучил в Берлине, указывалось, что в последние десять лет в этот день фельдмаршал строго соблюдал договоренность со старым другом. Теперь судьба страны зависела от того, сделает ли он это снова.

* * *

Шаса миновал «ворота Анрейта» и по длинной, извилистой подъездной дороге направился к шато. Перед Вельтевреденом стояло больше десяти машин, среди них «бентли» Блэйна. Шаса поставил свой «ягуар» рядом и посмотрел на часы. Десять минут девятого. Он опоздал. Мама рассердится, она строгая сторонница пунктуальности.

Но мать снова удивила его: выскочив из-за длинного стола в столовой, она побежала ему навстречу, раскрыв объятия. На знаменитый завтрак в Вельтевредене собралось около двадцати человек. Буфеты ломились под тяжестью серебряной посуды и еды. Слуги в длинных белых канзах и фесках расплылись в улыбках, увидев Шасу, а гости радостно загудели.

Здесь были все, кого Шаса так любил: дедушка Гарри во главе стола, проворный, как эльф; рядом с ним Анна с улыбкой на лице, похожая на дружелюбного бульдога; Блэйн; Тара, прекрасная, как весеннее утро; Мэтти, веснушчатая, морковно-рыжая; оу баас; и, конечно, мама. Не было только Дэвида.

Шаса подошел к каждому: смех, болтовня, обмен поцелуями, объятия и пожатия рук. Когда он поцеловал покрасневшую Тару, послышался свист и возгласы. Он протянул дедушке Гарри подарок и стоял рядом, когда тот разворачивал первое издание «Путешествий Берчелла»[96] в сделанном на заказ переплете и радостно разглядывал книгу. С уважением пожал руку оу баасу и покраснел от удовольствия, услышав негромкую похвалу: «Ты молодчина, керел». Наконец он обменялся несколькими словами с Блэйном и только потом нагрузил тарелку едой и занял место между Тарой и матерью.

От шампанского он отказался:

– Мне сегодня еще работать, – погладил под столом ногу Тары и присоединился к общему веселью.

Но очень скоро все встали, и женщины отправились за пальто, а мужчины прошли к машинам и проверили, погружены ли пледы и корзинки для пикника.

– Жаль, что ты не сможешь пойти с нами, Шаса. – Дедушка Гарри отвел его в сторону. – Я надеялся, мы поболтаем, но Блэйн объяснил мне, как важна твоя работа.

– Постараюсь приехать завтра вечером. К тому времени станет полегче.

– Я не уеду обратно в Наталь, пока мы не побудем вместе. Ты понесешь дальше имя Кортни, мой единственный внук.

Шаса испытал прилив любви к этому мудрому, мягкому старику; странным образом то, что они оба были искалечены: сэр Гарри лишился ноги, а Шаса – глаза, сблизило их и укрепило связь между ними.

– Я уже несколько лет не был у вас с Анной в Тенис-краале, – вдруг под влиянием минуты сказал Шаса. – Можно приехать к вам на пару недель?

– Ничто не доставит мне большего удовольствия.

Сэр Гарри обнял его, и в это время подошел фельдмаршал Сматс.

– Все говоришь, старина Гарри. Неужели ты никогда не умолкаешь? Идем, нам еще подниматься на гору, и кто придет последним, отправится в дом престарелых.

Старые друзья улыбнулись друг другу. Они могли бы быть братьями: оба хрупкого сложения, но жилистые и проворные, оба с маленькими серебряными бородками, оба в потрепанных старых шляпах.

– Вперед!

Сэр Гарри взмахнул тростью, взял фельдмаршала под руку и усадил его на заднее сиденье желтого «даймлера» Сантэн.

«Даймлер» возглавил процессию, за ним Блэйн повел «бентли»; проезжая мимо, Тара послала Шасе воздушный поцелуй. Шаса остался стоять на парадном крыльце Вельтевредена. Когда машины ушли, стало очень тихо.

Шаса повернулся, вошел в дом, поднялся на второй этаж в свою комнату, достал из шкафа свежую рубашку и белье и сложил в саквояж.

По пути вниз он заглянул в кабинет Сантэн и позвонил. Ответил дежурный сержант в оперативной комнате управления уголовного розыска.

– Здравствуйте, сержант. Мне звонили?

– Подождите, сэр, я взгляну. – Через несколько секунд он вернулся. – Только один звонок, сэр, десять минут назад. Женщина, она не назвалась.

– Спасибо, сержант.

Шаса быстро повесил трубку. Он обнаружил, что его рука дрожит, а дыхание участилось. Женщина, не назвалась. Должно быть, она. Но почему она не позвонила сюда? Он ведь дал ей номер.

Он стоял над телефоном, ожидая звонка. Ничего не происходило. Через пять минут он принялся расхаживать по кабинету – тревожно сновать между двумя французскими окнами и большим позолоченным столом эпохи Людовика XIV, не отрывая взгляда от телефона. Он не знал, что делать: вернуться в отдел на случай, если она снова позвонит туда? Но что если она позвонит сюда? Может, позвонить сержанту? Но это перекроет линию.

«Давай! – умолял он. – Давай!»

Шаса посмотрел на часы – он провел в нерешительности тридцать пять минут.

– Надо прихватить телефон. Я не могу больше стоять здесь.

Он прошел к столу. Потянулся к телефону, но, прежде чем успел коснуться его, тот зазвонил. Шаса не был готов к этому, звонок резанул по нервам, и он сорвал трубку.

– Командир эскадрильи Кортни, – сказал он на африкаансе. – Это вы, мефрау?

– Я забыла номер… пришлось возвращаться за ним домой, – сказала она. Ее голос прерывался от усталости, она, должно быть, бежала. – Я не могла позвонить раньше, были люди, муж…

Она замолчала: сказала слишком много.

– Все в порядке. Не волнуйтесь, все в порядке.

– Нет, – сказала она. – То, что они собираются сделать, ужасно. Просто ужасно.

– Не хотите рассказать?

– Они задумали убить фельдмаршала…

– Фельдмаршала?

– Оу бааса – фельдмаршала Сматса.

На несколько секунд Шаса утратил дар речи, потом собрался с силами.

– Знаете, когда они планируют это сделать?

– Сегодня. Его застрелят сегодня.

– Это невозможно. – Шаса не хотел верить. – Оу баас сегодня ушел на Столовую гору. Он на пикнике с…

– Да! Да! – Женщина всхлипывала. – На горе. Белый Меч ждет его на горе.

– Боже мой! – прошептал Шаса. Его словно парализовало. Ноги налились свинцом, огромная тяжесть навалилась на легкие, и мгновение он не мог дышать.

– Вы смелая женщина, – сказал он. – Спасибо за то, что вы сделали.

Он бросил трубку и рывком выдвинул ящик стола Сантэн. Позолоченные пистолеты «беретта» лежали в подарочной коробке. Шаса достал один из них из гнезда в зеленом бархате и проверил, заряжен ли он. В магазине шесть патронов, а в специальном углублении в коробке есть запасная обойма. Он сунул пистолет за пояс, запасную обойму в карман и повернулся к двери.

Пистолет бесполезен, если не стрелять почти в упор, но охотничьи ружья заперты в шкафу в оружейной, а ключи у него в «ягуаре» – нужны драгоценные минуты, чтобы взять их, открыть шкаф, расстегнуть замок на цепи «манлихера», отыскать патроны… он не может тратить на это время. Группа отправилась на пикник почти сорок минут назад. Теперь они уже могут быть на полпути к вершине. Там все, кого он любит, – и их поджидает убийца.

Он сбежал по ступеням и прыгнул в открытый «ягуар». Взревел двигатель; Шаса развернул машину по узкому кругу, разбросав гравий задними колесами, и двинулся по длинной подъездной дороге; стрелка спидометра быстро приближалась к восьмидесяти милям в час. Он пронесся через «ворота Анрейта» и оказался на извилистой дороге, огибающей гору. Не раз он едва не вылетал в кювет, когда «ягуар» с ревом проходил повороты, но все же прошло целых пятнадцать минут, прежде чем Шаса въехал в ворота ботанического сада «Кирстенбош» и остановился на площадке за домом куратора. Остальные машины уже стояли здесь в ряд: «даймлер», и «бентли», и «паккард» Дениса Рейтца, но людей на стоянке не было.

Шаса бросил быстрый взгляд на гору, возвышавшуюся над ним на две тысячи футов. Он видел тропу: выйдя из леса, та зигзагами поднималась к ущелью Скелетов, минуя волдырь Брекфаст-рока, нарушавший ровную линию неба, и затем уходила к вершине Столовой горы.

На тропе темнела цепочка точек, они только вышли из леса. Оу баас и дедушка шли обычным скорым шагом, показывая друг другу, в какой они хорошей форме. Заслонив глаза, Шаса узнал желтое платье матери и бирюзовую юбку Тары – цветные пятнышки на серо-зеленой стене горы. Они брели за лидерами.

Шаса побежал. Первый легкий подъем он преодолел быстрым шагом. Достиг контурной тропы на высоте трехсот метров, остановился у бетонного столба с надписью, чтобы перевести дух, и осмотрел тропу впереди.

Отсюда она крутыми зигзагами уходила в лес вдоль берега ручья, по длинной лестнице неровных каменных ступеней. Он быстро зашагал по ней, но слишком тонкие подошвы городской обуви не давали надежной опоры. Когда Шаса вышел из леса, он тяжело дышал, его рубашка промокла от пота. До вершины оставалась еще тысяча футов, но он сразу увидел, что догоняет идущих на пикник.

Они растянулись вдоль тропы. Впереди шли дедушка и оу баас – с такого расстояния невозможно было отличить их друг от друга. В нескольких шагах за ними шел Блэйн. Он держался позади, чтобы старики не переутомились. Остальные небольшими группами и поодиночке растянулись по всей тропе. Женщины сильно отстали.

Он набрал полную грудь воздуха и закричал. Женщины остановились и оглянулись.

– Стойте! – кричал он что было мочи. – Стойте!

Одна из женщин помахала ему – вероятно, это была Мэтти, – и они пошли дальше. Они не узнали его и не расслышали приказ остановиться. Решив, что это еще один дружелюбно настроенный гуляющий. Шаса терял время: старики были уже под самой вершиной.

Шаса начал подниматься, напрягая все силы, перепрыгивая через неровности, заставляя себя забыть про боль в легких и немеющие от усталости ноги, продвигаясь вверх за счет одной только силы воли.

Тара оглянулась, когда он был всего в десяти футах за ней.

– Шаса! – воскликнула она радостно, но удивленно. – Откуда ты…

Он пробежал мимо нее.

– Не могу останавливаться, – выдохнул он и, продолжив подъем, миновал Анну, затем мать.

– В чем дело, Шаса?

– Потом!

У него не было воздуха на слова, все его существование сосредоточилось в немеющих ногах, пот заливал глаза, мешая смотреть.

Он увидел, что старики и Блэйн уже под самой вершиной, и снова остановился и попробовал крикнуть. Послышалось только болезненное сипение, и у него на глазах дедушка и оу баас исчезли на вершине. Блэйн шел всего в двадцати шагах за ними.

Выстрел был приглушен расстоянием, но Шаса узнал отчетливый, резкий щелчок «маузера».

У него откуда-то появились новые силы, и он помчался вверх по склону, перепрыгивая с камня на камень. Единственный выстрел эхом повторялся у него в голове, и он расслышал чей-то крик, а может, это был шум дыхания и рев крови в его ушах.

* * *

Манфред Деларей всю ночь пролежал в укрытии. На рассвете он встал, помахал руками, сделал несколько наклонов и поворотов, чтобы размять мышцы и прогнать холод, который сквозь толстое пальто проник до самых костей. Отойдя на несколько шагов, опустошил мочевой пузырь.

Потом он снял пальто и свитер – и то и другое было куплено у старьевщика на Параде[97]. На них не было никаких ярлыков, и проследить происхождение одежды не представлялось возможным. Манфред свернул их и спрятал под камнем. Потом вернулся в свое убежище и лег на брезент. Несколько травинок закрывали поле зрения, он сорвал их и прицелился в начало тропы.

Цель он видел ясно, ничто ее не загораживало. Манфред послал патрон из магазина в затвор «маузера», на глаз проверил, как тот лег на место, и передернул затвор.

Снова прицелился и на этот раз зацепил пальцем задний курок. Послышался легкий щелчок. Большим пальцем Манфред отвел предохранитель и положил ружье на брезент перед собой.

Лежал он совершенно неподвижно, терпеливый, как леопард на дереве над водопоем, – живыми оставались только желтые глаза. Ни на мгновение не расслабляясь, он позволял часам проходить.

Это произошло с внезапностью, которая застала бы другого наблюдателя врасплох. Ничто не предупредило Манфреда – ни голоса, ни звуки шагов, слишком велико было расстояние. Неожиданно в начале тропы показалась человеческая фигура – силуэт на голубом небе.

Манфред был готов к этому. Одним гибким движением он поднес ружье к плечу, и его глаз привычно посмотрел в прицел. Настраивать прицел не требовалось, изображение человека мгновенно появилось в поле зрения, увеличенное и резкое.

Это был старик, худой, узкоплечий, в белой рубашке с расстегнутым воротником, в пожелтевшей от старости шляпе. Его серебристая бородка сверкала на ярком весеннем солнце. В неподвижном перекрестье прицела оказалась узкая грудь, на ладонь ниже треугольника расстегнутого ворота. С ног не сбивать, решил Манфред, бить в сердце.

Он спустил курок. Грохот ударил по барабанным перепонкам, а ложе – в плечо.

Он видел, куда попала пуля. Она пробила белую рубашку на тощей старой груди, и прицел настолько обострил зрение Манфреда, что он видел, как вышла пуля. В длинной полоске крови и обрывков плоти, похожей на перо фламинго, она вылетела из спины старика; тело упало на траву, но облако крови осталось, оно еще тысячную долю секунды висело в утреннем воздухе, потом опало.

Манфред вскочил и побежал. Он заранее прошел весь путь отхода к «моррису», а свирепое возбуждение придавало силы и резвости его ногам.

Кто-то у него за спиной закричал – жалобно, удивленно – но Манфред не остановился и не оглянулся.

* * *

Шаса бегом поднялся на вершину. Два человека склонились к телу, лежавшему на траве в стороне от тропы. Они посмотрели на Шасу. Лица у обоих были потрясенные.

Шаса бросил взгляд на тело, лежавшее ничком. Чтобы образовалось такое массивное выходное отверстие, стрелять должны были пулей дум-дум. Она проделала в груди яму, в которую он мог бы вставить оба кулака.

Надежды нет. Он мертв. Шаса взял себя в руки. Горевать они будут позже. А сейчас время мести.

– Вы видели, кто это сделал? – спросил он.

– Да. – Блэйн вскочил. – Видел мельком. Он обогнул Оудеркрааль-Коп, – сказал он, – одет в синее.

Шаса прекрасно знал этот склон горы: каждую тропку и каждый утес, каждое ущелье и расселину между Констанция-Нек и Седлом.

Убийца обогнул подножие холма – у него фора две минуты.

– Вьючная тропа, – сказал Шаса. – Он направляется к вьючной тропе. Попытаюсь перерезать ему путь на дороге к ущелью Нерсери.

И он побежал назад, к Брекфаст-Рок.

– Шаса, осторожней! – крикнул ему вслед Блэйн. – Он же с оружием!

Вьючная тропа – единственная дорога, по которой до столовой вершины можно добраться на машине, понял на бегу Шаса, и, поскольку убийство тщательно спланировано, убийцу должна ждать машина. Она стоит где-то на вьючной тропе.

Пешеходная тропа огибала Оудеркрааль-Коп, возвращалась к обрыву и проходила по вершине холма мимо ущелья Нерсери, а через полмили пересекала вьючную тропу. Была еще одна, редко используемая трудная тропа, которая проходила по той стороне Копа вдоль вершины утеса. Найти начало этой тропы было сложно, а ошибка могла завести в тупик перед пропастью, но если найти тропу, можно было срезать четверть мили.

Он нашел тропу и свернул на нее. В двух местах она совершенно заросла, и ему приходилось продираться сквозь переплетающиеся ветки; в другом месте край тропы оказался размыт. Пришлось попятиться, разбежаться и прыжком преодолеть пропасть глубиной в пятьсот футов. Он приземлился на колени, вскочил и побежал дальше.

На главную тропу он выскочил совершенно внезапно и сразу столкнулся с убийцей в синем, который бежал с противоположной стороны.

Шаса получил беглое впечатление о росте этого человека и ширине его плеч, но тут они оба упали, сцепившись грудь к груди, и покатились по тропе. Удар выбил ружье из руки убийцы, но Шаса сразу ощутил пружинистую жесткость и крепость его мышц, а первое же проявление силы этого человека ошеломило его. Он понял, что уступает сопернику. Несмотря на его отчаянное сопротивление, тот перевернул его на спину и сел верхом.

Их лица разделяло несколько дюймов. У убийцы была густая черная курчавая борода, мокрая от пота, кривой нос, густые и черные брови, но ужас Шасе внушили его глаза, желтые и казавшиеся очень знакомыми. Тем не менее они оживили Шасу, превратив его ужас в сверхчеловеческую силу.

Он высвободил руку и оттолкнул убийцу настолько, что смог вырвать из-за пояса «беретту». Патрона в затворе не было, и поэтому Шаса ударил вверх коротким стволом, попал в висок и услышал, как сталь ударилась о кость черепа.

Хватка противника ослабла, и он опрокинулся. Шаса встал на колени и стал заряжать «беретту». С металлическим щелчком патрон переместился в затвор, и Шаса поднял пистолет. Он не сознавал, как близко они подкатились к обрыву. Он стоял на коленях на самом краю… Когда он постарался нацелить револьвер в бородатую голову, убийца скорчился и обеими ногами ударил Шасу в грудь.

Шасу отбросило. Пистолет выстрелил, но пуля ушла в воздух, а Шаса перевалился через край утеса и начал падать. На мгновение он увидел внизу пропасть; под ним разверзлись сотни футов открытого пространства, но упал он всего на десять футов и застрял между стеной и небольшой сосной, которая нашла опору в трещине скалы.

Он висел у стены утеса, его ноги болтались над пропастью; ошеломленный, дыша с трудом, он посмотрел вверх. Над краем утеса появилась голова убийцы. Необычные желтые глаза на мгновение взглянули на него и исчезли. Шаса услышал шорох шагов на тропе и затем характерный звук открываемого и закрываемого ружейного затвора.

«Он меня прикончит», – подумал Шаса и только тут понял, что «беретта» все еще у него в руке.

Отчаянно уцепившись локтем за ствол сосны, он нацелил «беретту» на край утеса у себя над головой.

На фоне неба снова появились голова и плечи убийцы, длинный ствол «маузера» нацелился вниз; но в таком положении пользоваться ружьем неудобно, и Шаса выстрелил мгновением раньше. Он услышал, как легкая пуля из пистолета впилась в плоть, убийца крякнул и исчез из виду. А чуть позже издали, с тропы, послышался голос. Шаса узнал Блэйна.

Убийца снова побежал по тропе, его шаги быстро удалялись, а минуту спустя сверху на Шасу посмотрел Блэйн.

– Держись!

Лицо Блэйна побагровело от усилий, голос прерывался. Он снял свой толстый кожаный брючный ремень и сделал петлю.

Лежа на животе на краю утеса, он опустил пояс с петлей, и Шаса схватился за него рукой. Хотя Блэйн был очень силен – игра в поло помогла ему развить руки и грудные мышцы – потребовалось несколько минут, прежде чем Блэйну удалось втащить Шасу наверх.

Несколько мгновений они лежали рядом; затем Шаса неуверенно встал и устремился по тропе за беглецом. Через десяток шагов его догнал Блэйн; он бежал быстро, и его пример подстегнул Шасу. Он продолжал бежать. Блэйн у него за плечом выдохнул:

– Кровь! – Он показал на красные влажные пятна на камнях тропы. – Ты в него попал.

Они очутились на более широкой вьючной тропе и плечом к плечу побежали вниз; бежать помогал спуск, но они еще не добрались до первого поворота, когда услышали внизу в лесу шум мотора.

– У него машина! – крикнул Блэйн, когда рев двигателя усилился и начал быстро удаляться. Они остановились и молча слушали, как он постепенно затихает. Ноги больше не держали Шасу. Он сел прямо посреди дороги.

В лесничестве «Сесилия» был телефон, и Шаса дозвонился в уголовный розыск инспектору Нелу и передал описание убийцы.

– Действуйте быстро. Этот человек, очевидно, подготовил маршрут отхода.

Горный клуб держал в лесничестве легкие носилки, потому что гора ежегодно уносила несколько жизней. Лесничий дал им шестерых черных рабочих и проводил до вьючной тропы и вдоль края горы к ущелью Скелетов.

Здесь ждали женщины. Сантэн и Анна в слезах обнимали друг друга в поисках поддержки. Тело укрыли одеялом.

Шаса склонился к убитому и отвернул край одеяла. В смерти лицо сэра Гарри Кортни осунулось, так что выдавался клювастый нос, закрытые глаза ушли в орбиты, но в этих мертвых чертах было мягкое достоинство. Лицо сэра Гарри напоминало посмертную маску кесаря.

Шаса поцеловал его в лоб. Кожа под его губами была прохладной, бархатной.

Когда он выпрямился, Сматс положил руку ему на плечо.

– Мне жаль, мой мальчик, – сказал старый фельдмаршал. – Эта пуля предназначалась мне.

* * *

Ведя машину одной рукой, Манфред Деларей съехал с дороги. Не покидая места водителя и не выключая двигатель, он расстегнул комбинезон.

Пуля вошла в бок под самой мышкой, попала в толстую грудную мышцу и, отклоненная ею, ушла вверх. Выходного отверстия не было, значит, пуля все еще сидела в теле; осторожно потрогав плечо сзади, Манфред обнаружил припухлость; когда он коснулся ее, стало так больно, что он едва сдержал крик.

Пуля лежала прямо под кожей, но, по-видимому, грудную полость не повредила. Он свернул носовой платок, приложил к ране под мышкой и застегнул комбинезон. Посмотрел на часы. Без нескольких минут одиннадцать. С того мгновения, как он сделал выстрел, который освободит его народ, прошло всего двадцать три минуты.

Страстное ощущение торжества позволило забыть о боли. Манфред вернулся на дорогу и спокойно объехал подножие горы, спустившись через Вудсток. У ворот сортировочной станции он показал дежурному пропуск, проехал внутрь и оставил «моррис» возле комнат отдыха для машинистов и кочегаров.

«Маузер» он оставил под сиденьем «морриса». Об оружии и машине позаботятся. Сам он быстро направился к черному входу в комнаты отдыха. Там его ждали.

Рольф тревожно вскочил, увидев кровь на рукаве комбинезона.

– С тобой все в порядке? Что случилось?

– Сматс мертв, – ответил Манфред, и им передалась его свирепая радость. Они не разразились радостными возгласами, не разговаривали, только стояли молча, наслаждаясь мгновением – поворотным пунктом в истории.

Через несколько секунд Рольф нарушил молчание:

– Ты ранен.

Один из штурмовиков вышел и увел «моррис», а Рольф тем временем помог Манфреду снять окровавленный комбинезон. Кровь почти не шла, но плоть вокруг раны распухла и потемнела. Из черной дыры самой раны сочилась водянистая розовая лимфа. Рольф перевязал рану бинтами из железнодорожной аптечки первой помощи.

Поскольку сам Манфред не мог пользоваться левой рукой, Рольф намылил его черную бороду и сбрил острой бритвой. Без бороды Манфред стал намного моложе, он снова был красив, но бледен из-за потери крови и слаб. Ему помогли надеть чистый комбинезон, и Рольф нахлобучил ему на голову шапку кочегара.

– Мы скоро снова встретимся, – сказал Рольф. – Я горжусь дружбой с тобой. Отныне мы будем во славе следовать за тобой до конца твоих дней.

Вперед выступил машинист.

– Пора, – сказал он.

Манфред и Рольф пожали друг другу руки, и Манфред вслед за машинистом вышел из комнат отдыха и пошел по платформе к ждущему паровозу.

Идущий на север поезд полиция остановила на станции Ворчестер. Полицейские открыли и обыскали все вагоны, а один из них поднялся в кабину паровоза и обыскал ее тоже.

– В чем дело? – спросил машинист.

– Убийство. Сегодня утром на Столовой горе застрелили какую-то шишку. У нас есть описание убийцы. На всех дорогах полицейские заставы, и мы обыскиваем все машины, корабли и поезда…

– А кто убит? – спросил Манфред, и полицейский пожал плечами.

– Не знаю, друг мой, но, судя по шумихе, кто-то очень важный.

Он выбрался из кабины. Через несколько минут загорелся зеленый свет, и поезд покатил дальше на север.

К тому времени как они достигли Блумфонтейна, плечо Манфреда превратилось в пурпурный бугор, и боль была нестерпимой. Он сидел в углу кабины и негромко стонал, едва не теряя сознание. В его голове шумели черные крылья.

Рольф предупредил по телефону, и друзья Манфреда встретили его и отвели на Блумфонтейнскую сортировочную станцию.

– Куда мы идем?

– К врачу, – сказали ему, и действительность превратилась в смесь темноты и боли.

Манфред почувствовал липкий запах хлороформа, а пришел в себя в постели, в солнечной, но аскетически меблированной комнате. Плечо было перевязано чистым белоснежным бинтом, и, несмотря на тошноту после наркоза, Манфред снова чувствовал себя здоровым.

На стуле у окна сидел мужчина; как только он понял, что Манфред очнулся, он подошел.

– Как вы себя чувствуете?

– Неплохо. Как прошло восстание? Наши люди захватили власть?

Мужчина странно посмотрел на него.

– Вы не знаете? – спросил он.

– Знаю только, что мы победили… – начал Манфред, но человек взял газету и положил на кровать. И стоял возле Манфреда, пока тот читал заголовки:

УБИЙСТВО НА СТОЛОВОЙ ГОРЕ

«ОБ» ОБВИНЯЮТ В УБИЙСТВЕ ИЗВЕСТНОГО ИСТОРИКА

СМАТС ПРИКАЗЫВАЕТ АРЕСТОВАТЬ И ИНТЕРНИРОВАТЬ 600 ЧЕЛОВЕК

Манфред непонимающе смотрел на газету, а человек сказал ему:

– Вы убили не того человека. Сматс получил необходимый предлог. Все наши руководители арестованы, и вас повсюду ищут. По всей стране идет охота на вас. Здесь вам нельзя оставаться. Мы с минуты на минуту ожидаем полицию.

Манфреда вывезли. Он покинул город в кузове грузовика под грудой сухих зловонных шкур. Аресты обезглавили «Оссева брандваг», а те, кто остался на свободе, были потрясены и испуганы, все прятались. Никто не хотел рисковать, укрывая беглеца. Манфреда передавали с рук на руки.

План предусматривал только убийство и успешный мятеж, после чего Манфред появлялся как герой Volk’а и занимал законное место в новом правительстве республики. А теперь приходилось бежать и прятаться, больному и слабому, и за его голову была назначена награда пять тысяч фунтов. Никто не хотел иметь с ним дело; он был опасен, и его передавали, как только находили, куда можно передать.

В опубликованных списках арестованных и высланных он нашел много знакомых имен, и среди них с отчаянием увидел имена Рольфа и преподобного Тромпа Бирмана. Он задумался, как теперь жить Саре, тете Труди и девочкам, но ему трудно было рассуждать или сосредоточиваться: отчаяние лишило его мужества, и он познал ужас преследуемого раненого зверя.

Ему потребовалось восемь дней, чтобы добраться до Йоханнесбурга. Он не выбирал Витватерсранд сознательно: обстоятельства и капризы помощников направили его туда. По железной дороге, в грузовике, а позже, когда рана начала заживать и он окреп, пешком, по ночам, через открытый вельд Манфред наконец добрался до города.

У него был адрес – последний контакт с братством, и с железнодорожного вокзала он поехал на трамвае вдоль хребта Браамфонтейн, глядя на номера домов.

Ему нужен был тридцать шестой номер. Это оказался один из имеющих общую стену коттеджей, и Манфред хотел встать, чтобы на следующей остановке трамвая выйти. Но тут увидел в дверях дома номер 36 синий полицейский мундир, снова сел и поехал до конечной.

Там он вышел из трамвая и отправился в греческое кафе через дорогу. Заказал чашку кофе, расплатился за нее последними деньгами и стал медленно пить, согнувшись над чашкой и стараясь найти выход.

В последние восемь дней он обошел множество полицейских постов, избежал множества облав, но чувствовал, что удача вот-вот ему изменит. Больше у него не осталось укрытий. Дорога перед ним вела только на виселицу.

Манфред смотрел в грязное окно кафе, и его внимание привлекло название на противоположной стороне улицы. Что-то шевельнулось в памяти, но сначала он никак не мог это ухватить. Потом неожиданно ощутил подъем духа и слабую надежду.

Выйдя из кафе, он пошел по улице, название которой узнал. Район быстро превратился в скопление лачуг и развалюх, и на грязных неровных улицах больше не встречались белые лица. На него бесстрастно, через непроходимую пропасть, которая в Африке разделяет расы, из окон и зловонных переулков смотрели только черные.

Он нашел то, что искал. Это был небольшой магазин, заполненный черными покупателями, шумными и смеющимися, к спинам женщин были привязаны дети, и все здесь торговались за сахар, мыло, парафин и соль. Но шум сразу прекратился и стало тихо, когда в магазин вошел белый; ему уступили дорогу, но никто не смотрел на него прямо.

Хозяином оказался престарелый зулус с белоснежной пушистой бородой, одетый в потрепанный европейский костюм. Он оставил черную покупательницу, подошел к Манфреду и, почтительно склонив голову, выслушал его просьбу.

– Пойдем со мной, нкози.

Он провел Манфреда через склад в глубине магазина.

– Придется подождать, – сказал он. – Может, долго.

И вышел.

Манфред опустился на груду мешков с сахаром. Он был голоден и устал, и рана снова давала себя знать. Он уснул, а проснулся от прикосновения руки к плечу и глубокого низкого голоса:

– Как ты узнал, где меня искать?

Манфред встал.

– Отец объяснил, как тебя найти, – ответил он. – Здравствуй, Сварт Хендрик.

– Прошло много лет, маленький Мэнни. – Рослый овамбо улыбнулся щербатым ртом; его голова, покрытая шрамами, была голой и блестящей, как пушечное ядро. – Много лет, но я никогда не сомневался, что мы снова встретимся. Никогда за все эти годы. Боги дикой природы снова свели нас вместе, маленький Мэнни. Я знал, что ты придешь.

* * *

Двое мужчин были одни в задней комнате дома Сварта Хендрика. Это был один из немногих кирпичных домов в пригороде «Ферма Дрейка». Но кирпич был необожженный, и дом не так уж отличался от окрестных лачуг. Сварт Хендрик давно научился скрывать свое богатство от белой полиции.

В передней комнате работали или готовили пищу женщины, плакали или смеялись у их ног дети. В соответствии с его положением у Сварта Хендрика было шесть городских жен, которые мирно сосуществовали. Собственническая ревность привыкших к моногамии женщин Европы была им совершенно чужда. Старшие жены играли важную роль при выборе младших, и чем больше было этих младших жен, тем большим уважением пользовались старшие; кроме того, они не возражали против отправки содержания деревенским женам и их потомству или против периодических посещений мужем деревни для увеличения числа отпрысков. Все они считали себя частью одной большой семьи. Когда дети в деревне подрастали настолько, чтобы отправиться в город, завершать образование и на заработки, они оказывались в окружении множества приемных матерей и пользовались той же любовью и получали те же наказания, что и в краале.

Младшим детям разрешалось бегать по всему дому, и один такой голыш забрался на колени Сварту Хендрику, восседавшему на резном стуле, который свидетельствовал о его положении вождя племени. И хотя Хендрик был занят разговором с Манфредом, он небрежно возился с малышом, как с любимым щенком; когда горшок с пивом пустел, Хендрик хлопал в ладоши, и какая-нибудь из младших жен, красивая луноликая зулуска или цветущая басуто с грудями круглыми и твердыми, как яйцо страуса, приносила новый горшок и, поднося его, склонялась перед Хендриком.

– Итак, маленький Мэнни, мы поговорили обо всем и сказали все, что должно быть сказано, и возвращаемся к той же проблеме. – Сварт Хендрик поднял горшок к губам и набрал полный рот густой, белой пузырящейся массы. Облизнул губы, вытер предплечьем полумесяц пены с верхней губы и протянул горшок Манфреду. – А проблема такова. По всем железнодорожным станциям и по всем дорогам тебя ищет полиция. За тебя даже предлагают награду. Какова твоя цена, маленький Мэнни? За тебя дадут пять тысяч фунтов. Сколько скота и женщин можно купить за такие деньги? – Он задумался над своим вопросом и удивленно покачал головой. – Ты просишь помочь тебе уйти из Йоханнесбурга и пересечь великую реку на севере. Что сделает белая полиция, если поймает меня? Повесит на том же дереве, что и тебя, или только пошлет ломать камень в тюрьме оу бааса Сматса и короля Георга? – Сварт Хендрик театрально вздохнул. – Трудный вопрос, маленький Мэнни. А ты знаешь ответ?

– Ты был мне как отец, Хенни, – тихо сказал Манфред. – Разве отец оставляет сына гиенам и стервятникам?

– Если я твой отец, маленький Мэнни, почему у тебя белое лицо, а у меня черное? – Хендрик улыбнулся. – Мы ничего не должны друг другу, все долги давным-давно выплачены.

– Вы с моим отцом были братьями.

– Сколько лет прогорело с тех дней? – Хендрик печальным покачиванием головы обозначил течение времени. – Теперь мир и все, кто в нем, изменились.

– Есть то, что никогда не меняется, даже за столько лет, Хенни.

– И что же это, белолицее дитя, требующее, чтобы я назвался отцом?

– Алмаз, мой черный отец. Алмаз никогда не меняется.

Хендрик кивнул.

– Хорошо, поговорим об алмазе.

– Не об одном алмазе, – сказал Манфред. – О многих алмазах, о целом мешке алмазов, который лежит в далеком месте, и знаю это место только я, я один.

* * *

– Риск велик, – говорил Хендрик брату. – В моем мозгу залегло сомнение, как лев-людоед в густом буше. Может, алмазы там, как и говорит белый мальчик, но лев сомнения по-прежнему подстерегает меня. Отец был изобретательным человеком, жестоким и безжалостным, и я чувствую, что сын в отца. Он говорит о дружбе между нами, но я больше не чувствую в нем тепла.

Мозес Гама смотрел в огонь; глаза его были темны и непостижимы.

– Он пытался убить Сматса, – вслух рассуждал он. – Он из тех буров, что в старину убивали наш народ на Кровавой реке и уничтожили власть великих вождей. На этот раз они, как и в 1914 году, потерпели поражение, но уцелели. Они, эти жестокие буры, снова восстанут и будут сражаться, когда кончится война белых людей за морем; они созовут своих воинов и снова начнут войну со Сматсом и его партией. Белые люди – а я изучал их историю, – устроены так, что с наступлением мира часто отвергают тех, кто мужественней всех сражался в битвах. Я чувствую, что в следующий раз Сматс проиграет и жестокие буры победят – а этот белый мальчик один из них.

– Ты прав, брат, – кивнул Хендрик. – Я не смог так далеко заглянуть в будущее. Он враг нашего народа. Если он и такие, как он, придут к власти, мы познаем горечь рабства. Я должен отдать его тем, кто хочет ему отомстить.

Мозес Гама поднял благородную голову и через огонь посмотрел на старшего брата.

– Слабость большинства в том, что люди не видят горизонта – они смотрят вперед лишь настолько, насколько это интересно их утробе и сраму, – сказал Мозес. – Ты сам признался в этой слабости. Почему, брат мой, ты не хочешь заглянуть дальше? Почему не поднимешь взгляд и не посмотришь в будущее?

– Не понимаю.

– Величайшая опасность для нашего народа – его терпеливость и пассивность. Мы большое стадо скота под властью коварного скотовода. Он отеческим деспотизмом держит нас в бездействии, и большинство, не зная ничего лучшего, принимают то, что по ошибке считают довольством. Но пастух доит нас в свое удовольствие и ест нашу плоть. Он наш враг – ведь рабство, в котором он нас держит, так коварно, что невозможно взбунтовать стадо против него.

– Если это наш враг, то как же те, кого ты назвал жестокими бурами? – Хендрик был в замешательстве. – Разве они не злейший наш враг?

– От них зависит окончательная свобода нашего народа. Это люди без тонкости и воображения. Они не скрывают жестокость за улыбкой и добрым словом. Это гневные люди, полные страха и ненависти. Они ненавидят индусов и евреев, ненавидят англичан, ненавидят черные племена, потому что нас много, а их мало. Они ненавидят и боятся нас, потому что владеют тем, что по праву принадлежит нам, и неспособны скрывать свою ненависть. Когда они придут к власти, они покажут нашему народу, что такое истинное рабство. Своим угнетением они превратят племена из послушного скота в разгневанных буйволов, перед которым не устоит ничто. Мы должны молиться за этого белого мальчика и за все, что он представляет. От него зависит будущее нашего народа.

Хендрик долго сидел, глядя в огонь, потом медленно поднял большую лысую голову и с благоговением посмотрел на брата.

– Иногда я думаю, сын моего отца, что ты самый мудрый человек во всем племени, – прошептал он.

* * *

Сварт Хендрик послал за сангомой – племенным знахарем. Тот изготовил мазь, которая, когда ее, горячую и дурно пахнущую, приложили к плечу, подействовала чрезвычайно успешно, и через десять дней Манфред смог отправиться в путь.

Тот же сангома предоставил травяную краску, от которой кожа Манфреда потемнела и стала точного такого цвета, как у племен с севера. Глаза – желтые глаза Манфреда – не стали серьезной проблемой. Среди черных шахтеров, отработавших по контракту с «Венелой» и возвращавшихся домой, некоторые символы считались подтверждением их статуса умудренных опытом людей: жестяные коробки с приобретенными сокровищами, розовые сберегательные книжки, заполненные множеством цифирок – накопленным богатством, жестяные шахтерские каски, которые разрешалось брать с собой и которые будут с гордостью носить от вершин Басутоленда до экваториальных лесов, и, наконец, обязательная пара темных очков.

Дорожные документы Манфреду выправил один из «буйволов» Хендрика, чиновник из расчетного отдела «СРК», – подлинные. В поезд «Венелы» Манфред садился в темных очках, а его кожа была того же цвета, что у рабочих вокруг. Все это были «буйволы» Хендрика, и Манфреда они все время держали в середине.

Ему показалось странным, но успокаивающим то, что немногие белые чиновники, которых он встретил на долгом пути в Юго-Западную Африку, редко смотрели в его сторону. Он был черный, и их взгляды словно скользили по его лицу, не задевая.

Манфред и Хендрик вышли из поезда в Окаханде и вместе с группой рабочих сели в автобус, чтобы преодолеть последний пыльный участок пути до крааля Хендрика. Два дня спустя они снова выступили, на этот раз пешком, и направились на северо-восток, в абсолютную глушь.

В прошлом сезоне прошли хорошие дожди, и во многих углублениях южного Калахари путники находили воду; две недели спустя они увидели, как из голубого знойного марева вдоль пустынного горизонта выступает цепь холмов, похожих на верблюдов.

Шагая на север к этим холмам, Манфред понял, насколько он чужд пустыне. Хендрик и его отец здесь были на своем месте, но Манфред с детства жил в больших и малых городах. Без помощи Хендрика он никогда не нашел бы дорогу; без рослого овамбо он вообще не прожил бы в этой негостеприимной, суровой земле и нескольких дней.

Холм, к которому Хендрик вел Манфреда, ничем не отличался от остальных. И только когда они поднялись по крутому гранитному склону и остановились на вершине, ожили воспоминания. Возможно, они сознательно подавлялись, но теперь вновь вернулись в четких подробностях. Манфред словно снова видел осунувшееся лицо отца и чувствовал зловоние его разлагающейся плоти. С новой болью он вспомнил резкие слова, которыми отец прогнал его к безопасности, но закрыл сознание, чтобы не чувствовать ее.

Он безошибочно отыскал трещину, расколовшую гранитный купол, и склонился над ней, но сердце его упало, когда он заглянул внутрь и ничего не различил в глубокой тени, особенно темной по сравнению с солнечным светом и его отражениями от камня.

– Значит, они исчезли, эти знаменитые алмазы, – цинично усмехнулся Хендрик, заметив отчаяние Манфреда. – Может, их сожрали шакалы?

Манфред не обратил на него внимания и достал из сумки свернутую леску. Привязал к концу свинцовое грузило и прочный крючок с тремя остриями и опустил в трещину. Он работал терпеливо, медленно спуская крючок в трещину, а Хендрик сидел на небольшом тенистом участке под камнями вершины и наблюдал за ним, никак не подбадривая.

Крючок зацепился за что-то в глубине трещины, и Манфред осторожно потянул. Леска выдержала, и Манфред обернул ее вокруг запястья и стал тянуть, все сильнее. Что-то подалось, и крючок вырвался. Манфред, перебирая леску руками, вытащил его. Один конец тройного крючка не выдержал тяжести и разогнулся, но к нему прицепился обрывок прогнившей ткани.

Манфред снова согнул крючок, придав ему прежнюю форму, и снова опустил в щель. Он прочесывал глубину, проверяя каждый дюйм по бокам, сверху и снизу. Через полчаса он почувствовал, как крючок снова за что-то зацепился.

На этот раз тяжесть удержалась, и Манфред начал вытаскивать ее по дюйму за раз. Он услышал, как что-то зацепилось за шероховатый гранит, потом внизу показался бесформенный сверток. Манфред медленно поднимал его, затаив дыхание, когда до верха оставалось всего несколько футов. А когда вытащил, ткань старого рюкзака лопнула и на гранитную вершину обрушился каскад сверкающих камней.

Они разделили алмазы, как договорились заранее, на две равные части и бросили жребий. Выиграл Хендрик и сделал свой выбор. Манфред сложил свою долю в пустой кисет от табака, который прихватил для этой цели.

– Ты говорил правду, маленький Мэнни, – признал Хендрик. – Я напрасно сомневался в тебе.

На следующий вечер они дошли до реки и заночевали у костра, а утром свернули одеяла и посмотрели в глаза друг другу.

– Прощай, Хенни. Может, дорога еще сведет нас.

– Я тебе говорил, маленький Мэнни, что нас связали боги дикой природы. Мы еще встретимся, я уверен.

– Буду с нетерпением ждать этого дня.

– Только боги решат, встретимся ли мы снова как отец и сын, как братья – или как смертельные враги, – сказал Хендрик и повесил мешок через плечо. Не оглядываясь, он пошел на юг, в пустыню.

Манфред подождал, чтобы овамбо скрылся из виду, и двинулся по берегу реки на северо-запад. К вечеру он пришел в деревню речного племени. Два молодых человека перевезли его в долбленом каноэ на португальскую сторону. Три недели спустя Манфред добрался до Луанды, столицы португальской колонии, и позвонил у чугунных ворот немецкого консульства.

Три недели он ждал в Луанде приказов абвера из Берлина, и до него постепенно начало доходить, что задержка намеренная. Он не справился с возложенной на него задачей, а в нацистской Германии неудач не прощали.

Он продал самый маленький алмаз за часть его истинной стоимости и продолжал ждать наказания. Каждое утро он приходил в немецкое консульство, и военный атташе с едва скрываемым презрением отворачивался от него:

– Приказов пока нет, герр Деларей. Будьте терпеливы.

Почти все дни Манфред проводил в кафе на набережной, а ночи – в дешевых съемных комнатах, снова и снова перебирая подробности своего поражения или думая о дяде Тромпе и Рольфе в концентрационном лагере или о Хайди и ребенке в Берлине.

Наконец пришел приказ. Ему выписали немецкий дипломатический паспорт, и на португальском торговом корабле он отправился на Канарские острова. Оттуда на гражданском «юнкерсе» с испанскими опознавательными знаками он перебрался в Лиссабон.

В Лиссабоне он столкнулся с тем же подчеркнутым презрением. Ему небрежно предложили подыскать себе жилье и ждать приказов, которые никогда не придут. Он написал личные письма полковнику Зигмунду Больдту и Хайди. Хотя атташе консульства заверил его, что письма с дипломатической почтой были отправлены в Берлин, ответа он не получил.

Он продал еще один небольшой алмаз, снял удобную просторную квартиру в старом доме на берегу реки Тахо и коротал долгие дни за чтением, учением и писанием. Он одновременно начал работу над двумя литературными трудами: политической историей Южной Африки и автобиографией; обе работы выполнялись с назидательными целями, без намерения их опубликовать. Он изучал португальский язык, беря уроки у отставного учителя, жившего в том же доме. Он продолжал напряженную физическую подготовку, как будто оставался профессиональным боксером, познакомился со всеми букинистическими магазинами города, где скупал все книги по юриспруденции, какие находил, немецкие, английские и португальские. Но время по-прежнему тянулось мучительно медленно, и он раздражался из-за своей неспособности принять участие в конфликте, раздиравшем земной шар.

Постепенно перевес в конфликте перемещался на сторону союзников. В войну вступили Соединенные Штаты Америки, и «летающие крепости» бомбили города Германии. Манфред прочел об ужасном пожаре, уничтожившем Кельн, и написал Хайди, наверное, в сотый раз после приезда в Португалию.

Три недели спустя, в одно из его регулярных посещений консульства, атташе протянул Манфреду конверт, и в приливе радости Манфред узнал почерк Хайди. В письме говорилось, что она не получила ни одного из его предыдущих писем и считала, что он погиб. Она выражала удивление, благодарность и прислала снимок, свой и маленького Лотара. По фото Манфред увидел, что она слегка пополнела, но стала еще величественнее и прекраснее, чем когда он видел ее в последний раз, а его сын менее чем за три года вырос в крепкого мальчика со светлыми локонами. Его черты говорили не только о будущей красоте, но и о силе. Снимок был черно-белый и не давал представления о цвете глаз. Желание увидеть жену и сына грозило поглотить Манфреда. Он написал Хайди длинное страстное письмо, объясняя обстоятельства своего отсутствия и умоляя сделать все возможное, чтобы получить дорожные документы и приехать с ребенком к нему в Лиссабон. Не говоря прямо, он дал понять, что в финансовом плане он способен позаботиться обо всех и что в будущем не мыслит себя без них.

* * *

Хайди Деларей лежала без сна, прислушиваясь к бомбардировщикам. Те прилетали три ночи подряд. Центр города был опустошен, оперный театр и железнодорожный вокзал полностью разрушены, и из сведений, к которым у нее в министерстве пропаганды был доступ, она знала, что войска союзников побеждают во Франции и в России, знала правду о сотнях тысяч немецких солдат, взятых в плен русскими под Минском.

Рядом с ней тревожным сном спал полковник Зигмунд Больдт; он ворочался, бормотал и мешал ей спать больше, чем бомбардировщики. У него есть причины для тревоги, думала она. Все тревожатся со времени неудачного покушения на фюрера. Она видела фильмы о казни предателей, видела каждую минуту их мучений, когда их подвешивали на мясные крюки. Генерал Цоллер был среди них.

Полковник Больдт не входил в круг заговорщиков, она была уверена в этом, но был достаточно близок к заговору, чтобы его подхватила последовавшая приливная волна. Хайди уже год была его любовницей, но заметила первые признаки убывания его к ней интереса, к тому же она знала, что дни его власти и влияния сочтены. Она снова окажется одна, без особых продовольственных пайков, которые давали возможность существовать ей и маленькому Лотару.

Она прислушалась к бомбардировщикам. Налет закончился, и рев их моторов превратился в комариное гудение, но они вернутся. В наступившей после их отлета тишине она думала о Манфреде и о письмах, которые он ей писал и на которые она ни разу не ответила. Он в Лиссабоне, а в Португалии сейчас нет бомбардировщиков.

На следующий день за завтраком Хайди поговорила с Зигмундом. «Я думаю только о маленьком Лотаре», – объяснила она, и ей показалось, что она увидела искру облегчения в его взгляде. Может, он тоже ломал голову над тем, как избавиться от нее без скандала. В этот день через немецкое консульство в Лиссабоне она написала Манфреду и вложила свой с Лотаром снимок.

Полковник Зигмунд Больдт действовал быстро. У него еще сохранилось в министерстве достаточно власти и влияния, чтобы за неделю получить пропуск и дорожные документы. Он отвез Хайди с сыном в черном «мерседесе» в аэропорт Темпельхоф и поцеловал ее на прощание у трапа транспортного «юнкерса».

Три дня спустя Зигмунд Больдт был арестован в своем доме в Грюневальде, а еще неделю спустя умер во время допроса в камере гестапо, продолжая заявлять о своей невиновности.

* * *

Маленький Лотар Деларей впервые увидел Африку через поручни португальского парохода, входящего в Столовый залив. Он стоял между отцом и матерью, держа их за руки, и радостно смеялся, глядя на шедшие им навстречу паровые буксиры.

Война закончилась два года назад, но Манфред предпринял чрезвычайные предосторожности, прежде чем вернуться с семьей в Африку. Прежде всего он написал дяде Тромпу, которого в конце войны выпустили из заключения, и от него узнал новости семейной и политической жизни. Тетя Труди здорова, обе девочки теперь замужем. Рольф освободился одновременно с дядей Тромпом и вернулся в университет. Они с Сарой счастливы и здоровы и до конца года ждут нового прибавления в семье.

Политические новости были многообещающими. Хотя «Оссева брандваг» и другие тайные общества были дискредитированы и запрещены, их члены влились в Национальную партию доктора Дэниэла Малана, укрепили эту партию и оживили ее. Единство африкандеров никогда не было так прочно, а открытие грандиозного памятника воортреккерам на холме над Преторией объединило Volk, так что даже те, кто вступил в армию Сматса и воевал в Северной Африке и в Италии, теперь переходили на другую сторону.

Сматс и его Объединенная партия вызывали все большее недовольство. Считалось, что он ставит интересы Британского Содружества Наций, в создании которого он сыграл такую большую роль, выше интересов Южной Африки.

Более того, Сматс допустил политическую ошибку, пригласив в страну британскую королевскую семью, и ее присутствие вызвало дополнительную поляризацию общественного мнения между англоязычными шовинистами и африкандерами. Даже многих людей Сматса оскорбил этот визит.

Доктор Хендрик Френч Верворд, который оставил преподавание в Стелленбосском университете и стал издателем «Die Vaderland», в своей газете только раз упомянул о королевском визите. Он предупредил читателей, что в Йоханнесбурге в связи с приездом в город иностранцев возможно нарушение уличного движения.

Во время выступления королевы на открытии южно-африканского парламента доктор Малан и все депутаты – члены его националистической партии в знак протеста отсутствовали.

Дядя Тромп закончил письмо так: «Мы, как Volk, вышли из бури более сильными и чистыми, мы как никогда полны решимости достичь своей цели. Впереди великие дни, Мэнни. Возвращайся домой. Нам нужны такие, как ты».

И все же Манфред не торопился. Он обиняками спросил, что слышно о белом мече, который он оставил, и после некоторой заминки получил ответ, что никто ничего об этом мече не знает. Осторожные расспросы друзей из полиции подтвердили, что, хоть дело об исчезнувшем мече остается открытым, активное расследование больше не ведут и никто не знает, кому принадлежал этот меч. Должно быть, пришли к выводу, что его никогда не найти.

Оставив Хайди и мальчика в Лиссабоне, Манфред поездом отправился в Цюрих и продал оставшиеся алмазы. Из-за послевоенной эйфории цены держались высокие, и он смог поместить на номерной счет в «Креди сюисс» почти двести тысяч фунтов.

Добравшись до Кейптауна, семья сошла на берег, не привлекая внимания, хотя как олимпийский золотой медалист Манфред при желании мог бы рассчитывать на торжественный прием. Он начал разведывать обстановку, навещал старых друзей, прежних членов «ОБ» и политических союзников; прежде чем дать интервью «Бюргеру», он убедился, что на берегу его не ждут неприятные сюрпризы. Журналистам он рассказал, что провел всю войну в нейтральной Португалии, потому что не хотел сражаться ни на чьей стороне, но теперь вернулся в родную страну, чтобы внести вклад в политический прогресс, в осуществление мечты любого африкандера – создание Южно-Африканской Республики, свободной от любого иноземного диктата.

Он говорил правильные вещи и был олимпийским чемпионом в стране, где в почете спортивная доблесть. Он был красив, и умен, и набожен, с привлекательной женой и сыном. У него были высокопоставленные друзья, и количество этих друзей с каждым днем возрастало.

Он приобрел партнерство в процветающей стелленбосской адвокатской конторе. Старшим партнером в этой фирме был некто ван Шоор, очень активный политически, один из вождей Националистической партии. Он способствовал вступлению Манфреда в партию.

Манфред посвящал себя делам фирмы «Ван Шоор и Манфред Деларей» так же целеустремленно, как и проблемам Националистической партии. Он проявил большие организационные способности и способности к сбору средств и к концу 1947 года стал членом «Broederbond».

«Broederbond», или братство, было еще одним тайным обществом африкандеров. Оно не вытеснило исчезнувшую «Оссева брандваг», а существовало одновременно и часто в соперничестве с ним. В отличие от «ОБ» оно не питало пристрастия к чрезмерной пышной и откровенной военизированности, в нем не было ни мундиров, ни собраний при свете факелов.

Оно действовало незаметно, небольшими группами, в домах и кабинетах самых влиятельных и сильных людей, потому что в общество принимали только лучших из лучших. Оно считало своих членов элитой сверхафрикандеров, чью конечную цель составляло создание Африкандерской республики. Как и распущенную «ОБ», общество окружала непроницаемая тайна. Но в отличие от «ОБ» члену «Братства» недостаточно было быть чистокровным африкандером. Он должен был обладать качествами лидера, быть потенциальным вождем, и приглашение вступить в общество содержало в себе перспективу высокого политического положения в будущей республике.

Членство Манфреда в обществе почти сразу было вознаграждено, потому что когда началась кампания общих выборов 1947 года, Манфред Деларей был назван официальным кандидатом от Националистической партии во второстепенном округе Готтентотская Голландия.

Двумя годами раньше в итоге дополнительных выборов это место занял кандидат Объединенной партии Сматса, герой войны из богатой англоговорящей капской семьи. И он же – Шаса Кортни – стал кандидатом от Объединенной партии на общих выборах.

Манфреду Деларею предлагали более надежный участок, но он сознательно выбрал Готтентотскую Голландию ради возможности снова встретиться с Шасой Кортни. Он отчетливо помнил их первую встречу на рыбацком причале в Китовом заливе. С тех пор их судьбы, казалось, сплелись в неразрывный гордиев узел, и Манфред чувствовал, что ему еще раз придется столкнуться с соперником и разрубить этот узел.

Чтобы подготовиться к кампании и удовлетворить все возрастающую вражду к этой семье, Манфред начал исследовать историю семьи Кортни, особенно в том, что касалось Шасы и его матери миссис Сантэн де Тири Кортни, и почти сразу обнаружил, что некоторые периоды прошлого этой женщины окружены тайной, и чем дальше заходило расследование, тем больше становилось тайн. Наконец он нанял парижскую фирму частных детективов, чтобы изучить прошлое и происхождение семьи Сантэн.

В одно из регулярных ежемесячных свиданий с отцом в центральной тюрьме Претории он назвал имя Кортни и попросил старика рассказать все, что тот о них знает.

Когда началась кампания, Манфред понял, что расследование дало ему ценное преимущество, и с жаром и решимостью погрузился в пучину южно-африканских выборов.

* * *

Сантэн де Тири Кортни стояла на вершине Столовой горы чуть в стороне от остальных. Со времени убийства сэра Гарри гора всегда вызывала у нее грусть, даже когда она смотрела на нее из окна своего кабинета в Вельтевредене. Сегодня она впервые с того трагического дня поднялась на вершину и присутствовала только потому, что не могла отказать Блэйну, просившему ее выступить в качестве его официального партнера. «И, конечно, я достаточная снобка, чтобы радоваться тому, что меня представят королю и королеве Англии!» С собой она была откровенна.

Оу баас разговаривал с королем Георгом, указывая тростью на различные ориентиры. На нем была старая панама и мешковатые брюки, и у Сантэн защемило сердце от его сходства с сэром Гарри. Она отвернулась.

Блэйн в небольшой группе, окружавшей королевскую чету, что-то рассказывал, а Маргарет Роз[98] радостно смеялась. Сантэн подумала: «Какая фигура! Настоящая английская роза». Принцесса повернулась и что-то сказала одному из молодых людей. Сантэн познакомилась с ним раньше: офицер военно-воздушного флота, как и Шаса, красивый парень с приятным выразительным лицом, подумала она, и тут ее женское чутье насторожилось – она заметила взгляд, которым обменялась эта пара. Ошибиться было невозможно, и Сантэн испытала душевный подъем, который всегда переживала в присутствии влюбленных.

Но печаль почти сразу вернулась. Думая о любви и молодых влюбленных, она разглядывала Блэйна. Он не чувствовал ее взгляд, был спокоен и очарователен, но в его волосах блестело серебро, серебряные полоски над торчащими ушами, которые она так любила, а загорелое лицо покрывали глубокие морщины – вокруг глаз, в углах рта и возле крупного орлиного носа. Тело у него по-прежнему оставалось жестким, с плоским животом благодаря езде верхом и ходьбе, но он походил на старого льва, и, еще больше приуныв, она посмотрела в лицо факту: Блэйн уже не в лучшей форме. Он стоит на пороге старости.

«Боже, – подумала она, – даже мне через несколько месяцев исполнится сорок восемь», подняла руку и коснулась головы. У нее волосы тоже в серебре, но так старательно замаскированном, что кажется, будто они просто выгорели на африканском солнце. Зеркало открывало ей и другие неприятные истины в одиночестве будуара, которые она прятала с помощью кремов, пудры и румян.

«Сколько у нас еще времени, дорогой? – спросила она печально, но молча. – Вчера мы были молоды и бессмертны, но сегодня я вижу, что у всего есть свой срок».

В этот миг Блэйн посмотрел на нее, и Сантэн увидела, что он сразу встревожился, заметив выражение ее лица. Извинившись перед окружающими, он подошел к ней.

– Почему ты так серьезна в такой прекрасный день? – улыбнулся он.

– Я думала о том, какой ты бесстыдник, Блэйн Малкомс, – ответила она, и он перестал улыбаться.

– Что случилось, Сантэн?

– Как ты можешь так нагло представлять свою любовницу коронованным особам? – спросила она. – Не сомневаюсь: это тяжелое преступление, и ты заслуживаешь того, чтобы твою голову выставили в Тауэре.

Он несколько мгновений смотрел на нее, и его улыбка, мальчишеская и озорная, вернулась.

– Моя дорогая, у меня должна существовать возможность избежать такой печальной судьбы. Что если я изменю твое положение и из греховной любовницы превращу тебя в скромную жену?

Она хихикнула. Она хихикала редко, но на него это действовало неотразимо.

– Какие необычные место и время для предложения руки и сердца, и еще более необычные место и время, чтобы принять предложение.

– Как по-твоему, что скажут их величества, если я тебя поцелую здесь и сейчас?

Блэйн наклонился к ней, и Сантэн испуганно отпрянула.

– Сумасшедший, ну погоди, вот вернемся домой! – пригрозила она.

Блэйн взял ее за руку, и они присоединились к обществу.

* * *

– Вельтевреден – один из прекраснейших домов в Кейпе, – согласился Блэйн. – Но он мне не принадлежит, а я хочу перенести новобрачную через порог собственного дома.

– Мы не можем жить на Ньюленд-авеню.

Сантэн больше ничего не понадобилось добавлять: на мгновение призрак Изабеллы темной тенью прошел между ними.

– А как наш коттедж? – Он рассмеялся, чтобы изгнать Изабеллу из памяти. – В нем отличная кровать. Что еще нам нужно?

– Мы его сохраним, – согласилась она. – И время от времени будем ускользать и навещать его.

– Грязные уик-энды! Отличная мысль.

– Ты знаешь, что ты вульгарен?

– Так где же мы будем жить?

– Найдем. Это будет наше особое место.

Им оказались пятьсот акров горы, пляж и скалистое побережье с зарослями протей и великолепным видом на залив Хаут-Бэй и холодные зеленые воды Атлантики.

Дом представлял собой огромное викторианское поместье беспорядочной планировки, построенное на рубеже двух столетий одним из шахтных магнатов Витватерсранда, и отчаянно нуждался во внимании, которое Сантэн щедро ему уделила. Впрочем, название «Родс-Хилл» – холм Родса – она оставила. Для нее одним из главных достоинств дома было то, что за двадцать минут в «даймлере» можно было проехать через проход Констанция-Нек и оказаться среди виноградников Вельтевредена.

В конце войны Шаса возглавил совет директоров «Горно-финансовой компании Кортни», но Сантэн сохранила за собой место в совете и никогда не пропускала заседания. Теперь Шаса и Тара переехали в большое шато Вельтевреден, которое Сантэн покинула, но она навещала их каждый уик-энд, а иногда и чаще. Ей было больно, когда Тара переставила мебель и изменила очертания газонов и лужаек перед домом, но она сделала над собой усилие и прикусила язык.

Теперь она часто вспоминала двух старых бушменов, которые спасли ее в пустыне, и тогда начинала негромко напевать хвалебную песню, сочиненную О’ва в честь младенца Шасы:

Стрелы его долетят до звезд,

И когда люди будут произносить его имя,

Оно будет слышно далеко.

Куда бы он ни пошел,

Он всюду будет находить хорошую воду.

Хотя спустя столько лет щелкающие звуки и интонации бушменского языка в ее устах казались Сантэн странными, она знала, что благословение О’ва принесло свои плоды. Оно и усилия самой Сантэн привели Шасу к хорошей воде жизни.

Постепенно Шаса с помощью Дэвида Абрахамса в Виндхуке внес в разветвленную «Горно-финансовую компанию Кортни» молодой дух дерзости и новизны. Хотя старики – Эйб Абрахамс и Твентимен-Джонс – ворчали и качали головами и хотя Сантэн иногда приходилось вставать на их сторону и налагать вето на самые рискованные проекты Шасы, компанией управляли успешно и она продолжала расти. Всякий раз, как Сантэн просматривала документы или занимала свое место рядом с сыном за столом совета, жалоб звучало все меньше, а поводов для поздравлений становилось больше. Ей даже довелось услышать, как доктор Твентимен-Джонс, этот образец пессимиста, произнес: «У парня есть голова на плечах. – И, словно придя в ужас от такого промаха, печально добавил: – Попомните мои слова, нам понадобится целый день работы, чтобы сохранить ее там».

Когда Шаса был назван кандидатом от Объединенной партии на дополнительных парламентских выборах от Готтентотской Голландии и победил соперника из националистической партии, Сантэн увидела, что все ее честолюбивые мечты относительно сына сбываются. На следующих общих выборах ему почти несомненно предложат более значительное место, возможно, даже заместителя министра шахт и промышленности. Потом пост министра, а что дальше? Она почувствовала, как при этой мысли по спине пробежал холодок возбуждения, но не позволила себе задержаться на ней, чтобы не сглазить. Тем не менее она этого не исключала. Ее сын пользовался всеобщим расположением, даже повязка на глазу подчеркивала его индивидуальность, он говорил выразительно и интересно, умел заставить людей слушать и умел нравиться им. Он был богат, честолюбив и умен, и за ним она сама и Тара. Да, возможно и даже более чем возможно.

По какому-то капризу диалектики Тара, сохранив в неприкосновенности свои левые взгляды, приняла на себя управление Вельтевреденом как прирожденная хозяйка.

Характерно, что она сохранила девичью фамилию и, не моргнув глазом, перемещалась из элегантной обстановки Вельтевредена в больницы для бедных и пункты заботы о бездомных, прихватывая с собой такие пожертвования, с которыми Шасе не захотелось бы расставаться.

С такой же одержимостью она погрузилась в заботы материнства. Трое из ее старших детей были мальчиками, здоровыми и шумливыми; в порядке появления на свет они получили имена Шон, Гаррик и Майкл. В свое четвертое посещение постели для родов Тара, почти не затратив усилий и времени, произвела на свет шедевр. Девочку Тара назвала Изабеллой – в честь матери. Едва только Шаса впервые взял дочку на руки и она срыгнула на него немного свернувшегося молока, он был совершенно очарован ею.

Дух Тары и ее интригующая индивидуальность не давали Шасе соскучиться и отвечать на тонкие и не очень тонкие приглашения многочисленных хищниц.

Сантэн, прекрасно сознавая, какую горячую кровь де Тири унаследовал Шаса, была в ужасе от того, что Тара не замечала опасности и на завуалированные предупреждения отвечала: «Ах, мама, Шаса совсем не такой!» А Сантэн знала: он именно такой. «Mon Dieu, да он начал в четырнадцать». Но она немного успокоилась, когда в жизнь сына вошла еще одна женщина – Изабелла де Тири Малкомс Кортни. Было так легко совершить роковую ошибку и все испортить, вырвать из ее рук сладкую чашу жизни, которой она собралась насладиться, но по крайней мере теперь Сантэн почувствовала себя в безопасности.

Она сидела под дубами возле тренировочного поля для поло в Вельтевредене, гостья в поместье, которое построила и берегла, но гостья почетная, и была довольна. Цветные няньки присматривали за детьми: Майклу чуть больше года, а Изабеллу еще кормят грудью.

Шон был посреди поля. Он сидел на луке седла Шасы и возбужденно и радостно кричал, пока его отец, галопом прогнав лошадь между столбами ворот, повернул в облаке пыли и возвратился под топот копыт. Шон, чувствуя себя в кольце рук Шасы в безопасности, кричал:

– Быстрей! Быстрей! Папа! Иди быстрей!

На коленях у Сантэн нетерпеливо подскакивал Гаррик:

– Я тоже! – кричал он. – Теперь моя очередь!

Шаса наклонился в седле, посадил ребенка перед собой, и они снова понеслись галопом. Эта игра никогда их не утомляла; с ланча они уже довели до изнеможения двух пони.

Послышался звук мотора, приближавшийся к шато, и Сантэн невольно вскочила: она узнала отчетливое гудение двигателя «бентли». Потом взяла себя в руки и пошла навстречу Блэйну с большим достоинством, чем требовало ее нетерпение; но когда он вышел из машины, она увидела его лицо и заторопилась.

– В чем дело, Блэйн? – спросила она, целуя его в щеку. – Что-нибудь случилось?

– Нет, конечно нет, – заверил он. – Националисты объявили своих кандидатов на выборах в Кейпе, вот и все.

– Кого выставили против тебя? – Теперь она была очень внимательна. – Снова старого ван Шоора?

– Нет, моя дорогая, новую кровь. Ты о нем, наверно, никогда не слышала – Дэвид ван Никерк.

– А кого выдвигают от Готтентотской Голландии?

И когда Блэйн промедлил с ответом, она сразу насторожилась.

– Кто это, Блэйн?

Он взял ее под руку и медленно повел к семье, собравшейся под дубами за чайным столом.

– Жизнь странная штука, – сказал он.

– Блэйн Малкомс, я прошу дать ответ, а ты предлагаешь перлы доморощенной философии. Кто это?

– Прости, дорогая, – с сожалением сказал он. – Своим официальным кандидатом их партия выдвинула Манфреда Деларея.

Сантэн застыла и почувствовала, как кровь отхлынула от щек. Блэйн крепче взял ее за руку, чтобы поддержать, потому что она покачнулась. С начала войны Сантэн ничего не слышала о своем втором – непризнанном – сыне.

* * *

Шаса начал свою кампанию встречей с избирателями в зале организации бойскаутов в Сомерсет-Уэст. Тридцать миль от Кейптауна до этого прекрасного маленького поселка, расположенного у начала перевала Сэра Лоури перед рваным барьером гор Готтентотской Голландии, они с Тарой проехали, по настоянию Тары, в ее старом «паккарде». В новом «роллсе» Шасы она всегда чувствовала себя неловко.

– Как ты можешь ездить на колесах, которые стоят столько, что хватит на обучение, одежду и пропитание сотни чернокожих малышей с рождения до могилы?

Шаса сразу понял практичность предложения не демонстрировать свое богатство перед избирателями. Он понимал, какую ценность для него представляет Тара. Честолюбивый политик не мог бы желать более удачной супруги: мать четверых прекрасных детей, прямая, обладающая собственным мнением и природной проницательностью, помогающей предвидеть предрассудки и колебания толпы. Вдобавок поразительно красива, с облаком рыжих волос и улыбкой, способной осветить самую скучную встречу; и, несмотря на рождение четырех детей почти за столько же лет, у нее по-прежнему великолепная фигура, тонкая талия, хорошие бедра – только грудь выросла.

«В соревновании с Джейн Рассел[99] – грудь с грудью – она выиграет за явным преимуществом». Шаса вслух рассмеялся, и Тара посмотрела на него.

– Грязный смех, – обвиняюще сказала она. – Не рассказывай, о чем подумал. Лучше давай еще раз послушаем твою речь.

Он повторил речь с соответствующими жестами; Тара иногда делала замечания касательно формы и содержания. «Здесь я бы сделала паузу подлиннее», или «добавь решительности и свирепости», или «я бы не стала здесь говорить об империи. Эта тема уже не в моде».

Тара по-прежнему водила машину очень быстро, и поездка скоро закончилась. У входа висели огромные портреты Шасы, зал на удивление оказался полон. Все сиденья были заняты, и с десяток молодых людей стояли сзади – они походили на студентов, и Шаса усомнился, что они достаточно взрослые, чтобы голосовать.

Местный партийный организатор с розеткой Объединенной партии в петлице представил Шасу как человека, не нуждающегося в представлении, и перечислил все, что сделал Шаса для избирателей за короткий срок с прошлых выборов.

Затем встал Шаса, высокий, элегантный, в темно-синем костюме, не слишком новом и не слишком модном, в белоснежной рубашке – только аферисты носят пестрые рубашки – с галстуком военно-воздушных сил, чтобы напомнить о своем военном прошлом. Повязка на глазу также свидетельствовала о том, чем он пожертвовал родине, а улыбка Шасы была обаятельной и искренней.

– Друзья мои, – начал он и больше ничего не смог сказать. Его голос заглушили топот, крики и свист. Шаса попытался превратить это в шутку, притворяясь, будто дирижирует шумом, но его улыбка становилась все более напряженной: шум не прекращался, напротив, с каждой минутой становился громче и злее. Наконец Шаса заговорил, надсаживаясь изо всех сил, чтобы перекрыть гвалт.

Их было примерно триста человек. Они заняли все последние ряды и не скрывали свою принадлежность к Националистической партии и поддержку ее кандидата, размахивая партийными флажками, на которых изображался перевитый ремнями пороховой рог, и выставляя плакаты с портретами красивого, серьезного Манфреда Деларея.

Через несколько минут пожилые и средних лет избиратели в передних рядах, опасаясь назревающего инцидента, помогли женам подняться и под насмешливые выкрики молодых людей направились к выходу.

Неожиданно Тара Кортни рядом с Шасой вскочила. Покраснев от гнева, вбивая в избирателей жесткий, как штык, взгляд, она закричала:

– Что вы за люди? Разве это честно? Вы называете себя христианами; так где ваша христианская милость? Дайте человеку шанс!

Ее голос услышали, а ее яростная красота остановила молодых людей. Пробудилась рыцарственность, и несколько человек, глуповато улыбаясь, сели на место. Шум начал стихать. Но тут поднялся рослый брюнет и обратился к ним:

– Kom kerels, давайте, парни, проводим этого южанина в Англию, где его место!

Шаса знал этого человека, одного из местных организаторов Националистической партии. В 1936 году он входил в олимпийскую сборную, а почти всю войну провел в лагере для интернированных. Теперь он был старшим лектором на юридическом факультете Стелленбосского университета. Шаса обратился к нему на африкаансе:

– Верит ли минхеер Рольф Стандер в главенство закона и в свободу слова?

Но закончить он не смог: был пущен первый снаряд. Он по высокой дуге прилетел из глубины зала и разорвался на столе перед Тарой – коричневый бумажный пакет с собачьим калом, и сразу началась бомбардировка гнилыми фруктами, рулонами туалетной бумаги, дохлыми цыплятами и гнилой рыбой.

Сторонники Объединенной партии в передних рядах встали и стали призывать к порядку, но Рольф Стандер подзадоривал своих людей, и те устремились в бой. Опрокидывались стулья, кричали женщины, мужчины дрались и падали друг на друга.

– Не отставай! – велел Шаса Таре. – Держись за мое пальто!

Он начал пробираться к выходу, отбрасывая тех, кто пытался преградить ему путь. Один из сбитых правым хуком Шасы жалобно крикнул с пола:

– Эй, парень, я на твоей стороне! – но Шаса потащил за собой Тару, вывел ее в боковую дверь, и они побежали к «паккарду».

Оба молчали, пока Тара не вывела машину на главную дорогу и зажженные фары не направились в сторону темного массива Столовой горы. Тогда она спросила:

– Скольких ты уложил?

– Трех с их стороны, одного – с нашей. – И они нервно и облегченно рассмеялись.

– Похоже, предстоит большая потеха.

Выборы 1948 года проходили в обстановке все возрастающего ожесточения. Ощущение, что страна подошла к какому-то роковому распутью, усиливалось.

Люди Сматса были в ужасе от того, какое глубокое чувство вызвал национализм у африкандеров, и оказались совершенно не готовы к почти военной мобилизации сил Националистической партией.

Черных с правом голоса насчитывалось совсем немного, а среди белых избирателей африкандеры составляли меньшинство. Сматс рассчитывал на поддержку англоговорящего электората и на умеренную африкандерскую фракцию. С приближением дня выборов эта поддержка ослабевала под давлением националистической истерии, и Объединенная партия погрузилась в уныние.

* * *

За три дня до выборов Сантэн в своем новом саду присматривала за разбивкой клумб под желтые розы, когда из дома торопливо пришел секретарь.

– Звонит мистер Дугган, мэм.

Эндрю Дугган, издатель «Капского Меркурия», самой многотиражной англоязычной газеты в Кейпе, был другом Сантэн и регулярно бывал у нее в гостях, но впервые пришел без предварительной договоренности. Волосы Сантэн были в беспорядке, хотя она повязала их платком, она раскраснелась, вспотела и была не накрашена.

– Скажите, что меня нет дома, – приказала она.

– Мистер Дугган шлет свои извинения, но дело чрезвычайной важности. Он использовал выражение «жизнь и смерть», мэм.

– Ну хорошо. Скажите, что я буду через пять минут.

Она сменила брюки и свитер на утреннее платье, несколько раз прикоснулась к коже пуховкой и пошла в гостиную, где у французского окна стоял Дугган и смотрел на Атлантический океан. Сантэн поздоровалась с ним не так экспансивно, как обычно, и не подставила щеку для поцелуя – это был маленький знак ее неудовольствия. Эндрю начал извиняться.

– Я знаю, что вы чувствуете, Сантэн, с моей стороны дерзость нагрянуть так, но мне нужно обязательно поговорить с вами, а по телефону я не могу. Пожалуйста, скажите, что вы меня простили.

Она смягчилась и улыбнулась.

– Вы прощены, и в доказательство предлагаю чашку чая.

Она налила чая «пекое», принесла тонкую, как бумага, фарфоровую чашку – «роял-далтоновскую»[100] – и села рядом с ним на диван.

– Жизнь и смерть? – спросила она.

– Точнее – жизнь и рождение.

– Вы меня заинтриговали. Пожалуйста, продолжайте, Энди.

– Сантэн, я получил необычайные сведения, подтвержденные документами, которые на первый взгляд кажутся подлинными. Если они действительно подлинные, я вынужден буду опубликовать эту информацию. Это касается вас и вашей семьи, но в особенности вас и Шасы. Сведения чрезвычайно опасные…

Он замолчал и посмотрел на нее, ожидая разрешения продолжить.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказала Сантэн со спокойствием, которого не чувствовала.

– Не входя в подробности, Сантэн, нам говорят, что ваш брак с Блэйном – первый и единственный… – Сантэн почувствовала, как на нее обрушивается свинцовая тяжесть отчаяния, – из чего, разумеется, следует, что Шаса незаконнорожденный.

Она подняла руку, останавливая его.

– Ответьте мне на один вопрос. Ваш информатор – кандидат Националистической партии от округа Готтентотская Голландия или один из его агентов. Моя догадка верна?

Он слегка склонил голову в знак согласия, но сказал:

– Мы не раскрываем свои источники. Такова политика нашей газеты.

Они долго молчали, и Эндрю Дугган незаметно разглядывал ее лицо. Какая удивительная женщина, неукротимая даже перед лицом катастрофы. Его печалило то, что именно ему выпало разбить ее мечты. Он догадывался о ее амбициях и сочувствовал им. Шаса Кортни многое мог дать стране.

– Документы, конечно, у вас? – спросила Сантэн. Он отрицательно покачал головой.

– Мой источник удерживает их, дожидаясь моего обещания, что я опубликую статью до выборов.

– И вы дадите такое обещание?

– Если вы никак не сможете опровергнуть обвинения, мне придется это напечатать. Это материал, представляющий общественный интерес.

– Дайте мне время до завтрашнего утра, – попросила она и, видя, что он колеблется, добавила: – В порядке личного одолжения, Энди.

– Хорошо, – согласился он. – По крайней мере это я обязан для вас сделать. – Он встал. – Простите, Сантэн, я и так отнял у вас слишком много времени.

* * *

Как только Эндрю Дугган ушел, Сантэн поднялась наверх, приняла ванну и переоделась. Через полчаса она была за рулем «даймлера» и направлялась в город Стелленбос.

Она остановилась перед адвокатской конторой «Ван Шоор и Деларей» в шестом часу, но, толкнув дверь, увидела одного из партнеров, задержавшегося позже обычного.

– Минхеер Деларей сегодня ушел домой чуть пораньше. Он взял с собой документы для работы.

Дом был приятный, но скромный, на участке в акр, на берегу реки, рядом с большим поместьем Ланцерака. Кто-то очень старательно позаботился о саде, и даже в это время года, когда в горах уже выпал снег, там было полно цветов.

Дверь открыла женщина, рослая, светловолосая, с тяжелым красивым лицом и полной грудью. Улыбка ее была сдержанной, и дверь она открыла только наполовину.

– Я хотела бы поговорить с минхеером Делареем, – сказала Сантэн на африкаансе. – Передайте ему, что приехала миссис Малкомс.

Женщина оставила Сантэн в гостиной с темно-красными обоями, бархатными портьерами и тяжелой тевтонской мебелью. Сантэн слишком нервничала, чтобы сесть. Она стояла посреди комнаты и рассматривала картины над очагом, не видя их, пока не почувствовала, что на нее кто-то смотрит.

Она быстро обернулась: в дверях стоял ребенок, разглядывая ее с немигающей откровенностью. Красивый мальчик, лет семи-восьми, светловолосый, но с неожиданно темными глазами под черными бровями.

Глаза были ее собственные, она сразу их узнала. Это был ее внук – Сантэн почувствовала это и задрожала от потрясения. Они смотрели друг на друга.

Потом она собралась с силами и медленно подошла к нему. Протянула руку и улыбнулась.

– Здравствуй, – сказала она. – Как тебя зовут?

– Я Лотар Деларей, – с важным видом ответил он. – Мне скоро восемь.

«Лотар!» – подумала она. Это имя вызвало воспоминания и учащенное сердцебиение. Тем не менее она продолжала улыбаться.

– Какой большой хороший мальчик… – начала она и хотела коснуться его щеки, когда в дверях за ним появилась женщина.

– Что ты здесь делаешь, Лоти? – сердито спросила она. – Ты не закончил ужинать. Немедленно возвращайся за стол, слышишь?

Ребенок выбежал из комнаты, и женщина улыбнулась Сантэн.

– Простите. Он очень любопытен, – извинилась она. – Мой муж примет вас, мефрау. Пожалуйста, идите за мной.

Все еще потрясенная краткой встречей с внуком, Сантэн не была готова к дополнительному потрясению от встречи лицом к лицу с сыном. Он стоял за столом, заваленным документами, и глядел на нее своим обескураживающим желтым взглядом.

– Не могу сказать вам «добро пожаловать в наш дом», миссис Малкомс. – Он говорил по-английски. – Вы кровный враг моей семьи и мой.

– Это неправда.

Сантэн задыхалась, отчаянно стараясь взять себя в руки.

Он презрительно отмахнулся от ее слов.

– Вы ограбили и обманули моего отца, вы искалечили его, и из-за вас он половину жизни провел в тюрьме. Если бы вы видели его сейчас, старого, сломленного, вы не пришли бы просить меня об одолжении.

– Вы уверены, что я пришла просить об одолжении? – спросила Сантэн, и он горько рассмеялся.

– А зачем же? Вы преследовали меня… с того самого дня, как я впервые увидел вас в зале, где судили моего отца. Я видел, что вы следите за мной, идете за мной, выслеживаете меня, как голодная львица. Я знаю, вы хотите уничтожить меня, как уничтожили моего отца.

– Нет! – Сантэн отчаянно покачала головой, но он безжалостно продолжал:

– И теперь вы посмели прийти ко мне и просить об одолжении. Я знаю, чего вы хотите.

Он открыл ящик стола и достал из него папку. Раскрыл ее и позволил документам из нее упасть на стол. Сантэн узнала среди них свое французское свидетельство о рождении и вырезки из старых газет.

– Прочесть их вам, или прочтете сами? Какое еще мне нужно доказательство, чтобы показать миру: вы шлюха, а ваш сын ублюдок? – спросил он, и Сантэн передернуло от этих слов.

– Вы очень постарались, – негромко сказала она.

– Да, – согласился он. – Очень. У меня все доказательства…

– Нет, – возразила она, – не все. Вы знаете об одном моем незаконном сыне, но есть еще один ублюдок. Я расскажу вам о своем втором незаконнорожденном сыне.

Впервые Манфред потерял уверенность и глядел на нее, словно лишившись дара речи. Потом покачал головой.

– Вы бесстыдны до крайности, – удивленно сказал он. – Хвастаете своими грехами перед всем миром.

– Не перед всем миром, – сказала она. – Только перед человеком, которого это больше всего касается. Только перед вами, Манфред Деларей.

– Не понимаю.

– Тогда я объясню, почему следила за вами… выслеживала, как голодная львица, по вашим словам. Львица выслеживала не добычу, она шла за своим детенышем. Видишь ли, Манфред, ты мой второй сын. Я родила тебя в пустыне, и Лотар унес тебя, прежде чем я увидела твое лицо. Ты мой сын, и Шаса твой сводный брат. Если он ублюдок, то ты тоже. Если ты этими сведениями уничтожишь его, то уничтожишь и себя.

– Я вам не верю! – Он отшатнулся от нее. – Ложь! Это все ложь! Моя мать была немкой из благородной семьи. У меня есть ее фотография. Вот она! Там, на стене!

Сантэн взглянула.

– Да, это жена Лотара, – согласилась она. – Она умерла почти за два года до твоего рождения.

– Это неправда! Не может быть…

– Спроси отца, Манфред, – тихо ответила она. – Поезжай в Виндхук. Там есть документ с датой смерти этой женщины.

Он понял, что это правда, рухнул на стул и закрыл лицо руками.

– Если вы моя мать, почему я вас так ненавижу?

Она подошла и остановилась над ним.

– Не так сильно, как я ненавидела себя за то, что отказалась от тебя и бросила.

Она наклонилась и поцеловала его в голову.

– Если бы только… – прошептала она. – Но сейчас уже слишком поздно. Ты правильно сказал: мы враги, и нас разделяет пропасть шириной в океан. Никто из нас не может ее преодолеть, но во мне нет ненависти к тебе, Манфред, сын мой. И никогда не было.

Она оставила его сидеть без сил за столом и медленно вышла из комнаты.

* * *

В середине следующего дня ей позвонил Эндрю Дугган.

– Мой информатор отозвал свои утверждения, Сантэн. Он говорит, что документы – все документы, связанные с этим случаем, – сожжены. Мне кажется, кто-то надавил на него, Сантэн, но не могу догадаться, кто именно.

* * *

25 мая 1948 года, накануне выборов, Манфред обратился к большой толпе, собравшейся в помещении Голландской реформистской церкви в Стелленбосе. Все собравшиеся были надежными сторонниками Националистической партии. В зал не допустили ни одного представителя оппозиции – об этом позаботился Рольф Стандер со своим боевым взводом.

Однако когда Манфред встал, собираясь говорить, ему помешали это сделать. Все поднялись, и овация целых пять минут не давала ему сказать ни слова. Но когда она кончилась, все в полной тишине внимательно слушали, как он рисует перед ними картину будущего.

– Под руководством Сматса нашу землю заселила раса темнокожих полукровок-ублюдков, и единственные оставшиеся белые – евреи, те самые евреи, которые сегодня в Палестине убивают на каждом шагу невинных английских солдат. Как вы знаете, Сматс поторопился признать новое государство Израиль. Этого следовало ожидать. Потому что ему платят его хозяева – евреи, владельцы золотых шахт.

Толпа закричала: «Scande! Скандал!», и Манфред внушительно помолчал, прежде чем продолжить.

– То, что я вам предлагаю, это план, нет, больше, чем план – это мечта, смелая и благородная мечта, осуществление которой обеспечит выживание чистой, неоскверненной крови нашего Volk’а. И в то же время эта мечта защитит и другие народы нашей земли: цветных жителей Кейпа, индусов, черные племена. Эта грандиозная концепция создана умными людьми, одержимо работающими на общее благо, такими людьми, как доктор Теофилус Донге, доктор Николас Дидерихс и доктор Хендрик Френш Фервурд – это все выдающиеся люди[101].

Толпа согласно ревела. Манфред сделал глоток воды и перебирал свои заметки, дожидаясь тишины.

– Эта идеализированная, тщательно разработанная и абсолютно непогрешимая концепция позволит разным расам жить в мире, достоинстве и процветании, сохраняя в то же время свою самобытность и культуру. По этой причине мы назвали свою политику апартеидом – «разделением». Вот наша мечта, которая приведет страну к величию и станет примером для всех людей доброй воли во всем мире. Вот что мы называем апартеидом. Вот, мой народ, великолепная мантия, которой мы предлагаем облечь нашу страну. Апартеид, дорогие друзья! Вот что я вам предлагаю – сияющее видение апартеида.

Ему долго не давали говорить, но когда наступила тишина, Манфред продолжил более резким и деловым тоном:

– Конечно, вначале необходимо будет лишить права голоса черных и цветных жителей, которые уже зарегистрированы в списках избирателей…

Когда час спустя он закончил, его вынесли из зала на руках.

* * *

Тара стояла рядом с Шасой, когда подсчитывали голоса и сообщили результат по округу Готтентотской Голландии.

Зал заполняла возбужденная толпа. Слышались смех, пение, возня. Кандидат от националистов находился на противоположном конце зала, окруженный толпой сторонников с розетками партии.

Один из организаторов Объединенной партии лихорадочно поманил Шасу поверх голов, но Шаса весело болтал с энтузиастками, и на зов откликнулась Тара. Вернулась она несколько секунд спустя, и, увидев ее лицо, Шаса прервал разговор и пошел ей навстречу, протискиваясь сквозь толпу.

– В чем дело, дорогая? Ты словно увидела призрак.

– Оу баас, – прошептала она. – Позвонили по телефону из Трансвааля. Сматс потерял Стандертон. Там выиграли националисты.

– О Боже, нет. – Шаса пришел в ужас. – Оу баас двадцать пять лет занимал это место. Его не могут просто так отвергнуть!

– Англичане отвергли Уинстона Черчилля, – сказала Тара. – Герои больше не нужны.

– Это знак, – сказал Шаса. – Если уходит Сматс, мы все уходим с ним.

Десять минут спустя сообщили другую новость. Полковник Блэйн Малкомс потерял Гарденс с разницей почти в тысячу голосов.

– Тысяча голосов… – Шаса пытался осмыслить это. – Но это перемена почти на десять процентов. Что происходит?

На сцену в конце зала поднялся член избирательной комиссии. В руке он держал листки с результатами, и толпа замолчала и придвинулась к сцене.

– Леди и джентльмены, результаты голосования по избирательному округу Готтентотская Голландия, – произнес он. – Манфред Деларей, Националистическая партия, – 3126 голосов; Шаса Кортни, Объединенная партия, – 2012 голосов; Клод Сэмпсон, независимый кандидат, – 196 голосов.

Тара взяла Шасу за руку, и они пошли туда, где стоял «паккард». Сели на переднее сиденье, но Тара не сразу включила двигатель. Оба были потрясены и смущены.

– Просто не могу поверить, – прошептала Тара.

– Я чувствую себя так, словно я в поезде, – сказал Шаса. – Он увозит меня в длинный темный туннель, и нет никакой возможности сойти или остановиться. – Он негромко вздохнул. – Бедная Южная Африка. Один Бог знает, что ждет тебя в будущем.

* * *

Мозес Гама был окружен людьми. В небольшой комнате со стенами из гофрированного стального листа яблоку негде было упасть. Здесь собралась его преторианская гвардия, и командовал ею Сварт Хендрик.

Комнату освещала только дымная парафиновая лампа. Желтое пламя резко обозначало черты Мозеса Гамы.

«Он лев среди людей», – подумал Хендрик, снова вспомнив великих старых королей – Чаку или Мзиликази, этих больших черных слонов. Так, должно быть, они созывали на совет военных вождей, так приказывали начать битву.

– Жестокие буры празднуют победу по всей земле, – говорил Мозес Гама. – Но говорю вам, дети мои, и говорю истинно: под огнем их гордости и алчности лежит пепел самоуничтожения. Будет нелегко, и путь может быть долог. Нас ждет много тяжелой работы, горькой и даже кровавой, – но завтра принадлежит нам.

* * *

Новый заместитель министра юстиции вышел из своего кабинета и спустился по длинному коридору «Юнион билдинг», массивного, похожего на крепость здания, построенного сэром Гербертом Бейкером на невысоком холме над Преторией, – центрального административного здания правительства Южно-Африканской Республики.

Снаружи стемнело, но в большинстве кабинетов горел свет. Все работали допоздна. Перехватить бразды правления непросто, но Манфред Деларей наслаждался даже самыми скучными подробностями происходящего. Он сознавал, какая честь ему оказана. Он молод, некоторые говорят – чересчур молод для поста заместителя министра, но он докажет, что в нем не ошиблись.

Он постучал в дверь кабинета министра и открыл по приказу изнутри:

– Kon binne – входите!

Чарлз Роббертс Сварт – «Блэки»[102] – был высок чрезмерно, с огромными руками, которые сейчас лежали на столе перед ним.

– Манфред. – Он улыбнулся – словно трещина пробежала по граниту. – Вот маленький подарок, который я тебе обещал.

Он взял конверт с гербом Южно-Африканского Союза и протянул Манфреду.

– Никогда не смогу достойно выразить свою благодарность, министр. – Манфред взял конверт. – Надеюсь в будущем доказать свою верность напряженной работой.

Вернувшись в свой кабинет, Манфред раскрыл конверт и развернул лежащий в нем документ. Медленно, наслаждаясь каждым словом, он прочитал о помиловании Лотара Деларея, обвиненного во множестве преступлений и приговоренного к пожизненному заключению.

Манфред сложил документ и убрал обратно в конверт. Завтра он лично доставит его начальнику тюрьмы и будет там, чтобы взять отца за руку и снова вывести на солнце.

Он встал, прошел к сейфу, набрал комбинацию и открыл тяжелую стальную дверь. На верхней полке лежали три папки. Он снял их и отнес на стол. Одно досье из военной разведки, другое – из отдела уголовных расследований, третье – из его собственного Министерства юстиции. Потребовалось время и тщательное планирование, чтобы раздобыть эти досье и уничтожить в регистрационных списках все следы их существования. Это единственные свидетельства операции «Белый меч».

Не торопясь, он внимательно прочел все документы. Закончил он далеко за полночь, но теперь знал, что ни в одном из этих документов нет указания на связь «Белого меча» с Манфредом Делареем, олимпийским золотым призером, а теперь заместителем министра юстиции.

Он взял три папки и отнес их во внешний комитет, где стояло устройство для уничтожения документов. По очереди вставлял каждый документ в щель и смотрел, как с противоположной стороны выходят и сворачиваются тонкие, как спагетти, полоски. В то же время он думал о том, что прочел.

– Значит, была предательница, – прошептал он. – Меня предали. Женщина, молодая женщина, говорящая на африкаансе. Она все знала – от оружия в Претории до засады на горе. Есть только одна молодая женщина, которая знала все это.

Он еще успеет отомстить, но Манфред не торопился – предстояло свести немало счетов и заплатить много долгов.

Когда последний из документов превратился в узенькие полоски, Манфред закрыл кабинет и спустился туда, где стоял соответствующий его рангу новенький «форд-седан».

Он поехал в свою новую пышную официальную резиденцию в элегантном пригороде Ватерклуф. Поднимаясь в спальню, он старался не разбудить Хайди. Она снова беременна, и ее сон драгоценен.

Он лежал в темноте и не мог уснуть. О стольком нужно было подумать, столько спланировать! Он улыбнулся и подумал: «Ну, наконец меч власти в наших руках. Теперь посмотрим, кто побежденный, а кто мститель».

Примечания

1

Оу – на африкаансе почтительное обращение; буквальное значение – «старый»; баас – босс, господин. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Высшее адвокатское звание, присваивается королевской грамотой по рекомендации лорда-канцлера.

3

Средний Темпл – одна из четырех лондонских юридических корпораций, обладающих исключительными правами приема в адвокатуру.

4

Звон такого колокола во времена рабства отмечал начало и конец рабочего дня в поместьях рабовладельцев.

5

Пионеры, первопроходцы; буквальный перевод – «те, кто идет впереди». Так называют первых голландских поселенцев в Южной Африке.

6

Скажите на милость (фр.).

7

Джон Танго Джабаву (1859–1921) – издатель первой южно-африканской газеты на языке коса. Сейчас коса – один из государственных языков ЮАР.

8

Велосипед английской фирмы «Радж», производившей также мотоциклы.

9

Дезинфецирующее средство.

10

Известная фирма, производящая сейфы.

11

Петтифоггер – крючкотвор, кляузник; Ван – двадцать (по-французски; твенти – двадцать по-английски); Джуно – Юнона, верховная богиня в римской мифологии.

12

Марка бургундского.

13

«Бродербонд» – существовавшая в Южной Африке с 1918 года тайная организация, куда входили исключительно белые мужчины и которая ставила задачей защиту интересов африкандеров.

14

Кофе с молоком (фр.).

15

Из стихотворения Эдварда Лира, пер. Дмитрия Смирнова.

16

Якоб Генрик Перниф (1886–1957), южно-африканский художник, пейзажист.

17

Бумажный колпак, который надевали на самого плохого ученика класса.

18

Центральная больница Кейптауна, известная тем, что здесь впервые была проведена пересадка сердца.

19

Больница в Лондоне, основанная в 1721 году.

20

Катушка Скарборо для рыбной ловли – деревянная катушка для наматывания лески, которая изготовляется в Англии с начала XVIII века.

21

В конном поло гандикап – личный профессиональный уровень игрока по десятибалльной шкале, от которого зависит получаемое в начале игры преимущество.

22

В конном поло период называется чаккеромм. Он длится 7,5 минут. В перерывах между чаккерами разрешается менять лошадей.

23

Немезида, богиня возмездия в древнегреческой мифологии.

24

Игра, в ходе которой участники по указателям-ключам должны отыскать спрятанные предметы.

25

Берлинская олимпиада 1936 года была последней, в программу которой входило конное поло.

26

Золотой стандарт – монетарная система, в которой основной единицей расчетов является некоторое стандартизированное количество золота. В экономике, построенной на основе золотого стандарта, гарантируется, что каждая выпущенная денежная единица может по первому требованию обмениваться на соответствующее количество золота.

27

Согласно легенде, император Нерон во время страшного пожара Рима наблюдал за бедствием, играя на лире и читая поэму о гибели Трои.

28

Трехместный самолет компании «Хэвиленд».

29

«Наводнение в Порт-Марли», известная серия работ Сислея.

30

Доброго пути (фр.).

31

Принятый в 1931 году акт парламента о правовом положении британских доминионов и их взаимоотношениях с Великобританией.

32

Слова эти принадлежат Фрэнсису Дрейку, и в них говорится не о кругосветном плавании, а просто об окружности земли.

33

Мантатиси – воин-королева воинственного племени сото в Южной Африке в начале XIX; Чака (Шака) – основатель и правитель государства зулусов (1787 – 1828); Мзиликази – основатель королевства Матабеле на территории нынешнего Зимбабве (1790 – 1868); шангаан – группа племен Южной Африки, под руководством Сашангана создавших империю Газа; конец империи положили в конце XIX века португальцы; ангони – племена, основавшие в конце XV века империю Марави на территории современных Мозамбика и Замбии.

34

Колледж Магдалины, или Модлин-колледж, в Кембриджском университете, основанный в 1542 году.

35

Район в центральной части Лондона, где находится Лондонский университет.

36

Джайлс Литтон Стречи (1880–1932) – английский писатель и критик, открыто признававший свои гомосексуальные наклонности.

37

Стихотворение из известной детской книги XVIII века «Стихотворения матушки Гусыни».

38

Закон, принятый в 1924 году, запрещал организацию профсоюзов черных рабочих и устанавливал запрет на целый ряд профессий для них.

39

Добровольная организация владельцев шахт, созданная в 1889 году для решения важных для всех членов вопросов.

40

Совершившийся факт (фр.).

41

16 декабря 1838 года буры Трансвааля разгромили войско вождя зулусов Дингаана.

42

Роберт Джеймс Фитцсиммонс (1863 – 1917) – первый британский боксер-чемпион в супертяжелом весе.

43

Пончики, покрытые сахарной глазурью.

44

Цитаты приведены по переводу К. Радека.

45

Красношеий; презрительное прозвище англичан.

46

Система тайного сообщения.

47

Херберт Бейкер (1862 – 1946) – английский архитектор, много лет работавший в Южной Африке.

48

Уильям Тернер (1775 – 1851) – английский живописец, мастер романтического пейзажа.

49

Пьер Боннар (1867 – 1947) – французский художник, один из величайших колористов ХХ века.

50

Боботи – клецки с мягким овечьим сыром и кусочками свиного сала; рустафель – острое индонезийское блюдо.

51

Большая церковь в Кейптауне.

52

Рене Лалик (1860 – 1945) – французский ювелир и стеклянных дел мастер, один из выдающихся представителей ар нуво.

53

Кристиан Рудольф Девет (1854 – 1922) – политический деятель Оранжевого Свободного государства, генерал, предводитель бурских повстанцев.

54

Счастье (фр.).

55

Комплекс зданий в Претории, где размещаются президент, правительство и Министерство иностранных дел ЮАР.

56

Строго обязательно (фр.).

57

La Serre (фр.) – теплица. Так называется знаменитый ресторан в Париже.

58

Небольшой городок Капской провинции, один из старейших городов Южно-Африканской республики, первоначально заселенный французами.

59

Одна из старейших чайных компаний, офис которой располагался в лондонском районе Дептфорд.

60

Анри, быстрей сюда! Тут мадмуазель де Тири из замка… (фр.)

61

Открытый сладкий пирог (фр.).

62

Boоte de nuit – ночное кафе (фр.).

63

Ледерхозе (нем. Lederhose, «кожаные штаны», от Leder, кожа, и Hose, штаны) – короткие (до колен) кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев.

64

Дирндль (нем. Dirndl) – женский национальный костюм немецкоговорящих альпийских регионов (Германия, Австрия, Лихтенштейн). Верхняя часть костюма состоит из блузы с корсетом или облегающим лифом, нижняя из широкой юбки с обязательным ярким фартуком; по традиции шьется из натуральных тканей.

65

Сокровище мое (нем.).

66

Известные американские киноактеры 30–40-х годов.

67

…мои дорогие (нем.), это (ломан. англ.) знаменитая (итал.).

68

Шмук (идиш) – тупица, дурак.

69

Христианская организация, устанавливающая дружеские контакты с иудаистскими организациями и Израилем.

70

Один из африканских народов, живущий преимущественно в Гане. В XVIII веке создал мощное государство.

71

Хупа – навес, под которым стоят жених и невеста во время традиционной еврейской свадьбы. Хупа символизирует присутствие Бога и будущий дом пары.

72

С отличием (лат.).

73

Пригород Кейптауна, расположенный на самом берегу океана.

74

Дэниэл Франсуа Малан (1874–1950) – премьер-министр Южной Африки в 1948–1954 гг. Его правительство проводило политику апартеида и расовой сегрегации.

75

Книга притчей Соломоновых, 30:14.

76

«Алабама» (также известна под названиями «Бар, где подают виски», или «Луна над Алабамой») – англоязычная песня, написанная в 1927 году Бертольтом Брехтом и Куртом Вайлем.

77

Гуллам Гул (ум. в 1962 году) – врач и чернокожий политик, впоследствии основавший в Южной Африке несколько организаций, боровшихся за права небелого населения.

78

Слова, произнесенные священником Джоном Боллом во время проповеди, обращенной к восставшим в XIV веке – во время восстания Уота Тайлера. Призыв к всеобщему равенству.

79

Из песни периода гражданской войны в США «Боевой гимн Республики».

80

Неофициальный гимн Южно-Африканской Республики.

81

Саймонстаун – город и военно-морская база в Южно-Африканской Республике, вблизи Кейптауна.

82

Малмсбери – город на юге Великобритании.

83

Генерал-губернатор – во время существования доминионов Британской империи должностное лицо, представлявшее в этих доминионах короля или королеву Великобритании.

84

Прочные башмаки из сыромятной кожи, распространенные в Южной Африке.

85

Самолет итальянского производства.

86

Дэниэль («Дан») Пинаар – генерал-майор, командующий южно-африканскими частями во Второй мировой войне.

87

Герцог Аостский – титул представителя одной из ветвей Савойской династии. Во время Второй мировой войны Амедео, герцог Аостский, был вице-королем Эфиопии.

88

Танец смерти.

89

Длинноствольный мушкет английского производства, производившийся в конце XVIII века.

90

Очень крупная рыба, которая водится у побережья Южной Африки.

91

Небольшая прямоугольная металлическая дровяная печь, производящаяся в Великобритании.

92

Так называют белых бродяг в тропиках, перебивающихся случайной работой.

93

Марка шотландского виски.

94

Так называют безводные плато в Южной Африке.

95

Английский журнал, рассчитанный на подростков.

96

Уильям Джон Берчелл (1782–1863) – один из первых исследователей Южной Африки.

97

Гранд-Парад – центральная площадь Кейптауна.

98

Принцесса Маргарет Роз (1930 – 2002) – младшая сестра царствующей королевы Елизаветы II.

99

Джейн Рассел – американская киноактриса и секс-символ 1940-х и начала 1950-х годов.

100

Пекое – высший сорт черного чая. «Роял Далтон» – одна из самых известных английских компаний, производящих чайную посуду; основана в 1815 году.

101

Теофилус Донге (1898–1969) – министр иностранных дел ЮАР с 1948 по 1969 год; Николас Йоханнес Дидерихс (1903–1978) – третий президент ЮАР, с 1975 по 1978 год; Хендрик Френш Фервурд (1901–1966) – премьер-министр ЮАР с 1958 по 1966 год.

102

Чарлз Роббертс Сварт (1894 – 1982) – с 1960 по 1961 год – последний генерал-губернатор Южной Африки, с 1961 по 1967 год – первый президент Южно-Африканской Республики.

Content

Уилбур Смит
Власть меча

Примечания