Георгий Струмский

Наско-Почемучка

Сто тысяч почему, или кто такой Наско-Почемучка (Несколько слов от переводчика)

…Дело было на берегу озера. Мальчик стоял на мосточке, готовый прыгнуть в воду.

— Мама, — закричал он, — а как мне сейчас нырнуть: по-торпедски или по морскому царю?

Так родилась формула душевного мира современного ребёнка. Он фантазёр, сказочник и мифотворец. Фантазия для него — жизненная необходимость. Однако витамин фантазии может создать вредный для организма его избыток, если ребёнок будет по каким-либо соображениям уведён и оторван от реальности своего детства.

Ребёнком человек не осознаёт, как ему дорого его детство. В детстве человек просто взахлёб любит жить. И эта его любовь беспредельна. Футбол во дворе и космические подвиги, впервые увиденный цветок и ошеломляющие сверхзвуковые скорости — всё составляет неповторимую мозаику детского мироощущения. Всё является предметом его неудержимого любопытства. Вот почему современность равно дорога и интересна ребёнку, как и сказка. И, мне кажется, большая удача выпадает на долю того писателя, который понимает и чувствует это.

Писать для современного читателя, которому не больше одиннадцати-двенадцати лет, надо одновременно «по-торпедски и по морскому царю» — давая ему прикоснуться к вечной мудрости сказки и одновременно позволяя ему прильнуть к свежему роднику, имя которому «знание».

Я взялась переводить две повести известного болгарского писателя Георгия Струмского именно потому, что они показались мне написанными по этой формуле. Повести называются «Наско-Почемучка» и «Тысяча и один Иван».

Наско — одиннадцатилетний мальчишка, живущий в современном болгарском селе. Школьник. Пионер. Он несомненно положительный герой. Но он положительный герой, взятый из жизни, он как раз и обаятелен своей естественностью. На вид обыкновенный парнишка, но есть в нём удивительная пытливость — черта, подсмотренная писателем в сегодняшних детях и любовно подаренная им главному герою повести.

Наско живёт в мире, когда на ребёнка изливается вулканическая лава всякой информации. Но она его нисколько не обескураживает. С активностью, свойственной его возрасту, Наско умеет выбрать из этого потока то, что ему нужно, приспособить всякое знание к своему внутреннему миру, создавая из различных сведений весёлую игру.

Вот он узнаёт, что самое глубокое в мире озеро — Байкал, а самый большой вулкан — Асо. Из этого тут же рождается игра. Наско решает выяснить, какое самое высокое дерево в деревне, установить, какая улица самая длинная и кто из жителей деревни самый старый. Потом он знакомится с явлением мимикрии и… принимается изобретать способы сделаться невидимым. Его интересует всё: астрономия, аэронавтика, история. Описывая своего героя — общительного, радушного, улыбчиво-радостно воспринимающего жизнь, — автор, между прочим, успевает сообщить читателю тысячу любопытнейших и полезных сведений. Он даже как бы создаёт особый жанр — весёлую повесть, в которой есть забавные приключения и радостная игра в вопросы и ответы и вместе с тем содержится масса интереснейшего, живейшего, чисто познавательного материала.

Струмский не обременяет своего героя авторским видением. Рассказ ведётся от лица неразлучного друга Наско — Ванки Ковачева. Приём безусловно не новый, но для этой повести выбранный очень точно. «Яканье» сделало бы образ Наско беднее. А характеристика, которую даёт ему сверстник и приятель, — наиболее объёмна и убедительна.

Самое привлекательное в характере Наско — радостное приятие мира. Шаг за шагом открывает он для себя современность, и жизнь сама распахивается ему навстречу. Наско интересно жить! И товарищам его интересно жить. Увлекательно, например, осторожно нацарапать свой адрес на панцире у черепашки и пустить её в свет — путешествовать, а потом получать письма от тех, кто встречается ей на её черепашьем пути. Заодно выясняется, что черепаха передвигается не так уж медленно. Ещё интереснее послать письмо в Москву Главному конструктору космических ракет и прочитать его ответ дружно, всем классом.

Но «морской царь» тоже живёт в Наско и его товарищах. Благодаря этому Наско и ищет путей сделаться невидимым, поэтому он почти верит, что можно создать волшебные сапоги, оттого он и убеждён, что где-то в космических просторах есть невидимая и странная Десятая планета, которую, может быть, откроет именно он — Наско.

Мир ясен и добр, мир захватывающе интересен — вот что чувствует читатель повести Г. Струмского «Наско-Почемучка». Писатель старается поддержать, закрепить, утвердить у читателя положительное мироощущение, сделать краеугольным камнем миросозерцания ребёнка приятие, а не отрицание. Но это не абстрактная радость, писатель вовсе не рисует картину отвлечённого, абстрактного всеобщего благоденствия. Он изображает жизнь сегодняшней социалистической Болгарии и при этом неназойливо останавливает внимание читателя на людях и событиях светлых и радостных.

В повестях Струмского педагогические пружины искусно скрыты писательским тактом и умением с помощью добротного знания детской психологии. Нет сомнений, что к тому «дереву», которое так заботливо выращивает автор «Наско-Почемучки», легко привьются «черенки» высокой человеческой нравственности и гражданственности.

Весёлые, забавные, остроумные приключения Наско и его симпатичных друзей — «летописца и биографа» Ванко, доброй лакомки Цветанки, увлечённой рисованием Латинки, изобретателя и фотографа Милчо, по прозванию Техника, и немного нелепого Данчо — завершаются радостным отъездом всей ребятни в пионерский лагерь.

На этом кончается одна повесть и с этого же начинается другая — «Тысяча и один Иван». У неё есть подзаголовок: «Новые приключения Наско-Почемучки». Но это вовсе не прямое продолжение первой книги, а совершенно самостоятельная повесть, со своей архитектоникой, своим идейным содержанием, с качественно новым сюжетным ходом. Одно только остаётся неизменным: и эта книга написана «по-торпедски и по морскому царю» — с реалистическим изображением современности и с элементом фантастическим, таинственным, увлекательно-сказочным.

С первых страниц в ней появляется новое лицо. Это мудро-спокойный и безмерно влюблённый в природу родного края писатель Асенов. От его имени и начинается рассказ. В известной степени автор пишет этот образ как автопортрет. Должно быть, и художник не случайно изобразил этот персонаж высоким, худощавым, в очках. Да и фамилия Асенов случайно ли совпадает с отчеством автора? Но писатель — не единственный рассказчик в этой повести.

Нам будет предложено прочесть и выдержки из дневника Наско-Почемучки, и Ванкины записи, и вырезки из газет, а под конец получит слово даже председатель колхоза Младен Иванов.

…Жизнь в пионерском лагере в Осоговских горах идёт своим чередом. Ребята устраивают выставку, ходят в походы, собирают хворост для костра. Молодой, очень славный учитель Николов, застенчивый, но немного ироничный, руководит всеми ребячьими делами.

И вдруг… Вдруг Наско и Ванка находят в газете очерк о первом советском тракторе, купленном одной передовой кооперацией ещё в старой Болгарии. И вот по велению неуёмной ребячьей фантазии трактор оживает на газетной фотографии и увозит обоих приятелей в Болгарию 1940 года. Здесь Ванка и Наско, пришельцы из будущего, у которых нет власти что-либо изменить в прошлом своего народа, становятся свидетелями борьбы болгарских рабочих и крестьян с терзающим страну фашизмом. Они видят, какие страдания терпит народ ради будущего, то есть ради их, Наско и Ванки, счастливой жизни. И жертвы и слёзы не абстрактны. Вот эти люди — тут рядом с ними. Гибнет в фашистском застенке бай Владо, человек сильный духом, добрый, мужественный, душевно красивый. В тюрьму уводят и пытают молодую жену тракториста Ивана. И Васил гибнет, Васил, ровесник Наско и Ванки, так любивший петь задушевные болгарские песни, Васил, не узнавший в детстве ни радости, ни беззаботности, ни покоя.

Писатель не боится поранить чуткую душу своего читателя видом этих страданий. Он старается вызвать у него сострадание и, причинив нужную, полезную боль, приводит читателя к мысли об оправданности жертвы. Будущее, из которого явились Наско и Ванка, — светло и прекрасно. И вот они возвращаются назад, в наши дни, словно приехав на машине времени.

«Вернувшись» в свой сегодняшний день, но поверив в реальность прошлого, они удирают из лагеря, чтобы в далёком селе Велинове попытаться отыскать того самого тракториста Ивана, который на газетной фотографии высоко поднял крепко сжатый кулак…

Своими двумя повестями Георгий Струмский ещё раз подтвердил полную возможность и правомерность разговора с маленьким читателем на большие и серьёзные темы. Надо только, чтобы свежий ветер раскованной фантазии наполнял страницы книг, написанных для детей. Серьёзно, но и увлекательно, реалистично, но и сказочно. Если писатель понимает и любит ребёнка, то он будет писать «по-торпедски и по морскому царю». Именно такое понимание и любовь руководили писателем Георгием Струмским.

Ирина Токмакова

Дневник с вопросами

Посвящаю Динче, Борко и всем тем, кто любит задавать вопросы.

Автор

Рассказ первый

Мы так сидим ещё с первого класса: все шестеро с одной улицы.

Впереди — толстуха Цветанка и маленький щуплый Милчо Техника. Милчо уставился на товарища Николова, он боится пропустить что-нибудь из его объяснений. А Цветанка виновато оглядывается и тайком жуёт кусок сдобной булки — боится, как бы не похудеть.

На второй парте сидят Данчо и Латинка. Взгляд у Данчо устремлён в какую-то точку над классной доской. Он и сейчас в уме составляет сильнейшую сборную Болгарии, которая непременно станет чемпионом мира. Латинка, закинув на спину свою русую косу, глядит в окно и что-то черкает на чистой странице в тетради по арифметике. Латинка любит рисовать.

«Для меня всякий цвет как живой, — говорит она. — У меня глаза сами впитывают его, а рука сама тянется к краскам. Я не виновата. Рисуется мне, да и всё тут».

Сейчас её внимание привлекает веточка сирени, которая заглядывает в открытое окно. Латинка спешит изобразить её на бумаге, поэтому ничего вокруг не слышит. А со мной на третьей парте сидит Атанас. Атанас Петров. У него так в дневнике написано. И ещё его так зовут, когда вызывают к доске. А вообще-то в классе да и во всей школе его зовут Наско-Почемучка.

Мы живём в тихой деревеньке. Она словно спрятана между двумя горными хребтами. Наша река точно держит её в своих ладонях, как тёплый и дымящийся каравай, и поворачивает его то в сторону Осоговской горы, то в сторону горы Рила. Каждый день у нас в Струмском интересный и таинственный. А ночью мы тоже наяву и даже во сне ищем ответа на тысячи вопросов.

Обычно у всякого ребёнка первое слово «мама». И только Наско сразу произнёс два: «мама» и «почему». Как этому не верить — его мама сама всем рассказала.

Ещё верно и то, что бай Пешо, отец Наско, из-за его вопросов опаздывает на работу в сельсовет ровно три раза в месяц. А наш учитель, товарищ Николов, точно знает, что по крайней мере десять минут от урока Наско займёт своими вопросами. И когда ему объяснят, почему пшеница жёлтая, он ещё спросит, а почему трава зелёная, а почему снег белый, а почему…

Наско не только любит спорить до потери сознания или играть в шахматы до самозабвения, но в отличие от меня он не любит откладывать сегодняшние дела на завтра. И сегодняшние вопросы тоже на завтра не откладывает.

У нас деревня всего одна. А вопросов у Наско тысячи. Даже веснушки у Наско на лице — как вопросительные знаки. Вечерами круглый лунный блин тоже глядит на него вопросительно. Ночью небо высыпает на его голову целый короб вопросов. Попробуй-ка усни, когда на небе загадочно улыбается Андромеда. И к тому же надо узнать, сколько всего звёзд? И почему некоторые из них падают. И где сейчас скитается Галеева комета. И не смотрит ли на тебя сейчас с Венеры мальчишка, похожий на тебя самого.

Наско даже любопытнее любознательного дяди Генчо по прозванию «Техника». Генчо Техника — это отец Милчо (того самого, который сидит рядом с Цветанкой). В своё время дядю Генчо прозвали Техникой потому, что он с помощью молотка и отвёртки разобрал весь радиоприёмник до основания: хотел поглядеть, кто это там внутри говорит и поёт. Нет, Наско бы такого никогда не сделал. Он и сейчас очень много знает, но хочет узнать ещё больше. Как охотник иногда целый день выслеживает зайца или подстерегает дикую утку, так и Наско готов день и ночь гоняться за ответом на какой-нибудь свой вопрос. Или будет ждать часами, как рыбак с удочкой возле омута. А потом обрадуется найденному ответу намного больше, чем рыбак или охотник самому крупному зайцу или самому большому усачу. Ответ на вопрос для него желанней, чем шестёрка по арифметике, слаще, чем груша дюшес.

Жаль только, что вопросов у Наско-Почемучки всегда больше, чем он может получить ответов. В жизни всегда так — вопросов больше, чем ответов.

Товарищ Николов поворачивается к нам спиной и в облаке меловой пыли пишет на доске длинную-предлинную задачу. Латинка никак не дорисует свою сирень — откуда ей взять столько красок, сколько их в палитре у апреля? Данчо всё ещё колеблется, кого сделать центром нападения сборной…

Наверно, я таким и запомню Наско на всю жизнь, с бесчисленными веснушками и курносым носом, на котором едва держатся его очки. Не могу представить себе его другим. Не только мальчишки из сказок летают к звёздам, не только у мальчишек из сказок бывает золотое сердце и свои песни, и не только они борются со злом и побеждают, ищут правду и находят её…

Мы с Наско учимся вместе уже четвёртый год в школе имени Кирилла и Мефодия, в одном и том же классе, в одном и том же пионерском отряде. Я все его веснушки изучил и вообще, как говорится, знаю его всего как облупленного. Вместе мы взбирались с ним на холм, который неизвестно почему называется «Петровы песни». Вместе ловили рыбу в реке Струме, выловили водяную змею. Вместе пытались стать невидимками и задолго до космического полёта Юрия Гагарина высадились на Десятой планете. Цветанка на минуту перестаёт жевать булку, потому что товарищ Николов вызывает её к доске. Милчо Техника по-прежнему не отрывает взгляда от учителя. Латинка толкает локтем Данчо. Лиловый цвет наконец удался, и ветка сирени цветёт теперь на страничке в тетрадке по арифметике. Данчо рассеянно кивает, он ещё не успел решить, кто же наконец станет центром нападения сборной. Вот и Наско что-то зашевелился рядом со мной.

За окном сверкает ослепительно синее безоблачное небо. И пятеро товарищей рядом.

Наско поднимает руку, встаёт, скрипнув партой, и наклоняется вперёд:

— Товарищ Николов, а можно спросить, почему…

Учитель ладонью, испачканной мелом, отводит волосы со лба и говорит, улыбаясь:

— Можно, Атанас.

И снова в течение десяти минут Наско-Почемучка сыплет вопросами.

Рассказ второй. Самый-самый-самый…

Самая кривая дорога? Однажды видел я такую кривую дорогу, что комар, когда по ней летел, вывихнул шею на поворотах. Что? Самый высокий стебель? Видел я однажды такой высокий стебель пшеницы, что из колоса доставали зёрнышки космонавты. Какой самый жаркий день? Однажды выдался такой жаркий денёк, что два куска льда шли по улице и обмахивались веерами.

Начало одной сказки и страничка из дневника Наско-Почемучки.

Наско как-то задумал открыть самое высокое, самое быстрое, самое маленькое и ещё тысячу таких «самых» на свете.

Мы уже узнали, какая самая длинная река, какая самая высокая горная вершина у нас в Европе и во всём мире. Мы уже знали, что Байкал, который находится в Советском Союзе, самое глубокое озеро и что в него впадает больше всего рек, а самый большой вулкан находится на японском острове Кюсю и называется Асо.

Мы выяснили, что самая большая книга в мире находится в одном из музеев города Амстердама. Это «Сборник морских правил». Высотой эта книга в человеческий рост, а ширина её — целый метр.

А ещё мы прочитали, что самое продолжительное время обойтись без пищи могут черепахи — целых шесть лет. Наско даже поймал было черепаху, только не нашлось у нас терпения ждать шесть лет, чтобы это проверить. Наско нацарапал у неё на панцире свой адрес и пустил её в кустарник, который растёт у луга.

Разумеется, мы не пытались выяснить, какая на свете самая прекрасная страна, и даже не обсуждали такого вопроса, потому что всякому ясно, что это — Болгария.

Помню, наступили зимние каникулы. Снег был чистый и плотный — самый подходящий для катания с горки. С раннего утра хватали мы не успевшие отдохнуть за ночь санки и волокли их по улице. Собирался целый караван ребят с санками. Мы проходили мимо последнего дома в деревне и шли к холму, который называется «Петровы песни». Скоро мы оказывались на уровне печных труб и телевизионных антенн. Мы забирались выше самого высокого здания в деревне — школы, и карабкались ещё выше. Холм становился всё круче, мы шли, низко пригибаясь к земле, точно что-то потеряли и ищем в снегу. Оглядывались назад и всегда неизменно обнаруживали, что последним тащится Милчо Техника. Время от времени из чьего-нибудь болтливого рта вырывалось маленькое облачко пара и таяло в звенящем морозном воздухе.

Взбирались, может, полчаса, а может, и час. Уже много раз мы менялись с Наско — по очереди тащили санки, пока наконец не добрались до Белого камня. Только первоклашки катаются с горы понизу. Всякий уважающий себя человек стартует от Белого камня, венчающего вершину «Петровых песен».

С высоты наша деревня похожа на улей, втиснутый между двумя горами. Вдалеке, среди ивняка и мелкого ельника, вьётся тонкая ленточка Струмы. Устав от своей трудной дороги среди гор, Струма, как и мы, отдыхала, прежде чем тронуться в путь к другим сёлам.

Даже не вставая на цыпочки, мы видели отсюда самую высокую вершину Рилы — нашу хорошую знакомую по учебнику географии и по восторженным описаниям Наско. В мечтах мы уже давно там побывали, и не раз, а вот нога наша ещё не ступала по этой поднебесной высоте.

Мы помахали вершине руками — привет, мол, — и, набрав в лёгкие побольше воздуху, уселись в санки. Наши санки, разумеется, назывались «Гепард», поскольку известно, что это самое быстроногое животное — пробегает в час сто двадцать километров.

— Берегись, поехали!

— Эй, бе-ре-ги-и-ись!

В этот раз управлял я. Наско сидел сзади, обхватив меня за плечи. Пока санки набирали скорость, можно было бросить взгляд и на далёкую вершину Рилы и на Струму. Я ухватился за руль. Ветер засвистел в ушах. Скоро и он, устав и запыхавшись, остался где-то позади. Наско всё плотнее и плотнее приникал к моей спине.

После того как я подбил новые полозья, сани наши неслись и вправду быстрее гепарда.

Наша деревня — «улей» между двумя горами — стала увеличиваться в размерах. Над ней, будто пчёлы, вились печные дымки. Вскоре «улей» стал просто огромен. Всё село Струмское устремилось нам навстречу — со зданием школы, с узкими улочками, с обоими своими мостами. Дома росли с каждым мгновением. Казалось, будто окна растворялись сами собой в ужасе от нашей скорости. Колокольня угрожающе закачалась.

— Ванка, я читал, что наивысшая скорость — это скорость света. А знаешь, сколько километров… Эй, ты что делаешь, сейчас перевернёмся!

Я едва сумел выправить руль. Мы благополучно миновали второй поворот и заскользили по ровному склону.

— Чуть не грохнулись! Нашёл когда разговаривать!

Санки стукнулись о ближайший плетень и остановились.

Всё встало на свои места. Школа — высоко над нами, даже самый маленький домик и то выше нас, а вершина Рилы больше не видна.

И вот за такую минуту, за головокружительный полёт от Белого камня до старого плетня, мы снова целый час волочим санки в гору. Как иногда мальчишки из горных деревень целый день спускаются с гор, чтоб увидеть всего-навсего цирковое представление, длящееся не больше часа. Как альпинисты, которые долгие часы карабкаются по каменистым уступам, чтобы сорвать горный цветок эдельвейс… Наш эдельвейс — это минута снежного полёта.

Домой мы возвращаемся к вечеру.

Из кухни на меня дохнул такой запах печёной картошки, что я оказался там в три прыжка. Есть ли на свете что-нибудь вкуснее печёной картошки? Особенно зимой, после пяти часов катания с горы!

На следующий день Наско не пришёл. Тащить санки в гору мне помогал Милчо. Насмешил меня до слёз, рассказав, что он воткнул во дворе новогоднюю ёлку и ждёт к осени с неё урожая шишек. Мы спускались с горки три раза. Но мне было как-то неинтересно. Казалось, что и санки сегодня какие-то не такие быстрые, и вершина Рилы не показывалась из-за облаков, и Струма вся застыла среди снегов.

Предоставив Милчо рассказывать другим про новогоднюю ёлку, я пошёл искать Наско.

Наско скоро нашёлся. Я его издали окликнул, но он не ответил.

Тогда я крикнул громче.

Уж сейчас-то должен услышать! Однако ответа опять не последовало. Наско медленно прошагал мимо, рассеянно поглядев мимо меня, точно не узнавая. Он шёл не по стёжке, а напрямик по сугробам. Проваливался по колено, вылезал на дорожку, потом опять ступал в снег.

Я стал поперёк дороги, раскинув руки. Наско, не переставая равномерно шагать, оттолкнул меня, приложив палец к губам. Я обиженно поплёлся за ним. Так мы прошли мясную лавку. Не задержались и возле школы. Наско прошагал мимо, даже не поздоровавшись с баем Костой. Старик огорчённо пожал плечами и стал молча очищать школьный двор от снега.

Наско продолжал идти с целеустремлённостью чемпиона по ходьбе.

Потеряв всякое терпение, я решил вмешаться в это занятие, но тут Наско наконец остановился. Улица обрывалась у крутого берега реки. Ещё шаг, и друг мой пойдёт по воде. Но Наско коснулся ботинком заледенелого берега, остановился, достал из кармана листок бумаги, что-то там пометил и только тогда повернулся ко мне, улыбаясь:

— Здравствуй, Ванка! Тысяча триста двадцать семь шагов.

— Что?

— Улица длиной в тысяча триста двадцать семь шагов. Не самая длинная. Надо ещё промерить шоссе сверху донизу вдоль деревни.

— И этим ты занимался целое утро?

— Почему утро? Я и вчера промерил некоторые улицы. Но шоссе, наверно, длиннее всех.

— Шоссе идёт по деревне по крайней мере километра три.

— Может быть. Но точно ли?

Я не на шутку разозлился. Есть ведь города, где улицы имеют и по десять, и по пятнадцать километров, а то и больше. Может, и их начнём измерять шагами? А может, нам стукнет в голову таким же образом измерить экватор?

— Экватор? — заинтересовался Наско. — А почему бы и нет?

И так на меня поглядел, что я испугался, как бы он сию же минуту не отправился на экватор. Поэтому я сразу же согласился пойти измерять шоссе. И началось…

До самого обеда мы промеряли это шоссе. Если вас интересует — вышло точно шесть тысяч четыреста тридцать семь шагов.

После обеда переобулись, даже носки сменили. И работа продолжалась.

Самым высоким деревом оказался тополь, который рос среди низкого берегового ракитника. Но прежде чем мы это установили, мы измерили ещё пять других тополей и две шелковицы, которые на вид вовсе не казались высокими.

Установили, что колокольня на два метра выше школы. Но зато у школы больше всего окон — ровно шестьдесят два.

Самое толстое дерево, ореховое, — у нас во дворе. Ствол у него не такой, конечно, как тот бамбуковый, о котором рассказывал Тошко Африканский — обезьяна из книги Ангела Каралийчева. Чтобы обхватить тот ствол, надо было вшестером взяться за руки. Наш орех поскромнее — мы его обхватили втроём: я, Наско и Милчо Техника, который вернулся с катания и тоже включился в работу. Милчо предложил измерить ещё хвост у поросёнка и добавил, что громче всех лает тёти Пенин пёс, хотя в деревне есть собаки и побольше его. Мерить хвост у поросёнка мы всё же не стали.

Выяснять, какое самое глубокое место в реке, я решительно отказался. Это измерение отложили на весну. Я пришёл домой весь взмыленный и сразу грохнулся спать. Даже печёная картошка не полезла в горло. Целую ночь у меня ноги сами дёргались под одеялом, и мама меня даже два раза будила, спрашивая, что это я во сне всё считаю.

За два дня я пришёл в себя.

Но Наско, разумеется, не успокоился.

— Дед Стойне самый старый человек в деревне, — сообщил он мне некоторое время спустя.

И мы решили вечерком сходить к деду Стойне в гости. Уже у калитки мы услыхали кашель и сиплый голос старика:

— Жена, зажги-ка свет. Поглядим, с чем пришли эти мальчишки. Огреют по спине кизиловой веткой, что? И в прошлом году меня отхлестали, а вот хвори всё не отстают. Кто знает, может, это не кизиловая, а липовая была ветка, а?[1]

Мы ему сказали, что пришли за другим делом. Но обещали, что в другой раз принесём с собой самую упругую кизиловую ветку и все болезни у него как рукой снимет. Он засмеялся.

— Вот было раньше лекарство — капля пота с богатея, попова слеза да пыль из барабана. Все болезни тогда проходили, только заполучить всё это было очень трудно.

Старик пригласил нас сесть на маленькие табуретки и стал расспрашивать, чьи мы, как поживают наши бабушки, не горчит ли вино у дедушек, хорошо ли мы учимся, когда вступили в пионеры, хорош ли снег для катания с горки… Дед Стойне оказался любопытнее Наско-Почемучки.

Если бы мы стали отвечать на все вопросы, солнце успело бы сесть и снова взойти. Поэтому мы прервали деда Стойне и напрямик спросили, правда ли, что он самый старый человек в деревне.

Дед Стойне почесал в затылке и задумчиво попыхтел трубкой. Лицо его окуталось дымом.

— Самый старый, говорите? Нет, ребятки, ошиблись. Самый старый был мой дед. Да и то я не уверен — дед мне говорил, что его дед был ещё старше. — Мне показалось, что за трубочным дымом дед Стойне хитро улыбается. — Так что ничем не могу вам помочь, — вскинул он свои белоснежные брови; лоб его покрылся бесчисленными тёмными морщинками. — Вот если хотите знать, какая самая короткая сказка, я вам её расскажу.

— Самая короткая? — навострил уши Наско.

— Самая короткая, — подтвердил старик.

И, не дожидаясь нашей просьбы, начал рассказывать: «Жила-была бабка. У неё была внучка. Бабка внучке купила порося. Вот и сказка вся».

Дед Стойне угостил нас черносливом. Потом попытался позабавить нас загадками. Потом помолчал, пососал трубку, глубоко вздохнул и встал.

— Чего приуныли? Ну, раз уж вы говорите, самый старый да самый старый, покажу я вам одну штуку.

Он кряхтя распрямился, направился в угол к пёстро расписанному сундуку и наклонился над ним. Крышка скрипнула протяжно и жалобно. Запахло лавандой.

Мы с Наско едва усидели на своих табуреточках. Так и хотелось соскочить с них, чтобы заглянуть поверх согнутой спины деда в скрипящий таинственный сундук.

Наконец дед Стойне обернулся и направился к нам, кашляя.

— Вот что откопал на поле дед моего деда. Самая старая сабля. Может быть, ещё принадлежала она и самому Шишману.

Сабля блеснула в его подрагивающих руках и опустилась на наши протянутые ладони. Тонкое остриё блеснуло огоньком.

— В наших краях много сражался царь Шишман[2]. Говорят, что там, где упала с его плеч царская багряница, стало село Багрянцы. А там, где убили его коня, стало село Конево. А там, где был самый жаркий бой, возникло село Шишковцы.

Рукоятка сабли грела мне ладонь, она была тёплой, как будто только что, а не несколько веков назад сжимала её человеческая рука.

Совсем стемнело, когда дед Стойне проводил нас до дверей и почти насильно сунул каждому в карман по два больших яблока.

Река светилась во мраке, как брошенная сабля. Окна в ближайших домах поблёскивали, как лукавые глаза деда.

— Приходите ко мне ещё! — крикнул он нам вслед. — Жаль, что я не сумел показать вам самого старого человека. Зато я-то доволен, что узнал самых симпатичных мальчишек в деревне.

Рассказ третий

Сколько всего людей на свете? Больше трёх миллиардов. Много это или мало?

Я подсчитал, что если все люди возьмутся за руки, то опояшут нашу планету восемьдесят раз.

Из дневника Наско-Почемучки.

С некоторых пор моего друга Наско волнует одна сложная проблема: он хочет стать невидимым.

Когда впервые Наско поделился со мной этой идеей, она показалась мне несерьёзной и даже попросту смешной.

Как это так — стать невидимым?

Чем заниматься пустыми делами, лучше побыстрее собрать запчасти для походной рации, которую мы мастерим вот уже два месяца у нас во дворе под навесом.

Наско всё это выслушивал молча. Его не задевали мои шуточки. Не трогали и мои упрёки.

Только один раз огрызнулся:

— Как это — незачем становиться невидимыми? Какое же это «пустое дело»? Сам Васил Левски[3] говорил о шапке-невидимке! Если бы Апостол был невидимым, никакие предатели не смогли бы его предать, никакие каратели его не схватили бы.

Ну вот, даже Левского впутал! Я уж знаю его: если какая-то мысль им овладеет, — всё, нет никакого спасения. Ни упросить его, ни запугать нельзя, ничто его не остановит.

Наско-Почемучка решил стать невидимым, и всё тут.

— Шапки-невидимки бывают только в сказках, — убеждал я его.

— Ха, «только в сказках»! — передразнивал меня Наско. — А помнишь, как летом мы не могли найти кузнечика?

— Какого кузнечика?

— На лугу. Он стрекотал где-то рядом с нами, мы его целый час искали, да так и не нашли. Значит, он был невидимкой.

— Не невидимкой, а просто он зелёный. Сливается с травой. Вот мы его и не видели. Как зелёная гусеница на зелёном листе. Или серая ящерица на камнях.

— Вот ещё! Ты что, не знаешь, что на свете есть много невидимых растений и зверей?

— Да не невидимы они, просто у них защитная окраска. Они сливаются с окружающей средой, чтобы спрятаться от своих врагов.

— Или наоборот: чтобы легче было выследить добычу, — добавил Наско. — Например, белый медведь среди снега и льда. Или царь зверей лев. Он ведь самый сильный в степях и пустынях, ему бояться некого, а шкура у него жёлтая, как песок или пожухлая от солнца трава.

— Ты говоришь, как по учебнику.

Так мы ни до чего и не договорились. А на следующий день Наско опять начал:

— Как ты думаешь, сколько живых существ может находиться на берёзе одновременно?

— Сколько? Наверное, с десяток наберётся.

— Тысячи, тысячи! — завопил Наско. — Я читал, что берёза — это настоящий небоскрёб, где живут тысячи жителей!

— Да ну?! А где же они?

— Где? — ответил Наско вопросом на вопрос. — А где миллионы насекомых, которые приходятся на каждый гектар луга? А где миллионы насекомых, живущих в садах и на полях?

— Под шапкой-невидимкой, — подыграл я Наско.

Наско не обратил на это внимания.

— Многих из них, конечно, не увидишь. Они живут под корнями, в земле, живут под корой и в древесине. Но немало насекомых живут прямо у нас на виду, и всё же мы их не видим. Потому что они действительно невидимы.

— Но ты же не желаешь быть «невидимым», как кузнечик или белый медведь. Ты хочешь стать действительно невидимым!

— Да. Как Гриффин.

Всего неделю назад мы читали роман Герберта Уэллса «Человек-невидимка».

— Жалко, что так глупо разбилась эта пробирка, — вздохнул Наско, — а то бы…

— Но Гриффин и всё, что с ним случилось, — это ведь писатель сам напридумывал.

— Знаю, что напридумывал. А всё-таки что-то в этом есть.

— Гриффин сам мог становиться невидимым, а одежда-то его была видна! — возражал я Наско. — Чтобы стать невидимым, ему надо было раздеться догола! Можешь себе представить, как ты побежишь голый по снегу и потащишь санки на горку?

— А что, могу. Было бы очень даже интересно!

Вот так всегда: уж если Наско заведётся, то его не удержишь. Через пару дней весь класс только об этом и говорил.

— Если бы я стал невидимым, — сказал я, — я бы подглядел в журнал. Интересно, какую отметку тебе поставит товарищ Николов за такое открытие.

— Если я стану невидимкой, — сказал Милчо, — я пройду в кино без билета и просижу подряд три сеанса.

— А я, как сделаюсь невидимкой, заберусь в автобусе в шофёрскую кабину и поеду куда захочу. В Софию поеду. И там посмотрю матч «Левский» — «Спартак». Настоящий, а не по телевизору.

— А я, как сделаюсь невидимкой, дёрну Мурджо за хвост, а он даже не сможет меня схватить. А потом пойду в кондитерскую и наемся чего захочу, — размечталась Цветанка.

— А я, когда стану невидимым, помогу деду Стойне переколоть все дрова, — сказал кто-то.

— Можешь переколоть и сейчас. Для этого не обязательно становиться невидимым.

— Когда я стану невидимкой, — сказал я, — то приду на заседание сельсовета и в книге решений запишу: «Постановили. На лугу за рекой построить стадион. Только для детей. Выровнять футбольное поле, баскетбольную и волейбольную площадку. И ещё — чтобы был специальный зал для шахмат».

— А я, когда стану невидимкой, — решил Милчо Техника, — исправлю тройку по пению на пятёрку.

Только Латинка не захотела становиться невидимкой. Она захотела другое: чтоб у неё появилась сестрёнка-двойняшка.

— Мы будем близнецы, похожие как две капли друг на друга. Чем плохо? Никто нас не сумеет различить. Даже товарищ Николов. Моя сестра будет учить алгебру и задачи решать и свои и мои. А я себе буду рисова-а-ать…

Наско-Почемучка стоял в сторонке и в разговорах участия не принимал. Потом он заспешил и пошёл домой. Так мы и не узнали, что бы он сделал, став невидимкой.

А мы ещё долго бродили по улице и всё говорили, говорили.

Проснулся я оттого, что лаял Мурджо. Я соскочил с кровати и прилепил нос к окну. Стекло заледенело, и двор стал невидимым. Я потёр стекло указательным пальцем. В маленьком кружочке показался кусочек забора. Я увеличил кружочек и увидел сарай. Затем показалась поленница, за ней — горка. На меня глянули угольные глаза снежной бабы.

Я всё тёр и тёр указательным пальцем и дышал на стекло, и скоро в растаявшем кругу задымила труба на крыше у деда Стойне, качнулась заиндевелая вершина тополя. Я решил, что Мурджо я оставлю невидимым. Пусть себе лает в будке или возле неё, и пусть его не будет видно. Но потом я отказался от этой мысли. Сжалился над ним и его тоже оттопил во имя нашей старой дружбы. Мурджо лаял так радостно и громогласно, что я засомневался, правильно ли мы в тот день определили, чья собака громче всех лает.

Так я разморозил дом, двор и улицу. Только Руен остался невидимым во мгле. И тут меня осенила идея, которой я решил немедленно поделиться с Наско.

Жалко только, что я ещё не успел сделаться невидимкой. Тогда можно было бы выскользнуть из дома, а не идти на цыпочках, оглядываясь на каждом шагу, чтобы мама не заметила.

Ещё издали я увидел, что окно у Наско закрыто. Стекло замёрзло, и сквозь него ничего не видно. Я трижды подал условный сигнал. Никто не откликнулся. Мной овладело сильное подозрение, и я решил действовать. Мать и отец Наско уже на работе, а бабушка крепко спит и ничего не услышит. Я решительно, но всё-таки не без опаски открыл дверь.

Из-под печки вылезла кошка, дружески замурлыкала, потёрлась о мои ноги и опять свернулась калачиком в тёплом уголке. Дверь Насковой комнаты скрипит, если её не приподнять чуть-чуть. Я приподнял её за ручку, открыл и заглянул внутрь. Никаких признаков жизни.

«Ну, Ванка, будь осторожен, — сказал я себе. — Тут дело серьёзное. Не к добру у тебя дёргался правый глаз».

Постель была застлана. Этажерка стояла на своём месте под портретом Юрия Гагарина и едва держалась под тяжестью книжек и учебников. Брюки были аккуратно сложены и повешены на спинку стула. Возле печки стояли вычищенные ботинки. Только сам Наско отсутствовал.

— Слушай, Наско, не шути, я тебя вижу.

Ничего-то я, ничегошеньки не видел!

— Вижу, вижу тебя. Давай выходи, мне надо сказать тебе кое-что важное.

На всякий случай я заглянул за дверь, за гардероб и под кровать, хотя и знал, что Наско в такие дешёвые пряталки играть не будет.

Тут меня охватил настоящий страх. Левый глаз у меня тоже задёргался.

Что делать?

Ослабев, я опустился на стул. По мне забегали мурашки. На лбу выступили капли холодного пота. Наверняка моё подозрение было не напрасным.

Наско-Почемучка исчез. Ясное дело — стал невидимкой. И пока об этом знал только я.

На столе лежала книга, раскрытая на двадцать восьмой странице. Я повернул её и прочёл на обложке: «Человек-невидимка. Герберт Уэллс». Так я и думал! На белых нолях были нацарапаны стенографические значки. Может, Наско так записывал формулу химического соединения, которое сделало его невидимым. Жалко, что я не учил стенографию. А если бы и учил, всё равно не разобрал бы эти каракули.

Ну что же, что же мне делать?

— Наско, если ты здесь, в комнате, отзовись. Скажи, как тебе помочь?

Я произнёс эти слова спокойно и достаточно громко, чтобы он мог меня услышать, если бы вдруг оказался поблизости. Лишь бы не разбудить бабушку! Она всё равно не поймёт всей сложности положения. Только раскричится или ещё хуже — расплачется.

Я продолжал тем же тоном:

— Наско, если не можешь мне ответить, по крайней мере сделай что-нибудь, чтобы я понял, что ты здесь. Подай какой-нибудь знак. Передвинь стул от окна к столу!

Я замер в мучительном ожидании. Даже дышать перестал и моргать. Стул остался неподвижным.

— Наско, если ты не можешь передвинуть стул, передвинь хотя бы карандаш на столе.

Я вцепился в край стола. Карандаш вздрогнул, покачнулся, сперва медленно и неуверенно, а потом всё быстрее и быстрее покатился по столу. Он не остановился на краю, упал на пол и зазвенел, как разбитое стекло.

Я нагнулся, чтобы поднять его, и обмер. На полу лежали осколки разбитой бутылки. Дрожащей рукой я поднял один осколок. От него пахнуло острым незнакомым запахом. Капелька бесцветной жидкости прошла у меня между пальцев и впиталась в пёстрый половик.

Я совершил роковую ошибку — упустил, может быть, последнюю каплю волшебного препарата. Но что сделано, то сделано. Назад не вернёшь. Острый запах через несколько минут выветрился.

Наско не подавал признаков своего присутствия и больше не отзывался ни на какие мои просьбы. Потрясённый происходящим, я пошёл к двери. В коридоре я едва не наступил на кошку. В соседней комнате сладко похрапывала бабушка. Бедная, она и не знала, что случилось в эту ночь с её внуком. У меня не было сил сообщить ей об этом. Я не выношу женских слёз.

Я зашагал по улице, измученный и сбитый с толку.

В моём мозгу роились планы один невероятнее другого и предположения одно другого страшнее.

Я понимал, что дорога каждая минута и что при этом никто не сможет мне помочь. Кому тут доверишься?

Может быть, только товарищ Николов мог бы разобрать таинственную формулу, но он накануне поехал в город навестить своих родственников.

Я прошёл мимо двора деда Стойне. Его дрова лежали неколотые. Прошёл дальше на луг. Никаких видимых признаков, по которым можно было бы определить, что тут начинается строительство детского стадиона. Автобус, который ходит от нашей деревни в город, в этот день был выходной, и шофёр сидел себе в кафе «Дан Колов». Со стороны холма слышались голоса ребят — «ранних пташек». Сначала они доносились глухо и издали, а через минутку — близкие и звонкие.

Видно, катаются с горы и веселятся себе. Счастливчики, они даже и не подозревают, что стряслось. И только я один из всей деревни знаю всё. Снежинка села мне на ладонь, обернулась капелькой и сделалась невидимой.

…Самое страшное предположение родилось у меня ночью. Кошки скребли у меня на душе, и я до полуночи не мог уснуть. А когда уснул, меня замучили кошмары.

Мне представилось, что Наско-Почемучка не стал невидимкой, а просто сделался крошечного роста, потому что в формулу вкралась ошибка. Он стал меньше пылинки, потому я его не видел и услышать не мог. И просьб моих он тоже выполнить был не в состоянии — ни стул подвинуть, ни отозваться.

Он кричал, а я его не слышал. Его голос стал слабее мушиного жужжания. А сам был меньше снежинки. Всякая трещинка в полу для него теперь как бездонная пропасть, карандаш — как гора, с которой мы катаемся на санках, а стол гораздо выше и неприступнее, чем далёкая вершина Рилы. И Наско смотрит сквозь свои очки на этот страшный мир, карабкается через крутые обвалы пылинок, которые раньше и не заметил бы, подолгу обходит огромное озеро, состоящее из одной-единственной капельки воды. Он наклоняется над водой и вдруг замечает, что его преследует огромное чудовище — к нему простирает щупальца муравей невероятных размеров. Наско бежит, задыхается, пробирается между пылинками и тщетно пытается вспомнить формулу, которая поможет ему опять стать большим и выбраться наконец из этого жестокого и кошмарного мира.

Ну, а если он даже и вспомнит формулу, что из этого? Он не может и козявочку побороть, не может добраться до стола. И вот он бежит в ужасе из последних сил. Чудовищный муравей настигает его и глядит на него громадными немигающими глазами.

Тут я вскрикнул и проснулся. Проснулся от мягкого прикосновения маминой руки.

— В школу опоздаешь, вставай-ка. Во дворе твой музыкант уж минут пять, как свистит.

На полу возле кровати валялась измятая книжка про человека-невидимку. Оконное стекло замёрзло, но за окном явственно слышался условный сигнал.

Я протаял дырочку и поглядел. Протёр глаза и снова поглядел. На улице цел-целёхонек, в ушанке и с портфелем в руках, стоял Наско-Почемучка. Он подпрыгивал то на одной, то на другой ноге, дул на покрасневшие ладони и нетерпеливо махал рукой.

— Выходи быстрей! Я вчера с отцом в Софии был. Знаешь, про какие чудеса расскажу!

Рассказ четвёртый. Двоюродный брат Васко объявляет шах и мат

Перестану ли я когда-нибудь спрашивать?

Я летел и спрашивал птиц. Спал и расспрашивал свои сны.

Я перестану спрашивать, когда узнаю всё-всё на свете. А этого не может быть, значит, и вопросы мои никогда не кончатся.

Говорят, мне будет трудно, когда я вырасту и другие начнут задавать мне вопросы.

Из дневника Наско-Почемучки

— Почему я люблю шахматы? — спрашивал Наско и сам себе отвечал: — Люблю потому, что ни одна партия не похожа на другую. Шахматных ходов так много, что, если все люди на свете начнут играть в шахматы, они всё равно не повторят одну и ту же партию.

Мы проводили часы за часами, склонившись над чёрными и белыми квадратиками. Ничего, что доска была вся исцарапана. Ничего, что у чёрной королевы отвалилась корона, а белый конь был вообще без морды. Мы водили крупные, пузатые шахматные фигуры в изнурительные сражения. Нападали и оборонялись. Ликовали и мучились.

Шах и мат. Дни летели. Шах и мат. Магические квадратики притягивали нас как магнит. Новая комбинация фигур — поворот к открытию новой тайны. Латинка уставала нас рисовать. Но где ещё было ей найти таких послушных «натурщиков», которые «позируют» часами! А мы не уставали. Шах и мат.

В девяносто пятой партии за этот месяц победил я. Девяносто шестую выиграл Наско. Счёт опять сравнялся. Оставались решающие партии. Мы договорились играть до ста. Конца турнира ещё не было видно. Последние игры — так придумал Наско — велись с помощью переписки.

А это не очень-то простое дело. Каждый отмечал свой очередной ход и посылал листочек сопернику. Я подсовывал свой листочек под входную дверь в доме Наско. Наско опускал свой листочек в наш ящик для писем. Таким путём игра шла довольно медленно. По десять раз в день мне приходилось бежать к дому Наско. Потом я должен был дожидаться, когда он придёт и принесёт ответ. Да, не лёгкое дело этот корреспондентский способ.

Я шёл по улице и насвистывал. Мой тридцатый ход был угрожающим для противника. Мой конь львиным прыжком ставил под удар одновременно и его короля и ладью. Я сжимал в руке заполненный листочек. Свистел и чуть не бежал, так мне хотелось поскорее добраться до Наско.

Подсунув свой листок под дверь, как и было условлено, я собрался уходить. Но вдруг моё внимание привлёк большой красный звонок, приделанный к двери Наско. Я застыл перед этим нововведением. Стал разглядывать его и даже нажал пальцем. За дверью что-то засвистело. Перед моими глазами сверкнула молния. Я испуганно отскочил. На двери под звонком появилась белая лента с надписью: «Меня нет дома. Наско-Почемучка». Я сделал несколько шагов, пятясь и не отрывая глаз от кошмарного звонка. Над головой у меня скрипнуло окно. Наверху показался Наско. Он закричал:

— Ванка, вернись! Вернись, пожалуйста! Позвони ещё раз.

Мне было не до шуток, но я всё-таки вернулся и опасливо нажал на кнопку звонка.

За дверью снова так же зашелестело. Перед глазами опять блеснула молния. Под звонком появилась надпись, на этот раз гласившая: «Я здесь. Наско-Почемучка».

А сам Наско отворил дверь.

— Я как раз исправил соединение. Поэтому и получилась ошибка, — стал он оправдываться. — Извини. А вообще-то звонок работает без осечек.

— Вечно придумаешь что-нибудь такое! — пробормотал я, ещё не совсем оправившись от испуга, и собрался идти домой, чтобы оставить его одного — пусть обдумывает свой ответ. Я торжествовал, не сомневаясь, что победа у меня в руках. В худшем случае я выигрываю ладью.

— Заходи, — пригласил меня Наско. — Сегодня вместо меня игру продолжит другой.

— Как это — другой?

— Заходи, сейчас узнаешь.

Он пропустил меня вперёд в свою комнату и громко представил кому-то:

— Ванка, мой верный друг и грозный шахматист. Лучше его играют только Борис Спасский и я… А это мой двоюродный брат. — Наско махнул рукой в сторону стола. — Наши имена разнятся всего на одну букву. Его зовут Васко, и он приехал сюда прямо из Института кибернетики.

Посреди комнаты за столом сидело странное существо, одетое то ли в космонавтский скафандр, то ли в водолазный костюм. Две огромные ручищи лежали по обеим сторонам шахматной доски с расставленными фигурками, которые перед этим страшилищем выглядели маленькими и жалкими.

— Привет, — сказал я, поглядывая с опаской.

Странное существо не ответило, только кивнуло головой.

— Не обижайся. Он так здоровается. Васко — робот и не умеет говорить. Но в шахматы он играет отлично. Вот он и заменит меня. Опусти-ка свой листок вот в это отверстие у него на груди.

— Как в почтовый ящик, — сказал я.

— Какой там почтовый ящик! Это запоминающее устройство. Робот обработает полученную информацию и даст письменный ответ.

Я опустил листочек и стал ждать. Всё равно, даже десять роботов не спасут ладью Наско и вообще всю партию!

— Твой Васко проглотил листочек и что-то не шевелится.

— Ш-ш-ш! Не мешай ему думать.

Железная рука скрипнула, резко дёрнулась вверх, опустилась на короля и переставила его на свободную клетку.

— А, сейчас, — сказал Наско. — Напиши свой ход на листочке и опусти в запоминающее устройство. Робот может играть только таким способом. — Я записал свой ход и опустил листок.

Железная рука, поскрипывая, переставила пешку.

Я опустил новый листочек.

Робот остался неподвижен. Из-за брони скафандра послышалось какое-то ворчание. Стёкла его очков засветились красными огоньками. Железная рука поднялась и так треснула по доске, что фигурки разлетелись в разные стороны. Одна пешка стукнула его по лбу. Отскочила морда и у второго белого коня.

— Что это он, разозлился?

Наско полез под стол и начал там что-то подкручивать.

— Реле перегрелось. Роботу надо передохнуть.

— Наско, ты чего меня морочишь?

— Ничего не морочу. Не видишь, что ли, что перед тобой робот, который умеет играть в шахматы? — послышался его голос из-под стола. — Это же машина. Он думает в сто раз быстрее, чем человек. У него нет нервов. Он ничего не забывает. Не волнуется. И не устаёт, как мы.

Наско вылез из-под стола, отряхивая пыль с коленок.

— Всё в порядке. Игра продолжается!

Но игра не продолжилась, потому что с улицы послышался наш условный сигнал. Наско пошёл отворять. Через минутку в комнате появился Милчо Техника. С Милчо повторилась та же история.

— Познакомьтесь, — сказал Наско. — Это хитроумный Милчо Техника, а это мой двоюродный брат из Софии. Милчо всё понимает с первого взгляда, он очень наблюдательный и догадливый, настоящий разведчик. Сам Аввакум Захов[4] обращается к нему за дружеским советом.

Робот кивнул своей железной головой. Милчо глядел в его мрачные выпуклые глаза и не мог вымолвить ни слова.

— Мой двоюродный брат не говорит. Он слишком самоуглублён, — объяснял Наско. — Милчо, наоборот, говорить мастак, но он не знает так много, как Васко.

— Брось! — выдавил наконец из себя одно слово Милчо Техника.

— Поглядите-ка на него, он не верит! — воскликнул Наско. — Если хочешь, можем поспорить.

— Н-н-но ведь это же м-машина, а я — человек, — залепетал хитроумный Милчо.

— Давай поспорим, давай поспорим, — подначивал его Наско.

В глазах у робота внезапно загорелись красные огни.

— Минуточку. Сейчас он сделает какое-то сообщение, — сказал Наско.

В отверстии на груди робота появился листок. Мы его вынули и прочли: «Бьюсь об заклад. Задавайте вопросы. Приём». Милчо Техника тоже прочёл листок и молча кивнул.

— Только одно условие, — сказал Наско. — Прежде чем испытывать робота, сделай три снимка.

— Есть! Будет сделано! — Милчо просиял от гордости.

— Только чтоб были цветные.

— Будут цветные.

Милчо отдёрнул занавеску, взобрался на стул. Мы с Наско уселись за стол по обеим сторонам робота.

— Будут великолепные снимки, — хвастался Милчо.

Он вертелся на стуле, приседал на корточки и без передышки нами командовал:

— Сейчас, минутку, наведу объектив… Минуточку. Маловато света. Улыбнитесь. Не шевелитесь. Наско, наклонись чуть-чуть влево. Ванка, немного подними голову. Снимаю.

Наконец Милчо Техника спустился со своих фотографических высот и убрал аппарат в футляр.

— А сейчас можешь его спрашивать, — разрешил Наско.

— Да бросьте! Как это я буду его спрашивать? Смеётесь вы надо мной, — тянул время Милчо.

— Никакого смеха. Спрашивай что хочешь. Только что-нибудь потруднее. Можешь спрашивать и по учебникам. — Наско сунул ему в руки свой портфель.

Милчо присел к столу и уставился своими голубыми глазами в стеклянные немигающие глаза робота.

— Слушай, а он не треснет меня своей железной лапой? Ещё будет мне этот разговор стоить фотоаппарата.

Наско его успокоил.

Милчо достал учебники из портфеля. Сложил их на столе стопкой. Стал перелистывать один из них влажными от волнения пальцами.

И началось…

Милчо Техника писал вопросы на бумаге и опускал их в отверстие запоминающего устройства. Робот гудел, жужжал, что-то в нём сверкало, и через десять секунд появлялся листок с ответом.

Милчо всё спрашивал и спрашивал.

Васко отвечал и отвечал.

«Какая температура на поверхности Солнца?»

«Шесть тысяч градусов».

«Кто летал в Одрин с мечети Султана Селима?»

«Мастер Манол».

«Какой самый большой в мире остров?»

«Гренландия».

…Милчо Техника наконец выдохся. У него даже лоб вспотел, и он уже со страхом глядел на отверстие, откуда каждые десять секунд появлялся правильный, чётко написанный ответ.

— Ну что, убедился, Фома Неверный? — ликовал Наско и удовлетворённо похлопывал робота по гулкой спине.

Милчо продолжал глядеть в отверстие запоминающего устройства.

Наконец он промолвил:

— А может робот решить моё домашнее задание по алгебре?

— Это ему проще пареной репы, — усмехнулся Наско.

— Пусть он решит мне алгебру, — оживился Милчо. — А я пока сделаю ещё один снимок.

Глаза у робота блеснули.

— Секундочку. Он что-то хочет сообщить.

Робот зажужжал и подал листок:

«Я решу Милчо домашнее задание по алгебре, если он ответит мне на один вопрос».

Милчо побледнел и что-то невнятное забормотал.

— Отвечай, отвечай, — подтолкнул его к столу Наско. — ты ему больше двадцати вопросов задал. Пошевели теперь и ты мозговыми извилинами.

Робот зажужжал, затрещал, достал листочек из отверстия и подал его Милчо.

Мы наклонились к бумажке и прочли: «Кто изобрёл фотографию?»

— Не знаю, — тут же ответил Милчо Техника.

— Не знаешь, да? Что же ты повесил на себя этот аппарат? — засмеялся я и хлопнул его по шее.

— Давайте я сделаю ещё один цветной снимок, — залепетал красный от смущения Милчо.

— Никаких снимков, — отвечал Наско. — Сейчас будешь играть с ним в шахматы. Тебе даётся ещё одна возможность защитить своё человеческое достоинство.

Мы с Наско быстро расставили фигуры двух армий.

Игра началась.

На четвёртом ходу Милчо почесал нос. На шестом у него засвербело в ухе. На десятом ходу он глубоко задумался. Целых десять минут он не поднимал головы.

— Ты что, музыку слушаешь? — злорадствовал Наско. — Я выключу радио, если оно тебе мешает.

На двадцатом ходу железная рука взяла королеву и доставила её против короля Милчо. А робот сказал с торжеством вполне человеческим голосом:

— Шах и мат.

Робот заговорил!

Под нашими изумлёнными взглядами тяжёлые руки поднялись со скрипом и сняли скафандр. Из железных доспехов возник тонкий, высокий мальчик, поправил измятую белую рубашку и, улыбаясь, подал нам руку.

А Наско-Почемучка объявил:

— Как я вам уже говорил, это мой двоюродный брат из школы имени Юрия Гагарина в Софии. Его зовут Васко. Мы с ним отличаемся друг от друга только одной буквой.

— Ваш «Аввакум Захов» вогнал меня в пот своими вопросами, — засмеялся Васко, вытирая лоб. — Ну, Милчо, когда будут готовы цветные снимки?

— С-с-скоро, — залепетал Милчо. — Так, значит, ты просто человек?

Вот и всё.

Надо только вам сказать, что цветные снимки не были готовы скоро. И вообще не были готовы. И не будут. Милчо удачно выбрал освещение, правильно навёл фокус, но… допустил маленький промах: забыл зарядить плёнку.

Рассказ пятый

Один древний художник нарисовал летящих людей. И все над ним смеялись.

…Я верю, что сказки бывают не только в детских книжках, не только в бабушкиных и дедушкиных рассказах, во всяких «жили-были»…

Сказки живут рядом с нами. И каждый день происходят чудеса. Достаточно оказаться рядом с ними вовремя и ничего не проглядеть.

Из дневника Наско-Почемучки

Ещё как-то в апреле собрались мы все у нас под навесом и распределили между собой планеты. Моя была самая светлая — Венера. Милчо достался Меркурий, а Данчо — Юпитер, Цветанке — Марс, Латинке — Сатурн. Не помню точно, чьи были Уран, Нептун, Плутон, но все ребята получили по планете.

Только Наско-Почемучка остался тогда без ничего.

Он с удовольствием участвовал в распределении, даже долго объяснял Латинке, какая чудесная планета ей досталась — с кольцом, и рассказывал Данчо, что у его планеты двенадцать спутников.

А сам так ничего и не пожелал себе взять. Как ни уговаривали мы его, как ни просили. Я ему даже добровольно, по-дружески готов был подарить свою Венеру. Нет, не пожелал.

— Отстаньте, — сказал Наско. — Заботьтесь каждый о своей планете. Я кое-что придумал, только пока не могу сказать.

Ну ладно. Раз что-то придумал, то и хорошо. Мы не стали его расспрашивать.

В то время в нашей деревне была ярмарка. Мы бегали туда и по очереди смотрели в телескоп.

Разглядывали Сатурн, лунные кратеры Коперника и Галилея, горные хребты Альп и Кавказские горы, которые разделяют Море Спокойствия и Море Дождей. Рассмотрели вершину Циолковского и поле Мира. Милчо Техника уверял, что он видел советский вымпел на Луне.

— Одну секундочку я его видел, честное пионерское! — клялся он. — Он такой кругленький, с пятиконечной звездой.

— Ну конечно! — злился на него Данчо. — Я ни одного из двенадцати спутников своего Юпитера не видел, а он даже звезду на вымпеле разглядел!

Старичок у телескопа, которого мы называли Галилео Галилей, слушал наши разговоры, помогал нам наладить объектив и всё озабоченно щёлкал языком.

— Слушайте, продешевил я. Дёшево продал вам все девять планет — всего по десять стотинок каждая.

— Почему это девять? — поправила его Цветанка. — Третья по величине планета — Земля. Землю мы в телескоп не рассматриваем.

— А остальные мы уже раньше распределили, — пискнул Милчо. — Моя — самая маленькая, зато она ближе всех к Солнцу.

— Ладно хвалиться-то. Пошли в тир.

— До свиданья, дедушка.

— Мы ещё придём!

Галилео Галилей оставался возле своего телескопа и кивал нам, улыбаясь.

Мы мчались в тир, а потом катались на карусели и бежали в комнату смеха, где диковинные зеркала отражали нас в самом нелепом виде, а после оглушал нас весёлый цирковой гомон. И много, много ещё несыгранных игр, дел и забот ожидало нас на этой третьей по величине планете — Земле.

…Мы с Наско лежали на спине на сухой полянке недалеко от берега Струмы. Самая длинная улица нас привела сюда — над нашими головами шумел самый высокий тополь и убаюкивала песня невидимых кузнечиков.

Мне казалось, что если я не буду держаться за землю, то рухну в огромную пропасть звёздного неба, которое сверкало перед моими глазами.

И чтобы не упасть туда, я крепко держался за траву, за упругие стебли молочая.

— Вон хвост Большой Медведицы, — показывал Наско. — Вот Близнецы. А это Орион и Вега.

— Наско, ты просто ходячий атлас звёздного неба!

Рядом с ним и меня притягивали эти высокие звёзды и созвездия со странными, заманчивыми, манящими именами: Кассиопея, Андромеда, Козерог.

В такие тихие вечера мне казалось, что если бы у меня хватило сил поднять затёкшую руку, то я смог бы до них дотянуться.

Мы долго лежали и смотрели в небо, не разговаривая.

Я прислушивался к спокойному дыханию Наско и следил за своей светлой планетой.

А может быть, сейчас на какой-нибудь венерианской поляне лежит на спине такой же мальчик и смотрит на Землю. Интересно, растёт ли там такая же зелёная трава? И какие там цветут цветы и как выглядят реки и горы? И есть ли там такая же красивая река, как наша Струма? И может ли он, как и я, испытывать жажду и страх? Что любит этот мальчик и чего не любит? Не размечтался ли он, как я сейчас? И есть ли у него верный друг? Не может быть, чтобы такого мальчишки не существовало. И если там у него сегодняшняя ночь такая же тёплая, то и он лежит на своей полянке и смотрит сюда, на нас.

Рядом со мной зашевелился Наско.

— Молчишь и где-то витаешь, точно переселился на другую планету! Ванка, ты что, спишь?

— Ну да, сплю. Смотрю.

— Я не взял себе ни одной планеты, когда мы их делили, помнишь?

— Конечно, помню.

— Я тебе могу сейчас сказать: я решил взять себе десятую планету.

— Но ведь их только девять!

И в этот звёздный вечер Наско поверил мне свою тайну.

Мы долго разговаривали на поляне и потом ещё в моей комнате, когда вернулись домой. Мы снова и снова разглядывали атлас звёздного неба.

— Две планеты Солнечной системы были открыты не прямым наблюдением неба в телескоп, а карандашом на бумаге, — сказал Наско.

— Да, товарищ Николов что-то говорил, но я не запомнил.

— А я, наоборот, запомнил. Я даже запомнил его слова: «Телескоп усиливает зрение, но не прозорливость».

— Хорошо сказано.

— Самые далёкие от Солнца планеты — это Плутон и Уран, — продолжал Наско. — Их учёные сначала вычислили, а потом уже обнаружили на небе. Потому и говорят, что их открыли карандашом на бумаге. Уран «открыт» в 1848 году, а Плутон только в 1932-м!

— Ну ладно. Но ты-то мне толкуешь не про Плутон и Уран, а про какую-то десятую планету.

— Да.

— Ты что же, вычислил новую планету? Скажи, что ты от меня скрываешь?

— Ничего я от тебя не скрываю, — вздохнул Наско.

Наско попросил чистый лист бумаги, положил его на стол и быстро начертил на нём большой солнечный круг и маленькие кружочки — планеты.

— Я не смогу так нарисовать, как Латинка, но всё равно видно, что планеты расположены вокруг Солнца приблизительно на равном расстоянии. Сначала — Меркурий, потом — Венера, раньше — Земля, за ней — Марс, а Плутон — последний.

— Да, я знаю.

— Но между четвёртой и пятой планетой, между Марсом и Юпитером, вот здесь, — показал Наско, — расстояние большее, чем между остальными.

— Вижу.

— И дело не только в этом. Интересно, что между Марсом и Юпитером летают сотни, а может быть, и тысячи огромных планетных осколков. Ясно теперь?

— Откуда же ясно? — удивился я. — Ты ведь собирался рассказать мне про десятую планету.

— Это и есть десятая планета. О ней я тебе и говорю. Она, наверно, и была там, где теперь вращаются эти огромные осколки вокруг Солнца. Даже есть легенда, что эта планета называлась Фаэтон.

— Легенда? Так, значит, десятой планеты всё-таки не существует. Зачем же ты её тогда для себя выбрал?

Наско ничего не ответил. Он отложил карандаш в сторону, облокотился о подоконник и стал смотреть на улицу.

…И сегодня так же. Вот сидит, облокотившись о подоконник, смотрит неподвижным взглядом и не замечает ни села, ни ночи, ни звёзд, а из всей Вселенной видит только свою десятую планету, свой Фаэтон.

— Но всё-таки, Наско, а вдруг этой планеты вообще не существовало? Кто доказал, что она была? И почему, если и была, разлетелась она на столько кусочков? И были ли там люди? А, Наско?

Владелец десятой планеты очнулся и вернулся назад на нашу скромную зелёную планету, в село Струмское, к широко распахнутому окну в моей комнате.

— Ну что я тебе скажу? Я и сам себе всё время задаю те же самые вопросы.

Мы оба стали смотреть на цветущий звёздами небесный сад. Высоко-высоко светили семь звёзд Большой Медведицы, которые все вместе образовывали ковшик с длинной ручкой. Если мысленно продолжить ручку ковшика, то можно дойти до звезды, которая называется Арктур из созвездия Волопаса. Это созвездие похоже на парус. А если ещё дальше продолжить ручку, то увидишь яркую, почти синюю звезду из созвездия Девы. А на востоке от Волопаса мерцает семизвёздная дуга Северной Короны. А ещё восточнее от созвездия Лиры манит бело-синим светом Вега.

Наша комната была точно готовая к старту кабина межпланетного корабля.

Мне казалось, что вместе с ударами сердца раздаётся и голос стартера:

Пять.

Четыре.

Три.

Два.

Один.

Старт!

И вот сейчас, в эту минуту, где-то в космическом пространстве движется десятая планета.

Существовала ли она всё-таки? Обитали ли на ней разумные существа? Какова же причина её гибели?

Вопросов вокруг неё у нас возникало больше, чем кусков, на которые она разлетелась.

Всё ещё надо узнать и проверить.

Рассказ шестой. Дорога от Струмского до Пауталии

Световой год — это расстояние, которое звёздный луч проходит за год.

Свет звезды, которая сейчас горит надо мной, был излучён тысячу лет назад. Я родился одиннадцать лет назад. И вот сегодня мы встретились.

Из дневника Наско-Почемучки

— Завтра воскресенье. Готовьтесь к путешествию! — объявил Наско.

— Мы что, летим на десятую планету? — улыбнулись мы заговорщически.

— Нет.

— Тогда куда же? В Австралию? — просиял Милчо Техника.

— Нет.

— Ну, а куда же тогда, в конце концов?

— Не в Австралию, а в Пауталию, — сообщил Наско.

— Па-у-та-ли-я, — повторил Милчо. — А это далеко?

— Да как посмотреть, — ответил Наско неопределённо. — Не так-то уж и близко.

— Можно, я возьму альбом и краски? — осведомилась Латника.

— Конечно.

— Я думаю, Цветанка проспит, — вступил в разговор Техника. — Она просыпается только к обеду.

— Врёшь! — вспыхнула Цветанка. — Если хочешь знать, я просыпаюсь с первым радиосигналом.

Но Милчо не сдавался:

— Тебе нельзя идти. У тебя брат болеет гриппом, и ты заразилась.

— Ну да, заразилась! Я на него сердита. Я уже два дня с ним не разговариваю.

— Завтра ровно в восемь собирайтесь на площади, — прекратил споры Наско.

Никто не проспал.

Все собрались в восемь.

Милчо взял с собой Мурджо. Пёс нетерпеливо подскакивал, вертел хвостом, вился возле его ног.

Солнце уже дожидалось нас — оно тоже было готово тронуться в путь.

Жаворонки выделывали в небе такие фигуры высшего пилотажа, что им мог бы позавидовать любой пилот. Ласточки садились на тополиные ветки, а потом ныряли под красные крыши домов. На столб они сесть не решались. На нём был укреплён громкоговоритель, и оттуда гремела музыка и раздавался чей-то строгий голос.

Наско объявил:

— Маршрут — луг, «Петровы песни», Хисарлык. Пошли.

Было воскресенье. После вчерашнего дождя от земли поднимался лёгкий пар. Деревья в новых платьях кивали растрёпанными головами и всё шептали, шептали, перебирая зелёными листочками. Они беседовали с трясогузками, рассказывая им свои ночные сны. Солнце шагало над нами, отражаясь в тысячах капелек росы.

И мы шагали в Пауталию.

И тоже разговаривали с деревьями. И подсвистывали птицам. И запускали пёстрого змея. И гонялись за Мурджо. И нас опьяняло то, как волшебно всё вокруг преобразила весна.

Я сел прямо на траву возле братской могилы. Наско сел рядом. Скоро подошли и остальные. Красная звёздочка над пирамидкой качнулась перед моими глазами.

«И нас было шестеро. Пятеро парней и одна девушка».

«И мы шли здесь однажды весной, когда вас ещё не было на свете».

«И у нас возникали вопросы. Но наши вопросы были такие: почему хлеба не хватает на всех? Почему мы так ужасно бедны? Почему на всех не хватает работы? Наши вопросы были бесчисленны».

«Мы спрашивали, а фашисты отвечали нам тюрьмами и пулями».

«На этой поляне нас окружили жандармы. Здесь мы встретили свою последнюю весну».

Я глубоко вздохнул, чтобы сердце перестало так сильно колотиться. Наско и Латинка сидели рядом со мной, глядели на памятник со звездой.

И казалось, будто из травы долетают до нас тихие голоса:

«Жалко, что мы не можем вас увидеть. Нам так хотелось дождаться вас!»

«Скажите нам, что, Струма всё так же хороша, как и прежде? Там возле старой вербы я купался в последний раз».

«Уродились ли в этом году яблоки?»

«Скажите, только ли мы одни погибли?»

Голоса как будто спрашивали:

«Куда идёте? Вы что-то очень спешили. А какой сегодня день?»

— Сегодня воскресенье. Мы отправились путешествовать, — ответил я им тихонько.

— Отправляемся в Пауталию! — крикнул Наско.

Мы уже карабкались по тропке, которая змеилась по голой каменной спине «Петровых песен». Мы шли по этой крутой тропе, низко наклоняясь, точно искали что-то затерявшееся среди травы и камешков.

Мы сейчас не тащили за собой свои санки, но лоб у меня всё равно вспотел.

Впереди бежал Мурджо.

Я остановился и поглядел вниз. Ребята тянулись друг за другом, тоже оборачиваясь и поглядывая вниз. Наско шёл рядом со мной, весёлый и возбуждённый. Следом шёл Данчо; он помогал карабкаться Латинке и всё ворчал, что она поволокла свой альбом и всё время разевает рот то на маргаритки и на ромашки, то на колокольчики и лютики.

Милчо Техника шёл прихрамывая, потому что он по дороге подвернул ногу. Цветанка медленно и торжественно замыкала шествие.

Наконец мы добрались до Белого камня.

Высокий холм дремал, грея спину, разомлев на солнышке.

А мы его будили своими криками.

— Эй, гора «Петровы песни», помнишь ли ты нас?

— Мы сейчас без санок. А правда, наш «Гепард» самый быстрый?

— А почему тебя так чудно называют: «Петровы песни»?

«Разве вы этого не знаете?»

— Не знаем. Просто слышали от отцов и дедов, что называешься ты «Петровы песни».

«А мы со Струмой всё помним, — гудел холм. — И ничего не можем забыть…

Давно меня так назвали. Впрочем, по-вашему давно, а для меня — всё равно что вчера.

Со всех сторон, точно муравьи, наползали турецкие орды. Битвы гремели по всей болгарской земле.

Тут, на горе, укрепился последний ряд обороны.

Вот здесь, где вы сейчас сидите, тогда стояли бойцы воеводы Петра. Тела их были покрыты ранами, но они не отступали. Каждый вечер они раскладывали костры и пели. А люди в долине говорили:

«Это поют Петровы бойцы».

Знали болгары: пока горит огонь, пока звучат Петровы песни, турки не ворвутся в их дома.

Но однажды ночью не загорелись костры, и смолкли Петровы песни.

От того времени осталось только моё имя…»

Холм замолчал, и мы тоже замолчали и тихо стояли на том месте, где раньше стояли бойцы воеводы Петра.

С высоты деревня опять показалась мне пчелиным ульем. Только сейчас не снежинки летали, а опадал с веток белоснежный сливовый цвет. От Белого камня дорога пошла виноградниками и привела нас к Хисарлыку, зелёному лесу, который навис, как зелёное облачко, над Кюстендилом.

Над нашими головами раскачивались ветки сосен, которые за год добавили ещё одно кольцо к своему стволу и ещё чуточку ближе подвинулись к солнышку. Пёстрая тень на земле колыхалась, как рыбацкая сеть, а мы были рыбками, пойманными в эту сеть и зачарованными. Мы прятались в кустах и за стволами деревьев. Перекликались с эхом. Пили воду из родника, запрятавшегося под столетней сосной.

Вдруг Мурджо навострил уши и тревожно залаял.

Послышались голоса. Из-за поворота доносились звуки ударов, похожие на постукивание молотка.

Сосны внезапно кончились, и нам открылась поляна. На ней высились мрачные каменные стены. Они образовывали странные квадраты и прямоугольники. Тёмные своды каменных арок пугали, перед нами вырастали башни странной архитектуры. По стенам ползли вьющиеся травы и лишайники.

Голоса, которые мы услышали, принадлежали молодым парням в рабочей одежде. Несколько человек приглушённо разговаривали в глубоком рву. Другие, голые до пояса, таскали наполненные землёй тачки. Двое, напрягаясь, пытались поднять тёмную мраморную колонну. Мы с Наско подошли, чтобы помочь. Мы её все вместе подняли, и она встала, невероятно стройная, выше меня ростом.

Из палатки вышел седой загорелый мужчина. Это был бригадир.

Он дотронулся до колонны так, как касаются музыкального инструмента, постучал молоточком по камню так легко, словно доктор по груди пациента во время осмотра.

Седой очистил прилипшую землю и приложил ухо к колонне, точно хотел услышать там, внутри колонны, какой-нибудь голос.

— Вы что тут делаете? — спросил Наско шёпотом.

— Открываем Пауталию, — ответил один из археологов тоже шёпотом, чтобы не мешать бригадиру слушать голос колонны.

— Дяденька археолог, а можно спросить, почему… — обратился Наско к седому мужчине.

— Не сейчас, мальчик. Сейчас я разговариваю с Пауталией.

— Значит, это и есть Пауталия! — воскликнул Милчо Техника.

— Всё здесь — Пауталия. — Бригадир махнул рукой на колонны и своды. — И там, внизу, где вырос город Кюстендил, тоже была Пауталия. Вот сейчас раскопаем здесь всё, и появятся её дороги, здания, мозаики, водопроводы, дворцы.

Седой стоял возле стройной мраморной колонны и смотрел на нас светлыми и спокойными глазами.

— Сюда приезжали императоры. Возле прохладных живительных источников распевали певцы, сочиняли оды великие поэты Древнего Рима… Но я что-то разговорился, а это длинная-предлинная история. Всю жизнь я пытаюсь выяснить всё до конца, но никак мне это не удаётся. А вы откуда так неожиданно появились?

— Мы из Струмского, — ответили мы хором.

Милчо Техника воскликнул:

— Значит, Пауталия недалеко от нас — всего в пяти километрах?

— Да, в общем-то недалеко, — кивнул бригадир археологов. — От Струмского до Пауталии — пять километров и пятнадцать веков, мой мальчик.

— А вы только в воскресенье можете оживлять Пауталию, говорить с Пауталией? — спросила Цветанка.

— Нет, не только, — засмеялся археолог. — Её, если хочешь, можно слушать хоть каждый день. Достаточно иметь уши.

Вниз по дороге к Кюстендилу невозможно идти медленно. И мы бежали между сосен Хисарлыка по тёплому асфальту. На площади в Кюстендиле мы купили себе сливочное мороженое. Прошли по главной улице от школы до базара. Поглазели на витрины. Заглянули в оранжерею, где уже краснели первые помидоры. Отдохнули немножко на лавочке в скверике перед баней. Потом прошли мимо новых домов и остановились возле одного старого, полуразрушенного дома. В его заросший травой двор вела арка. И вдруг ворота нам открыл тот самый седой археолог.

— Прошу, входите, — улыбнулся он. — Вот тут и были некогда главные ворота Пауталии.

Наско-Почемучка прильнул ухом к каменной арке и стал задумчиво прислушиваться. Мы вошли под гулкий свод. Прикоснулись к влажной стене.

Я стоял одной ногой в Кюстендиле, а другой — на каменных плитах Пауталии.

Археолог показал на полустёршуюся надпись под древними сводами и перевёл:

— «Всех, кто входит в крепость, и всех, кто выходит из неё, вижу и примечаю».

К вечеру мы пошли обратно, от Пауталии в Струмское.

…Дымились тёплые источники под Хисарлыком и рассказывали нам о римских легионах.

…Пели деревья, к которым когда-то прикасался тот седобородый художник, которого народ назвал просто, с уважением и любовью — Мастер[5].

Ветки яблонь роняли цвет, а небо — песенку:

Птица без крыльев — летает ли?

Герой без сердца — может ли жить?

Дерево без корня — вырастет ли?

Мы возвращались домой.

Солнце, уставшее от долгого пути, давно уже закатилось за тёмно-синий Осоговский хребет. В руках у нас трепетали, как ранние светлячки, зажжённые карманные фонарики. Впереди двигались фонарики Милчо и Данчо. Цветанка и Латинка фонариков не зажигали. Латинка тащила запылённый альбом. Она уверяла, что рисунков у неё наберётся на целую выставку. Сегодня её посетило вдохновение.

Цветанка не знала, что это такое, и Латинка ей возбуждённо объясняла:

— Ну как тебе сказать? Я где-то читала, что вдохновение — это когда трудная работа вдруг становится лёгкой, радостной. Тогда тебе приятно рисовать, писать, что-нибудь мастерить. И всё у тебя получается. А когда всё сделаешь, то даже сама себе удивляешься, что это ты всё сделала, а не кто-нибудь другой. И чувствуешь себя усталой и довольной. Понимаешь?

Мы с Наско шли сзади и невольно слышали их разговор. Кто знает, может быть, в этот день нас всех посетило вдохновение. Мы возвращались, оставив позади пять километров и пятнадцать столетий. Миновали развалины Хисарлыка, спустились по «Петровым песням». Наши фонарики на мгновение осветили звезду на братской могиле.

Мы возвращались в своё Струмское, к своим учебникам и задачкам, к тетрадкам и пионерским сборам.

Было легко и светло на душе. Меня переполняли добрые мысли. Хотелось, чтобы мне никогда не пришлось ни хитрить, ни врать, хотелось быть добрым и честным.

Я знал, что этот тёплый край всегда будет мне родным и близким. Где бы мы ни оказались на этой земле, на меня и на нас на всех смотрит эта крепость родного края — око, которое всё видит и всё примечает.

Рассказ седьмой. Четыре письма

«Сезам, отворись!»

Волшебные слова из сказки Шехерезады и любимое выражение Наско-Почемучки

Письма посыпались одно за другим.

Что ни неделя — то письмо. К каждому письму прикасалось множество рук, оно долго путешествовало поездом и самолётом, и много раз его хлопали по спине почтовые печати.

Но на каждом из них был один и тот же адрес:

«Болгария.

Село Струмское.

Для Наско-Почемучки».

Я хорошо помню, когда и как пришло каждое из них.

Первое письмо принесли в начале мая.

Мы с Наско были тогда заняты созданием волшебных ботинок.

Мы столько бегали и играли, что обычные ботинки не выдерживали. Разваливались. В общем, дело известное и вам понятное без особых объяснений. Из-за ботинок дома возникали неприятные разговоры, как и у каждого из вас. И вот однажды Наско пришло в голову изобрести такую обувь, которая и не рвётся и не делается тесной. Специальную обувь для детей.

Вы скажете — невозможное дело, не бывает такой волшебной обуви. И ошибётесь. Такую обувь сделать можно. Мы с Наско придумали, как. Просто нужно, чтобы кожа и подмётки были сделаны из «живой» материи, чтобы ботинки «росли». Носишь их, бегаешь сколько влезет, подмётка протирается, но за ночь она опять зарастает. Опять играешь, опять протрёшь — а она снова зарастёт, и ботинки так и не изнашиваются.

Конечно, такую обувь легко не сделаешь. Тут есть свои трудности. Например, этим ботинкам нельзя долго лежать без дела — слишком вырастут. Поэтому в них всё время надо бегать. Но это и хорошо — можно их надевать каждый день и играть допоздна — и в футбол и в салочки.

Почтальон Спас пришёл в школу и ещё от дверей закричал: «Почта-а-а!» Он принёс первое письмо:

«Болгария.

Село Струмское.

Для Наско-Почемучки».

Наско поглядел на пёструю марку, разорвал конверт, прочёл письмо и наморщил лоб.

— Речь идёт о какой-то черепахе. Адрес правильный, но тут, должно быть, какая-то ошибка.

Я взял листок бумаги у него из рук, прочёл и хмыкнул:

— Никакой ошибки нет, это письмо тебе.

— Но про какую же черепаху-то он пишет?

— Забыл, что ли? Мы же читали, что черепаха дольше всех может не есть — целых шесть лет. Помнишь, осенью мы поймали черепаху, только у тебя не хватило терпения ждать шесть лет, и мы её отпустили. А на панцире у неё ты моим ножичком нацарапал свой адрес.

— Верно! — хлопнул себя по лбу Наско. — Дай-ка письмо.

Он выхватил листок у меня из рук и прочёл вслух:

— «Друже[6] мой Наско, сегодня, когда я гулял возле Охридского озера[7], я нашёл твою черепаху. Посылаю её обратно к тебе. Жди. С приветом Блаже Стояновский».

Уже через полчаса про письмо знала вся школа и вся деревня. Измятый листок бумаги переходил из рук в руки, и все читали и прищёлкивали языком.

— Глядите-ка, куда добралась, проклятая! А вроде медленно ползает.

— Теперь будем ждать, пока назад придёт из Охрида, что ли?

— Кто её знает, куда она теперь поплетётся. Она никаких границ не признаёт. Потащит наш адрес в другие страны.

— Теперь из Греции или из Турции напишут тебе, Наско!

— Может, ещё и вернётся, — говорили другие.

Почти целая неделя прошла в разговорах о черепахе-путешественнице.

Думаете, мы отказались от создания волшебных ботинок? Вовсе нет. Найдётся ещё такой сапожник, который их сделает. Специально для детей.

Вскоре пришло второе письмо. Почтальон не нашёл Наско дома и опять пошёл в школу.

Мы с Наско в этот день были очень заняты — мы сидели в учительской и делали очередной номер газеты «Вопрос».

Неважно, что она не продаётся ни в одном газетном киоске, всё равно это настоящая газета. Она выходит на четырёх страницах, в десяти экземплярах. Мы её переписывали от руки печатными буквами.

У нас даже был трафарет для заглавия. В правом верхнем углу на первой странице стояло: «Газета «Вопрос», выпускает четвёртый класс».

А в самом низу на последней странице стояла подпись:

«Главный редактор Наско-Почемучка».

У нас было даже два подписчика: дед Стойне и товарищ Николов.

Дед Стойне сказал, что газета ему очень нравится — она написана крупными печатными буквами, можно читать без очков. И захотел регулярно получать нашу газету. От платы за газету мы категорически отказались. Тогда он купил нам два пузырька чернил, красных — для заголовка и синих — для всего остального.

От первой до последней страницы «Вопрос» был полон загадок для первоклашек, любопытных фактов, которые особенно нравятся девчонкам, и серьёзных задач для нас — мальчишек постарше.

В отделе «Главный редактор спрашивает» в этом номере было четыре вопроса: «Почему люди не замечают того, что Земля вертится?», «Почему в море вода солёная?», «Почему скошенная трава на ветру сохнет быстрее?», «Почему по песку труднее идти, чем по шоссе?»

Тому, кто ответит на эти вопросы, редакция назначила награду — горсть орехов.

Я дописывал «Любопытные факты»:

«Во время прошлого воскресника Цветанка выкопала целых две ямки, одна из которых не была принята из-за её малых размеров. В этот же день Цветанка съела две порции второго и три компота, не считая того, что она принесла сухим пайком из дома. Цветанка может съесть и больше».

Второе письмо, которое принёс дядя Спас, было из Москвы. Из такого далёкого места в селе никто ещё не получал писем, даже сам председатель сельсовета.

Хотите верьте, хотите нет, но второе письмо, всё облепленное пёстрыми марками, было от самого Главного конструктора ракет.

Вот что там было написано:

«Болгария.

Село Струмское.

Для Наско-Почемучки (лично)».

Наско нисколько не загордился от того, что письмо было лично ему, и каждому давал подержать его в руках и почитать.

А многим хотелось прикоснуться к такому письму, взять его в руки — самим почитать.

Читали его и те, которые до этого не верили, что мы получили ответ. Вертели его в руках и те, кто до этого твердил, что глупо посылать письмо с таким коротким адресом! «Москва, Главному конструктору космических ракет».

Глядели на него во все глаза и те, кто над нами просто смеялся.

Главный конструктор писал, что пока он не может включить нас в отряд космонавтов. Он не выражал никакого сомнения в том, что мы будем самыми послушными его учениками, что будем храбрыми и нисколько не струсим, сколько бы нас ни вертели в центрифуге… Он был в нас совершенно уверен, но отряд космонавтов, к сожалению, уже укомплектован. И он просил нас написать ему лет через пять.

Под конец передавал привет Наско-Почемучке и всем ребятам и девчатам в нашей дружине. И ещё посылал снимок самой последней модели космического корабля и рецепт приготовления супа для космонавтов.

Не слишком ли долго — целых пять лет?

— К этому времени космонавты могут уже оказаться и на Юпитере, — проворчал Данчо, явно обеспокоенный судьбой своей планеты.

— А на мой вопрос он не ответил, — разочарованно прошептал Милчо Техника.

Латинка ему как-то пыталась доказать, что настоящий космонавт должен уметь петь, а не бубнить, как Милчо. А Данчо утверждал, что не пение, а спорт — вот что важно для космонавта, и в особенности — футбол.

Действительно, Главный конструктор об этом ничего не написал, но Наско всё равно был доволен, потому что главное достигнуто — установлен контакт.

— Ну, если возникнут новые вопросы, мы ему опять напишем, у нас уже есть его адрес, так что всё в порядке.

Мы решили, что пошлём Главному конструктору нашу газету и снимок всей нашей команды.

Значит, нужно издавать газету «Вопрос» не в десяти, а в одиннадцати экземплярах.

Поэтому мы взялись за работу.

…Дни пролетали ещё быстрее, чем ночи. Прямо как настоящие ракеты. Я отрывал листки календаря и пускал их через окошко, и они разлетались, как одуванчиковые парашютики.

В следующем номере был опубликован полный текст письма Главного конструктора. Мы поместили в газете много задач и загадок. Под конец сообщили читателям и подписчикам, что во время летних каникул газета выходить не будет, потому что редакция уезжает в пионерский лагерь в Осогово.

Я выпустил за окошко последний листок календаря за май. И начались бесконечные летние каникулы. Вот тогда-то в один день и даже в один и тот же миг пришли третье и четвёртое письма.

Шофёр уже давал газ. Грузовик уже подрагивал от нетерпения, готовый везти нас в Осоговский лагерь. Наши мамы уже смахивали слёзы. Отец Наско, бай Пешо, принёс нам на дорогу целую сумку черешен. Дед Стойне махал рукой, сидя на солнышке у своих ворот. Товарищ Николов велел нам сесть в кузове на лавке, а не торчать стоя.

И тогда, задыхаясь, подбежал наш почтальон дядя Спас. Ещё издали он кричал дребезжащим голосом: «Почта-а-а!» — и принёс третье и четвёртое письма. Ясно, что адрес был всё тот же:

«Болгария.

Село Струмское.

Для Наско-Почемучки».

Третье письмо было из Софии. От одного парнишки, который был таким же любознательным, как Наско-Почемучка, только звали его Колька Сколько. Он где-то слышал про Наско-Почемучку и обязательно захотел с ним познакомиться. Четвёртое письмо пришло из Варны. Один мальчишка писал, что его тоже зовут Атанас, а прозвали Наско-Почемучка. И поэтому он хотел получить фотографию своего тёзки. А ещё он приглашал нашего Наско в гости. Потому что Варна расположена у моря, а это самое интересное: в море тысячи разных рыб, и огромные пароходы, и штормы, и ветры дуют с разных частей света.

Мы ещё читали письма, а грузовик уже выезжал из деревни.

На поворотах нас бросало то вправо, то влево и подбрасывало на рытвинах. Две стройные берёзки в зелёных шапочках и в белых платьях в чёрную крапинку гляделись в Струму. Их лёгкие тени лежали на воде, и казалось, что у каждого дерева и в воде есть ещё один ствол и красивая зелёная крона. Потом река резко сворачивала к югу. Я бросил в воду ивовую веточку — пусть река отнесёт её в виде привета куда-нибудь далеко, может до Белого моря.

Дописываю последние строки, положив бумагу на колено.

Каникулы — время отдыха. Поэтому я думаю, что пока я кончу свой рассказ про Наско-Почемучку и нашу дружину. Грузовик, пыхтя, взбирается по серпантину дороги в горы.

Милчо Техника всё оборачивается назад. Взгляд у него испуганный. Он всё хочет за холмами разглядеть свою маму, потому что он первый раз уехал из дому один. Цветанка, как ей и велели, кутается в шаль и держит на коленях ранец, полный провизии. Латинка, стиснув под мышкой альбом, зачарованно глядит на остающиеся позади поля, которые пестреют, точно огромная палитра Мастера. Взгляд её чёрных глаз точно впитывает в себя и старается удержать самый разный цвет — и синеющие всходами поля, и золото уже расцветших подсолнухов, и распаханные холмы. Все цвета, которыми богаты деревья, точно растворяются и торжественно текут по водам Струмы, чтобы потом слиться в глазах у Латинки.

Данчо изо всех сил дует в серебристый пионерский горн, и дали отвечают ему многоголосым эхом.

Я сижу на ящике с походной радиостанцией, а на ладони у меня лежит компас. Он безошибочно показывает дорогу во время интересных и опасных путешествий в горах. Его стрелка покачивается, как живая, ни на минуту не успокаиваясь.

Наско кидает новые письма в карман, туда, где уже лежит письмо про черепаху и письмо от Главного конструктора. Он положил руку на моё плечо и смотрит вперёд.

Осогово растёт и уже обнимает нас со всех сторон. Кусты расцветают первыми робкими цветочками. Деревья прислушиваются к песням своих жизнерадостных обитателей, ловят вершинами солнечные лучи, не хотят позволить солнышку уходить на запад. Слышится приглушённое постукивание дятла. Руен прячет свою голову в белых облаках.

В голове у Наско роятся новые вопросы и спешат сорваться с губ.

Почему дым поднимается клубами?

Почему облака не падают на землю?

Почему осины дрожат даже тогда, когда нет ветра?

Почему у водопада пена белая?

Почему листья плоские и тонкие?

Почему в густом лесу деревья более тонкие и прямые?

Где рождается эхо?

Что находится по ту сторону горизонта?

А я вглядываюсь в приближающиеся таинственные горы, гляжу на Наско и, замирая, думаю о наших будущих приключениях.

Я знаю, что мой друг, так же как и я, любит спорить и играть в шахматы до потери сознания. Но в отличие от меня он не любит откладывать сегодняшние дела на завтра.

И сегодняшние вопросы тоже.

Мы уже четвероклассники.

Перед нами — огромное бесконечное лето.

А сколько вопросов задают те, кому уже исполнилось двенадцать? Может быть, ещё больше нас. И нам скоро будет двенадцать. Наско-Почемучка глубоко вдыхает свежий воздух, морщит лоб, пригибается, чтобы не так хлестал в лицо встречный ветер, и глядит на тонкий дымок, который вьётся над каким-то далёким домиком и, извиваясь, превращается в вопросительный знак.

Тысяча и один Иван

Из блокнота писателя

Почему мы живём на Земле и даже не догадываемся, что она вертится?

Из вопросов Наско-Почемучки

Этим летом оказался я в пионерском лагере «Три бука» в Осоговских горах. На краю большой поляны расположились белые домики. Они глядели на восток глазами-окошечками.

Мы шутили, что два домика, те, что повыше других, — точно два статных и высоких брата, а хижинка, что пониже, — точно хрупкая «Ёлочка-сестричка», как об этом поётся в песне.

Вокруг домиков бесконечным хороводом кружились зелёные горные вершины, окутанные тенью и прохладой. Они прислушивались к таинственной песне гор, звучащей с незапамятных времён.

Сосновые ветки с любопытством заглядывали в окна наших светлых комнат. Иногда бродячее облачко садилось отдохнуть на красную крышу одного из домиков, прежде чем пуститься в далёкий путь, в сторону равнины, которая словно бы покачивалась, как огромная пёстрая колыбель, привязанная к вершинам Осогова и Рила.

Я люблю свежий горный воздух, упоительно пахнущий цветами и травами, поэтому и попросил, чтобы для меня здесь поставили палатку, которую я тут же загромоздил своими пожитками, состоявшими из раскладушки, двух грубо сколоченных стульев, портативной пишущей машинки, стопки чистой бумаги и коричневых томиков Аркадия Гайдара.

Работа спорилась. Я надеялся, что дней за десять я сумею выполнить заказ одной из софийских редакций и отправлюсь восвояси.

Тёплым июльским вечером приехал грузовик из села Струмского. До меня доносились детские голоса, ребята разгружали свой багаж, шумно устраивались на новом месте, но я не вышел наружу. Не хотелось оставлять приютную прохладу моей палатки.

— Милчо, осторожнее с радиостанцией! — кричал кто-то.

— Данчо, дай мне руку, я никак не слезу! — пищал тоненький голосок. — Только сначала возьми альбом и смотри, чтобы листки не рассыпались.

— Товарищ Николов, можно, мы с Наско будем жить вон там, наверху? Оттуда видно вершину Руен.

Потом голоса отдалились и стихли.

Я перестал думать о новых обитателях лагеря и опять взялся в сотый раз переписывать абзац, который никак не получался и мучил меня с самого утра.

Близился вечер.

Насторожило меня какое-то неясное и продолжительное шушуканье.

Кто-то то ли полз, то ли крался мимо палатки.

Через проём я увидел, как чья-то тень метнулась по земле и скрылась. Вроде бы ползли двое. Кто-то ойкнул, другой шикнул на него.

Я встал, неслышно подошёл к палаточному окошку. Придав своему лицу самое свирепое выражение, я стал у окна и начал ждать. Ойканье повторилось. Из-за брезентовой стенки показалась чья-то тень, качнулась и двинулась в сторону палатки. Сначала появился тёмный ёжик чьих-то волос, следом — вспотевший лоб. Сверкнули стёкла очков, которые едва держались на курносом веснушчатом носишке.

Увидев страшную мину, которую я постарался изобразить, хозяин очков замер. Я не мигая глядел через свои толстые, в пять диоптрий, стёкла. А на меня смотрели глаза, наоборот, часто мигающие от смущения и неловкости.

Тень возле стенки снова качнулась, и придушенный голос спросил:

— Наско, что ты там видишь?

Вопрос был явно обращен к возникшей перед моим окном голове. Но голова так и оставалась неподвижной и безмолвствовала. Только хитроватые глаза часто-часто моргали.

— Ну, Наско, видно, что ли? — простонал голос. — Мне тяжело тебя держать.

Я снял очки и подмигнул.

Тогда две поцарапанные и замурзанные руки протянулись к оконной раме.

Палатка качнулась.

Виновато улыбаясь, обладатель любопытной головы спросил:

— Почему вы не зажгли лампу? Ведь уже смеркается.

— У меня нет лампы.

— Хотите, мы протянем провод и поставим электрическую лампочку?

Я не успел ответить, потому что слабеющий «подземный» голос простонал:

— Эй, Наско, ты мне хребет сломаешь!

И голова скрылась. Тень вздрогнула, распалась на две половинки, и кто-то за окном тяжело шлёпнулся на землю.

Так я познакомился с Наско-Почемучкой и с Ванкой.

Через минуту оба вошли ко мне в палатку, на этот раз через дверь. Стряхнули землю и налипшие травинки со своих коротких штанишек и белых рубах и протянули мне руки. И, оглядев мою обстановку, тут же принялись за дело.

Через час в моей палатке горело электричество. Наско и Ванка представили мне Цветанку и Латинку — «самые симпатичные девчонки в нашем отряде, даже мальчишки соглашаются с ними дружить», — сообщил Наско торжественно, а Цветанка и Латинка прямо засияли от такой похвалы. Познакомили меня с центром нападения школьной сборной: «Это Данчо, он никак не верит, что Земля круглая».

Самый маленький — Милчо Техника — представился мне самостоятельно.

А через несколько дней они сумели сделать меня участником почти всех своих планов и игр. Говорю «почти», потому что не было никакой возможности вникнуть во все планы и принять участие во всех играх при неистощимом воображении Наско-Почемучки и при неисчерпаемой энергии ребят из Струмского.

Однажды мы целый час искали в лесу Милчо Технику, который потерялся во время игры в пряталки. Мы обнаружили его, когда он стал громко кричать от страха. Оказывается, он увидал лошадь и его испугала эта неожиданная встреча.

Мы совершили поход к вершине Руен. Впереди с компасом в руках шествовал Наско. Но он и без компаса прекрасно ориентировался в горах и в долинах и в переплетённых, точно джунгли, зарослях. Очень точно определял направление по мху и лишайникам, покрывающим камни, по корням деревьев, а ночью — по крупным летним звёздам, которые знал, как свои пять пальцев.

— Да это же совсем просто, — объяснял он. — Крона дерева гуще с южной стороны. Муравьи возводят муравейники тоже с южной стороны ствола или валуна. В жару с южной стороны на деревьях выступает больше смолы, чем с северной.

При помощи радиостанции, смонтированной наверху, в комнате двух приятелей мы по радио связались с Софией и разговаривали с Васко, двоюродным братом Наско, учеником школы имени Юрия Гагарина.

Николов, симпатичный и всегда улыбающийся учитель из села Струмского, открыл в лагере первую выставку произведений Латинки.

На открытии не было прославленных искусствоведов — вероятно, их задержали в Софии неотложные дела. Отсутствовали, разумеется, и корреспонденты центральных газет. Но Милчо Техника, который к тому времени ещё не потерял свой фотоаппарат, сделал хорошие снимки. На групповом портрете я нахожусь слева от Николова, но меня видно только до носа, остальное у Милчо не поместилось в кадр. Экспозиция была устроена с теневой стороны «Ёлочки-сестрички». Рисунки были прикреплены к стенке кнопками.

Гордая и взволнованная Латинка в новом платье цвета морской волны смущённо сутулилась возле соснового ствола. Я ей рассказал, что когда-то подобную выставку устроил сам Владимир Димитров-Мастер. Его выставка в селе Шишковцы была развешена среди его двора между грушевых деревьев и яблонь. Картины были прикреплены прищепками к бельевым верёвкам. В «выставочный зал» в молчании прибывали зрители. Крестьяне и крестьянки, дети, старики — все шли, чтобы взглянуть на ослепительно белое солнце на холсте, на яблоки и крупные гроздья винограда, на нежные профили мадонн, на золотые снопы, которые несли крепкие и здоровые жнецы. Зрители шли, чтобы узнать самих себя на холстах, написанных жаркими и вечно не стареющими красками… И там, говорил я Латинке, тоже не было фоторепортёров, и критики не попали в эту картинную галерею: погрузившись в столичные развлечения, они проглядели столицу настоящего искусства. И всё же вряд ли в то время была на свете выставка прекраснее той.

На одной картине Наско-Почемучка и Ванка (которого неизвестно почему иногда называют странным именем Иввик) были изображены среди поляны, где они ищут невидимых кузнечиков.

На другой картине Цветанка раскладывает свою матрёшку и кормит с ложечки самую маленькую.

Была и ещё одна очень пёстрая и весёлая картина, изображавшая три стройных домика, рядом с которыми приютилась и моя палатка.

С самого первого дня нашего знакомства Наско-Почемучка засыпал меня вопросами. Доверчиво просил меня ответить, почему клубится дым и почему осины шумят даже без ветра, а потом я уже просто не мог от него отделаться.

«Скажите, товарищ Асенов, почему облака не падают на землю?»

«А почему пена у быстрого потока белая?»

«Почему листья плоские? А почему в густом лесу деревья тонкие?»

«Где зарождается эхо?»

«Как может аист спать на одной ноге?»

«Растут ли деревья зимой?»

«А что там, за горизонтом?»

Невозможно запомнить все его вопросы. Я начал было их записывать, но тут же понял, что мне не хватит той пачки бумаги, которую я с собой привёз. Наско научился стучать на моей машинке. И первым делом написал с десяток вопросов. Их он отправил в журнал «Космос», потому что я так и не сумел ответить ни на один из них.

Наско поглядел на меня с иронией и разочарованием, а Ванка удивился:

— Значит, и писатели не всё знают, товарищ Асенов?

Пришлось признаться, что и писатели не всё знают и они спрашивают и расспрашивают о многих вещах. И они ищут ответа на тысячи вопросов. И вопросов у них, пожалуй, намного больше, чем имеется на свете ответов.

И вот тут, в пионерском лагере «Три бука» в Осоговских горах, на восьмой или девятый день с начала смены, точно я уже не помню, начинается история, которую мы назвали «Тысяча и один Иван, или Новые приключения Наско-Почемучки».

Эту книгу я написал вместе с Наско и Ванкой. Точнее — это они всё пережили и рассказали мне.

Мы решили, что начнёт рассказывать Ванка, а Наско-Почемучка продолжит.

Эта история так увлекла нас, что мы все забыли о срочном заказе софийской редакции. Могу себе представить, какую физиономию состроит главный редактор, когда меня увидит! Уж конечно, она будет пострашнее моей в тот вечер, когда голова Наско «вознеслась» и замерла против моего палаточного окошка.

Рассказывает Ванка

Никогда мне и в голову не приходило, что я, Ванка Ковачев, сяду сочинять повесть.

Читать я люблю, это верно. Люблю читать про приключения и научную фантастику, но больше, чем книги, я люблю технику. О какой-нибудь машине я могу вам рассказывать часами.

Но история, которая произошла со мной и с Наско-Почемучкой так интересна и необычайна, что я не успокоюсь, пока не поделюсь ею с кем-нибудь. Если бы кто-нибудь другой рассказал, я бы с трудом поверил.

Как вы уже поняли из заглавия, наш рассказ пойдёт об Иване, но сначала я скажу несколько слов о самом себе. Не то чтобы я был какой-нибудь важной персоной. Вовсе нет. Ну просто я должен толком представиться. Я из села Струмского. Учусь в четвёртом классе. А точнее, перешёл в пятый. Мой отец — агроном, а мама — учительница. Когда мне поручают что-нибудь сделать, папа обычно говорит:

«Давай-ка ступай один, ты не маленький, тебе уже одиннадцать».

Тогда в разговор вмешивается мама: «Как это — один? Ребёнку всего одиннадцать!»

Этот конфликт, тяжёлые будни мои, начался сразу же после того, как я появился на свет. Отец хотел назвать меня Иваном — в честь деда. А мама придумала более современное имя — Виктор.

Папа говорил — Иван. Мама возражала — Виктор. И ни один не хотел уступать. Меня, конечно, никто и не спрашивал. Так мне и дали два имени: Иван — Виктор. А сокращённо — Иввик. Пишется через два «в».

И каждому, кто, естественно, удивляется, услышав такое имя, мне приходится объяснять. Не знаю, как вы считаете, но я думаю — лучше всего дать человеку немного подрасти и пусть он тогда сам выбирает себе имя. Разве это не было бы справедливо? Может быть, кому-нибудь захочется, чтобы его звали Страхил или Чавдар, а ему говорят — у тебя уж есть имя и живи с ним, пожалуйста.

Нет, я всё-таки никогда не подозревал, что сяду сочинять повесть. Сейчас я вижу, как это трудно. Разве так надо писать? Есть у меня описание природы? Нету! Портретов героев тоже нет. Пока только рассказывал про своё имя.

Как бы мне отделаться от ненужных подробностей и перейти к главному? О чём сперва рассказать?

Пожалуй, приступить к рассказу надо с фотографии, с неё всё и пошло.

Да. Вся эта история, о которой я собираюсь вам рассказать, началась в летнем пионерском лагере «Три бука». Началась она с одной фотографии. Обыкновенной чёрно-белой, помещённой в газете «Септемврийче». Там был изображён трактор. Один из самых небольших советских тракторов, всего в сорок пять лошадиных сил. Гусеничный, как и полагается.

На тракторе стоял смуглый темноволосый парень. Одну руку он держал на рычаге, а другую, сжатую в кулак, поднял вверх. Этот незнакомый парень точно глядел мне прямо в глаза и словно вот-вот собирался сообщить что-то очень важное.

Трактор был в точности такой, как у нас в сельхозкооперативе, а парень был похож на дядю Кольо, бригадира трактористов. Мы в четвёртом классе уже знакомились с такими машинами, этой весной у нас даже была практика, и нам объясняли, как ими управлять.

Дядя Кольо всегда меня пытает:

— А ты, Иввик, кем хочешь стать?

— Не знаю ещё. Мама говорит — инженером, а папа настаивает, чтоб — агрономом.

— А сам-то ты что решил? Душа-то у тебя к чему лежит?

— Может быть, и трактористом стану, — замечаю я нерешительно.

— А почему бы и нет? — отвечает дядя Кольо. — Лучшая профессия для настоящего мужчины. Вот придёте вечером с Наско на наше собрание, увидите одного очень интересного человека — тракториста из трактористов.

Я не смог пойти и не видел этого тракториста из трактористов, как выразился дядя Кольо, но мой друг Наско на собрании побывал… Ну вот, опять я отклонился и начал рассказывать о другом. Так вот, вся эта история началась со снимка в газете. Большое дело, подумаете вы. Обыкновенный снимок! В каком это кооперативном хозяйстве нет советского трактора? И не по одному, а много и различных марок. И трактористов тоже полно.

Думаете, это обыкновенный снимок?

Нет! Этот снимок был сделан в 1940 году. Представляете себе — в 1940 году! Меня тогда и на свете не было. И Наско и всех моих товарищей не было. На этом снимке — первый советский трактор, отправленный за границу, первый советский трактор, прибывший в Болгарию.

На тракторе стоит темноволосый парень, левая рука — на рычаге, а правая сжата в кулак и поднята вверх, и он глядит мне прямо в глаза, вот-вот заговорит.

Я нагнулся к газете и стал читать заметку под снимком.

Вырезка из газеты

«Посетите выставку сельскохозяйственной техники. Машины из Германии, Англии, Франции, Швеции». Так гласила афиша у входа в выставочный зал недалеко от Варны.

В просторном помещении были установлены различные машины: тракторы, комбайны, молотилки. Больше всего народу толпилось в дальнем полутёмном углу.

Некоторые задерживались там надолго, другие вставали на цыпочки, заглядывали поверх их голов и испуганно отходили.

Советский трактор!

Худенький темноволосый парнишка не сводил с него глаз. Сорок пять лошадиных сил, пятикорпусный плуг, а сталь какая — чудо!

— Вот как он заводится, — объяснял ему советский специалист. — Понимаешь? — добавлял он уже по-русски.

— Да, да, понимаю, — кивал парнишка, неуверенно трогая рычаги, прикладывая ухо к обшивке, прислушиваясь к голосу мотора, поглаживая блестящую сталь. Он ласково гладил каждую часть трактора, а в шуме мотора ему слышалась музыка.

Уже часа три парнишка вертелся возле трактора — изучал его, заглядывал в кабину, заглядывал под гусеницы и не мог оторвать взгляда от слов, выгравированных на плуге — завод имени Октябрьской революции.

— Эй, парень, давай-ка отсюда. Экспонаты трогать воспрещается, — пихнул его в плечо мрачный сторож.

— А почему воспрещается? — выпрямился паренёк.

— Что ты всё крутишься возле этого трактора? — сказал сторож, краснея от злости. — Что, других машин, что ли, нет? Вон целый зал полон тракторов.

— А если меня интересует именно этот? — огрызнулся паренёк.

Сторож побледнел. Его тонкие чёрные усы дрогнули.

— Ясно, чего ты тут столько времени вертишься, ты и не которые другие твои приятели из Велинова, но…

Из-за трактора опять появился советский специалист и, видимо услышав, о чём идёт речь, резко повернувшись к сторожу, сказал по-русски:

— Здесь — советская территория.

— Что, что? — процедил сквозь зубы сторож. Глаза паренька вспыхнули.

— Он говорит, что тут, где находится трактор, — считается советская территория. И ты сейчас стоишь на советской земле. Переводить тебе надо, да? — сказал парень, подбодрённый советским специалистом.

Сторож отскочил и пошёл прочь, что-то бормоча себе под нос. Темноволосый парень и русский рассмеялись. Выяснилось, что они оба — Иваны.

— Погляди-ка, вон идёт твой товарищ — бай Владо!

Иван обернулся.

От входа двигались бай Владо, молодой сотрудник советского посольства и ещё один незнакомый человек.

Как обстоят дела? Состоялась ли наконец покупка? Ведь всё шло так негладко! Неужели на этот раз штатские генералы акционерного общества «Трактор» и финансовые власти не измыслили новых препятствий? Ну, что же бай Владо идёт так медленно?

Паренёк пытался прочесть ответы на мучившие его вопросы по лицу своего друга и односельчанина. Владо жестикулировал, сдвинув кепку на затылок, морщинки на его широком лице разгладились, он улыбался. Значит, был доволен? Но почему же все трое идут так медленно?

Иван сделал несколько нетерпеливых шагов навстречу.

Владо увидел его и поманил к себе пальцем.

— А этот сокол будет у нас трактористом. Видали такого, а?

— Он молодец, — подтвердил советский специалист и сердечно пожал ему руку. — Поздравляю. Видишь, напрасно ты опасался.

— Не прикажете ли сфотографировать? — спросил незнакомый мужчина.

— Да я тебя за этим и привёл. Снимай! — сказал бай Владо. Фотограф снял аппарат с плеча и расстегнул футляр.

— Иван, стань там, возле кабины, — сказал Владо.

— Подождите, подождите. Минутку.

Паренёк засуетился, схватил с ближайшего стула какой-то узелок и скрылся за трактором.

— Стойте секундочку, я сейчас, — выглянул он оттуда и опять исчез.

Бай Владо вытер рукавом вспотевший лоб: ну, вот и ладно, все документы теперь в порядке. Этот красавец теперь наш будет. Фотограф поморщился:

— Освещение плохое.

— А ты подойди поближе, оттуда и снимай. — И тихо добавил: — Столько света отпустили господа советскому трактору, да и того им жаль.

Иван вышел из-за трактора. Он успел переодеться. Даже бай Владо изумился, увидев его таким нарядным и торжественным, в белоснежной рубашке.

В углу продолжал ворчать сторож:

— Ещё и фотографируют, только зевак собирают!

Но подойти ближе не решился.

Набралось много народу. Фотограф приседал, выбирая удобное место. А паренёк стоял в своей белой рубахе там, на тракторе, на советской территории. Схватившись за рычаг, Иван видел перед собой не душный торговый зал, а широкое, бескрайнее поле, такое, о котором читал в книгах, такое, которое жило в его мечтах.

Он улыбнулся своему видению и, сжав мозолистую ладонь в кулак, поднял руку и послал ему приветствие.

— Готово, господин. Вот квитанция, — сказал фотограф, распрямляясь. — Как я сказал уже, завтра получите снимок. В студии Выжарова изготовляются фотографии высокого качества…

(Продолжение следует)

Рассказывает Иввик

Именно эта фотография, выцветшая и пожелтевшая, и была напечатана в газете «Септемврийче», которая лежала на моём столе. Под ней стояло: «Варна, осень, 1940 года. Первый советский трактор в Болгарии».

Я отодвинул компас и бинокль и стал разглядывать фотографию. Иван стоял высокий и стройный, смотрел мне прямо в глаза и как будто бы хотел со мной заговорить.

— Иввик! — заставил меня вздрогнуть громкий голос. Под окном нашей комнаты стоял растрёпанный и вспотевший Наско и звал меня.

— Спустись-ка вниз со своей обсерватории, поможешь мне. А то у меня руки уже не держат.

Я спустился.

Вдвоём мы потащили тяжёлый ранец по нашей винтовой лесенке. Еле доволокли.

— Ты что, железом или камнями его набил? — проворчал я недовольно.

— Не камнями, а минералами, — поправил меня Наско. — Знаешь, что я открыл в Змеином доле? Целый час туда спускался, а назад взбирался часа два, зато даже геологи умрут, когда заглянут в мой ранец. Особенно как увидят один синий камешек.

Мы плюхнули ранец в угол, рядом с походной радиостанцией, Наско тяжело опустился на стул.

— Уф, с самого утра не присел!

Но он больше одной минуты спокойно сидеть не мог и, тут же вскочив, заходил возле стола.

— Я с товарищем Асеновым сыграл партию в шахматы. Он здорово помучился, но сумел всё-таки сыграть вничью. Он мне свою новую книжку подарил, а я в дневник к себе переписал его последнее стихотворение.

Он сунул мне в руки свой дневник. Я открыл его наугад:

«Сегодня читал про Атлантиду. Очень интересует меня этот континент, затонувший в океане.

Была Атлантида или нет? О ней спорят учёные уже не один десяток лет. В науке то появляются факты, подтверждающие её существование, то снова возникают сомнения…»

Я перевернул страницу и стал читать вслух:

— «Сегодня поймал подёнку. Подёнка рождается в пять утра и умирает к пяти вечера. Она не знает, что такое ночь…»

Наско перебил меня:

— Брось, что ты там читаешь! Я и сам знаю, что у меня написано в дневнике. Отдавай-ка мне. — Он сел к столу. — Вот передохну и отнесу геологам синий камешек. Ахнут!

Я уже говорил, что Наско может посидеть спокойно самое большее минутку. Он вскочил и снова заходил по комнате. И тут увидел газету на столе.

— Хм! Что-то интересное. Первый советский трактор в Болгарии.

Присев к столу, он долго разглядывал снимок. Потом поглядел на меня. Я стоял у окошка и смотрел на волейбольный матч во дворе.

— Вот как тогда было, Ивик (он произнёс моё имя с одним «в»), — вздохнул Наско. — Первый советский трактор у нас. А вокруг — капитализм. А русский трактор грохочет… Наверное, и стреляли по нему, а? Как ты думаешь?

Я не ответил и продолжал смотреть матч. Но Наско и не нужен был мой ответ. Он опять склонился над газетой.

— Знаешь, мне это лицо знакомо. Где-то я его встречал! — воскликнул он вдруг.

Я даже вздрогнул. И бросил смотреть матч: было ясно, что победят девчонки.

— Какое лицо тебе знакомо? — спросил я, будто невзначай.

— Лицо этого человека на фотографии.

— Фантазируешь! Как ты мог его видеть, когда снимок сделан в 1940 году. Нас тогда ещё и на свете-то не было.

Наско ещё раз поглядел и пробормотал про себя:

— Может, и ошибаюсь… Нет, не ошибаюсь, откуда-то я знаю этого человека.

Пискливые голоса победительниц матча сделались невыносимыми. Они наполнили нашу маленькую комнатку под чердаком. В раскрытое окно влетел бумажный голубь и упал к моим ногам — изделие Милчо Техники.

С другого конца поляны доносился сиплый голос Данчо, под чьей командой группа ребят собирала хворост для лагерного костра.

Из блокнота писателя

«Все-таки, сколько весит земля?»

Вопрос Наско-Почемучки

Ребята не раз приходили ко мне в палатку слушать сказки. Особенно частыми гостями были Иввик и Наско-Почемучка.

Мы разглядывали в лупу минералы, которые Наско собрал в Змеином доле. Вместе читали свежие газеты, которые нам каждый день приносил почтальон. Или просто разговаривали. Поговорить у нас было о чём!

Как-то после обеда сидели мы на лавочке на краю поляны. Лесистые вершины гор тянулись прямо к синему небу. На восток от притаившихся, сгорбленных холмов зеленела равнина.

Белочка мыла лапками мордочку и даже не догадывалась, что мы за ней наблюдаем. Дятел, деловито стуча, выполнял свою дневную норму. Соловей заливался, закрывая глаза и прислушиваясь только к собственной песне. Молодые аисты собирались в стаи на своей учебной площадке. Учились держать правильный строй — треугольник во время полёта. Первым в треугольнике летел самый сильный и опытный аист. Он рассекал воздух, и ему было труднее всех. Когда он уставал, то перебирался в конец стаи, а его место тут же занимал другой, со свежими силами.

Наско спрашивал:

— А это верно, что композитор слышит на триста звуков больше, чем обыкновенный человек?

Но нам хватало и тех многочисленных звуков, которые звучали на нашей поляне, составляли огромный лесной оркестр. Каждую минуту в него вливался какой-нибудь новый звук, вторгался новый певец, вплетались новые голоса.

— А это верно, — спрашивал Наско, — что художник различает больше красок, чем мы?

Ну что ему ответить? Может быть, и так. Но нам хватало и тех сотен красок, которыми пестрели древние горы. У одного только зелёного цвета было столько оттенков!

Зелёный цвет травы возле наших ног был один, а на краю поляны — другой, у нижних веток сосен — третий, а у вершины — четвёртый. По-разному зеленели склоны близких и далёких гор.

Различными были густой зелёный цвет старых сосен и лёгкая зелень берёзок. Совсем неповторимым и невероятным был зелёный цвет далёкого пшеничного поля.

А достаточно было, чтобы солнце чуть-чуть подвинулось к западу или тоненькое облачко прикрыло его, как бесконечные оттенки зелени образовывали всё новые и новые сочетания.

Чтобы послушать лесные звуки и рассмотреть лесные краски, к нам подошёл тонкий и стройный, как мальчишка, учитель Николов. Он присел на скамейку, положил руки на колени и улыбнулся. А двое приятелей продолжали говорить, каждый увлечённый своей идеей:

— Не хотел бы я быть подёнкой и прожить всего двенадцать часов, — вертел головой Ванка.

— Знаете, в одном городе из-под земли пробилась вода, — обращался ко мне Наско. — Из подземной реки. Люди веками и не подозревали о её существовании, жили, строили, пахали, а река текла под ними, никому не известная. И вот она прорвалась!

Но вдруг Наско перестаёт говорить про реку и начинает фантазировать:

— Если взять и крутануть назад стрелки часов, может быть, вернётся вчерашний день и мы опять послушаем вчерашний концерт по радио.

Иввик старается попасть ему в тон и озабоченно морщит лоб:

— Если пойти и повернуть ветряк на север, лето кончится, пойдёт снег, а мы не взяли с собой ни лыж, ни санок.

Николов слушал их, посматривал на меня синими глазами и улыбался своей улыбкой застенчивого человека. Я улыбнулся ему в ответ и обнял за плечи:

— Эх, товарищ Николов, детям снятся такие сны, которые нас уже не посещают.

Учитель рассмеялся и развёл руками:

— Как я читал где-то — заколдованный круг. Наши деды ездили на лошадях, но боялись автомобилей. Наши отцы путешествовали в автомобилях, но опасались самолётов. Мы летаем самолётами, но страшимся ракет. А наши дети полетят в ракетах, но будут бояться лошадей. Одним словом — заколдованный круг.

Николов встал и пошёл к ребятам, которые собирали хворост для костра.

Я двинулся к палатке с намерением отдохнуть. Прежде чем лечь, я увидел в окошко двух мальчишек. Они всё ещё сидели на скамейке на краю поляны и оживлённо разговаривали. Иввик листал какие-то газеты, а Наско-Почемучка смотрел в бинокль на дальнее поле. Я лёг на раскладушку, сказав себе, что через четверть часика встану.

Рассказывает Иввик

Так и было. В тот вечер мы с Наско остались одни. Сидели на скамейке. Я просматривал новый номер «Септемврийче», а Наско глядел в бинокль на дальнее поле.

— Наше село отсюда не увидишь, но один из кварталов в Кюстендиле словно вот тут, рядом со мной. Кажется, протяни руку — и дотронешься до крыши… Там, в стороне, что-то сверкает, не то стёкла парников, не то маленькое водохранилище.

— Может, это подземная река пробивается? — поддразнил его я.

— Не смейся, это ведь всё правда, что я тогда говорил. — Наско перестал смотреть в бинокль. — Я вот думаю, что тёплые источники Хисарлыка и Кюстендила, может, тоже воды какой-нибудь подземной реки, которая столетиями течёт у нас под ногами.

Наско снова поднял бинокль и приблизил к себе город.

Поглядел через бинокль и я, но так, рассеянно. Не мог же я догадываться в тот момент, какой долгий путь придётся пройти, сколько бед пережить, прежде чем мы сумеем вернуться назад, в тепло и зелень родных мест.

Мы стали смотреть на Руены. Вот на одной полянке углядели Цветанку и Латинку. Цветанка собирала ягоды, а Латинка пыталась нарисовать две сосны, отражающиеся в воде.

Бумажные голуби Милчо Техники взлетали всё выше и выше. Два из них приземлились на крыше «Ёлочки-сестрички» и так и не вернулись на землю к своему конструктору, который изо всех сил размахивал руками, точно сам собирался взлететь.

— Эй, Милчо, не забыл про наш спор? — крикнул Наско.

— Какое там забыл! Я и утром встал пораньше, и в мёртвый час не спал. Дело идёт!

— А до скольких досчитал?

— Тайна! — покачал головой конструктор бумажных голубей.

— Ладно, пусть остаётся тайной. Но один день уже прошёл, осталось только шесть!

Вчера Милчо Техника и Наско-Почемучка заключили пари. Наско сказал, что миллиард — это грандиозное число, а Милчо на это только пренебрежительно свистнул.

— Если будешь каждую секунду называть одну цифру, за сколько времени досчитаешь до миллиарда?

— Не до миллиарда, а до миллиарда и одного досчитаю за четыре-пять дней.

— Не сможешь!

— Ну, пусть не за четыре-пять дней, — заколебался Милчо, — но за неделю-то уж наверняка. Хочешь, поспорим?

Наско взглянул на него и фыркнул. Потом в глазах у него засветился хитрый огонёк.

— Ладно, согласен.

— Только если я выиграю, отдашь мне свой перочинный нож с двумя штопорами.

— Отдам. Сосчитаешь до миллиарда — и ножик твой.

Они ударили по рукам.

Потому Милчо ходит сегодня отключённый от всего и считает. Мастерит голубей и считает. Обедает и считает. Ложится спать и шевелит губами — считает.

Уж больно хорош этот чёртов ножик с двумя штопорами, ради него стоит потрудиться несколько дней.

Мы оставили Милчо в покое и вернулись к своему биноклю.

Откуда-то из-за домиков ещё раз донёсся сиплый голос Данчо:

— Товарищ Николов, хворост собран, можно костёр зажигать ровно в восемь.

Наско не оставляла в покое какая-то мысль. Он тронул меня за плечо:

— Ванка, я тебе надоедаю, наверно. Но я всё думаю, что я где-то встречал этого человека. — Он опять поглядел на снимок в газете. — И откуда я его знаю? — продолжал он тихо. — Не думаю, чтобы я ошибался.

Я ему ничего не ответил, только взял газету у него из рук, разгладил на сгибах, сдул пылинку с пожелтевшего снимка, и…

Сразу же трактор вздрогнул, зарокотал и двинулся с места.

Мотор его мерно застучал.

Наско чуть не уронил бинокль и поглядел на меня с удивлением.

Иван дёрнул рычаг на себя.

Рассказывает Иввик. Первый разговор с Иваном

…Сразу же трактор вздрогнул, зарокотал и поехал. Машина тяжело двинулась с места, трактор стал удаляться. Вот уже нам видна только сгорбленная спина тракториста.

— Ива-а-ан! — позвал я его тревожно. Тракторист не обернулся.

— Эй, Ива-а-ан! — крикнул Наско громче. Трактор смолк и остановился. Иван обернулся:

— Кто меня зовёт?

— Я.

— А кто ты?

— Я Наско-Почемучка.

— А меня зовут Иввик.

— Как?

— Иввик. Через два «в».

— Я вас не знаю. Вы откуда?

— Мы из Струмского, из-под Кюстендила, — ответили мы с Наско одновременно.

— А мы тебя знаем, Иван.

— Ну да!

— Да, знаем, — подтвердил Наско. — Мы видели твою фотографию в газете «Септемврийче».

— Нет такой газеты. Ты что-то путаешь, — улыбнулся Иван.

— Как это — нет? — вмешался я. — «Септемврийче» — это газета болгарских пионеров. И в ней помещён твой снимок вместе с русским трактором.

— Интересно вы всё придумали, — засмеялся Иван. — Но сейчас-то 1940 год.

— Возьми нас с собой, Иван, — вдруг неожиданно и решительно предложил Наско.

— Как я вас возьму, когда нас разделяют целых тридцать лет, судя по вашей газете.

— Возьми нас, — стал приставать и я. — Очень тебя просим. Наши бы все захотели, чтобы ты их взял. Только Латинка сейчас рисует лес, Данчо готовит пионерский костёр, а Милчо Техника занят тем, что считает до миллиарда.

Иван глядел на нас с изумлением.

Мы хотели ему ещё что-то объяснить, но он больше не стал слушать, только махнул рукой:

— Ладно, садитесь!

— Он нас берёт, берёт, понимаешь! — крикнул Наско и тут же вскочил на трактор.

— Но мой путь долог и труден, — сказал Иван, глядя нам в глаза.

— Всё равно мы поедем с тобой, — тряхнул головой Наско.

— В таком разе сдвинь моё пальто и садись.

Трактор тронулся, увозя с собой нас четверых. Впереди сидели Иван и бай Владо, сзади я, Иввик, и Наско-Почемучка.

Из дневника Наско-Почемучки

Вот и я присоединяюсь к рассказу. Никогда раньше не приходилось мне вести такие странные записи.

Мы протянули руки Ивану и вместо пионерского лагеря «Три бука» в Осоговских горах очутились в Варне осенью 1940 года. Нас увозил первый советский трактор, направлявшийся в село Велиново.

Началось моё самое удивительное путешествие.

Можно ехать поездом или лететь самолётом, плыть пароходом или скакать на коне, ехать в автомобиле или плыть в лодке. Можно идти и пешком. И прийти в какой-нибудь город или в деревню. Можно добраться и до самой Софии. Но всё это будет происходить сейчас, в то время, когда мы живём.

А я попал в то время, когда ещё не родился. Видел цветы, которые цвели в 1940 году, тогдашнее небо, тогдашнюю землю.

Необыкновенным было наше путешествие в чужую жизнь!

Точно мы надели шапки-невидимки и перенеслись назад во времени вопреки всем законам науки. Наперекор той статье, которую нам читал товарищ Николов, о том, что невозможно изобрести машину времени.

Мы ехали, и было нам и страшно и радостно. Мы походили на мальчика из сказки, которого баран умчал за тридевять земель, в подземное царство.

Наш трактор ехал по шумной варненской улице в царской Болгарии. И я глядел на всё, широко раскрыв глаза. Рядами выстроились маленькие лавчонки. Я едва успевал прочитывать вывески: жестяная мастерская «Тихий труд», трактир «Бесхвостый осёл», цирюльня «Весна», пивная «Единая Болгария», посудная лавка «Разбивай и покупай», ресторан «Новая Европа»…

А перед магазинами народ толпился у заржавленных, гремящих рулеток.

Слепые музыканты играли возле зелёной тумбы на углу и просили милостыню. Тумба была похожа на огромный гриб, оклеенный газетами «Заря», «Зорька», «Утро», «Сегодня» и страницами какого-то пёстрого журнала, где на обложке высоко вскидывал руку Адольф Гитлер. На верёвке, прикреплённой к крыше, висела целая низка криминальных романчиков со страшными изображениями убийц и с подписями в верхнем левом углу: «Только для взрослых» или «Не читать на ночь». Вот мы пересекли бульвар имени царя Бориса III, бульвар Фердинанда, улицу Принца Кирилла Преславского. Вся царская фамилия словно оккупировала улицы города.

Непривычными были и перезвоны церковных колоколов, и одежда — широкополые мужские шляпы, женские платья.

Навстречу прошли, звеня шпорами, два франтоватых офицера.

Раньше чем мы покинули город, я увидел полицейского. Настоящего, не из кино или из книжки. Одетый в тёмно-синюю форму, с закрученными кверху усиками, он шёл, постукивая подкованными сапогами. Словно с карикатур нашего земляка, народного художника Стояна Венева.

Наконец мы выбрались из города и поехали по бесконечному пыльному шоссе. По обеим сторонам потянулись крестьянские полоски, разделённые заросшими терновником межами.

Пропыхтел поезд, состоявший из товарных вагонов, на которых было написано «40 человек или 8 лошадей».

Совсем рядом с нами, справа и слева, чужая и своя, неизвестная, пёстрая, жила тогдашняя Болгария.

Вырезка из газеты

Как только велиновские кооператоры узнали о выставке сельскохозяйственной техники, они твёрдо решили: пусть русский трактор стоит хоть миллион, они его всё равно купят. Ничего, что власти будут им чинить всяческие препятствия. Мало, что ли, до этого строили им козней сельские богатеи да всякие старосты! Сельская кооперация у них у всех — как бельмо на глазу. Старались запугать эту горсточку смелых кооператоров, называли большевиками. И пускай! Для земли своей, для рисовых полей купят они русский трактор. И пусть задохнутся от злости торгаши Луков и Бончев, которые дерут семь шкур с бедняков. Пусть староста хоть лопнет!

Как решили, так и сделали.

Постановили привезти трактор из Варны в Велиново не поездом, не на грузовике, а своим ходом.

Послали Ивана и бая Владо оформить желанную покупку. И вот русский трактор рокочет вдоль распаханных полосок, заросших межей, плетней, заборов, домов, проезжает мосты и броды, поднимая пыль на своём долгом пути от Варны до Велинова. Неспешно, неторопливо ехал трактор вдоль черноморского берега, через города и сёла, всё на юг и на юг. Мимо улыбок и мимо опущенных глаз. Мимо простёртых к нему рук и мимо рук, сжатых в кулаки. Мимо добрых слов и мимо злобных взглядов. Через Балканские горы пересек почти половину Болгарии.

А впереди летела молва о нём, передаваемая из уст в уста…

Возле каждого села волновалась пёстрая толпа.

Первыми бежали босоногие и шумные ребятишки.

— Еде-е-ет! Э-эй!

— Велиновцы купили русский трактор!

— Берегись! — кричал Иван. — Ещё сшибу кого!

Но ребята не слушали. Карабкались на машину. Громко кричали. Подходили любопытные старики, высыпали из калиток мужчины и женщины. Иван дёргал рычаг, останавливал трактор, улыбался.

— Ну, поглядите, раз уж вам так хочется.

— Гляди-ка, Генчо, буквы-то на нём как наши…

— Как нашенские, а ты как думал. Те самые, что придумали Кирилл и Мефодий.

— Что значит «ХТЗ»?

— Харьковский тракторный завод, — объяснял Иван.

— Сорок пять лошадиных сил! — щёлкал языком кто-то из зрителей. — Значит, сорок пять телег потянет!

И так — на всём пути. На улицах, на площадях, возле мостов толпились люди, хотели поближе поглядеть, пощупать трактор своими руками. В одной деревне вынесли плакат: «Болгарские крестьяне хотят союза с дедом Иваном»[8], рабочие и интеллигенция — со своими учителями из Советского Союза.

Проехали Ветрино и Долгопол. В третьем селе, когда стемнело, остановились.

— Тут и заночуете, — пригласили их местные жители.

— Я на тракторе буду спать, — сказал Иван. — Всякое может случиться.

— Не бойся, мы оставим товарищей, они посторожат машину.

— Я тут буду спать. Принесите только какую-нибудь подстилку.

Принесли одеяло и еду. Несколько парней-ремсистов остались с Владо и Иваном. Говорили о посевах, о выставке, о войне, которая издали щерила дула и стучала немецкими сапогами по многим странам Европы.

Усталый Иван сел в сторонке, опёрся спиной о трактор и достал из внутреннего кармана измятое письмецо. Тщательно разгладил и стал читать.

Бай Владо взглянул на него краешком глаза, с умным видом пососал папиросу, но не удержался и рассмеялся:

— Хочется тебе снова письмо перечитать, да? Давай-ка и мы порадуемся вместе с новыми приятелями.

Иван попытался запихнуть письмо обратно в карман. Покраснел, пробормотал смущённо:

— Да ведь им это неинтересно. Я просто так, посмотрел, не потерял ли я его по дороге.

Но бай Владо глядел на него с такой понимающей улыбкой и так настойчиво протягивал руку, что Иван сам протянул ему конверт.

— Мы с Иваном несколько дней провели в Варне, — объяснял бай Владо. — А вчера неожиданно получили письмо. На конверте стояло: «Ивану Пееву» — так зовут нашего тракториста. А вот имя отправителя было нам неизвестно. Письмо прислал какой-то Младен Иванов из Велинова. Мы удивились, потому что такого человека в нашем селе нет.

Бай Владо затянулся ещё раз, бросил окурок на землю, затоптал его подошвой, потом вытащил из мятого конверта большой тетрадный лист в клеточку:

— Вот это письмо, которое Иван всё перечитывает, должно быть, уже выучил его наизусть. Прочту его ещё разочек и я, а?

Иван развёл руками и смущённо улыбнулся. Бай Владо развернул лист и стал читать вслух:

— «Здравствуй, папа, я только что родился! Знаешь, сколько я вешу? Четыре килограмма сто граммов! А голос у меня как у дьякона в церкви. Мама Вера говорит, что я очень хорошенький. Папа, я жду, приезжай скорее и привези трактор. Всё Велиново ждёт тебя с нетерпением. Твой сын Младен».

— Ого, Иван, с тебя причитается! — сказал один из парней. — Сын ведь!

— И притом первенец! — добавил Владо.

— Хитрец такой! — заметил Иван, с трудом скрывая волнение. — Только родился и уже написал письмо.

— Раз мальчишки родятся, трактор покупаем, значит, земля ещё держится, — сказал бай Владо. — Вот Младен подрастёт, будет играть с моим Василом.

Допоздна вспыхивали огоньки папирос. До полуночи разговаривали о сыновьях, о тракторах, об урожае.

Потом Иван задремал и увидел во сне, как Вера встречает его на пороге, а Младен протягивает к нему ручки.

Но бай Владо кашлянул, Иван проснулся и больше не смог заснуть. Прислушивался, как взлаивали собаки в чужой деревне. На ветру было холодно.

На следующий день наконец добрались до того места, где дорога сворачивала на Велиново. Народу здесь набралось, точно тут должна была открыться ярмарка.

— Ну вот, теперь налево и через мост, — сказал бай Владо.

Подъехали к широкому деревянному мосту. Вдруг, точно из-под земли, выскочил толстый полицейский и преградил трактору путь.

— Берегись, эй, раздавит! — послышались весёлые голоса из толпы.

Полицейский разозлился.

— Здесь нельзя ехать! — вопил он.

— Почему, господин начальник? — Иван остановил машину.

— Безо всяких «почему»! Нельзя, и точка! Давай назад!

Толпа заволновалась. Послышался негромкий ропот.

— Демонстрации мне тут будешь устраивать со своей коммунистической машиной! Давай назад!

— Машина куплена законно, — объяснил Иван. — Вот документы.

— Дай ему проехать, что ты упёрся, как осёл на мосту! — раздался громкий голос из толпы.

Полицейский взбесился:

— Что? Кто это сказал?

Иван хмурился и бледнел. Сверху, с трактора, полицейский казался ему синим пятном, расплывшимся под гусеницами.

— Здесь не поедешь, и никаких твоих документов я не признаю.

Иван дёрнул рычаг.

Трактор вздрогнул. Полицейский заморгал и попятился. В толпе засмеялись. Полицейский дрожащей рукой стал отстёгивать жёлтую кобуру пистолета.

Иван ещё раз рванул рычаг, развернул машину, дал газ и повёл трактор прямо по крутому берегу.

Трактор накренился, загремел, медленно пополз, и гусеницы его заплюхали по воде.

— Стой, парень, что ты делаешь?

— Глядите-ка, а?

Иван, побледнев и крепко стиснув рукой рычаг, напряг все свои мускулы.

Трактор, разбрызгивая грязную взбаламученную воду фонтаном, точно корабль, ударил мощной своей грудью о речные волны, выбрался на противоположный берег и там словно стряхнул с себя капли.

Застывшая в ожидании толпа пришла в движение.

— Проехал, проехал!

— Ай да дед Иван!

— Русская сила!

Только теперь Иван обтёр взмокший лоб и улыбнулся. Оставил рычаг и погладил рукой стальную броню трактора:

— Молодец, тёзка!

Люди ринулись через мост. Плотная толпа смела полицейского.

Невдалеке уже виднелось Велиново. Там были Вера и Младен. Там были Васил и все остальные, кто дожидался их с любовью и надеждой.

(Продолжение следует)

Из дневника Наско-Почемучки

Мы с Ванкой как в сказке — попали в тридесятое царство и, словно в затонувшей Атлантиде, оказались в Болгарии 1940 года.

Довелось мне увидать собственными глазами тогдашнюю газету «Заря». Её перелистывал бай Владо, а я глядел из-за его плеча.

Крупные шрифты заглавий на первой странице так и бросались в глаза: «Германские воздушные силы бомбят английские города», «Почему Франция оказалась побеждённой?», «С 20 декабря к хлебу будут примешивать 15 % кукурузы».

В газете был опубликован большой снимок царя Бориса со свитой. «В 10 часов 15 минут прибыли Их Августейшие Величества Царь и Царица, Её Высочество герцогиня Вюртембергская, и Их Высочества князь Кирилл и княгиня Евдокия в сопровождении военной и цивильной свиты…» Я не дочитал сообщения, потому что бай Владо перевернул лист. На вкладыше выстроились объявления. Рекламировался радиоприёмник «Империал», шли объявления о программах в кинотеатрах.

Бая Владо не интересовали кинопрограммы. Прищурив глаза, он проглядывал статьи под рубрикой «Жизнь в Царстве». Подзаголовки, набранные более мелким шрифтом, гласили: «Лечение туберкулёзников в Фердинандском», «Условия приёма в полицейское училище», «Новые убийства, совершённые разбойником Койчевым», «Сигналы воздушной тревоги и отбоя», «Народное собрание обсудит на очередном заседании законопроект о гражданах европейского происхождения».

Газета «Заря» была у меня перед глазами! Она пахла свежей типографской краской. Она была наполнена сообщениями о воздушных тревогах, полицейских училищах, фотографий улыбающихся фашистских главарей — Гитлера и Муссолини.

Я мог бы рассказать баю Владо и его друзьям о многих вещах, которых они не знали. Я мог бы им сообщить, что царь Борис будет не только третьим, но и последним болгарским царём, я даже знал дату его смерти. Мог назвать и точную дату победы над фашистской Германией.

Я оказался одновременно и в их времени и в будущем. Мог я им рассказать и о Болгарии больших заводов и обширных, не разделённых межами полей.

Но какой смысл был бы в этом?

Люди шли своей дорогой. Боролись и мечтали. Мы с моим другом были тут странными гостями, попавшими в тогдашнюю Болгарию из будущего.

Я попытался объяснить кое-что моему сверстнику Василу, сыну бая Владо, и ничего из этого не вышло.

Васил был худеньким и бледным мальчиком. Одет он был в ветхий костюмчик, брюки на коленках протёрты и заштопаны. Уходя в школу, он закидывал через плечо старую сумку с учебниками и скудным завтраком.

Я ему сказал, что у меня в Софии есть двоюродный брат, которого тоже зовут Васил, он учится в школе имени Юрия Гагарина, а живёт на бульваре Георгия Димитрова и здорово играет на скрипке. Он даже однажды давал сольный концерт. Сын бая Владо уставился на меня и попросил повторить название школы. Конечно, Васил не слыхал и не мог слышать имя Юрия Гагарина. Да и откуда бы ему услыхать: руда для той ракеты, на которой полетел Гагарин, ещё лежала в земле. А сам Юрий Гагарин, ещё семилетний мальчик, бегал и играл где-то возле своей деревни Клушино и только, может быть, в мечтах летел в небеса.

Васко мне сказал, что он никогда не был в Софии. И никогда не слышал ни одного концерта и даже не входил ни в один концертный зал.

Но петь Васко умел здорово. У него был сильный и какой-то задушевный голос. Особенно мне нравилась одна из его песен — грустная и протяжная песня одинокой жницы, работающей в раскалённом от зноя поле. Песня напоминала плач:

Ходи, солнце, ясно солнце,

Ходи, ходи, закатись.

А мне жать сегодня в поле,

На троих хозяев жать.

Один кричит — жни быстрее,

Другой кричит — жни спорее,

Третий кричит — чище жни.

Я ему сказал, что с таким голосом он уже может выступать в «Бодрой смене», что он может стать настоящим Николаем Гяуровым.

Васил поглядел на меня недоумевающе. Конечно, откуда ему было знать, что такое «Бодрая смена»? Имя Николая Гяурова тоже ему ничего не говорило. И где был в то время Гяуров? Наверно, как и сам Васил, гонял коров в своей родопской деревне и, может быть, пел ту же самую песню и даже не мечтал о большой оперной сцене.

Васко никак не мог поверить мне, что я побывал в Москве.

— Как же ты сумел туда добраться? И как тебе удалось вернуться? — спрашивал он восторженно.

— Зачем же мне было как-то добираться? Я туда поездом ехал. Меня от школы туда послали. И не меня одного, но и других победителей конкурса софийского радио. Мы ехали туда поездом дружбы. Видели Кремль, и царь-пушку, и царь-колокол. А когда возвращались, два дня отдыхали в международном пионерском лагере Артеке. Этот значок с Лениным мне там и подарили.

Васил молчал. Глядел на мой красный галстук.

Верил ли он тому, что я рассказывал? Как мне было убедить его в том, что через несколько лет и он сможет стать пионером — одним из первых пионеров в Болгарии? Что пройдёт немного лет, и Георгий Димитров, отечески прижав к себе мальчика и девочку, назовёт их сентябрятами. И красные галстуки обнимут за шею всех болгарских ребятишек.

Мог ли Васко этому всему поверить? Может, ему казалось, что он разговаривает не с живым мальчишкой, а со своей сокровенной мечтой?

Мы с ним не договорили. Васко закинул за плечо свою сумку и заторопился в школу. Первый урок был закон божий, а поп, который его преподавал, был очень строгий.

— Мне до школы надо ещё успеть волов запрячь и пригнать телегу на виноградник, папа там дожидается. — Васко привязывал корзины верёвками и говорил: — Надо крепко привязывать. Когда стягиваешь — плачешь, зато развязываешь — смеёшься.

Я подумал: хорошо, что меня никто не заставляет запрягать волов. Мне бы, наверно, было легче приготовить к полёту космическую ракету.

Вырезка из газеты

…Кое у кого на селе начинало портиться здоровье. Тарахтенье трактора мешало им спать по ночам. От запаха машинного масла их мутило. Борозды, которые он прокладывал на кооперативном поле, причиняли им боль.

Два раза сбрасывали трактор в реку. Два раза чья-то рука его поджигала. Никак не могли разделаться с ним.

Много раз грозили трактористу, возвращавшемуся с пахоты:

— Слушай, парень! Из-за большевистского трактора как бы тебе не получить пулю в спину!

Прошла осень. А затем и снег стаял. В поле начали всходить посевы.

А на заре 22 июня 1941 года фашисты напали на Советскую страну. И началась тяжёлая война. Больше тысячи шестисот дней, больше тысячи шестисот ночей. И о каждой из них можно рассказать отдельно. О Зое и о Матросове, о Ленинграде, о партизанах и молодогвардейцах. Вой сирен заглушил колыбельные песни.

Началась большая война, у которой был огромный и страшный фронт, но не было тихого и спокойного тыла.

…Шла радиопередача. Звучали гавайские гитары, их перебил какой-то марш, два голоса о чём-то спорили.

— Тише, тихо!

Послышался спокойный голос Москвы:

«Продолжаются бои под Харьковом. Наша артиллерия сбила десять немецких самолётов. После упорных боёв наши войска оставили город Львов».

— Нельзя ли погромче? — попросил кто-то.

— Переводить не надо? — спросил Иван. Бай Владо встревоженно затянулся папиросой.

— Чего там переводить, всё ясно. Бьётся народ, за свою землю борется. Но очень уж глубоко забрались эти гады.

Последние известия завершились могучей и властной мелодией:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

Тихо вышли из комнаты, пошли молча. У поворота постояли, выкурили по папироске и так же молча пошли к навесу, где стоял трактор. Владо сел на перекладину, а Иван кинул окурок, схватил тряпку и стал старательно вытирать машину. Поднял капот и продолжал работу.

Владо подошёл поближе, положил руку на стальное плечо трактора.

— Твои уже под Харьковом бьются, братушка. Уже пять дней сражаются. А ты, так сказать, остался в тылу…

— Мой тёзка сегодня тридцать гектаров вспахал, хоть и не на фронте, — отозвался Иван.

— Ты ему скажи, своему тёзке: «Я не боюсь, парень. Русские поили коней из Дуная и будут поить».

…Бай Владо кончил подметать канцелярию в школе, поставил метёлку в угол и перенёс стул к шкафу. Погасил лампу. Поглядел в окно на притихшую улицу, на цыпочках подошёл к стулу, встал на него и снял со шкафа упакованный в чёрное стеклограф. Повернул два раза ключ и вышел. Улица была безлюдной. Владо подошёл к своему дому, отворил дверь в сени и без шума разул грязные ботинки. Но его жена и ещё один человек, притаившийся на чердаке, сразу же услыхали.

— Владо, собрать тебе поужинать?

— Нет, я не хочу есть. Ребятишек и товарища Камена накормила?

— Да.

— Тогда ложись спать.

— Лечь-то я лягу, а вот заснуть-то мне как? — вздохнула жена и, отворив низенькую дверь, пошла в соседнюю каморку.

Чердачная лесенка скрипнула, по ней ловко спускался высокий и статный мужчина лет тридцати пяти.

— Принёс?

— Всё в порядке.

— Кто-нибудь сторожит снаружи?

— Васко на улице. Будь спокоен, врасплох не застанут.

Завесили окна двумя тёмными тряпками. Зажгли керосиновую лампу. Бледный огонёк осветил комнату, в которой стояли старинный, во всю стену, шкаф, стол, два стула и большой глиняный кувшин для воды.

Камен положил на стол пакет, который он притащил с чердака. Снял куртку, швырнул её на стул, закатал рукава рубашки и стал распаковывать стеклограф.

Владо тоже знал своё дело. Он стал подавать ему чистые листы, а затем брал отпечатанные и складывал стопкой.

Камен проглядел первые листы и остался доволен. Некоторое время работали молча.

Через полчаса поменялись местами. Владо взял в руки валик, а Камен стал подавать ему листы.

Владо накладывал лист на матрицу и прокатывал по нему валиком. Камен брал этот лист и тискал заглавие, вырезанное на деревянной трафаретке.

Один номер газеты был готов.

И ещё один. И ещё один.

Газета «Друг народа» номер 8. «Нелегальный орган партизанского штаба».

«Болгарский хлеб — болгарскому народу!

Хлеборобы, не давайте ни одного зерна хлеба продажному правительству, потому что ваш хлеб едят убийцы народа — немецкие фашисты.

Продавайте продукты городскому населению по справедливым ценам, помните, они ваши братья.

Избирайте комитеты Отечественного фронта и под их руководством включайтесь в общую борьбу».

Ещё один лист.

И ещё один.

Кипа газет всё растёт. А женское сердце в соседней комнате замирает от каждого звука.

И мальчик не ложится спать, он стоит под окном и вглядывается в темноту.

— Значит, так, бай Владо, — говорит Камен. — Ты был плотником, а теперь сделался журналистом.

Владо берёт новый лист и укладывает его на матрицы.

— Ну, журналистом я, положим, не стал, а вот в печатном деле разобрался маленько. Не знаю, правда, как чёрную краску от рук отмою.

Оба стали паковать готовые газеты в небольшие свёртки.

— Ты, бай Владо, — всё равно как когда-то были подставные редакторы. Газеты тогда были легальными, но цензура часто не пропускала набранные уже материалы, а то и весь номер полностью. Полиция арестовывала главных редакторов, отдавала их под суд. И вот, чтобы выпуск газеты не прекращался, главными редакторами назначали подставных лиц. С их согласия, разумеется.

Газеты были все упакованы. Пакеты составили стопкой у стены, и оба сели отдохнуть.

— Вспоминается мне один такой редактор, — продолжал Камен. — Портным он был. Коммунистом. Сам пришёл и предложил свою кандидатуру. «Я, говорит, насчёт писания статей — ни аза в глаза, всего три класса окончил, но нашу рабочую газету я читаю и всё думаю, чем бы ей помочь». Зачислили его главным редактором газеты. А бай Серафим, так звали портного, занялся, как и прежде, портняжным своим ремеслом. Но однажды на заре вломились в его домишко незваные гости. Полицейские, грубо подняв его с постели, совали ему в нос свежий номер газеты.

— Да, я главный редактор, — сказал Серафим и пошёл с ними.

Во время допроса следователь, сверля его ледяным взглядом, сказал:

— Знаешь, приятель, напиши-ка ты мне сейчас статейку, вроде тех, что ты помещаешь в своей газете. Очень мне интересно взглянуть, как ты это делаешь.

Бай Серафим вздохнул и покачал головой.

— Что ты вздыхаешь? Не умеешь писать, что ли?

— Почему ж это не умею?

— Тогда пиши. Ждёшь, пока стукнут по шее, да?

— Я бы написал, но вот как раз сегодня у меня нет настроения.

Следователь бесился, а бай Серафим продолжал невозмутимо:

— Ты про эту, что ли, статью? Эту я по почте получил. Мне она понравилась, вот я её и отправил прямо в печать.

«Главный редактор» сидел под арестом, а мы, загруженные работой, даже и не знали этого, и газета продолжала выходить с его именем.

Тогда следователь велел привести к себе Серафима и с торжеством показал ему свежий номер.

«Редактор» спокойно пожал плечами:

— Ничего нет удивительного — я написал статьи на целый месяц вперёд…

Владо глядел на оживлённое лицо Камена и думал — как он умеет смеяться и всегда быть бодрым. А ведь он добрых десять лет просидел в тюрьме. Вышел оттуда в сороковом году, женился, а в сорок первом уже ушёл в подполье. И жену его выслали, куда-то на другой конец страны. И сам жил под чужим именем, известно о нём только, что он товарищ Камен из ЦК.

К трём часам ночи работа была окончена.

В четыре часа в окно постучал Иван. Отдали ему пакеты с газетами. Иван вскочил на велосипед и пропал в студёной ночной темноте.

Только тогда Владо позвал сынишку с улицы. Васко пришёл промёрзший, со вспухшими от бессонья глазами.

На деревне уже первые петухи пропели.

— Гана, ты что не спишь?

— Тише, пусть хоть дети спят. Топаешь, как медведь!

— Весело мне! Камен назвал меня журналистом. Хочешь, расскажу тебе об одном главном редакторе?

— Лучше ты мне расскажи, что мне сегодня готовить детям!

— Ну что ты сердишься? Хочешь казаться хуже, чем ты есть? — Владо положил свою тяжёлую руку ей на плечо: — Страшно тебе?

— Нет, холодно.

В этот же поздний час велиновский староста говорил по телефону. Встал в своём кабинете по стойке «смирно» и кричал в трубку.

— Да, господин уездный начальник!.. Слушаю, господин Стоев!.. У них не столько кооперация, сколько конспирация. Вы правы, господин Стоев. У них два счёта: один — для нас, другой — для партизан… Да, много, господин начальник… Нет, не только Владимир Недялков и Иван Пеев. И директор школы с ними заодно, хоть и прикидывается тихоней. Всё село красное… Вызвать к себе? Вызывал, господин начальник. Но тут требуются особые меры. Слов они не понимают… Вы же знаете, на предыдущих выборах было то же самое. Сами помните, какие безобразия они творили и провалили нашего кандидата. Самый воздух в этом селе рождает большевиков… Трактор? Работает, господин начальник. И на рисовых полях, да, и под пшеницу пашут… Нет, нет, надписи все стёрлись… Слушаю. Так точно, господин начальник, поглядим ещё…

(Продолжение следует)

Из дневника Наско-Почемучки

…Я не могу сказать Василу, чтоб он прочёл книги о Митьке Палаузове, об Иванке Пашкуловой, о партизанах из Ястребино. Эти книги ещё не написаны. И герои эти ещё живы и дышат с Васко одним воздухом.

Я встретил Васко возле школы, мы пошли рядом по улице.

Пересекли площадь.

Слева к стене прилепился каменный колодец с воротом. Женщина с трудом поворачивала ручку, ворот скрипел протяжно и наматывал железную цепь с привязанной к ней тяжёлой бадьёй. Справа расположился трактир «Единая Болгария». За стойкой с довольной усмешкой стоял хозяин. На его верхней губе чернели гитлеровские усики.

Сын трактирщика, повязав белый передник поверх военной формы, ловко лавировал между столиков и разносил налитые до краёв кружки с пивом. Одобрительно покрикивали подгулявшие немецкие солдаты, чьи мотоциклы поблёскивали на дворе, приваленные к забору. В глубине площади на старом выщербленном стуле сидел белобородый старик. Он вертел ручку хриплой шарманки и приглашал редких прохожих узнать свою судьбу. Листочки, на которых была написана «судьба», доставал клювом облинявший, тощий попугай. У шарманщика на лацкане желтела шестигранная звезда. Новый фашистский закон требовал от евреев, чтобы они только так выходили на улицу, помеченные, клеймённые. И на их домах появились надписи: «Здесь живут евреи», и изображалась такая же шестигранная звезда. Этот старик и ещё несколько еврейских семей были высланы сюда из Софии. Мы с Василом сели на скамейку перед их домом. Васил поделился со мной своей мечтой — поехать в Софию. Сегодня он уже опустил в глиняный кувшинчик первые накопленные стотинки.

— Когда наберу побольше денег, поеду в Софию, пойду в самый красивый зал и послушаю концерт, — сказал он мне. — Только кто знает, когда я их наберу. Может, года за два, а?

Он откинулся к спинке скамейки. — Наско, пожалуйста, расскажи ещё раз одну из твоих сказок. Расскажи о пионерском лагере, о твоём брате с улицы Георгия Димитрова или о Москве.

Его слова «расскажи мне сказку» прозвучали как «обмани меня ещё раз». Или это мне только показалось?

— А я подарю вам с Иввиком четырёхлистник. Нашёл сегодня утром на лугу. Четырёхлистник клевера приносит счастье.

И он протянул мне росточек с четырьмя лепестками.

Рассказывает Иввик. Второй разговор с Иваном

Вдруг я подумал о Милчо Технике. Он там, у себя, наверное, продолжает считать до миллиарда, чтобы выиграть спор. Захотелось мне потрепать его по вихрастой голове и сказать:

«Дурачок ты, дурачок, не понял разве, я тебя просто поймал на удочку. Если будешь считать день и ночь, даже есть перестанешь, тебе понадобится тридцать два года, чтобы досчитать до миллиарда».

Из дневника Наско-Почемучки.

Солнце вошло в зенит. Деревья не отбрасывали тени. Мы с Иваном и с Наско лежали на лужайке.

Иван что-то насвистывал. Вдруг он спросил:

— А знаете, какая из сельских работ самая тяжёлая?

— Какая? — навострил уши Наско.

— Косьба.

— Почему косьба?

— Да потому, что, когда косишь, ни свистеть, ни петь не выходит.

Иван вытянулся на спине, замолчал, закрыл глаза. Наско сидел рядом с ним, погружённый в свои мысли, грустный, держал на коленях раскрытый дневник.

И я лёг на спину, но глаза не закрывал, глядел в небо.

По небу бежали два облачка, спешили куда-то. У меня даже глаза заломило глядеть на них. Я зажмурился и стал напевать. Я пою только тогда, когда уверен, что меня никто не слушает. Иван задремал, а Наско был погружён в свой дневник.

Я открыл глаза. Уже три облачка проплывали над горой и собирались скрыться за вершинами.

Я наблюдал их беззаботный полёт, и вдруг от этого мне стало страшно.

«Куда ты попал, Ванка?» — спросил я самого себя. Действительно, где я? Здесь, в этом мире, мы с Наско одни. Нет дороги, по которой я мог бы прийти к Латинке, чтобы поглядеть на её новые рисунки. Сюда не прилетит бумажный голубь Милчо Техники. Моё родное село и мой пионерский лагерь хоть и отделён от меня всего пятьюстами километрами, — отгорожен от меня целым тридцатилетием. Больше тридцати лет отделяют меня от школы, от мамы! Они так далеки от меня, точно живут на другой планете. Школа моя ещё не построена, и песенка, которую я напеваю, ещё не родилась. Там, в пионерском лагере, остались мои друзья и книги, которые я ещё не успел прочесть. Товарищ Асенов расставил фигуры на шахматной доске, ждёт в своей палатке. Там, наверно, уже шумит костёр, разожжённый другом Данчо, который никак не верит, что Земля круглая. Там сейчас готовятся к экскурсии в Димитровград, о которой мы объявили в стенгазете. Не взберёшься на эти легкомысленные облачка, чтобы они отнесли меня домой, в пионерский лагерь в Осоговских горах. Не могут они перенести меня на тридцать лет вперёд. Мои школьные друзья ещё не родились. Книги, которые я знаю и люблю, ещё не написаны. Димитровград ещё не построен — на его месте пока что одни болота, огороды да бедные деревеньки. Никогда, никогда не увижу я моих друзей — они родятся ещё только через двадцать лет. Нельзя послать им весточку. И через самый сильный бинокль их отсюда не увидишь. И даже через нашу походную радиостанцию не могут они позвать меня. Ни по мхам, ни по кронам деревьев не найти нам с Наско дороги туда. И никто не может нас отсюда услышать. Ну и что с того, что я, находясь здесь, знаю всё о завтрашнем дне, могу всё предсказать? Ведь тот мир, из которого я явился, для Ивана, для бая Владо, для Васила — их будущее. Правда, я знал уже ответы на вопросы, которые их тогда мучили. Но я же знал, что пройдёт ещё много дней и ночей, пока всё переменится. Но не сейчас, не сегодня. Сейчас надо мной — это небо с облачками, готовыми скрыться за вершиной, сейчас война, полицейские, которые суют нос в каждый угол и закут в деревне, обыскивают каждого, кто бы ни шёл в поле на работу. Сейчас возле меня измождённое тревожными ночами лицо Васила. Сейчас возле меня колыбельные песни, которые поёт Вера, и тихое дыхание Ивана возле моего плеча.

Пионерская песенка, которую я напевал, замерла у меня на губах. Она была из другого времени.

Я наклонился над Иваном и поглядел ему в лицо. Одну руку он положил под голову, а ладонью другой прикрыл глаза от солнца. Грудь его поднималась и опускалась: он ровно дышал.

Но сон его был чуток. Иван ощутил на себе мой взгляд и отнял ладонь от глаз. Улыбнулся, поглядел на облака.

— Задремал я, это к дождю. Облака собираются над горами, а потом сгрудятся в тучу, и дождь пойдёт.

Заговорить с ним или нет?

— Иван, ты знаешь, что у меня два имени? С самого рождения. Папа хотел назвать Иваном, а мама — Виктором. Вот я и стал называться Иввик. И каждому теперь объяснять.

Иван стряхнул прилипшие к волосам травинки и спокойно подождал, пока я закончу свои объяснения.

— Ну и что? — сказал он.

— Как — что?

— Да ведь имя — не самое главное. Имя может быть каким угодно, всё одно. Сердце — вот что главное. Ради кого и чего оно бьётся…

Иван опустился на мягкую траву, зажмурился.

— Кого любишь и кого ненавидишь, что западает тебе в душу, куда идёшь — вот что. Человек, который ничего не помнит и не любит, бойцом никогда не станет. Курица только о навозной куче думает.

Иван опёрся на локоть.

— Всё забываю вас спросить, вы Мефодия знаете?

В разговор вступил Наско-Почемучка:

— Есть у нас один Мефодий в шестом «Б», очень здорово бумажных змеев клеит.

— Нет, не этот. Я о другом вас спрашиваю. Его зовут Мефодий Стоянов. Он в вашем городе живёт. Маленький такой, светловолосый, глаза чёрные. Очень любит петь и так здорово поёт, чёрт! Он студент-агроном. Вернее, бывший студент. Исключили. Сейчас он в подполье. Как же это вышло, что вы не знаете Мефодия?

— Не знаем, — вздохнул я.

Иван встал:

— Ничего. Скоро узнаете. Может, даже завтра к вечеру он тут окажется.

Возле моста у деревни Иван должен был предъявить пропуск двум немолодым солдатам. Один был высокий и тонкий, как жердь, другой — приземистый, толстый.

— Скучно, а? Придумали себе занятие для развлечения? — попытался заговорить с ними Иван.

— Иди своей дорогой! — рявкнул тонкий.

— Нелёгкая, братец, у тебя служба — обыскивать людей.

— Сказал — проходи!

Иван остановился на мосту, наклонился через перила. Постоял так минутку, потом опять обратился к солдатам:

— А знаете, где река глубже всего?

Солдаты не отвечали, глядели на него насупившись.

— Не знаете, — засмеялся Иван. — Вот здесь и притаилась глубина. Река течёт быстро да весело, а здесь — страшная глубина, только её не видно.

И, больше не обернувшись ни разу, Иван перешёл реку по мосту и направился в деревню. А тощий солдат переломился пополам через перила и испуганно глядел на спокойную речную воду.

Мы с Наско кинулись догонять Ивана. Но в тот день не успели мы договорить с Василом, не успели познакомиться и с Мефодием Стояновым.

Вырезка из газеты

К вечеру по пыльному шоссе пронеслись, фырча, четыре грузовика. Из них высыпалась целая рота жандармов.

Мрачная весть сразу же разнеслась по Велинову: прибыл Фердинанд Пантев, Чёрный капитан.

Жандармы расположились в здании школы. Вкатили во двор пулемёты на заботливо ухоженные грядки. Затопали подкованными башмаками по коридорам и классным комнатам.

— Занятия прекращаются! Сегодня есть дела и поважнее. Бери шапку, господин директор, иди отдыхай, — распорядился капитан.

Когда Фердинанд Пантев увидел трактор, он совсем взбеленился.

— Немедленно стереть! — махнул он рукой и быстро зашагал мимо.

— Слушаюсь, капитан! — прищёлкнул каблуками толстый усатый фельдфебель, как тень сопровождавший своего начальника.

Фельдфебель постоял немного, верноподданно изогнув спину. Потом лицо его изобразило недоумение, и он побежал вслед за капитаном. Догнал его, красный и запыхавшийся, на соседней улице.

— Разрешите спросить, гос’дин капитан, что вы желаете, чтобы я стёр?

— Дурак! Надписи на тракторе стереть. Серп и молот, звезду стереть. Немедленно!

— Слушаю-с! — снова щёлкнул каблуками фельдфебель и помчался обратно.

Капитан и староста стояли среди площади, точно остались одни в притихшем от тревожного ожидания селе.

Староста поднялся на цыпочки, желая что-то сообщить на ухо капитану, но тот отстранился брезгливо:

— Откуда начнём? — Староста зашептал на ухо.

— Хорошо, хорошо! — Капитан снова дёрнулся. — Идём. Они оба, сопровождаемые группой жандармов, зашагали по опустевшей улице. Все ворота были заперты. Все шторы опущены. Глухо лаяли собаки. Остановились перед домом бая Владо. Застучали прикладами в запертые ворота.

— Сейчас, сейчас! — ответил голос в доме. — Слышим!

Бай Владо отпер дверь и стал на пороге.

Фердинанд Пантев смерил его тяжёлым взглядом:

— Что долго не открываешь? О чём думаешь? Боишься, как бы не ограбили, что ли?

— Да не слышим мы. Старые стали.

Староста хрипло засмеялся:

— Гостей принимаете?

— Милости просим, господин староста, — закивал Владо, не трогаясь с места.

— А меня знаешь? Знаешь, кто я такой? — нетерпеливо спросил Фердинанд Пантев, не перестававший похлопывать себя нагайкой по сапогу.

— Не имел чести, господин капитан.

— Тогда я тебе представлюсь. Я Фердинанд Пантев. А ты Владимир Недялков, так ведь?

Капитан пристально глядел в лицо хозяина дома, следил за выражением лица. Владо не дрогнул.

— Владимир ли, Георгий ли, точно неизвестно, господин капитан. По ошибке меня назвали Владимиром.

— Почему по ошибке? Это не тот, о ком шла речь? — обернулся он к старосте.

— Тот самый, — кивнул староста.

— Ты Владимир Недялков или нет? Отвечай!

Владо задумчиво пожал плечами и продолжал объяснять:

— Как я вам отвечу, господин капитан, когда я и сам точно не знаю. Все меня называют Владимир, но я не уверен, что это правильно. По ошибке меня так назвали. Сначала решили назвать меня Георгием. Правда, красивое имя? В честь деда.

Капитан не сводил с него ледяного взгляда, а бай Владо продолжал увлечённо:

— Красивое имя — Георгий. Святой Георгий. Но вот ведь что получилось на крестинах-то: поп Добри маленько шепелявил, а кум Владо, бог его прости, слегка недослышал. Прочитал поп Добри молитву и говорит: «Скажи мне, кум, имя…» Кум Владо сказал. Прочёл поп ещё одну молитву, длиннее первой: «Крестится раб божий Владимир. Крестится во имя отца и сына». А надо сказать вам, голос у попа был больно хорош. Очень было его приятно слушать. Он меня после и венчал. Да, вот прислушался кум Владо к словам да как крикнет: «Ты что это, батюшка, делаешь? Что это ты всё моё имя поминаешь? Младенца-то зовут Георгием». Поп оторопел: «Я же, говорит, тебя спрашивал, а ты сказал — Владимир!» — «Ты про моё имя спрашивал, — вскипел кум Владо. — Давай начинай снова, крести младенца Георгием». Но поп затряс головой: «Нельзя, чадо. Святое таинство уже свершилось». Кум Владо схватил попа за бороду. А поп поднял крест, чтобы его стукнуть, а я пищал в купели, в холодной воде.

— Довольно болтать! — прервал его капитан.

Владо сделал попытку продолжить рассказ:

— Да ведь о моём имени заговорили, господин Пантев. Владимиром меня назвали, но только по ошибке. Если хотите, можете называть меня Георгием.

— Довольно! Скажи лучше, где укрываешь подпольщиков!

— Я ещё про попа не досказал. Мы потом с ним…

— Хватит! — рявкнул капитан. — Пусти с порога и веди в дом.

По улице тяжело бежал фельдфебель. Подбежав, он вытянулся и козырнул.

— Ну, что ещё?

— Разрешите доложить, гос’дин капитан. Звезду с трактора никак не сотрём. Все свёрла обломали. Это, должно быть, не сталь, а…

— Автоген тащите, быстро!

— Слушаю! — Фельдфебель повернулся кругом, чтоб бежать, но повернулся ещё раз: — Разрешите спросить, господин капитан, где мне его взять?

— Шагом марш!

— А на чём мне его…

— Шагом марш, говорю! Дурак!

Фельдфебель козырнул и помчался по улице, красный и потный.

Бай Владо тихонько кашлянул.

— Значит, мы о попе Добри говорили. Он, бедняга, шепелявил маленько, но в 1930 году мы с ним…

— Хватит про попа! Открывай двери и веди в дом! Через десять минут в эту же дверь вывели бая Владо. Руки его были связаны за спиной.

— Про попа Добри да про кума Владо болтаешь, брешешь мне, — шипел капитан, — а тем временем птичка-то улетела!

— Никого я не прятал, господин капитан. Ошибаетесь.

— Материнское молоко выбью из тебя! Будешь ты знать Фердинанда Пантева.

Прилепив лицо к оконному стеклу, широко раскрытыми от ужаса глазами глядел отцу вслед Васко.

…Жандармы остановились перед Ивановым домом. Фердинанд Пантев пнул калитку и вошёл во двор. К маленькому приземистому домику вела выложенная плиткой дорожка. Вдоль дорожки покачивались розовые кусты, цветущие, ухоженные заботливой рукой.

— Ого! — Капитан остановился. — Это восточно-дамасская роза. Очень я люблю розы, господин староста. Просто-таки обожаю.

Протянул руку, на которой на ремне болтался пистолет, резко дёрнул ветку, сорвал красный цветок. С упоением понюхал.

— Да, восточно-дамасская. Один из самых редких сортов. Разбираться в розах — это целое искусство, любоваться ими — истинное наслаждение. — Сунул стебелёк в рот, зажал зубами, махнул рукой, чтоб шли дальше. — Чего ждёте? Начинайте. Это большевистское гнездо. Чтоб мне всё как следует перепахали.

Жандармы пошли вперёд. Распахнули двери, хлынули в дом. Иванова мать, бледная, съёжившаяся, сидела в углу. Вера, прижимая к себе спелёнатого ребёнка, стояла возле окна и молча кусала губы.

Жандармы сшибли со стены портрет Максима Горького. Стали шарить по шкафам.

— Нашла себе большевика!

— Не говори так, сынок, — прошептала мать Ивана.

Разворошили все книги на этажерке, расшвыряли их по полу.

— Антихристовы книги читает! Бог отлучит его от себя, лишит милости, — произнёс староста. — Кооперация? Не кооперация, а настоящая конспирация, вот что вы тут развели. Слыхано ли, чтобы сам господин Пантев должен был приехать и разбираться тут в нашей дикости!

— Не говори так, — повторила старуха.

— Не надо, мама, — прервала её Вера. — Пожалуйте с обыском в подпол, господин капитан.

— Такие дела тут в деревне развели, что они оборачиваются против царя-объединителя, — продолжал бормотать староста.

На полу росла груда книг.

Один жандарм шёпотом спросил у другого:

— И эту тоже в кучу кидать? Н. В. Гоголь «Мёртвые души», — И сам себе ответил: — Нет, это, должно быть, не опасная. Это, наверно, их новый царь. Н. В. — значит Новопомазанное Величество.

Капитан был недоволен обыском. Обернулся к молодой женщине:

— А вы, любезная, приготовьтесь нас сопровождать. Может быть, вам удастся вспомнить, куда девался ваш муж.

Вера, ничего на это не ответив, вышла в соседнюю комнату.

— Нет никаких писем ни в погребе, ни на чердаке, господин капитан, — докладывал старшина.

…Вера открыла дверь. Она надела своё вишнёвое платье, то, которое Иван подарил ей после свадьбы. Нагнулась над постелью, чтобы взять ребёнка.

— Я готова, господин капитан.

Капитан и староста переглянулись. Верино платье словно огнём осветило комнату.

— И мы готовы, сударыня, — галантно поклонился капитан. — Но дитя оставьте с бабушкой. Участок — это не детский сад.

Вера поцеловала младенца в щёчку и оставила его лежать на подушке.

Старая бросилась ей на шею:

— Куда они тебя уводят?

— Не надо, мама. — Вера нежно обняла её за плечи. — Я скоро вернусь. Ты пригляди за Младенчо. Я на тебя его оставляю.

— И в трубе ничего нет, господин Пантев, — доложил почерневший от сажи жандарм.

Веру грубо подтолкнули к выходу, красный огонёк её платья метнулся к дверям.

Капитан что-то хрипло скомандовал. Роза упала на пол. Несколько подкованных ботинок растоптали её.

Грузовичок зарычал и дёрнулся. Вера хотела что-то крикнуть с грузовика, но не удержала равновесия. Красное платье исчезло в клубах пыли.

Ребёнок проснулся и заплакал. Бабка прижала его к своей сухой груди. Он не успокаивался. Она положила его на подушку и распеленала. В пелёнках что-то зашелестело, выпали два листка — письмо от Ивана, которое по всему дому искали жандармы.

— Сынок, сынок, где ты сейчас? — всхлипнула старуха.

…Фердинанд уселся возле учительского стола и закинул ногу на ногу.

Владимир Недялков стоял перед ним обессилевший, опираясь на первую парту в классной комнате четвёртого класса.

— Напрасно стараешься. Твои товарищи всё равно уже все убиты.

— Никаких подпольщиков я не прятал, — отрицал бай Владо.

— «Не прятал, не прятал»! Одна и та же песня! А это видел? — ткнул ему в лицо свёрток с газетами Фердинанд.

— Видел.

— Не отопрёшься. Видел, конечно. Это нашли у тебя на чердаке. Как вы назвали газету? Ха! «Друг народа»! А твой друг где? Куда он исчез? Растаял, что ли? Кто писал эту статью? Говори!

— Я.

— Что-о-о? — вскочил капитан.

— Я её написал, — спокойно повторил бай Владо, пытаясь стереть со щеки струйку крови о своё собственное плечо.

— А эту?

— А эту я получил по почте.

— Кто тебе её послал?

— Не знаю. Получил по почте. А кто послал, не знаю. В ней всё правильно говорится, вот я её и напечатал.

Фердинанд Пантев и Владимир Недялков стояли друг против друга в классной комнате четвёртого класса. На зелёных партах были нацарапаны ребячьи имена, какие-то стрелки, причудливые фигурки. На доске — следы незаконченного урока о Фракии. «Площадь 800 квадратных километров, разводят табак и пшеницу. Главный хозяйственно-административный центр — город Пловдив…»

Пантев сделался притворно-любезен:

— Ах, извините, что до сего момента так бестактно называл вас на «ты», господин журналист! А мне-то говорили, что вы плотник. Я не знал, что вы — главный редактор газеты. Прошу вас, садитесь.

Владимир Недялков сел. Ему никак не удавалось стереть кровь со щеки.

Капитан кликнул ординарца:

— Принеси лист бумаги и чернила.

Снова в любезном тоне обратился к баю Владо:

— Не желаете ли закурить, господин редактор? Ах, вы не можете — у вас руки в наручниках. Ну ничего. Вы мне позволите закурить?

Ординарец принёс бумагу и чернила. Положил на стол.

— Сними с него наручники, — приказал Пантев. — А сейчас, господин редактор, напишите при мне статейку. Например, «Правда о Восточном фронте», «Помогайте защитникам народа — партизанам». Или, может быть, вас вдохновит другая тема, такая, как «Ложь, которую у нас распространяют гитлеровские подголоски»?

Владимир Недялков наконец отёр кровь со щеки и глухо возразил:

— Не имеет смысла.

— Что же вы не пишете, господин журналист? Ваши руки свободны, а бумагой и чернилами мы вас обеспечили. Что вам мешает?

Бай Владо пожал плечами.

— Что-то нет у меня настроения писать с такой разбитой башкой. Иначе бы обязательно написал.

Капитан, позабыв о своей любезности, заорал:

— Долго будешь меня разыгрывать? Вот, уже после твоего ареста мы обнаружили свежий номер газеты. Сегодня отпечатан. Сегодня, слышишь? Может быть, и это всё ты написал?

Владо пошевелился. В его потемневших глазах на мгновение вспыхнул радостный огонёк.

— И это всё я написал. Я на целый месяц вперёд написал.

Фердинанд Пантев шагнул к окну. Потом вернулся к двери.

— Не старайся казаться хуже, чем ты есть. И на молитву ты утром отказался идти.

Владо наморщил брови.

— Плохи же дела у царя, если он моими молитвами хочет попасть в царствие небесное.

— Так, значит, господин главный редактор? — Фердинанд Пантев подошёл вплотную к арестованному, пристально глядя на него своими серыми немигающими глазами. — Ты пишешь здесь, что борешься за землю и за правду?

— За землю и за правду, — повторил Владо.

— Хорошо-о-о! Я тебе дам землю. Землю получишь завтра, а правду найдёшь там, на небе. Понял? Завтра!

Фердинанд Пантев ударил кулаком по расстеленной на столе карте Европы, но тут же отдёрнул руку. Синие и красные полосы, извиваясь по карте, обозначали линию фронта. Капитан заметил насмешку в глазах арестованного.

— Нет, не надейся, товарищ Владимир Недялков! Не дождёшься своих товарищей. Завтра Красная Армия не явится сюда тебя спасать. Новое оружие рейха сметёт вас всех с пути, всех, ясно тебе? Что глядишь на меня, что молчишь, свинья!

Капитан вскочил и, трясясь от злобы, схватил бая Владо за горло. Дёрнул и порвал на нём рубаху.

— Вы таким образом Красную Армию хотите напугать, капитан?

— Что?! Грозишь мне? Ты мне грозишь? Земля, в которую тебя закопают, — здесь, — капитан ткнул пальцем в пол, — а правда — там, — поднял он палец кверху. — До бога не докричишься.

Они стояли перед доской в классной комнате четвёртого класса. Рядом с зелёными партами, на которых были нацарапаны ребячьи имена, какие-то стрелки, причудливые фигурки. Возле пустой парты Васила.

…Темнота охватила село со всех сторон. Ни одной звёздочки не было видно из-за густых облаков. Только иногда глядел на землю страшный и жёлтый лунный глаз.

В школьном подвале Вера перевязывала баю Владо раны, разорвав свою косынку на бинты.

— Газеты и сегодня вышли. Значит, товарищи спаслись. Это ты, Вера?

— Я, бай Владо.

— Русские скоро придут?

— Придут. Ты лежи, — успокаивала его молодая женщина, прикладывая холодную ладонь к горящему лбу.

— Как они придут, я им скажу: «Меня зовут бай Владо, братушки. Я был плотником. Был пахарем. Кооператором стал. Человеком».

— Ты сейчас-то лежи спокойно, ведь весь как в огне.

— Я им это по-русски скажу. «Здравствуйте, братушки, — скажу. — Я вас ждал. Пятьдесят лет жил на свете и ждал. Спасибо, что пришли…» Я правильно говорю, Вера?

Темнота охватила Велиново со всех сторон. В школе, в кабинете естествознания, защитники царя и отечества наливались ракией, горланили:

На деревне колодец копали, леле,

На деревне колодец копали.

А кто же копал, кто же мастер, леле,

А кто же копал, кто копал…

По коридору снова мчался толстый фельдфебель. Остановился перед кабинетом. Застегнул верхнюю пуговицу на кителе и постучал.

В кабинете на полках стояли птичьи чучела.

Капитан и трое помощников играли в карты. На полу валялись окурки.

— Разрешите доложить, гос’дин капитан. Совсем никак не стирается.

— Что-о-о?!

— Звезда, гос’дин капитан. И автоген не берёт.

Капитан, не отрывая взгляда от карт, схватил воронье чучело и шваркнул его в фельдфебеля. В эту ночь ему жутко не везло в карты.

— Убирайся вон! — И вздохнул: — С дураками приходится иметь дело.

Рассказывает Иввик

Разговаривали Иван и бай Владо:

— Если бы ты, бай Владо, всю жизнь строил один и тот же дом, ты бы уже до Луны достроил, а? — посмеивался Иван. — А тебе всё приходилось достраивать один и тут же начинать другой.

— Это точно. Поэтому я так уважаю того, кто не боится мечтать дотронуться до Луны.

Из дневника Наско-Почемучки

Мёртвые глаза птичьих чучел смотрели холодно и безразлично. А живые чучела — защитники царя и отечества — пили и пели:

Лёх, лёх, лили лёх, лёх, лили лёх.

Поцелуи и любовь — всякий к ним готов…

Я слушал, до боли стискивал кулаки, прижимаясь к холодной школьной стене. Меня охватывали гнев и отвращение.

Васил в эту тревожную ночь куда-то пропал. Сказал, что ему нужно связаться с товарищами из соседнего села.

Я пытаюсь не думать о жандармах и не могу. Этот тёплый вечер принадлежит им. И школа — тоже. И эти съёжившиеся от страха деревенские домики. И Харьков — их. Немцы осаждают Ленинград. Красноармейцы отступают — запылённые, усталые. Я видел кинохронику военных лет.

И горна нет, и пионерский наш отряд далеко. Бай Владо, избитый палками и пинками кованых ботинок, бредит в подвале. Он всё повторяет в бреду то магическое слово «братушка», которое мы, болгары, считаем русским, русские считают болгарским. А оно ни русское, ни болгарское. Оно родилось неведомо когда в раскрытых навстречу братской любви душах наших дедов.

В эту тёплую ночь возле школьной стены меня пробирает холод. Я прислушиваюсь к стонам бая Владо, к тихому шёпоту Веры, пьяному пению жандармов.

Я когда-то там, у себя, прочёл стихи, в которых была такая строчка: «Родина, накажи меня, когда вернёшь меня в свой вчерашний день». Я тогда не понял правды и горечи этих слов. Кажется мне, что сейчас я их понимаю. Родина, не наказывай меня, когда вернёшь меня в свой вчерашний день. Наско дёрнул меня за рукав:

— Хватит тут торчать. Надо предпринимать что-нибудь.

Надо найти Ивана.

Рассказывает Иввик. Третий разговор с Иваном

— Отче наш, иже еси на небеси, — молилась в пустой церкви бледная женщина, сложив перед грудью свои потрескавшиеся ладони. С икон на неё глядели лица крестьян и крестьянок, облачённые в странные одежды святых. — Отче наш, — шептала она, не отличая попа от господа.

Из дневника Наско-Почемучки

Мы бросились вниз по насыпи, окружавшей школу, и побежали изо всех сил. Мы неслись вдоль реки, по её левому берегу. Места эти были нам уже знакомы, поэтому можно было, не оглядываясь, мчаться так, как бегут, спасая свою жизнь. В страшном напряжении ежесекундно ждали мы с Наско выстрелов в спину.

Иван! Ива-ан!

Ничего не слышно.

Мы бежали в ночь, всё дальше и дальше от зловещего «завтра» капитана Пантева.

Мы остановились под ракитами и прислушались. Слышался только шелест ветра и неутомимый лягушиный хор.

Иван! Ива-а-ан!

Чу! Кто-то поёт. Иван любил напевать эту песню в тихие вечера, закинув руку на плечо другу:

Если погибнешь в неравном бою,

Другие подхватят песню твою,

И будут петь о тебе всю жизнь

Герои — борцы за коммунизм.

Иван лежал в лесу, прислонившись к сухому стволу поваленного дерева, его белая рубашка потемнела от крови. Иван открыл глаза:

— Что там шумит внизу? Идут товарищи?

— Нет, это трактор рокочет.

— Плуги почистили? Мотор не забыли смазать?

— Иван, они никак не могли стереть звезду. Фердинанд Пантев приказал даже автоген приволочь, а буквы и звезда всё равно остались.

— Приподнимите меня, чтоб я мог видеть… Ничего не вижу. Когда ж это рассветёт?

— Иван, знаешь, у бая Владо на чердаке нашли два пистолета и стеклограф. А в Велинове, говорят, обнаружена целая типография, пушки и пулемёты. Людям жаль, что нашли, но все радуются тому, что партизаны так хорошо вооружены.

— Что? Пулемёты и типография? Пусть, пусть так думают. Легенда тоже может сделать своё дело.

— Иван, вот, выпей водички…

— Спасибо, Наско… Ребята, завтра мне исполнится двадцать три года… Ещё не светает? — Иван приподнялся на локте. — Человек не может жить без завтрашнего дня. Знаете, ребята, ни один человек не может жить без завтрашнего дня… Что вы так на меня смотрите? Не бойтесь. Не умру я. Товарищи меня не оставят… Рассказывайте, рассказывайте, что там в селе у нас. Сядьте поближе ко мне, я хочу вам что-то сказать…

Мы подсели к нему, взяли за ослабевшие руки.

Сейчас я понимаю, что не только мы с Наско знали о своём времени, о добром и хорошем мире. Бай Владо, Иван и Васил тоже мысленно достигают его, только оно для них — будущее.

И о нём они мечтают и за него сражаются. Будущее освещает им путь и даёт им силы. Здесь и сейчас, как заботливые пахари, сеют они его семена.

Как прекрасно, когда есть у тебя день, который называется «завтра»! Когда ждёшь его и когда встречаешься с ним. А если нет у тебя такого дня?

Из блокнота писателя

Опять я должен вмешаться в эту историю.

Первой исчезновение Наско-Почемучки и Ванки заметила Латинка. Насос, качавший воду из озера, вдруг перестал работать. И Латинка отправилась их искать, потому что только они сумели бы его исправить.

Она не нашла их ни в лесу, ни в доме. Их чердачная каморка была заперта, изнутри тоже никто не отзывался.

В тревожные поиски энергично включился Милчо Техника. Он высказал предположение, что оба отправились в Змеиный дол.

Милчо тут же организовал экспедицию, потому что исправить насос нужно было немедленно.

Прошлой ночью я приготовил Наско и Ванке маленький сюрприз. На своей старенькой портативной машинке переписал для них своё новое стихотворение. Перечитал его. Может быть, после я и заменю одно-два слова, но пока что решил в таком виде показать его ребятам.

Поскольку оба моих читателя что-то замешкались с утренним визитом в мою палатку, я вышел, чтобы пройтись вдоль реки.

Столик мой оставался неприбранным, был завален книгами и рукописями, а лист со стихотворением так и остался на машинке.

Экспедиция в Змеиный дол кончилась неудачей. Наско и Ванка не явились и на утреннюю линейку.

Двух пионеров в наличии не оказалось. Дело принимало серьёзный оборот. Рушилась программа целого дня. Растаяла всегдашняя улыбка товарища Николова. Он стал вызывать к себе и подробно расспрашивать каждого поочерёдно: кто последний раз видел обоих мальчишек, что они делали, как были одеты, о чём говорили, не было ли странным их поведение, не было ли возле лагеря каких-нибудь неизвестных людей?

Николов даже разрешил Данчо залезть на крышу и спуститься оттуда в окно их комнаты. В комнате всё оставалось на своём месте. Кровати застелены, походная радиостанция, как всегда, — в углу. На столе лежали несколько номеров «Септемврийче» и куча разноцветных камней из Змеиного дола.

Данчо заметил, что нет только бинокля.

— В конце концов, не провалились же они сквозь землю и должны же где-то быть! — ворчал Николов.

Учитель несколько раз бросал на меня испытующий взгляд. Я опускал глаза и молча пожимал плечами. Чем я мог ему помочь? Если всё это было какой-то шуткой, то она непростительно затягивалась и была не так уж умно задумана.

Мы опять вышли во двор, который на этот раз показался необыкновенно широким и пустым. Словно куда-то пропало не двое мальчишек, а по крайней мере половина всех ребят. И было так тихо, как будто даже птицы прекратили петь и лес вокруг перестал шуметь.

Уже несколько минут одно предположение упорно скреблось у меня в мозгу. Но оно было ещё расплывчатым, я не мог его высказать вслух встревоженному, потемневшему лицом учителю.

Николов решил позвонить в соседнюю деревню, в дома отдыха и на станцию горноспасательной службы возле Руен.

Данчо затрубил в отрядный горн. Его голосистый призыв понёсся над полями и долами, потоками и горными вершинами. Кто бы ни бродил в этот час где-нибудь в дебрях Осогова, не мог не услышать и не откликнуться на этот призыв.

Я на минутку вернулся в свою палатку, чтобы обуть кеды и захватить куртку. Может, придётся до ночи ходить по горам в поисках исчезнувших мальчишек.

Я сразу почувствовал, что без меня кто-то в палатку заходил. Сначала я даже не мог понять, по каким именно признакам я ощутил чьё-то постороннее присутствие. Беспорядок на постели и на столе был тот же самый. Но книги лежали не на тех местах. Томик Гайдара был переложен на стул. Листок, который остался на машинке, был заменен другим. Кто-то похозяйничал на моём столе!

На листке бумаги было написано не моё стихотворение, а какое-то письмо. Письмо было адресовано мне. Было заметно, что по некоторым клавишам ударяли с силой, а иные буквы были едва различимы. Одна клавиша не успела вернуться на место. Так и застряла на полпути.

«Товарищ Асенов!

Мы Вас просим, успокойте товарища Николова. С нами не случилось ничего плохого и страшного. Пусть он не тревожится. Мы сами найдёмся. Убедите его каким-нибудь образом, что нам не угрожает опасность.

После мы Вам всё расскажем и всё объясним.

Ещё раз извините, что не дождались Вас. Мы вернёмся через два-три дня».

Внизу не было ни даты, ни имени. Но мне и не требовалось. Я стоял посреди палатки и вертел в руках Цветанкину матрёшку, неизвестно как попавшую ко мне на стол.

Рассказывает Наско-Почемучка

Сейчас очень легко говорить: «Наско, ты поступил неправильно, ты тут поторопился. Надо было поступить так-то и так-то».

Сейчас очень просто давать всякие советы и наставления.

Но тогда нам с Ванкой вовсе не было легко.

Мы стояли возле окна в своей комнатке и смотрели, как утро пытается победить ночь. Темнота, тяжело навалившаяся на лес, казалась непоколебимой, вечной.

Думалось, мы никогда не дождёмся рассвета. Словно и не было на этом свете ни наших трёх домиков, ни зелёной поляны, ни синевы в небе. Звёзд тоже не было видно. Всё поглотила темнота.

Мы стояли возле окна и мучительно вглядывались в темноту, хотя ничего нельзя было различить даже на расстоянии метра. Где-то я читал, что темнее всего бывает перед рассветом.

Ни один солнечный луч не показался из-за горы. На тёмном небе не было ни единого просвета. И всё же чувствовалось, что наступает утро. Я ощущал его приближение по каким-то едва уловимым далёким звукам, по какому-то лёгкому трепету в воздухе.

Мы все знаем, что Земля вращается вокруг Солнца и вокруг своей оси. И я это знаю и не однажды сам себя спрашивал, почему мы живём и не замечаем того, что она вращается.

В то утро в первый раз в жизни мне показалось, что я это вращение испытал на себе как раз в тот момент, когда несколько ослепительно белых лучей взметнулось из-за Ряды и словно зацепилось за вершины самых высоких сосен.

Рассветало потому, что наша планета вращалась. В Осогове, в лесной хижине, в комнате под чердаком, я наконец понял это. Из густой мглы выплыли два других домика и спины ближайших горных склонов. Лес просыпался. И не было в нём ни одного незанятого местечка — всюду шла жизнь: под землёй, на земле, в деревьях, на деревьях, в воздухе. Я глядел на приходящее утро, и меня мучили тысячи вопросов.

Что стало с Иваном?

Разыскал ли Васко своих товарищей?

Чем окончилась ночь для Веры и бая Владо?

Я должен был найти ответ на эти вопросы.

Можно было бы закрыть глаза и сказать себе: «Наско, забудь! Нет никакого Велинова, и вообще ничего не было, ничего не случалось, всё это вымысел, сон. Наско, закрой глаза и забудь!»

Я даже мысленно всё это себе сказал. Но глаза я не закрыл и ничего не забыл.

Как Иван глядел на меня живыми тёмными глазами и грустно улыбался! «Нельзя жить без завтрашнего дня. Знаешь, никто не может жить без завтрашнего дня».

А я думал: не только без завтрашнего, — человек не может жить и без вчерашнего дня. По крайней мере, мне так казалось. Я стоял у окна, глядел на лес, становящийся от солнца всё более зелёным, на серпантин дороги, который вёл туда, в Кюстендил, откуда подмигивали мне поблёскивающие от рассветного солнца крыши нескольких домов. Стоявший рядом со мной Иввик опёрся ладонями о подоконник, высунулся из окна и глубоко вдохнул утренний воздух.

— И в нашем городе тоже много Иванов.

— Наверно, не меньше тысячи, — ответил я.

— А со мной тысяча и один, — улыбнулся Иввик.

— А сколько Иванов во всей Болгарии? А во всём мире?

— Это вопросы, на которые может ответить только Наско-Почемучка, — сказал Иввик.

Я понял, что он думал о том же самом, что волновало и меня.

Мы только поглядели друг на друга и без всяких слов решили, что нам пора собираться в путь, пока лагерь ещё не проснулся. Пока Данчо ещё не затрубил в свой горн. Пока Латинка не схватила свой альбом и не кинулась на поляну рисовать. Пока Милчо Техника не взберётся по лестнице и не постучит в нашу дверь.

Надо двинуться в путь за тем манящим тревожным «продолжение следует», которое стояло на последней вырезке из газеты. Хватит ли нам денег, чтобы добраться до Велинова?

У нас было девять левов и пятьдесят две стотинки.

А на какие деньги мы вернёмся? Умываться было некогда. Мы взяли с собой только бинокль, надели куртки, заперли дверь и бесшумно спустились по лестнице. Двор был совсем пустой, флаг спущен, шоссе дожидалось нас — всего в двадцати шагах от лагеря. Никто нас не увидел, никто не заметил.

И всё-таки, как ни сильно было наше желание сразу же тронуться в путь, мы остановились перед палаткой товарища Асенова. Но его там не было. Кровать его не была оправлена, на столе были разбросаны книги и рукописи. Пишущая машинка — без чехла.

Иввик предложил войти и оставить записку.

Мы задержались всего на пять минут — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы настучать записку на машинке.

На кухне кто-то шевелился и кашлял. Это просыпался повар.

Мы вышли из палатки и побежали в сторону шоссе.

Я рассказал, как всё было. Теперь, Иввик, продолжай ты.

Рассказывает Иввик

Ну что ж, продолжаю. Только я не Иввик. Я Ванка. Так меня и называй.

Уже десять минут мы бежали по шоссе, а лагерь был всё ещё близко, за спиной. Когда мы оборачивались, наши домики укоризненно глядели на нас глазами-окошками.

Если бы не десять минут, а даже несколько часов мы продолжали бежать в этом темпе, всё равно мы бы не добрались до города. Но тут послышался шум грузовика. Шофёр знал нас, нам даже не пришлось голосовать, он сам остановился и предложил забраться в кузов.

Шоссе завертелось в бесконечных поворотах.

Домики сзади нас стали уменьшаться, уменьшаться и исчезли совсем. Мы ехали молча, облокотившись о свежие сосновые брёвна. Я представил себе, что еду не по шоссе, а лечу в небе, обгоняя белые облака, и, как космонавт, проникаю в новые миры.

До города было двадцать километров. А до села Велинова? Долог ли путь до Ивана, до трактора?

Найдём ли мы их? И где?

Существуют ли они вообще на нашей земле, в нашем мире, в наше время?

Что ждёт нас там, на другом конце Болгарии? Что нас ожидает там, за тридевять земель, — радость или разочарование? А не лучше ли было не удирать из лагеря, а посоветоваться с кем-либо и рассказать им о своих переживаниях и планах?

Мы ехали, держась на поворотах друг за друга, чтобы не вывалиться из кузова. Нет, назад мы не повернём. Может быть, и надо было поступить иначе, но всё равно назад мы не повернём.

О чём думал стоявший рядом со мной Наско? И в его голове наверняка вертелись те же вопросы, на которые непременно надо было найти ответ. А ответить ему могли только Иван и бай Владо, только Васил.

— Ну, учёные, слезайте. До этого места возим бесплатно! — крикнул шофёр, высовывая разлохмаченную голову из кабины.

Мы оказались возле школы на краю города. Спрыгнули на землю, стряхнули пыль с курток и штанов, а шофёр, не дожидаясь, пока мы начнём рассыпаться в благодарностях, дал газ, и грузовик, поднимая пыль, свернул вправо. А наш путь шёл влево — к вокзалу.

До поезда ещё оставалось много времени. Мы медленно бродили по улицам просыпающегося города. Наш город не из самых крупных, но не подумайте, что очень-то мал. У нас несколько школ и техникумов. Есть люди, с которыми мы даже и не знакомы. Под нынешними тротуарами и мостовыми Кюстендил жил на свете уже два раза — как Пауталия и как Велбежд.

Нас обгоняли работники табачного склада. Отпирались двери магазинов. Возле «Овощей — фруктов» сгружали ящики с яблоками-петровками. Это скромные с виду ранние яблочки, а другие ещё продолжали наливаться соком земли и созревать на солнце.

Мы с Наско остановились поглядеть, как моют улицу. Бай Милан тащил за собой длинный шланг и бил в мостовую тяжёлой струёй. Текли струйки грязной воды, и улица становилась свежее. Бай Милан мыл не только мостовую. Он смывал пыль и с тротуаров, а когда приближался к какому-нибудь дереву, поливал водой и его. Вот он остановил лошадей, запряжённых в телегу, устроил «баню» грязным колёсам и только тогда позволил ехать дальше по вымытой улице.

— Эй, учёный, хватит зевать, ещё споткнёшься! — крикнул бай Милан и направил шланг в мою сторону.

Мне вовсе не требовался утренний душ, и я вовремя отскочил.

— Чего это ты сегодня с утра такой серьёзный? И приятель твой не улыбнётся, точно у него имение градом разбило, — засмеялся он нам вслед.

Но мы уже не слушали его, уже сворачивали на другую улицу. Наско несся вперёд. Я поспевал следом. Только я собрался взмолиться, как Наско вдруг резко остановился, словно застыл на месте. Я догнал его и никак не мог перевести дух. Не успел я ему ничего сказать, только посмотрел на стену, перед которой мы остановились, и встретился с… встретился с Мефодием Стояновым.

Это имя было вырезано на мраморной доске:

Здесь был расстрелян в

бою с полицией

МЕФОДИЙ СТОЯНОВ.

1. X 1943 года.

Рядом с мемориальной доской была прибита синяя табличка с белой надписью: «Улица Мефодия Стоянова».

«Вы его не знаете, ребята? Он из ваших краев. И знаете, какой человек? Русоволосый, маленький, черноглазый. Очень любит петь и хорошо поёт, чёрт! Эх, как это вы не знаете Мефодия? Ничего, завтра я вас познакомлю».

Вот мы его и встретили.

Не в Велинове, а здесь, в нашем городе, через тридцать лет.

Маленькая улочка, низкие дома, тонкие липы. Вон там строят новый кооперативный дом. Достроили уже до третьего этажа. Кто-то поёт наверху. Липы шумят. Сколько раз я здесь проходил, и только сегодня я его встретил. Здравствуй, Мефодий!

Улица Мефодия Стоянова блестит на солнце. Бай Милан заботливо вымыл её. Водяные капельки сверкают ещё на тротуарах и на стройных стволах лип.

Мы шагали по улице Стоянова. Нам было легко и радостно. Нет, не сон это всё и не выдумки. Точно наконец прорвалась на свет струйка глубокой подземной реки.

Раз мы встретили Мефодия, надо добраться и до Велинова, чтобы разыскать Ивана. А сейчас пусть Наско продолжит рассказ.

Рассказывает Наско-Почемучка

Весь наш путь до Велинова описывать не буду. История получится слишком длинной. Тем более каждому нетрудно себе представить, насколько легко проехать Болгарию из края в край, когда на двоих в кармане — всего девять с половиной левов.

Я долго стоял в коридоре вагона и глядел в окно.

Пассажиры в купе часто менялись. Все расспрашивали друг друга, кто и откуда, и заводили бесконечный разговор о погоде, об урожае, о политике. Спрашивали и нас, называли «учёными». Ванка пускался в глубокомысленные рассуждения о космонавтах, о космической пище, о невесомости.

Ехали несколько рабочих металлургического комбината. Пухлый младенец не отрываясь сосал материнскую грудь. В Пловдиве подсели два оперных певца и пианист. Пожилой инженер всё беспокоился о каком-то совещании и время от времени доставал блокнот, чтобы записать осенившую его мысль. В соседнем купе на матч в Бургас ехала целая футбольная команда.

На вопросы о том, кто мы и куда едем, мы с Наско отвечали уклончиво. И ни с кем не делились своими планами. Особенно приставал с расспросами дед, который проснулся незадолго до Пловдива. Хорошо ещё, что в купе вошёл парень с аккордеоном, на этом расспросы прекратились. Для аккордеониста тут нашлось место. Начались песни. Пели даже те, кто не умел петь. К ним присоединились певцы из других купе. Проснувшийся на верхней полке дед оказался самым голосистым. Он всё повторял:

— Для меня, чтобы вы знали, песня лучше всякой самой вкусной еды.

Мы с Наско кивали и при этом не заставляли себя долго просить, когда нам протягивали баницу, брынзу или котлету, доставая снедь из какой-нибудь дорожной торбы.

В перерыве между песнями дед нас угощал:

— Ешьте и помните деда Лазаря. Только в нашей деревне умеют печь такие баницы. Что вы всё молчите да смотрите в окошко? Не бойтесь, не проедете. Все остановки по радио объявляют.

Мы подъезжали к станции, от которой нам предстояло добираться до Велинова. Не отрываясь глядели в окно. Баницы деда Лазаря застревали в горле. Нам было не до песен аккордеониста. Деревья бежали рядом с поездом. Широкое поле росло, росло, уходило к горизонту.

За две минуты до остановки мы попрощались со своими спутниками.

Мы стояли в коридоре вагона, а поезд сбавлял ход, идя по Ивановой земле.

Всё вокруг было нам и знакомо и незнакомо. Мы спрыгнули на перрон и не успели оглянуться, как поезд тронулся.

— Ну, сюда добрались благополучно, а дальше?

— А дальше посмотрим, — решительно заявил Ванка. Огляделись. Перед нами было одноэтажное здание вокзальчика, телефонная будка, газетный киоск и фонтанчик с питьевой водой.

Я внимательно вглядывался в лица нескольких пассажиров, сошедших с поезда и спешивших к стоявшему неподалёку красному автобусу. Где-то тут может ведь оказаться Иван.

Пассажиры занимали места в автобусе. Я бросился было за одним высоким мужчиной. Хорошо, что я его не окликнул и не дёрнул за рукав. Это был вовсе не Иван. Но меня не оставляло предчувствие, что вот-вот случится что-то очень значительное.

Мы замешкались, и автобус уехал у нас из-под носа.

Начальник вокзала скрылся в своём кабинете. На перроне возле одинокого киоска и фонтанчика под лучами палящего солнца остались только мы с Ванкой.

Мужской голос, вылетавший из громкоговорителя, примостившегося на столбе, рассуждал об ирригации.

Надо было у кого-нибудь спросить дорогу.

Я подошёл к киоску:

— Дяденька, какой дорогой нам идти в Велиново?

Толстый киоскёр молча зевнул и мотнул головой налево.

— Это дорога в Велиново? — пытался я перекричать громкоговоритель.

Дяденька не удостоил меня ответом, просто кивнул.

Я поглядел на широкую асфальтированную дорогу. Казалось, ей нет ни конца ни края. Я пожалел, что мы упустили автобус, и обернулся к киоску, чтобы спросить, не известно ли, когда будет следующий, и онемел. Я даже Ванку кликнуть не мог. Я не сводил взгляда с будки и лихорадочно шарил по карманам. Я вытащил ножичек, записную книжку, сломанный карандаш. Какой-то шнурок обмотался вокруг пальцев. Наконец я нашёл завалявшуюся на дне кармана жёлтую монетку, которую искал, кинул её на стеклянный прилавок и дрожащей рукой схватил газету. Киоскёр вытаращил на меня глаза. Только теперь я выдавил из себя:

— Ванка, иди скорей!

— Газеты ты купил ещё в Софии, — сказал он с упрёком, отрываясь от фонтанчика.

— Иди прочти, говорят тебе!

Я сунул ему под нос газету.

— «Друг народа», — проворчал Ванка. — Что бы ещё я тут мог прочесть?

— «Друг народа», понимаешь или нет? Это же газета бая Владо. «Орган окружного комитета БКП»!

Я сложил газету и двинулся по шоссе. Ванка меня догнал. Мы не разговаривали. Молча шли по Ивановой земле.

Что нас ждало впереди? Что встретим мы вон за тем холмом, куда сворачивает шоссе?

Слева темнело распаханное поле. Справа колышет тяжёлые колосья спелая пшеница. Ни одной живой души не видно. Только длинноногие аисты важно вышагивали возле старых верб. Позади нас замирал голос громкоговорителя, сообщавший об уровне воды в Дунае. Мы дошли до поворота.

— Вот он, мост! — Я помчался к нему, потому что мне казалось, что если я не побегу, то он исчезнет у меня на глазах, куда-нибудь скроется, убежит, кто-нибудь его украдёт.

Я опёрся руками о перила и наклонился над водой. Ванка поравнялся со мной на мосту, задыхающийся, распаренный.

— Было бы у нас чуть больше времени, искупаться бы вон там, на глубине.

И вдруг до нашего слуха донёсся рокот трактора и звуки пионерской песни.

По шоссе шагал отряд. Впереди шёл знаменосец. За ним ехал новенький с иголочки трактор. Дальше шли шеренги по четыре человека. Знаменосец поравнялся с нами. Я прочёл вышитые на знамени золотые буквы: «Дружина имени Васила Владимирова».

Мы с Ванкой переглянулись и побежали следом.

Нечего было и спрашивать, но я не удержался и, поравнявшись с одной девчонкой, спросил:

— Вы из какой дружины?

Девчонка тряхнула косой и, перестав петь, сказала:

— Имени Васила Владимирова, из Велинова. А если хочешь знать, трактор этот наш, пионерский. Мы сами на него деньги заработали. Его как раз сегодня привезли.

Рассказывает Ванка

По дороге я всё думал о Василе. Он никогда не был на концерте, всё копил деньги в глиняном кувшинчике, чтобы купить билет в Софию. И как он красиво пел!

Мы дошли до памятника со звездой наверху. Знаменосец приспустил знамя. Колонна остановилась. Пионерский трактор застыл на месте, поблёскивая на солнце. На памятнике я прочёл имена Васила, Веры, бая Владо.

Жил-был мальчишка. Нет, он не попал на концерт в Софию. Он так и остался нашим ровесником. Но мне не забыть, что жил-был мальчишка, который нашёл на лугу и подарил мне четырёхлистник клевера.

О нём поют теперь эти ребята в белых рубашках. Мне всё кажется, что в их песне слышится и голос Васила. Какой сильный, какой могучий голос его, помноженный на сотни голосов! Нет, не успели Вера и Владо встретить братушек возле своего села. Бай Владо больше никогда не начнёт строить новый дом.

Вот сюда привёл их последний путь в ту ночь. На этом самом месте стояли они против Фердинанда Пантева, окружённые чёрными тенями жандармов.

Ребята из дружины Васила Владимирова пели и читали стихи.

Торжественный митинг окончился. Дружина строилась, чтобы тронуться в обратный путь.

Наско с потемневшим лицом подошёл к той девочке с косой:

— У вас тут есть старый русский трактор?

— А как же! — воскликнула она.

— А где? Знаешь?

— Конечно. — Девочка поглядела на нас испытующе. — Пошли, покажу… Пойдёте налево. С полкилометра будет.

— И там трактор?

— Да. Если хотите, провожу вас.

— Нет, нет, не надо. Сами найдём.

Девочка собиралась ещё что-то сказать, но только тряхнула косой и побежала вслед за остальными.

А мы пошли налево. Свернули. Ещё раз свернули.

— Не хотелось мне ей ничего объяснять. Сами найдём. Там и спросим про Ивана. Найдём его. Я чувствую, что найдём, — убеждал Наско.

Нечего было меня убеждать. Я его перебил:

— Тс-с! Слышишь?

Слышалось ворчание трактора.

Наско засмеялся и стукнул меня по плечу:

— Нашли! Нашли, Ванка!

Мы нашли… ремонтно-тракторную станцию. На широком дворе стояло больше пятидесяти тракторов. А рокот доносился с поля. Наско нахмурился:

— Здорово нам наврала подружка. «А как же! Конечно».

Со двора РТС, где мы находились, всё Велиново было видно как на ладони. Мы облокотились о железную ограду, усталые, расстроенные. Наско поднял бинокль и просто так глядел на центральную улицу. Вот школа. Рядом — новый Дом культуры.

Гостиница, ресторан, комбинат бытового обслуживания. По улице громыхал самосвал. А над всем этим немилосердно пекло летнее солнце.

— Это он! — Наско весь напрягся. — Ванка, это он!

— Что ты кричишь? Кого увидел?

Наско отшвырнул бинокль, и он на ремне повис у него на шее.

— Беги за мной! Быстрее!

Отбежав немного, он обернулся и крикнул:

— Это Иван! Я его видел!

Никогда ещё не бегал так быстро. Мы настигли и обогнали самосвал. Сердце билось у меня уже где-то в горле. Наско бежал впереди и через каждые двадцать метров оборачивался, чтобы меня подбодрить. Я зацепился за какой-то корень и едва не растянулся в пыли.

— Быстрее, Ванка! Сюда!

Наско ринулся в ворота высокого здания с вывеской «Управление кооперативного хозяйства». Мы влетели внутрь. Наши подошвы гулко шлёпали в тихом коридоре. Я вдруг на минутку потерял Наско из виду и увидел его в конце коридора, вставшего на цыпочки перед табличкой «Председатель».

— Он сюда вошёл, — сообщил Наско.

Из комнаты не доносилось ни звука. А может быть, я не слышал, потому что у меня слишком сильно билось сердце.

Рассказывает Младен

А сейчас поставьте себя на моё место. Голова моя горела, как в огне. И не только от солнца, которое палит немилосердно по пятнадцати часов в сутки, но и от забот по хозяйству. Сезон в разгаре. Жатва уже у ворот. Тысячи гектаров, конца им не видать.

Только вошёл в кабинет — звонят с базы. Кончил разговор, окно распахнул. Хочется мне хоть на минуточку дух перевести и собраться с мыслями. Но дверь за спиной у меня начинает поскрипывать. Оборачиваюсь. Дверь полуоткрыта, а за ней — шушуканье.

— Наско, ты первый погляди.

— Ладно, если не веришь.

Из-за двери показывается мальчишеская голова и заглядывает в кабинет. Останавливает свой взгляд на мне и изучает меня.

— Он? — спрашивает нетерпеливый голос за дверью.

Очкастая курносая рожица с бесчисленными веснушками улыбается. Из-за неё выглядывает другая рожица, очень загадочная и любопытная.

— Это он!

Дверь распахивается настежь. Мальчишки бросаются ко мне. По дороге сбивают маленький столик, но даже не задерживаются, чтобы его поднять, хватают меня за руки, кидаются мне на шею.

— Здравствуй, Иван!

— Знаешь, как мы тебя долго искали!

— Я Ванке говорил, что мы тебя найдём, что ты жив, а он не верил.

— Как же, не верил!

Никак не могу прекратить этот поток слов.

— Всё хорошо, — наконец удаётся вставить слово и мне. — Не хотите ли присесть? Заодно расскажете, кто вы такие.

Не хотят садиться и рук моих не выпускают. Точно боятся, что убегу, и представляют друг друга:

— Наско-Почемучка.

— А это Ванка.

— Ты нас не помнишь, а мы тебя помним. Самое главное — что мы тебя нашли, Иван!

Гляжу в их сияющие глаза и ничего не понимаю.

— Хорошо, ребята. Вы меня нашли. Очень вы симпатичные. Очень рад вас видеть, хоть я вас и не знаю. Только я не Иван.

Ребята разом отпускают мои руки. Потом начинают хитро подмигивать. Ждут, когда я признаюсь, что пошутил. Но я улыбаюсь им и пожимаю плечами.

— Честное слово, я не шучу. Какой же я Иван, ведь ещё с рождения меня назвали Младеном. Имя моё и на дверях на писано, но вы так спешили, что не успели прочесть. Там ясно сказано: Младен Иванов.

Ребята переглянулись.

— Значит, ты Младен?

— Значит, мы ищем твоего отца!

— Ивана, который водит русский трактор!

Оба смеются, довольные.

— Отца? Ну, это другое дело. Но только он…

— Он жив? — перебивает меня Ванка.

— Конечно, жив! — удивляюсь я. — У него гости из села Струмского. Несколько ребят и двое учителей.

Мальчишки снова отпускают мои руки и бледнеют. Не понимаю, что их так смутило.

— Из села Струмского? — переспрашивает Наско.

— Да, так они сказали.

— А взрослые как выглядят?

— Один высокий, в очках. А другой поменьше, в зелёной куртке. Они показались мне не то озабоченными, не то сердитыми.

Лица у мальчишек залились краской. На столе опять зазвонил телефон.

— Отец мой довёл их к русскому трактору, — продолжал я.

— Нам сейчас же необходимо туда идти, — говорит Наско и переходит со мной на «вы». — Вы нас не проводите туда?

Телефон снова начинает трезвонить, но я не беру трубку. Мальчишки нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, не хотят есть конфеты, которыми я их угощаю. Я обнял их.

— Ну, раз говорите, что надо сразу же идти, пойдёмте, я готов.

Выходим на улицу. Стало прохладнее. Солнце свалилось за горы и больше не печёт так немилосердно. Жаркий день кончается. Наско-Почемучка за моей спиной шепчет Ванке:

— Как мы теперь оправдаемся перед товарищем Николовым?

Последний листок из блокнота писателя

Я мог бы много порассказать, чего Наско и Ванка ещё не знают, но лучше отложим на другой раз. Они так утомились, что лучше уж я, начав рассказывать эту историю, её и завершу.

Как только я тогда утром вернулся в палатку, я тут же сообразил, куда направились оба приятеля. Я догадался не по их записке, а по матрёшке, которая неизвестно кем была забыта на моём столе.

Самая большая — Матрёна Ивановна — стояла передо мной в цветастом сарафане, румяная, круглолицая. Возле неё, повторяя её черты и улыбку, стояло шестеро дочек, самая маленькая — величиной с горошину.

Так вот, история, которая началась в лагере «Три бука» в Осогове, закончилась на другом конце Болгарии, в селе Велинове.

Вот он, «дед Иван».

Пооблезла голубая краска с его прямоугольной кабины, гусеницы поржавели.

У него теперь много молодых и красивых побратимов. Но и сегодня, будто только что нарисованная, алеет на нём звезда с серпом и молотом.

А тракторист Иван?

И он почти такой же, как на фотографии в газете. Всё такой же стройный, и глаза у него весёлые. Только на усы и на волосы насыпало ему белого-пребелого снегу, который теперь уже никакое солнце не сможет растопить. Рядом с Иваном стояли Милчо Техника и Цветанка. Латинка набрасывала на листе бумаги новую картину.

По улице идут оба наших героя, пыльные и разморённые. Наско и Ванка бредут медленно, поглядывают украдкой на меня и на хмурого Николова. Я им подмаргиваю с заговорщическим видом и киваю головой: мол, идите сюда.

Милчо Техника направился было им навстречу, но Иван его опередил. Он встречает их на полпути, широко раскинув руки:

— Вот они, мои путешественники!

А Наско и Ванка устремляются прямо к нему. Уткнулись ему в грудь своими курносыми носишками, забыли обо всех нас, толкуют что-то Ивану, что-то говорят, перебивая друг друга.

Иван их обнимает за плечи и ведёт к притулившемуся под навесом трактору.

— Но раз уж я обещал вам, что не умру, нечего вам было и бояться. Раз уж обещал, значит, не умру. Как видите — цел.

Только вот поседел теми ночами… Насчёт газеты-то? Ну, кое-что там присочинили, а в основном всё верно. Верно, — вздыхает Иван. — И седина моя всё подтверждает, ребятки мои. А вот и «дед Иван» — поглядите на него, какой молодец!

Вдруг Наско начинает смеяться и толкает локтем своего приятеля:

— Говорил я тебе, что знаю его, говорил, а ты не верил!

Ванка поглядел на него с укором, потому что не мог понять причины столь радостного смеха.

Но Наско и сам торопится всё объяснить, обращаясь к Ивану:

— Я только сейчас вспомнил. Вы и были тот «тракторист из трактористов», о котором говорил дядя Кольо.

— Вы были прошлым летом у нас в селе на одном собрании?

— Может быть, — кивает Иван. — Ездил я в прошлом году в ваши края, на открытие мемориальной доски Мефодию.

— Говорил я тебе, говорил! — торжествует Наско.

И седой тракторист тоже смеётся, опускает свои тяжёлые ладони на мальчишечьи руки, прижимая их к стальной броне трактора. На руках у мальчишек пульсируют тонкие синие жилки.

…И вот июльским вечером собрались мы пёстрым кругом возле горящего костра. Отблески пламени падают на лица, деревья отбрасывают ночные тени.

Младен уже познакомил Милчо Технику, Латинку, Цветанку и Данчо с велиновскими пионерами.

Ребята быстро нашли общие песни, и Милчо дирижирует новым объединённым хором.

При свете костра я вглядываюсь в ребячьи лица. Мне кажется, что в такой вечер я читаю их мысли. Иван и Ванка сидят рядом. Говорят — не наговорятся. Может быть, вспоминают Мефодия, может быть, говорят о Василе. Я наклоняюсь к Николову и улыбаюсь:

— Ну что, всё кончилось благополучно? Тревоги утихают?

Николов неуверенно пожимает плечами.

Эта история кончилась благополучно, но кто знает, какие сюрпризы готовит ему завтра сложная наука педагогика.

— На этот раз гора свалилась с плеч, но как погляжу я на эту парочку, то думаю…

Николов не говорит, о чём он думает, докуривая сигарету, и засыпает окурок горсткой земли.

Кажется мне, я могу угадать его мысли: «Сколько дорог надо было пройти, сколько партизанских костров должны были сначала зажечься, для того чтобы мы могли собраться у этого костра и запеть нашу песню…»

Мы с Наско-Почемучкой сидим друг против друга и молчим. Он молчит и думает: что это я его так внимательно разглядываю? А я молчу и пытаюсь понять, отчего это он так непривычно молчалив.

Наско, Наско, я догадываюсь, как ты сегодня устал. Ты сегодня совершил далёкий путь. Не привлекают тебя лёгкие крылышки подёнки, которая не знает, что такое ночь. Ты человек, ты знаешь, как ночь бывает темна. Но я не просто смотрю на тебя молча, я ещё и читаю про себя новые стихи.

Я повторяю эти стихи без конца, чтобы не забыть, чтобы утром их записать. Потому-то я и гляжу на тебя молча.

Может быть, и ты, Наско, всё ещё душой не вернулся из того далёкого и сложного мира, откуда все мы вышли, того мира, к которому ты прикоснулся, по которому ты прошёл, точно по дорогам затонувшей Атлантиды?

Детство кончается ещё и тогда, когда начинаешь понимать, что памятники из камня и бронзы молчат так же, как живые люди.

Рядом с тобой сидят велиновская девочка с чёрной косой и Младен, и все мы думаем и тревожимся о судьбах того мира, в котором вместе живём.

Хочется присоединиться к песне, которой так увлечённо дирижирует Милчо Техника.

Иван с Ванкой перестают разговаривать и присоединяются к песне. Латинка укладывает в папку ещё один рисунок — там их столько, что вполне хватит проиллюстрировать эту книжку.

А песня? Песня слаще всякой еды, и для неё всегда найдётся место — так, кажется, говорил тот старичок в поезде.

Это песня о той жизни, которую мы сейчас вместе строим.

Но это уже, как сказал бы товарищ Николов, тема другого разговора. Так ведь, Наско?

Примечания

1

В Болгарии есть обычай: поздравляя с Новым годом, ударить разукрашенной веткой кизилового дерева, произнося при этом добрые пожелания.

2

Шишман — болгарский царь, во время царствования которого, в XIV веке, Болгария попадает под турецкое иго.

3

Васил Левски (1837–1873) — один из самых бесстрашных борцов против турецкого владычества в Болгарии, за «чистую и святую республику». Его называют «Апостолом свободы».

4

Аввакум Захов — болгарский разведчик, герой известных повестей Андрея Гуляшки.

5

Димитров-Мастер — известнейший болгарский художник (начало XX века).

6

Друже — обращение, звательный падеж в сербском языке.

7

Озеро находится в Македонии, Югославия.

8

Так в Болгарии называли русское крестьянство.

Content

Георгий Струмский
Наско-Почемучка

Сто тысяч почему, или кто такой Наско-Почемучка (Несколько слов от переводчика)

Дневник с вопросами

Рассказ первый

Рассказ второй. Самый-самый-самый…

Рассказ третий

Рассказ четвёртый. Двоюродный брат Васко объявляет шах и мат

Рассказ пятый

Рассказ шестой. Дорога от Струмского до Пауталии

Рассказ седьмой. Четыре письма

Тысяча и один Иван

Из блокнота писателя

Рассказывает Ванка

Вырезка из газеты

Рассказывает Иввик

Из блокнота писателя

Рассказывает Иввик

Рассказывает Иввик. Первый разговор с Иваном

Из дневника Наско-Почемучки

Вырезка из газеты

Из дневника Наско-Почемучки

Вырезка из газеты

Из дневника Наско-Почемучки

Рассказывает Иввик. Второй разговор с Иваном

Вырезка из газеты

Рассказывает Иввик

Рассказывает Иввик. Третий разговор с Иваном

Из блокнота писателя

Рассказывает Наско-Почемучка

Рассказывает Иввик

Рассказывает Наско-Почемучка

Рассказывает Ванка

Рассказывает Младен

Последний листок из блокнота писателя

Примечания