Севак Арамазд

Армен

ДВА СЛОВА Вместо предисловия

Время от времени у каждого человека возникает необходимость навести порядок в своем доме. Та же рука, которая создавала хаос, разбрасывая все вокруг, — та же самая рука теперь бережно протирает и раскладывает вещи по местам. Вот так и я однажды решил навести порядок в собственной жизни: настежь открыл окна памяти, чтобы проветрить каждый ее уголок, распахнул пространство любви и тоски, выбросил прочь ветошь ненависти и злобы, стер толстый слой пыли со своих чаяний и надежд и поставил на стол настоящего прозрачную вазу былого, из которой пьют яркие цветы будущего.

И когда устало присел, чтобы немного перевести дух, почувствовал вдруг, как разливается в душе неуловимый аромат вечности, — и незаметно задремал. А очнувшись, увидел свое отражение в зеркале пережитого, висящем напротив, на стене суровой реальности, — и улыбнулся: рядом со мной на столе лежала эта книга — почти сплошь жизнь и чуточку литература.

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

Добравшись до тихой и безопасной поляны, молодой человек по имени Армен остановился и прислушался, тяжело дыша и внимательно глядя по сторонам. Сюда не доносилось ни звука. Вытянувшиеся деревья самозабвенно пили тишину заката, точно старались не уронить ни капли льющегося с неба драгоценного света, который, тем не менее, ускользал от них, падал на землю и рассыпался в траве. Казалось, лес трепещет и содрогается каждым листком. «Как я…» — мелькнуло у него в голове, и внезапно он почувствовал лютый голод. Хотел положить рюкзак на землю, но безотчетно рванулся вперед и на ходу дрожащей рукой вытащил из рюкзака небольшой прозрачный пакет с круглыми пирожками величиной с грецкий орех. Он купил их при входе в село у сидевшей на обочине дороги старухи, при этом ему бросилось в глаза сходство между ее маленькой круглой фигурой и испеченными ею пирожками. Сейчас, вспомнив изучающе-подозрительный взгляд старухи, когда она протянула ему пакет, молодой человек пожалел о своем неуместном великодушии и подумал, что, не остановись он возле нее и не потеряй время на покупку, он не встретил бы тех троих, что хотели его убить.

Дело в том, что в этом небольшом селе, приютившемся в уголке лесистой долины, при невыясненных обстоятельствах погиб двенадцатилетний мальчик, сын старосты села, его тело нашли недалеко от ветхого и уже покинутого жилища, в котором жил какой-то чужеземец; все решили, что именно он убил ребенка — убил и скрылся. Молодой человек случайно забрел сюда в поисках работы и узнал об этом от местного мальчугана, когда попросил его указать дом старосты, но тот, сбивчиво рассказав о случившемся, испуганно повернулся и удрал. В тот же миг молодой человек почуял, что в пустынности этого укрывшегося в лесу маленького села таится засада, и решил было вернуться, но в это время, преградив ему путь, из-за деревьев вышли три свирепых типа и угрожающе двинулись на него. То, что последовало за этим: шум, крики, брань, удары, обрушившиеся на него со всех сторон, — было каким-то кошмаром, от которого в памяти остались смутные, бессвязные обрывки. Отчетливо помнил он лишь то, что во время всей этой неразберихи его не покидало чувство глубокого, непостижимого стыда и страх перед тем, что он может упасть и это будет конец. А потом в какой-то момент драки его ослепил блеск узкого лезвия, и он яростно набросился на того, кто был с ножом, заломил ему руку, заставил выпустить оружие из его обмякших потных пальцев и, не обращая внимания на двух остальных, продолжавших осыпать его ударами, подобрал нож и забросил его в гущу деревьев. Один из нападавших тут же рванулся за ножом, двое оставшихся опешили, не зная, что делать, и он, воспользовавшись заминкой, подхватил упавший на землю рюкзак и скрылся…

Молодой человек поднес пирожок ко рту, но ему почудился звук шагов за спиной. Он тревожно оглянулся, однако на тропинке никого не было, и только жужжание нескольких кропотливых вечерних жуков на поляне нарушало тишину леса. Внезапная мысль о том, что недавнее происшествие — вовсе не недоразумение, а как бы неизбежное возмездие, вызвала в нем смутное и гнетущее чувство, точно именно он стал причиной гибели ребенка. Он вспомнил, как его уверения в невиновности наталкивались на удручающее непонимание: те трое поначалу только орали и угрожали, к действиям они перешли после того, как его собственные объяснения неожиданно для него самого стали звучать неубедительно и он, подавленный, невольно опустил голову: в ту минуту ему показалось, что он в самом деле убил ребенка…

— Им было ясно только одно: ребенка убил чужак… — прошептал молодой человек и с удивлением почувствовал, что это, как ни странно, правда — независимо от того, что произошло в действительности.

Вот, оказывается, что имеют в виду говоря «чужбина»: это обреченность, причем неважно, виновен ты или нет.

Он сел на траву, не представляя, что делать дальше. Впервые в жизни он со всей остротой осознал безвыходность своего положения. Медленным взглядом обвел окрестность: лес равнодушно молчал, погрузившись в себя и словно чего-то ожидая… Чего?.. Того, что уже бывало сотни, тысячи, бессчетное множество раз! Но это жизнь леса, не имеющая к нему никакого отношения. И трава, на которой он сейчас сидит, не имеет к нему отношения. Так же, как и ничтожный муравей, который запутался в волосках его запястья и мечется, ища выход. Глаза молодого человека увлажнились…

Он родился в Армении, в затерянном среди высоких гор маленьком селе Сар, где разбросанные дома почти сливаются с утесами и валунами. Дом, в котором он появился на свет и вырос — единственным ребенком своих родителей, рухнул в одночасье в темную, ненастную осеннюю ночь от неожиданного и страшного подземного толчка. И сейчас, когда он вспомнил заплаканное лицо матери и невыразимое отчаяние отца, молча и потерянно стоявших над руинами, сердце его разрывалось на части. Показалось, что причина их горя — только он и его беспомощность. И горькое чувство, не покидавшее его с того дня, как он попал в эту чужую и далекую страну, вспыхнуло в нем с новой силой: он точно упал с непостижимой высоты и приземлился здесь, в этом месте, представляющем огромную ухабистую равнину, некое безымянное пространство, как бы убегающее из-под ног одновременно во все стороны. Он, всегда живший рядом с небом, выше облаков, чуть ли не в обнимку с солнцем, слышавший ночной шепот звезд, хватавший стремительный ветер за гриву, растворявшийся в молчании бездонных пропастей, оказавшись здесь, в этой стране, чувствует, что его четвертуют четыре стороны света, что он расщепляется, рассеивается в непроглядных туманах далеких горизонтов. И тогда заплакал молодой человек по имени Армен, сидя на глиняном полу этой страны, понимая, что это его судьба и с нею — хочешь не хочешь — надо смириться. Так нашел он способ не ропща переносить ее капризы в чужом краю, и так было до сегодняшнего дня, до инцидента в этом богом забытом селе, где ему открылось истинное лицо чужбины, и он содрогнулся так, словно впервые заглянул в глаза смерти…

Он отправил в рот и попробовал разжевать пирожок, но тот, несмотря на аппетитный вид, оказался на удивление черствым и твердым, как орех. От боли в деснах он чуть не взвыл. Потом сиротливо съежился и лишь теперь почувствовал, что все тело у него ноет от жестоких побоев.

Особенно сильно болел нос. Он осторожно ощупал его: нос распух и был словно сдвинут в сторону. Ладонью вытер губы — увидел кровь. Кровь была и на пирожке. Он ощутил во рту вкус крови. И тут до него дошел истинный смысл того, что произошло. Будто кто-то неведомый пытался его унизить…

— Не выйдет! — глухо прошептал он, сплюнув красную слюну и сжав губы.

Волна безудержного гнева поднималась в груди и наполняла его какой-то непривычной силой. То была сила жизни. Сила его жизни. Его сила. И никто не может отнять у него эту силу…

Он еще немного посидел, потом легко вскочил на ноги и решительной походкой продолжил путь.

2

Выйдя из лесу и проходя над мутной и хмурой рекой, отделявшей лес от степи, он на минуту остановился на мосту и осмотрелся. Далеко-далеко падающий шар солнца будто с неслышным отсюда грохотом ударился о горизонт и рассыпался, при этом его раскаленные лучи брызнули во все стороны, наполнив бескрайнюю степь равнодушной пылью вечернего безмолвия. Мир был так огромен, а путей-дорог в нем так много, что впору было отчаяться, и сердце Армена сжалось от неясной тревоги: куда он попал, как и зачем?.. В следующее мгновение он впервые ощутимо понял, что погруженная в море теней земля кругла, и душу его неожиданно переполнила радость: он открыт и для жизни, и для смерти, и для победы, и для поражения…

Дойдя до первого перекрестка, он снова немного помешкал: дороги, точно бесчисленные морщины, бороздили темнеющее лицо страны. Где-то далеко отсюда едва угадывались в наступающих сумерках поселки, села, города, напоминающие то здесь, то там случайно выросшие в этой бесплодной и бескрайней степи густые кустарники, и Армен невольно вспомнил сидевшую на обочине дороги торговку пирожками.

«Будто морщинистое лицо той старухи», — подумал он о земле, по которой шел.

Слева от него по узкой и бугристой дороге двигалось темное пятно. Непроизвольно Армен тоже повернул влево: наверняка это человек, у которого можно что-то узнать. Немного погодя навстречу ему из сумерек выплыло какое-то существо, припадавшее на одну сторону. По легкому покачиванию вытянутого тела Армен догадался, что это собака. Заметив человека, она замерла, потянула носом воздух, а затем продолжила путь. По всей вероятности, это был бродячий пес, побитый и голодный. «Какя…» — подумал Армен и, остановившись, достал из рюкзака пирожок и протянул его навстречу собаке. Та, к удивлению Армена, сделав большой крюк, обошла его и равнодушно побежала дальше; судя по всему, конечным пунктом ее маршрута был лес, где она намеревалась переночевать. Армен посмотрел ей вслед, и в следующий миг мурашки поползли у него по телу: это был вовсе не бродячий пес, а самый настоящий волк; остановившись на перекрестке, он тоже обернулся и посмотрел на Армена сверкнувшими в полумраке глазами. Некоторое время Армен и волк не сводили друг с друга взгляда. Потом волк отвернулся и медленно удалился в сторону прибрежных кустов, а Армен продолжил путь.

Солнце уже зашло, однако ало-оранжевое зарево все еще освещало горизонт, и от этого вокруг казалось еще темнее, чем было на самом деле. Армена не покидало чувство, что он месит ногами уплотняющийся сумрак. Тишина дороги поглощала звуки его шагов, которые, смешиваясь с дыханием, порождали в нем приятное чувство легкости непрерывного движения. Ноздри ему щекотала терпкая смесь запахов им же поднимаемой пыли — явный признак того, что он уверенно владеет дорогой. Он шел вперед, не глядя под ноги, искусно обходя при этом рытвины и ухабы, поскольку вырос среди скал и ущелий и здешние дороги были для его привычных ступней детской игрушкой. Внимательно глядя по сторонам, он всматривался в каждый камень и кустик, ибо знал: он здесь не один, степь незримо, но внимательно следит за каждым его движением. И это чувство взаимопочитания согревало ему душу…

Спустя немного времени слух его уловил какие-то новые звуки. Обернувшись, он уставился в темноту: глухое, мерное громыхание, словно доносившееся из-под земли, постепенно приближалось, вскоре к нему присоединился монотонно-ритмичный топот. Армен невольно затаил дыхание, когда из темноты перед ним выросло нечто огромное, фыркающее и вздыхающее, и в тот же миг он уловил знакомый запах лошади и травы. Это была обычная крестьянская телега, которую тащила лохматая лошадь. На козлах развалился дюжий сельчанин; по-видимому, он возвращался из леса. Поравнявшись с Арменом, телега остановилась. Обрадованный Армен дружески поздоровался с возницей и подчеркнуто любезно поинтересовался, может ли тот подбросить его до ближайшего населенного пункта. Возница не удостоил его ответом, он сидел молча и неподвижно, его голова четко вырисовывалась на фоне угасающего горизонта, но лица не было видно. Армен, не мешкая, сел в телегу, и та тут же покатила дальше.

— В ваших краях много волков? — начал Армен разговор, удобно устроившись на мягкой соломе. — Я только что встретил одного. Сперва мне показалось, что это собака, а пригляделся — волк… — Армен улыбнулся.

Возница никак не отреагировал. Видимо, это был угрюмый и неразговорчивый сельский мужик, не склонный к дружеским беседам.

Армен немного смутился, потом, вспомнив о пирожках, извлек из пакета несколько штук и, придвинувшись к передку телеги, благодарно протянул их вознице.

Возница не шевельнулся, не повернул головы. Армен в недоумении отдернул руку, в голове у него пронеслась мысль о том, что вот так же и волк отверг протянутый им пирожок, и его охватило странное чувство. Армен проглотил слюну и попытался получше разглядеть возницу, но кроме лохматых, не знавших гребня волос и темного силуэта ничего невозможно было разглядеть. Вскоре он забыл о вознице и поднял глаза к небу, сгущавшийся мрак которого словно стремился подчинить себе все пространство. Армен невольно сравнил его с небом над родным селом — высоким и бездонным, переливавшимся веселым и ярким фейерверком бесчисленных звезд. Убаюканный покачиванием телеги и монотонным топотом копыт, он вскоре задремал, погрузившись в мир сладких сновидений и согревающих душу воспоминаний…

Он проснулся в мучительной тревоге; приснилось, что на лицо ему наброшена невидимая металлическая сеть, от которой он не может освободиться: изо всех сил пытается оттолкнуть ее руками, но запутывается в ней еще больше. Армен откинулся на борт телеги, почувствовал острую боль в спине и окончательно пришел в себя. Была уже глубокая ночь. На непроглядном небе висела круглая, похожая на фонарь луна. Степь затопили смутные тени, сумрак и тишина, в которой скрип телеги казался каким-то потусторонним звуком, доносящимся из неведомого далека. В лицо им дул пронизывающий ветер, казалось, он идет откуда-то сверху, чуть ли не с самой луны. Возница сидел так же неподвижно, за все это время его поза совершенно не изменилась. Черная, расплывчатая глыба его фигуры выглядела еще более жутко и таинственно; скупой лунный свет удивительным образом обтекал ее, и видна была лишь огромная тень, отбрасываемая на дорогу. Внезапно тьма вокруг стала еще непроглядней, будто телега въехала под какие-то мрачные своды. С трудом повернув голову, Армен увидел слева от себя большую гору, совершенно неуместную на этой пустынной равнине. Вид у нее был странный: неестественно острая вершина и зигзагообразные очертания склонов, от которых исходил тусклый серебряный отблеск.

— Что это за гора? — повернулся Армен к вознице. — Вид у нее необычный…

Возница и на этот раз ничего не ответил. «Может быть, он глухонемой?..» — подумал Армен. Его охватил страх, сердце тревожно заколотилось. Ему захотелось вскочить с места и встряхнуть возницу — зачем, он и сам не смог бы объяснить, — когда телега резко свернула вправо и, немного проехав, остановилась. Армен глянул в сторону возницы, но перед ним был лишь непроницаемый мрак. Он, тем не менее, хотел спросить у возницы что-то еще, но почувствовал, что не может. Непроизвольно соскочил с телеги и подошел к нему, чтобы хотя бы попрощаться, но телега неожиданно тронулась с места. Армен замер, ему почудилось, что он видит сквозь мрак большие и сверкающие глаза возницы…

Какое-то время он ошарашенно смотрел вслед телеге, которая словно растворилась в темноте. Не было слышно ни скрипа, ни топота копыт. Армен сделал несколько шагов, но с удивлением обнаружил, что тут нет дорог, только бугристая равнина с небольшими курганами и колючим кустарником. Армен пожал плечами и вернулся. Когда он вышел на дорогу, перед ним снова возникла гора, чья смутная тень властно возвышалась на фоне беззвездного неба; она казалась недоступной и была похожа на гигантскую колонну, подпирающую небосвод. Гора непреодолимо притягивала его к себе. Он пересек дорогу, продрался через кустарник и направился к ней. Подойдя ближе, ошеломленно остановился: гора испускала тошнотворный запах, от которого у него закружилась голова. Наверняка это была мусорная свалка какого-то ближайшего города. Армена развеселила неожиданная мысль: разве невозможно разгрести эту гигантскую, зловонную кучу мусора? Конечно, возможно. Если захотят, он мог бы это сделать. Один. Без чьей-либо помощи. Он будет работать день и ночь, пока от горы не останется и следа. Ее просто не будет, она перестанет существовать, исчезнет вместе со своим смрадом. И за всю работу ему заплатят столько, что вполне хватит на ремонт отцовского дома… Эти мысли так окрылили Армена, что он погрузился в мечты: представил обновленный родительский дом — высокий, крепкий и светлый…

Он деловито подошел вплотную к подножию мусорной горы. Внимательно всмотрелся — постепенно свалка стала ему чем-то нравиться, даже вонь уже не казалась такой невыносимой. «Это всего лишь запах… — подумал он, — такой же, как любой другой…» Он похлопал ладонью по нескольким разбитым бочкам, наполненным грязью и какой-то маслянистой жидкостью, и те ответили глухим звуком. «Она могла быть и больше…» — решил он, скользнув взглядом от подножия до вершины горы. Из ближайшей темной щели послышался шорох крысиной возни, потом одна из крыс с отчаянным писком выскочила наружу и испуганно метнулась прочь, а вслед за нею появилась другая, более крупная, и яростно бросилась вдогонку. Первая крыса с невероятной скоростью достигла вершины горы и там исчезла; вторая же, на ходу передумав, вернулась, смело пробежала недалеко от ног Армена и влезла в какую-то черную круглую дыру. Ему сейчас нравились даже эти крысы…

Определившись в своих дальнейших планах, он хотел повернуть обратно, как вдруг ему почудились далекие человеческие голоса. Обойдя бесформенные груды металла, он вышел к противоположной стороне горы и остановился у довольно большой воронки, глубокой и темной. Ничего нельзя было разглядеть. Он хотел повернуть обратно, когда снова услышал те же звуки, но уже отчетливее. Пройдя по краю воронки, Армен обогнул ее и поднялся на окаменевший песчаный пригорок. Взору его предстал залитый лунным светом противоположный склон мусорной горы, который он не мог видеть с дороги и который, казалось, простирался до самого горизонта. Повсюду на этом пространстве — снизу и почти до вершины — копошилось множество людей. С превеликим усердием они рылись в мусорной куче и время от времени издавали радостные крики, находя что-то нужное: пустую бутылку, кусок материи, книгу, ведро или штык лопаты… Это были нищие, бездомные бродяги, пьяницы и наркоманы, убогие и увечные люди, которых Армен иногда встречал во время своих скитаний. Мужчины и женщины — молодые и старые, больные и здоровые, в грязных лохмотьях, опустившиеся, с одутловатыми лицами, с застывшим безразличием в глазах… Армен нахмурился, наблюдая эту безрадостную картину. Взгляд его остановился на пожилой женщине и мужчине среднего роста, которые одновременно нашли нечто похожее на одеяло и теперь орали друг на друга, желая завладеть находкой. Женщина, по-видимому, пыталась доказать, что она первая нашла одеяло, выкрикивая что-то хриплым голосом. Мужчина утверждал обратное и осыпал женщину проклятиями. Спор кончился тем, что к ним, хромая, подошел человек с большой головой и внушительной фигурой. В руке он держал за горлышки гроздь пустых бутылок. Человек этот что-то сказал спорящим и торжественно встал рядом с ними, сверкая глазами. Некоторое время громила выжидал, с безучастным видом поглядывая по сторонам, и вдруг схватил одеяло своей огромной ручищей и стал стремительно спускаться по склону. Мужчина бросился за ним, но споткнулся в скользкой жиже, упал и скатился в какую-то яму. Женщина с воплями поспешила ему на выручку. Она уселась рядом, положила его голову себе на колени и принялась гладить его и успокаивать. Мужчина вдруг резко вскочил и стал лихорадочно разгребать то место, на которое упал. Вскоре он вытянул из-под груды мусора кожаную безрукавку, издал ликующий крик и подпрыгнул от радости. Какое-то время женщина смотрела на безрукавку с грустной завистливой улыбкой, потом уронила голову на колени и съежилась. Мужчина немного подумал, бросил безрукавку ей на плечи и двинулся к вершине, по пути с новой энергией разгребая мусор толстой палкой, найденной неподалеку…

Армен опустил голову и уставился себе под ноги. Так было надежнее: голоса людей, их крики, плач, смех теперь словно доносились издалека. Расчистить это место, убрать гору мусора — значит лишить этих людей последней надежды…

Он спустился с пригорка и вошел в заросли кустарника. Остановившись у края дороги, бережно стряхнул с одежды пыль и приставшие колючки и, прежде чем продолжить путь, оглянулся: гора мусора незыблемо стояла между землей и небом и, казалось, ничто не в силах нарушить ее безмятежный и величественный покой…

Армен повернул голову, осторожно ощупал секретный внутренний карман на поясе: те небольшие деньги, что он заработал, очистив колодец в одном из крестьянских дворов, были на месте. Он улыбнулся и закинул рюкзак на плечо.

Глава вторая

1

Он вошел в город с восточной стороны, когда землю уже окутала кромешная ночь. Судя по мерцающим в темноте редким огням, по беспорядочно разбросанным и утопающим в зелени деревьев небольшим приземистым домам, это был скорее поселок, широко и привольно расположившийся на обоих берегах реки, густо поросшей камышом. Армен не сумел найти таблички с названием города. И хотя особого значения это не имело, все же знание имени — как и при знакомстве с людьми — обычно внушает определенную уверенность. На окраине, во дворе уединенного дома, он заметил какое-то живое движение, но когда подошел ближе, чтобы справиться у хозяев о названии города или о дороге на автовокзал, за решеткой двора к нему метнулась тень огромного сторожевого пса. Вздрогнув, Армен отпрянул и пошел прочь, провожаемый яростным лаем и злобно горящими во мраке глазами. Вдалеке под тусклым светом одинокого фонаря он увидел припозднившуюся корову, но пока поравнялся с домом, хозяин уже завел ее во двор и запер ворота. Оказавшись после бескрайнего и равнодушного безмолвия степи среди живых звуков, Армен испытывал такое чувство, точно попал в другой мир, в котором на него со всех сторон могут напасть из засады, и даже тьма в нем темнее и на каждом шагу предательски подкрадывается и дышит в затылок. Его охватило ощущение безнадежного одиночества и покинутости, однако он так вымотался, что остался глух и безразличен; его волновало лишь одно — поскорее отыскать автовокзал и там кое-как переночевать.

2

На автовокзале было довольно оживленно. Грохот машин, гул разговоров будто стремились отогнать сонливость, незримым облаком повисшую под гулкими сводами вокзала, а площадь перед ним, окаймленная темным забором, за которым чернел лес, напоминала огромный бугристый лоб спящего великана, по которому, словно ночные тени, снуют люди-муравьи. Перейдя реку и оставив позади сквер, Армен оказался в суматохе и гомоне вокзала и облегченно перевел дух: теперь он в безопасности — и до чего же приятно быть безликой и безымянной частичкой толпы! Все, что здесь происходило — шум, движение, суматоха, — казалось каким-то ночным сновидением, которое улетучится в любую минуту, едва спящий проснется. Армен улыбнулся, увидев как бы подтверждение своих мыслей: сидевший под стеной старик с неприметной внешностью проснулся и широко зевнул в тот самый миг, когда он проходил мимо.

Небольшой зал ожидания был переполнен, некоторые спали вдоль стен, обняв свои вещи, иные сидели или полулежали на облупившихся, а кое-где и разбитых скамейках, вполголоса разговаривая, перекидываясь в карты или уставившись в одну точку в ожидании своего маршрута. Через противоположную дверь Армен вышел во внутренний двор, и в нос ему ударила едкая вонь, исходившая от мокрых стен, на которые несколько типов как раз мочились, воровато озираясь. Армен прошел дальше, покружил по двору, взгляд его скользнул по небольшой группе мужчин и женщин, которые пили пиво, укрывшись за железным мусорным баком, потом он вернулся, так и не найдя удобного места, где можно было бы прикорнуть. Продолжая поиски, он снова вышел на площадь, ему подвернулась какая-то заплутавшая девочка. Армен остановил ее, взял за пухлую ручку и подождал, пока не подбежала сурового вида мать и, грубо схватив малышку за плечо, не увела, без конца шпыняя. Армен невольно проводил их взглядом, а потом заметил, что остановился там, где только что сидел зевавший старик, но старика уже не было, и место пустовало. Армен тут же устроился на освободившемся клочке пространства и, полулежа на боку и опираясь на рюкзак, прислонился спиной к стене. Справа от него, упав головой на грудь, спала богатырского сложения крестьянка, ее толстые руки властно лежали на бесчисленных мешках, придавая ей сходство с большой наседкой, а слева, крепко прижав к груди толстую папку и мерно посапывая, дремал худой волосатый мужчина с недовольным лицом. Армен сомкнул веки и тут же испытал странное чувство, будто он и есть тот старик с неприметной внешностью, только что здесь сидевший. И мгновенно все потеряло для него значение, и он забыл, кто он такой, и где находится, и существует ли вообще — все растворилось в забытьи, и вместо сна он погрузился в какое-то напряженное оцепенение…

Из этого состояния его вывел сонный женский голос, оповестивший по репродуктору о прибытии какого-то автобуса. Свободных мест в нем не было. Выскочив из зала ожидания наружу, люди столпились у двери автобуса, всячески пробуя разжалобить водителя, а тот, массивный мужчина с бычьей головой, ни на кого не глядя, повторял небрежной скороговоркой, что мест нет… На лице у него лежала печать надменно-величественной усталости и непреклонности, точно это он по своему усмотрению решает судьбу людей, судьбу мира, судьбу всей Вселенной…

— И мою судьбу тоже… — непроизвольно пробормотал Армен и вдруг увидел в толпе знакомое, как ему показалось, лицо человека, которому он на какой-то станции помог подняться с земли, поскольку тот был мертвецки пьян: тогда отбросив в сторону рюкзак, он бросился к упавшему, вызвав благодарное удивление пассажиров. Человек тот был неизвестного рода-племени — лысый, с узкими, точно иглой прочерченными глазами и козлиной бородкой. Как только Армен помог ему подняться и отошел, пьяный свалился снова, и в ответ на это падение женщины, толпившиеся у кассы, громко засмеялись, а какой-то мужчина выругался…

Автобус тронулся, заглушив шумом мотора и выхлопами недовольный ропот и ругань разочарованных людей. На миг в толпе возникло какое-то волнение, но вскоре все успокоилось — и снова ночь, и трудно было уловить в ней что-то иное, кроме острого болотного запаха и отвратительного зудения комаров… Армен глубоко вздохнул и закрыл глаза, но сон пропал окончательно, осталась лишь напряженная усталость. Он пробовал поудобнее устроиться на бетонном полу, но почувствовал, что голоден. Вытащил пирожки и стал осторожно грызть, с радостью отметив, что на сей раз голод заглушил боль в деснах.

То и дело отмахиваясь от комаров, он ел, невольно прислушиваясь к аппетитному хрусту пирожков, доносящемуся до его слуха как будто из темных глубин неба…

Съев все до одного пирожки и мысленно благословив старушку у обочины дороги, Армен стряхнул с себя крошки и, когда поднял голову, остро ощутил наступившую вокруг тишину. Он с удивлением огляделся: автовокзал был почти пуст и погружен в полумрак, горел лишь большой фонарь у главного входа, расплывчатый свет которого безучастно качался над площадью. Люди исчезли, точно по волшебству. Не было и его соседей — ни женщины, ни мужчины, вожделенные места у стены пустовали. Похоже, он все-таки незаметно для себя уснул, и в это время люди разошлись.

Армен встал и обошел автовокзал: кроме лежавших там и здесь нескольких пьяниц, никого не было. Неожиданно в той части площади, что примыкала к лесу, он увидел павильон, который был еще открыт; пожилая женщина собирала тарелки и расставляла по местам стулья, по-видимому, собираясь уходить. Армен почувствовал жажду и чуть не бегом направился к павильону, чтобы успеть до закрытия выпить хотя бы стакан воды.

— Тетушка, можно попросить у вас воды? — обратился он к женщине, которая в этот момент скрылась за прилавком и, нагнувшись, гремела посудой. Услышав обращенные к ней слова, она выпрямилась и Армен обомлел: это была молодая красивая женщина с большими и живыми миндалевидными глазами, прямым изящным носом и завитками черных волос.

Армен растерянно умолк.

Женщина не ответила: некоторое время она внимательно разглядывала Армена, потом вдруг весело прыснула. Смех ее звучал открыто и приглашающе.

Армен смутился еще больше.

Женщина ушла куда-то в глубину павильона и вскоре появилась со стаканом воды.

— Ты армянин, — сказала она, — ищешь работу…

Осушив стакан, он кивнул.

— А зовут тебя, наверное… Армен… Да ведь все армяне — Армены, — засмеялась она.

Он улыбнулся и вернул стакан.

— И спать тебе негде… — продолжала женщина с каким-то жизнерадостным сочувствием.

Армен обратил внимание, что она как бы ласкает пальцами пустой стакан, и вспомнил о том, что до сих пор не выяснил, где находится.

— Этот поселок… как он называется? — спросил Армен и тут же почувствовал, что вопрос касается скорее хозяйки павильона, чем поселка.

— Это город, — поправила она, делая вид, что немного уязвлена. — Открытый, гостеприимный, приятный город… Вечный город…

— Извини, — сказал Армен. — Значит, этот вечный город называется…

Женщина указала пальцем наверх.

Армен отступил на шаг и прочитал вывеску.

— Китак?..

— Сара, — улыбнулась женщина и после легкого колебания протянула Армену руку.

Ее ладонь была влажно-липкой, и Армен на миг почувствовал бескрайность ночи и в ней — всепоглощающий мрак леса, раскрывавшийся подобно гигантскому цветку… Он непроизвольно отдернул руку и, встретив пристально-изучающий взгляд женщины, подумал, что это рукопожатие как бы закрепило некий тайный союз между ними, отчего в груди у него шевельнулась приятная и смутная тревога.

— А знаешь, Армен… — с какой-то интимной деловитостью сказала женщина и после небольшой демонстративно-задумчивой паузы продолжила уже более безразличным тоном, — у меня есть хорошее предложение… Хочешь переночевать в приличных домашних условиях?..

— Не могу себе позволить такую роскошь, — признался Армен. — Гостиница мне не по карману…

— Нет, ты меня не понял, — улыбнулась женщина. — Ты можешь переночевать у меня дома, на чердаке, на такой мягкой соломе, что ни одна постель с ней не сравнится… — В ее голосе прозвучали бархатные нотки, невольно напомнившие ему ту внезапно опустившуюся на автовокзал безлюдную и сонную тишину. — Никакой оплаты не потребую, только посмотри мой дверной замок, не знаю, что с ним, ключ входит, но не проворачивается, поневоле приходится оставлять дверь открытой, только прикрываю, когда ухожу на работу…

Армен колебался: перспектива спокойно отоспаться, восстановить силы его очень привлекала, но, с другой стороны, какое-то смутное чувство мешало ему принять приглашение.

— Я сейчас… — заметно оживившись и не дожидаясь его ответа, сказала женщина и скрылась в подсобке. В открытую дверь, однако, было видно, как она ухитрилась втиснуть в доверху набитую сумку пузатую початую бутылку вина и вскоре появилась уже с двумя большими сумками, наполненными продуктами.

— Завтра в больницу иду… Мишу, сыночка своего, проведать, — немного смешавшись, сказала женщина и попыталась поднять и положить на прилавок одну из тяжелых сумок.

— А чем он болен? — Армен взял обе сумки, перенес их через прилавок и поставил на пол. При этом он почувствовал, что упоминание о больном сыне женщины окончательно развеяло его сомнения.

— Не знаю… врачи тоже ничего не могут понять… Может быть, у него печень больна… — Женщина печально вздохнула и, окинув Армена коротким и острым взглядом, едва заметно улыбнулась. — Мой дом недалеко отсюда… на том берегу реки…

Она выключила свет и заперла павильон.

3

Легонько покачиваясь на высоких каблуках, женщина шла впереди властной походкой, ее широкие бедра медленно и плавно покачивались в тусклом свете привокзальной площади. Трепетание темных волос, рассыпавшихся по узкой и гибкой спине, едва заметная дрожь округлых линий тела были в этой ночи как будто эхом давнего потерянного воспоминания. Армен почувствовал вдруг, что в нем поднимается волна желания, и это его испугало. Он, нагруженный, точно вьючное животное, следует за незнакомой женщиной, как раб за своей госпожой, и было в этом что-то унизительное, какой-то примитивный обман. Оба они хорошо знают, куда и с какой целью направляются, и их молчание — откровенное бесстыдство. Армен недовольно фыркнул, ему захотелось сказать женщине, что для него не так уж и важна проблема ночевки, он человек привычный и вполне может поспать на скамейке в автовокзале, но подумал, что это будет трусливым бегством, позорным поражением. Шедшая перед ним женщина хорошо понимала все это и не считала нужным даже оглянуться. Ясно, что она более чем уверена в своей неотразимости. Армен сник…

Когда они покидали площадь, чуть поодаль, под какой-то полуразвалившейся стеной, Армен заметил необычное движение. Присмотревшись, он сумел разглядеть: то был жалкий калека, в невероятных муках он пытался встать, однако всякий раз костыли скользили в разные стороны и он снова падал. В тишине до них доносились его глухая отчаянная ругань и беспомощный стук костылей. Судя по всему, человек был или пьян, или… Очередная неудачная попытка кончилась тем, что калека довольно сильно ударился головой о стену и хрипло вскрикнул в голос. Армен поставил сумки на землю и двинулся было на выручку, но его неожиданно остановил голос Сары, прозвучавший холодно и властно:

— Не делай этого, Армен, он не нуждается в твоей помощи!..

Армен резко обернулся: Сара не мигая смотрела на него с улыбкой, в которой таилась угроза, и он подчинился — покорно поднял тяжелые сумки и вновь последовал за нею, отметив про себя, что бессилен противиться обаянию искушенной женщины. Вскоре они достигли погруженного в сумрак леса. На тропинке перед ними выросла похожая на тень фигура. Человек подчеркнуто вежливо поздоровался с Сарой и насмешливо взглянул на Армена, однако Сара его откровенно проигнорировала, а Армен непроизвольно опустил голову и прошел мимо.

Темноту леса сменило сияние луны, а река казалась разделяющей их тусклой границей. Армену чудилось, что он и Сара — две неразличимые тени, безмолвно скользящие в жуткой ночи. Дороге не было конца. Переходя через какой-то ручей и нечаянно столкнувшись с Сарой, Армен ощутил ее упругую грудь, и сердце у него дрогнуло. Ему показалось, что это прикосновение имело некий тайный лунный смысл, как-то их связало. Через некоторое время Сара свернула с дороги и вошла в небольшой дворик, окруженный ветхим, покосившимся забором.

Дом производил впечатление давным-давно покинутого людьми жилища. Это скорее была жалкая лачуга, заметно скособоченная, с грубо сколоченной дверью, выделявшейся точно след пощечины на лице, с небольшим выходящим во двор оконцем и с высокой, поросшей травой крышей, готовой в любую минуту обвалиться. Казалось, кривая лачуга стоит здесь, под этой луной, с незапамятных времен и будет стоять до скончания века…

По-хозяйски уверенным шагом Сара подошла к двери, и Армену стало понятно, что, как бы то ни было, она владелица этого дома и все здесь для нее дорого и близко.

— Подожди меня, я сейчас…

Не дойдя до ступенек, Сара свернула в сторону двора, и Армен заметил за забором небольшого огорода какую-то массивную тень, которая вдруг зашевелилась, а затем послышался глубокий вздох, подсказавший ему, что это корова. Ее присутствие сразу сделало этот дом, этот двор, этот огородик чем-то знакомым и понятным.

Армен присел на ветхую деревянную ступеньку и устало поднял глаза. Сквозь призрачный лунный свет где-то вдалеке он различил знакомое созвездие Рака, потом закрыл глаза и неожиданно уснул. Ему приснилось, что он стоит на какой-то звезде, а его село виднеется на макушке огромной горы, потом оказалось, что это не гора, а гигантский костер, в пламени которого стоит его отчий дом, высокий и светлый; и вот он подбегает к дому и хочет войти, однако в дверях встречает ту прекрасную девушку, о которой мечтал всю жизнь: на ней белая прозрачная одежда, она колеблется вокруг ее гибкого тела. В тоске он бросается к ней, но она протягивает руки и молча выталкивает его…

— Пошла посмотреть, подоила сегодня Саби корову или нет, хочу завтра отнести Мише молока… — Армена разбудил оживленный голос Сары. — Саби — моя сводная сестра, они с мужем Гамром живут через шесть улиц от меня, она мне всегда помогает, хорошая девочка, очень способная, мечтает стать знаменитой певицей. Поет она чудесно, особенно когда выпьет… Армен, ты что, спишь?

— Нет-нет, — невольно стал оправдываться Армен и в темноте улыбнулся. — Я просто задумался…

— Не думай, все будет хорошо, — поднимаясь по ступенькам, сказала Сара. — Сейчас я уже знаю здесь всех влиятельных людей, мы обязательно найдем тебе какую-нибудь работу… Ну, ты, наверное, мастер… — толкнув дверь, добавила она, как показалось Армену, с едва уловимой лукавой насмешливостью в голосе. — Я скажу Скорпу, он поможет. Скорп — архитектор Китака, бог и царь нашего города, все дела проходят через его руки, мне он не откажет, — с таинственной улыбкой заверила Сара. — Иди в гостиную, чувствуй себя как дома…

Сара включила свет. Армен удивился: коридор был такой узкий, что двоим не разминуться. На низком грязном потолке и по углам темнела паутина, а в старом, подгнившем полу зияли щели. В доме стоял устойчивый влажночесночный запах, к которому примешивался приторносладкий аромат женских духов.

— Да, а где же твой испорченный замок?.. — смутившись, спохватился Армен и так поспешно повернулся к двери, точно собирался сбежать.

На затворе двери висел тяжелый грубый металлический замок, в котором торчал такой же грубый ключ. Замок был старый и ржавый, и не верилось, что им когда-то пользовались.

— У тебя есть постное масло? — спросил Армен. — Принеси, попробую что-то сделать…

— Оставь, это не к спеху, — мягко сказала Сара. — Потом попробуешь, давай сперва перекусим. У меня в глазах темно от голода…

Она взяла сумки, вошла в гостиную и скрылась за какой-то занавеской.

— Представляешь, за весь день у меня не было ни одной свободной минуты, чтобы что-то бросить в рот, — объяснила она оттуда.

Армен прошел к противоположной стороне стола и сел на самодельный стул без спинки. Гостиная, служившая, по-видимому, одновременно и столовой, и спальней, представляла собой небольшую продолговатую комнату с побеленными известью стенами и была разделена на две части свисавшей до пола розовой занавеской. Напротив стояла скромная незастеленная деревянная кровать. В комнате была еще высокая и тоже грубо сколоченная тахта, покрытая выцветшей, похожей на войлок тканью, а рядом — широкий и низкий комод, на котором бойко стучали старые металлические часы, показывавшие ровно полночь. Над тахтой, примерно по центру стены висела взятая в рамку фотография пожилого человека с густой и длинной бородой; может быть, отца Сары, хотя никакого сходства между ними Армен не уловил…

Опершись локтями о стол, Армен зевнул, вскинув голову, и внезапно его охватила такая глубокая печаль, что даже сердце заныло. Все показалось ему бессмысленным и нереальным: сам он — как бы мужчина, Сара — как бы женщина, лачуга — как бы дом, свет — как бы освещение, стол — как бы мебель… Все это иллюзия, ночной мираж, их в действительности нет… Армен криво улыбнулся, и взгляд его остановился на стоявшем чуть боком к нему зеркале, в котором отражалось детское лицо. Он удивился тому, что только теперь заметил зеркало и, повернув голову, обнаружил маленькую фотографию, с которой на него смотрел мальчик лет десяти-двенадцати с грустным и, как показалось Армену, отмеченным печатью близкой смерти личиком. Очевидно, это и был больной сын Сары Миша с ангельски кроткими чертами и по-взрослому сосредоточенным взглядом. На миг Армен представил себе его лежащим в одиночестве в полумраке больничной палаты, и ему подумалось, что, в сущности, мальчик уже мертв и он присутствует сейчас на его поминках…

— Извини, я немного замешкалась… — услышал он делано бодрый голос Сары.

Зажав под мышкой графин с вином и держа в руках тарелки с закуской, она вышла из-за занавески и плавно приблизилась к столу. Она успела переодеться: на ней было короткое домашнее платье, легкое и широкое; иногда распахиваясь, оно подчеркивало несомненные достоинства ее фигуры. Ставя кувшин на стол, она наклонилась, и взгляд Армена невольно упал на ее обнаженные груди в разрезе платья; они были так близко, что ему показалось, будто он чувствует их трепет и аромат. И на какое-то мгновение он погрузился в ту глубокую и замкнутую тишину, которая обволакивала его на краю полного теней ущелья у родного села, когда он трогал ладонью извилистые морщины горячих скал, склонившихся над бездной. Он беспокойно шевельнулся, и Сара уловила смысл этого движения: губы ее тронула лукавая улыбка… И Армен почувствовал в груди неожиданную щемящую боль: ему показалось, что он изменяет неизвестному, но бесконечно любимому и родному человеку. Потупив глаза, исполненный отвращения к самому себе, он сморщил лоб и еще ниже наклонил голову к столу.

— Если хочешь спать, поднимись на чердак, крепко прижми к себе солому и спи… — с едкой усмешкой сказала Сара, сев на кровать. — Может быть, нальешь нам вина, молодой человек?..

Армен встрепенулся и, встретив коварно-испытующий взгляд Сары, смутился. Наполняя бокалы, он пролил каплю на скатерть, и вино, похожее на кровь, тут же впиталось в белую ткань. Это невольно напомнило Армену то, что произошло с ним в лесном селе…

— Ешь, я знаю, что ты голоден, — с неожиданной нежностью сказала Сара и, не ожидая ответа, сама накинулась на еду.

Армен взял кусочек хлеба с сыром и стал медленно жевать, глядя на движения Сары, в которых была какая-то лихорадочная поспешность.

Пока они ужинали, Армен рассказал ей о затерянном в лесу селе, об убитом малыше, о старушке на обочине дороги, продававшей пирожки, похожие на шарики из теста. При этом он искусно обошел происшедший с ним случай. Сара слушала, опустив голову и ни разу на него не взглянув.

— Гм, интересно… — вытирая губы, безразличным тоном сказала она, и лицо ее чуточку омрачилось. — Выпьем за наше знакомство… — Она подняла свой бокал и придвинулась ближе к нему; от этого движения подол ее платья чуть приподнялся, обнажив полные соблазнительные бедра.

Вино было густое и терпкое. Из чувства самолюбия Армен выпил до дна и ощутил такую слабость и усталость, что комната медленно поплыла у него перед глазами. Как сквозь густой туман он увидел Сару: наклонив голову, точно к чему-то готовясь, она водила по скатерти кончиком кухонного ножа. Армен улыбнулся: эта женщина принадлежит ему, она сидит здесь ради него, она существует для него…

— Армен, ты в жизни много книг прочитал? — вдруг спросила Сара, опершись локтями на стол. Голос ее прозвучал непривычно грустно и озабоченно.

— Почему ты спрашиваешь? — удивился Армен. Усталость его как рукой сняло.

— Ну… знаешь, мне кажется, что болезнь у Миши… как бы это сказать… не телесная, а душевная… Мне это подсказывает мой материнский инстинкт… Понимаешь, Миша с малых лет был неразговорчивым ребенком. Не любил ни играть, ни читать. Его ничто не интересовало. Всегда садился на вторую ступеньку нашей лестницы — почему именно на вторую, не могу объяснить, — садился и смотрел в одну точку. Что он видел перед собой и о чем думал, никто не знал, и он никому не говорил. Я решила, что это у него такой характер… ну, ребенок уж таким уродился, что тут поделаешь. Ко мне тоже был безразличен, даже больше — смотрел почти враждебно. Не давал себя обнять, приласкать, всегда отталкивал меня, будто я ему не мать, а чужая, посторонняя женщина. Единственный, кого Миша любил, — вот это ничтожество… — Сара с ненавистью показала на висящую на стене фотографию бородатого человека. — Этот грязный развратник!..

— Кто это? — удивился Армен.

— Отец Миши, мой бывший муж, — нахмурилась Сара.

— А я грешным делом подумал…

— Всю жизнь мне испоганил, мерзавец! — Сара едва сдерживала слезы.

— А где он сейчас?

— В тюрьме.

— За что его посадили?

— В соседнем селе новую школу строили, а он там был пастухом. Задабривал старосту села, подарки преподносил, на задних лапках перед ним ходил и в конце концов выпросил себе новую должность: староста помог ему стать начальником на этой стройке. Представляешь? Без всякого образования, неуч… И сразу же задрал нос: решил, что люди рождены для того, чтобы ему прислуживать. Бил меня без конца и унижал, будто мстил мне, не мог простить, что я его жена, что принадлежу ему… Каждый день ссоры, скандалы, крик. Все ребята в нашем городе заглядывались на меня, а этот подонок ни во что не ставил. Любовниц менял, как носовые платки. Дело дошло до того, что к девочкам стал приставать. Однажды дочка сторожа школы пришла по поручению матери, чтобы что-то отцу передать. Спрашивает у этого негодяя, где ее отец, а он зыркнул по сторонам, видит — никого поблизости нету, и говорит: «Пойдем, милая, я отведу тебя к папе». Завел бедную девочку в подвал школы и изнасиловал. В общем, дело получило огласку, преступление было доказано, и этому гаду ползучему дали пожизненное заключение. Вот и пусть теперь гниет!..

От негодования у нее перехватило горло. Дрожащими руками Сара машинально поправляла платье, чтобы прикрыть бедра, но они еще больше обнажались. Армен подумал о том, что Сара сейчас как бы разделилась на две части: та, которая рассказывала, не была похожа на ту, которой принадлежало это роскошное тело…

— Жизнь пошла насмарку, — продолжала Сара. — Но больше всех пострадал мой ангелочек, мой Миша: ему только-только исполнилось шесть, мы даже не смогли справить ему день рождения — он целыми днями плакал, отца хотел. Мне пришлось сказать ему всю правду. Он так внимательно меня слушал, как взрослый. А когда я кончила говорить, помолчал, потом уставился в одну точку, вскинул вверх палец и сказал: «Ничего, скажи, пусть он все равно придет, я его прощаю…» Я ужаснулась: в эту минуту он был так похож на своего отца — и взгляд, и голос, и этот вздернутый палец. Зашла за занавеску и стала плакать. А он отодвинул занавеску и говорит: «Почему ты плачешь, женщина, я всего-навсего хочу моего отца». Я просто онемела. А он повернулся, подошел к тахте и сел — точь-в-точь отец, прямой, как струнка, и больше ничего не сказал. В следующий раз заговорил, когда ему надо было в школу идти: «Не хочу, мне это не надо», — и все. Что мы ни делали, больше слова не произнес. Директор школы сам пришел к нам домой, уговаривал — никакого результата. Повела его к врачам, обследовали с ног до головы, сказали: здоров, нет у него никаких болезней и отклонений. Оформили умственную отсталость, и он остался дома…

Сара снова умолкла и, сжав губы, устремила почти умоляющий взгляд на фотографию сына. Потом лицо ее зарделось от какой-то тайной мысли. Легким движением она откинула голову, и завитки волос упали на белоснежную шею.

— Понимаешь… — чуть помявшись, продолжала Сара. — Я молодая женщина, красивая, не могла ведь я вечно оставаться одна, тем более что чувствовала себя такой униженной, втоптанной в грязь. По ночам плакала в подушку, а днем искала работу, как ты сейчас… Конечно, в желающих со мной познакомиться недостатка не было, но после одной-двух встреч становилось ясно, чего именно они желали… Я всем отказывала, и так прошло шесть месяцев, а потом встретила Кабу, его здесь называют «Черный», он в Китаке большой вес имеет. Сам он не местный, приехал откуда-то с юга; он смуглый и очень сильный мужчина, как кусок булыжника, который свалился с неба на землю. Почти половина павильонов на автовокзале принадлежит ему. Я поняла, что он влюбился в меня с первой же встречи, и это было не притворство, а настоящая любовь. Он дал мне работу в павильоне, чтобы я могла содержать себя и ребенка, у меня ведь, честно говоря, никакого образования нет, мне трудно где-то устроиться. Каба женат, и у него дети, но я его семье не помеха, у меня своих забот по горло… — Сара сжала губы и откинула упавшие на лоб волосы. — Я, как могла, объяснила Мише наше положение, он выслушал с каменным лицом и ничего не сказал. Я горько расплакалась. А он вышел из дома и сел на вторую ступеньку лестницы, на свое место. Когда, уходя на работу, я прошла мимо него, он все сидел в той же позе и смотрел в одну точку. С разбитым сердцем я направилась к выходу и вдруг слышу за спиной его голос: «Пусть придет, — говорит, — мой дядя». Я была поражена: он, значит, решил, что Каба его дядя, брат отца. Я повернулась, пошла к нему, чтобы обнять, но он, не взглянув на меня, встал и скрылся в доме. От счастья я заплакала. Вечером вернулась с Кабой, чтобы познакомить его с Мишей. Смотрю, он вытащил снимок отца, повесил его на стену, а сам торжественно сел под ним на тахту. Когда мы вошли, он встал, ни слова не говоря, прошел мимо Кабы, отодвинул занавеску и скрылся за нею. Зашла к нему немного погодя — он сидит на своей постели и смотрит в одну точку…

— Удивительно, — прервал ее рассказ Армен, стараясь не показать, что существование Кабы его неприятно поразило. — Значит, Миша абсолютно ничего не делает?

— Он пишет, — понизив голос, таинственно сообщила Сара.

— Что же он пишет? — не смог скрыть удивления Армен.

— Не знаю, — неуверенно произнесла Сара, отводя глаза в сторону. — Вернее, он не пишет, потому что не знает букв, а рисует… Я тебе сейчас покажу…

Сара вскочила, ушла за занавеску и вскоре вернулась, держа в руке толстую пачку бумаги, напоминавшую книгу — без обложки и с расклеившимися страницами.

Армен положил эту кипу на стол и стал просматривать. Сара, стоя рядом, тоже склонилась над листками и нетерпеливо поглядывала на него, точно именно он должен был ответить на все волнующие ее вопросы. При этом левая грудь Сары с интимной непринужденностью прижалась к его плечу. И хотя Армену была приятна эта близость ее дыхания и тела, он целиком погрузился в рисунки. И по мере того как он поочередно их разглядывал, его удивление росло. На всех без исключения рисунках было изображено одно и то же, в тех же пропорциях и в том же порядке, точно они были копией, снятой с одного оригинала: в самом центре листка — выведенный не циркулем, а рукой на удивление безукоризненный круг, а за пределами круга — какие-то черточки, на первый взгляд казавшиеся буквами незнакомого языка; но, вглядевшись, Армен обнаружил, что это всего лишь ничего не значащие ломаные линии, которые, однако, с поразительной точностью повторялись на всех рисунках, между тем как сам круг был абсолютно пустой…

Некоторое время Армен не мог оторвать взгляда от рисунков, потом, точно очнувшись, повернулся к Саре, которая пристально смотрела на него, затаив дыхание.

— К сожалению, ничего сказать не могу… — медленно произнес он. — Миша ужасно сосредоточен, погружен в себя…

Перед ним опять мелькнуло отраженное в зеркале грустное лицо мальчика, и его охватило странное чувство, он вдруг подумал, что этот без конца повторяющийся рисунок, быть может, символизирует смерть: Миша изобразил собственную смерть…

— Когда он нарисовал свой последний рисунок?

— Кажется, в день, когда его отвезли в больницу. — Сара выпрямилась. — Да, именно в тот день… — Она обошла стол, снова уселась на кровати и неожиданно смешалась.

— А почему его вообще поместили в больницу?

Сара чуть побледнела. Она легла поперек кровати, откинувшись головой к стене. Ноги ее при этом почти полностью открылись, из-под платья выглянул даже кусочек красной комбинации. Сара замерла, не отрывая глаз от Армена. Она знала, что он видит запретные части ее тела, но это как будто не только не смущало ее, но втайне радовало. И у него мелькнула мысль, что Сара именно та, кому принадлежит это красивое тело…

— Вина нальешь? — спросила она с каким-то вызовом в голосе, и этот вопрос прозвучал почти как приказ.

Армен наполнил и протянул ей бокал. Сара приняла его, не меняя позы, вначале осторожно поднесла его к губам, потом с нервной решительностью осушила. Капля вина повисла в уголке ее губ, она попробовала достать ее языком, но не смогла и капля, дрогнув, скатилась к подбородку и оттуда упала на грудь. Сара плотоядно облизнула губы, но при этом взгляд ее выражал глубокое отчаяние.

— В ту ночь… — начала она рассказывать, уставившись на пустой бокал и вертя его в руке, — ну, в общем, мы, как идиоты, забыли погасить свет… В какой-то момент я скосила глаза на занавеску и как в кошмарном сне увидела Мишу: он стоял и смотрел на нас, раскрыв глаза… Ох, я в жизни не забуду этого взгляда!.. — Длинным, ярко-красным ногтем безымянного пальца Сара пыталась сбросить со щеки слезинку. — Он стоял как вкопанный и ошеломленно смотрел на нас; в первый раз его глаза выражали какое-то чувство… Мне показалось, что Миша в тот миг… ну, как тебе сказать… сразу изменился, что ли, стал обычным ребенком, таким, как все… Но я жестоко ошибалась… — Сара вытерла слезы. — Я вскочила с постели, набросила на себя халат и подошла к Мише — он не шелохнулся. Погладила его по плечу, попросила, чтобы он снова лег в кровать, он сбросил мою руку и сказал: «Отвезите меня в больницу». Хотела поговорить с ним, спросить, почему он заговорил о больнице, но он умолк, ни слова не произнес. И так страшно мне стало… показалось, я совсем потеряла Мишу. «Каба, — кричу, — вставай, надо отвезти Мишу в больницу!» А Каба завернулся в простыню, сидит и ждет, чем все это кончится. Я его просто возненавидела! Решила, что он во всем виноват… В общем, отвезли мы Мишу в больницу, ночной дежурный осмотрел его и сказал: «Вполне здоров». Я не поверила. Попросила Кабу, он ушел и привел самого лучшего в Китаке врача, прямо из постели его вытащил. Он тоже осмотрел моего мальчика, но ничего нового не сказал. Потом ушел, посоветовался с кем-то еще, вернулся и говорит: «Оставьте мальчика здесь, его надо основательно обследовать». Устроили Мишу, все условия создали, а мы с Кабой вернулись, потому что мне не разрешили ночевать в больнице. И сейчас все остается, как было: врачи не могут понять, что с Мишей. Я, конечно, очень бы хотела вернуть Мишу домой, но боюсь, в больнице все-таки надежнее… — Сара умолкла и, опустив глаза, сложила губы трубочкой и стала потихоньку дуть в пустой бокал.

— А в больнице он рисует?

— Нет, с того дня он ничего не рисовал, — не глядя на Армена, ответила Сара.

— И не разговаривает?

— За все это время ни слова не сказал… И только вчера… — лицо Сары исказилось, точно от внутренней боли, — вчера, когда я уже выходила из палаты, он тихо-тихо прошептал: «Я скоро умру, и никто не узнает, кроме папы». Меня будто ножом в сердце ударили, но я не вернулась, сделала вид, что не слышу. Поняла, что у меня не хватит сил вынести это…

— Гм…

— Решила найти умного, понимающего человека, чтобы он помог мне. Когда увидела тебя на автовокзале, мне показалось, что ты и есть тот человек, которого я ищу. — Глядя на Армена, Сара печально улыбнулась.

— Я? — Армен был приятно удивлен. — А с чего ты взяла, что это именно я?

— Когда увидела твои красивые, умные глаза, сразу поняла, — сказала Сара нежно и многозначительно. — Еще вина нальешь?

Армен был польщен. Он улыбнулся и с подчеркнутой готовностью наполнил бокал.

— Я решила, что момент как раз удобный: Кабы нет, он уехал отдыхать, он каждый год в это время уезжает в свои края, через пару дней вернется…

Армен растерялся: надо ли понимать эту фразу как прозрачный намек или Сара в самом деле нуждается в его помощи? В смущении он снова стал разглядывать рисунки и вдруг содрогнулся от осенившей его догадки: Миша обречен, и эта его таинственная болезнь — смерть. Миша болен болезнью смерти, может быть, он и есть сама смерть, которая неизвестно какими путями явилась в этот мир в его обличье. Скорее всего, Миша ничего об этом не знает, потому и привязан такой пылкой любовью лишь к своему отцу, хотя в сущности человеческая жизнь ничего для него не значит…

Армен посмотрел на фотографию мальчика и словно прочел в его пристальном взгляде подтверждение своим мыслям. Да, это сама смерть, это взгляд смерти, и все происходит под ее неусыпным, безжалостным присмотром — даже то, что он не может оторваться от этого портрета…

Армен поник головой и задумался. Он совершенно отчетливо ощутил, что этот взгляд незримой тенью навсегда проник ему в душу.

В порыве откровенности он хотел было сказать обо всем этом Саре, но пожалел ее и промолчал. Тем временем Сара села на кровати и, закрыв глаза, покачивалась из стороны в сторону, точно пьяная. Почувствовав на себе взгляд Армена, она открыла глаза, выпила остатки вина и неуверенным движением поставила бокал на стол.

— Сара, — участливо спросил Армен, — тебе нехорошо?

Она взглянула на него, точно не узнавая, снова закрыла глаза и стала покачиваться. Потом что-то пробормотала и неожиданно затянула песню, растягивая гласные звуки и время от времени тяжело постанывая.

Я сижу на берегу реки и думаю:

Нет у меня дома в этом мире,

Мой дом — это север,

Мой дом — это юг,

Мой дом — восток,

Мой дом — запад,

Мой дом — весь мир.

Нет у меня дома,

Ах, нет…

— Хорошо поешь, — похвалил Армен, растроганный грустной мелодией песни.

Сара рассмеялась, глядя на него озорно и весело.

— Это самая любимая моя песня. Иногда зову сестру Саби, чтобы спела ее для меня… — Она поправила платье на груди. — Саби ее поет бесподобно, не то что я. Садимся вот так, напротив друг друга, пьем вино, она поет, а я слушаю… Как ты думаешь, не позвать ли мне сейчас Саби, — вместе как следует повеселимся?

— Поздно уже, Сара, — стал отговаривать Армен. — Да и нет необходимости: твое пение меня вполне удовлетворит… — улыбнулся он и тут же покраснел, почувствовав двусмысленность своих слов.

— Армен… — сказала вдруг Сара с чисто женской решимостью и, изогнув гибкий стан, потянулась к нему, накрыла его руку ладонью и повторила, задыхаясь — Армен…

Это прикосновение застало Армена врасплох. Он замер и ничего не мог ответить. Только почувствовал, что какая-то неведомая тревога заставила его сердце биться учащенно.

— Армен, ты мне как родной человек, — закрыв глаза, продолжала Сара проникновенно, точно раскрывала заветную тайну; потом протянула руку и стала ощупывать его голову, лицо, шею. — Я всю жизнь мечтала о тебе…

Растерявшись, Армен невольно отпрянул, но рука Сары упорно преследовала его, не отпускала. Тогда он встал, обогнул стол, подошел к ней и обнял, почувствовав, как дрожит ее хрупкое тело. Сара изо всех сил прижалась к нему, посмотрела на него долгим взглядом, в котором были одновременно и ужас, и мольба. И он подумал, что, скорее всего, Сара тоже понимает, что Миша обречен…

— Армен… — прошептала Сара, — неужели я такая плохая, что ты совсем не любишь меня?.. Клянусь, ты будешь счастлив со мной, давай уедем отсюда, заведем ребенка и будем жить душа в душу… где-нибудь далеко отсюда…

Она посмотрела на него рассеянно-мечтательным взглядом, и лицо ее озарилось блаженной улыбкой.

Он усадил ее на кровать и еще не успел присесть рядом, как она начала исступленно целовать его лицо и грудь. Потом сразу отпустила, отпрянула и стала лихорадочно расстегивать пуговицы платья, стянула с себя все, отбросила одежду в сторону и совершенно голая вытянулась на кровати. Армен оцепенел от неожиданности, увидев так близко то, что казалось ему столь далеким и недоступным. Он вдохнул сводящий с ума аромат женского тела и склонился над Сарой, но тут же почувствовал, что не в силах ответить на ее любовь: между ними невидимой тенью стоит смерть…

И внезапно его охватило такое острое чувство жалости и сострадания, что он бессильно опустился на кровать, у ног Сары. Жалок был он сам, жалкими были Сара, любовь, жизнь, смерть, всё на свете…

Армен смял лицо ладонями.

— Ну скорее… — нетерпеливо прошептала Сара, не открывая глаз.

Армен видел ее тяжелые груди, они вздымались, словно стремились достичь невидимых высот, а потом опускались, как бы падая на самое дно пропасти, и так без конца, вечно…

— Армен? — Сара вскочила как ужаленная и съежилась на кровати. — Ты не хочешь меня любить?.. Ты думаешь, что я — дрянь, если оставила своего ребенка в больнице, а сама развлекаюсь с первым попавшимся мужчиной? Да?.. — распалялась она, не спуская с него колючего, ненавидящего взгляда. — Ты ничего, совсем ничего не понимаешь!.. А я думала, что ты не такой, как другие!.. Армен, я боюсь смерти! — Она в ужасе закрыла лицо ладонями. — Спаси меня, Армен, я очень ее боюсь, очень!.. — Она снова кинулась ему на грудь, обвила руками и громко расплакалась.

— Нет, Сара, я так не думаю… — утешал ее Армен, удивляясь неожиданным переменам ее настроения. — Нет… я просто…

Он обнял ее, чувствуя, что она дрожит всем телом, точно пойманная птица. Эта дрожь немедленно передалась ему, переполнив его таким неистовым желанием, что оно горячим, яростным потоком смело на своем пути все плотины и преграды. Задыхаясь, он стал осыпать лицо Сары поцелуями, пить ее слезы. Та в ответ застонала и обмякла в его руках. И уже не было Армена, не было Сары, было только мощное, всеохватывающее дыхание чего-то далекого, и оно ширилось и разрасталось до тех пор, пока не взорвалось беззвучно и не погасло в неизъяснимом блаженстве…

4

В какой-то момент слух Армена уловил глухое и монотонное постукивание, доносившееся со двора. Он прислушался, но звуки смолкли, и снова установилась тишина. Наверное, корова потерлась о доски забора, постукивая цепью, решил он. Сара спокойно спала рядом, на ее лице застыла едва уловимая улыбка. Армен медленно перевернулся на спину, глубоко вздохнул и положил руки под голову. Внутри у него была пустота: ни волнений, ни чувств, ни мыслей и забот, и это его угнетало. Жизнь — нескончаемая череда летучих мгновений, оставляющих после себя одну пустоту, как это бывает после похорон. Вот чего он в действительности боялся все это время: пустоты. Вспомнил пережитую ночь, эту мешанину любви, страха, страсти, смерти. Все это словно служило пищей некоему огромному и невидимому существу, которое пожирало эту пищу, не насыщаясь. Стоит ему насытиться — все станет лишним и исчезнет. Нет, он вовсе не хочет быть чьей-то пищей. Надо уходить…

Он бесшумно встал. Нагруженный выпивкой и закуской стол тонул в ночном полумраке. На комоде по-прежнему старательно тикали старые часы. Он скользнул взглядом по лицу Миши, с неизменной печалью глядевшего с фотографии, но все это уже как бы отодвинулось куда-то далеко и не имело к нему отношения. Сара шевельнулась в постели, приняв такую позу, точно она стыдилась своей наготы. Армен осторожно накрыл ее одеялом: губы ее тронула легкая улыбка, но она не проснулась. Она, эта женщина, тоже для него чужая и незнакомая, как и этот ветхий домишко, как история этого больного двенадцатилетнего мальчика, как этот устойчивый приторно-чесночный запах. Он случайно ворвался в чужую жизнь, как влетает в открытое окно слепая ночная бабочка… Внезапно его охватило чувство уличенного в воровстве человека. Точно он совершил преступление, тяжкое преступление. «Я влип…» — прошептал он. И тут же вспомнил, почему и как он сюда попал; понял, что между ним и этим невесть откуда взявшимся городком уже возникла определенная живая связь. То, что произошло, это начало, обязательная церемония вступления…

Снаружи, где-то под самым окном, что-то внезапно прогремело, потом со стороны лестницы донеслись шорох и уже знакомое постукивание, точно кто-то на четвереньках поднимался по ступенькам. Армен напрягся. Немного погодя наружная дверь с грохотом открылась, и в дом ворвалось чье-то шумное дыхание. Сперва Армену показалось, что это то самое огромное и невидимое существо, пожирающее все на своем пути, но в следующий миг дом огласился хриплыми и грубыми ругательствами.

— Явился!.. — проснувшись и тревожно вскочив с постели, вскрикнула Сара, натягивая на себя платье и торопливо застегивая пуговицы.

— Кто это? — изумился Армен.

— Отец, — коротко бросила Сара. — Это чудовище, негодяй, подлец!.. — В одно мгновение ее красивое лицо исказилось так, что она стала похожа на свирепую столетнюю старуху. — Ты не обращай на него внимания и не вмешивайся… — Она чмокнула растерянного Армена в щеку, и ему вдруг стало неловко: вспомнил, что, входя во двор вслед за Сарой, именно он оставил калитку открытой…

— Ты… потаскуха!.. Уличная девка!..

Отбросив дверную занавеску, в комнату ворвался старик с увечными ногами, рябым одутловатым лицом и всклокоченной бородой. Вращая налитыми кровью глазами, он бросил взгляд в глубину комнаты, и Армен мгновенно узнал в нем того инвалида, которого они видели у автовокзала, под развалившейся стеной.

— Грязная шлюха, со всеми перебывала, теперь с чужаком снюхалась! — громыхал он пропитым голосом. — Упрятала невинного человека в тюрьму, больного ребенка, внука моего, скоро в землю зароешь, чтобы никто не мешал тебе гулять вовсю? — Фырча от ярости, он оперся на левый костыль и, высвободив правый, хотел ударить им Сару, но удар пришелся в косяк двери и он, не удержавшись на ногах после широкого замаха, рухнул на пол и ударился о приступок, при этом занавеска сорвалась и упала на него.

— Это я уличная девка? — гневно вскричала Сара. — Чего тебе от меня надо, скотина? Всю жизнь мне испоганил, мерзавец, и все тебе мало? — Она подбежала к упавшему отцу и стала неистово бить его ногами, выкрикивая что-то срывающимся голосом и свирепея все больше. — Я же тебе говорила, чтобы ты сюда не приходил!.. Не смей больше показываться мне на глаза!.. Ты для меня не существуешь! Ты для меня мертвец!..

Армен подбежал и встал между дочерью и упавшим отцом, пытаясь урезонить Сару, но она с неожиданной силой оттолкнула его в сторону. При этом его поразило сходство двух этих лиц, искаженных дикой злобой. Сара между тем не успокаивалась: она хотела во что бы то ни стало оттеснить Армена, чтобы ударить отца побольнее. Казалось, присутствие Армена придавало ей уверенности, и она, забыв обо всем, упивалась чувством мстительного гнева. Армен, ища точку опоры, на миг замешкался и глянул вниз, чтобы не наступить на лежащего инвалида. Этим немедленно воспользовалась Сара и снова набросилась на отца.

— Я тебя прикончу, как собаку, подлец! — Ей удалось еще раз ударить его босой ногой. — Не ты ли заставил меня выйти за того развратника! Отвечай, не ты ли сжил со свету мою бедную мать, не ты ли распорядился убить собственного сына, чтобы ему ничего не досталось из того, что ты наворовал и награбил? Забыл, как ты позорил его на каждом шагу и еще требовал, чтобы он клялся твоим гнусным именем? Так ему и на том свете от тебя покоя нет, мерзавец? Думаешь, не знаю, что ты ходишь на кладбище и плюешь на его могилу? И еще ты смеешь обзывать меня шлюхой!.. — Голос у нее сорвался, и она разрыдалась…

— Успокойся, Сара! — Армен попытался увести ее в комнату.

Он ничего не понял из этого потока слов, ему приоткрылась совершенно неизвестная и темная история, и Сара была частью этой истории… Армен хотел приласкать ее, но она выскользнула из его рук и, издав горестный вопль, кинулась к отцу, упала на колени, обхватила руками его грязную седую голову и стала горячо целовать…

Армен застыл как громом пораженный.

— Родной мой, — всхлипывая, говорила Сара, — родненький… — Больше она ничего не могла выговорить и только без конца гладила и целовала отца…

Армен не знал, что ему делать. Некоторое время он ошеломленно смотрел, как отец и дочь, обливаясь слезами, целуют и обнимают друг друга, потом, очнувшись, понял, что он здесь лишний. Подняв лежавший в углу рюкзак и не глядя на Сару, он прошел мимо, переступил через ноги старика и вышел в темный коридор. Увидел на двери старый ржавый замок и неслышно вышел. Во дворе на мгновение остановился: ему показалось, что откуда-то сверху, чуть ли не из глубины неба его окликнула Сара, но вокруг было тихо. Под забором, отделявшим огород, угадывалась смутная тень дремавшей коровы. Улица была безмолвна и пустынна. В истоптанном башмаке, где-то на пятке, вдруг острой болью дала о себе знать старая мозоль и тут же успокоилась.

Глава третья

1

Автовокзал уже полностью утопал в темноте, двери зала ожидания были закрыты. Площадь перед вокзалом терялась в густой тени, отбрасываемой разлапистыми деревьями леса, и в ее глубине погрузились в сон большие и малые строения. Все вокруг объяла ночная дремота, и только луна с высоты неусыпно сторожила земной покой.

Армен устроился под стеной, прижался к ней и почувствовал озноб: от бетонного пола веяло холодом, от стены веяло холодом, да и воздух заметно посвежел. Он подложил под себя рюкзак и сжался. В тишине иногда раздавался трепет крыльев одинокой летучей мыши, а из леса, оттуда, где в непроглядной мгле бесшумно текла река, доносилась далекая перекличка лягушек. В призрачном свете луны все словно исчезло, оставив после себя только тень. Он и сам казался собственной тенью, которая дышит, оставаясь бездыханной, дрожит, не имея тела, говорит, не издавая ни звука. Армен еще сильнее вжался в стену и спиной почувствовал знакомые неровности и трещины; оказалось, он случайно лег в том же месте, что и вечером. Ощущение было такое, что он уже целую вечность сидит под этой стеной, окаменев в ожидании; он пришел сюда неизвестно когда и уже никуда не уйдет — вокруг ночь без начала и без конца, и единственное, что осязаемо присутствует рядом, это тишина. Устало уронив голову на колени, он забылся и незаметно уснул.

Во сне он испуганно убегал, продирался сквозь темный колючий кустарник туда, где на горизонте маячила гора с вонзившейся в небо остроконечной снежной вершиной. Позади он слышал дыхание трех преследователей; эти типы гнались за ним по пятам и, казалось, сейчас настигнут и схватят. И вот он изо всех сил мчится к горе, которая все ближе и ближе. Его охватывает радостное чувство, что еще немного — и он спасен, что здесь-то он с ними справится. Вот наконец и подножие горы, голубое, как море, и чистое, как небо. На мгновение он оборачивается и в изумлении замедляет шаги: эти трое похожи на него как две капли воды, сомнений быть не может — это он сам, Армен. Недавние гонители подходят к нему, приветливо улыбаясь. И тут он неожиданно разражается смехом, смеются и они, и при этом что-то хотят ему сказать, но он не слышит. Они хохочут еще громче, продолжая что-то говорить и незаметно приближаясь. А подойдя вплотную, резко обрывают смех и с притворной улыбкой о чем-то его спрашивают. Он видит, что это не его улыбка, он никогда так не улыбается. Он недоумевает, невольно делает шаг назад, и в этот миг они неожиданно набрасываются. Кое-как вырвавшись, он пытается убежать, но не успевает: под ногами у него разверзается темная бездна, и он начинает падать. В следующее мгновение он видит себя уже на дне, где протекает какая-то мутная река, больше похожая на болото. С противоположного берега до его слуха доносится пение, и он удивленно застывает: там, на каменистом берегу, прижавшись друг к другу, сидят Миша, Сара и ее муж. Каждый из них завернулся в белый саван, который вдруг меняет цвет на желтый, а затем обретает оттенок глинистой почвы. Концы ткани трепещут под пепельно-серым ветром. Кажется, все трое бесконечно счастливы и поют, склонившись друг к другу головами и позабыв обо всем на свете. И то, что они наконец помирились, для него приятная неожиданность. Он радостно машет им рукой. Продолжая петь, они смотрят на эту сторону реки, но его словно не замечают. Потом разом встают и начинают самозабвенно плясать, подбадривая себя частыми короткими возгласами. Он восхищенно следит за этим яростно-диким танцем и слушает их ликующие крики. Сарин муж сбрасывает с себя одежду, и он с удивлением видит, что вместо ног у него ветхие и шаткие деревянные протезы, которые вот-вот с треском рассыплются. Он кричит, чтобы предупредить его, но тот продолжает плясать, издавая неистовые звуки. В следующий миг он видит, что это вовсе не муж Сары, а ее отец, который спрыгивает с камня и, пританцовывая, спускается к реке. Сара и Миша следуют за ним, хотят перейти реку, но поочередно увязают в иле и исчезают. Он в отчаянии садится на берегу и задумывается. Потом, будто что-то вспомнив, вскакивает с места и, повернувшись к реке спиной, входит в родительский сад. Время полива. С лопатой в руке он поднимается на гигантскую гору, именуемую Семь Родников, в крутом скалистом склоне которой прячется холодная и прозрачная струя. Исток закрывают три больших валуна. Он с усилием отодвигает эти круглые черные камни, открывая путь воде. С быстротой молнии она устремляется вниз по склону — в сторону их маленького сада, однако где-то на полпути внезапно разделяется на два рукава и, обходя сад слева и справа, низвергается в пропасть. С ужасом он видит, как пропадает зря эта дорогая изумительная влага и в отчаянии заливается слезами. Изо всех сил пробует направить струю в свой жаждущий сад, но она, извиваясь точно змея, продолжает лететь в пропасть. От стыда он весь покрывается потом, потому что вверху, над истоком, залитые солнечным светом, стоят его отец и мать и молча наблюдают за его движениями. В бессилии он кричит им, чтобы помогли ему, но они не слышат. Внезапно он замечает, что лопата не доходит до воды, она бесполезно раскачивается в воздухе, и в тот же миг понимает, что некто невидимый стоит у него за спиной и каждый раз незаметно отталкивает его руку, мешая работать лопатой. Этот некто, кажется, Миша, уже совершенно здоровый и вышедший из больницы. Он безошибочно чувствует его присутствие, хотя и не видит его. Оборачивается, чтобы сказать «прошу тебя, оставь меня в покое», но вдруг холодная дрожь пробегает у него по телу…

В ушах что-то взорвалось, и в тот же миг затылок и мочку уха обожгла звонкая затрещина. Неожиданный удар заставил его качнуться в сторону, он дернулся и, вытаращив глаза, огляделся.

— Проснись, царевич, — точно издалека, из толщи непроглядного тумана, повелел чей-то хрипло-басовитый голос. — Долго спать ни к чему, а то проснешься и увидишь, что тебя сперли, — завершил фразу мрачный хохот.

Армену показалось, что это говорит Миша, что сон продолжается. Он удивился тому, что мальчик наконец блеснул красноречием, и усмехнулся. Потом чуть изменил позу и снова закрыл глаза.

— Пьян, — произнес над ним другой голос, мягче и спокойней первого, — или же принял дозу.

— Сейчас выясним, — снова раздался хрипло-басовитый голос. — Эй, проснись!

Резкий удар по ступне — и мучившая Армена мозоль отозвалась такой болью, точно тело пронзил электрический ток. Он открыл глаза и застыл в недоумении: во мраке перед ним возвышались два похожих друг на друга субъекта. По форменным фуражкам он догадался, что это блюстители порядка. Мгновенно вспомнилась история неизвестного чужеземца, убившего мальчика в лесном селе, и ему показалось, что он и есть тот самый чужеземец, что все это время он был в бегах и вот попался. Он тревожно выпрямился, и его охватило тяжелое чувство, будто он и в самом деле совершил преступление.

— Встань, болван, когда с тобой говорит закон, — вышел из себя обладатель хриплого голоса, стоявший слева. — Барин, обыщи-ка этого бродячего разбойника!

Растерянно поднявшись на ноги, Армен хотел было подхватить с земли и свой рюкзак, но Барин опередил: грубо оттолкнул в сторону, схватил рюкзак и передал товарищу.

— Три шага влево, прислонись к стене и стой, — приказал хриплоголосый. — И не двигайся!

— А в чем все-таки дело? — выдавил из себя Армен.

— Скоро узнаешь, — бросил тот, не взглянув на Армена.

Он вывалил содержимое рюкзака прямо на землю, достал карманный фонарик, присел и стал внимательно изучать предмет за предметом. Небрежно отбросив инструменты, сменное белье и туалетные принадлежности, он стал внимательно разглядывать пустой пакетик из-под пирожков, который Армен непроизвольно снова сунул в рюкзак. К удивлению Армена, хрипатый осторожно извлек еще один завалявшийся на дне пирожок и, приблизив лучик света, уставился на свою находку. Армен тут же узнал этот пирожок — самый первый, который он не смог прожевать из-за кровоточащей десны: на нем остался красный след. Сердце тревожно забилось в груди, он побледнел. Хрипатый понюхал пирожок и многозначительно хмыкнул.

— Документы!

Армен потянулся рукой к карману, однако Барин резко ударил его по тыльной стороне ладони и сам вытащил паспорт. Заодно проверил и другие карманы, но ничего не нашел, кроме мелких денег и скомканного носового платка. Брезгливо отбросив платок, он протянул хрипатому паспорт вместе с мелочью.

— Держи, Чаркин, — сказал он фамильярно и в то же время почтительно.

— Армянин! — злорадно удостоверился Чаркин, изучив паспорт в свете фонарика. — Я так и знал!

— Да, — сказал Армен, и голос его дрогнул.

— Бродяжничаешь, — добавил Чаркин, демонстративно-устало вздохнув.

— Жду… — хотел было объяснить Армен.

— Билет! — оборвал его Чаркин. — Билет покажи!

— Какой билет? — простодушно удивился Армен и сглотнул слюну.

Блюстители порядка обменялись взглядом и усмехнулись. Чаркин решительно подошел к Армену, направил ему в лицо луч фонарика и стал разглядывать, как охотник разглядывает загнанного им зверя. Армен невольно отвернулся от света, однако Чаркин свободной рукой хлестнул его по лицу.

— Стой прямо!

— Да нет, он вроде трезвый, — осторожно подал голос Барин, и Армен уловил в нем какие-то сочувственные нотки. — Может, подправим ему физиономию да отпустим?.. Или отведем его в отделение, к начальству?

— А это? — укоризненно обратился к нему Чаркин, чуть приподняв пакетик. — Что ты скажешь на это?

— Это пирожок… — сказал Армен нерешительно.

— Пирожок! — от души расхохотался Чаркин. — Не твоя ли бабуся его испекла?

— Я его… — начал было объяснять Армен.

— Заткнись! — взъярился Чаркин. — Собирай свои манатки и топай вперед!

Армену стало страшно. Он пропал! Все его планы, все его усилия пошли прахом. Он так отчаялся, что на глазах у него выступили слезы.

Его подтолкнули. Он молча подошел к рюкзаку, присел на корточки и стал медленно собирать вещи. Стоя над ним, блюстители порядка внимательно следили за каждым его движением.

— Побыстрее! — Чаркин ударил Армена коленом по спине.

Привычным движением Армен хотел бросить рюкзак на плечо, однако Чаркин не позволил. Поднявшись, Армен на мгновение увидел лица этих двоих и удивился их схожести: они были точно близнецы.

— Иди вперед, — не очень уверенно приказал Барин.

Взгляды Армена и Барина встретились. Барин непроизвольно улыбнулся и, как показалось Армену, ободряюще кивнул головой. В его улыбке мелькнуло что-то человеческое, и это чуточку успокоило Армена.

Он понуро двинулся по дороге, Барин последовал за ним. А впереди по-хозяйски уверенно шагал Чаркин, то и дело настороженно поглядывая по сторонам. Это было видно по резким движениям его головы на толстой шее. От него как бы исходил густой и стойкий запах свежевыкрашенного железа; так, по-видимому, пахнет власть. В селе, где вырос Армен, все было одинаково родным: и любовь, и ненависть, и честь, и бесчестие, и старый, и малый, так же, как горы, небо, ветер, цветы, луна, звезды, люди, животные, как сменяющиеся времена года и даже как мороз, буран, наводнение, землетрясение, болезнь и горе, которые в согласии с каким-то удивительно естественным законом словно растворялись друг в друге, становясь слитно-единой жизнью. А вот власти не было. Ее существование Армен впервые остро почувствовал лишь здесь, на чужбине, и испытал такое потрясение, которое надолго повергло его в состояние панического страха. Армена пугало то, что власть безлика, у нее есть лишь бесчисленные маски, которые носят такие же люди, как и он, но эти люди могут решать судьбы своих собратьев. Власть могла позволить ему существовать, а могла и не позволить. И это было похоже на непрекращающееся внутреннее кровотечение…

Когда они подошли к лесу, Армену показалось, что поблизости от него беззвучно возник какой-то человек. Он огляделся: в скудном свете луны рядом покачивалась его собственная длинная тень, без видимых усилий преодолевавшая любые препятствия. На миг он позавидовал своей тени и грустно усмехнулся. Немного погодя тень исчезла, и все вокруг окутал непроглядный лесной мрак. Армен глубоко вздохнул и внезапно отчетливо услышал шуршание подминаемой ногами травы. Его тень словно трансформировалась в звук, в котором слышалось что-то родное и знакомое. Показалось, что здесь все-таки есть некто невидимый и что он не одинок…

Не доходя до реки, Чаркин резко свернул влево, и перед ними открылась довольно широкая дорога с одиноким немигающим светом в конце. Когда подошли ближе, в полутьме проступили контуры какого-то мощного строения; оно возвышалось перед ними, подавляя своей суровой непререкаемостью. Впечатление усугублял идущий от реки влажный смердящий запах. Армен не на шутку испугался: все происходившее до сих пор — лишь ничтожная часть того, что его ждет впереди. Это сооружение всеми своими стенами, окнами, бесчисленными закоулками и размашистыми корпусами словно готовилось к массированной атаке, единственным объектом которой был он. И Армена захлестнула волна тревоги и страха. Мысли лихорадочно метались в поисках выхода, но ничего определенного не возникало из этой дикой сумятицы. Реальные и фантастические картины с головокружительной быстротой сменяли друг друга и исчезали, не оставляя следа. Единственная надежда, за которую он хватался снова и снова, была связана с добродушной улыбкой Барина. Он восстанавливал ее в памяти так часто, что в конце концов стал сомневаться: а было ли это на самом деле? Лицом к лицу с мрачной неизвестностью, Армен невольно сжался, на какое-то время им овладела странная отрешенность. Однако в голове тут же сверкнула спасительная мысль: есть, есть выход, о котором он почему-то непростительно забыл… Чаркин сделал вахтеру легкий знак рукой, тот окинул Армена сонным и безразличным взглядом, зевнул, не торопясь открыл ворота и с той же медлительностью закрыл; казалось, он рожден на свет лишь для того, чтобы без конца открывать и закрывать именно эти свежевыкрашенные ворота, которые при каждом движении издают пронзительный скрежет. Армену показалось, что он пересек границу какого-то другого мира: он вошел внутрь, а его жизнь осталась снаружи, по ту сторону непреодолимо высоких заборов. И это усилило в нем чувство подавленности.

Уже у подъездных ступенек Чаркин резко остановился, и тут же изнутри здания до них донеслись звуки жаркой перепалки, которая очень скоро перешла в крик. Вслед за этим в дверях появился здоровенный представитель закона. Он пытался вышвырнуть на улицу небольшого роста лысого человека, одетого во все белое. Тот, не умолкая ни на миг, яростно сопротивлялся.

— Не имеете права! — орал он истошным голосом. — Я вас призову к ответу! Я найду на вас управу!.. Вы у меня еще попляшете!.. Да, именно вы, лично вы!..

Игнорируя угрозы, детина пытался оторвать его от себя, но это было не так-то просто: человечек намертво вцепился ему в сорочку и ни за что не хотел отпускать.

— Вы ответите за все! Вы от меня так просто не отделаетесь!.. История вас вышвырнет вон!.. История вас не простит!.. Да, да, не простит!.. — бессвязно кричал он, сопротивляясь с завидным упорством. — Как вы обращаетесь с учителем истории! Мерзавцы!..

Глядя на этого человека, Армен почувствовал что-то вроде приятного облегчения: может быть, выход именно в таком героическом ночном противоборстве?..

— Катись отсюда вместе со своей историей! — рассвирепел страж порядка и, изрыгая брань, наконец оторвал от себя человечка и что есть силы швырнул его вниз. Тот попытался было сохранить равновесие, но не смог и, покатившись по ступеням, ударился головой о бетон. В следующую секунду он с удивительным проворством снова вскочил на ноги и, пронзительно взвизгнув, устремился к своему обидчику.

— Ах ты, мразь! Жить тебе надоело? — гаркнул Чаркин, преградив ему путь. — Как ты разговариваешь с представителем закона, подлец? Будешь нам голову морочить — сгноим в тюрьме!

Внезапно он нанес каблуком ботинка такой ловкий и сильный удар в живот, что человек взвыл от боли и упал навзничь. Чаркин уже изготовился для повторного удара, когда тот кое-как поднялся на ноги и отпрянул в сторону, а затем, прихрамывая и бросив пристальный взгляд на Армена, с удивительной после такой бурной сцены невозмутимостью пошел к воротам.

— Чего торчишь как столб? — задыхаясь от злости повернулся Чаркин к Армену. — Шагай! А ты, Сили, не рассусоливай, а чуть что — бей по роже, — наставительно бросил он мимоходом детине, который был явно моложе и, стоя перед входом в здание, виновато улыбался.

Коридор был узким и длинным, казалось, ему нет конца. Его словно нарочно сделали таким, чтобы проход по нему длился целую вечность и чтобы человек, преодолев этот мученический путь, успел превратиться в испуганное двуногое животное. Армен глубоко и шумно вздохнул, что не понравилось Чаркину, усмотревшему в этом некий тайный смысл: обернувшись, он обжег Армена ненавидящим взглядом и угрожающе поджал губы. От нескончаемых голых стен и тяжелого воздуха Армен изнемог и, точно деревянный, шел и шел на негнущихся ногах, не чувствуя даже собственных шагов, пока в какой-то момент Чаркин не свернул в сторону и перед ним не предстал новый коридор, по обе стороны которого были бесчисленные двери. В средней части этого коридора дверь одной из комнат с глухим скрипом приоткрылась и в коридоре показался еще один блюститель порядка; скрытый наполовину, он делал какие-то энергичные и отработанные движения руками и ногами, однако дверь не позволяла увидеть, чем именно он занимается. Заметив подошедших, он выпрямился, тыльной стороной ладони вытер со лба пот и улыбнулся Чаркину.

— Шеф у себя? — спросил Чаркин, остановившись у порога.

— Ага, недавно хотел зайти к нему по делу, но сказали, что он спит. Не стал мешать. Решил вот покамест так расположить наших гостей, чтобы они случайно не задохнулись друг под другом. Не хочется прибавлять к своему послужному списку черное пятно…

Продолжения Армен не услышал — в нос ему ударил шедший из комнаты отвратительный кислый запах винного перегара и пота. Он заглянул внутрь и содрогнулся. На полу вповалку, чуть ли не друг на друге, похожие на старые пыльные мешки, сжавшись в комок, лежали какие-то люди с опухшими красными лицами, с взлохмаченными сальными волосами, в грязных лохмотьях вместо одежды. Кто-то храпел, иные полулежали, уставившись перед собой мутным, бессмысленным взглядом; были и такие, что о чем-то переговаривались, при этом у некоторых мелко тряслась голова. А один, примерно того же возраста, что и Армен, с окровавленным лицом лежал в углу, всхлипывая и без конца вытирая нос…

Получив короткий удар локтем в грудь, Армен отпрянул и выпрямился.

— Что он натворил? — поинтересовался стоявший в дверях, кивнув в сторону Армена.

— Еще ничего не натворил, но собирался, — небрежно пояснил Чаркин.

— Тут-то ты его и накрыл? — пошутил тот.

— Ага, что-то вроде этого, — улыбнулся Чаркин, и Армен впервые увидел его до странности бесцветную улыбку.

— Только этот, или еще кого поймал?

— Пока только этот. — Чаркин вроде немного смутился. — Не очень удачная ночь…

— А я уже троих изловил, — похвалился его собеседник. — Но этот вроде качеством повыше, а? — засмеялся он, разглядывая Армена.

— Ну… — помялся Чаркин. — А из «тех» ты сегодня никого не поймал? — осторожно спросил он, поблескивая глазами.

— Ненасытный ты, Чаркин, — благодушно попрекнул тот, и Армен вдруг догадался, что речь о женщинах. — Мой вчерашний подарок тебе уже надоел?

— Потом поговорим, — уклонился Чаркин, дружески похлопав приятеля по плечу. — После того, как разберусь с этим бродячим разбойником, — он сделал знак двигаться дальше, и Армен понял, что выражение — «бродячий разбойник» — доставляет ему удовольствие.

— Да, чуть не забыл! Ты новость слышал? — снова заговорил за их спиной приятель Чаркина.

— Какую новость? — Чаркин остановился.

— Ну, насчет нового закона…

— Нет, ничего такого не слышал.

— Поголовье отменили, — с сожалением в голосе сказал блюститель порядка. — Никаких премий за это теперь не полагается. Теперь надо только проверять документы и тут же отпускать, если, конечно, они в порядке.

— Эх! — пренебрежительно махнул рукой Чаркин, продолжая путь. — Такое и в старом законе было записано…

— Куда лезешь, баран? По морде решил заработать? Так получай, подонок! — послышался за спиной злобный голос словоохотливого собеседника, и тишину коридора взорвал хрипло-мучительный вопль, однако никто не обернулся, не обернулся и Армен.

Неожиданно коридор наполнился нестройным гулом, в котором угадывались звуки торопливых шагов, оживленные голоса и шумное дыхание, и перед ними словно из небытия возникли трое людей в форме; на ходу оправляя одежду, они стремительно надвигались. Чаркин шагнул к стене, давая дорогу, и те чуть ли не бегом направились к выходу. «Вот это будет охота!» — донесся до них возбужденный возглас одного из них. Шум постепенно замер, и в коридоре снова воцарилась мертвая тишина, если не считать монотонно-слитного топота ног Чаркина, Армена и Барина, в котором невозможно было различить, где чьи шаги. Хотя бы в этом все равны…

Подойдя к большой двустворчатой двери, Чаркин наконец остановился и, повернувшись к Барину, тихим, но внушительным голосом предупредил:

— Смотри, чтобы он к стене не прислонялся!

Смерив Армена с ног до головы грозным взглядом, он подошел к двери и почтительно-осторожно постучался. Ответа не последовало. Он хотел было повторить стук указательным пальцем, но передумал, постучал костяшками пальцев и приник ухом к двери. Снова никакого ответа. Повернувшись к Армену спиной, он постучался снова, но уже более громко. Изнутри послышался невнятный шум, а затем чей-то заспанный голос. Чаркин тихо приоткрыл дверь и вошел в комнату.

Армен непроизвольно прислонился плечом к стене, и ему показалось, что Чаркин предупредил именно об этом: он, Армен, имеет право прислоняться к стене.

— А как зовут вашего начальника? — почувствовав себя свободнее, осмелел Армен.

— Не разговаривать! — ответил Барин и знаком показал, что надо отойти от стены.

Армен выпрямился и, рассматривая Барина вблизи, удивился: у него было простодушное, совсем незлое лицо, немного вытянутое, с чуть отвислой челюстью, толстыми губами и каким-то болезненным выражением водянистых, нерешительных глаз. Барин совсем не был похож на Чаркина, он был скорее его антиподом, но Армену непонятно почему показалось, что они родные братья. А между тем Барин всего лишь подчиненный Чаркина: человек с таким благодушно-безвольным лицом иным быть не может. Вот по какой причине за все это время его присутствие почти не ощущалось…

Дверь отворилась, и в проеме показалось лицо Чаркина. Он кивнул Барину и широко распахнул дверь.

— Входи! — неожиданно грубо и резко приказал Барин.

Справа от двери на стене была табличка с именем хозяина кабинета; перед тем как войти, Армен бросил на нее взгляд, но успел прочитать лишь окончание фамилии — «СКИ». В следующее мгновение он удивленно замер, оказавшись в полутемной комнате, где никого не было.

— Чего встал как пень, идиот! — Чаркин потянул Армена за руку в противоположную сторону, где из открытой двери, расположенной в центре стены, в комнату проникала казавшаяся нереальной полоска света.

Армен подумал, что все уже кончилось и его ведут в тюрьму.

— Вот! — Чаркин втолкнул его в комнату коротким ударом в спину. — Вот он! — Схватив Армена за руку, он тут же отпустил ее и остановился, потому что и эта комната оказалась пустой.

Это был просторный кабинет с плотно занавешенными окнами. У противоположной стены стояли черный кожаный диван и два кресла, над ними висело большое зеркало, в котором мелькнуло лицо Барина; свесив голову на грудь, он застыл позади Армена с таким хмурым видом, точно это его привели сюда как подозреваемого. В углу стоял массивный письменный стол, на котором высились кипы бумаг и груда папок. Вращающийся стул с высокой спинкой едва заметно покачивался: очевидно, хозяин только что вышел из кабинета. Армену показалось, что он просто растворился в воздухе…

Велико же было удивление Армена, когда чуть погодя плотная стена напротив него вдруг раздвинулась и в кабинете появился невысокого роста пожилой мужчина. Видимо, это была потайная дверь, и Армену снова подумалось, что в самом деле все возможно. У него перехватило дыхание.

Чаркин, отпустивший было руку Армена, снова стиснул ее с такой силой, что Армен поморщился от боли, а Барин моментально вытянулся и уперся в начальство боязливым взглядом.

Привычными движениями тщательно причесав свои жидкие волосы, пожилой неторопливо прошел к вращающемуся стулу, удобно устроился на нем и, небрежно бросив расческу на стол, зевнул. Этот невысокий человек с грушевидной головой, большими ушами, широким, чуть вогнутым лбом, длинным носом и острой жесткой челюстью, сидя производил впечатление мужчины рослого и упитанного. Поправив настольную лампу, он погрузился в чтение какого-то документа.

— Докладывай, Чаркин, — не отрываясь от бумаги, приказал пожилой, — слушаю тебя. — Голос прозвучал с деревянной безжизненностью, по нему ничего невозможно было понять.

— Вот этот, — Чаркин с силой подтолкнул Армена к середине кабинета.

— Что он сделал?

— Занимался бродяжничеством и разбоем…

— Конкретнее.

— Незаконным образом находился на автовокзале…

— Документы?

— Не исключено, что фальшивые…

— Судимость имеет?

— Пока нет…

— Алкогольное или наркотическое опьянение?

— В данный момент не наблюдается… Я обнаружил лишь это, — Чаркин торжественно подошел к столу и с профессиональной осторожностью выложил конфискованную у Армена мелочь, а затем — пакет с пирожком и паспорт.

Пожилой пренебрежительно отодвинул от себя груду мелочи, взял паспорт, полистал и отложил в сторону, затем двумя пальцами поднял пакетик, извлек из него надкушенный пирожок, наполовину темно-коричневый от высохшей крови и, приблизив настольную лампу, стал рассматривать. В ярком свете Армен различил следы своих зубов, и колени у него задрожали. Ах, почему он тогда сразу не выкинул этот злосчастный пирожок!..

— Что это? — спросил пожилой.

— Вот тут мы подошли к главному, — сразу оживился Чаркин, и глаза его злорадно вспыхнули. — Подозреваю, что это наркотик. Подозреваю, что этот бродяга и разбойник занимается продажей наркотиков.

От страха во рту у Армена пересохло.

— Другие подозрения есть?

Пожилой небрежно бросил пирожок на стол и вытер руки. Докатившись до кучки денег, пирожок остановился.

— Есть! — горячо подтвердил Чаркин. — Он незаконно хранит у себя также несколько острых и режущих инструментов сомнительного происхождения, которые могут служить как холодным оружием, так и средством вскрытия сейфов, замков, дверей и окон. Предполагается, что с их помощью данный субъект намеревался совершить ряд дерзких грабежей.

— Гм…

— С вашего позволения предлагаю предварительное тюремное заключение до тех пор, пока будут доказаны совершенные этим бродячим разбойником преступления, — воодушевленно продолжал Чаркин. — Предполагается, что его пребывание на свободе опасно для человечества.

— Ты хотел сказать — для общества, — поправил пожилой.

— Так точно, для человечества.

Пожилой промолчал.

— Тем более что новый закон в таких случаях предусматривает…

— Ты уже успел ознакомиться с новым законом? — пожилой был приятно удивлен.

— Так точно, прочел его от и до, — недрогнувшим голосом подтвердил Чаркин. — Все свое свободное время посвящаю скрупулезному изучению его положений.

— Я всегда знал, что ты далеко пойдешь, Чаркин, — похвалил пожилой.

— Благодарю, — Чаркин расплылся в довольной улыбке.

Армен был поражен не только той чудовищной напраслиной, которую на него возводили, но и тем, что можно с таким безупречным мастерством сплести в одно далекие и не имеющие друг к другу никакого отношения случайные вещи и создать единую и убедительную картину. Чаркин, этот человек с серым лицом, когда ж он успел все это обдумать?.. В то же время Армен чувствовал, что тот вовсе ничего заранее не придумывал, а делал это экспромтом, на ходу, по наитию, искусно представляя собственные предположения свершившимся фактом. Будто все это хранилось в нем заранее — в строго пронумерованном виде — и сейчас самопроизвольно выплеснулось наружу. Армен удивленно покачал головой, понимая, что это и есть власть…

Послышался резкий звук, и прежде чем Армен его услышал, нос и щеки ему обожгла острая, пронизывающая боль, а голова откинулась назад. От неожиданного удара он попятился, но не упал, и в следующее мгновение из носа хлынула кровь, забрызгала ему грудь и закапала на пол. Армен зажал пальцами ноздри и вскинул голову.

— Как ты стоишь перед законом, баран? — рявкнул Чаркин и, ухватив Армена за руки, сильно встряхнул. — Стань, как положено!

— Ладно, Чаркин, не горячись, — мягко урезонил его пожилой. — Ночью человек быстро вспыхивает и быстро остывает, — добавил он многозначительно. — Побереги нервы, они тебе еще пригодятся.

— Я этого бродячего разбойника неоднократно предупреждал, да, видно, он никак не поймет, куда попал, — злобно осклабился Чаркин, — Думает, что приехал в отпуск к бабушке…

Пожилой слегка улыбнулся.

— А ты, Барин, — внезапно обратился он к Барину. — Ты-то что думаешь?

— Я? — опешил от неожиданности тот и хотел шагнуть вперед, но опомнился и растерянно остался стоять на месте. — Я… считаю… — он глянул на Чаркина и, встретив его острый взгляд, потупился. — Подтверждаю…

Сцепив пальцы рук, пожилой склонил голову. Воцарилась такая напряженная тишина, какая бывает только ночью. Она словно вобрала в себя все: занавеси, кожаный диван, папки на столе, зеркало, свет. Армену показалось, что он все еще сидит у стены автовокзала и переживает этот мучительный кошмар в беспокойном сне, который исчезнет, стоит ему открыть глаза. Он посмотрел на Чаркина, тот не спускал пристального взгляда с пожилого. Казалось, Чаркин тоже с трепещущим сердцем ждет его решающего слова, точно именно от этого слова зависит его дальнейшая судьба. На минуту Армен даже пожалел Чаркина… Потом понурил голову и увидел себя как бы со стороны: вот он, одинокий и беспомощный, стоит перед этими незнакомыми людьми в этой чужой стране этой поздней ночью. Сердце у него сжалось. Вся его жизнь зависит сейчас от одного-единственного слова этого человека, одного жеста, от случайной мысли, созревающей в этот миг у него в голове. Охваченный недоумением, он глубоко вздохнул. И тут же почувствовал беспокойство, точно вот-вот должен последовать новый удар, его бросят на пол и начнут топтать ногами… Армен, однако, удивленно подумал, что ему это уже безразлично: давным-давно знакомая, можно сказать, вечная история… Он поднял голову и смутился: пожилой смотрел на него не мигая. Пристальный взгляд его больших и блестящих глаз был слишком хорошо знаком. Такой взгляд сопровождал Армена всюду с того самого дня, как он оказался в этой чужой стране. И он ничего не выражал: ни добра, ни зла, ни возмущения, ни снисходительности, ни желания, ни цели, будто был сверкающе-ирреальным зеркалом, в котором возникало все, что происходило в данную минуту, и так же стремительно исчезало. Это подсказывало какой-то выход, он мог быть в одинаковой степени благоприятным или неблагоприятным. Армен осторожно отпустил голову и осмелился слегка переменить позу, перенеся опору с одной ноги на другую.

— Что ты потерял в этих местах? — нарушил молчание пожилой. Голос звучал мягко и нейтрально.

— Хочу работать, — утерев рукавом стекающую из носа кровь, ответил Армен и судорожно глотнул слюну.

— Где или у кого? — спросил пожилой, равнодушно разглядывая пыльную одежду и поношенные ботинки Армена.

— Ну… — начал Армен и в какой-то момент хотел назвать имя Скорпа, но не смог, — не знаю, ищу…

— Так-так, — неопределенно процедил пожилой, откинувшись на спинку стула и склонив голову набок. Пальцами правой руки он поигрывал авторучкой, и Армен понял, что когда ручка застынет в покое, его судьба будет решена…

— С вашего позволения замечу, что этот бродячий разбойник врет, — вдруг с тревогой в голосе затараторил Чаркин, видимо, уловивший какую-то опасность в этой почти неощутимой перемене ситуации. — Какой из него работник!.. Посмотрите на его рожу — вылитый бандит…

Пожилой скользнул по нему рассеянным взглядом и ничего не сказал. Авторучка точно по собственной воле отдалась игре его пальцев. Внезапно лицо его застыло. Лоб Армена покрылся холодной испариной. Он успел заметить, как плотно сжались губы пожилого, точно тая угрозу. Резким движением пожилой бросил ручку на стол и открыл рот, собираясь что-то сказать, но в эту минуту за спиной у Армена открылась дверь, и в кабинет вошел еще один человек. Армену показалось, что это тот, чье незримое присутствие сопровождало его по дороге сюда…

— Разрешите?

— Что у тебя? — едва скрывая раздражение, спросил пожилой.

Вошедший был человеком с ухоженной внешностью и мягкими, изысканными движениями. В ответ он выразительным жестом указал на бумагу, которую сжимал в руке.

— Неси! — пожилой громко прочистил горло.

Проходя мимо Армена, человек вскользь взглянул на него, как смотрят на случайный клочок бумаги, и быстрыми шагами направился к пожилому. От него исходил резкий запах одеколона, тотчас же заполнивший весь кабинет, и Армен почувствовал: что-то изменилось, что-то относящееся к нему. Об этом говорило и помрачневшее лицо Чаркина.

Человек подошел к столу, положил принесенную бумагу перед пожилым, потом наклонился к нему и стал быстро-быстро что-то шептать ему на ухо. Пожилой внимательно слушал, косясь на бумагу. Вошедший, по-видимому его помощник, скорее всего излагал содержание полученного документа. Лицо пожилого хмурилось все больше и больше. В конце концов он побагровел от ярости.

— Довольно! — взревел он, ударив кулаком по столу с такой силой, что стол ответил жалобным стоном, а помощник отшатнулся, при этом его холеное лицо исказилось от страха. — Довольно! Что значит «лично»? На сколько кусков я должен разорваться? Всю ночь ни на минуту не отрывался от дел, чтобы потом сомкнуть глаза, отдохнуть немного. Может, мне еще и в карауле стоять? А чем будет заниматься эта армия дармоедов? — грозно вопросил пожилой, бросив свирепый взгляд на своего помощника, точно тот был во всем виноват. — Видите ли, я должен оставить все дела и взять лично на себя «руководство ночным патрулированием…» — Безмерно оскорбленный, он скорчил саркастическую гримасу и, вскочив из-за стола, угрожающе заметался по кабинету. — Видно, это тупоголовое мужичье совсем с ума посходило! Спят, точно боровы, что-то померещится им во сне — и тут же требуют закона и порядка. Что значит «мы видели убийцу»? Если видели, пусть его схватят и приведут, а я с удовольствием накажу! Я знаю, что и как они видели, эти остолопы! Того учителя истории тоже «видели», говорили: «это он». А потом выяснилось, что он вообще в первый раз вошел в это проклятое село. И снова эта идиотская история повторяется, снова и снова! — Точно в лихорадке, он говорил сам с собой, сверкая невидящими глазами. — И я должен оставить свои дела и ехать черт-те куда, чтобы лишний раз убедиться, что ни бельмеса они не видели, что это им во сне приснилось — так, что ли? Да ведь эти свинопасы ничего не знают о чужеземце! Кого подозревают, на того и указывают. Спрашивается, если этот человек долгое время жил в заброшенной развалюхе, почему никто не поинтересовался: а кто он такой, зачем явился в их село, чего он хочет? Или же: как этот ребенок оказался в полночь возле развалин?.. Я знаю, что я сделаю, — круто остановившись и выбросив вверх руку, воскликнул пожилой с недоброй усмешкой. — Я поеду, да, поеду, но если и на сей раз выяснится, что это была пустая трата времени, — ни на что не посмотрю, дух вышибу из этого старосты!.. Да, да, собственными руками прихлопну!.. — Пожилой умолк, наклонив голову, и только щека его конвульсивно подергивалась.

Армен лишился дара речи. Было очевидно, что в бумаге говорилось об убийстве мальчика в небольшом лесном селе. Неужели его злополучное посещение того села дало пищу для новых подозрений? Армен побледнел. Подумал: это конец…

— Чаркин! — взорвался в тишине раздраженный голос пожилого. — Следуй за мной! — Решительно подойдя к гардеробу, он с шумом открыл дверцу и вытащил фуражку.

— А этот? — указав на Армена, разочарованно дрожащим голосом дерзнул напомнить Чаркин, который в течение всего этого времени, втянув голову в плечи, испуганно следил за гневными движениями пожилого. — С ним что делать?

Пожилой, по-видимому, напрочь забывший о существовании Армена, сперва посмотрел на него с изумлением, а затем опять разъярился.

— А ты перестань приводить сюда бездомных баранов и тыкать мне в нос! — заорал он на Чаркина. — Что делать, что делать!.. Барин, запиши фамилию и гони его в шею!..

Слушай меня, ты, армянин! — повернулся пожилой к Армену. — Быстренько собери свои пирожки и прочь с моих глаз! Еще раз попадешься мне — отправишься прямиком в тюрьму…

Резко надвинув фуражку на глаза, он ринулся к выходу.

Чаркин понуро последовал за ним.

Пока Барин мусолил потрепанный журнал, регистрируя его фамилию, Армен с тяжелым сердцем подошел к столу и стал собирать вещи. Руки у него дрожали. Он сгреб ладонью мелочь и высыпал ее во внешний кармашек рюкзака, а пирожок хотел было выбросить в мусорную корзину, но побоялся оставлять его в этом здании, тем более что помощник пожилого, прислонившись к подоконнику, следил за каждым его движением. Он бережно положил этот черствый и наполовину почерневший кусок теста в пакетик и упрятал на самом дне рюкзака. Помощник улыбнулся, и эта улыбка кольнула Армена в самое сердце.

2

Когда скрежет ворот затих за спиной и Армен остался один, ему почудилось, что он оказался в бескрайней и бесконечной тюрьме, и невольный вздох вырвался у него из груди. Вокруг безмолвствовала все та же ночь, только глубже и темнее, чем прежде. Единственная перемена заключалась в том, что луна стала еще бледнее и нахохлившейся птицей сидела на вершине огромного дерева, что, подобно полуразвалившейся башне, возвышалось вдали над черной стеной леса. Она тоже была одинока и всеми покинута.

На пустынной дороге раздавались лишь звуки шагов Армена. Внутри него была пустота, бездонная пустота. Такая же, какую он чувствовал в объятиях Сары и видел во взгляде Чаркина. Словно любовь и ненависть рождались из этой пустоты и, истощившись, оставляли после себя ту же пустоту…

Свернув к тропинке, Армен вошел в лес и стал подниматься по небольшой возвышенности. Казалось, деревья в темноте поднимаются вместе с ним. К своему удивлению, вскоре выйдя из леса, Армен оказался не перед автовокзалом, а на берегу реки. Что ж, значит, он инстинктивно взял противоположное направление. Потому что автовокзал стал внушать ему страх.

Армен продрался сквозь кустарник, закрывающий ему обзор, и, выйдя к небольшому косогору над самой рекой, остановился. В тусклом мерцании луны, извиваясь подобно удаву, сквозь лес неощутимо текла река — туда, к смутному наброску горизонта, где пряталась ее ночная добыча. В этом замкнутом пространстве Армен почувствовал себя в большей безопасности. Река, пусть даже пугающая с виду, была живым присутствием, она не может наброситься на человека ни за что ни про что. Армен наискосок спустился к воде и начал высматривать место для ночлега. Наконец там, где берег слегка обвалился, приметил дугообразную расщелину, в которой можно удобно устроиться. Когда он добрался до расщелины, из нее с жалобным писком выскочил какой-то небольшой зверек и в ужасе метнулся в траву. Скорее всего, это была мышь, для которой он — такой же страшный хищник, как… Вжавшись в расщелину, Армен сомкнул глаза, но сон к нему не шел. Усталость была так велика, а нервы так напряжены, что отдых становился невозможным. Он обхватил руками колени и погрузился в созерцание реки.

Вода была тихой и темной, безбрежной и страшной, она словно затаила дыхание и следила за окрестностью множеством незримых глаз. Казалось, это некое безымянное и безликое существо, которому обязано рождением все вокруг: лес, ветер, ночь, луна и звезды. И если оно нечаянно моргнет, все это перепуганной дичью низвергнется в его раскрытую пасть и исчезнет…

Армен беспокойно заворочался. Вода неодолимо притягивала к себе. Когда-то в детстве, в родном селе, он чудом не утонул в разлившейся горной реке. И спасся только потому, что вода мчалась в одном определенном направлении — сверху вниз, и это уже само по себе подсказывало выход. А здесь вода застыла на месте и словно поджидала жертву, чтобы обманом завлечь ее и поглотить в своих глубинах. Армен невольно поискал взглядом противоположный берег, который прятался за непроницаемой стеной тростника. Нет, как бы то ни было, это река, у нее есть русло, которое кое-где расширяется, а кое-где сужается. И пусть незаметно, пусть скрытно, но она все-таки течет. Значит, непременно была какая-то точка, с которой она — хотя бы на капельку — скатывалась вниз. Может быть, эта ничтожная разница и есть рубеж между жизнью и смертью…

Торчавшие из обвалившейся почвы ворсистые корни какого-то растения предательски щекотали Армену затылок, и несколько комков земли, оторвавшись от них, упали ему за ворот. Он попробовал вытащить их рукой, но комочки рассыпались и скользнули вниз по спине. Не вставая с места, он встряхнулся, отчего земляная крошка спустилась еще ниже — до пояса. В ту же минуту правое бедро пронзила острая боль; он шлепнул ладонью по этому месту — какое-то большое насекомое, размозженное ударом, упало в траву. Раздосадованный, он хотел встать, когда огромный комар с противным зудением сел ему на лоб. Армен хотел прихлопнуть и комара, но промахнулся, тот взлетел и растворился в темноте.

Неожиданно воцарилась тишина. Армен прислушался к себе и содрогнулся: нутро его словно покрылось открытыми, кровоточащими ранами. Все боли и муки, обиды и унижения, горести и разочарования стали жгучей желчью и окатили его изнутри и снаружи. Показалось: он тонет в бесконечной глубине мутной илистой воды. В груди зрело горячее, смутное, искусительное желание, и в следующий миг в голову осторожно, крадучись вползла мысль о самоубийстве. Он задрожал. Сердце встрепенулось от странной радости: смерть близка, очень близка. «Надо кончать со всем этим», — шепотом проворчал он. И тут же почувствовал, что кому-то изменяет, нарушает какое-то неведомое условие. Кто-то беззвучно смеялся рядом, неощутимо дышал ему в лицо. Словно во сне, он встал и вплотную подошел к воде. Река даже глазом не моргнула. И внезапно в нем вспыхнула забытая картина детства: он вспомнил, как, сидя на берегу звонкой речки, сжимал в ладошке песок и опускал его в воду, вода омывала руку, но песок оставался сухим, невредимым, а стоило ему ослабить хватку, как он просачивался сквозь пальцы и, смешиваясь с водой, исчезал… Армен долго-долго не мигая смотрел на воду и поражался, чувствуя, что и вода тоже словно испаряется в его взгляде, испаряется и пропадает. И остается только взгляд. Его взгляд…

Армен резко поднялся, отряхнул одежду, взял рюкзак и пошел прочь от реки. Достигнув вершины косогора и войдя в кустарник, услышал какие-то голоса, доносившиеся из глубины леса. Слева от себя на небольшой поляне, у толстого ствола поваленного дерева, в лунном свете он различил человеческие фигуры. Прислонившись спиной к стволу, длинноволосая, пышнотелая женщина с непомерно большой грудью нервно поправляла платье. Перед нею стоял среднего роста блюститель порядка, а на другом конце поляны маячили еще два его товарища, один из которых крепко держал за руку щуплого паренька. Тот низко опустил голову, плечи его заметно вздрагивали.

— Ну, что скажешь? — небрежно спросил тот, что стоял перед женщиной, и в голосе его звучало нескрываемое презрение. — Отвести тебя в отделение или?..

Женщина переступила с ноги на ногу и ничего не ответила.

— Ты ведь понимаешь, что тебя ожидает, а? — продолжал блюститель. — Налицо грубое нарушение порядка по линии нравственного воспитания несовершеннолетних. Это — официально, а так… ты и сама хорошо знаешь, что там, в отделении, есть целая армия голодных людей, которые ждут не дождутся… — блюститель умолк, потом медленно коснулся тела женщины рукой. — Нет, ты не думай, что я тебя принуждаю, просто жаль тебя, хочется помочь… — он не закончил фразы, потому что случилось непредвиденное: юноша рывком высвободил руку и пулей кинулся к кустам, успев по пути изо всех сил толкнуть — почти ударить — блюстителя обеими руками. Тот повалился на женщину, потом стал клониться набок, однако сумел ухватиться за дерево и не упасть. Коротко вскрикнув, женщина откинулась спиной на ствол, но тут же выпрямилась.

— Держите негодяя! — заорал блюститель.

В ответ раздался дружный хохот его товарищей.

— Ну, Гамр, ты свое удовольствие уже получил, — сказал тот, что держал юношу. — Теперь наша очередь…

Он подошел и, подняв с земли фуражку Гамра, отряхнул ее и подал хозяину.

— А всё твои глаза завидущие, — растерянно рассмеялся Гамр, затем, посерьезнев, снова повернулся к женщине. — Надеюсь, ты понимаешь, какую ужасную ошибку совершил этот твой желторотый любовник? — сказал он тихим, угрожающим голосом. — Как минимум пять лет тюремного заключения за удар стража закона во время исполнения им своих служебных обязанностей…

Женщина снова ничего не ответила. Она лишь без конца судорожно поправляла волосы и, часто дыша, тревожно оглядывалась по сторонам.

— Хорошо, — наконец тихим голосом произнесла женщина. — Только с одним условием. Дайте слово, что этого мальчика вы не тронете. Мне его жалко, он без матери вырос…

— Не тронем, не тронем, — сразу воодушевился Гамр, многозначительно посмеиваясь. — Мы тоже люди, тоже когда-то желторотиками были, так что все понимаем.

Повернувшись к товарищам, он дал им понять, чтобы они дожидались своей очереди, затем обнял женщину за плечи, и они отправились в сторону зарослей…

Армен незаметно прошел по краю поляны и, ступив на тропинку, ведущую к автовокзалу, вспомнил вдруг, что этот Гамр — не кто иной, как муж Сариной сестры, певицы, и живут они через шесть улиц после ее дома.

3

Сквозь деревья показалось здание автовокзала, одинокая лампочка над входом уже горела. Это означало, что ночь близится к концу. Выйдя из лесу, Армен не пошел на площадь, а предусмотрительно укрывшись в тени последнего дерева, стал осматриваться. Он напоминал сейчас испуганное животное, которое не решается еще раз проделать тот путь, на котором его подстерегала опасность. Надо было найти такое нейтрально-безопасное место между лесом и вокзалом, которое бы не принадлежало ни тому, ни другому. Так он будет на виду и в то же время защищен.

Он пошел по краю леса и добрался до той полуразрушенной стены, у которой маялся отец Сары. Стена была высокая и длинная, однако тут и там валялись отбитые от нее бесформенные камни, щели между которыми были забиты грязью и мусором, а сама стена источала едкий смрадный запах. Обходя этот участок, Армен стал продвигаться дальше, когда услышал за спиной чей-то оклик. Вздрогнул, подумал: неужто снова Чаркин или кто-то из его дружков? Сделал вид, что не слышит, однако ноги перестали ему повиноваться, точно для понимания простой истины, что после того как ты выдвинул вперед левую ногу, необходимо сделать шаг правой, требовалось огромное напряжение ума. Неужели нервы у меня так раздерганы, ужаснулся Армен…

— Подойди, товарищ по несчастью, не ищи другого места, ничего лучше все равно не найдешь, — отчетливо донесся до него чей-то грудной голос. — Здесь, рядом со мной, ты будешь в безопасности.

Армен обернулся. Замерла в сумраке полуразрушенная стена, и казалось, голос принадлежит именно ей.

— Чую, позвоночником чую: близок конец ночи, — снова заговорил голос немного возвышенно, — насладись хотя бы остатком…

Заинтригованный, Армен направился к стене, но под нею никого не было. Остановился в недоумении и уже хотел уходить, когда снова услышал тот же голос, на сей раз сопровождаемый вздохом:

— Такая вот выдалась ночь…

Армен обошел стену, образовавшую в этом месте небольшой угол, и по другую ее сторону, далеко в траве, различил белеющий в полумраке продолговатый предмет, который неожиданно зашевелился.

— Иди сюда, мил-человек, не бойся, — сказал все тот же голос. — Тем более что по новому закону бояться строго воспрещено…

За этой фразой последовала пауза, а затем тишину взорвал дурашливый смех…

Преодолевая сопротивление доходившего до колен чертополоха, Армен направился к человеку. Обратная сторона стены казалась гораздо целей, не было того впечатления запущенности, что спереди. Но выяснилось, что здесь значительно холоднее, ветер был куда ощутимее. Когда Армен дошел примерно до середины стены, трава неожиданно кончилась, образовав кружок голой земли, где, привалившись головой к стене, в лунном свете лежал маленький, одетый в белое человек. Армен сразу узнал его: это был тот самый смельчак, который решительно сражался с блюстителем порядка.

— Предполагаю, что и тебя неплохо обработали, — не глядя на Армена, сказал он небрежно. — Не сердись, они просто выполняют свои обязанности…

Армен нерешительно остановился.

— Садись, садись, — легонько похлопав ладонью по земле, человек указал на место рядом с собой. — Будь доволен, что еще дышишь и в состоянии произвести потомство. А я от рожденья бесплодный, хотя все у меня на месте, — добавил он безнадежно.

Армен не раздумывая сел с ним рядом, прислонясь к стене. Земля была непривычно холодной и влажной, а стена на удивление сухой и гладкой. Смиренно-уравновешенный голос человека никак не вязался с недавней воинственной непокорностью, свидетелем которой был Армен.

— Я тебе бесконечно обязан, — снова заговорил человек. — Таких, как ты, не всегда и не везде встретишь.

— Почему? — еще больше удивился Армен.

Человек не ответил.

Армен стал внимательно изучать его лицо, покрытое бесчисленными царапинами. Почувствовав на себе пристальный взгляд, человек медленно повернулся к Армену и впервые посмотрел на него прямо. И по узким, точно иглой прочерченным глазам, плешивой голове и небольшой козлиной бородке Армен узнал в нем того, кому однажды помог подняться на ноги на какой-то безвестной станции. Армен был поражен.

— Да, — улыбнулся человек и, отвернувшись, снова уставился в темноту. — Ты прав, только я тогда не был пьян. Это был голодный обморок. Правда, после твоего ухода я снова лишился чувств и упал, но если бы ты тогда не поднял меня, я мог испустить дух в ту же минуту. Твой поступок придал мне силы, потому-то я тебе благодарен, — он умолк и закинул руки за голову.

«Вот так встреча!» — подумал Армен.

— Я остался здесь, чтобы выразить тебе свою признательность, но попал в руки блюстителей порядка, — так же спокойно продолжал человек. — Ночным рейсом я хотел уехать из этого злополучного города, но в толпе у автобуса вдруг уловил знакомый взгляд; потом стал искать тебя и нашел сидящим под стеной автовокзала. Мне казалось, что ты помнишь меня, и я решил остаться. Хотел выбраться из толчеи и подойти к тебе, когда два дюжих блюстителя порядка схватили меня с двух сторон и скрутили руки… Как какого-то преступника, как какого-то преступника… — повторял человек бесстрастно. — Меня, учителя истории…

Армен не произнес ни звука.

— Меня обвиняли в убийстве ребенка, меня, учителя истории… Говорили: «Это ты лишил жизни безвинного мальчика, сельчане тебя узнали».

— Как? Что?.. — Армена точно громом поразило.

— В этих краях, на юге, чуть выше реки, в лесной полосе, вклинившейся в степь, есть небольшое оторванное от мира село Хигдиг, — начал рассказывать человек. — Вчера, бродяжничая по своему обыкновению, я случайно забрел в это село. О том, что там случилось, услышал от сидевшего под стеной слепого старика; он-то и сказал мне, что дней двадцать назад в местности, именуемой Верхняя Поляна (это за пределами села, в глубине леса), у старого развалившегося здания нашли труп двенадцатилетнего сына старосты села. Недолго думая люди сделали вывод, что убийца — не из местных, пришлый человек, который долгое время жил в этих развалинах. Того пришлого никто в глаза не видел, но все село уверено, что он там жил и бесследно исчез после убийства мальчика. Откровенно говоря, я сперва не поверил — подумал, что старик просто путает времена и рассказывает какую-то старинную легенду, но когда то же самое в том же селе услышал уже из уст подростка, во мне заговорил учитель истории, и я решил проверить. Отыскал эти развалины. Они представляли собой рухнувшее от ветхости длинное строение — без окон, без дверей, без крыши. Когда-то, по-видимому, это был хлев, в котором зимовал скот. Ясно, что никто в этой развалюхе жить не мог, да еще долгое время, да еще тайно от всех, никем ни разу не замеченный. Это еще больше распалило мое любопытство, я понял, что не уйду, пока не дознаюсь, что здесь произошло. Была у меня слабая надежда, что это окажется всего лишь обычными слухами о злых чужаках. Словом, я решил вернуться в село, порасспрашивать людей и может быть предложить свои услуги. Той же тропинкой спустился вниз, и игравшие на улице дети помогли мне найти старосту. Им оказался весь заросший бородой и усами человек среднего возраста, однако выглядел он как древний старец. Окруженный людьми, он стоял в центре села под большим деревом и зычным голосом отдавал какие-то распоряжения. Я представился, сказал, что я учитель истории, всю жизнь имел дело с детьми и вообще немало повидал на свете и хочу помочь ему разобраться в обстоятельствах гибели его сына, потому что не могу оставаться равнодушным к чужому горю, особенно если речь идет о гибели невинного ребенка. Я сказал ему, что сильно сомневаюсь в существовании жившего в развалинах чужеземца. Староста села слушал с недовольной миной, а потом назвал меня сумасшедшим. Я возмутился, когда один из сельчан крикнул, что узнал меня: я, дескать, и есть обитатель развалин и это я убил мальчика. Староста немедленно приказал схватить и прикончить меня на месте. В мгновение ока на меня напали. Получив несколько жестоких ударов, я все-таки сумел вырваться и убежать — благодаря своему маленькому росту. Попав в Китак, хотел было пойти куда следует и рассказать об этом, но испугался, что все может обернуться против меня самого, и передумал. Когда меня схватили на автовокзале, я убедился, что боялся не зря. Мне устроили очную ставку с жителями того села, и они в один голос заявили, что я — тот самый чужеземец, который убил ребенка. Напрасно пытался я открыть стражам закона истину, это их злило еще больше, и они кричали, что прикончат меня как собаку, если я не признаюсь. Говорили, что я вернулся в село и отыскал старосту нарочно, чтобы отвести от себя подозрения, или же меня, как и многих преступников, тянуло к месту преступления, следовательно, я и есть убийца и теперь отвечу за это головой. Они требовали, чтобы я подписал признание, но я ни за что не соглашался. В конце концов меня бросили на пол и стали молотить руками и ногами. На мое счастье, вскоре в кабинет вошел их начальник Ски и сделал знак прекратить избиение…

— Кто? — перебил его Армен.

— Ски, — сказал человек, — начальник ихний.

— Значит, его зовут Ски? — удивился Армен. — А я думал, что это окончание его фамилии.

— Нет, — улыбнулся человек, — это его полная фамилия — Ски.

— Гм…

— Он дал мне носовой платок — вытереть кровь, и в это время я вдруг вспомнил живущую в соседнем селе старуху, которая уже много лет продает пирожки у входа в Хигдиг и прекрасно знает всех, кто туда идет и кто оттуда возвращается. Направляясь в село, я остановился и немного побеседовал с нею, о чем она потом упомянула мимоходом. Не знаю почему, я был убежден, что она меня вспомнит. Я сказал Ски, что у меня есть свидетель, и назвал эту старуху; если она подтвердит показания сельчан, я подпишу признание. Ски немного подумал и велел привезти старуху. Когда ее, заспанную, доставили среди ночи и устроили нам очную ставку, она, не колеблясь, опознала меня и заявила, что вчера увидела меня впервые. Ски рассвирепел и обещал спустить с нее семь шкур, потому что она поменяла свои показания, которые дала по дороге сюда, — о том, что видела меня в Хигдиге не только вчера, но и двадцать дней назад. Старуха не дрогнула, ответив, что ничего подобного не говорила, это говорили те, что привезли ее сюда. Вне себя от ярости Ски подскочил к старухе и замахнулся, но рука вдруг замерла в воздухе, а потом вяло опустилась, он побледнел, подбежали сотрудники и бережно усадили его на стул. Ски проглотил какую-то таблетку, отдышался и слабым голосом приказал убрать старуху с глаз долой, после чего встал и, ни на кого не глядя, вышел. Я потребовал, чтобы старуху немедленно отвезли домой. Это окончательно вывело блюстителей порядка из себя, и они снова начали меня избивать…

Человек умолк. Молчал и Армен.

— Во время своих скитаний, — снова заговорил человек, — я многое перевидал. Но чтобы меня обвинили в убийстве ребенка… Ничего более жестокого и несправедливого представить невозможно. И когда они подзатыльниками выставили меня из своего ненавистного всем здания, я просто обезумел от неслыханного оскорбления и набросился на обидчиков. Но заметив тебя, покорно и молча стоявшего в полутьме, я словно ощутил неизмеримое величие человеческой души, и мое возмущение сразу улеглось. Меня восхищает внешне не проявляющаяся, но несгибаемая воля человека, его способность вынести любую боль — именно это я увидел в твоем молчаливом спокойствии. Теперь я понял, что ты с честью выдержал испытание и в очередной раз убедился в истинности своего учения…

— Учения? — удивился Армен.

— Я всегда говорил своим ученикам, что смерть беспричинна, так же, как и жизнь, — продолжал человек тем же тоном. — Никто не умрет, если не согласен умереть, точно так же, как никто не придет в этот мир, если не согласен родиться…

— Как это? — не понял Армен.

— Вот, к примеру, это темное мужичье из Хигдига непременно лишило бы меня жизни, но поскольку я не был согласен умереть, им не удалось осуществить задуманное. А в случае с тем ребенком все обстояло иначе. Когда меня наконец отпустили, я пришел сюда, чтобы переночевать под этой стеной, но не смог сомкнуть глаз. Независимо ни от чего, меня мучает смерть мальчика, никак не могу сбросить с души этот груз. Я решил — для себя самого — во всех деталях и подробностях расследовать эту историю, вспомнив все, что с нею связано. Чувствовал, что тут что-то не так, но что именно — не мог разобраться, и это не давало мне покоя. Все снова и снова сводилось к тому, что уже известно, и я отчаялся. Меня осенило в тот момент, когда по ту сторону стены послышался звук твоих шагов. Я вдруг вспомнил дикий облик отца убитого ребенка, его свирепый взгляд, буравивший меня из-под лохматых бровей, — и покрылся холодным потом. Во мне шевельнулась догадка: может быть, именно этот человек и не хочет, чтобы правда выплыла наружу…

— Но почему? — едва слышно спросил опешивший Армен.

— Не знаю… Затрудняюсь объяснить… Непреложным фактом является лишь то, что отец мальчика, всю свою жизнь бывший человеком неприметным и незначительным, вдруг приобрел известность: его знают, о нем говорят. Смерть мальчика потрясла всех и сделала его отца самой заметной фигурой…

Человек умолк. Армен был настолько поражен, что ему не хотелось верить в случившееся.

— А что если этот мальчик вовсе не был убит, а… как бы это сказать… Может быть, все это выдумано?..

— Что ж, я думал и об этом, но… — человек грустно улыбнулся. — Если даже так, все равно никакого значения это не имеет, поскольку все уверены, что ребенок мертв и что убил его чужеземец. В конечном счете, ведь и чужеземца никто не видел, верно?..

Снова наступило молчание. «Что происходит в этом мире!» — вздохнув, подумал Армен. Его охватило отчаяние. Он понимал, что сказанное этим маленьким человеком — истина, которую он словно не хочет принять. Самое трудное — поверить истине…

Мрак, вместо того чтобы поредеть, еще больше сгустился. Это означало близость рассвета.

— Э-э… — махнул рукой маленький человек, — все на свете иллюзия и ложь, реально лишь страдание… — Кряхтя, он поднялся и отряхнул одежду.

Армен обнаружил, что в действительности человек еще меньше ростом, чем казалось на первый взгляд. Это, можно сказать, гном — с большой, почти квадратной головой. Что-то комичное было во всем его облике, особенно в заляпанной грязью белой одежде и в туфлях с острыми, загнутыми носами.

— Мы так заболтались, что забыли даже познакомиться как положено. — Человек выпрямился и с виноватой улыбкой протянул руку.

Армена удивила эта по-детски добрая улыбка.

— Армен, — улыбнулся он в ответ.

— Армянин! — обрадовался человек. — Значит, я был прав в своем предположении… А меня зовут Мираш, Мираш Еку: русский, немец, монгол, кореец или кто угодно, — с озорной торжественностью перечислил он и рассмеялся. — Честно говоря, я и сам не знаю, кто я. Наверное, во мне перемешалась вся кровь человечества, но мне больше нравится слово «кореец», потому что звучит оно более красиво и более таинственно. Такое мягкое начало, потом два протяжных «е» и отрывистое «ц». Кореец, — произнес он с тем же воодушевлением, с каким противостоял стражам закона. — Откуда мне знать, какими кровями наделили меня предки! Может быть, моя бабушка, которая, кстати, была довольно красива, однажды оказалась в объятиях чужого мужчины, потом вернулась в объятия моего деда, а впоследствии, через поколение, в результате редкостного стечения обстоятельств на свет появился я, — улыбнулся Мираш. — Может быть, я подобно тебе армянин, самый настоящий Армен, не знаю, не знаю… О себе могу сообщить лишь то, что однажды родился и однажды, несомненно, умру — в двух шагах от осуществления своих грез…

Армен рассмеялся, чувствуя, что неожиданная веселость Мираша заражает и его. Приятно было слышать эти беспечные разглагольствования, от которых таяли и исчезали гнетущие кошмары прошедшей ночи. Казалось, утренняя заря постепенно охватывает и его душу.

— В прошлом я был учителем истории, причем дети меня любили, — продолжал Мираш столь же оживленно. — Когда мне исполнилось сорок, мои ученики решили отметить это знаменательное событие и закатили роскошную пирушку. После того как все закончилось и гости разошлись, а я остался один за столом, полным объедков, меня вдруг придавила такая глубокая, такая странная печаль, что думалось: вот-вот задохнусь под ее страшной тяжестью. Никогда прежде не испытывал подобного чувства. Гомон, шутки, смех, пляски — все это удивительным образом выветрилось из памяти. Осталась лишь пустота, бескрайняя пустота, и мне стало жутко. Я посмотрел на ломящийся стол и внезапно понял: то, что мы называем историей, — это объедки, оставшиеся после пиршества, иллюзия, и я занимаюсь пустым делом. Казалось, минувшие события, лица, факты, даты издеваются надо мной, показывают мне язык. И я впервые воспринял себя независимо, отдельно от всего этого. Я ощутил себя вне истории, для которой, по сути, неважно: правдива она или сфальсифицирована — нет иного смысла и цели, кроме власти, и она подобно удушливому дыму от горящей соломы дурманит и оболванивает многие поколения. Я понял, что люди придумали историю, чтобы спастись от одиночества — наполнив властью ту устрашающую пустоту, которая прячется за каждым их жестом, каждой мыслью, каждым желанием. И я смеялся, вот так, сидя один за столом, взахлеб смеялся над историей и принял бесповоротное решение бросить учительство… И вот уже больше двадцати лет я скитаюсь — так же, как ты. Работаю ровно столько, чтобы не умереть с голоду, а все остальное время скитаюсь — с востока на запад, с севера на юг — и размышляю. Иногда двигаюсь в обратном направлении, чтобы мысли мои равномерно распределялись по всем географическим широтам, — засмеялся Мираш. — Я свободен от всего: ни дома, ни семьи, ни жены, ни детей. Я даже не помню, где родился. Единственное мое занятие — думать, думать всегда, неважно о чем. Могу сказать, что чаще всего думаю ни о чем, ибо у меня нет никаких забот, думаю, скорее, о своих думах, — улыбаясь, продолжал он. — Должен признаться, что иногда мне удается совершать поразительные открытия. К примеру, недавно я обнаружил, что и сам я тоже не существую, точно так же, как история человечества. Решающую помощь в этом мне оказало мое имя. Я нашел, что отнюдь неслучайно данное мне имя — при ничтожно малом несходстве — почти с научной точностью отражает мою суть: мираж… Да, я в самом деле мираж, меня нет, хотя в данную минуту я стою перед тобой и докучаю тебе своей болтовней… — Он снова опустился на землю и принял прежнюю позу, откинувшись головой к стене.

Между тем в непроглядной черноте леса появились небольшие трещинки, и из сумрака поочередно выплывали смутные силуэты деревьев, с каждым мгновением наполнявшихся незримым и неощутимым дыханием.

— Никак не удается уснуть, — послышался озабоченный голос Мираша. Потом он осторожно спросил: — Армен, а ты-то чем занимаешься, если, конечно, позволительно поинтересоваться?

— У нас было сильное землетрясение, наш дом обрушился. Хочу заработать денег на восстановление, — медленно ответил Армен. — Родители ждут.

— Гм… — озадаченно пробормотал Мираш и, как показалось Армену, немного растерянный, умолк. Словно хотел сказать что-то важное, но передумал.

Армена охватила невыносимая тоска…

— Я всегда мечтал об Армении, — снова заговорил Мираш.

— Почему? — удивился Армен.

— Не знаю, может быть, потому, что в самом имени этой страны есть что-то благородное…

— А по-моему, имя как имя.

— Нет, — возразил Мираш, — мне всегда казалось, что эта страна — вне истории человечества. Наверное, оттого, что я из далекого далека питал к ней родственные чувства.

Армен промолчал.

— Ты не знаешь, Армен, — упершись подбородком в грудь и прикрыв веки, тихо и чуть грустно сказал Мираш, — что весь этот мир основан на лжи и фальши… ну, к примеру, как история того погибшего ребенка…

— Что же делать, таков наш мир, — невольно вздохнул Армен.

— Ты добьешься своей цели, Армен, — проворчал Мираш, — а я… я буду скитаться до конца своей жизни, пока однажды не решу умереть. Сяду под большое одинокое дерево и усну. А когда проснусь, увижу, что меня уже нет. Что я навеки замурован в стволе этого дерева…

Армен быстро взглянул на Мираша, но услышал лишь тихое равномерное похрапывание. Почувствовал, что и у него веки отяжелели. Дрожа, обхватил свои колени и опустил на них голову. Дремотная тишина сладко обволокла его, и он уснул — глубоким сном без сновидений…

4

На рассвете Армен проснулся так же незаметно, как и уснул. Удивился, увидев, что вокруг настолько светло, что можно без труда разглядеть что угодно. Казалось, все ночные тени — деревья, трава, птицы и насекомые — тайком надели свои тела, точно одежду, и теперь жеманничают, стараясь показать, что они всегда были живыми существами, способными двигаться, шевелиться, порхать и издавать звуки…

Армен улыбнулся, протер глаза и посмотрел в сторону Мираша, но того на месте не было: наверно, ненадолго отлучился. Армен сладко зевнул, еще раз бросил взгляд туда, где Мираш устроил свое ночное ложе, и только тут заметил под стеной квадратик бумаги, придавленный камешком, чтобы не унес ветер. Недоумевая, Армен взял бумагу в руки. Это было короткое письмо, написанное мелким, бисерным почерком. «Армен, я ухожу, чтобы отыскать старуху и выразить ей признательность за ее материнскую правдивость, спасшую меня от старых и новых людских законов. Забираю всю твою мелочь, потому что уже три дня ничего не ел. Боюсь потерять сознание и упасть на полпути. Не хотел тебя будить. Во сне твое лицо спокойно и красиво, таким я тебя и запомню. Когда-нибудь где-нибудь обязательно свидимся, и я верну свой долг. Может быть, это будет в Армении, в твоем отчем доме… Вспоминай меня добром… Твой Мираш».

Армен сложил письмо, чувствуя, что этот маленький, чудаковатый человек ему по-настоящему близок. Было в их расставании что-то роковое, и это расстроило Армена: он больше никогда не увидит Мираша… Невольно взгляд его упал на большое, одинокое дерево, чья густая и широко раскинувшаяся крона доходила до другого берега реки. Оно словно и было тем самым деревом, о котором говорил Мираш, и на миг показалось, что он уже растворился в этом могучем стволе и исчез безвозвратно…

Армен снова остался один. Он не знал, что делать дальше. Может быть, лучше уйти отсюда? Но куда? Он прочесал почти всю эту степную равнину вдоль и поперек. Ее города и села похожи друг на друга и отличаются лишь названиями. Армен вспомнил ночное происшествие, но, как это ни удивительно, оно ушло, не оставив следа, вместе с ночью и ее непроглядным мраком, в существование которого сейчас, в ярких лучах нарождающегося утра, трудно поверить. В самом деле, может, его вовсе и не было?..

Он взял свой рюкзак, забросил его на плечо и пошел вдоль стены. Удивился, когда увидел прямо под стеной глубокий ров, прикрытый стеблями беспорядочно растущей травы и низкого колючего кустарника. Ров был заполнен мутной илистой жижей, непроницаемая глубина которой внушала страх. Значит, ночью он прошел по краю этой замаскированной пропасти, не ведая, что при любом неверном шаге может полететь вниз. А разве сама жизнь не та же западня, и разве не грозит она гибелью в любое мгновение? Вполне вероятно, что эта опасность и заставляет людей всегда шагать прямо и не ошибаться…

Достигнув края стены, Армен благополучно преодолел участок, заросший тощим кустарником, и огляделся. Лишь теперь он понял, что, по всей вероятности, эта стена — единственное, что осталось от разрушенного временем строения, она как бы разделяла два разных мира. Когда-то здесь мог быть хлев, а мог быть и княжеский дворец… Из темных расщелин стены то и дело вылезали всевозможные насекомые и, осмотревшись, спешили по своим делам…

Откуда-то сзади до слуха Армена внезапно донесся жалобный крик. Обернувшись, он увидел на ведущей к автовокзалу пустынной дороге одинокую маленькую старушку: отчаянным усилием она пыталась удержать большую и неуклюжую тележку, которая накренилась и уже была готова перевернуться. Армен стремглав бросился на выручку, подставил плечо и удержал тележку, тяжело, с человеческий рост, нагруженную всяким хламом. Здесь были ветхие, во многих местах порванные покрывала, пыльные выцветшие занавески, истершиеся коврики, на которых не осталось ни клочка ворса, пожелтевшие газеты, рваная обувь, топор с зазубринами, кувшин с отбитой дужкой, ржавая проволока, потрепанные книги, искореженное дырявое ведро, половник без ручки и прочие непонятные предметы, и все это было неумело перевито-перевязано грязной полусгнившей бечевкой. По сути, это была груда мусора, от которой исходил едкий специфический запах. Он показался Армену знакомым.

— Спасибо, сынок, — старушка, щурясь, в знак благодарности погладила Армену локоть.

Армен улыбнулся.

— Всю ночь прошагала, сынок, сил никаких не осталось, — вздохнула старушка.

Это была одетая в лохмотья округлая старая женщина с испещренным морщинами лицом; она напомнила Армену ту, что продала ему пирожки на обочине дороги. Ему даже показалось, что это та же самая старушка.

— Везу на автостанцию, на продажу, — объяснила старушка, перехватив любопытствующий взгляд Армена. — Тем и живу…

На покривившиеся железные оси тележки были кое-как надеты самодельные, неумело выточенные из дерева колеса, покрытые слоем пыли. Армен рассмеялся: уж больно они подходили друг другу — старушка и ее тележка…

— Не смейся, сынок, — уловив в его смехе что-то обидное, сказала старушка укоризненно. — Я одинокая женщина, зато каждый день приношу людям свет небесный. Самый первый посетитель станции видит меня на моем месте, — не без гордости подчеркнула она. — А если видишь меня, значит, день уже начался. Сегодня ты первый меня встретил. Тебя ждет удача.

— Да нет, матушка, я просто… — смутился Армен и налег на ручку тележки, но она не двинулась с места, так была тяжела. Армен вконец растерялся.

— Хи-хи-хи!.. — весело и немного мстительно засмеялась старушка. — А ты думал, это просто? Тележка у меня норовистая, с ней только я управляюсь! — Она наклонилась, сунула руку под какую-то грязную тряпку, поколдовала там и с озорной улыбкой выпрямилась. — Теперь толкай!

Армен толкнул. Тележка, хоть и с недовольным скрежетом, но двинулась.

— Как вообще дела, в порядке? — спросил Армен, изо всех сил стараясь спрятать улыбку, которая так и норовила появиться на лице.

— Дела мои, сынок, — что эта тележка, — глубокомысленно ответила старушка. — Сумеешь сладить, она и покатится. Вот смотри, как я поступаю. Сначала называю высокую цену, потом спускаю наполовину, а потом даром отдаю…

Армен хохотнул.

— Зря смеешься, — беззлобно упрекнула задетая за живое старушка. — Думаешь, я из ума выжила? А вот и нет! Вся мудрость мира собрана в этой маленькой голове. — Она постучала по виску грязным указательным пальцем. — А чем я, по-твоему, живу? Люди, когда видят, что я свой товар задаром отдаю, на радостях стараются и меня отблагодарить. Кто яблочком угостит, кто куском хлеба, кто иголку подарит… У кого что под рукой окажется, то и дают. Так и живу. Золотой закон, — подытожила старушка. — Весь мир на этом законе держится.

— А полиция тебя не беспокоит? — после недолгой паузы поинтересовался Армен.

— Беспокоит, конечно, как же иначе! Прогоняют меня, а я им говорю: «Ребятки, я ухожу, ухожу… Но на кого я эту автостанцию оставлю? Здесь же все меня знают, я им точно мать родная. Вот если бы мамаша ваша тут сидела, вы бы ее прогнали? Ясное дело, нет! Стало быть, возьмите это яблочко и идите по своим делам. Проголодались небось». Смеются, берут яблоко и уходят. Они ведь тоже мне как дети. Немножко избалованные, злые, но вины их в этом нету. Своим делом занимаются, как и все в нашем мире. Как эта травка, как этот камешек, эта птичка, муравей, как ты, как я…

— А откуда ты все это достаешь? — перебил Армен.

— Что достаю? — не поняла старушка.

— Ну, товар свой.

— Со склада.

— С какого склада? — удивился Армен.

— А вон с того, — старушка указала рукой куда-то в сторону. — Посреди степи находится главный склад этого города — огромная гора, там есть все, что хочешь.

— Ты имеешь в виду мусорную свалку? — Армен понял, что речь идет о той громадной зловонной куче мусора, которую он встретил по дороге сюда.

— Какой же это мусор, сынок? — обиделась старушка. — Если он помогает людям на хлеб заработать, это не мусор.

— Ну и что дальше?

— А что дальше? Иду туда со своей тележкой, сажусь в тенечке и жду, пока люди найдут то, что им надо, и уйдут. Потом подбираю все, что им не понадобилось, и нагружаю свою тележку.

— Стараешься, чтобы тебя не заметили?

— Нет, сынок, от кого мне прятаться, я же не воровка какая! Наоборот, сижу и присматриваю, чтобы люди не ссорились. А если затевается свара, тут же вмешиваюсь. Чего вы, говорю, не поделили в этом изобилии, зачем друг у друга кусок отнимаете, люди добрые? И знаешь, они меня уважают, прислушиваются к моим словам. Жалко их, сынок. Люди несчастные, беспомощные существа. Их надо по-матерински наставлять на путь истинный…

Они уже подходили к автовокзалу. На душе у Армена было легко и радостно. Лес вокруг заметно посветлел, тогда как сам вокзал все еще прятался в зыбкой, расплывчатой тени. Площадь была пустынна и от этого казалась просторней. В зябком воздухе раздавался лишь веселый щебет проснувшихся птиц, перечеркивавших небо стремительными зигзагами. От стен, вывесок, столбов, от разбитых и кое-где вывороченных плит мостовой и даже от переполненных урн веяло утренней свежестью.

— Сюда, сынок, — указала дорогу старушка. — Вон к той стене.

Она пошла впереди тележки в сторону здания автовокзала и остановилась как раз там, где ночью сидел Армен.

Армен был поражен. Показалось, что ночь кончилась только сейчас, в этот самый миг…

— Это мое постоянное место, сынок, — сказала старуха.

Невидящим взглядом Армен уставился на темную трещину в стене, которая продолжалась бесчисленными ответвлениями на земле и пропадала в пыли ухабистой дороги. Она напоминала пережитое им ночью. И он понял, что это место никогда не пустует…

— Помоги, сынок!..

Армен вздрогнул и посмотрел на старушку. Та сидела на земле, побледнев и тяжело дыша.

— От голода голова закружилась, — сказала она, поправляя волосы у виска, и откинулась к стене, спиной прикрыв трещину. — У тебя поесть ничего не найдется? — Закрыв глаза, она виновато улыбнулась.

— Нет… — Армен глянул по сторонам, но все павильоны были еще закрыты. — Тебе плохо, мамаша?

Старушка слабо кивнула. Армен немного постоял, раздумывая, потом вдруг вспомнил про надкусанный пирожок.

— У меня есть пирожок. Правда, он немного зачерствел. Я вчера хотел его съесть, но не смог — десну поранил. Хочешь? Только на нем следы крови…

— Ничего, — чуть слышно прошептала старушка, — давай.

Армен достал пирожок, сдул с него пыль и протянул старушке.

— Очень вкусный, — старушка не мешкая разгрызла пирожок, и он захрустел под ее на удивление здоровыми зубами. — И очень рассыпчатый. Дай бог тебе здоровья, сынок. — Оживившись, она удовлетворенно улыбнулась и смахнула с губ крошки. — Теперь силенок у меня прибавилось.

— Помочь?

— Нет, сынок, я должна сама, собственными руками разложить вещи. — Старушка встала. — Каждый товар имеет свое особое место, только я знаю, где что лежит, — улыбнулась она заговорщицки. — Ты иди по своим делам, умойся, приведи себя в порядок, чтобы нравиться людям, чтобы удача от тебя не отвернулась.

— А где здесь можно умыться?

— Здесь негде, — решительно ответила старушка. — Здесь используют речную воду, а она противная на вкус. Я тебе покажу дорогу к роднику, это недалеко. Иди по этой стороне в лес, выйдешь на большую поляну и сразу увидишь родник с холодной, прозрачной водой. Там умоешься и меня добрым словом вспомнишь.

Армен хотел попрощаться, когда старушка вскинула руку.

— Стой-ка! — Она нагнулась и из-под груды всевозможных предметов вынула искореженную жестяную коробку, из которой извлекла небольшой металлический кружок. — Возьми на память. Замечательное кольцо, мой лучший товар…

Армен всмотрелся: кружок, напоминавший кольцо, был, видимо, одним из звеньев старой и ржавой цепи.

— Спасибо, — улыбнулся Армен.

Он достиг угла здания и хотел завернуть, когда снова услышал голос старушки. Обернулся. Набросив на руку черное от впитавшейся пыли покрывало, старушка застыла на месте, глядя на него внимательно и пытливо. От ее странного взгляда ему стало не по себе.

— Будь осторожен, сынок, — сказала она грустно, — береги себя…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

1

Лес начался сразу. Мысленно сверяясь с указанным старушкой направлением, Армен после нескольких попыток вышел наконец на нужную тропу, которая круто спускалась вниз среди густо разросшихся деревьев, исчезая на каждом повороте и в следующее мгновенье появляясь снова, — и лес представился ему женщиной с распущенными темными волосами, что ускользала, беззвучно смеясь: то пряталась за кустами и настороженно следила за ним, то выпархивала из своего тайника и убегала… В ушах у Армена не умолкал отзвук ее смеха, похожий на тихий шелест. Сердце радостно трепетало, и он чувствовал, как тело просыпается после ночного оцепенения, наполняясь молодой и свежей энергией жизни. Миновав очередной поворот, он оказался перед упавшим на тропу большим деревом с обнаженными корнями. Казалось, оно всю ночь продиралось сквозь заросли, не зная ни сна, ни отдыха, и вот на рассвете, вконец обессилев и так и не дойдя до цели, ничком рухнуло на тропинку. Армен обошел его, чувствуя, что колдовское обаяние леса покидает его, испаряется подобно ночной росе, остается лишь это нагромождение деревьев и кустов…

Чем ниже он спускался, тем больше движений и звуков наполняло окрестность. Какая-то большая красивая птица села на верхушку дерева неподалеку от Армена и стала внимательно его разглядывать. Ее безупречно круглое тело было в тени, а яркий, радужный гребень — на свету.

Кажется, на сей раз лес перевоплотился в птицу и завораживал его с высоты. Армен поднял руку, приветствуя. Почудилось, что птица в ответ кивнула головой. Вскоре дерево осталось позади, но птичий взгляд по-прежнему сопровождал Армена. На него это произвело неожиданное воздействие — точно небо, лес, свет и тень, трава, мошки и букашки, птицы и дорога превратились в горячий и сверкающий поток и вливались в него, наполняя каждый уголок тела, а потом снова вырывались наружу, становясь небом и лесом, светом и тенью, травой и букашками… От беспричинной радости сердце у Армена дрогнуло, и он стал мурлыкать себе под нос какой-то мотив. Жизнь была упоительно-прекрасна, дорога была упоительно-прекрасна, но самым упоительным и прекрасным было его, Армена, присутствие в этом мире…

Сквозь деревья в зыбком утреннем мареве мелькнула река. Пройдя к прибрежным кустам, Армен огляделся в поисках брода. Не найдя ничего подходящего, повернул влево и, поднявшись на взгорок, глянул вверх по течению, но все заслонял буйно разросшийся кустарник. Тогда он осторожно вошел в него и спустился к берегу. Когда кусты остались позади, Армен остановился в недоумении: то, что он издали принял за реку, оказалось всего лишь широким и довольно глубоким оврагом, тянувшимся наподобие высохшего русла. Возможно, он образовался в результате гроз, когда из-за молний, бесчисленное множество раз бивших в беззащитные деревья, здесь выгорел лес. Темные закраины и красноватое дно оврага походили на открытую и безостановочно кровоточащую рану. Радость Армена угасла.

Он хотел продолжить путь, но тропинка исчезла. Оглянулся: так и есть, она оборвалась в кустарнике. Неужели старушка на станции имела в виду этот голый овраг с глинистым дном, когда говорила о поляне? Армену стало не по себе. Но нет, она не могла его обмануть. Скорее всего, он сам незаметно сбился с дороги и заплутал…

С противоположной стороны оврага послышался шорох. Какой-то человек вышел из кустов, спустился в овраг и направился в сторону Армена. Обрадовавшись, Армен громко поприветствовал его и спросил, как пройти к роднику. От неожиданности человек замер на месте, ища глазами того, кто к нему обратился. Армен повторил вопрос. Его голос, бодрый и звонкий, далеко разнесся в утреннем воздухе.

— А-а, — заметив Армена, человек оживился, точно встретил старого знакомого, — это ты, молодой человек…

— Где тут родник, не подскажете? Никак не могу найти.

— Ты имеешь в виду колодец? — Человек ухватился за куст, напрягся всем телом, ловко выпрыгнул из оврага и, отряхивая одежду, подошел.

Он оказался загорелым, коренастым мужчиной средних лет. Длинная неухоженная борода, кажется, не оставила на его лице ни кусочка свободного места и неотличимо смешалась с всклокоченными космами головы. Это был настоящий лес — с чащобами и полянками, с непролазными зарослями и торчащими тут и там кустами. Туманное, мечтательно-отвлеченное выражение застыло в глубоко посаженных прищуренных глазах, на которые спадали копны тронутых сединой волос. Что-то безумное проглядывало во всем его облике, а зыбкая, вразвалку походка еще больше усиливала это впечатление.

— Рад тебя видеть снова, — весело сказал человек, протягивая для пожатия руку. — Я знал, что однажды ты обязательно вернешься, потому что… — тут он многозначительно поднял кверху указательный палец, — кому хоть раз довелось вкусить плоды мудрости, тот уже не сможет меня забыть…

— Я в этих краях впервые, — улыбнулся Армен.

— Да-да, — подтвердил человек немедленно, — я не ошибся, ты никогда не бывал в этих краях, поэтому нам надо познакомиться пообстоятельней, как подобает порядочным людям, правда, с одной оговоркой: я не могу открыть тебе свое имя, потому что у меня его попросту нет… — и человек уставился на Армена пристально-выжидательным взглядом.

«Нет мне спасу от безумцев, — отводя глаза, подумал Армен. — Задал невинный вопрос — и тут же влип в историю».

— Вижу, молодой человек пытается вспомнить, где он мог видеть мое лицо, — еще энергичнее заговорил незнакомец. — Дабы помочь ему, раскрою кое-какие скобки: не сомневаюсь, что он читал мои нашумевшие книги. Да, ты правильно догадался, молодой человек, перед тобой автор книг «Сокрушение монстра» и «Безымянная летопись, которая начинается и оканчивается катастрофой».

Армен почесал затылок.

— В прошлом известный писатель, а ныне странствующий мудрец, — почтительно продолжал незнакомец. — Можешь меня так и называть: Мудрец. Поскольку молодой человек взволнован неожиданной встречей с моей скромной персоной, — последовала сдержанная улыбка, — объясню также, почему такой большой писатель, как я, решил отложить свое плодовитое перо и обратиться к бродячей жизни философа-мыслителя. Потому что прошли годы, но, увы, монстр не сокрушен и катастрофа не состоялась. Это заставило меня изменить мои представления о будущем мира и человека. И я ушел от этого мира — назад, в девственный лес, чтобы вслушаться в доисторический рокот дикой природы и насладиться вечным молчанием неистовых ураганов. Недалеко отсюда, — он показал куда-то за овраг, — я собственными руками сложил себе хижину из чертополоха и поселился в ней, чтобы понять, почему монстр не сокрушен, а катастрофа не состоялась. Так я превратился в дух леса, неусыпно следящий за ним, оберегающий его. И птицы, пресмыкающиеся, звери, насекомые и прочие божьи создания безропотно подчиняются моей воле и ни разу не доставили мне никаких хлопот. А люди, люди, самые бестолковые из всех живых существ, решили, что у меня помрачился рассудок, им не понять, что я день и ночь ломаю голову над задачей спасения человечества. Чудовищно сложная задача, сложная задача, удостоившаяся стольких гениальных голов! Я долго мучился, пока не понял: чтобы раз и навсегда покончить с этим вопросом, мне надо отказаться также и от лесного отшельничества, ибо ставя себя на место обезьяны, ты никогда не решишь проблему обезьяны. Посему я избрал своей целью стать мудрецом, вернуться к людям и приобщать их к этому моему феноменальному открытию.

От непрекращающегося потока слов Армен слегка осовел.

— Очень скоро у тебя появится возможность убедиться, к каким невероятным результатам привел меня самоотверженный труд. — Незнакомец доверительно взял Армена под руку и сделал несколько шагов. — И это всё — наперекор моей жене, которая наотрез отказалась стать хозяйкой леса и предпочла оставаться в жалкой роли домохозяйки… Представляешь, — снова остановившись, оскорбленно воскликнул незнакомец, — она принуждала меня бросить этот мой эпохальный труд и идти на службу! Говорила: «У тебя в голове солома, а не мозги. Какой ты писатель! Да ты и двух слов связать по-человечески не умеешь…» Э, о чем говорить с глупыми и жестокими людьми… — человек тяжко вздохнул и, судорожно сглотнув слюну, ужасно разволновался.

Армен едва удержал себя от смешка.

— Она меня подло выгнала из дому, — дрожащим голосом продолжал человек и, присев на бугорок, в отчаянии покачал головой. — А из-за чего, спрашивается, из-за чего? Причиной послужила зубная щетка, обычная зубная щетка средних размеров, представляешь? Она меня без конца пилила, ела поедом и унижала из-за этого никчемного, идиотского предмета, обзывала меня последними словами, талдычила, что я плохо чищу зубы, что эту средних размеров зубную щетку я никогда не мою… «Ты грязная, неотесанная деревенщина! — кричала она. — Верно говорят: сколько хочешь вари голову деревенщины, а уши все равно останутся сырыми…» Вот такие дикие сравнения, такое неуважение, такая бестактность по отношению к месту происхождения гениального писателя и великого мыслителя… — Человек снова судорожно глотнул и, сжавшись в комок, неожиданно заплакал.

— Ты хороший писатель, — невольно вырвалось у тронутого этой сценой Армена.

— Правда? — человек взглянул на него сквозь слезы и благодарно улыбнулся. — В самом деле?..

— Я слов на ветер не бросаю.

— И мудрец тоже хороший?..

— И мудрец тоже.

— О, как я мечтал иметь такого благодарного ученика, как ты! — мгновенно воодушевился незнакомец. — Подойди, я должен завещать тебе все свои тайны, чтобы они не пропали после того как мне придется проститься с земной жизнью… — Он вскочил с места и, схватив руку Армена, посмотрел на него долгим, глубоким взглядом.

На миг Армен заглянул в неопределенно-отрешенное выражение его мутных глаз и ощутил запах перегара.

— Где же все-таки колодец? — спросил он, слегка отстранившись.

— Ты имеешь в виду родник, где берет начало все сущее?..

— Хотя бы так.

— С первых мгновений своей земной жизни я нахожусь на пути к роднику. Идем, покажу, — человек деловито двинулся вперед. — Если мы, учитель и ученик, идем одной дорогой, значит, мы абсолютно тождественны…

Он двинулся по той самой тропинке, которая привела Армена к оврагу. Армен удивился, как он мог потерять ориентир, не сходя с тропы. Видимо, это и есть их лес. Армен поспешил за человеком, стараясь не отстать.

— Ты откуда пришел? — не оборачиваясь, спросил тот задумчиво.

— Со станции.

— Нет, я не это имел в виду, — улыбнулся человек. — Из какой ты страны?

Армен, сам не зная почему, оставил вопрос без ответа.

— Здешние комары довольно большие, — он отмахнулся от настырного зеленого комара, норовившего усесться ему на лоб.

— Да-а, — как бы про себя процедил человек, — нынче отовсюду всякие люди хлынули в Китак, точно лесные комары… — Голос прозвучал трезво, с нотками гнева и раздражения. — И все из-за этого проклятого нового закона…

Армен прикусил губу.

— А что это за новый закон? — спросил он как можно беспечней.

— Шедевр человеческой глупости, — недовольно фыркнул человек. — Закон, который дает право любому залетному комару кусать порядочных людей — где, когда и как ему заблагорассудится.

— А по старому закону кусать запрещалось? — попробовал перевести разговор в шутку Армен.

Человек обернулся, посмотрел на него внимательным взглядом, в котором были подозрительность и неприязнь.

Дальше шли молча.

Вскоре они свернули влево и, пройдя высокий, в человеческий рост, кустарник, вышли на широкую поляну, в центре которой стоял ветхий колодец с грубо сколоченным срубом и замшелыми стенами. Возле колодца были какие-то люди, и это обрадовало Армена: в конечном счете, мир состоит не из одних мудрецов, он гораздо разнообразнее. Несколько человек, сидя на траве, резались в карты, другие мирно беседовали. Еще один спал поодаль, раскинув руки и сотрясая воздух могучим храпом.

— Это и есть родник, — сообщил Мудрец, моментально входя в прежнюю роль. — Обычно здесь собираются изгои, вроде нас с тобой, отверженные, бездомные и безработные, единственный смысл жизни которых — вечное бродяжничество. Собираются здесь, утешают друг друга и снова отправляются бесцельно блуждать в бескрайних и безымянных просторах отчаяния.

— Но они не выглядят такими уж отчаявшимися, — улыбнулся Армен, заметив, как, внезапно вскочив с мест, дружно захохотали над чем-то игроки в карты.

— Это смех беззащитного отчаяния, — живо пояснил Мудрец. — Если у тебя достаточно острый слух и тонкое восприятие, ты без труда уловишь в этом смехе скорбные и безотрадные тона.

Армен промолчал.

— У тебя выпивки не найдется? — вдруг спросил Мудрец, глядя в глаза Армену с какой-то горделивой самоуверенностью.

— Нет… — Армена смутил этот резкий переход, — выпивки у меня нет.

Тут он с удивлением увидел устремленные на него взгляды присутствующих, замерших в ожидании.

— Увы, мой молодой друг в данный момент не может нас угостить, — обратился Мудрец к собравшимся у колодца. — Но он обязуется в следующий раз поставить нам сразу семь бутылок отменного вина…

Обманутые в своих надеждах люди с ненавистью уставились на Армена, что-то угрожающе бормоча, а кто-то негромко выругался.

— Не удивляйся, — придвинувшись к Армену, вполголоса сказал Мудрец. — Отчаяние порой вызывает у них приступы безудержной ярости, и тогда они превращаются в зверей, особенно если нет спиртного. В прошлый раз похожий на тебя паренек отказался поделиться с ними выпивкой — и еле унес от них ноги, можно сказать, в чем мать родила. Эти олухи прикончили бы его, не вмешайся я вовремя…

Армен угрюмо покосился на Мудреца. Он чувствовал, что едва сдерживается и в нем подымается волна гнева. Сжав зубы, он отвернулся и глубоко вздохнул: стоявший перед ним свихнувшийся пьяница и фигляр испортил такое светлое, чудесное утро…

— Так что если мой молодой друг располагает хотя бы капелькой спиртного, настоятельно советую пожертвовать ее этим откровенным хищникам, — гнул свое Мудрец. — Поскольку мне как честному человеку небезразлична дальнейшая судьба моего молодого друга…

— Отодвинься, — хмуро прервал его Армен, — дай умыться по-человечески.

Мудрец попятился, состроив скорбную мину незаслуженно обиженного человека. Армен недовольно фыркнул и уже стал расстегивать пуговицы сорочки, когда вдалеке, под тенью окаймлявших поляну деревьев, заметил вдруг женщину; стоя спиной к нему, она поправляла волосы. «Сара!» — удивился Армен. Оставив Мудреца, он бросился к ней, не разбирая дороги.

— Сара!

Женщина его не слышала и продолжала приводить в порядок свои длинные волосы.

Армен обошел огромный пень и собирался окликнуть ее снова, но, зацепившись ногой за высохший корень, во весь рост грохнулся на землю и тут же снова вскочил на ноги.

— Сара! — запыхавшись, крикнул он, добежав до кромки леса. — Ты?..

Женщина обернулась, и Армен растерянно замер. Это была не Сара, а юная и стройная красавица с огромными черными глазами и воздушно-изящными чертами лица. На ней было легкое платье фиолетового цвета; зажав губами несколько заколок, она собирала свои длинные шелковистые волосы на затылке. Взгляд девушки, чистый и непорочный, словно проник в самую глубину его существа, обволакивая все мягким, далеким светом. Кажется, это была именно та прекрасная девушка, которую он жаждал встретить всю жизнь и которую всегда видел перед собой — в снах или наяву. Это восхитительное создание словно никогда не рождалось и не жило земной жизнью, оно просто было, и ничто в этом мире — ни смерть, ни любовь, ни ненависть — не смогли бы нарушить безмятежную тишину ее лучезарных глаз. И эта красота была такой же родной, как и кровь, текущая в собственных жилах. Сердце Армена сладко екнуло, он был так взволнован — до слез. Он затаил дыхание и боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть это сотканное из солнечного света видение…

— Иди сюда! — послышался из-за деревьев глухой голос пожилой женщины. — Здесь их больше, и они спелые…

— Иду, — ответила девушка, и голос ее был таким же нежным и ясным, как взгляд. Она улыбнулась Армену и грациозно удалилась, едва касаясь земли своими легкими, как лучи, ногами…

Армен безмолвно смотрел ей вслед, пока фиолетовая девушка не скрылась в глубине леса, оставив аромат своего обаяния траве, деревьям и его молодым жадным ноздрям. Ее улыбка была божественным подарком начинающегося дня, и Армен невольно почувствовал благодарность к Мудрецу, который своей примитивно-жуликоватой болтовней выпивохи сделал возможной эту его встречу с давней мечтой…

Армен повернулся и, склонив голову, двинулся к колодцу. Он чувствовал необычайную легкость, утренний свет вливался в него, проникая в каждую клетку. И этот свет излучали глаза фиолетовой девушки, далекие и недосягаемые. Потом сердце Армена кольнуло внезапное сомнение: может быть, это в самом деле было всего лишь видение, может быть, это ему померещилось? Он круто обернулся: безмолвствовали деревья, безмолвствовали их тени. Но нет, эта встреча глубоко запечатлелась в нем и была настолько же реальной и живой, как и он сам. Армену стало невыносимо грустно: между ним и фиолетовой девушкой непреодолимой преградой стоит целый мир, мир людей…

Дойдя до пня, возле которого он споткнулся и упал, Армен поднял голову и удивился: поляна была пуста, только колодец молчаливо громоздился посредине. Люди ушли. Чуя неладное, приблизился он к колодцу и остановился: его рюкзак валялся у грязного сруба колодца, а вещи были разбросаны в пыли. Видавшие виды наручные часы и широкий кожаный ремень, подаренные стариком, которому он помог скосить траву, исчезли. Рабочие инструменты тоже были раскиданы здесь и там, как и сменное белье. Некоторое время Армен неподвижно наблюдал эту картину: казалось, свирепый зверь набросился на свою жертву, растерзал и удалился, оставив требуху.

Армен молча собрал вещи, снова положил их в рюкзак. Потом принес старое ведро, которое непонятно почему лежало довольно далеко — кверху дном. Когда он снимал сорочку, кольцо, подаренное старушкой, выскользнуло из нагрудного кармана и, ударившись о деревянный сруб, полетело в воду. Армен попытался перехватить, мгновенно выбросив руку, но промахнулся. Он склонился над колодцем, но успел услышать лишь тихий всплеск. Осмотрел колодец: в его глубине таилось холодное, темное безмолвие. Казалось, это был вход в неведомый, непостижимый мир, откуда нет возврата…

Армен вздохнул и в унынии присел на край колодца. Все словно произошло в далеком прошлом — неизвестно где, неизвестно когда… Армен сжал лицо ладонями, тряхнул головой; взгляд остановился на макушке большого дерева, где что-то неожиданно зашевелилось. В следующий миг большая птица, подобно шаровой молнии, описав дугу, ринулась вниз — туда, где в густой траве поляны пряталась дичь. Взметнулось облако пыли, послышался глухой и жалобный писк. Какое-то время в траве мелькал только пламенный гребень птицы, похожий на вспыхнувший огонек. Когда пыль улеглась, птицы уже не было, она исчезла вместе со своей добычей, точно мираж. И снова над поляной застыла равнодушная тишина…

2

Армен надеялся сразу выйти на дорогу, ведущую в город. Умывшись, он почувствовал себя лучше, бодро пересек поляну и вошел в лес. Откуда-то из-за деревьев, издалека, терзая слух, накатывал на него глухой, монотонный шум, напоминавший бешеный рев огромной толпы, заглушавший дыхание Армена, и ему казалось, что время мчится так стремительно, что он даже не успевает дышать. И что сам он тоже превратился в сплошной шум: шум издавали его голова, руки, ноги, ступни. Когда лес остался позади, Армен остановился и, закрыв глаза и сосредоточившись, стал с усилием мысленно собирать воедино как бы разбегающиеся части тела, пока снова не услышал свое частое дыхание. Тогда он открыл глаза и обнаружил себя напротив большого перекрестка, где кипела жизнь. Но это был уже другой мир — грохочущий, закованный в металл.

В тумане, тающем под лучами встающего солнца, звенели дороги в бескрайней степи, и из клубящихся облаков пыли слышался веселый крик пробуждающегося дня новым обещанием тем, кто разочарован жизнью. «Дерзай, — внушало утро, — дерзай — и ты добьешься». Бесчисленные потоки машин, проносившихся с головокружительной скоростью, неутомимо и беспрерывно питали кровью огромное сердце. Скрытое от глаз, оно билось повсеместно, и казалось, все, что лежит под этим небом, приближается и удаляется одновременно. Армен почувствовал, что этот ритм уже властно захватил его и наполнил ясной, почти ощутимой надеждой, что здесь он наконец добьется своей цели.

Он поискал глазами и слева от себя не без труда нашел невысокий указатель, спрятавшийся под кроной дерева. Отодвинул ветки и увидел выцветшую дощечку, на которой стыдливо значилось «Центр», а рядом была пририсована стрелка. И только теперь Армен убедился, что в мире действительно существует такое место — Китак…

Позади указателя лес редел и отступал. По всей длине трассы деревья в три ряда были вырублены, и на их месте на равном расстоянии друг от друга, закрепленные на высоких металлических столбах, тянулись яркие металлические щиты. Первый из них представлял текст, выполненный крупными буквами на синем фоне: «Новый закон — в действии». Буквы были выписаны волнообразно, и это создавало иллюзию непрерывного движения. Плакат был исполнен очарования таинственности, как любая новинка, что не могло не пробудить в Армене надежду: а вдруг новый закон и в самом деле откроет какие-то новые перспективы. Следующий щит обещал гораздо больше: «Новый закон — новый человек — новый мир», а за ним следовала уже целая программа: «Свобода и счастье: окончательное завоевание Вселенной — всего лишь вопрос времени». Армен улыбнулся и, миновав щиты, испытал такое чувство, точно вошел в ворота Китака и уже слышит дыхание города. Впереди едва заметный на большом расстоянии оживленный перекресток так и кишел машинами и пешеходами, сновавшими в разные стороны с деловитостью муравьев. С левой стороны вдали виднелся целый лес строящихся высотных домов, терявшихся в дымке горизонта, точно призрак грядущего. Армен ощутил прилив сил: Китак в самом деле крупный город, так неужели в этом большом мире не найдется маленького уголка, в котором уместилась бы мечта его жизни, такая незатейливая и такая страстная?..

На пути к перекрестку Армен встретил старика в поношенной одежде; сидя в дряхлой двуколке, он медленно катил по дороге. Покачиваясь в такт движения скрежещущей двуколки, он то и дело понукал лошаденку, которая шла неспешным шагом, время от времени фырча и раздувая ноздри. Старик внимательно выслушал Армена, при слове «архитектура» беспомощно улыбнулся, однако сказал, что слышал о Скорпе и знает, где он «обитается». Повернувшись на своем облучке, он объяснял пространно, со всеми подробностями, но когда отъехал, в памяти Армена осталось лишь общее направление, указанное кнутом старика. Армен поймал себя на том, что невольно связывает свои надежды с архитектором Китака, следуя тем путем, на который его направила Сара. Эта мысль окончательно утвердилась в нем после того, как уже на перекрестке спешившая за покупками женщина, услышав имя Скорпа, сразу оживилась, сказав, что «это изумительный человек», однако указала совершенно иное направление. Миновав перекресток, Армен спросил на сей раз нервного на вид мужчину средних лет. Тот, не останавливаясь, бросил, что «с ворами и разбойниками знаться не желает», намекая не только на Скорпа, но вроде бы и на самого Армена. Что-то раздраженно бормоча, он быстро удалился, подергивая плечом. Армен свернул на первую же улицу и был вынужден обратился к девочке, которая, сидя на грязном и бугристом асфальте тротуара, пыталась что-то нарисовать на нем огрызком мела. К удивлению Армена, девочка не только указала, как найти место работы Скорпа, но и назвала адрес.

3

Улица, именуемая Круговой, никак не оправдывала своего названия: кривая, неказистая, она тянулась среди деревьев, никуда не сворачивая. Армен отыскал указанный девочкой дом под номером одиннадцать и был немало озадачен, увидев перед собой старое, уродливое деревянное строение. Неужели это обветшалое, напоминающее паука здание может быть местом работы такого важного человека? На доме не было никакой таблички, и Армен колебался: входить или не входить в ворота? Пока он раздумывал, ворота неожиданно открылись и вышел скромно, но элегантно одетый молодой блондин. В руке он держал какую-то бумагу, которую рассматривал с искренним восторгом. Армен спросил у него, здесь ли работает архитектор Китака Скорп.

— Я как раз от него, — живо откликнулся блондин. — Мы всю жизнь добивались этой бумаги. И вот наконец мне это удалось… — он заговорщически улыбнулся, глядя на Армена с нескрываемой гордостью. — Увидят мои родители — с ума сойдут от радости.

— А что это за бумага? — поинтересовался Армен.

— Разрешение на строительство дома.

— Поздравляю, — сказал Армен и подумал: «Это добрый знак».

Он пересек залитый солнцем двор и уже собирался повернуть в сторону тенистого балкона, когда из-за угла навстречу ему неожиданно вышла холеная и дородная старуха, тяжело волоча опухшие ноги и постанывая при каждом шаге.

— Чего тебе? — повелительно спросила она, изучая Армена неприязненно-недоверчивым взглядом.

Армен терпеливо объяснил.

— Нет его, — отрезала старуха. — Покоя нет моему сыну от таких, как ты.

Говоря это, она придирчиво рассматривала одежду Армена.

— Мне только что сказали, что он на месте. И потом… — он хотел добавить «А вам-то что?», но сдержался.

— Пустите, пусть проходит, матушка, пусть проходит, — послышался из глубины строения молодой и приветливый женский голос.

Старуха заворчала и, тяжело ступая, направилась в сторону калитки. И только тут Армен заметил прямо напротив ветхого строения изумительный двухэтажный особняк в окружении большого и хорошо ухоженного сада. По-видимому, подумал он, это и есть дом Скорпа, а старуха — его мать.

Под последней колонной балкона, наполовину в тени, наполовину под солнцем, лежала огромная, окрасом похожая на волка собака, бдительно следя за каждым движением Армена. Ее свирепый облик — блестящие черные глаза навыкате и тяжелая квадратная морда — что-то смутно ему напомнил. Когда он подошел к входной двери, собака угрожающе зарычала и нервно шевельнула хвостом. Армен отвел глаза и постучался, чувствуя за спиной беспокойное дыхание пса.

— Входите! — позвал из-за двери тот же дружелюбный голос.

Открыв дверь, Армен едва не наткнулся на маленькую старушку: засучив по локоть рукава, она мыла полы.

— Отойди в сторону, — не глядя, бросила она грубо.

Армен смешался.

— Сюда, пожалуйста! — послышалось с противоположной стороны.

В глубине комнаты, в льющемся из открытого окна свете, за письменным столом сидела молодая красивая женщина, неторопливо сортировавшая какие-то бумаги. И пока Армен шел к ней, женщина успела окинуть его с ног до головы внимательным взглядом, после чего на лице у нее появилась недовольно-разочарованная гримаса. Очевидно, ей хотелось бы видеть более респектабельного посетителя.

Армен стал обстоятельно излагать ей цель своего визита. Лишь на миг вскинув на него глаза, женщина продолжала раскладывать бумаги. Армен смутился: он видел перед собой существо с изящными чертами лица, изящным телом, изящными движениями, существо словно созданное из хрупкого, прозрачного стекла, коснись пальцем — рассыплется; и только блеск неутолимой чувственности во взгляде выдавал в ней живого человека.

— Ладно… — не дослушав, скучающе-вяло прервала женщина и, встав с места, открыла обитую кожей дверь слева от себя и исчезла за нею.

Приемная была выдержана в традициях сугубо официального учреждения. На противоположной стене в трех одинаковых рамках висела «наглядная агитация», представленная картинками и чертежами: «убогое прошлое», «бурное настоящее» и «светлое будущее» Китака — соответственно в блекло-сумрачных, подчеркнуто густых и ослепительно ярких красках. Чуть дальше бросалась в глаза роскошная табличка, на которой жирными, внушительными буквами была выведена фамилия хозяина кабинета — «Ю. Скорп». Табличка выглядела столь величественно, словно в одном этом имени сосредоточены прошлое, настоящее и будущее города. На миг Армен испытал такое чувство, что он исколесил весь мир и оказался здесь только для того, чтобы увидеть этого человека, будто встреча со Скорпом была единственной целью всех его поисков. Он несколько раз — по буквам — перечитал имя Скорпа, чтобы удостовериться, что не ошибся. Сердце учащенно забилось от мысли, что долгожданная встреча вот-вот состоится.

— Можешь ждать, — выйдя из кабинета, равнодушно бросила женщина, не удостоив Армена даже мимолетным взглядом. Поправив на плече локон, она пошла к входной двери. Старушка уборщица, помрачнев, посторонилась, чтобы дать ей дорогу. Женщина вышла и, пройдя под окном, по-хозяйски решительно направилась в сторону изгороди сада, окружающего двухэтажный особняк, и вскоре скрылась за деревьями.

— Ты на эту Стеллу, на ее смазливый вид не смотри, — вдруг вполголоса заговорила уборщица, опасливо поглядывая по сторонам: не подслушивает ли кто. — Беспутная она девка, шляется только с богатыми мужиками. — С тряпкой в руке старушка сделала шаг навстречу Армену. — Дочку свою маленькую под чужим именем сдала в детдом, а сама гуляет вовсю. Обратил внимание на ее обличье? Точь-в-точь змея, так и норовит ужалить. Знай, она сама выбирает себе мужчин. Не мужики ее выбирают, а наоборот, она их выбирает, выжимает из них все соки, а потом, как змея, в кусты уползает… Я-то знаю, сколько она семей разрушила, ох знаю, — сокрушенно покачала она головой. — Одно тебе скажу: не из нашего она мира, из другого, темного мира сюда пришла…

— Из какого мира? — не понял Армен.

— Из черного мира, — закатив глаза и еще больше понизив голос, ответила старушка. — В этом черном мире, сынок, есть черное бездонное море, а в нем клубками так и кишат скорпионы… Смотрю я на тебя, ты парень молодой и вроде неиспорченный, держись от этого скорпиона подальше, а то беды не оберешься…

— Да ведь я вовсе не богатый, — рассмеялся Армен.

— Тем более, — не смутилась старушка. — Вижу ведь: человек ты безродный и неимущий, горемыка, можно сказать. Счастье свое хочешь найти в чужих краях. Я много чего на шкуре своей испытала, не думай, что по злобе говорю или сплетничаю. Из-за этой распутницы я потеряла единственного сына, — едва сдержала слезы старушка.

— Как так? — поразился Армен.

— Сын влюбился в эту потаскуху, стал пить. Пропадал целыми днями, а однажды его, мертвого, из реки вытащили…

По спине Армена пробежали мурашки.

— Да, — вздохнула старушка. — В бумаге своей написали, что он сам в пьяном виде упал в реку, но я-то знаю: она во всем виновата. Эта стерва отправила моего сына в черный мир — на съедение черным скорпионам. Ох-ох…

Старушка умолкла. Ее рассказ подействовал на Армена как яд.

— Сердце у меня большое, как этот мир, — снова заговорила старушка. — Я никому ничего, кроме добра, не желаю, но чем я заслужила такие несчастья, понять не могу. Одна на свете, ни помощника, ни родной души. Так хочется, чтобы кто-то был рядом, поддержал, — не отводя от Армена глаз, как бы намекала старушка.

— Если дела у меня хорошо сложатся, я тебе помогу, — сказал Армен.

— Э-э, — махнула старуха рукой. — Таким, как мы, сынок, никогда не везет. Как пришли в этот мир никому не нужными, так и уйдем. Хорошо еще, если хуже не будет, останется как есть… — она охнула и вернулась к своим делам.

Армен был озадачен. Хотел присесть на ближайший стул, но передумал. Положив рюкзак на пол, привалился плечом к стене, но в тот же миг непроизвольно выпрямился. Внезапно дверь кабинета чуть приоткрылась и показалась чья-то рука. Низкий грудной голос из глубины кабинета сказал: «Останься, поболтаем немного. Сейчас Стелла придет, отметим это дело, тогда и уйдешь». Рука снова прикрыла дверь и послышались удаляющиеся шаги. Армен сокрушенно вздохнул.

Он почувствовал, что им вновь овладевает тоска, и, пытаясь уйти от этого, хотел возобновить разговор с уборщицей, но та скрылась в чулане. В это время входная дверь открылась, и вошла Стелла. Своими нежными, изящными руками она держала серебристый поднос, на котором стояли три бокала, бутылка вина и изысканные сласти. Все это очень шло Стелле: слабый отблеск подноса играл на ее точеном лице, придавая ей особую прелесть и делая ее красоту еще более возбуждающей и недоступной. Скорее всего, старушка ничуть не преувеличивала, говоря о гибельных для мужчин чарах Стеллы. Может быть, она в самом деле порождение иного мира и ее любовь опасна, как змеиный яд… Армен чувствовал, что и сам он пленен этой женщиной, подходившей сейчас к двери кабинета мелкими, осторожными шагами.

Не обращая внимания на Армена, Стелла привычным движением толкнула коленкой дверь кабинета, вошла и закрыла ее ногой. Потом оттуда — словно назло Армену — донеслись оживленные голоса, беспечный смех, звон бокалов, поскрипывание стульев. Это был замкнутый мир, занятый собой, не терпящий чужого присутствия. Армен попытался представить свою встречу со Скорпом, но из этого ничего не вышло. Он помрачнел и опустил голову. Может быть, надо просто повернуться и уйти?..

Сердце сжала невыразимая тревога. Ему ни за что не сориентироваться в этом окутанном тьмой лесу, где хозяйничают перемешанные тени деревьев, где ни одна тропинка никуда не ведет, где все и вся поймано в незримые капканы и в конечном счете также становится тенью и еще больше сгущает тьму… Армен потянулся было за рюкзаком, когда дверь кабинета неожиданно распахнулась и в приемную вышел среднего роста мужчина в безупречном костюме, сухощавый и длинноволосый, с грустными красивыми глазами. Поправив галстук, он чему-то саркастически улыбнулся и, мельком глянув на Армена, манерно направился к выходу, в такт шагам небрежно покачивая сверкающим черным кожаным портфелем. В его мягких жестах, во всем его облике, как будто состоящем из полутонов, было что-то женственное, показавшееся Армену знакомым. Заинтригованный, он подошел к окну и выглянул: выйдя на балкон, человек прищелкнул языком и рядом с ним тут же появился похожий на волка огромный пес; потеревшись о ногу хозяина, он радостно вильнул хвостом, и они вдвоем двинулись в сторону двора. Армен медленно опустил глаза и уставился на свой рюкзак невидящим взглядом, потом вдруг кровь бросилась ему в голову и сердце словно остановилось…

Это был первый человек, которого встретил Армен в чужой стране. Армен стоял на станции и растерянно озирался, когда он подошел к нему вместе со своей собакой и предложил помощь. Выяснилось, что ему нужны рабочие руки: вычистить и привести в порядок старый отцовский дом, за что он пообещал щедрую плату. Армена обрадовало неожиданное приглашение, и он тут же согласился. По дороге, уже в машине, человек подробно расспрашивал его, и Армен рассказал без утайки о родительском доме, пострадавшем от землетрясения, о тяжелейшей ситуации, в которой оказалась его семья, о его намерении восстановить родной дом.

— У нас общая цель, — сказал этот человек своим медоточивым голосом и обворожительно улыбнулся. — Прекрасно, если сын хочет восстановить отчий дом!

— Ты, наверное, художник? — полюбопытствовал Армен, глядя на почти скрытое бородой бледное лицо и печальные черные глаза собеседника.

— Что-то вроде этого, — загадочно улыбнулся тот.

— Армен, — представился Армен и протянул руку.

— А меня зовут Иси, — после минутного колебания ответил человек; не отрывая глаз от дороги и крепко сжимая руль, он уклонился от рукопожатия.

Машина наконец остановилась в пустынном месте, где не было ничего, кроме странного треугольного строения, на фасаде которого едва держалась старая покореженная вывеска. Когда они вышли из машины, Армен с трудом прочитал выцветшие буквы: «Мотель».

— Это мне досталось в наследство от отца, — сказал человек. — Надо вычистить его изнутри как следует, сбросить мусор на берегу реки и прикрыть землей. Само собой, сделать это следует ночью — для вящей безопасности, — улыбнулся он. — А бревна надо утопить в болоте, — показал он рукой на густо заросший камышом берег реки. — Ясно?

Армен кивнул.

— Даю три дня сроку, — человек открыл дверцу машины. — Вечером привезу еду и аванс, — небрежно добавил он и, коротко погладив пса, дал ему команду зайти в машину. Тот немедленно запрыгнул в заднюю дверь. Слегка кивнув Армену, человек уехал в своей видавшей виды колымаге…

Три дня и три ночи не разгибая спины Армен вычищал старое здание, от пола до потолка забитое мусором, пылью и грязью, в беспорядке наваленными друг на друга полусгнившими бревнами. Его наниматель так и не появился, и Армену пришлось уповать лишь на скопленные за время жизни в родных горах силу, выносливость и неприхотливость. Он мучился лишь от невыносимой жажды, но и тут нашел выход: пил прямо из реки. Его искусала какая-то мерзкая мошкара, которой ему до сих пор не приходилось видеть. От пыли и грязи лицо и руки у него почернели, он постоянно натыкался на ржавые гвозди и острые как бритва обрезки металла, однако скоро привык ко всему и уже не чувствовал боли от многочисленных ран и ссадин. Он притерпелся и к соленому, разъедающему глаза поту, и к капелькам крови, выступающим то там то сям всякий раз, как он не успевал увернуться от рушившихся кусков окаменевшего мусора или досок. Он трудился точно в долгой, непрекращающейся лихорадке, радостно замечая, как отступают перед его упорством эти горы мусора и грязи. На третий день, ближе к полуночи, он наконец завершил работу — прошел по комнатам, придирчивым хозяйским глазом осмотрел все закутки и сам удивился царящей внутри чистоте. Когда он подошел к выходу и обернулся, чтобы еще раз окинуть взглядом все здание, перед глазами у него внезапно потемнело, он пошатнулся и рухнул на колени. Казалось, ночной мрак неслышно взорвался в голове, и он понял только то, что проваливается в черную бездну…

Очнулся он на рассвете, когда лица коснулся первый луч солнца. Он тут же сел и ужаснулся: все его тело, лицо, голова, глаза, даже язык опухли и покрылись крупной красной сыпью. От сильного жара язык пересох и едва шевелился во рту. Схватив рюкзак, Армен кинулся к реке и основательно умылся — с головы до ног. Зуд немного утих, но температура не спадала. Вытираясь, он услышал шум подъезжающей машины. Да, это был Иси. Из машины выпорхнули три длинноногие блондинки в легких платьях, за ними появился мужчина гигантского роста. Показывая здание, Иси что-то воодушевленно объяснял, женщины энергично кивали головами, а гигант оглядывал окрестности. Когда Армен попал в поле его зрения, он повернулся к Иси и пальцем указал на Армена. Иси что-то сказал, все прыснули, и даже пес несколько раз весело гавкнул. Армен почуял неладное. Группа исчезла внутри дома, но к тому времени, когда он приблизился, снова вышла и остановилась у главного входа. Увидев Армена рядом с собой, женщины сначала удивились его виду, потом заулыбались. Одна из них даже озорно подмигнула ему и, облизав губы, залилась смехом.

— А, это ты, — как ни в чем не бывало улыбнулся Иси. — Неплохая работа.

Он хотел было похлопать Армена по плечу, но, увидев его опухшее, красное от сыпи лицо, резко отдернул руку. Армен не спуская с него глаз, застыл в ожидании.

— Иди сюда, — снова входя в дом, позвал его Иси, — хочу показать тебе кое-что. Правда, ты хорошо потрудился, но посмотри-ка на это, — нервным движением он провел по стене указательным пальцем и показал Армену. — Видишь, какая пыль? Весь дом просто утопает в грязи.

Армен остолбенел.

— А кроме того, — не глядя на него, Иси снова вышел на порог, — мы должны вычесть плату за ночлег, ты ведь спал здесь три ночи.

— Как это, — еле выговорил пораженный Армен, так и не сумев проглотить застрявший в горле ком. — Да я вообще не спал!

— Пошли, пошли, это еще не все, — почти с угрозой сказал Иси, обогнув дом и выйдя на его тыльную сторону. — Даже с этого места хорошо видно, что тростник безжалостно вытоптан.

— Послушай, — прохрипел Армен, чувствуя, что не может укротить поднимающуюся в груди волну злости, — я тебе вот что скажу… — он не успел договорить, заметив краем глаза, как в его сторону метнулось нечто огромное и черное, и в следующее мгновение его оглушил свирепый лай…

Потом Армен в ужасе бежал по степи, ежесекундно слыша за спиной грозный рык страшной собаки, и ему казалось, что клыки вонзятся в его затылок. В какой-то момент показалось, что собака в самом деле вот-вот дотянется лапой до рюкзака, но Армен вложил все оставшиеся силы в немыслимый рывок и сумел увернуться. Уже сбегая по склону к реке, он услышал, как Иси отозвал собаку своим мягким женственным голосом. Армен ринулся в камыши, а собака остановилась наверху, продолжая рычать и лаять, потом вернулась к хозяину. Тяжело дыша, Армен остановился и обернулся, но ничего не было видно, вокруг стояла тишина. Обливаясь потом, он попытался восстановить дыхание, однако сердце точно разорвалось в груди на мелкие кусочки. Внезапно голова у него закружилась. Как во сне медленно и бесшумно он повалился в камыши и оказался на краю какой-то темной впадины. Казалось, исполинских размеров черный зверь ухватил его зубами за ворот и тащит, чтобы сбросить в эту глубокую яму, а чья-то длинная, похожая на тень, рука силится оттащить его подальше от края.

— Держись, сынок, держись, — коснулся слуха далекий, слабый голос.

Армен медленно, с усилием поднял веки и как сквозь мутный туман увидел склонившегося над ним тщедушного старика.

— Ничего, сынок, — утешал старик, — скоро все пройдет и забудется.

— Где я? — еле слышно прошептал Армен.

— Я на другом берегу пас своих ягнят и все видел, — сказал старик. — Ты должен благодарить судьбу.

— За что?

— Тебя ужалил скорпион, и если бы ты не бежал сломя голову, яд не вышел бы из тела и тебя, скорее всего, уже не было бы.

Пораженный Армен не знал, что сказать.

— Пошли, я вылечу тебя землей и водой, — сказал старик. — На это нужно время, но к вечеру ты будешь здоров.

Он взял Армена за руку и повел за собой в глубь камышовых зарослей. Вскоре они вышли на небольшую поляну, по колено залитую водой. Это походило на удивительно чистый бассейн, над которым клубился пар. Старик раздел и уложил Армена в воду и ловко стал залеплять ему лицо глиной. Чувствуя на себе искусные движения пальцев, Армен невольно улыбнулся: казалось, старик лепит из глины новое тело…

Вне себя Армен рванулся к выходу из приемной. Он не знал, что собирается сделать, но и оставаться на месте не мог. Стремительно пересек балкон и, выйдя во двор, который был уже наполовину в тени, побежал к воротам.

— Эй, подожди, остановись!..

Выбежав из ворот, огляделся: вокруг никого не было.

— Иси! — крикнул он. — Подожди, мне надо тебе кое-что сказать!

Сделал несколько шагов, посмотрел в один конец улицы, затем в другой, но никого не увидел, кроме нескольких игравших на противоположном тротуаре ребятишек. И тут слева от себя он услышал рокот заводимого мотора и кинулся в ту сторону. В верхней части улицы из-под густой кроны дерева выплыла шикарная красная машина, моментально набрала скорость и лихо промчалась мимо. Армен побежал, но успел заметить лишь высунувшуюся из окна квадратную морду огромного пса и его выпученные сверкающие глаза…

— Эй, паренек! — послышался позади голос старушки уборщицы. — Куда же ты делся, иди скорее сюда!

Армен, бессмысленно смотревший вслед машине, вздрогнул и с удивлением обнаружил, что голос старушки моментально его успокоил: гнева и возмущения как не бывало.

— Иду, мамаша, — переведя дух, отозвался он и поспешил к воротам.

4

Насколько непривлекательно выглядела резиденция Скорпа снаружи, настолько роскошным был его кабинет. Когда Армен переступил его порог, в нос ему ударил смешанный запах женских духов и какого-то незнакомого напитка. Он тихо прикрыл дверь, вполголоса поздоровался и робко остановился у входа. Кабинет был украшен изысканной мебелью, сочетавшей мягкую кожаную обивку и тонкой выделки темно-коричневое дерево. В дальнем углу за внушительных размеров письменным столом в бесцветно-сером свете, пропущенном через тяжелые плюшевые портьеры, тщательно закрывающие окна, сидел смуглый костистый человек и что-то писал. «Значит, это и есть Скорп», — подумал Армен, осознавая, что между ним и этим человеком лежит непреодолимое пространство, как между стоящим на земле человеком и восседающим на недосягаемой высоте властелином материального мира. Чуть погодя Скорп осторожно отложил ручку и пробежал глазами написанный текст, беззвучно шевеля тонкими губами. Лицо у него было внушительное: темная кожа, широкий, агрессивный лоб и упрятанные глубоко в глазницы, точно подстерегающие глаза. В его порывистых движениях, свойственных сухощавым людям, угадывалась целеустремленность опытного человека, привыкшего действовать быстро и решительно. Кивком головы одобрив написанное, он поднял взгляд и пристально посмотрел на Армена.

— Чего ты хочешь? — спросил он низким грудным голосом.

— Я хотел… — начал Армен, — получить работу.

— Работы нет, — сухо отрезал Скорп.

— Извините, — пробормотал Армен и взялся за ручку двери.

— А что ты умеешь делать?

— Да что угодно, — сказал Армен, слыша стук собственного сердца.

— Класть стены, плотничать, штукатурить?..

— Могу.

— Хм… — Скорп задумался. — По ночам тоже можешь работать?

— Да.

— А детей любишь?

— Конечно. Почему вы спросили? — удивился Армен. Скорп не ответил. Взял ручку и, откинувшись на стуле, стал вертеть ее в пальцах. Неожиданно лицо его напряглось и приобрело какое-то хищное выражение. Армену показалось, что Скорп что-то прикидывает в уме.

— Как тебя зовут?

— Армен.

— Армен?..

Армен промолчал.

— Хорошо, — не поднимаясь с места, Скорп слегка наклонился и сделал какое-то движение под столом.

Раздался короткий звонок.

Дверь тут же открылась, и в проеме показалась голова Стеллы.

— Принеси бумаги по «Детскому миру» в Нижнем Китаке.

— Сейчас.

— В Нижнем Китаке будет построен «Детский мир», — скороговоркой произнес Скорп, глядя на свою ладонь, будто читал написанный на ней текст. — Проект готов, можно начинать работы, — повернув руку, он стал изучать свои ногти. — Я сегодня же распоряжусь приступить к рытью котлована. Ты можешь считать себя принятым, пока с испытательным сроком, потом видно будет… — он посмотрел на Армена пронизывающим взглядом.

— Да… — Армен радостно улыбнулся, ему все это казалось сном…

Вскоре появилась Стелла с документацией. Не глядя на Армена, она стала быстро-быстро объяснять ему подробности, давая то одну, то другую бумагу, испещренную бесчисленными цифрами и формулами. Армен с замирающим сердцем, заметно волнуясь и торопясь, вписывал свою фамилию и ставил подпись там, куда указывала Стелла, боясь, как бы Скорп не передумал и не лишил его этой счастливой возможности. Он ничего не воспринимал, он видел лишь нежный, цвета слоновой кости указательный палец Стеллы с багровым ногтем, которым она слегка постукивала по бумаге, показывая нужное место, и от этого холодно-белая кожа наливалась живой кровью. Когда Армен выпрямился и неожиданно встретился с нею глазами, на губах у нее играла мягкая улыбка. Армен окончательно смешался.

Попрощавшись, он направился к двери, спиной чувствуя тяжелый, изучающий взгляд Скорпа. Казалось, прошла мучительная вечность, прежде чем он достиг двери.

— Да, еще вот что, — остановил его голос Скорпа, когда он уже взялся за ручку. — Напомни-ка мне, как тебя зовут…

Армен обернулся. Скорп не спускал с него выжидательного взгляда. Армен был уверен, что Скорп не забыл его имени.

— Армен.

— Верно, Армен, — невозмутимо сказал Скорп. — Через три дня, Армен, придешь за авансом.

По телу Армена пробежал неприятный холодок…

— Хорошо, — с трудом выговорил он.

Приемная была полна ожидающих посетителей.

5

На улице было многолюдно, неподвижный свет и четко обозначенные тени предвещали жаркий день. Армен остановился под густой кроной дерева и попытался привести в порядок мысли и определить дальнейшие действия. В груди он ощущал гнетуще-необъяснимую, тяжелую как камень тоску. Почему она не отпускает его — теперь, когда он так близок к исполнению своей мечты? Будто кто-то неведомый сидит в нем и смущает ум, отравляет чувства, снова и снова подталкивает его к пропасти отчаяния. Армен в задумчивости потер лоб указательным пальцем и зримо представил костляво-волосатую руку что-то увлеченно писавшего Скорпа. И тут же вспомнил давний случай, поразивший его до глубины души…

Ему было семь лет, тихой весенней ночью он с хлебом в руке шел из амбара, который находился недалеко от дома, в саду. Шел в темноте, упоенно глядя на свою любимую звезду, большую и яркую, висевшую прямо над домом. И думал о том, что было бы здорово, если бы она, как сказочная птица, спустилась на землю, села на их крышу и озарила лучами все четыре стороны света, весь мир… Мечтая об этом чуде, он вдруг заметил нечто такое, отчего кровь заледенела в жилах: из-за угла дома, оттуда, где был их подвал, вдруг высунулась черная, худая и волосатая рука и попыталась его схватить. Он издал страшный, душераздирающий крик, выронил хлеб и бросился домой. Язык у него отнялся, он только повторял, заикаясь: «Ру-ка… рука… там… рука…». Перепуганная мать схватила кувшин с водой, взяла сына за руку и вывела наружу, к ступенькам, ведущим в подвал, где, однако, никого не было. Стоя на этом месте, мать вымыла ему лицо и руки и, бормоча слова какой-то молитвы, разбрызгала оставшуюся в кувшине воду на все четыре стороны. Когда Армен поднял глаза, его любимой звезды уже не было, небо заволокло непроглядным мраком. От тоски и отчаяния Армен горько расплакался и долго не мог успокоиться. С той самой поры между ним и миром постоянно незримо возникала эта черная рука…

— Молодой человек, не подскажете номер дома? — раздался за его спиной дребезжащий старческий голос. — Не могу разобрать, глаза уже не те.

Армен вздрогнул и, обернувшись, увидел перед собой худого и сгорбленного старика, опиравшегося на кривую суковатую палку.

— Одиннадцатый.

— Скорп здесь сидит?

— Да.

— А сейчас он на месте?

— Я только что был у него.

Старик поплелся к воротам, с трудом передвигая тонкие, подгибающиеся ноги. Армен невольно проводил его взглядом, и когда тот исчез за воротами, ему на миг показалось, что и он тоже исчез из этого мира… Армен торопливо сунул руку в потайной карман, вытащил оттуда деньги, припрятанные на черный день, и был неприятно удивлен: денег оказалось намного меньше, чем он думал. Он несколько раз пересчитал их, но сумма от этого не увеличилась. Мысленно прикинул: при самой жесткой экономии этого хватит самое большее на три дня.

— Как раз до конца… — шепнул он самому себе.

Глава вторая

1

Нижний Китак от Верхнего Китака отделяла узкая, но довольно густая лесополоса, а с двух сторон его ограничивали, словно беря в клещи, рукава реки. Это было старое, забытое поселение, где никогда не выветривался влажный болотный дух, смешанный с прогорклым запахом выжженной травы, постоянно приносимым ветром из бескрайних пустынных степей. Главная дорога, делившая эту дикую местность на две части, имела тот же запущенный и безнадежный вид, как и бесформенные нагромождения тянувшихся вдоль нее жалких лачуг и хижин, которым, кажется, не было конца. Среди них то здесь, то там возвышались редкие особняки, похожие в этой повсеместной серости на случайные светлые пятна, еще резче подчеркивающие общее убожество. Чем дальше углублялся Армен в Нижний Китак, тем больше утверждалось в нем это грустное впечатление. Отыскав наконец нужный адрес, он увидел, что дорога выходит за пределы Китака и, пересекая реку, теряется в неоглядной дали.

С правой стороны высилась роща гигантских деревьев, сквозь которые виднелись какие-то продолговатые уродливые строения. Впереди, в примыкающем к роще обширном поле серо-зеленого цвета, весело резвилась ребятня. Когда Армен подошел ближе, все дружно прекратили игру и с любопытством уставились на незнакомца. На вопрос, знают ли они, где находится мастерская, ответили все сразу: «Вон там!.. Вон там!..» — подняв невообразимый гвалт.

Армен улыбнулся и, закрыв уши ладонями, присмотрелся к детям: в основном это были малыши, большеглазые, похожие друг на друга, вывалявшиеся в пыли, босые и полуголые.

— А где живет сторож мастерской, можете сказать?

— Он спрашивает про Ату, ха-ха-ха! — толкаясь и заливаясь смехом, снова расшумелись дети. — Ему нужен Ата!

— У Аты нету дома! — крикнул кто-то из них. — Он живет в лесу, как волк, а по ночам воет. Вот так: у-у-у! — Малыш встал на четвереньки, запрокинул голову и завыл, подражая волку.

— У-у-у-у!.. — немедленно подхватили остальные, и снова поднялся страшный шум.

— Прекратите! — Мягкий девичий голос не потонул в общем гаме, его услышали.

Из-за деревьев, отделившись от их тени, появилась тоненькая хрупкая фигурка. Это была юная девушка, вступающая в пору совершеннолетия, с круглым милым личиком и просыпающейся женственностью. Плавной походкой прорезала она неистовую ораву ребятишек, остановилась перед Арменом и с подчеркнутым достоинством спросила, какая нужда привела его в это место. Грусть, затаившаяся в глубине ее выразительных глаз, удивила Армена. Он сказал ей, что здесь собираются строить «Детский мир» и что он ищет сторожа мастерской.

Малыши, окружившие Армена и внимательно слушавшие, снова стали шуметь.

— «Детский мир»!.. «Детский мир»!.. — Они радостно толкались, прыгали, кувыркались.

— А нам разрешат играть в этом «Детском мире»? — спросил один из них.

— Конечно, — улыбнулся Армен.

— В любую игру?

— В любую.

— Ух ты! — восхищенно отозвались дети. — Мы будем играть! Будем играть!

— А как тебя зовут? — прищурив глазки, спросила какая-то бойкая девчушка.

— Армен.

— Армен построит «Детский мир»!.. Армен построит «Детский мир»!.. — Она стала хлопать в ладоши и притоптывать.

К ней присоединились другие ребята, и вскоре образовался веселый хоровод.

— А меня зовут Марта, — сказала юная красавица, потом неожиданно зарделась и опустила глаза. — Знаете, Ата пьяница, он одиноко живет в мастерской, говорят, у него нет даже постели и он спит на опилках. Он никогда не бывает трезвым, и неизвестно, чем занят. Никто не видел чтобы он работал, зато он очень любит рыбалку и каждое утро возвращается с реки, с удочкой в руке и, конечно, пьяный: пошатывается и поет, — обстоятельно информировала Марта. — Ата не местный, он приехал откуда-то издалека. Все его боятся, потому что он очень жестокий. Говорят, убить человека для него так же просто, как овцу зарезать…

— Откуда ты все это знаешь? — слегка обеспокоенно перебил Армен.

— Ну… это здесь все знают, — Марта взглянула на него и не без жеманства улыбнулась.

Армен понял, что девушке приятно с ним болтать, и все эти подробности она приводит, просто чтобы продлить разговор.

— Ты должен быть очень осторожным, Армен, — с какой-то интимной заботливостью сказала Марта, устремив на него красивые грустные глаза. — Пойдем, я покажу тебе мастерскую Аты.

— Я сам найду, Марта, — отказался Армен.

Он оставил ее и направился в сторону здания напротив, большая часть которого была скрыта деревьями.

— Я подожду тебя здесь, — крикнула вслед Марта.

Армен улыбнулся.

Выйдя на поляну, напоминавшую ухабистую целину и простиравшуюся до самой дороги, Армен остановился: его внимание привлекли руины дома, почти полностью заваленные мусором и заросшие колючим кустарником. Он вспомнил родительский дом, и сердце у него сжалось. Одновременно он подумал о том, что можно восстановить жилище и поселиться в нем, причем сделать это следует в первую очередь, поскольку таким образом будет решена проблема крыши над головой. Эта мысль воодушевила Армена. Он прошел в глубь зарослей деревьев и вскоре оказался в огороженном бревенчатым забором пустынном дворике какого-то старого дома. Здесь был маленький родник. Из тонкой, изъеденной ржавчиной железной трубы вода с монотонным бульканьем стекала в замшелое деревянное корытце и затем пропадала в неожиданно темной зелени. Вода была тепловатой и пахла ржавью, но пить было можно.

Дверь мастерской была раскрыта настежь. Внутри царил беспорядок: куски необработанной древесины, разрозненные кучки покрытых пылью и ржавчиной инструментов, мотки небрежно скрученной проволоки — все валялось где попало. По углам отливали черным густые сети паутины, они свисали с потолка и едва уловимо покачивались. Чувствовалось, что здесь не работали с незапамятных времен. Армен громко позвал хозяев, однако никто не откликнулся, голос канул в полумрак. Тогда он осторожно сделал несколько шагов, уперся в какой-то ящик и посмотрел по сторонам. Услышал за спиной сдавленный храп и различил в глубине помещения приоткрытую дверь. Он подошел и толкнул ее, но шире она не открылась. Кое-как протиснувшись боком, Армен оказался в маленькой, похожей на камеру комнате, в которой высились два холмика утрамбованных опилок, а между ними в полосатом свете, падавшем из накрест заколоченного узкими кусками фанеры окна, лежа на спине, угрожающе храпел внушительного вида мужчина. Его дыхание наполнило комнату отвратительным запахом скисшего вина, который как нельзя лучше соответствовал его облику тупоголового мясника. Одутловатое лицо покрывали бесчисленные рубцы и ссадины, терявшиеся в жидкой бороде. Голый, без единого волоска череп, выдающиеся скулы, большой расплющенный нос, глаза, упрятанные под густыми черными бровями, а на распахнутой груди — сероватого цвета татуировка: волк со злобным оскалом и окровавленной пастью вонзил свои острые клыки в тело птицы с подбитым крылом. Повсюду вокруг валялись пустые бутылки, огрызки хлеба и рыбьи головы, засаленные куски бумаги и грязная обтрепанная одежда. Некоторое время Армен с отвращением смотрел на спящего; казалось, это вовсе и не человек, а некое безымянное создание, из полуоткрытого рта которого вырывалось смрадное дыхание смерти. Неожиданно спящий пошевелил своей огромной лапой, пытаясь отогнать муху, норовившую сесть ему на нижнюю губу. Армен подошел ближе, наклонился и резко потряс его за плечо.

— Проснись, меня прислал к тебе Скорп.

Человек приоткрыл мутные глаза, недовольно что-то промычал и повернулся на другой бок.

— Проснись, Скорп сказал, чтобы ты мне помог…

— Сам возьми, что надо… — не открывая глаз, пробормотал человек.

— Ата!

Во сне лицо человека исказила недовольная гримаса. А потом снова раздался ужасающий храп.

2

Захватив из мастерской несколько необходимых инструментов, Армен энергично взялся за дело. Он принялся расчищать развалины от нагромождений мусора, полусгнивших досок, сорной травы. Малыши радостно бросились ему помогать. Армена глубоко тронул этот искренний порыв. Правда, он велел им немедленно отойти подальше, ведь они могли себя поранить, но детей это не остановило, они увлеченно разгребали мусор, извлекали оттуда небольшие куски дерева, то и дело обвиняя друг друга в том, что все им мешают и вертятся под ногами. В конце концов Марте удалось с помощью уговоров, убеждений и угроз увести их в сторону. Вскоре дети снова увлеклись своими играми и забыли об Армене, а Марта вернулась и, прислонясь спиной к стволу дерева, с улыбкой наблюдала за его действиями, время от времени совсем по-взрослому давая ему советы.

Армену было приятно присутствие Марты, он постоянно ощущал на себе теплоту ее заинтересованного взгляда. Марта рассказывала о своей семье. Ее отец, работая в каменном карьере, получил травму позвоночника и теперь прикован к постели. Он очень печален и по ночам иногда плачет тайком. Марта старается его развлекать, читает ему всякие забавные истории, но он не реагирует, смотрит не мигая в потолок и молчит. Мать всегда хмурится, всегда раздражена, потому что работает день и ночь, но не может свести концы с концами. Марта — старшая из детей, а всего их пять сестер и один брат. Она очень любит музыку, терпеть не может стихов и мечтает стать учительницей. Придет время, когда их маленький пыльный поселок превратится в большой и красивый город, а она будет учительницей в большой и светлой школе. Наверное, после «Детского мира» у них построят новую школу. Это ей подсказывает сердце…

Занятая своими мыслями, Марта немного помолчала, потом спросила о новом законе.

— По правде говоря, понятия не имею, что это такое, — ответил Армен. — Я впервые услышал о нем только здесь.

Марта переступила с ноги на ногу, ничего не сказала. Армен перехватил ее угрюмый взгляд.

— Тебе грустно? — спросил он, опершись на лопату.

— С чего ты взял? — Вопрос застал ее врасплох. — Я просто думаю.

— О чем же ты думаешь?

— Да так… — Марта растерянно потупилась. — Просто думаю.

— Гм…

Неизвестно почему у Армена мелькнула мысль, что мечта Марты скорее всего так и останется мечтой…

— Мороженое, мороженое, вкусное мороженое! — донесся до них крик издалека.

На углу последней улицы остановилась маленькая белая тележка, и пожилой продавец громко созывал покупателей.

— Мороженое, мороженое! — подхватили малыши ликующими голосами и, бросив игру, опрометью кинулись к тележке.

Обступив ее со всех сторон, они наперебой стали просить продавца дать им мороженое, но тот проворно захлопнул крышку ящика и отрицательно помотал головой. Тогда один из малышей что-то крикнул и помчался назад. Вскоре он, запыхавшись, остановился перед Арменом.

— Армен, ты купишь нам мороженое? — спросил он, проглотив слюну.

— Ни в коем случае, — вмешалась Марта. — Идите домой, возьмите деньги и покупайте сами.

Малыш потупился да так и остался стоять.

— Вот все, что у меня есть, — сказал Армен, доставая деньги. — Я могу дать вам столько, на остальное мне надо жить. — Он отсчитал треть суммы и протянул ее ребенку. — Поделите так, чтобы каждому досталось, хорошо?

— Ага, — кивнул малыш и, весело подпрыгивая, помчался к тележке.

— Спасибо, — сказала Марта. — Пойду прослежу, чтобы они там не поссорились.

Армен вернулся к работе. К своему удивлению, он обнаружил под грудами мусора столько строительного материала, что его, пожалуй, хватило бы на восстановление дома.

Послеполуденное солнце обжигало. Армену казалось, что он варится в адском котле. Пыль и грязь, ложась на потное тело, вызывали постоянный зуд и не давали продолжать работу. Надо было умыться. Армен поискал взглядом и в траве под деревом увидел ржавое покореженное ведро. Подойдя и подобрав его, он заметил чуть поодаль, в глубине колючего кустарника, старое жестяное корыто. Оба этих предмета были брошены здесь будто специально для него. Находки так обрадовали Армена, что в голову невольно пришла дерзкая мысль: может быть, бесчисленные неудачи наконец-то остались в прошлом и чья-то милостивая рука открывает перед ним двери успеха? Надев сперва ведро, а затем и корыто на поставленное вертикально бревно, точно шапку, Армен, ударами молотка выправил их и улыбнулся: вот так, по капле, можно создать собственное хозяйство. Потом взял ведро и отправился к роднику.

Широкая крона ближнего дерева полностью накрыла родник своей плотной тенью, тишину нарушал лишь лепет воды, словно доносившийся из недр земли. Сняв рубаху, Армен тщательно умылся, поставил ведро под струйку воды, а сам уселся рядом. Журчанье родника навеяло на него дремоту, и он уснул.

Ему приснились дети, играющие на зеленой лужайке в залитой солнечными лучами долине. Все они облачены в незапятнанно-белые одежды и, дружно взявшись за руки, поют и кружатся в хороводе. В центре круга, склонив голову на грудь и замерев в ожидании, стоит Марта. На ней сверкающее черное платье, а голову украшает поблекший венок, из-под которого выбились и трепещут на ветру длинные волосы. Вдруг слышится далекий зов, который уносится к солнцу и словно растворяется в нем немым отголоском. Марта поднимает голову и смотрит на него грустным, умоляющим взглядом, а он машет ей рукой. Потом она отворачивается и, разорвав кольцо хоровода, легкими, воздушными шагами медленно устремляется вслед за голосом, который прозвучал во второй раз. Дети останавливаются и провожают ее глазами, после чего возвращаются к своим играм. Марта приближается к самому краешку поля и исчезает в черной пропасти. Дети прекращают играть и гуськом следуют за ней. Далекий зов звучит в третий раз, и на опустевшее поле падает громадная тень, тень голоса…

— Ведро переполнилось, — разбудил его женский голос.

Армен, вздрогнув, открыл глаза: перед ним стояла упитанная круглолицая молодая женщина.

Виновато улыбнувшись, Армен тут же убрал полное ведро.

Женщина, почему-то нахмурившись, поставила свое ведро на освободившееся место.

Армен отошел уже довольно далеко, когда за спиной снова раздался голос женщины:

— А теперь рубашку забыл.

Армен смущенно вернулся. Женщина засмеялась коротким благодушным смехом. Беря из рук женщины рубашку, Армен обратил внимание на ее слегка косившие глаза; казалось, она только что плакала.

— Сегодня закончишь строительство своего дворца? — спросила женщина с по-детски простодушной улыбкой.

— Надеюсь, — ответил Армен.

— Значит, соседями будем, если, конечно, завтра ты не исчезнешь, — озорно сверкнула она глазами.

Армен ждал с вопросительной улыбкой.

— Да ведь не ты первый, не ты последний, — с грубоватой прямотой пояснила женщина. — Этот «Детский мир» здесь уже тысячу лет строят. Да никак не построят, даже фундамента нет. Придут, покрутятся два-три дня, а потом только их и видели…

— Как так? — поразился Армен.

— А вот так, — передернула плечами женщина. — Не с чужих слов говорю, сама тому свидетель.

— Да ведь Скорп распорядился сегодня же начать рыть котлован.

— Вполне возможно, — уклончиво ответила женщина.

Армен в недоумении молчал.

— Я здесь живу, — женщина показала рукой в сторону дороги, где стояло мрачное громоздкое строение, черепичная башня которого возвышалась над деревьями.

— В этой башне?

— Да нет, — рассмеялась женщина. — Будет повод — как-нибудь покажу. Тебя как зовут?

— Армен.

— А я Маша, — и, словно встряхнувшись, посмотрела по сторонам. — Если понадобится горячая вода, стирка или еще что, охотно помогу, — понизив голос, точно по секрету, добавила она и улыбнулась.

— Спасибо.

О Маше у него сложилось двойственное впечатление: то казалось, что это бывалая и расчетливая женщина, то наоборот — доброе и простодушное существо… Вернувшись к своим делам, он поставил ведро с водой в тень и огляделся: детей на поляне уже не было, да и Марта, по-видимому, ушла домой.

— Эй, паренек, что ты тут делаешь? — раздался со стороны дороги сиплый голос.

В кепке, натянутой до самой переносицы, пожилой мужчина гнал перед собой нескольких телят и с интересом смотрел на Армена.

— Здесь будет строиться «Детский мир», — объяснил Армен.

— Хорошо, очень хорошо, — одобрительно кивнул мужчина. — Молодец!

И, сунув хворостину под мышку, он поспешил вслед за телятами, удалявшимися лениво-величественным шагом.

Армен постирал рубашку и повесил на ветку сушиться. Настал момент строить само жилище. Он начал с фундамента, чтобы накрепко соединенные между собой опорные столбы были как можно прочней и устойчивей. Он скрепил балки между собой четырьмя горизонтальными досками — каркас был готов. Потом крестообразно соединил верхние и нижние части противолежащих столбов, и домик стал обретать форму. Армен так увлекся, что забыл все на свете — людей, окружающий мир, себя самого, забыл, где он и чем конкретно занят. Он словно отстранился от сути происходящего и уже не был тем, кто в данную минуту проливал семь потов, а лишь наблюдал за его действиями. Он тихонько напевал любимую песню отца, и реальной для него сейчас была только эта песня.

Земля и небо в муках родовых,

И море багровеет в тяжких муках,

Тростник пунцовый в струях огневых

Встает из глуби, корчась в тяжких муках.

Дым поднимается из горла тростника,

Огонь вздымается из горла тростника.

Охвачен ярым пламенем тростник,

И море занялось пожаром красным.

И вот Ваагн из пламени возник,

Юноша с ликом гордым и прекрасным.

Пламя — его борода,

Пламенем пышут уста,

На голове — венец огня,

Глаза — два солнца в блеске дня[1].

Когда три стены и перекрытие крыши были готовы, Армен поймал себя на том, что мысленно восстанавливает родной очаг. Спрыгнув с крыши на землю, он присел перед домиком и стал критически его осматривать. Неплохо. Оставалось поставить четвертую стену и дверь, но материала не хватило. Подумал было сходить в мастерскую, но необходимость что-то просить у Аты вызвала в нем отвращение: не хотелось, чтобы кто-то чужой встрял в его дела. Армен поднялся, убрал прилегающую к домику территорию, принес валявшиеся вдоль дороги клубки ржавой металлической проволоки и, скрепив ею обломки бревен, соорудил изгородь. Получился симпатичный круглый дворик. Дом был защищен. Смастерив из остатков досок еще и выходящую на дорогу калитку, он даже чуточку возгордился: этот дом принадлежит ему.

Внезапно что-то со свистом пролетело над головой, потом послышался звук удара. Армен, который склонился над калиткой, пытаясь приладить щеколду, вздрогнул и посмотрел в ту сторону: это был довольно увесистый булыжник; ударившись о стену домика, он отлетел и смешался с пылью дороги. Первой мыслью было, что это балуются дети, однако их нигде не было видно.

— Эй, ты! — раздался у него за спиной хриплый от ярости голос. — Не верти головой, как червяк: повезло тебе, что я промахнулся!..

Из-за деревьев появилась огромная нескладная фигура и стала угрожающе приближаться. Это был Ата.

— Небось душа в пятки ушла от страха, а? — злобно ухмыльнулся он. — Кто тебе позволил лапать мои инструменты?.. Посмотрите-ка на него! Кем ты себя возомнил? Дом себе, видите ли, строит!..

Приблизившись, Ата остановился, выпятил грудь и смерил Армена презрительным взглядом.

— Но я же тебя спросил, — терпеливо напомнил Армен, глядя в мутные, в желто-красных прожилках, точно тухлые яйца, глаза Аты. — Скорп сказал, чтобы ты мне помог.

— Здесь я хозяин! — заорал Ата, приблизив искаженное бешенством лицо и обдав Армена зловонным дыханием. — И нечего хвостом вилять! Ты должен мне ноги целовать, чтобы я разрешил тебе здесь появляться! А то раздавлю, как червяка… как и любого другого!.. — Грозно фырча, он выставил свой громадный кулак и грубо оттолкнул Армена.

— Уходи отсюда! — выдохнул Армен, чувствуя, что у него перехватывает дыхание. Он отвернулся и снова наклонился над щеколдой калитки. От негодования руки у него дрожали.

— Это ты мне говоришь?.. Ладно, я тебе сейчас покажу… — Ата замахнулся для удара, однако тут же опустил руку, неожиданно захлебнулся смехом и пошел прочь, мотая лысой головой. Это был странный, неестественный смех неврастеника.

Внутри у Армена все клокотало от боли и гнева. Он пытался продолжать работу, но едва ли понимал, что делает. Чувствовал, что самым простым решением было бы как следует проучить Ату, но тот, скорее всего, этого и добивался: в таком случае Армен потерял бы работу, по сути, не успев ее найти… Вдруг что-то заставило его круто обернуться: держа двумя руками над головой длинный железный лом, к нему приближался Ата. Застыв на месте, Армен ошеломленно смотрел на него. Вытаращенные глаза громилы горели звериной ненавистью, и Армен понял, что если он сейчас шевельнется, железный лом немедленно обрушится ему на голову. Несколько мгновений он не сводил с Аты бестрепетного, немигающего взгляда, а затем лицо безумца исказилось гримасой, он отбросил в сторону лом и быстрыми шагами удалился, что-то бессвязно выкрикивая и ругаясь. Армен бессильно рухнул на землю и прислонился спиной к изгороди.

— Хорошо, что детей не было и они всего этого не видели, — прошептал он, понемногу приходя в себя.

3

Натянув кепку до самой переносицы и зажав под мышкой хворостину, человек возвращался с пастбища и гнал перед собой телят — точно так же, как несколько часов назад, но уже в обратном направлении. Сытые и умиротворенные, слегка покачиваясь, телята медленно вышагивали по дороге. Их длинные тени тянулись в противоположную сторону, будто хотели сбросить с ног удерживавшие их путы и снова удрать в степь. Армен, внимательно следивший за колыханием их теней, улыбнулся и лишь теперь обратил внимание, что день уже склоняется к вечеру. Вспомнил, что голоден, что не ел с ночи, а за весь сегодняшний день его единственным хлебом было все то, что ему довелось увидеть и пережить, и этот хлеб был то сладким, то горьким, то соленым, то безвкусным…

Человек сказал, что единственный здесь хлебный магазин находится на Большом перекрестке, но он скоро закроется, так что Армену следует поспешить. Армен решил не мешкая последовать совету.

На краю дороги показался почтальон на велосипеде; он старался держаться на обочине дороги, более или менее гладкой, но вопреки его воле велосипед постоянно тянуло на ухабистую середину. Кончилось тем, что почтальон слишком резко вывернул руль и свалился вместе с велосипедом в подсохшую лужу. Колеса продолжали бесполезно крутиться в воздухе, и в этот миг Армена пронзило щемящее чувство неизвестности: он словно ждет чрезвычайно важной вести, которая уже в пути — в воздухе, в убывающем вечернем свете или на погруженной в полумрак лесной тропе…

Раздался одинокий собачий лай. Слева от дороги возвышался довольно большой дом со свежевыкрашенными окнами и стенами, окруженный похожим на ровный ряд зубов красивым забором и имевший небольшой, но настолько хорошо ухоженный сад, что даже подстриженные кроны деревьев были так густо зелены, точно их тоже недавно покрасили. Возле забора, присев на расстеленную газету, малыш учил читать мохнатую собачонку, похоже, примерно одного с ним возраста.

— А-а-а, — тыча пальцем в аршинные буквы заголовка, он строго косился на свою четвероногую ученицу, которая посматривала то на него, то на газету и без конца виляла хвостом. — Бе-е-е…

Чуть дальше мальчик школьного возраста, привалившись к забору спиной, с какой-то безучастной сосредоточенностью вертел ручку радиоприемника. Внезапно ворота дома раскрылись, и на улицу вышел высокий плечистый полицейский в безупречно белой форменной сорочке и, не оборачиваясь, бросил хмуро и угрожающе:

— Хорошо, хорошо, но в следующий раз чтобы я этого не видел…

Тот, к кому были обращены эти слова, по всей видимости, являлся хозяином дома — краснолицый человек в черно-полосатом костюме, с солидным брюшком и глубоко посажеными глазами.

— Ясное дело, — отозвался он голосом, в котором слышалось то ли смущение, то ли затаенная насмешка. Он проводил гостя глазами и, поправив на животе ремень, усмехнулся и вошел в дом.

Ноздри Армена защекотал едкий дым. За несколько домов от него под стеной приземистой хижины удивительно ровно и прямо поднимался в небо столбик густого дыма. У кучки горящих бумаг, газет и высохших листьев на корточках сидел худенький большеглазый ребенок и сосредоточенно, изо всех сил дул на огонь, однако чувствовалось по всему: он едва ли понимает, что делает, он смотрит и не видит, дует и не осознает этого. Глаза Армена стали слезиться; казалось, картина эта недосягаемо далека, точно скрыта завесой тумана, но в следующее мгновение он замер на месте: мальчик, что сидел привалившись спиной к забору, оставил свой радиоприемник, вскочил с места, помчался к дымному костру и с размаха ногой ударил ребенка по голове. Затем, не теряя ни секунды, пронесся мимо Армена, на удивление ловко, одним движением, взлетел на забор, перемахнул через него и скрылся среди деревьев. Все произошло так быстро, что Армен не успел опомниться. И пока, придя в себя, он бежал к тлеющему огню, из хижины с пронзительным криком выскочила старуха, подбежала к трепыхавшемуся в горячей золе ребенку, схватила его и унесла домой. Армен успел увидеть клочок дымящейся бумаги между спиной ребенка и рукой старухи и услышать стук закрывшейся двери. Он ошеломленно стоял у догоравшего костра и никак не мог взять в толк, что же тут случилось: ему показалась странной та молчаливая деловитость и словно заранее, тайно оговоренная согласованность, с которой все произошло. Опустив голову, он непроизвольно стал раз за разом прижимать подборок к груди, и эти движения делали его похожим на лошадь или вола…

— Вы заметили, какой бесчестный был удал? — услышал он рядом чей-то голос. — Дикаль остается дикалем. — Пожаловался голос. — Здлавствуйте.

Это был почтальон. Мужчина с бабьим лицом: крупнолицый, розовощекий, короткошеий, со странными бровями, одна из которых была изогнутой, а другая прямой, с короткими и густыми волосами, клинообразно нависавшими над высоким лбом, образуя нечто вроде козырька. Около Армена почтальон затормозил, и по тому, как он сошел с велосипеда, содрогнувшись всем телом, Армен вдруг понял, что это вовсе не мужчина, а женщина, и машинально бросил взгляд на ее грудь. Женщина неожиданно зарделась.

— У меня для вас… для вас…

Передвинув поближе висевшую на боку сумку, полную газет, писем и бумаг, она стала рыться в ней, что-то ища.

Армен ждал, недоумевая, и тут до него дошло, что к нему обратились на вы, и от мысли, что с ним могут говорить так уважительно, улыбнулся, польщенный.

— Вот, нашла… Белите, плошу вас… — почтальонша протянула ему какую-то бумагу.

То была повестка в суд. Армен побледнел: на миг ему показалось, что на него заведено какое-то уголовное дело. Но внимательно вчитавшись в чьи-то небрежные каракули, он сумел разобрать имя истинного адресата — Адам.

— Вы ошиблись, — сухо сказал Армен и облегченно перевел дух. — Я не Адам. И вообще я здесь впервые.

Почтальонша удивилась, глянула подозрительно-испытующим взглядом, а потом, будто узнав, виновато улыбнулась.

— Правильно, плавильно. Вы, навелное, тот алмянин, котолый будет стлоить «Детский мил». Вы Алмен, да? Плостите.

Армен ничего не понимал.

— Мне пло вас одна девушка лассказала, Малта, — кокетливо улыбаясь, объяснила почтальонша, и в глазах у нее сверкнуло ненасытное женское любопытство. — Все лавно я должна вам сказать, что люди с ума посходили: длуг длугу голло готовы пелеглызть… Вот, к плимелу, этот Адам. Блосил свою жену, сошелся с любовницей, а однажды ночью велнулся, сломал двель, плоник внутль и изнасиловал собственную жену, пледставляете? — округлив глаза, поведала почтальонша с таким восторгом, точно все произошло на ее глазах.

Армен нетерпеливо переминался с ноги на ногу, хотел попрощаться, но почувствовал, что тело наливается приятным теплом и что ему нравится эта милая картавость, которая так идет почтальонше и придает своеобразный шарм ее не слишком женственному облику. И Армен подумал о том, что неполноценных женщин не бывает, что женщина остается женщиной всегда и во всем.

— Знаете, — тихим, печальным голосом продолжала почтальонша, — честно говоля, я удивляюсь таким женщинам… Они сами виноваты. Мама мне всегда говолила: женщины сами виноваты… А для меня, — улыбнулась она нерешительно и как-то отстраненно, — для меня… Ой, вы голите!.. — вскрикнула она вдруг и, бросившись к Армену, потянула его за руку, при этом велосипед рухнул на землю.

Армен обернулся. Резиновый каблук его ботинка дымился. Он забыл, что остался стоять у самого огня, там, куда упал ребенок, и на мгновение реально ощутил испытанную им боль. Потом он перевел взгляд на почтальоншу, разглядывающую его с жадным интересом, и вдруг его охватило непреодолимое желание обнять ее и убежать вдвоем с нею куда глаза глядят, но перед ним тут же возникло лицо матери, и он виновато потупился.

— Надо помочь женщине, — недовольно-сердито сказала почтальонша, — а не стоять на месте. Она подняла велосипед, поправила зеркальце и села в седло. — Вот так, — мрачно добавила напоследок и тронулась с места.

Армен встряхнулся, посмотрел ей вслед.

— Во всяком случае, — уже отъехав довольно далеко, притормозила и, полуобернувшись, крикнула почтальонша — если хочешь, вечелом встлетимся на танцах! — и, нажимая на педали, рассмеялась…

Армен прибавил шагу. На углу той улицы, где Нижний Китак соединяется с Верхним, навстречу ему двигались две похожие фигуры, показавшиеся ему знакомыми. Когда расстояние сократилось, Армен узнал их: это были глухонемые братья, встретившиеся ему однажды ночью на пустынном вокзале какого-то поселка. Он сидел под стеной, дожидаясь рассвета, когда из темноты появились эти братья. Лица их были в крови. Избитые, они кое-как добрались до вокзала и с глухим стоном опустились на землю. Армен подумал было, что это обычные пьяницы, но немного погодя вслед за ними на вокзале появилась старуха, простоволосая и босая. Путаясь в словах и перемежая их проклятиями, она рассказала, что эти двое — ее квартиранты, оба глухонемые и «сироты с детства». Двенадцать месяцев подряд днем и ночью работали они на строительстве Дворца культуры, но, когда пришло время расплачиваться, руководитель стройки отказался платить и велел другим рабочим поскорее «убрать их с глаз долой», иначе они и сами ничего не получат. Когда братья проявили настойчивость и отказались уходить ни с чем, остальные набросились на них и жестоко избили. «Вы ничем не отличаетесь от животных, мы не собираемся из-за вас лишаться своего заработка…» — сказали им. С помощью старухи Армен умыл и привел их в чувство, в ближайшей речке постирал их одежду, очистив от крови и грязи, а когда усадил братьев рядом с собой и старуха ушла, они взглянули на него и улыбнулись. Потом наступила непроглядная немая ночь, рядом с ним молча сидели двое избитых людей, молчал и он. Было глубокое и кровное родство между ними троими, было исполнено смысла само их присутствие рядом, и он понял, что в этой жизни единственный понятный язык — эта великая немота, навечно живая и для безбрежного ночного неба, и для погруженной во мрак земли, и для безмятежного спящего мира, и для удалившейся старухи, и для него…

Увидев Армена, младший из братьев что-то радостно залопотал, бросился к нему и горячо обнял, что же касается старшего, то он слегка улыбнулся, поправил на спине рюкзак, сдержанно, с достоинством поздоровался и стал смотреть перед собой — зорким и жестким, глубоким и неподвижным взглядом, в котором инстинктивно таилась холодная одинокая тоска. На нем была сетчатая черная сорочка, под которой бугрились могучие мышцы, и от всей его фигуры веяло на зависть здоровой и живучей силой.

— Уезжаете? Что, опять ничего не вышло? — Армен потер большой и указательный пальцы, пытаясь перевести сказанное на язык жестов.

Младший неопределенно повел плечом и, подняв ладонь левой руки, правой с поразительной ловкостью изобразил, будто пишет и тут же стирает что-то, затем, коротко ударив по большому пальцу и вытянув руку, показал то ли на улицу, то ли на Китак, то ли на окружающий мир, горизонт, небо… Армен кивнул головой — дескать, понимаю и, глядя на простодушно-улыбчивое лицо глухонемого, подумал, что его преимущество, пожалуй, в том, что он в точности соответствует своему возрасту, и, растроганный, похлопал его по плечу. Когда они простились, Армен посмотрел им вслед, и его снова восхитила здоровая и гармоничная красота старшего брата. Перейдя улицу и войдя в огромную вечернюю тень ближайшего дерева, Армен со всей остротой почувствовал, что двое глухонемых братьев, кажется, вездесущи и никогда не пропадут в этой жизни.

Пропадет только он…

4

Большой перекресток представлял собой не отличающуюся четкостью форм площадь, где встречались, с одной стороны, Нижний Китак с Верхним, а с другой — лес со степью. Точкой их пересечения был обширный круг, на котором, судя по всему, планировали разбить цветник, но сейчас там громоздились комья ссохшейся грязи, разбитые бутылки, щепки и прочий мусор. В центре круга на четырех крепких столбах высился громадный щит, точно такой, какой Армен видел по дороге в Китак. Текст был тот же — «Новый закон — в действии», и написан он был теми же волнообразными буквами на таком же синем фоне. Щит как бы держал под контролем все четыре стороны света и одинаково хорошо был виден с любой точки.

Не доходя до перекрестка, в небольшом дворике в глубине улицы, Армен заметил женщину с худым, костистым лицом, длинными волосами и отрешенным взглядом. Она сидела под единственным в этом дворике деревом и покачивала головой. У ее ног на коленках стоял лопоухий малыш трех-четырех лет и просительно заглядывал ей в глаза. Очевидно, он что-то спрашивал, а мать в ответ лишь качала головой. Армену почему-то показалось, что женщина эта со времени Сотворения мира сидит под этим деревом и качает головой. Он подошел и спросил, как ему найти хлебный магазин, но как раз в эту минуту мимо с адским грохотом проехала машина, заглушив его слова. Ничего не понявшая женщина увидела лишь протянутую руку Армена и уставилась на него в недоумении. На миг Армен испытал такое чувство, точно он попрошайка и просит у нее милостыню — кусок хлеба. Он резко повернулся и ушел, в то время как женщина снова приняла ту же позу, продолжая покачивать головой…

Духота накатывала на Армена горячими волнами, затрудняя дыхание. На углу улицы, с которой непосредственно начинался Большой перекресток, перед небольшим строением спиной к нему стояла на ступеньках пожилая тучная женщина и, склонив голову, гремела ключами. Что-то подсказало Армену, что это и есть хлебный магазин, и он побежал. Он достиг ступенек в ту минуту, когда женщина уже вложила ключ в замочную скважину и усердно запирала дверь.

— Не закрывайте, прошу вас, мне нужен хлеб, — сказал он, тяжело дыша, и сердце у него зашлось от царившего здесь сладкого, головокружительного аромата.

— Закрыто, — не глядя, равнодушно бросила в ответ женщина и, повернувшись, положила ключ в карман.

Было что-то необратимое в этом жесте, и Армен встревожился.

— Но ведь я… — начал он дрожащим голосом…

— Никаких «но», — отрубила женщина и стала спускаться, держась за перила.

Растерянным взглядом Армен невольно проследил за тем, как, сотрясаясь всем своим грузным, бесформенным телом, мучительно медленно сходила она по ступеням. Казалось, прошли долгие часы, прежде чем женщина поставила ногу на землю.

— Ты опоздал, — хриплым мужским голосом сказала она и от удовольствия захлопала глазами. — Почему это я должна мучиться из-за тебя? Пока снова открою дверь, войду в магазин, дам тебе хлеба, снова выйду, снова запру дверь… Да за это время я уже полпути пройду… — она окинула его бесцеремонным инквизиторским взглядом и усмехнулась, отчего редкие черные волоски на ее верхней губе задрожали.

Армена обескуражила эта непробиваемая логика.

— В «Мечте» купи, — не слишком любезно подсказала женщина и пошла, передвигая ноги так медленно и тяжело, что со стороны казалось, будто она не идет, а покачивается, стоя на месте.

На противоположной стороне начинался Верхний Китак, заметно отличавшийся от Нижнего. Здания там были выше, ухоженнее, они и задуманы были как-то более обстоятельно и амбициозно, в то время как единственным украшением этой стороны был невзрачный газетный киоск, уже закрытый. Перекресток оглашался сигналами бесчисленных машин, сновавших в разных направлениях, а иногда, словно для контраста, здесь появлялись доверху нагруженные сеном самодельные крестьянские телеги, тяжело и устало возвращавшиеся из степи. Общей как для Верхнего, так и для Нижнего Китака была, пожалуй, только всепроникающая пыль, которая одинаково неумолимо садилась на голую степь, на пышный лес, на скромные или богатые дома, на всех людей без исключения…

— Какая может быть мечта в этой проклятой пыли, в этой скверне? — с иронической улыбкой и неожиданно высокопарно ответил Армену длинноволосый русобородый человек, возвращавшийся из Верхнего Китака. — Если ты ищешь место, где можно спустить свои деньги, будет гораздо гуманнее, приятель, просто отдать их мне, — позволил он себе пошутить и залился беспечным смехом.

Армен улыбнулся.

— Впрочем, ты прав, — добавил весельчак с напускной озабоченностью. — Мечтать можно только в лесу, где по ночам собираются восхитительные привидения…

Армен повернулся и продолжил путь.

— Постой, — крикнул человек уже, кажется, вполне серьезно. — «Мечта» находится в лесу, иди в ту сторону, это недалеко…

— Спасибо.

— По новому закону это тоже стоит денег, приятель, даже это, — громко сказал человек вслед Армену. — Но не беда, как-нибудь встретимся, и ты вернешь мне должок…

Армен обернулся. Уставившись себе под ноги, человек задумчиво поглаживал бороду, словно собственная мысль показалась ему настолько интересной, что он решил тщательно ее обмозговать.

«Мечта» оказалась красивым ночным клубом, окруженным деревьями. В прошлом это был большой роскошный дом со скульптурами у парадного подъезда. Армен никогда раньше не бывал в ночных клубах и опасался, что швейцар может его не пропустить, однако у входа никого не было. Осторожно приоткрыв дубовую дверь, войдя, он оказался в просторном зале с обитыми плюшем стенами. В глубине располагалась круглая сцена с легким воздушно-прозрачным занавесом. Углы зала тонули в полумраке, отчего казалось, что помещение не имеет границ. Длинная ковровая дорожка с ярким узором разделяла зал на две равные части, образуя живописный коридор, по обе стороны которого стояло множество изящных круглых столов с мягкими стульями. Армен стал робко продвигаться вперед, но никого не встретил. Обстановка была для него настолько непривычной и странной, что на какой-то миг им овладело желание повернуться и удрать, но пересилило чувство голода. Заметив поблизости стул, стоявший немного дальше от стола, чем остальные, он присел на самый его краешек — так, словно не хотел причинить ему никакого беспокойства.

Внезапно раздалась легкая дробь каблуков, и на сцену манерной походкой вышла длинноногая полуголая женщина. Казалось, невесомый наряд едва держится на теле женщины и достаточно дуновения, чтобы он слетел, обнажив ее полностью. Она торжественно остановилась в центре сцены, и под мощным лучом юпитера, ударившего неизвестно с какой точки, ее огненно-рыжие волосы словно заполыхали. Сцепив руки на уровне груди, она обвела зал взглядом и улыбнулась широкой, многообещающей улыбкой.

— Дорогие гости, — жизнерадостно-напевно обратилась она к воображаемой публике, — я вынуждена с самого начала сообщить вам, что в силу неблагоприятно сложившихся обстоятельств, к великому сожалению, сегодня не сможет выступить столь обожаемая вами певица Саби Семьянка, в связи с чем мы рассчитываем на вашу снисходительность… — Сделав глубокомысленную паузу, женщина картинно закрыла и снова открыла глаза и продолжала уже более проникновенным тоном: — Однако, с вашего позволения, на сей раз вашу любимую песню вместо нее спою я… — Тут женщина снова умолкла и склонила голову, позволив сосредоточить на себе взгляды посетителей, а затем, заученным чувственным движением отбросив волосы назад, она округлила глаза, подняла сведенные воедино тоненькие ниточки бровей и начала петь:

Я сижу на берегу реки и думаю:

Нет у меня дома в этом мире…

— Стоп, Мари, не годится, — вдруг перебил ее мужской деловитый театральный голос, обладатель которого, по-видимому, сидел перед сценой. — Хорошо, но не слишком. Поневоле создается впечатление, что ты рада тому, что с Саби что-то случилось и она не может выступить. Постарайся произнести эти слова печально-торжественным тоном, а песню пой более грустно и, что гораздо важнее, более искренне… Ну ладно, — мужчина хлопнул в ладоши, — начали еще раз!

— А можно сделать небольшой перерыв? — явно уязвленная замечанием, сказала женщина сухим грубоватым голосом — совсем не таким, какой звучал во время ее выступления.

— Можно.

Покачиваясь на тоненьких каблуках, женщина нервно прошла в глубину сцены и исчезла.

Армена приятно удивило то, что сестра Сары Саби — здешняя певица, и он сразу почувствовал себя уверенней. Удобнее устроившись на стуле, он вспомнил, как проникновенно пела эту песню Сара, и затосковал. Ему захотелось, чтобы Сара оказалась здесь, рядом, и чтобы они вместе послушали эту песню. Интересно, что она сейчас делает?..

— Эй ты, парень, — внезапно раздался из полумрака чей-то недовольный голос, — кто тебя сюда пропустил?

Армен огляделся: из глубины зала к нему спешил щегольски одетый худой и долговязый мужчина с красивым галстуком. Армен непроизвольно встал и поправил стул.

— Чего тебе здесь надо? — строго спросил мужчина, меряя Армена подозрительным взглядом. У него была грушевидная голова, широкий лоб и прилизанные, тщательно зачесанные назад волосы. Костюм висел на нем слишком свободно, и вообще под этой стильной, дорогой одеждой угадывалось хрупкое, тщедушное тело. Во всем его облике было что-то болезненное.

— Мне сказали, что здесь можно купить хлеб.

— Это тебе не хлебный магазин, — скривив губы, усмехнулся человек. — Выходи.

— Разве это не «Мечта»?

— Нет, не «Мечта». Поторопись, — человек угрожающе повысил голос.

— А как называется ваше заведение?

— Если грамотный, прочтешь. А сейчас выходи.

— Ладно, а где находится «Мечта»?

— На другой стороне, — небрежно махнул рукой человек.

Армен пожал плечами и направился к выходу.

— Бэн, — позвал кто-то из полумрака зала. — Чем ты там занят? Иди помоги Алку правильно завязать галстук. Время поджимает, скоро появятся клиенты…

Армен вышел на улицу и стал искать на стене фасада название ночного клуба, но ничего не нашел. Дойдя до украшенной цветами лужайки перед зданием и взглянув поверх деревьев, он наконец увидел на фоне вечереющего неба огромный щит, на котором разноцветными светящимися буквами было написано «Верхняя Поляна». Название показалось знакомым. А вот и первые гости: две шикарные машины остановились на площадке перед клубом, из них вышли нарядные мужчины и женщины. Спокойно беседуя и не глядя по сторонам, они по-хозяйски проследовали к парадному входу и скрылись в дверях. Казалось, это их главный жизненный маршрут: на шикарных машинах к шикарным заведениям.

Выяснилось, что «Мечта» находится в той части леса, что примыкает к Нижнему Китаку. Тут и там, под деревьями, безжизненные, как камни, спали пьяницы в грязных лохмотьях. В стороне от входа, под облупившейся стеной, тощий мужчина с изможденным лицом и узкоглазая женщина сосредоточенно-мирно беседовали, поочередно прикладываясь к бутылке. Над входом — аляповатая облезлая надпись «Мечта». Когда Армен открыл входную дверь, женщина с любопытством взглянула на него и, повернувшись к мужчине, что-то тихо ему шепнула, после чего оба громко засмеялись…

В помещении было душно, в спертом воздухе слышались обрывки громких разговоров, пьяный смех, невнятные выкрики. Зал с неоштукатуренными шершавыми стенами и отливающим красным низким потолком был переполнен всевозможными запахами, дымом, паром и напоминал просторную полутемную пещеру. За грубыми, тесно и беспорядочно расставленными столами сидели пестро одетые мужчины и женщины и, оживленно переговариваясь, ели и пили. Под стеной, в мутном свете, косо проникавшем в небольшое узкое окно, лежавший на полу пьяный мужчина неопределенного возраста пытался пропеть какую-нибудь душевную песню, но его никто не слушал. Длинноволосая женщина средних лет в платье, усеянном мелкими сердечками, не переставая говорить, вскочила с места и порывалась уйти, однако сидевший напротив мужчина с лисьей мордочкой без конца хватал ее за руку и не пускал, успевая в то же время быстро-быстро есть. В углу какая-то компания вдруг взорвалась дружным смехом, послышался звон упавшей на пол тарелки, потонувший в шуме перебранки за соседним столом. Молодая пара исступленно целовалась. Спина девушки при этом была плотно прижата к шершавой стене, но она ничего не замечала, по ее сомкнутым векам и выражению раскрасневшегося лица чувствовалось, что она во власти экстаза и вряд ли понимает, где находится и что делает. Стараясь никого не задеть, Армен по узкому проходу пробрался к скупо освещенной и находившейся на небольшом возвышении стойке, за которой, увы, никого не было. Он обвел взглядом сидевших в зале людей, и сердце у него сжалось: было что-то в высшей степени жалкое в этой натужной оживленности, словно люди силятся найти хоть какое-то место в жизни, но все места уже давно заняты. Армен горько усмехнулся — к нему-то это относится в первую очередь: у него нет места в жизни и он вынужден терпеть такие муки ради куска хлеба…

Бахромчатая занавеска напротив раздвинулась, и появился рослый мужчина, однако это не был продавец. На вопрос Армена он лишь пожал плечами и отправился за свой стол в дальнем углу зала. Армен поймал на себе несколько недоумевающих взглядов и стал искать свободный стул. Слева от себя, чуть в стороне, заметил небольшой столик, вокруг которого стояли старые, пришедшие в негодность стулья без спинок. Он осторожно опустился на один из них, тот жалобно заскрипел и качнулся, но выдержал.

— Ага, вот где прячется мой приятель, — вдруг услышал он над головой знакомый голос. — Насилу отыскал…

Армен поднял голову: это был тот русобородый мужчина, который указал ему дорогу сюда.

— Почему ты опоздал? — с небрежной фамильярностью спросил он, ставя на стол до краев наполненный вином стакан. — Неужто заблудился?

В ответ Армен сдержанно улыбнулся.

— Мой молодой друг впервые в нашем городе, и я подсказал ему, как, каким путем и в течение какого времени он может достичь «Мечты», — пояснил русобородый, обернувшись к своему спутнику, который смиренно стоял у него за спиной. — Да, надо помогать чужакам, чтобы при случае они помогли тебе… Познакомься, прошу, — поглаживая бороду, он удобно расположился на соседнем стуле, а его товарищ, любезно кивнув Армену, сел на третий стул и прижался спиной к стене. Это был смазливый человек с изящным носиком и женственными манерами, с лишенным растительности лицом и красными, точно напомаженными, губами. В эту невыносимую жару он надел черную сорочку с круглым воротником, аккуратно застегнутую на все пуговицы. Человек взглянул на Армена и застенчиво улыбнулся.

— Вина выпьешь? — спросил русобородый. — С удовольствием угощу тебя вином, — он широко улыбнулся, обнажив острые, похожие на клыки зубы.

— Нет, спасибо, — отклонил предложение Армен.

— Извини, приятель, — наигранно хлопнув себя ладонью по лбу, сказал русобородый. — Забыл представить тебе, как положено, старого друга, — мелкими юркими глазками он указал на своего застенчивого спутника. — Это Клер, моя, так сказать, нежная половина, полковник духовной службы… — Он прыснул и рассмеялся собственной шутке слегка придурковатым смехом. — И в то же время мой неукротимый идейный супостат и мой близнец. Не так ли, Клер? — обернулся он к товарищу и ласково закинул руку ему на плечо. — А сам я ученый, автор более двух десятков научных открытий и изобретений… — пятерней он с достоинством вернул на место упавшую на лоб прядь волос. — Думаю, моего нового друга заинтересует то, каких я придерживаюсь взглядов и каковы те непримиримые противоречия, которые становятся причиной наших с Клером ссор, а время от времени даже вражды…

— Привет, Фузи! — выделился в общем шуме чей-то бодрый голос. — Чего это ты сегодня отделился?

— Привет, — небрежно махнул рукой русобородый и снова повернулся к Армену. — Да, так о чем я говорил? — Он помолчал и потер лоб, как бы вспоминая. — Может возникнуть и другой естественный вопрос: исходя из чего я решил, что мы с тобой можем стать хорошими друзьями и беседовать не о каких-то повседневных мелочно-бытовых вещах типа денег, женщин, семьи или должности, а о чрезвычайно серьезных, имеющих исключительно важное значение для человечества проблемах. Объяснение тут простое: с помощью исходящих из моих острых глаз невидимых лучей я могу моментально прорывать жесткую кору повседневности, проникать в ядро души каждого человека и видеть, каковы возникающие в нем образования элементарных частиц — положительные или отрицательные. Вот когда я тебя увидел, я сразу понял, что имею дело с интересной, всесторонне развитой личностью…

— Извините, вы продавец? — вскочил с места Армен, заметив высокого мужчину, который направлялся к стойке с несколькими пустыми бутылками в руках, но в общем шуме тот его не услышал.

— Да нет же, это не продавец, — Фузи потянул Армена за руку. — Это совершенно свободный человек, одна из бесчисленных жертв женского корыстолюбия. У него не оказалось другого выхода, он был просто вынужден убить свою жену и надолго отдалиться от несправедливого общества, — улыбнулся Фузи. — Что до продавца, то никуда он не убежит, он ненадолго ушел домой и скоро вернется.

Армен тяжело вздохнул.

— Я — инженер, непоколебимый сторонник известного учения о создании нового человека, а вот Клер — неисправимый консерватор. Он полагает, что человек создан раз и навсегда и изменить его к лучшему можно лишь посредством истовых молитв. Я считаю, что это в корне неправильный взгляд, поскольку человечество истово молится с первого дня своего существования — и что же?

Никакого результата! Разве не так, Клер? — Фузи повернулся к товарищу за подтверждением, тот лишь скромно улыбнулся. — Истина же в том, что человек — необходимое или случайное сочетание элементов живой природы, как и всё на свете. Следовательно, изменив биологический состав человека, можно его пересоздать и получить в итоге новый, более совершенный, безупречный или, как нынче принято говорить, более логичный биологический вид, которому можно предоставить абсолютную свободу, без сдерживающих обязательств перед старыми и новым законами: он может выполнить любое поручение, не делая недовольной гримасы и не задавая лишних вопросов, — Фузи залпом осушил стакан, вытер губы и заговорил с еще большим воодушевлением: — Однако беда в том, что люди — ввиду умственной неполноценности — не воспринимают этот простой и убедительный аргумент и занимаются сочинением все новых и новых законов, один другого нелепей и бесполезней. Я всю свою жизнь вел непримиримую борьбу против невообразимого человеческого невежества. Правда, это дорого мне обошлось, но отнюдь меня не сломило. Хотя я и был изгнан из священного храма науки, а все мои открытия и изобретения у меня подло украли, — Фузи в сердцах ударил кулаком по столу, и его маленькие глазки сверкнули нескрываемой ненавистью, — я собственной жизнью доказал истинность своей точки зрения: я предложил своему главному сопернику, Клеру, жить вместе, дабы показать, что можно две взаимоисключающие идеи примирить под одной крышей и придать развитию человечества невиданный импульс, — Фузи тряхнул гривой и грозно фыркнул. — И результат, живой результат, пожалуйста, у всех перед глазами: Клер, который некогда был лидером моих заклятых врагов, ныне является моей второй половиной, он кроток, как голубка, он добр и безропотен, он готов выполнить любое мое желание, любое поручение — и он счастлив этим, да, он самый счастливый из людей за всю историю, более того, он и есть тот идеальный человек, которому, я в этом убежден, принадлежит будущее… Не так ли, Клер? — Фузи потянулся и запечатлел на щеке Клера смачный поцелуй, при этом промычав нечто такое, отчего тот по-девичьи залился краской.

Армен отвел глаза и почувствовал тошноту. Продавца все еще не было.

— Я вынужден на короткое время покинуть вас, — сказал Фузи. — Надеюсь, без меня грустить не будете, — покачиваясь, он встал из-за стола и исчез за занавеской.

Воцарилось неловкое молчание. Армен не отрывал глаз от стойки.

— Можно мне поинтересоваться, давно ли вы в нашем городе? — мягким голосом завел разговор Клер.

— Всего один день, — ответил Армен.

— Гм…

Снова воцарилось молчание.

— Пойду посмотрю, может быть, Фузи стало нехорошо, — заговорил Клер с озабоченной улыбкой. — Он, знаете ли, безрассуден, как все гении… Я скоро вернусь.

Он встал из-за стола и плавной женской походкой поспешил к занавеске.

Армен облегченно вздохнул. Между тем шум вокруг нарастал, слышались пьяные выкрики, смех, перебранка, ругань…

— Я не ваша бабушка, чтобы даром блины раздавать!..

Резкий хриплый голос перекрыл общий гул, и Армен увидел коренастого лысого человека, который грубо оттолкнул какого-то жалкого просителя, дрожащей рукой протянувшего пустой стакан, и властно прошествовал за стойку, после чего, хмурясь и ни на кого не глядя, достал бумагу, ручку и углубился в подсчеты. Перед стойкой мгновенно образовалась очередь.

Продавец обслуживал словно нехотя, двигался подчеркнуто замедленно. На лице его застыло надменное выражение собственной значимости, словно он безо всякой оплаты великодушно раздавал людям высшие земные блага, одновременно движением руки или головы категорически отвергая любые просьбы отпустить в долг выпивку или еду. Все это он делал на удивление естественно.

— Хлеб, — протягивая деньги, сказал Армен, когда подошла его очередь.

Продавец не глядя взял купюру, небрежно бросил ее в ящичек кассы и положил на прилавок буханку грязно-коричневого цвета, от которой исходил запах кислятины.

— Следующий!

— Сдачу, — сказал Армен, взяв буханку, — вы забыли сдачу.

— Какую сдачу? — продавец презрительно сморщил свой длинный, загнутый книзу нос и, прищурив глаза, впервые посмотрел на Армена. — Сдачи нет.

— Как это нет? — не понял Армен.

— Один хлеб и один полный стакан вина, — бесстрастно объяснил продавец. — Какая еще сдача?

— Но я вина не пил!

— Правильно, не пил, но ты угостил Фузи, которому должен…

— Я никому ничего не должен и никаких Фузи не знаю! — Армен почувствовал, как в нем закипает гнев. — Давай сдачу, — потребовал он угрожающим тоном.

Продавец лишь усмехнулся и демонстративно громко сказал:

— Следующий!

У Армена потемнело в глазах.

— Послушай, — не помня себя от ярости, он крепко ухватил продавца за ворот, — сейчас же, немедленно верни мои деньги, иначе я тебя задушу…

Не ожидавший такого продавец побелел, в его вытаращенных, помутившихся глазах застыл животный страх.

Поднялся жуткий переполох.

— Все правильно, ты только что сидел с Фузи, болтал и смеялся с ним, а говоришь, что не знаешь его, — кричал тот человек, который клянчил у продавца стакан вина и которого тот грубо оттолкнул. — Поглядите-ка на них, вылезают из каких-то щелей, приезжают сюда, едят наш хлеб да нам же и ножом угрожают, — нетвердо стоя на ногах, возмущался он. — Врежьте как следует этому приблудному щенку…

— Если должен — плати, — злобно выкрикнул кто-то из глубины зала. — Нечего юлить!

Кто-то сзади схватил Армена за воротник и резко потянул на себя, кто-то ударил его сбоку. Он отпустил хрипевшего продавца, развернулся и изо всех сил толкнул того, кто тянул его за воротник. Это оказался высокого роста мужчина, он попятился и, не удержавшись, рухнул спиной на ближний стол; сидевшие за ним две пары вскочили с мест и стали возмущенно размахивать руками. Армен чувствовал, что его охватывают воинственное возбуждение и мрачная радость от сознания, что узы сброшены и он свободен в своих действиях — неважно, чем все это кончится…

— Отдай! — снова повернулся он к продавцу и занес кулак. — Отдай, не то…

Продавец вдруг съежился и быстро-быстро подсчитав деньги, бросил их на прилавок.

— Вот так-то, — Армен удовлетворенно усмехнулся и, положив сдачу в карман, направился к выходу.

Закрыв за собой дверь «Мечты» и оказавшись на улице, он на минуту остановился: сумерки медленно окутывали землю, и откуда-то со стороны леса надвигалась очередная ночь.

Глава третья

1

Армена не покидало гадливое чувство, что «Мечта» оплела его невидимой липкой паутиной и оставила на лбу нестираемое клеймо. Чье-то чужеродное присутствие ощущал он в себе, кто-то затаился внутри и дышит вместо него. Внезапно он вспомнил, как Фузи поцеловал Клера. Эти двое и были тенью чужеродного присутствия, они и расстались только для того, чтобы снова соединиться. Вот почему им удалось так легко его обмануть и вовлечь в эту глупую потасовку. Наверное, они сейчас где-нибудь рассказывают об этом, обнимая друг друга, при этом Фузи хохочет, смакуя каждое слово, а Клер улыбается своей льстивой женственной улыбкой…

Армен поднес хлеб ко рту, но понял, что есть не сможет, пока не избавится от этого мерзкого ощущения клейма на лбу. Круто развернувшись, он пошел к тому уединенному маленькому озеру, которое заметил по дороге к «Мечте». Его со всех сторон, словно оберегая, окружала густая стена камыша. Армен долго кружил, пока не углядел едва заметную тропинку, пропадавшую среди высоких стеблей. Осторожно ступил на нее и вскоре оказался на берегу озера.

Вода в озере оказалась удивительно чистой и не имела болотного запаха. Непонятно, что его питало: поблизости не было ни реки, ни ручья. Видимо, существовал подземный источник. Точно такое же прозрачное озеро было в его горах, именно поэтому ему здесь так хорошо. Он погрузил лицо в воду и улыбнулся, вспомнив, как в детстве мать обнимала его круглую головку и нежно гладила. Сердце у Армена замерло от нежного прикосновения воды. Почудилось, что прошла бездна времени. Вынув голову из воды, он снова ощутил себя чистым, здоровым, сильным — точно заново родился.

Хлеб был липким, кисловатым на вкус, и все же Армен испытывал невообразимое удовольствие, оттого что шагает сквозь тихие сумерки и может наслаждаться хлебом, добытым с таким трудом. Тем дороже и аппетитней становилась эта черная буханка. Какая-то неуловимая связь была между надвигающимися сумерками и этим хлебом: казалось, убывающий вечерний свет и хлеб незримо сливаются в одно и растворяются в нем, как если бы он по кусочку, не торопясь, поглощал этот день, освобождая место для наступающей ночи. Армен улыбнулся неожиданной мысли: он помогает времени выполнять свою извечную тяжкую работу. И тогда им овладело легкое и беззаботное настроение: не существует ничего, над чем стоит задумываться. Гуляй себе и ешь!..

Внезапно до его слуха донеслись чьи-то жаркие приглушенные голоса. Армен остановился недалеко от высокого, в человеческий рост, кустарника, темневшего в глубине деревьев: голоса шли оттуда.

— Пусти… — словно пытаясь вырваться, говорила девушка.

— Пусти… — уговаривал ее юноша.

— Пусти… — повторяла девушка.

— Пусти… — увещевал юноша.

— Пусти…

— Пусти…

— Пусти…

— Пусти…

Армен усмехнулся и хотел продолжить путь, когда раздался жалобный крик девушки. Он метнулся к кустарнику, и в его гуще, на довольно далеком расстоянии увидел их: юноша крепко прижимал к себе девушку, она извивалась в кольце его рук, при этом кофточка ее расстегнулась, обнажив ослепительно белое юное тело.

— Эй, — пригрозил Армен, — не обижай девушку, оставь ее!

Парень моментально опустил руки, а растерявшаяся девушка судорожными движениями стала приводить себя в порядок.

— Нет-нет, он меня вовсе не обижает, — крикнула она своим тоненьким голоском. — Мы уже большие и любим друг друга.

— Ну, если любите, все в порядке… Правильно делаете, — рассмеялся Армен.

По узкой тропинке навстречу ему шла молодая женщина. В час вечерней прохлады она вышла на прогулку и обеими руками старательно толкала перед собой детскую коляску. Армен молча посторонился, уступая дорогу.

— Спасибо, — кивнула женщина с улыбкой.

Черноволосая, большеглазая, женщина привлекала внимание вдумчивым выражением лица и на редкость обаятельной улыбкой.

— Замечательная улыбка у вашей малышки, — игриво заметил Армен, кивнув на коляску, в которой мирно спал ребенок.

— Это не моя малышка, — останавливаясь, внесла ясность женщина. — Это соседей моих… — Она внимательно посмотрела на кусок хлеба в руке Армена и тут же отвела глаза. — Просто попросили погулять с ребенком на свежем воздухе… А сама я не замужем.

— А вот у меня здесь нет никого, я один-одинешенек…

— Гм…

— И я никого не жду…

Женщина понимающе кивнула.

— Гуляю себе и жую свой хлеб…

— Это я уже поняла.

— А вы сильно тоскуете по своему любимому? — неожиданно для себя съехидничал Армен и почувствовал, что переходит границу.

— Да, — женщина окинула Армена быстрым взглядом и, чтобы скрыть замешательство, сощурила глаза. — К сожалению, сейчас он очень далеко…

Мечтательность, прозвучавшая в голосе, подсказала, что она не лицемерит.

— Непонятно, — не унимался Армен. — Вы, такая красивая, ждете, когда вернется ваш друг?

— Так же, как и вы.

— Но у меня нет любимой.

— Это не имеет никакого значения, — сказала женщина. — Вижу по вашим глазам, что вы говорите неправду.

— Тем не менее я от всего сердца дарю вам все эти цветочные клумбы… — Армен развел руки, показав на заброшенный и нещадно вытоптанный цветник, и нахально рассмеялся над собственной шуткой, мысленно с удивлением отметив, что, наверное, это Фузи смеется вместо него…

— Вы очень великодушны, — обиделась женщина. — До свидания, — и она резко толкнула коляску, отчего ребенок проснулся и захныкал.

— Извините, — опомнился Армен, — я не хотел…

Пройдя несколько шагов, женщина остановилась, успокоила малыша, поправила пеленки и ушла, не оглянувшись.

2

Два Китака — Нижний и Верхний — соединил в одно общий сумрак. Большой перекресток был погружен в сырую, угрюмую темноту. Вместо канувшего за горизонт солнца здесь горели четыре жидких уличных фонаря, и желтый свет их под порывистым степным ветром то слабел, то становился ярче. Равномерно освещался лишь громадный рекламный щит, опорные столбы которого уже не были видны, отчего казалось, что он взлетел вверх и завис над Китаком. Пляшущий свет, падая на буквы, искажал их, не позволяя понять смысл написанного. Может быть, новый закон успел устареть?..

На пустынных тротуарах лишь кое-где мелькали тени припозднившихся прохожих. Иногда мимо проносились машины, но ветер заглушал их рев и уносил с собой. Китак свернулся в своей раковине и встречал ночь в бесчисленных норах, щелях и за тускло освещенными оконными занавесками. Жизнь словно искала укромные уголки, чтобы укрыться от нескромных глаз. Удушающий запах пыли был невыносим.

На углу Армен хотел свернуть на ту улицу, по которой пришел, когда у газетного киоска заметил человека. Прислонившись к фонарному столбу, он понуро и потерянно стоял в одиночестве, неподвижный как памятник. Сердце Армена тревожно дрогнуло: показалось, что стоящий в неверном свете фонаря человек — он сам. Волна щемящей тоски поднялась в душе, словно перед ним было его потерянное детство; когда-то покинутое им, оно продолжалось отдельно от него и давно позабытый им мальчик вырос и превратился в этого одинокого человека под фонарем. Точно в горячке, губы Армена стали быстро-быстро бормотать что-то нечленораздельное. Что это — призрак или судьба?..

Он перешел улицу и направился к человеку. И чем ближе подходил, тем больше убеждался в том, что не ошибся, и этот человек — не кто иной, как он сам, Армен: рост, голова, широкие плечи, поза, скрещенные на груди большие и честные руки… Невыразимое волнение захлестнуло Армена, к горлу подступил горький ком.

— Здравствуй, — хрипло вымолвил он, остановившись рядом.

Человек поднял глаза и уставился на него в глубоком недоумении.

— Хочешь? — Армен протянул ему хлеб.

Тот никак не прореагировал.

Армен внимательно вгляделся в лицо человека: это было его собственное лицо, но изможденное и постаревшее. В глазах сгустилось отчаяние — в сочетании с жалкой убогостью и роковой обреченностью. Сердце у него сжалось, ему хотелось броситься к человеку, прижать его к груди. Однако он сдержал свой порыв и с особой остротой ощутил затаившееся одиночество.

— Ждешь?

Человек переступил с ноги на ногу, но не ответил.

— Мне кажется, мы когда-то встречались, — сказал Армен.

Человек опустил глаза и продолжал молчать. В свете фонаря тучей, как одержимая металась мошкара. Мошки садились на голову и плечи человека, но он ничего не чувствовал, казалось, он вообще отсутствует, погруженный в безмолвие.

— Над тобой комары роятся, иди сюда, поближе ко мне. — Армен невольно протянул руку, но тут же отдернул ее; веки человека дрогнули, он беззвучно шевельнул губами. Наконец он медленно поднял глаза и отрешенно взглянул на Армена. Эти глаза смотрели на него из неведомого мира, и в их тусклой, далекой глубине Армен внезапно увидел судьбу…

Он повернулся и, не попрощавшись, с тяжелым сердцем побрел дальше. На углу улицы перед ним неожиданно появился, точно из-под земли вырос, мужчина, с головы до ног одетый в черное. Это был длинноволосый, среднего роста молодой человек лет тридцати с густой и длинной бородой, острыми скулами и маленькими блестящими глазами. Окинув Армена подозрительным взглядом, человек быстро прошел мимо. «Это он», — понял Армен и зябко поежился. Решительным шагом длинноволосый направился к стоявшему под фонарем и еще издали, широко раскинув руки, что-то ему сказал. А поравнявшись с ним, на ходу обнадеживающе похлопал по плечу и продолжил путь. Тот нерешительно застыл, потом покорно последовал за длинноволосым, размахивая своими большими и честными руками…

Улицы были темны и безлюдны, и как назло без конца повторялись, чтобы запутать Армена. Он долго блуждал, прежде чем найти обратную дорогу. Была уже глубокая ночь, когда Армен подошел к площадке, на которой днем играли малыши. Котлован под фундамент «Детского мира» так и не был вырыт.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

1

Рано утром Армен поспешил к Скорпу, однако нашел офис закрытым. Прикнопленная к воротам бумага оповещала: «Сегодня прием посетителей отменяется ввиду совещания». Вернувшись ни с чем на Большой перекресток, Армен остановился возле продовольственного магазина в ожидании открытия. Все это время он был под впечатлением увиденного ночью сна. Его не покидало ощущение того, что во сне он проснулся, и не только его мысли и движения, но и все, что он сейчас видит и слышит, — люди, машины, голоса, свет, пыль — продолжение его сна. Ночью, вернувшись в свой домик, он улегся на полу и тут же уснул, а на рассвете долго ворочался и не мог открыть глаза. Окончательно проснулся, когда со стороны дороги донесся хриплый голос Аты, горланившего песню после ночной рыбалки.

Ему приснилось, что он, красивый огненноволосый юноша, замер в ожидании на детской игровой площадке, зажав в руке длинный сверкающий стебель тростника. Детская площадка — гигантская сцена, круглая, ярко-зеленого цвета. Вокруг раскинулся безграничный зал, затянутый легким, прозрачным туманом, в котором видны бесчисленные лица людей, с напряженным вниманием устремивших взоры на сцену. Здесь все, кого он когда-либо в жизни видел или знал понаслышке. Вот люди рассаживаются, шум стихает, он выходит на середину сцены и говорит: «Сейчас я вам покажу». И начинается эксперимент. Стеблем тростника он с удивительной легкостью копает котлован под фундамент «Детского мира». Один за другим достает он из-под земли огромные валуны и вкруговую кладет их посреди игровой площадки. Последний камень, черный и необычайно тяжелый, не похож на другие: у него уродливые формы и острые обломанные углы. Он обнимает его и пробует вытянуть из грунта, но не может: в последний миг камень выскальзывает и падает в яму. Из котлована он с ужасом смотрит в зал: замечена его постыдная оплошность или нет? И в это время над головой у него появляются два похожих человека, их лица не видны, но хорошо знакомы ему; стоя на насыпи, они с двух сторон внимательно следят за его работой. Он растерянно улыбается им и делает вторую попытку. Снова неудача, и он весь покрывается холодным потом. В третий раз напрягает все свои силы и поднимает камень, но с ужасом видит, что в руках у него вовсе не камень, а огромное черное насекомое с острыми хоботками, которое молниеносно поворачивается и жалит его в лицо, при этом брызнувший яд заливает ему глаза. Он вскрикивает и роняет камень, который снова падает и неподвижно застывает. Он открывает глаза, но ничего не может разглядеть: с четырех сторон его обступает бездонная мгла. Протянутые руки натыкаются на влажную землю. Неожиданно появляется старик, недавно спасший его от смерти при помощи глины и воды. Он не видит старика, но ощущает его присутствие. Старик наклоняется, берет щепотку земли, смачивает ее слюной, смазывает ему веки и — о чудо! — в кромешной мгле перед ним брезжит свет. Когда старик исчезает, он осторожно открывает глаза и видит, что публика недовольно ропщет, люди начинают расходиться. «Довольно, — слышит он над головой, — ты окончательно провалил эксперимент! Теперь ложись и оставайся в яме». Он покорно укладывается на дне котлована, напряженно вытягивает руки и ждет. Комья земли летят на него сверху и постепенно накрывают полностью. Слышно, как вверху над ним трамбуют рыхлую почву. Когда все смолкает, он беззвучно говорит: «Пора!» Осторожно, чтобы не разбудить, он покидает свое спящее тело, через узенькое, как луч света, отверстие выходит на поверхность и видит собственный могильный холмик. Сторожей уже нет, зал тоже пуст, на зеленом поле осталась лишь его одинокая могила. Зрелище необыкновенно живописное, он не может оторвать глаз. Но вот из тумана доносится звук шагов. Молодой человек, одетый в черное, длинноволосый и бородатый, с острыми скулами и маленькими блестящими, глазами, подходит к холмику. Лицо его знакомо, он силится вспомнить, где его видел, но не может. Правой рукой молодой человек сжимает до краев наполненный вином стакан, а в левой у него огрызок хлеба. Осторожными, тихими шагами приближается он к могиле и кропит ее вином, а хлеб глубоко зарывает в почву. «Я победил», — шепчет он чуть слышно, затем поворачивается и уходит. Армен приближается к своей могиле и замирает, пораженный: в той части, где должна находиться его голова, на свежей земле проступил кровавый круг, за пределами которого расположены бесчисленные ломаные черточки, похожие на брызги крови. Вдруг совсем рядом он слышит громкий и радостный голос. Оборачивается и видит Ату, который, по-барски развалившись на земляной насыпи, жадно пьет вино и торопливо пожирает черный хлеб. «Я победил, — без конца выкрикивает он, горделиво поглядывая вокруг, — победил, победил!»

Визг тормозов остановившейся рядом машины вывел Армена из оцепенения. Из машины вышла весьма упитанная женщина и, размахивая увесистой кипой газет, направилась к киоску. У нее были крупные некрасивые зубы, толстые губы и узкий лоб, а белокурыми волосами, плоским лицом и маленькими, пепельно-серыми глазками она напоминала какого-то зверька.

— Газету не хочешь купить? — как бы между прочим спросила она уже из окошка киоска, умело и быстро раскладывая периодику. — Сегодняшние, свежие.

Армен повел глазами: рядом никого не было, стало быть, киоскерша обратилась к нему.

— Нет, — ответил, — я газет не читаю.

— А чего так? Грамоте не обучили? — Женщина взглянула на него с любопытством.

Армен промолчал.

Киоскерша достала целлофановый пакет с очищенными жареными семечками и стала горстями бросать их в рот, при этом просыпая часть на газеты.

— И правильно делаешь, — сказала она, быстро-быстро жуя. — Все, что они пишут, — брехня. Вот, например…

— Бедный, бедный человек, — совсем близко послышался вдруг знакомый и приятный голос; удивленно оглянувшись, Армен увидел вчерашнюю большеглазую женщину: страдальчески морща лицо, она смотрела на противоположный тротуар. На той стороне, где начинался Верхний Китак, под фонарем, сжавшись в комок, отрешенно сидел невообразимо худой, похожий на скелет человек в грязной заношенной одежде. Голова откинута, неподвижный взгляд устремлен в пустоту, словно ошеломленный чем-то, человек окаменел, затаив дыхание…

— Двадцать дней как ребенка похоронил, — сокрушенно поведала большеглазая женщина. — Вот у этих фонарей пьяный водитель архитектора наехал на его девочку. И теперь он каждую ночь вот так просиживает, бедняжка; наверное, рассудком тронулся. Говорит, разве я не имею права сидеть на пороге своего дома? Моя девочка вот-вот придет из школы…

— Вот именно, — глубокомысленно отозвалась киоскерша, — сейчас куда ни глянь — одни сумасшедшие. — Она вытерла губы ладонью. — Раньше так не было…

— Ох, мне надо торопиться, а то на работу опоздаю, — сказала большеглазая женщина и, на миг заглянув Армену в глаза, приветливо улыбнулась. — Меня зовут Варди.

— А меня Армен.

— Армен… Красивое имя, — улыбнулась Варди. — Ну хорошо, до свидания, Армен.

— Ваше имя красивее, — не оборачиваясь, чуть с опозданием сказал ей вслед Армен. Он боялся обернуться, чтобы не встретиться взглядом с человеком под фонарем. Ему казалось, что тот пристально смотрит на него…

— Что, понравилась? — выразительно кивнув в сторону удалявшейся Варди, сверкнула глазками киоскерша. — А вкус у тебя ничего. Хотя, по правде говоря, эта тоже сумасшедшая… — Она по одной собрала с газет оброненные семечки и живо отправила их в рот. — А иначе как объяснить, что такая молодая симпатичная девушка всем женихам отказывает, а сама помогает другим смотреть за детьми? Мало ей своей бабки-инвалидки? Да ведь она тоже не здешняя, а пришлая, вроде тебя. Так что вы друг другу подходите… Может, женишься на ней, а мне в честь этого хороший подарок сделаешь, а? — киоскерша, плутовато посмеиваясь, уставилась на Армена. — Потому как эта моя работа — так себе, не бей лежачего…

Армен не ответил. Киоскерша отряхнула платье. Вскоре ее губы сомкнулись, и она, свесив голову на свою необъятную грудь, задремала…

2

Кончик указательного пальца защекотало. Маленький муравей суетливо ползал возле самого ногтя, что-то искал. Потом остановился, немного подумал и бросился вниз головой в пропасть. В следующее мгновение он оказался у Армена на бедре. Успокоившись, муравей продолжил свое путешествие — к торчащей на горизонте коленке Армена, на вершине которой он снова остановился и погрузился в раздумье. Перед ним открывалась бескрайняя долина — голень Армена, «пересеченная местность», где-то далеко внизу соединявшаяся с неровной почвой башмака, после чего дорога терялась в пыльном утреннем свете…

На земле неровностей было так много, что муравей пропал было из поля зрения, зато потом то и дело мелькал среди мелких камешков и былинок. Немного погодя он появился у газетного киоска и стал карабкаться вверх по стене. Казалось, он вот-вот сорвется вниз, однако, не колеблясь, неутомимо продолжал свое восхождение. Видимо, такого понятия, как «назад», для него не существовало, он знал лишь «вперед», даже если почему-то поворачивал вспять. Муравей добрался со сложенных газетных стопок, ловко взобрался по сгибам на самый верх и наконец вышел на гладкую поверхность. Остановившись возле четвертушки семечка, он стал энергично ощупывать ее усиками, потом обхватил челюстями и с добычей радостно пустился в обратную дорогу, таща на себе груз, многократно превышающий собственный вес. Значит, муравей с самого начала знал, куда и зачем он идет, и ни на минуту не сомневался, что эта вкусная крошка принадлежит ему…

Армен почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд, покосился в ту сторону и не смог сдержать улыбку, увидев в глубине затененного стекла киоска собственное лицо. На миг ему показалось, что тот, разглядывающий его сквозь стекло, — истинный Армен, а этот, облокотившийся на парапет у тротуара, — его отражение. Он — отражение самого себя…

— Точь-в-точь зеркало, — прошептал Армен, глядя на стекло киоска, и зеркало, как и в детстве, было для него загадкой, непостижимой тайной. Когда он был совсем крохой и свободно влезал в конуру под абрикосовым деревом, где лежал их пес, чтобы тот научил его лаять, а пес только лениво зевал — дескать, отвяжись, мне неохота с тобой возиться, — с той самой поры он столько раз плакал от отчаяния. Ему не давал покоя секрет зеркала, он во что бы то ни стало хотел сделать его собственными руками, чтобы понять, что же это такое. Он влезал в тонир, доставал оттуда самую густую сажу, мазал ее на осколок стекла, потом переворачивал и заглядывал в него, но стекляшка оставалась стекляшкой. Утешало только то, что под солнцем край осколка, точно настоящее зеркало, разбрасывал разноцветные блики; и когда он видел в небе радугу, ему казалось, что это блики гигантского зеркала, в котором живет весь мир — село, их дом, собака, ветер, горы и люди…

Внезапно легкая тень легла ему на лицо, и он почувствовал, как затрепетало сердце. Повернул голову и не поверил глазам: фиолетовая девушка укрылась за газетным киоском. В мгновение ока он оказался в тесном проходе между киоском и старой стеной, тянувшейся параллельно улице. Он словно пролетел по воздуху и опустился перед нею. Фиолетовая девушка замерла, их взгляды встретились. Она кротко улыбнулась и наклонила голову. Армен потянулся рукой к ее волосам, но будто наткнулся на невидимую преграду — отдернул руку и оперся плечом о стену киоска. Хотел заговорить и не смог. Он ощущал лишь гулкий ток крови в висках, лишь тяжесть налившихся силой рук. Ему казалось, что он может спугнуть ее неловким словом или движением, — и она исчезнет, растворится в воздухе. Фиолетовая девушка переступила с ноги на ногу, ее нежные губы слегка шевельнулись, но она не произнесла ни слова. Армен не сводил завороженных глаз с ее живого лица, мягкой линии плеч, с красноватой ямочки у основания шеи, приоткрытой груди, и она представлялась ему неким лучезарным существом, материализовавшимся из атмосферы и наполняющим земной мир ароматом своего дыхания…

— Вечером… в девять часов… — коснулся его слуха тихий шепот, — у памятника Фатумину…

Армен тряхнул головой. Длинные шелковистые косы и узкая гибкая спина фиолетовой девушки медленно удалялись, растворяясь в солнечном свете…

— А ты, оказывается, шустрый малый, — услышал он за спиной насмешливый голос. — Ни одной юбки не пропустишь.

Армен обернулся. Из полуоткрытой двери киоска высунулась жующая жвачку киоскерша с завистливой ухмылкой на лице.

3

Перед магазином образовалась длинная беспорядочная очередь. Перекрещивающиеся тени ждавших открытия людей делали ее вдвое гуще. Армен пристроился за опиравшейся на клюку старухой. Людская масса извилисто тянулась к вожделенной двери магазина, равнодушно закрытой. Удивительное это чувство — быть среди людей. Ты видишь множество вполне конкретных лиц, которые разительно отличаются друг от друга. Единственный среди них безликий человек — ты сам. Тот, кто видит все лица, сам безлик. Это и есть масса. Масса — это ты. «Закрытая дверь».

Уличный шум слышался отдельно от грохота машин, точно шум шумел ради того, чтобы шуметь, и это было своеобразным способом сохранить тишину. Слух Армена мгновенно выделил звуки жаркой перебранки. Юноши чего-то не поделили. Трое сидели на пыльных облупившихся перилах, окаймляющих тротуар, четвертый стоял перед ними. Сидевший посередине — с длинной, закрывающей глаза шевелюрой — с пеной у рта утверждал, что может залпом, не переводя дыхания, выпить до дна бутылку пива, а тот, что стоял, — худой, тонкошеий, — горячо возражал, говоря, что это невозможно, поскольку человек задохнется…

— Кретин! — сидевший посередине вне себя от ярости, подавшись вперед, изо всех сил толкнул худого.

Началась потасовка. Трое набросились на одного, тому, однако, удалось вырваться, и он обратился в бегство. Остальные бросились вдогонку и преследовали его до угла улицы, затем голоса смолкли. Всколыхнувшаяся было очередь снова успокоилась.

— Безобразные мальчишки, безобразные… — покачал головой какой-то старичок.

— До чего же хорошенькая… — шепотом восхитился кто-то из стоявших сзади.

Армен обернулся. Юноша со стриженой под нулевку головой и с едва пробивающимся пушком на подбородке не сводил зачарованных глаз с висевшей на заборе дома напротив красочной афиши, на которой женщина с глубоким декольте на фоне стоя аплодирующего зала излучала усталую и скромную, но торжествующую улыбку. Внизу крупными буквами было написано: «Редкое сочетание неотразимого женского обаяния и безукоризненного артистизма».

— Перестань! — молодая мама в туго обтянутом платье одернула своего ребенка — девочку лет трех с нарядной бабочкой в волосах, которая без конца тянула ее за руку. — Не даст спокойно с людьми поговорить, — пожаловалась она, повернувшись к женщине средних лет. — Ни минуты покоя от нее!

— И мой внук точно такой же, — утешила ее пожилая дама в очках, стоявшая чуть в сторонке.

— И вот так без конца: стирка, готовка, дети… А оглянешься — жизнь-то прошла! — отозвалась женщина средних лет и тяжело вздохнула. — Эх, — безнадежно махнула она рукой и обратилась к старухе, опиравшейся на клюку. — Ну как твоя корова, оклемалась или еще лежит в хлеву?..

— Чего? — дребезжащим голосом переспросила та. — Говори громче, не слышу!

— Я про корову твою спрашиваю, про корову!

— Ах! — старуха готова была расплакаться. — Лучше бы я подохла, чем эта бедная, бессловесная животина…

Вдруг как по команде голоса смолкли, и все взгляды нетерпеливо устремились к дверям магазина, где появился небольшого роста человек в потрепанной одежде, по-видимому, грузчик. Окинув собравшихся глубокомысленно-оценивающим взглядом, он, не торопясь, повернулся к ним спиной и торжественным, исполненным достоинства движением открыл магазин.

4

У выхода из магазина Армен не утерпел и открыл пакет с покупками: да, и хлеб, и кусок сыра были вполне реальны. Особенно сыр… Он поднес пакет к носу и понюхал. Как прекрасна жизнь!

На ступеньках перед дверью магазина присел в тенечке грузчик и, подперев ладонью подбородок, лениво созерцал улицу. Армен остановился рядом и затеял разговор.

— Сидишь себе вот так, бездельничаешь да людей разглядываешь. — Он дружески положил руку грузчику на плечо.

— Не бездельничаю, — многозначительно возразил тот, глядя на Армена снизу вверх, — а вовсю думаю.

— Над чем же ты вовсю думаешь? — улыбнулся Армен.

— Да вот, сынок мой пристал, как липучка: школа, говорит, поездку готовит по старинным местам, дай денег, я тоже хочу съездить. А я ему говорю: «Где мне взять столько денег, сынок? Не видишь, что я и так из кожи вон лезу? Глянь, сколько в наших краях старых обрушенных, пустых домов, а всяких там темных да сырых закоулков и подвалов сколько! Походи возле них — вот тебе и старинные места», — грузчик досадливо крякнул. — Верно ведь говорю?

Армен рассмеялся.

— Да, — с ноткой обиды стоял на своем грузчик. — Так оно и есть. А ты говоришь, что я бездельничаю…

Армену захотелось рассказать историю «Детского мира», но он сдержал свой минутный порыв.

— Смотри, — с ребяческим удивлением снова заговорил грузчик, — вон какой здоровенный мужик, а одет не лучше меня.

— Кто? — не понял Армен.

— А вон тот, — грузчик кивком указал на идущего по другой стороне улицы исполинского телосложения мужчину, который на ходу стряхивал свою пыльную и потрепанную одежду.

— Вижу, ну и что?

— Как это ну и что? — еще больше удивился грузчик. — Да имей я такую силу, весь мир в кулаке бы держал…

Армен стал спускаться по ступенькам.

— Если решишь торговлей заняться, скажешь мне, я тебе здорово помогу, — услышал он за собой голос грузчика. — Вместе немало дел провернем.

— Скажу, — не оборачиваясь, ответил Армен.

В пыли тротуара лежал затоптанный пожелтевший конверт, скорее всего, кем-то потерянный в толкотне очереди. На миг Армена охватило такое чувство, что письмо адресовано ему, и он непроизвольно поднял его с земли. Конверт был пуст, адреса отправителя и получателя одинаково неразборчивы, на его правой стороне был изображен какой-то старинный собор, на полуразрушенный купол которого неведомой птицей взлетел черный отпечаток пальца…

Армен положил конверт на ступеньку, а когда выпрямился, взгляд его буквально приковало к противоположному тротуару. Сквозь решетку забора пробились ветви высохшего дерева, и в их сетчатой тени, рядом с мусорным контейнером, стояла худая костистая женщина с растрепанными волосами и красным воспаленным носом. Из-под замызганной, похожей на ветошь одежды выпирал огромный живот; огромный беззубый рот странным образом открывался и захлопывался; женщина силилась поднять свои безжизненные, точно плети висящие руки, но в ту же секунду, кажется, забывала о них; очертания узких плеч все еще хранили память о девичьей стройности; ее мутные глаза на какой-то миг остановились на Армене, а затем снова закатились. Армена невольно передернуло, он мимолетно и остро почувствовал лишенную корней неподвижность усохшего дерева, и его ошеломила внезапная мысль. Женщина была беременна.

— На ней платье моей жены, — сверху, с площадки перед дверью, сказал грузчик. — Три года назад жена повесила его на забор — сушиться после стирки, а эта уличная стянула, — усмехнулся он. — Но я ничего не сказал, потому что с ее мужем покойным мы не раз хлеб-соль делили. Муж ее порядочный был человек, самый уважаемый мусорщик в Китаке. При нем Китак был чистым, на улицах ты бы клочка бумаги не нашел, а сейчас, глянь, мы скоро утонем в грязи… — Грузчик вздохнул и выпрямил затекшую ногу. — Да только плохо кончил бедняга: трое дрянных парней поймали его, отняли всю зарплату, а самого так отделали автомобильной отверткой, что у него голова раскололась и мозги вывалились прямо на землю под деревом, — грузчик яростно почесал колено. — Поленились труп хотя бы в реку бросить: кое-как забросали его мусором и ушли. А через пару месяцев дождь размыл этот мусор и рука его, полусгнившая, наружу вылезла, по руке этой да по запаху его и нашли…

— Но почему?

— Что почему?

— За что его убили?

— Ну… — замялся грузчик, — ни за что, просто так. Выпившие они были, в приподнятом настроении. Втроем поймали бедного, руки-ноги связали, кто-то из них похвалился, мол, могу одним ударом череп ему раскроить, а другие не поверили, сказали, что череп человека покрепче железа будет. Вот так: поспорили — и нет человека…

— Сколько им дали?

— Кому? — удивился грузчик.

— Ну убийцам этим.

— Э-э… — отмахнулся тот, — всех отпустили по ложному свидетельству. Сказали, что убийц еще надо найти, а эти ни при чем, — и дело закрыли. Да ведь покойный-то всего-навсего мусорщиком был — кто ж за такого вступится?.. — Грузчик умолк, сосредоточенно размышляя. — Поэтому я сына и учу уму-разуму: человек должен заниматься торговлей. Самое стоящее дело. Ты не торговлей занимаешься? — сощурил он глаза.

— Нет… — рассеяно ответил Армен.

— Мой тебе совет: займись торговлей, — наставительно сказал грузчик. — Был бы покойный торговцем — ничего такого с ним не случилось бы, это как пить дать…

Армен не ответил. Он ушел в себя, съежившись и глядя себе под ноги. Он видел сейчас во всех подробностях, как убивали этого человека, как носками туфель брезгливо забрасывали тело мусором, но никак не мог представить и разглядеть убийц. Это подсказало о какой-то роковой ошибке, из-за которой, кажется, и произошло убийство…

Глава вторая

1

Ноги отяжелели, шагать становилось все труднее. Самые незначительные подъемы требовали напряжения сил и увеличивали усталость. Он казался себе дряхлым старцем, едва влачившим свое немощное тело под обжигающим солнцем. В детстве он легко взбирался на самые крутые высоты, потому что не смотрел ни влево, ни вправо, ни вверх, ни вниз, а следил только за движением своих ног. Его неподвижный взгляд непроизвольно делил преодолеваемое пространство на бесчисленные маленькие участки, на которых теряли смысл такие понятия, как подъем и спуск, и восхождение превращалось в приятное времяпрепровождение, в игру. Где сейчас тот неутомимый малыш?..

— Смотри, в носу не ковыряй, а то больше в машину не сядешь. В театре собираются только приличные люди, а не такая неотесанная деревенщина, как твой отец. Никогда не к месту не хлопай: жди, когда начнут аплодировать другие, а потом присоединяйся. Сиди прямо, не верти головой ни влево-вправо, ни вверх-вниз. Рот держи всегда закрытым, как будто хлеб жуешь, когда у нас гости бывают. Дыши через нос, но не сопи. Здороваясь, не кивай, а только молча протягивай руку. В машине все время смотри в окно и не прислушивайся к нашим с ним разговорам. Когда вернемся домой, отцу особенно не рассказывай, кого я встретила, с кем говорила, куда ходила. Расскажешь только то, что я скажу, понял?..

Ребенок не ответил. Празднично одетый, умытый и причесанный, он, тем не менее, воплощал собой беспомощное детское недоумение: по-видимому, был не в силах понять, почему ему надо поступать именно так, как наказывает мать.

— Наше будущее зависит от него, если мы ему не понравимся и не сделаем то, что он хочет, знай, мы никогда не выйдем из этого состояния и до конца жизни останемся такими же нищими и голодными, как наш сосед, а я буду вынуждена развестись с твоим отцом, ясно?..

— Мама, смотри какие у него большие руки… — вдруг удивился малыш, показав пальцем на Армена.

Женщина побледнела, грубо дернула сына за руку и бросила на Армена беспокойный взгляд: услышал он слова ребенка или нет. И Армен, взглянув на ее безукоризненный вид, представил, как долго ей пришлось для этого наряжаться и прихорашиваться, хотя за внешним лоском угадывалась бедная, жалкая, измученная житейскими невзгодами женщина. Он улыбнулся и невольно проводил их глазами: крепко ухватив сынишку за руку, женщина торопливо удалялась по жаркой пыльной улице, растворяясь в ее пустынной тишине, и ее хрупкие плечи вздрагивали при каждом шаге. По-видимому, женщина беззвучно плакала…

Армен вдруг споткнулся и едва не упал: левая нога зацепилась за торчавшую из-под земли ржавую проволоку. Ухватив кончик проволоки рукой, он не без усилия вырвал ее и отбросил в сторону; и в этот миг его окатила волна невесть откуда взявшегося страха: словно он оказался в темной пещере, а сверху ему на голову неумолимо падают капли воды, и этот глухой, надрывающий душу звук эхом отзывается в холодной и замшелой тишине… Уши болезненно заложило, глубокая немота опустилась и опутала его, в голове возник мерный и далекий гул, и остался только зной, повсеместный зной. И сквозь марево зноя он увидел вдали детей: они играли в стороне от улицы, на зеленой поляне, их голоса не достигали слуха Армена, дети играли словно в пустоте. Вот девчушка схватила убегающего мальчика, и оба свалились на землю, вот голый по пояс малыш бродит в одиночестве, точно в пустыне, другой сидит и трет глаза, вот девочка с упавшими на глаза волосами пересыпает с одного места на другое горсти песка, те играют в пятнашки, тот размахивает плеткой, не давая никому к себе приблизиться, поодаль, в тени дерева сидят трое: чистые, нарядно одетые, они по-взрослому степенно беседуют, у их ног маленькая девочка усиленно трет затекшую ногу, рядом малыш прижимает к уху пустую консервную банку, пытаясь услышать в ней какие-то волшебные звуки…

Острая боль кольнула сердце Армена: придет время и этого муравейника, живущего своими заботами, не станет — всех этих ребятишек сожрет что-то огромное и страшное, любимое и жалкое, вздорное и прекрасное: этот умрет от злокачественной опухоли, тот спрячется в галстуках и улыбках, вон того унесет вода, те две девчушки увянут, переходя со сцены на сцену, но так и не добившись успеха, вон тот малыш будет пить, пить беспробудно и никогда не придет в себя, тот украдет кирпич и его раздавит тюрьма, тот увидит плохой сон о приятеле, выйдет из дому, и его собьет машина, та девочка полюбит недостойного и выйдет замуж за другого, еще менее достойного, того прикует к постели болезнь, и он не в силах будет ни жить, ни умереть, тот будет произносить речи и подниматься вверх, пока ему не изменит жена или не остановится сердце, и он будет падать, падать без конца, та девчурка настежь раскроет сердце, но ее не поймут, и она сполна хлебнет горя, тот малыш будет вынужденно растить чужих детей и тяжело вздыхать по ночам, тот напишет книги, много книг, и однажды расхохочется над собой, вон ту девочку похитят за ее красоту, она возмутится и взбунтуется, а потом по ночам будет молча в одиночестве жевать свой кусок хлеба и жаловаться на сильную головную боль, тот будет бродяжничать, всю жизнь бродяжничать и умрет в объятиях случайной женщины, тот…

Кто-то сзади обхватил его ногу. Крохотный мальчуган прижался к Армену и молча глядел на него снизу вверх. Тоскливая опустошенность детского взгляда проникла Армену в душу, на миг ему почудилось, что он великан: ноги уперлись в землю, голова в небе, и он должен низко-низко склониться, чтобы оказаться вровень с ребенком.

— Как дела, малыш? — присев, Армен попытался осторожно высвободить ногу, но удивился той силе, с которой ее держал карапуз. — Не хочешь меня отпускать?

Тот едва заметно мотнул головой, молча разжал руки и вернулся к играющим приятелям. И Армену показалось, что малыш хотел подсказать ему что-то важное, о чем он успел позабыть…

— Обманщик пришел… обманщик пришел!.. — увидев Армена, закричал довольно рослый крепыш, бросив игру и устремившись ему навстречу.

Остальные с гиканьем последовали его примеру, напоминая разъяренных пчел, почуявших, что к улью приближается враг. Армен, не успев опомниться, оказался в плотном кольце возбужденных детей, чьи лица выражали глубокую обиду.

— Армен, ты плохой! — крикнул ему в лицо крепыш.

— Да, да, правильно, — загалдели остальные, — он плохой, очень плохой… Как Ата! Как Ата!..

— Почему? — Армен растерянно улыбнулся.

— Потому… потому… — с трудом проглотив комок в горле, выкрикнула крохотная девочка, — ты сказал, что построишь нам «Детский мир»… что построишь… а когда мы… когда мы утром… прибежали сюда… здесь никакого дворца нет… — Она горестно наклонила голову и, дрожа всем телом, всхлипнула.

— Я… — Армен присел и погладил девочку по голове, — я вас не обманывал…

— Нет, обманул, обманул, — с четырех сторон протестовали дети. — Ты нам сказал неправду… Где наш дворец?..

— Ты говорил, что «Детский мир» будет большой, чистый, с блестящей крышей… с красивыми стенами, с зеркалами… Где он, говори, где? — с гневной насмешкой выкрикивал вывалявшийся в пыли босой мальчуган.

— Если помолчите, скажу, — Армен нахмурился и зажал уши ладонями.

Дети внезапно смолкли и нетерпеливо уставились на него. Армен обвел взглядом их возбужденно-разочарованные лица, и ему стало не по себе, будто он и впрямь обманул их.

— «Детский мир» за один день не построишь, — стал объяснять он сдавленным голосом. — Даже за три дня не построишь, это очень долгая и тяжелая работа. — Он умолк, почувствовав, что его слова еще больше обескуражили малышей.

— Ты опять хочешь нас обмануть, — махнул рукой крепыш. — Мы больше не будем с тобой разговаривать. Пойдемте, — повернулся он к товарищам.

— Ребята, если хотите знать, настоящий «Детский мир» — это вы, — нашелся Армен. — Вот эта ваша площадка, этот ваш веселый шум… — Он широко улыбнулся и обвел их взглядом.

— Мы тебе больше не верим, — сказал крепыш, по-взрослому фыркнув. — А мы не дали Ате до конца сломать твой дом…

— Правильно сделал Ата, что сломал, — отозвался кто-то из ребят. — Пошли…

— Что?

Армен оставил ребят и бросился к своему домику. Добежав, остановился в полной растерянности: домик, почти целиком разрушенный, представлял собой жалкое зрелище: изгородь была разбита, покорежена, разбросана, калитка едва держалась на скособоченном столбе; нетронутыми остался лишь угол дома со стороны дороги — с кусочком крыши над ним…

Армен присел на бугорок и застыл, плотно сжав губы и низко опустив голову. Он отрешенно уставился в землю: в великом множестве мелких бесформенных комочков он видел микроскопические равнины, горы и ущелья, и маленькие, почти неразличимые насекомые сновали вверх и вниз по этим ущельям, горам и равнинам, а притаившаяся в крохотном углублении почвы черноголовая букашка была всесильным великаном, властелином этого мира… Армен шевельнулся, не меняя позы, на мгновение ощутил отчужденно-обособленную неподвижность земли, и точно какая-то сквозная боль пронзила его кости. Кажется, все происходит под землей, на неизмеримой глубине, в замкнутом сумраке… И он почему-то вспомнил тот плоский камень, на который вставал в детстве в предрассветном полумраке и, как петух, пел во все горло, встречая величественно поднимавшееся над гребнями гор солнце. Армен содрогнулся всем телом, как от прикосновения дующего с далеких родных гор холодного утреннего ветра…

— Армен, тебе очень грустно? — крепыш подошел и сочувственно положил ладонь ему на плечо. — Мы хотели помешать Ате, но он пригрозил нам ломом, и мы разбежались.

— Тут работы на несколько часов, — сказал Армен и, потрепав мальчика по голове, встал и начал рассматривать причиненные разрушения. Потом, осторожно отодвинув рухнувшую крышу, он в первую очередь проверил тайник, в котором спрятал свой рюкзак. К счастью, рюкзак был на месте: сунув руку под доски пола, Армен сразу же нащупал его.

— Армен, ты убьешь Ату? — услышал он обеспокоенный голос крепыша. — Не убивай, мы тебе поможем, ты снова построишь свой дом…

— Вы спокойно продолжайте свои игры, — ответил Армен, направляясь к мастерской. — Не бойся, ничего с Атой не случится…

Дверь мастерской была открыта. Армен шумно вошел и устремился прямиком к каморке. Гробовую тишину мастерской нарушало лишь дыхание Аты, которое то переходило в храп, то прерывалось, точно погружалось в землю и там исчезало. В пропахшем мочой полумраке между двумя горками опилок вырисовывалась его нелепая громадная фигура. Рядом валялись две пустые бутылки, третья, непочатая, стояла в сторонке. Грудь Аты была вся в опилках, скрывших татуировку — оскаленную пасть волка. Этот безмятежный сон мгновенно вывел Армена из себя.

— Убью как собаку! — заорал он, бросившись на Ату и стиснув ему горло, точно собираясь задушить.

Ата открыл свои тусклые, налитые кровью глаза и в ужасе вытаращился на Армена. С его впитавшей многолетнюю грязь одежды подобно пыли взлетел целый рой мух и мелкой мошкары.

Ата начал хрипеть и попытался сбросить с себя Армена, но не смог. Армен понял, как обманчива грозная внешность этого человека и как примитивно само его существование…

Армен отвесил ему тяжелую оплеуху и брезгливо поднялся.

— Это тебе за домик, — крикнул он и так двинул ногой по непочатой бутылке, что та взлетела, ударилась об стену и разлетелась на куски.

Голова Аты бессильно откинулась набок, из груди вырвался хриплый стон…

В развалинах домика Армена дети с ликующими криками играли в прятки, некоторые оседлали упавшие бревна, представляя, что под ними сказочные крылатые скакуны. Армен потребовал немедленно прекратить игру, поскольку уцелевшие части могли в любую минуту обрушиться и завалить детей, но дети не слушались и продолжали игру: видимо, они уже смотрели на этот домик как на ничейные, бесхозные развалины, предоставленные в их полное распоряжение. Армен резко повысил голос, и дети в страхе разбежались. При этом смуглая девчушка трех-четырех лет чуть не упала прямо у ног Армена. Он увидел, как тело девочки мгновенно сжалось, а потом распрямилось, как пружина, и она в панике бросилась вперед, но тут же споткнулась о неприметную кочку и жалобно вскрикнула. Армен испуганно замер: он практически уже видел, как девочка с размаху падает ничком, в кровь разбивая себе колени, лицо и руки, но девочка сумела удержаться на ногах, стремительно пересекла поляну и, остановившись у края дороги, боязливо оглянулась.

Армен облегченно вздохнул и, виновато улыбнувшись и помахав девочке рукой, снова подошел к домику. Неожиданно из его глубины до него донесся осторожный и мягкий шорох, точно там кто-то крался, едва касаясь стен. Армен весь превратился в слух, но ему не удалось угадать, откуда шел этот звук. Он шагнул внутрь и в ту же минуту отпрянул: нечто темное вспрыгнуло на поваленную балку. Это оказалась жирная пятнистая кошка с нахальными желтыми глазами. Метнув на Армена дерзкий взгляд, она несколько раз ударила хвостом по бревну, угрожающе зашипела, потом облизнулась, развернулась и пошла вверх, к крыше, пренебрежительно-самоуверенной поступью.

Армену стало тоскливо. Он лишь сейчас до конца осознал, что его домика больше нет…

2

Завалившийся набок столб разбитой изгороди напоминал человека, который согнулся в поклоне и просит милостыню. Армен непроизвольно выпрямил столб и вдруг понял, чем он должен заняться: независимо ни от чего, ему следует восстановить свое временное жилище. Хотя бы для того, чтобы оно было. Если даже ему придется покинуть Китак, все равно, пока он еще здесь, домик его приютит, а в дальнейшем может послужить другим… Эта мысль подхлестнула Армена. Он почувствовал, что сроднился с домиком и не может оставить его в руинах.

Начал он с восстановления изгороди, потом перешел к главному. И вскоре убедился, что виноват не меньше Аты: если тому удалось так легко развалить домик, значит, он был недостаточно прочен. Это обстоятельство заставило Армена приступить к работе со всей серьезностью и усердием. Он так основательно крепил соединения, точно сооружал на века…

Далеко за полдень работа была закончена. Он вошел внутрь, опять вышел, окинул все придирчивым взглядом и остался доволен: домик стал намного привлекательнее. Почистил круглый дворик, положил инструменты в рюкзак, а рюкзак снова спрятал в тайник под полом. Потом развалился под стеной и с усталой улыбкой на лице стал смотреть по сторонам. Здесь, внутри, было прохладно и умиротворяюще тихо. Казалось, домик не был когда-либо построен, он был всегда, есть и будет. Чего-то, тем не менее, не хватало, и Армен почувствовал острую тоску по фиолетовой девушке. Какое было бы чудо, окажись она сейчас здесь, рядом, и они молча бы улыбались друг другу…

Армен достал пакет с продуктами, съел свой хлеб и сыр, запил водой из ведра, и это было истинное пиршество. Он оставил долю и для фиолетовой девушки: может быть, ей захочется увидеть его домик, она почувствует голод после долгой ходьбы и с удовольствием съест кусочек хлеба с сыром… Гм, надо бы приготовиться к встрече. Армен боялся думать об этом, ему казалось: эта встреча превыше всего, что можно себе вообразить и представить, и он смаковал уже само удовольствие ожидания.

Снаружи вовсю припекало солнце. Армен взял ведро и направился к мрачному кирпичному зданию, чья башня возвышалась над деревьями сквера. Он намеревался попросить у той дородной женщины, что назвалась Машей, ведро горячей воды, чтобы помыться.

По давней детской привычке Армен старался ступать туда, где трава уже полностью высохла. Выжженные зноем длинные и тонкие стебли, задетые ступней, какое-то мгновение еще неподвижно стояли, а затем падали наземь. Только что выпустивший колючки синеголовник больно уколол Армена в щиколотку. Армен хотел было сорвать его и съесть, но тут же отказался от этой мысли: синеголовник насквозь пропитался пылью. «Трава везде одинакова», — подумал он и обернулся: от домика тянулся петляющий след пройденного им пути, то теряясь, то появляясь вновь. Он увидел в этом цепочку минувших дней и событий. Его путь в этой жизни так же извилист, а куда он приведет, чем окончится?..

Мощные стены и бесчисленные полутемные ниши кирпичного здания напоминали заброшенную тюрьму. Маша живет в этой «тюрьме», у нее нет своего дома. Армен заглянул в несколько ниш, но везде увидел мрак и запустение. Свернув за угол, увидел в стене проем в человеческий рост, который вывел его на довольно обширный внутренний двор, в глубине которого стоял ухоженный деревянный домик. Это, по-видимому, и было жилищем Маши. Армен громко позвал ее, но ответа не услышал. Поднявшись на небольшое крыльцо, постучал в дверь — дверь медленно открылась сама собой.

— Маша! — снова позвал Армен, просунув голову внутрь.

И снова никто не откликнулся.

В комнате царил полумрак, ноздри Армена уловили смешанный запах дерева, влаги, одежды, который также соответствовал образу Маши, как соответствует человеку собственная тень. Армен собирался уйти, когда его внимание привлекло слабое поблескивание у противоположной стены. Он напряг зрение и в сумраке различил кровать, скромный столик и тумбочку, на которой стояло маленькое круглое зеркальце, а над ним на деревянной стене бок о бок висели трое блестящих часов разной величины, показывающих разное время. Средние часы, самые большие, были выпуклые, рельефные, в то же время с небольшой, но заметной вмятиной, и Армен улыбнулся: оказалось, что часы бумажные.

— Маша! — снова крикнул Армен, присев на ступеньку крыльца.

— Иду, иду, — послышался из-за угла голос Маши, а вскоре появилась и ее внушительная фигура. Прислонив к стене веник, Маша отряхнула пыльный передник, ее круглое, краснощекое, добродушное лицо нахмурилось, и она вопросительно посмотрела на Армена.

— Хотел попросить у тебя горячей воды, — сказал Армен, тряхнув пустым ведром.

— Заходи, — Маша пыхтя поднялась по ступенькам, вошла в комнату и вытащила из-под стола грубую самодельную табуретку. — Присядь. Немного отдышусь и пойдем. — Опустившись на кровать, она уперлась руками в колени и наклонила голову, уподобившись статуе.

— Ты здесь одна живешь? — начал Армен разговор, обведя взглядом комнату.

— Одна, — неожиданно печально сказала Маша. — Совсем одна. Еще хорошо, что у меня хоть эта комната есть. И за то судьбе благодарна… — Тяжело вздохнув, она сцепила руки на коленях.

Армен вопросительно смотрел на нее, ожидая продолжения.

— Я ведь детдомовская, — объяснила Маша, — ни дома у меня, ни родных…

Армен сочувственно кивнул и потупился. Слегка затянувшееся молчание нарушило донесшееся откуда-то снаружи мерное жужжание пчелы.

— Ах да, — словно что-то вспомнив, вскочила с места Маша, достала из шкафа бумажный сверток и положила на стол. — Ешь, — грустно улыбаясь, сказала она, развернула сверток и пододвинула к Армену его содержимое — медовые коврижки. — Сегодня мой день рождения, если верить бумаге, что мне в детдоме выдали. Совсем забыла…

— Поздравляю, — сказал Армен. — По правде сказать, я тоже всегда забываю про свой день рождения, и получается так, будто у меня его и нету, — улыбнулся он.

Маша ничего не сказала. Она, кажется, вообще его не слышала, целиком погрузившись в свои мысли.

— А у меня… и в самом деле… нету его… — очнувшись, медленно сказала она и внезапно всхлипнула.

Медовые коврижки на столе так и остались нетронутыми.

3

Маша повела Армена через двор к узкому полутемному коридору, стены которого были из тонких, суковатых, необработанных бревен, незаметно, но неуклонно подгнивавших. Взгляд Армена остановился на выступе ближайшего бревна, по которому вкруговую суетливо бегал крупный паук. Армен чувствовал, что в нем тщетно старается пробудиться какое-то воспоминание. Когда они подошли ближе, паук уже исчез, и Армен невольно стал разглядывать место, по которому тот метался секунду назад.

— Помоги мне, — услышал он за спиной голос Маши.

Она балансировала на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие. Босая нога болталась в воздухе: по-видимому, Маша потеряла туфлю. Армен вытащил ее из глубокой и узкой щели в полу и протянул Маше. Надевая ее, она оперлась на плечо Армена, но это движение как бы не имело к ней отношения: лицо ее странно заострилось, глаза были полузакрыты. Армену показалось, что он впервые видит лицо Маши, и это лицо ему чуждо и незнакомо.

— Маша, — спросил он, — ты давно здесь живешь?

— Да, — ответила она с горечью. — Когда я вышла из детдома, не знала, куда мне деться… — голос ее словно попал в какую-то глубокую и узкую колею и теперь звучал глухо и с напускным безразличием. — Я не представляла, что мир вокруг нас такой огромный. Только выйдя из детдома, поняла, что такое сиротство. Забилась в угол автобуса и решила ни за что не выходить, пока меня не ссадят насильно. А когда приехали в Китак, мне вдруг взбрело в голову остаться в этом городе, и я в последнюю минуту кинулась к выходу. Не знаю почему, мне показалось, что родилась я именно здесь, хотя мне и говорили, что нашли меня в степи, под каким-то деревом. Мне захотелось жить тут, может быть, найдутся люди, которые помнят мою историю. Стала расспрашивать стариков Китака, но все они разводили руками, мол, ни о чем таком не слышали. Вечно путали меня с кем-то другим, кого родители потеряли, но потом нашли благодаря счастливой случайности…

— Ты не помнишь своих родителей? — спросил Армен и тут же сообразил, что задает бессмысленный вопрос.

Маша вскинула на него обиженный взгляд.

— Да ты, оказывается, меня совсем не слушаешь! — по-девичьи капризно надула она губы. — А я-то думала, что ты меня поймешь…

— Извини, — сконфузился Армен. — Мне… просто… хотелось спросить: ты ненавидишь своих родителей?

— Я?.. Ну как тебе сказать… — Маша пальцами пригладила волосы. — Нет, скорее нет. Как я могу их ненавидеть, ведь я их никогда в жизни не видела! Понимаешь, мне всегда казалось, что я родилась в воздухе, я как будто помню что-то такое: я была в воздухе, — Маша грустно улыбнулась. — Меня в детдоме так и называли — «Воздушная девочка». Но это не имеет отношения к тому, о чем я говорила. Просто однажды учительница сказала, что животные появились из воды, а я наивно спросила: «А из воздуха?» Была в детдоме девочка по имени Майя, мы ее называли Ма, так вот она и придумала мне эту кличку…

Маша умолкла, задумавшись.

— Эта Ма умерла?

— Откуда ты знаешь? — поразилась Маша.

— Догадался.

— Ты умный, по глазам видно, что умный, — похвалила Маша.

В полумраке коридора Армен польщенно улыбнулся.

— Ма была такая тихая, молчаливая, худенькая девочка, удивительно белокожая, — вспоминала Маша с печальной нежностью. — В детдоме у нее единственной были родители, но они на время уехали куда-то далеко. Ма такая красавица была — просто ангелочек, только болела часто, и, представляешь, родители сдали ее в детдом под тем предлогом, что девочке будет трудно в тех местах, куда они перебираются; дескать, вернемся и сразу же заберем дочку. Но они уехали и не вернулись.

Наш директор, мы его называли Папой, посылал им письмо за письмом, они ни разу не ответили, и Ма так и осталась с нами. Она стеснялась нас и робела, потому что была дочерью «важных особ», как выражался Папа, но всегда плакала тайком и все ждала, что не сегодня завтра отец и мать приедут за ней. Когда мы осуждали их, Ма горячо заступалась, этого мы никак не могли понять. Многие не любили Ма, особенно сторож детдома, одноногий негодяй. Он ее просто ненавидел, а за что — понятия не имею. Так ведь бывает, правда? — обратилась Маша к Армену. — Иногда ненавидишь человека безо всякой причины…

— Да, — сказал Армен, — такое и со мной случается, но хорошо, что длится не слишком долго…

— Однажды, когда мы играли во дворе, Ма случайно задела костыль сторожа, прислоненный к стене. Костыль свалился, а сторож рассвирепел и так ударил ее, что она упала, а потом он стал ругать ее последними словами. После того случая Ма еще больше ушла в себя, ни с кем не разговаривала, не играла; сядет где-нибудь под стеной, положит голову на колени и смотрит в одну точку. Часами так просиживала… Спустя несколько лет нашему Папе взбрело в голову силами самих воспитанников построить высокий каменный забор вокруг детдома, чтобы, как он говорил, «скверна извне не проникала к нам и не портила детей». Знаешь, он у нас был немного чудаковатый, со странностями, как говорится. Эта идея с каменным забором ему страшно нравилась, он без конца — к месту и не к месту — повторял: «Я превращу наш детдом в райский сад, а деревянная изгородь мне мешает, потому что дерево сегодня есть, а завтра его нет, в то время как камень тысячи лет простоит и камнем останется…» Папа приказал водить нас в степь — собирать там круглые маленькие булыжники для забора. Он из этих булыжников хотел построить свой красивый забор. И вот, собирая булыжники, Ма упала, расшибла коленку и вскоре умерла от заражения крови… — прикрыв глаза, взволнованная воспоминаниями, Маша умолкла, потом тряхнула головой и посмотрела на Армена поплывшим взглядом. — Но мне до сих пор кажется, что Ма не от болезни умерла, что ее этот одноногий убил — ударил и убил…

Армен молчал.

— В день ее похорон дождь моросил, вообще грустный был день, — продолжала Маша. — Я попросила, чтобы меня включили в ту группу, которая должна была нести цветы перед гробом. Понимаешь, однажды мимо нашего детдома старушку проносили, и мне захотелось присоединиться к процессии. Помню, как только я смешалась с теми, кто шел за гробом, как будто тяжесть какая-то меня придавила. Тогда я вышла из толпы и пошла впереди гроба. Стало легче. Не знаю почему, мне понравилось идти впереди гроба: вроде оставляешь смерть за спиной и в то же время двигаешься к смерти… — Маша криво усмехнулась. — В день похорон Ма, когда мы дошли до кладбища, дождь все моросил и моросил. Я должна была вместе с другими девочками прочитать над гробом стихотворение и без конца повторяла в уме «свое» четверостишие. Это Папа велел, чтобы мы продекламировали стихи одного поэта, который жил по соседству с нашим детдомом в большом двухэтажном особняке. Правда, мы этого до поры до времени не знали, мы просто видели, что каждое лето в нем появляется небольшого роста короткорукий и коротконогий квадратный человек. У него был огромный сад, и ветки фруктовых деревьев поверх забора свисали над дорогой, прямо у нас под носом. Однажды наши детдомовцы не удержались и сорвали несколько яблок. Этот человек пожаловался. Выяснилось, что он писатель. Ну, наш Папа отправился к нему, извинился за нас и, чтобы задобрить, пригласил его как-то в детдом. Мероприятие называлось «Встреча с известным писателем», — Маша поморщилась. — Маленький такой человечек был, с бегающими глазками. Папа встал посреди сцены и начал петь ему дифирамбы. Чего он наговорил — и сам, наверное, не понял, но его слова так взволновали писателя, что он прослезился. А потом выступил сам. «Пока докладчик говорил, — сказал, — я написал небольшое стихотворение, которое посвящаю не детству вообще, а именно вам». Потом рывком вскочил с кресла, расставил ноги и стал читать:

Это дом для детей. Детдом.

Жизнь цветком расцветает в нем…

Когда он закончил читать, Папа подал знак, чтобы Ма поднялась на сцену и вручила гостю заранее приготовленный букет, но Ма отказалась; как ее ни уговаривали — не согласилась, швырнула цветы на пол, расплакалась и убежала… Как знать, наверное, у нее было предчувствие, что ее похоронят под чтение этих самых стихов… — Маша задумчиво потупилась. — Словом, на кладбище мы выстроились в ряд, прижимая цветы к груди, и в это время на дороге остановилась какая-то машина. Сначала из нее вышел высокий мужчина, а вслед за ним женщина в шляпе с большим букетом в руках. Папа пошел им навстречу, поздоровался, сдержанно улыбнулся и подвел их к вырытой могиле. Мужчина встал чуть поодаль от нас, а женщина отнесла цветы к гробу и, наверное, положила их рядом с Ма, а поцеловала ее или нет, не знаю, — я боялась смотреть на гроб, — а потом подошла и встала рядом с мужчиной, раскрыв зонт. Мужчина что-то тихо сказал, женщина кивнула. Я наклонила голову и краем глаза наблюдала за женщиной: на ней было очень нарядное платье. Ребята шушукались между собой. И скоро выяснилось, что это приемные родители Ма. Фактически то, о чем мы догадывались и о чем перешептывались, подтвердилось. Мы узнали, что у Ма нет родителей, а эти люди взяли ее из другого детдома, а потом передали в наш. И это в самом деле было так, потому что, будь они отцом и матерью, разве не заплакали бы над гробом дочери? А они не проронили ни слезинки… — Маша вытерла глаза краешком передника. — Наш Папа прямо из кожи лез, чтобы себя показать, ему хотелось выступить с особенно красивой речью, ведь все говорили, что эти мужчина и женщина — очень важные особы. Он встал в изголовье Ма, как на сцене, и начал: «Жесточайшая, неумолимая смерть вырвала из наших рядов…» Я вся сжалась, не знаю почему, мне стало ужасно стыдно. Папа выдавил из себя несколько слов, смахнул рукой капли дождя со лба, прочистил горло и снова: «Сегодня мы говорим последнее прости…» Я дрожала, уронила в грязь несколько цветков, думала: поднять или не поднять; не подняла, мне стало не по себе, я вдруг вспомнила, что хотя Ма была близка только со мной, она никогда ничего о себе не рассказывала, по сути, она мной пренебрегала, и я заплакала. «Свинья, — мысленно обругала я ее, — свинья», а потом услышала, что девочки уже начали читать стихотворение — каждая свое четверостишие. Читали быстро, приближался мой черед, я страшно напряглась, руки-ноги онемели, моя соседка толкнула меня локтем, я невольно подняла голову, открыла рот и хотела начать, когда взгляд мой упал на гроб. Как изменилась Ма, она превратилась в скелет, настоящий скелет!.. — Маша всхлипнула. — Я не верила, что это Ма: она лежала гордо, задрав нос кверху. А прямо над ней стоял Папа, и я заметила, что… — Маша запнулась и залилась краской, — что у него… брюки впереди расстегнулись… У меня в глазах потемнело, показалось, что меня ударила молния и разделила на две части. Когда я пришла в себя, гроб уже забрасывали землей. С того дня я стала вот так часто-часто вздрагивать… — Маша поджала губы и умолкла.

4

— Давай постоим здесь немного, — первой нарушила молчание Маша.

Это удивило Армена, потому что он начисто забыл о том, что они куда-то шли. Он остановился посреди коридора, чувствуя, что вместе с ним остановилось что-то очень тяжелое, что сопровождало его все это время. На мгновение он увидел спину Маши, и ему показалось, что это не она, а некая непонятно-нелепая масса катится в полумраке, но вот эта масса повернулась, и Маша снова стала Машей. Прислонясь спиной к стене, она хотела сплести руки на груди, но передумала и долго не могла решить, куда их деть.

— Какой он страшный, этот мир — невыносимый, отвратительный, — снова горячо заговорила Маша. — Ты никогда не сможешь себе представить, до какой степени я ненавижу это солнце, эту степь… Еще в детском доме каждый вечер, когда это противное солнце, громадное, красное, повисало над горизонтом и на степь — медленно так — опускались сумерки, у меня появлялось сильное желание умереть: я хотела куда-нибудь удрать, вскочить с места и удрать. Ты никогда не сможешь себе представить, как ужасно быть сиротой. Вдруг наступала такая минута, когда все замолкали, понимаешь? Воцарялось молчание, и это было самым ужасным. Скажу откровенно: я не любила этих детей. Единственное, чего мне хотелось, — поскорей вырваться оттуда, распрощаться с детдомом, с этими лицами, с этими детьми. Не думай, что я грезила о каких-то возвышенных вещах. Вовсе нет. По ночам, ложась спать, я мечтала об одном. О ребенке! Я хотела ребенка, ребенка! Я даже имя ему придумала, не скажу какое, потому что это очень глупое имя… — Маша переступила с ноги на ногу. — Но знаешь, что было удивительно? Иметь ребенка для меня никак не было связано с мужчиной, вообще с чем бы то ни было. Мне просто казалось, что дети всегда есть, были и будут — сразу, без усилий и постороннего вмешательства. Я не могла примириться с мыслью, что они рождаются естественным путем. Я считала, что в этом вопросе природа допустила большую ошибку, я и до сих пор придерживаюсь такого мнения…

Глаза Маши затуманились, потом в них вспыхнул ревниво-властный огонек, и Армен почувствовал, что Маша его подавляет. Такого он не ожидал: Маша, которая, казалось, и говорить-то толком вряд ли умеет, вот так неожиданно раскрылась.

— Мужчины мне были противны. У меня просто сердце останавливалось, когда кто-то из наших детдомовских ребят обнимал меня — вроде по-дружески, по-братски. Что-то отталкивающее, бестолковое, излишнее есть в мужчинах, — Маша провела ладонью по лбу. — Гм, показалось, прилипло что-то, но ничего нет… — Она коротко засмеялась. — Но знаешь, я всегда чувствовала, что моя мать такая же, как и я. Не знаю почему, я была уверена, что пошла в мать. Поэтому терпеть не могла мужчин…

Маша смотрела перед собой с отсутствующим видом, потом метнула на Армена внимательный, испытующий взгляд, и он почувствовал еще большую подавленность.

— Ой, что я говорю, какие глупости болтаю! — вдруг спохватилась Маша. — Извини, пожалуйста. Зря, зря мы сюда пришли. Не представляешь, как на меня действует этот противный полумрак! Ты был со мной, поэтому мне и показалось, что можно пройти по этому коридору, а то я очень боюсь темноты. Понимаешь, когда я еще была в детдоме, я думала, что во всем виноват только он и когда я избавлюсь от него, все будет по-другому: стану жить одна, сама себе хозяйка и бояться мне нечего. Но я и теперь боюсь. Когда становится темно, я зажигаю в своей комнате свет, плотно закрываю дверь, сажусь вот так и жду. Слабость на меня такая находит, что ничем не могу заняться, достаточно какого-нибудь звука или движения — и я от страха ежусь и замираю. А днем я совсем другой человек — становлюсь грубой, спокойной, и все мне нипочем…

Маша вздрогнула. Вытянув шею, Армен склонился в ее сторону. И хотя она молчала, ему казалось, что он все еще слышит ее голос.

— У тебя рубашка под мышкой разошлась по шву, — с какой-то особенной теплотой сказала Маша. — Принесешь, я зашью.

Армен нащупал пальцами дыру, но ничего не сказал.

— Пошли! — мотнув головой, он повернулся и пошел.

— А вода? — спросила Маша. — Воды не хочешь взять?

— Ну так пойдем за водой, — слегка раздосадованно сказал Армен.

— Но ты идешь в обратную сторону.

Армен растерянно огляделся: в самом деле, он шел в противоположную сторону. Это было похоже на тайное бегство, и он вдруг почувствовал такую тоску по чистому воздуху, по солнцу, по жаре!..

— Ты правильно делаешь, что не пользуешься этим коридором, — Армен непроизвольно ударил по одной из неровностей стены, и плесень гниющей доски испачкала ему руку. — Ни свет, ни мрак, а только скользкая сырость.

Он вытер руку о край той же доски.

Маша внезапно обернулась и посмотрела назад.

— Никакого стука не слышишь? — вполголоса, почти шепотом, спросила она. — Будто где-то часы идут…

Армен прислушался, но никаких звуков не уловил: в коридоре было все так же тихо и темно.

— Как быстро пролетели годы… — Маша вздохнула, и голос ее странно изменился. — Например, что означает время? И какое глупое слово — «время»!.. Но вполне возможно, что никакого времени нет… вообще ничего нет… Знаешь, я много думала над этим. Ведь когда бываешь одна, поневоле начинаешь размышлять. Вот смотри, я все это время хотела рассказать тебе о своей жизни, но так и не смогла, а если бы время существовало, я бы давно закончила свою историю…

Глава третья

1

Бесчисленное множество раз меняя форму, клубы пара витали над ведром горячей воды, подобно белому дыму, причудливо извивались, поднимались вверх и, растворяясь в воздухе, исчезали. Было в этой картине что-то интимно-торжественное, и снимавшего рубашку Армена опять охватила та же таинственная дрожь, которую он ощущал в родном селе, когда входил в маленькую церковь на макушке горы и погруженный в безмятежную тишину алтарь казался ему далеким-далеким, недоступным и недостижимым, хотя их и разделяли каких-нибудь три шага… Армен сложил одежду в сторонке и снова почувствовал себя малышом, над которым молча и терпеливо застыла мать с тазом горячей воды в руках. Он улыбнулся, когда сквозь прозрачную завесу пара на миг сверкнул взгляд фиолетовой девушки и он почувствовал на лице беззвучное прикосновение ее воздушных губ…

Армен энергично принялся за дело. И хотя движения его были уверенны и целеустремленны, внимание было полностью сосредоточено на встрече с фиолетовой девушкой, но, как это ни удивительно, он не мог представить ни одной подробности: всякий раз, достигая какой-то определенной точки, воображение вдруг спотыкалось и рассеивалось, и тогда со всех сторон появлялись смутные обрывки мыслей и ощущений, не имеющих с этой встречей никакой связи, а потом, словно из мрачных облачных глубин неба, снова сверкал лик фиолетовой девушки — и все начиналось сначала…

Зачерпнув кружкой горячую воду, Армен вдруг остро почувствовал текучую бесформенность воды и замер в раздумье. Показалось, что все, абсолютно все осталось позади, и он наконец обнаружил себя вот здесь, в этот день, конкретный и определенный: там, вдалеке, — сияющее солнце, что медленно клонится к закату, а здесь — он. Солнце и он. Льющиеся на голову струи плещущей занавеской полностью скрыли тело, мир отстранился и исчез, и он оказался в средоточии беспредельной замкнутости…

— Как следует понимать, что я — это я? — в недоумении прошептал Армен, разглядывая свои руки, грудь, ноги, и осознал, что не отождествляет себя со своим телом: вот руки, они существуют отдельно, грудь — сама по себе, ноги — сами по себе, и он не имеет к ним никакого отношения. Это даже не руки-ноги-грудь, а нечто безымянно-нелепое, и для него вдруг безвозвратно исчезло само понятие тела, остался только он, покачивающийся над собственным изголовьем. Мир, или то, что именуется миром, отдалился и рассеялся в глубине бесцветного тумана, и он уразумел, что это оборотная сторона жизни, где ничто не имеет смысла — ни доброе, ни злое, ни счастливое, ни горестное, ни важное, ни не важное, но все это только присутствует; и на какой-то миг перед ним мелькнуло в воздухе его собственное лицо, и он, содрогнувшись, вернулся назад — в мир…

Армен отыскал себя здесь, в узеньком пространстве между двумя гигантскими деревьями, стоящим в чем мать родила на коленях на каком-то куске фанеры, крепко сжавшим лицо ладонями, и пожалел самого себя — за то, что он человек и вынужден жить, жить без конца: день, потом другой, потом третий… Однако он тут же почувствовал, что восприятие собственного тела возвращается и кровь снова бежит по жилам. Его попросту смастерили, точно так, как он смастерил для себя домик: вот здесь ступню соединили с голенью, здесь — голень с бедром, руки прикрепили к плечам, голову аккуратно поставили на шею, на лице поместили два глаза, и все это сделано так неприхотливо, с такой примитивной хитроумностью, что он чуть не задохнулся от смеха над тем безвестным, кто якобы придумал все это — выбрал случайную, первую попавшуюся форму и назвал свою поделку непонятным именем — человек…

— Какая убогая фантазия! — упрекнул Армен этого безвестного. — Как можно было разделить людей всего лишь на два вида — мужчин и женщин? Неужели ты не мог придумать ничего лучше?.. — Армен снисходительно улыбнулся, и от мысли, что он вынужден быть одним из двух, ему стало скучно и жизнь показалась невозможной…

Армен сожалеюще покачал головой, и неожиданно его поразило ясное и недвусмысленное присутствие смерти. На миг он пережил чувство собственного небытия и понял: предназначение смерти — постоянно напоминать о жизни. Взглянул: жилка скрестилась с жилкой, мышца руки взбугрилась и поигрывала, и на натянутой коже дрожала чистая капля, в которой сиял солнечный луч, и радость, безграничная радость оттого, что он живет, что он есть — здесь, сейчас, в этом виде и обличье, — окатила его с ног до головы, и он снова почувствовал, что он — это он, молодой, сильный, нацеленный на победу…

— Ох-хо-хо! — выкрикнул он, с наслаждением выливая на голову оставшуюся воду. — Бр-р-р!.. Уф!..

2

Улица была тиха и безлюдна. Свет, точно устав от борьбы, отступал. Есть, значит, такое мгновение, когда в мире становится пусто. Где-то по ту сторону далекой степи солнце, огромное, красное, повисло над горизонтом и медлило уйти. Свет словно не имел к нему отношения, был сам по себе; слабый и нерешительный, он орошал вечернюю тишину распавшихся небес и земли. Быть может, мир и был большим, но Китак был больше, и того, чего не было видно, не существовало…

Детей не было. Они оставили свой мир и исчезли, как исчезают маленькие дождевые черви, после того как разрыхлят свой кусочек почвы. Их дело завершено. Армен разглядывал перечерченную бесчисленным множеством окружностей и линий игровую площадку, и ему казалось невероятным, что здесь когда-нибудь будет что-то построено. Горькая улыбка появилась у него на лице вместе с осознанием верности этого предчувствия. Он поспешил уйти, точно эта игровая площадка чем-то угрожала ему, но зацепился ногой за какой-то предмет черного цвета, наполовину засыпанный землей. Пригляделся: обычная человеческая маска, полая и разорванная до переносицы. Дети, видимо, наигрались ею и забыли.

Армен хотел было отбросить маску, но обратил внимание, что она чем-то похожа на него. Повертел ее в руках, но сходство только усиливалось: нос, челюсть, лоб, расположение глаз и бровей… в сердцах он порвал маску, но даже поделенная надвое она напоминала ему собственные черты. Может быть, и его лицо — такая же маска, с которой он свыкся со дня рождения и без которой себя не представляет?..

Устыдившись своего раздражения, Армен присел на корточки, соединил две половинки маски, положил их на прежнее место и стал присыпать землей. Показалось, что он хоронит самого себя. Вот земля забила ему глаза, скрыла нос и стала набиваться в рот. Вселенная погрузилась во мрак, и в мгновение ока пролетели тысячелетия. Кто-то прошел по этому месту, и нога его зацепилась за какой-то предмет. Он поднял его, оказалось, что это беззубый череп Армена. Эти безобразные кости — он сам. Вот сейчас он поставлен на какое-то определенное место: приказано жить. А вот его уже нет. Его место пусто, на этом месте его нет, есть ничто… Но невозможно, чтобы что-то было, а потом его не стало. Иначе ничего бы не существовало, в том числе и черепа. В таком случае кто же тот, что поднял его череп, отряхнул от земли и внимательно разглядывает? Единственный, кто мог бы это сделать, — он сам. Неправда, значит, времени не существует…

Армен поднялся и почувствовал, что вблизи земли светлее, чем вокруг, на высоте. Чем выше, тем темнее. Он продолжил путь, но внутри ощущал какую-то тяжесть. Что-то осталось незавершенным, что-то было не так. Если поднявший череп — он сам, значит, он никогда не умирал. Следовательно, этот череп принадлежит не ему, а кому-то другому. Но как выяснить, что это чужой череп? Значит, чужих черепов не бывает, а ему он принадлежать не может, потому что он-то жив. Стало быть, череп не принадлежит никому, это просто череп. А это означает, что смерть существует до жизни. Гм, получается так, что и самой смерти нет, она — всего лишь маска…

Армен почувствовал, что эти мысли рождаются не в нем, а входят в него извне, точно из воздуха, из сгущающихся сумерек, и что это не его, а чужие мысли, и почему-то обрадовался.

— Вы не скажете, где находится памятник Фатумину? — весело обратился он к высокой, статной женщине, вышедшей из-за деревьев и направляющейся вниз по улице. Женщина проигнорировала вопрос и прошла мимо, даже не посмотрев в сторону Армена. Для нее, этой женщины, он, конечно же, ничто. Не беда, главное он — это он. Пусть другие любят, приходят — уходят, ненавидят, убивают, радуются, горюют, рождаются, страдают, умирают, мечтают — ему-то что? Пусть делают что хотят! Будь что будет! Главное, что он свободен. Как замечательно, что он свободен! Он позволяет жизни быть и продолжаться…

С каждым мгновением Армен наполнялся странной и беспричинной гордостью. Он ничего не видел, ни о чем не размышлял, а просто шел, размахивая руками и делая большие шаги. Ему казалось, что с каждым шагом он становится громадней, мощней и что земля испуганно дрожит под его ногами и с трудом выдерживает эту тяжесть. Ему казалось, что он заполнил собой все пространство. Грудь распирала безграничная спесь, он с трудом терпел мир вокруг себя. Мелким и достойным презрения было все: небо, земля, дорога, люди, он сам, любовь, свет, терзания, мечты. Все это для него пыль, прах, ничто! Он может стать всем, чем пожелает, не моргнув глазом: героем, вором, ученым, убийцей, гением, императором, попрошайкой, борцом, сводником, картежником, рабом, изменником, бродягой, пилигримом, врачом… Но это такая малость по сравнению с его силой! Он сплошь сила — вольная, самовластная, всесокрушающая, она рвется из него наружу, готовая смести на своем пути весь мир, все человечество, время, небо, землю, и нет ничего, что способно ей противостоять. Он словно исчез, превратился в сгусток силы, которая сотрет его в порошок, погубит безвозвратно. Его сила — враг его, единственный враг. Еще мгновение — и он взлетит в воздух, исчезнет, растворится…

И неожиданно страх, безотчетный, унизительный, шкурный страх пронзил его от макушки до пяток, сильный и стремительный, как молния, и Армен остановился, хватая воздух ртом. В голове раздался глухой взрыв, и ему показалось, что он с невероятной высоты низринулся в пропасть, упал на самое дно и стал корчиться в лихорадке. Он сделал боязливый шаг вперед, но словно двигался вспять. На огромной скорости в каком-то темном коридоре он мчался в обратном направлении. В мутно-тепловатом тумане перед глазами внезапно возникла фиолетовая девушка, и это, кажется, был конец. Какую-то секунду он помедлил, а потом набросился на фиолетовую девушку и стал пожирать ее тело; он целовал ее, ненасытно целовал ее плечи, шею, волосы, рвал в клочья одежду, вонзал ногти в груди и пил багряную, горячую, хлещущую кровь… Но все это время фиолетовая девушка стояла неподвижно и лица ее не было видно. Он силился взглянуть на ее лицо, но лица не было, оно было стерто, вместо него тихо покачивалась черная непроницаемая вуаль. Он пытался схватить вуаль руками и сорвать, но не мог и только кровенил себе пальцы. Вдруг на все это упала непроглядная и неохватная тень, и облик фиолетовой девушки стал тускнеть, растворяться в сумраке и наконец сгинул…

Очнувшись, Армен увидел, что он весь в поту. Он уже достиг леса. Голова еще не прояснилась, сердце бешено стучало. Сейчас он уже походил на бесчувственное животное, что, тяжело покачиваясь, равнодушно бредет по вконец разбитой, но единственной оживленной тропе леса. Он посмотрел на высоченные деревья вокруг и понял, что неутолимая любовная страсть имеет какую-то сумрачную связь со смертью: любовь и смерть словно заключили между собой тайный союз. В действительности это то же самое, только в одних случаях называется любовью, а в других — смертью, и властвует над половиной мира под именем любви, а над другой половиной — под именем смерти. Это великая тайна, и Армену показалось, что он вот-вот постигнет тот скрытый, смутный и беспредельный мир, который молча раскинулся по ту сторону всего. Но мгновенье улетело, не оставив никакого следа, и он глубоко вздохнул: невозможно быть человеком и жить…

3

Петляя среди деревьев, тропа углублялась в лес, и чем дальше, тем темнее становилось вокруг. Вскоре Армен достиг небольшой развилки, где дорога раздваивалась: одна тропа вонзалась в непроходимый кустарник, другая — резко сворачивала вправо. Армен выбрал второе направление: здесь казалось намного светлее, поскольку деревья росли не так густо. Никого в пути не встретив, он спустя какое-то время оказался на опушке и остановился: перед ним открылась сухая, лишенная деревьев долина, приютившая некое убогое селение. Представить в таком месте памятник Фатумину было невозможно. Подумав, Армен решил продолжить путь и не сворачивать с тропы.

Параллельно лесу тянулись маленькие деревянные домишки с упиравшимися друг в друга крышами и кривыми изгородями, свидетельствовавшими о том, что люди здесь живут каждый сам по себе, хотя общие для всех земля и небо напоены тем же общим безучастным сумраком. Под ближайшей изгородью, положив голову на колени, одиноко сидела старая женщина. Кто она, о чем задумалась, почему сидит здесь одна — неизвестно. Ее жизнь неведома, так же, как его, Армена, жизнь неведома миру. Безвестность всех жизней, соединившись в единое целое, образует великую безвестность великой жизни. Армен прошел мимо женщины, производя довольно много шума; та продолжала сидеть тихо и неподвижно, а потом ее медленно поглотили сумерки…

Во дворе одного из стоявших в глубине домов женщина пыталась загнать корову в хлев, но та каждый раз испуганно шарахалась от двери, за которой зияла непроглядная тьма, и женщина, которая только что уговаривала и поглаживала корову по спине, тут же распалялась и набрасывалась на нее с побоями и проклятьями. Затем Армен услышал громкое шмяканье, какое бывает при падении в воду тяжелого предмета: видимо, в колодец сбросили ведро.

В ту же минуту с противоположной стороны раздались воинственные голоса непримиримого и жаркого спора между мужчиной и женщиной. Где-то грозно залаяла собака, но почти сразу жалобно взвизгнула и замолкла, и совсем рядом кто-то затянул пьяным хриплым голосом:

Я стремился к ней всей душою,

Жар любовный в груди тая,

Но смеялась она надо мною.

Ах, закончилась жизнь моя!..

Песня сопровождалась странным, не совпадающим с музыкальным ритмом постукиванием. В мелодии было что-то по-детски хрупкое и притягательное. Певец пел тягуче, резко акцентировал слова; казалось, ему доставляет особое удовольствие вот так искажать и уродовать песню, обращаясь с нею, как заблагорассудится. Это придавало исполнению, в общем, грустной по содержанию песни немного шутовской характер. Армен поискал глазами и возле забора последнего дома в уплотняющихся сумерках нашел маленького человечка: тот сидел на пеньке и самозабвенно пел, зажав под мышкой пустое ведро и барабаня пальцами по его днищу. Песня повторялась бесконечно, с каждым разом становясь все жалостней и надрывней. Армен медленно повернул голову и уже хотел идти дальше, когда точно из-под земли перед ним вырос огромный черный массив леса, и тут же пение оборвалось. Женщина в косынке яростно пыталась вырвать ведро из рук певца.

— Пришибить тебя должны были в тюрьме, как собаку, чтобы ты мне сейчас кровь не портил, — яростно выговаривала женщина. — Иди скорей, корову загони!

Свирепо размахивая отнятым ведром, она вошла во двор. Человечек, свесив голову, еще немного посидел, потом кряхтя поднялся и поплелся за женщиной, припадая на одну ногу.

Армен услышал за спиной невнятный шепот. Обернулся: на краю тропы, под тонким деревцем, стоящим особняком, примостился голый мальчуган семи-восьми лет; перед ним лежали две небольшие кучки мелких камней. Торжественным движением, что-то бормоча, он один за другим брал камешки из левой кучки и перекладывал в правую.

— Чем это ты занят? — полюбопытствовал Армен.

— Звезды считаю, — не поворачивая головы, степенно объяснил мальчуган.

— То есть как? — улыбнулся Армен.

— Очень просто.

Армен рассмеялся.

— Да ведь это обычные камни, — поддел он малыша, — а ты говоришь — звезды…

— Звезды и есть. Но они однажды не послушались своего отца и во сне свалились с неба и погасли. Если я соберу двадцать четыре звезды и покажу папе, он возьмет меня с собой…

— Куда?

Малыш не счел нужным отвечать на этот вопрос и продолжал считать и перекладывать камни.

— Куда же он тебя возьмет?

— Это мой секрет, и никто его не должен знать, кроме папы. Даже мама не знает.

— А может, ты и сам не знаешь?

— Не мешай мне, — недовольно поморщился малыш. — Если ты будешь мне мешать, я позову отца.

— Ладно, не буду. А ты не мог бы сказать, как мне найти памятник Фатумину?

— Ты идешь прямо к нему. Скоро дойдешь.

— Спасибо.

Малыш продолжал бормотать.

Перед тем как снова уйти в лес, тропа прерывалась узким деревянным мостом с перилами. Комаров становилось все больше. Остро пахнуло гнилью. В центре моста на некотором расстоянии друг от друга стояли совсем юные парень и девушка. Девушка, склонив голову, опиралась о перила, парень, держа руки на перилах, смотрел в сторону леса. Оба молчали. Во всем их облике, в их молчании было что-то искреннее и чистое. Словно некто невидимый взял их за руки, привел сюда и поставил рядом. По сравнению с ними он представлял собой жалкое зрелище: старый, уже замаранный жизнью человек. Армен не осмелился заглянуть им в лица; опустив голову и глядя себе под ноги, прошел между ними. И вдруг его передернуло: под мостом чернело густое, зловонное болото…

— Придет… — сказал Армен чуть слышно, снова ощутив под ногами твердую почву.

Не может быть, чтобы фиолетовая девушка не пришла. Сейчас она, наверное, надевает свое лучшее платье, расчесывает волосы, легким движением поправляет воротник, который чуточку топорщится, и в течение всего этого времени нетерпеливым шепотом рассказывает подруге о том, с каким замечательным парнем она познакомилась, а подруга, скрывая зависть, растерянно улыбается… В воображении Армена фиолетовая девушка все больше и больше возвышалась, снова становясь недоступно-недосягаемой; ему даже показалось неправдоподобным, что он сможет обменяться с нею хотя бы двумя словами: она прочтет все его мысли, поймет все его чувства, прежде чем он успеет подумать или почувствовать… Это привело его в отчаяние. Он даже хотел повернуть обратно, когда снова живо ощутил на своем лице легкое дыхание фиолетовой девушки и, вспомнив ее покорно-предупредительный взгляд, с новой энергией устремился вперед.

4

Когда Армен снова вошел в лес, ощущение у него было такое, что он попал в царство мрака. Полчища призраков вокруг незримо покачивали головами и беззвучно говорили о нем. Летучая мышь стремительно промчалась над ним, и это тоже не было случайностью. Он — заблудившийся мальчик, которого преследуют злые духи. В любую минуту с ним что-то может случиться. Вон тот куст, прикрывшийся широким черным плащом кроны дерева, может вдруг вскочить и наброситься на него. Встретить бы какого-нибудь прохожего, на худой конец — бродячего пса… Но вот и знакомая тропинка. Армен глубоко вздохнул: он не хозяин самому себе…

Тропа постепенно расширялась, все чаще встречались пни и высохшие, одиноко лежащие в стороне выкорчеванные деревья и кусты. Впереди уже можно было разглядеть кроны на бледном фоне неба — значит, лес скоро кончится. Армен вышел на довольно обширную круглую поляну, в центре которой виднелось темное пятно, время от времени издававшее чавкающие звуки. То была корова — подняв голову, она безмятежно жевала, а хозяин, наверное, с ног сбился, ища ее в совершенно другом месте. Армен хотел позвать корову, но передумал: здесь хозяин может найти ее скорее.

Поднялся сильный ветер, и лес сразу же наполнился шорохом листьев, который словно подхватил и унес куда-то все, что только что пережил Армен. Деревья качались из стороны в сторону, вызывая вихревое круговращение теней, света и снова теней. Особенно сильно, точно охваченное лихорадкой, тряслось одно из ближних деревьев: наклонялось, сгибалось, выпрямлялось, убегало, отступало, сопротивлялось, нападало, молчало, кричало…

Вот наконец показалась дорога, стремительно уводящая в неизвестность. Самодовольная, спесивая дорога, которая одним своим существованием хочет внушить мысль о том, что, кроме нее, все остальное мелко, ничтожно и недостойно ничего, кроме презрения. Фонари по обеим сторонам покорно стояли на страже, и ветер баюкал ее одиночество. Армен вдруг похолодел и застыл на месте: в качающемся мутно-желтом свете на дороге лежал человек, он бился в конвульсиях, то вздымая руку, то в бессилии роняя ее снова. «Убили!..» — эта мысль вспыхнула в голове Армена, вызвав противоречивые, странные чувства, сменявшие друг друга с ураганной скоростью. На смену первоначальному парализующему страху пришло смутное предчувствие того, что убийство непосредственно связано с ним и, если он вмешается, это может стоить ему жизни. В следующий миг он уже представил, как его хватают, скручивают, уводят, подозревают, допрашивают, бьют, пытают, заставляя сознаться; затем — как он медленно опускается в густой, похожей на болотную жижу воде на самое дно и, слившись с илом, исчезает из этого мира… Однако все это было сдобрено отчаянным стыдом, самоистязанием и мрачным, безучастным удовольствием, отблеск которого на мгновение, кажется, даже мелькнул перед ним. Но и мысль, и душа не поспели за инстинктом: он очнулся в тот момент, когда, спотыкаясь и обрывая руками траву, бежал вверх по склону. На краю дороги остановился и затаил дыхание. Потом сорвался с места и рванулся вперед. Лежавший на дороге человек оказался разорванной картонной коробкой, вытянувшейся в длину и делавшей под порывами ветра судорожные движения: то сгибаясь, то разгибаясь. Армен растерянно замер: к радости оттого, что он спасен, что спасен и умиравший, подмешивалось странное тайное разочарование. Казалось, в тот миг кого-то все-таки убили…

5

Дом окружала чернота леса. Величественные колонны и весь его мрачноватый облик говорили о том, что это чрезвычайно важное учреждение. В мутно-красном свете он напоминал дикого быка гигантских размеров, который проделал долгий путь и, почувствовав усталость, свернул в лес, вытоптал соответствующую своим габаритам площадку и теперь отдыхает, тяжело опустившись на землю и не спуская угрюмо-настороженного взгляда с дороги. Казалось, он вот-вот встанет, шумно фыркая и топоча, чтобы продолжить свой путь в кромешной ночи…

Вдали показался памятник Фатумину. Лучи противостоящих прожекторов скрещивались за его спиной точно огненные мечи. Он победно стоял на высоком пьедестале; лицо в тени, за спиной — яркий свет. Выложенная брусчаткой прилегающая площадь была безлюдна. Там, где Армен надеялся увидеть фиолетовую девушку, никого не было, и эта пустота глубоко уязвила его.

— Обманула… — пробормотал он и тяжело вздохнул — вечно все у него наспех и наполовину: наполовину — дела, наполовину — любовь, только мытарства даны ему в полной мере. Но нет, наверняка есть такое место, где жизнь полноценна, прекрасна, безбедна.

Но эта жизнь закрыта, спрятана от него. Чувство бессилия сменилось жалостью к себе, и он сник.

Медленно подойдя к памятнику, Армен остановился, огляделся, и его обида неожиданно прошла. Он почувствовал, что явился вовремя и встреча состоялась. С кем или с чем — сказать не мог, но сама встреча состоялась. Может быть, фиолетовая девушка незримо стоит рядом, а он ее не замечает? А может быть, ее вообще не существует?.. В сердце закралось сомнение: показалось, что он в самом деле никогда ее не встречал и вся эта история — только плод его воображения, он придумал девушку, чтобы скрасить свое нестерпимое одиночество…

Армен запутался. Скользнул взглядом по памятнику и позавидовал Фатумину: он завершил свою жизнь, не ведая никаких сомнений, стал памятником и вот глубокомысленно молчит на своем пьедестале. Интересно, кем он был? Армен поискал и нашел с правой стороны специально высвеченную фонарем большую мраморную плиту, на которой крупными, покрытыми позолотой буквами была высечена история жизни этого человека.

Вначале было написано, что он, как и другие обычные люди, в детстве был нормальным ребенком: любовался цветами, слушал трели птиц, любил животных и насекомых. Однако уже к двенадцати годам он стал проявлять недюжинные способности, поражая свое окружение исключительным знанием всемирной истории. В тридцать лет это был уже блестящий молодой человек, глубоко изучивший пороки современного мира. Видя царящую вокруг несправедливость и то, как страдают его близкие в тисках деспотического режима, он решил посвятить жизнь спасению человечества. С этой целью он сплотил вокруг себя больше десятка верных соратников и бросился в самое пекло борьбы, однако по доносу одного из предавших его боевых друзей на стадии добычи финансовых средств для святого дела был пойман на изготовлении фальшивых денег и брошен в темницу. Но даже тяжкие условия заточения оказались не в силах поколебать его несгибаемую волю. Здесь он сумел организовать подпольный ударный отряд и, сбежав из тюрьмы, поднял мятеж против ненавистной власти и сурово расквитался со своими противниками. Вскоре он стал любимым вождем всех нищих и обездоленных, и одного его имени было достаточно, чтобы поднять массы на борьбу. Слава его витает над миром, он — символ спасения и справедливого возмездия, свидетельство непобедимости его любимого народа, провозвестник рождения новой, свободной и справедливой жизни. От мечтательного подростка-провинциала до легендарного героя и богоданного вождя — таков пройденный им большой и славный путь. А в самой нижней части плиты отдельной строкой было написано, что в тридцатитрехлетнем возрасте он стал жертвой коварного вражеского заговора, однако его светлые дела бессмертны, чему яркое подтверждение — сегодняшний цветущий мир и этот памятник.

— До чего же глупый человек! — разгибая спину, с удивлением сказал Армен. От долгого чтения в полумраке у него заболели глаза, и он пожалел, что понапрасну напрягал зрение. Он огляделся: стемнело настолько, что и памятник, и величественные колонны здания, и безукоризненно ровная брусчатка площади, и тщательно ухоженные клумбы были уже почти неразличимы: поглощаемые сумраком, они превратились в сплошную ночную темень, которая, плавно опускаясь с высоты, накрывала землю непроницаемой завесой. Фиолетовая девушка так и не пришла…

6

Армен пересек шоссе и хотел вернуться той же дорогой, но в лесу было слишком темно, в двух шагах ничего не было видно, и ему пришлось выбрать обходную тропу, тянувшуюся параллельно шоссе. Вокруг было спокойно и тихо, спокойно было и на душе у Армена. Сумрак, деревья, тропинка невольно настраивали на неторопливые, безмятежные раздумья. Армен шел, погруженный в мысли, и уже одно то, что он может свободно размышлять о чем угодно, доставляло ему радость и умиротворение. Удивительно, что в жизни даже самые незначительные вещи даются человеку с изнуряющими душу трудностями. А что было бы, если бы все, что происходит, происходило легко: играючи, а не мучительно, сразу и моментально, а не изматывающе долго?.. Армен попытался представить себе этот моментальный мир и ужаснулся: в таком случае все бы перемешалось, вышло из колеи, погибло. И не было бы даже этой сумбурно-половинчатой жизни. И его тоже не было бы. Ничего бы не было. Все бы остановилось, окаменело, исчезло. Даже и не исчезло, поскольку никогда бы не возникло. Да… значит, все сводится к самому себе и только благодаря этому существует, есть, движется. Все правильно. Все, что происходит, — правильно. Человек ограничен жизнью, иначе говоря, поставлен в такие рамки, чтобы жить было возможно. Следовательно, и жизнь ограничена человеком…

— Вот хотя бы мной!.. — громко произнес Армен, и это открытие привело его в ликование.

В одно мгновение он понял всю важность собственной жизни для всего человечества, всей земли и был взволнован до такой степени, что в темноте глаза у него увлажнились. Он вытер их ладонью и над деревьями, над мраком увидел небо — большое, бездонное, усеянное звездами небо. По детской привычке он с минуту, задрав голову и не мигая, смотрел на эту таинственную беспредельность, и спокойствие звезд вливалось в него, обволакивало его мысли и звало туда — в небытие.

Армена охватила тоска по другому миру, который, кажется, исподволь мягко склонял его к небытию, говоря, что не быть лучше, чем быть, потому что быть — это неминуемая смерть, а не быть означает бессмертие. Армен отвел глаза и в страхе почувствовал, что он — на дне, на дне чего-то темного, мрачного, где ему предназначено отбывать наказание — бесцельно скитаться, бессмысленно мытарствовать и до смерти, до могилы нести в себе бремя воспоминания о чем-то неведомом. Может, все уже решено, может, эта жизнь, что кажется вечной, — всего лишь утомительно долго длящееся мгновение и давным-давно стерлось из памяти того, мгновение жизни которого измеряется вечностью…

И Армен почувствовал себя таким бессильным и незащищенным, что пришел в отчаяние и, уставившись себе под ноги, побрел по темной тропе. Внезапно ему вспомнилось детство, вернее, один эпизод, один вечер, когда теленок, которого ему доверили пасти, куда-то удрал по его невнимательности и он, плача, метался в густых сумерках, искал его то в ущелье, то на скалистом речном берегу, а в это самое время теленок как ни в чем не бывало дремал в своем коровнике…

Впереди в гуще деревьев раздался шум и треск сучьев, и от черноты леса отделилось большое пятно, вскоре оказавшееся на дороге. Корова. По всей вероятности, это была та самая корова, которую он встретил на поляне. Она спокойно поднялась по склону и спустя какое-то время задумчиво и уверенно шагала по трассе: значит, точно знала, куда идти. Следом за нею появился невысокого роста человек с большой вязанкой хвороста на спине. Согнувшись чуть не до земли, он следовал за коровой, иногда останавливаясь и оглядывая окрестности из-под поклажи, а потом снова, как бы наверстывая, торопился вперед. У поворота оба они — человек и животное — перешли дорогу и на той стороне скрылись из глаз.

За спиной Армена послышались шаги, а затем горькие всхлипывания. Какая-то женщина в платье с короткими рукавами быстро приближалась в мутном сумраке дороги, то и дело вытирая нос. Она как-то криво и неловко ставила ноги при ходьбе, руки у нее были большие и грубые, лицо жалобно сморщилось, из глаз лились слезы, а волосы беспорядочно разметались по плечам. Не глядя по сторонам, ничего вокруг не замечая, она стремительно прошла мимо и, с каждым мгновением становясь все меньше, превратилась в почти неразличимую точку на шоссе, а потом и вовсе пропала, однако ее горестные всхлипывания еще долго не смолкали в ушах Армена…

Он пришел в негодование, темная волна обиды накрыла его с головой. Точно оскорбленный в лучших чувствах, он стал брюзжать, попрекая жизнь тем, что ее невозможно удержать на привязи, она вечно убегает и скрывается в неизвестном направлении.

— Вначале вроде бывает светло, — презрительно-удивленно сказал он в полный голос, — потом — вроде бы темно… Днем мучаются, а когда приходит ночь, ложатся спать… Какая нелепость!

Голова была точно в жару. Мысли роились наподобие мошкары, мешая друг другу и стремясь как можно скорее выйти на свет божий, однако Армен чувствовал: то, что он думает, отличается от того, что он понимает, мысль обманывает его. В тот миг, когда чувства готовы превратиться в мысль, они непостижимым образом преобразуются и выливаются в совершенно другие слова, а истинный смысл ускользает, прячется в непроницаемой темноте. У Армена было ощущение, что он обеими ногами увяз в болотной жиже, а в мыслях продолжает шагать…

Он свернул влево и попал на ухабистую улицу. Остро почувствовал, что возвращается ни с чем, с пустыми руками. Вот и еще один зря прожитый день. Но что с ним сталось, с этим прожитым днем? Исчез ли он безвозвратно, смешался ли с неведомым количеством таких же дней?

И Армен представил место, скажем, на дне моря, куда опускаются все прожитые человечеством дни. Там уже скопились миллиарды человеческих жизней. Но к чему, для кого, какая от этого польза? Никакой. Точно так же, как для этой земли не имеет никакого значения, кто ходит по ее поверхности и вообще ходит ли кто-то. И почему это так? Дано для жизни? Составляет часть жизни? Пусть вся жизнь будет такой — изменит ли это хоть что-то? Ничего не изменит. Оттого, что человек живет, ничего не меняется. Да и для него самого ничего не меняется, оттого что он живет. Или… не живет. Вот он сейчас проходит по улице, но от этого жизнь людей в этих домах, выстроившихся вдоль дороги, не меняется. Или же наоборот…

— Наоборот! — вслух повторил Армен, — именно на-оборот!..

От его голоса мысли улетучились, как призраки, и он с опасением почувствовал, что в глубине, в самых потаенных складках жизни и души властвует великое равнодушие, создающее этот многоликий мир людей и вещей, и, разбрызгавшись, как свет, молчит во всем, что было, есть и будет, и, распределенное на удивление равномерно, не становится ни больше, ни меньше, а просто есть — нерушимо, неизменно, во веки веков.

И переживаемое им в данную минуту — то же, что он пережил задолго до своего рождения и будет переживать после смерти. И показалось, что он родился снова: он и есть этот свет-равнодушие. Но вдруг нога его больно ударилась обо что-то твердое и темное. Очнувшись, он почувствовал под ногами землю и поразился тому, что все еще находится в этом мире и все еще шагает…

И сразу внутри у него все опустело. Он ничего не чувствовал и ни о чем не думал, точно от него осталась только оболочка. В ноздри ему ударил какой-то запах, кажется, он и есть запах этого мира. И этот запах ему хорошо знаком. Он тут же принюхался к собственному телу. Капелька пота скатилась с затылка и побежала вниз по спине, и Армену показалось, что его запахом пропитан весь мир.

На какое-то мгновение он испытал жгучее желание убить себя, испепелить, уничтожить, чтобы избавиться от этого запаха, когда внезапно узнал его, и сердце в нем дрогнуло: это был запах матери. Окутанный им, он засыпал в материнских объятьях в их старом каменном доме с неоштукатуренными стенами и испуганно прислушивался к вою ветра, который нависал над кручами, бил на вершинах в свой адский барабан, и эхо этого грома отзывалось у него в висках, проникало в кости, и он прижимался, без конца прижимался к маме…

И вдруг сердце дрогнуло у него в груди, и жажда, неутолимая жажда любви хлынула из него и затопила весь мир, его охватило жгучее желание прижаться к земле и целовать ее, целовать ненасытно…

— Благодарю, — прошептал он, — благодарю… Потом он вытер слезы и понял, что его существование оправдано.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

1

Ночью погода незаметно изменилась. Армен проснулся от тупой, ноющей боли в спине. Со стороны степи дул холодный ветер, и в тусклом утреннем свете домик казался хмурой тенью, которую с каждой минутой все глубже заносило пылью и песком. Армен со стоном перевернулся на другой бок и снова закрыл глаза, однако тут же тревожно вскочил. Сегодня он должен получить обещанный Скорпом аванс, и от мысли, что и эта договоренность может быть нарушена, ему стало не по себе. Он торопливо привел себя в порядок и выбежал из дому.

Небо заволокло, хмурые, вспененные тучи яростно спорили между собой: надвигались, сталкивались, расходились и снова сходились, но не могли достичь согласия. В предрассветных сумерках одинокая старушка в клубах пыли гнала хворостиной трех козлят в степь; линия горизонта лежала так низко, что, казалось, старушка с козлятами удаляется прямо в небо, чтобы смешаться с предвещающими бурю тучами. По улицам, имевшим грустный и покинутый вид, ветер перебегал от дома к дому, словно нес скорбную весть о чьей-то безвестной гибели, однако храпевшие в зловонном полумраке люди ничего не понимали и только беспокойно ворочались в своих постелях в тяжелом сне без сновидений… На Большом перекрестке было неожиданно оживленно, дороги с четырех сторон перекрыли, и множество одетых в одинаковую форму людей, разделившись на две части, с муравьиной деловитостью приводили в порядок отрезки путей, соединяющих Нижний и Верхний Китак: подметали, поливали, украшали. Это наводило на мысль, что за ночь произошла какая-то радикальная перемена, и в воздухе витало ощущение чего-то грандиозного.

Высокого роста человек в безупречно белой сорочке с роскошным красным галстуком, стоя у столба с плакатным щитом о новом законе, бдительно наблюдал за общим ходом работ. Придерживая рукой галстук, чтобы его не трепало ветром, он направо и налево гневно отдавал приказы.

Пожилой дорожный рабочий у шлагбаума суетливо собирал с тротуара мусор и пытался втиснуть его в большой мешок, но неутихающий ветер снова и снова швырял этот мусор на землю, и приходилось все начинать сначала. Казалось, мешок никогда не наполнится. «Сколько мучений ради мешка мусора», — невольно подумал Армен.

— Что-то случилось? — спросил он, положив руку на холодный металл шлагбаума.

— Не знаю, — пожав плечами, усмехнулся пожилой рабочий, — говорят, в Китаке новый руководитель…

Завывания ветра заглушали его голос.

Армен обошел Большой перекресток и извилистыми путями направился в Верхний Китак. Его тревога росла с каждым шагом. Дойдя наконец до цели, он был так измотан, что уже не понимал, куда и зачем пришел.

2

В бледном утреннем свете резиденция Скорпа была погружена в безмолвие. Она производила то же впечатление, что и строго-хмурое выражение лица самого Скорпа, с которым он принял Армена три дня назад. Ворота были приоткрыты, и это внушало надежду. Внутри ветер не так свирепствовал, но во дворе было подозрительно безлюдно. На стук Армена никто не отозвался. Он заглянул в окно, но ничего невозможно было разглядеть. Тогда он робко толкнул дверь приемной, и та неожиданно открылась. Внутри никого не было: письменный стол и стул Стеллы сиротливо стояли в полумраке угла, о чем-то невесело размышляя; висящие в рамках на стене картины прошлого, настоящего и будущего Китака были в равной мере неопределенно-нечетки, а табличка с именем Скорпа выглядела так невыразительно, что казалась пустой. Было в этом что-то нереальное, точно все вокруг лишилось своего смысла и исчезло, оставив вместо себя лишь силуэт. Армен собирался уходить, когда у двери кладовки вдруг заметил знакомую фигуру старенькой уборщицы. Она сидела прямо на полу, прислонившись к стене и опустив голову на колени.

— Мамаша, — удивился Армен, — доброе утро!

Старушка не ответила.

— Что, еще никто не приходил?

Старушка чуть повернула голову, но по-прежнему не произнесла ни слова.

— Что-нибудь случилось? — Армен присел перед старушкой на корточки. — Ты себя плохо чувствуешь? — он непроизвольно протянул к ней руку.

— Отстань, — старушка отстранилась и сердито выпалила: — Все вы вспоминаете меня только тогда, когда вам что-то нужно… — голос у нее задрожал, и она подняла на Армена взгляд, полный горькой обиды.

— Скажи мне, что произошло? — спросил он, теряясь в догадках.

— А что еще должно произойти? — съязвила старушка. — Забыл, как я тебя на работу устроила? Больная, старая, не поленилась, побежала за тобой, нашла, позвала, ты смог получить работу — и никакой благодарности.

— Я пообещал тебе помочь, — сказал Армен виновато. — Но, понимаешь, до сегодняшнего дня еще ничего…

— Не нужны мне твои пустые обещания, — сухо отрезала старушка.

— Сейчас придет Скорп, и я…

— Никто уже не придет.

— Как это так?

— Сегодня большие похороны. Все ушли туда. Откуда мне знать, придут они сюда после похорон или нет? — Старушка пожала плечами.

— Тогда завтра.

— Завтра!.. — насмешливо протянула старушка. — Это твое «завтра» тысячу лет назад посеяли, а ничего не выросло. Может, я сегодня помру! Зачем мне тогда твоя помощь!..

— Вот все, что у меня есть, — Армен выгреб из кармана свою мелочь, — возьми…

— Спрячь свои деньги, купишь на них стакан вина и выпьешь за упокой моей души… — старушка презрительно оттолкнула руку Армена и расплакалась.

Некоторое время Армен не сводил с нее взгляда, потом высыпал мелочь ей в подол и вышел. Уже сворачивая к воротам, услышал ее жалобные вопли: она проклинала своего умершего сына за то, что он оставил ее, одинокую и беспомощную, а сам ушел и спокойненько улегся в землю…

Армен присел на краешек тротуара и прислонился к стволу дерева, раскидистая крона которого защищала его от ветра. Рассеянно смотрел он на уличное движение, слышал голоса, но не воспринимал ничего: весь превратился в напряженное ожидание. Ему ежеминутно казалось, что вот-вот появится Скорп и все станет на свои места. Но если даже он не встретится с ним сегодня, может быть, это случится завтра?.. Эта мысль вызвала в нем тревогу: более чем сомнительно, что он придет сюда снова, во всяком случае он не мог себе представить такое. Нет, все должно решиться сегодня…

Голова отяжелела, думать о чем бы то ни было не получалось. Армен сомкнул веки и незаметно задремал. Во сне ему было тепло и покойно, как в собственном доме. Спустя какое-то время в уши ему врезался грохот и визг тормозов, отчего он мгновенно вскочил на ноги. У ворот стояла блестящая черная машина Скорпа, из которой вышел долговязый водитель, чем-то похожий на охотничью собаку, и не мешкая вошел в ворота. Армен приблизился к машине, но в ней никого не было. Он обратил внимание на свою сильно укоротившуюся тень и понял, что близится полдень. Ветер утих, стало душно, небо до последнего клочка было затянуто толстым неподвижным слоем пепельных облаков. В воротах Армен чуть не столкнулся с водителем Скорпа, возвращавшимся к машине с большим траурным венком.

— Скорп скоро будет? — спросил Армен, попятившись.

Водитель пропустил вопрос мимо ушей и сноровисто стал прикреплять к капоту венок, широкие черные ленты которого почти сливались с цветом машины.

— Когда он придет? — нетерпеливо переспросил Армен. — У меня к нему очень важное дело. Он сам меня сегодня вызвал…

Водитель обернулся и придирчиво оглядел, чуть ли не обнюхал Армена.

— Зайди ближе к вечеру, — садясь за руль, холодно сказал он. — Часам к шести… — Он шумно захлопнул дверь, и машина сорвалась с места.

Армен пошел к дереву за своим рюкзаком, но, сделав несколько шагов, остановился: не этот ли человек пьяным сбил ребенка?..

Рюкзака под деревом не было. Армен вспомнил, что оставил его в домике. Нет, он покинет Китак…

3

На Большом перекрестке яблоку негде было упасть: тротуары, балконы домов, вообще всё было заполнено пестрой людской толпой, даже на деревьях сидели дети и подростки. Собравшиеся не сводили нетерпеливых взглядов с синего щита о новом законе, витавшего над головами с властной отстраненностью. Бросалось в глаза обилие блюстителей порядка: группами и поодиночке они сновали повсюду, окликали друг друга, о чем-то совещались, делали людям замечания, расходились в разные стороны, исчезали в колышущейся массе, потом снова собирались вместе и постоянно внимательно поглядывали по сторонам. Вклинившись в толпу, Армен вытянул шею, но ничего не смог разглядеть: вдоль кромки тротуара выстроилась шеренга рослых полицейских, их широкие спины образовали непреодолимую стену.

— Что тут происходит? — поинтересовался Армен у стоявшего рядом пожилого мужчины, который без конца вертел головой, кого-то выискивая. Среди общего гвалта и толкотни тот его не услышал. Армен собирался повторить вопрос, но пожилой, заметив какую-то женщину, обрадованно помахал ей рукой и стал протискиваться к дороге. Воспользовавшись случаем, Армен последовал за ним и вскоре оказался у фонарного столба, откуда хорошо просматривался весь перекресток.

Народу собралось гораздо больше, чем поначалу показалось Армену. Вдоль улиц, через каждые пять шагов, с обеих сторон были установлены небольшие красивые тумбы, соединявшиеся бархатными лентами; прикрепленные к ним пышные бордовые розы склонили головки, точно замерев в ожидании. Посредине тянулась только что вымощенная брусчаткой улица, вымытая так тщательно, что на ней не было ни соринки. Напротив, там, где начинался Нижний Китак, жалкие, громоздившиеся чуть ли не друг на друге лачуги были прикрыты высоким красивым ограждением, а ветхий и обшарпанный газетный киоск исчез вовсе. Большой круг, в центре которого возвышался синий щит, возвещающий о новом законе, был превращен в роскошный цветник, ласкающий глаз веселым разноцветьем. Всего за одну ночь перекресток стал просто неузнаваем…

— Сегодня что, какой-то праздник? — обернувшись, Армен обратился с этим вопросом к стоявшей позади него длинноносой даме в очках, однако голос его был заглушен волной общего вздоха, прокатившейся над человеческой массой и тут же замершей. Стало тихо, и в этой тишине со стороны леса донеслась душераздирающая музыка. Армен моментально узнал мелодию — то была любимая песня Сары «Нет у меня дома в этом мире», под звуки которой из-за деревьев, оттуда, где высился разноцветный указатель «Верхняя Поляна», выплыла и направилась к перекрестку длинная траурная процессия. Двое подростков, с застывшими лицами, оба в черном с головы до ног, торжественно вышагивали впереди, неся украшенный цветами большой портрет, блестевший в вялых послеполуденных лучах солнца так, что казалось, будто это пустая рама. Переменив позу, Армен напряг зрение, однако разглядел лишь нечеткий овал лица, скорее напоминающий призрак. Немного погодя один из подростков чуть ускорил шаг, портрет оказался в тени, и Армен окаменел: это был Миша, больной сын Сары, — с ангельскими нежно-воздушными чертами лица и сосредоточенным взглядом. Сердце Армена сжалось, он почувствовал себя виновным в смерти ребенка…

В толпе тут и там раздались глухие рыдания женщин. Армен невольно оглянулся: нищенски одетая старуха плакала особенно горько. Она, по-видимому, была бездомной бродяжкой, вполне возможно, из тех, кого Армен видел на мусорной свалке Китака. Старуха плакала, то и дело по-детски вытирая слезы грязными кулачками.

— Уйди отсюда! — откуда-то сбоку послышался хриплый бас, и огромная волосатая лапа сжала плечо старухи. — Я уже сказал тебе, ведьма: здесь таким, как ты, не место.

Голос и лапа принадлежали исполину-полицейскому, который, не церемонясь, выволок старуху из толпы.

— Уже и смотреть запрещается? — возмутился Армен, непроизвольно хватая блюстителя порядка за руку, чтобы помешать, однако тот игнорировал его вмешательство и не соизволил даже повернуть головы…

Армен недоумевал: неужто все это организовано ради Миши?..

Траурная процессия приближалась. Вот и катафалк — роскошная новенькая машина. В раскрытом кузове стоял утопающий в цветах гроб Миши. Были видны лишь младенчески круглые маленькие Мишины ноздри — две черные точки. Потом Армен увидел Сару: она держала под руку высокую, похожую на нее брюнетку. Скорее всего, это была ее сестра Саби, певица; она заливалась слезами, без конца вытирала платочком свой красивый чувственный нос и низко наклоняла голову, точно стесняясь своего большого роста. Сара была в черном плюшевом платье, ее скорбный лик впечатлял и помимо воли притягивал взгляды: горе еще больше подчеркивало ее неотразимое женское обаяние, и она с присущей ей притягательной естественностью молча и отрешенно шла за катафалком, покачиваясь на высоких каблуках. Слева от Сары, держа ее за руку и глядя под ноги, шел высокого роста чернобородый мужчина. Сходство между ним и Мишей было поразительное, так, наверное, выглядел бы Миша в зрелые годы. Это, несомненно, был Мишин отец, значит, его выпустили из тюрьмы. Рядом с ним мужчина в черном толкал перед собой коляску, в которой полулежал увечный отец Сары, до неузнаваемости ухоженный и чистый. Следом шествовали трое полицейских; тот, что был посредине, бросал по сторонам придирчивые взгляды, и Армен невольно попятился, узнав в нем Чаркина. Новенький мундир придавал ему необыкновенно внушительный вид, с напряженного лица не сходило самодовольно-горделивое выражение, придававшее ему еще большую суровость. Спутниками Чаркина были Гамр, муж Саби, и Сили, тот молодой полицейский, что сбросил со ступенек Мираша, бродячего учителя истории. Ни Ски, шефа блюстителей порядка, ни Барина не было видно. Непосредственно за этой тройкой, точно прикрываясь ею, шел приземистый, темноволосый широкоплечий человек, — дорогой костюм и величественная поступь выдавали в нем самую важную фигуру траурной процессии. Он был в центре внимания, и все вокруг — те, что шли впереди, и те, что шли сзади, — бросали в его сторону боязливые и в то же время полные нескрываемого почитания взгляды. Из-под густых бровей темноволосого коварно поблескивали глаза, а тонкие губы были повелительно сжаты. Внешне он походил на Сару, только был старше и шире лицом. Справа от него, чуть приотстав, спокойной, уверенной походкой шел Скорп, устремив на толпу пристально-пронизывающий взгляд, а слева одиноко шагал незнакомый Армену угрюмый человек, лысая голова которого мелко подрагивала на тонкой шее. Здесь же были Стелла и Иси, который шел плавной женственной походкой чуть не в обнимку с бычьего вида мужчиной. Далее — уже беспорядочно — шла более простая публика, в которой бок о бок промелькнули Фузи и Клер, а в самом конце процессии, путаясь под ногами у взрослых, бегали малыши с раскрасневшимися от возбуждения лицами.

— Смотри, смотри, вон он, новый руководитель Китака, — донесся до Армена женский голос. — Какой представительный!

— Который, покажи который? — нетерпеливо спросила другая женщина.

— Вон тот, что отдельно идет, за полицейскими.

— И правда солидный человек.

— Да, сразу видно, настоящий хозяин. За одну ночь превратил этот грязный свинарник в рай. Куда ни глянь — чистота и порядок.

— Просто чудо!

— Жаль только, что несчастный он человек: сперва похоронил своего ребенка, а теперь вот племянника хоронит.

— Что ты говоришь!

— Да, я слышала, дней двадцать назад какой-то приезжий негодяй выкрал ночью его ребенка и убил.

— Ах, эти приезжие!.. Нашли убийцу?

— Пока нет.

— Эх, верно говорят: пришла беда — отворяй ворота, — вздохнула женщина. — А где мать умершего ребенка?

— Вон та, красивая, с черными завитушками.

— В самом деле очень красивая.

— Красивая-то красивая, да только не следовало ей в трауре высокие каблуки надевать, тем более что покойник — ее ребенок…

— Ну, это смотря кто как понимает…

— Говорят, три дня назад, когда ночью малыш умер, она дома с каким-то чужаком миловалась, — вмешалась в разговор стоявшая за спиной Армена длинноносая дама в очках. — Говорят, уложила ребенка в больницу, а сама с чужими мужчинами развратничала, — добавила она пренебрежительно, но с завистью в голосе.

— Точно, я тоже это слышала, — отозвалась из толпы какая-то женщина, лица которой не было видно.

Армен непроизвольно зажал уши. Опустив голову, он уставился в землю и побледнел. Значит, Миша умер именно в те минуты, когда они с Сарой сжимали друг друга в объятиях в ее постели! И внезапно в памяти вспыхнула начисто забытая им история убитого в лесном селе мальчика. Выходит, что отец убитого ребенка — старший брат Сары, староста Хигдига, который теперь стал новым хозяином Китака. Вот оно что!..

Армен хотел выбраться из толпы, однако в последний момент отчетливо увидел в траурной процессии Сару и остановился: понурив голову, она медленно шла всего в нескольких шагах от него. Она была сейчас прекрасна как никогда, и Армен заново пережил каждое жгучее прикосновение ее тела в ту ночь. Вдруг, точно ее ужалили, Сара резко вскинула голову и, замерев, впилась в Армена глазами, полными боли и мстительной ненависти, словно именно он был единственной причиной ее горя…

Армен отвел взгляд, бессмысленно уставившись на переполненную улицу. Вскоре процессия прошла, за нею устремился медленный поток машин в траурном убранстве. Глаза Армена застлало пеленой, он видел лишь нескончаемое скольжение неясных теней: они появлялись из леса, двигались в сторону степи и исчезали вдалеке. Это казалось ему победным шествием смерти, и путь ее лежал через него…

Глава вторая

1

Толпа медленно расходилась. По тому, как люди окликали друг друга, как возбужденно обсуждали увиденное, чувствовалось, что зрелище произвело на них неизгладимое впечатление. Темой всех разговоров была произошедшая в Китаке невероятная перемена, вселившая в людей светлую надежду. Воодушевленно говорили они о новом руководителе, о том, как он, будучи старостой Хигдига, сумел за короткое время превратить село в рай земной, таинственно намекали на его неограниченные, почти сверхъестественные возможности. Утверждали, что он «безусловный герой», «истинный спаситель», который всю жизнь, всегда и везде, вел непримиримую борьбу против несправедливостей всякого рода, и даже подлое, коварное, гнусное убийство единственного сына не только не сломило его, а напротив — удесятерило его решимость и закалило волю, распространив его славу «по всему свету». Люди были убеждены, что чудо, которое он сотворил в затерянном среди лесов маленьком селе, повторится и в Китаке, потому что ему близок и дорог каждый человек, и он, вооруженный новым законом, очень скоро наведет порядок «в этом безобразном городе». Радостно переговариваясь, во весь голос обсуждая новости, люди группами гуляли по обновленному перекрестку, смакуя ту непривычную сладость свободы, которую могут дать ликвидация запретов и ласкающая глаз чистота. Атмосфера была насыщена всеобщим, почти праздничным воодушевлением, оно было на лицах и во взглядах и особенно в радостных криках без устали бегавших повсюду малышей. Миша был забыт начисто, его словно никогда не существовало…

Армен остановился недалеко от высокого щита о новом законе, не зная, куда ему идти. Его толкали справа и слева, недовольно ворча, но он не обращал на это внимания. Чувствовал, что мешает, но не понимал: надо еще выяснить, кто кому мешает…

— Армен! — вдруг донесся до него чей-то далекий оклик из глубины людской массы. — Армен!

Он повернулся на голос, но в скоплении народа не смог отыскать ни одного знакомого лица. И, махнув рукой, непроизвольно направился в сторону леса. Когда он ступил под сень деревьев, кто-то крепко обхватил его сзади и ладонями зажал ему глаза. Армен уловил тонкий аромат женских духов, и сердце у него сладко замерло: неужели фиолетовая девушка?..

Женщина за спиной не выдержала и расхохоталась. Армен повернулся к ней. Это была Варди.

— Испугался? — озорно выпалила она и, видя его растерянность, засмеялась еще громче.

Такая бойкость ей совсем не шла, и Армен только улыбнулся, молча и грустно.

— Извини… я, наверное, тебе помешала, — вмиг посерьезнела Варди и залилась румянцем.

— Наоборот, я очень рад тебя видеть! — Армен разглядывал ее локоны цвета черного янтаря, чувствуя, что весь переполнен безысходной печалью и, кажется, ищет соломинку, чтобы за нее ухватиться. Невольно он легонько провел рукой по ее плечу, и в этом движении была какая-то интимность и теплота.

— Армен, — опустив глаза, тихим голосом сказала Варди, — откровенно говоря, когда я утром проснулась, мне, не знаю почему, показалось, что ты отсюда уедешь и я больше тебя не увижу…

— Почему? — удивился Армен.

— Не знаю, — Варди опустила голову.

По лицу Армена пробежала тень.

— Мне некуда уезжать, Варди, я останусь здесь… может быть, даже навсегда… — Армен почувствовал, как незнакомое волнение перехватывает ему горло. — Но это неважно… А мне почему-то все время кажется, что мы давно знаем друг друга… давно… очень давно…

— Армен, я… у меня нет любимого человека, который живет далеко… — Варди подняла голову с виноватой улыбкой. — Когда я это говорила, я имела в виду… тебя.

— Я это знал, — прошептал Армен, взглядом вбирая в себя ее светлую красоту. В глазах Варди он увидел глубокую грусть и ожидание любви, и это тронуло его.

Он взял ее за руку, и вместе они молча направились в глубь леса. Словно были единственными его владельцами, о чем хорошо известно каждому дереву, каждому кустику. Чем больше углублялись, тем темнее становилось вокруг, тем нереальнее казалось их присутствие, и оставался только лес. Армен очнулся только тогда, когда они оказались рядом с тем окруженным плотной стеной камыша озером, чистой и холодной водой которого он умылся два дня назад. Найдя узкую, почти неразличимую тропинку, Армен первый вошел в гущу камышовых зарослей. Внутри было абсолютно темно, и Армен почувствовал дрожь Варди.

— Ты часто здесь бываешь? — услышал он ее шепот.

— Сегодня — второй раз.

— Интересно, от этих камышей чем-то горелым пахнет, и воздух тут какой-то дымный…

— Осторожнее, не поранься. И не отходи, прижмись ко мне тесней.

— Смотри, Армен… — снова удивленно заговорила Варди, и ее приглушенно-мягкий голос в глубокой тишине камыша слегка коснулся уха Армена, отчего он ощутил в мочке приятный зуд.

Армен засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— У тебя очень нежное дыхание, Варди, сладкое и ароматное…

Варди улыбнулась, и Армену показалось, что он видит в темноте эту улыбку.

— У тебя очень красивая улыбка, Варди, — улыбнулся Армен.

— А как ты узнал, что я улыбаюсь? — спросила она по-детски шаловливо. — Здесь так темно, что ты не можешь меня видеть.

— Я чувствую по собственной улыбке.

Когда из зарослей камыша они вышли к берегу озера, у Варди вырвался возглас восхищения.

— Какая красота! Смотри, вода сверкает, как бриллиант!..

— Дарю это тебе, — улыбнулся Армен, показывая рукой на озеро, переливающееся множеством оттенков. — Варди, я дарю тебе этот бриллиант…

Варди внезапно повернулась к нему и обняла.

— Я люблю тебя, Армен, — задыхаясь, прошептала она с закрытыми глазами.

Через плечо Варди он видел в воде отражение их слившихся силуэтов, и сердце его ликовало. Он прижал ее к себе и нежно поцеловал в лоб. Варди двумя руками обхватила его голову и стала пальцами ласково гладить и перебирать ему волосы. Армен чуть подался назад, чтобы охватить ее взглядом. Упавший из глубины угрюмых облаков случайный луч озарил озеро, и в пурпурном свете воды набухшее нежностью тело Варди казалось прозрачным. Она склонила голову и замерла, словно восхитительная статуя, непостижимость тайны которой — в ее горячем, учащенном, живом дыхании. Армен целовал Варди, и ему казалось, что он неожиданно открыл кристально чистый и щедрый родник, водой которого невозможно пресытиться. Нетерпеливо и жадно он пил ее текучую наготу, и она приятно освежала губы бесконечно родным ему вкусом абрикоса…

— Я твоя, Армен, — шепнула Варди и ее голос слился с тихим плеском озера. — Я всегда буду твоей…

Армен поднял ее на руки, и в следующую минуту они оказались на мягком травяном ковре. Тело Варди словно горело ослепительным белым пламенем в глубине озера, и Армен плыл и плыл в этом пламени, чувствуя затылком только небо, и ему казалось, что они там, наверху и что это их любовь вспыхивает зарницами в облаках…

— Ты теперь мой навеки, — сказала Варди так тихо, словно поверяла тайну.

— Варди, ты мне такая родная… — шептал Армен, зарываясь лицом в ее волосы и обеими руками до боли прижимая ее к груди. — Твои глаза, запах твоего тела, твои волосы, твое… — он хотел сказать «имя», но не смог: в груди шевельнулась тревога, он остро почувствовал, что будет вынужден навсегда покинуть Варди. Он поцеловал ее глаза и, чтобы скрыть смятение, виновато улыбнулся.

Небо еще больше потемнело, и какая-то тень легла на озеро, которое, казалось, всеми силами сопротивлялось усиливающемуся ветру. Армен содрогнулся всем телом, ему стало страшно. Далекое, смутное воспоминание шевельнулось в нем, и ему показалось, что он снова ребенок, заблудился, и мама ищет его, зовет, кричит, но в сумрачной пропасти слышно лишь одинокое эхо ее отчаянного крика, оно разбивается, натыкаясь на окутанные облаками горные вершины, и волнами гаснет в ледяной пустынности надвигающейся ночи…

И горькая обида захлестнула Армена: он заблудился навеки и уже никогда не отыщется…

— Что случилось? — обеспокоенно склонилась над ним Варди. — Почему ты загрустил? — Она прижала его голову к груди и заглянула ему в глаза.

— Прости меня, Варди… я… просто…

— Не надо грустить, Армен, — шепнула Варди. — Ведь мы навсегда нашли друг друга, верно? И я буду с тобой до конца своих дней. Дай мне твой адрес, мне этого достаточно…

— Армения… Сар… Армен… — он открыл глаза и печально улыбнулся. — Это единственное, Варди, что принадлежит в этом мире только мне…

Точно застигнутая врасплох, Варди взглянула невидящим взглядом, и по ее лицу пробежала тень.

— Я провожу тебя, Армен, — решительно сказал она и начала спешно одеваться.

И только теперь Армен заметил, что цвет ее платья — фиолетовый…

— Пошли, — сказала Варди, приводя в порядок свою одежду.

— Варди, ты не можешь идти со мной, — не глядя на нее, медленно сказал Армен. — Мне надо идти, меня ждут…

— Мы больше не увидимся?

— Увидимся, конечно.

— Когда?.. Где?..

Армен промолчал. Не дождавшись ответа, Варди склонила голову и больше не произнесла ни слова.

Когда они вышли из зарослей камыша, Варди в последний раз обняла Армена и изо всех сил прижала его к груди. Потом резко его отпустила и ушла, понурив голову и ладонью вытирая слезы. Армен смотрел ей вслед до тех пор, пока она не вышла из леса и не исчезла из поля зрения, смешавшись с толпой. Он остался стоять неподвижно, чувствуя, что тоже исчез, вместе с Варди.

2

Небо было мрачным как никогда, тяжелые злые тучи, угрожающе перекатываясь, нависли над Верхним Китаком. С каждой минутой становилось все темнее, словно ночь решила наступить раньше положенного срока, в воздухе висело гнетущее предчувствие близкой беды. Люди и животные спешили как можно скорее укрыться в своих норах, неукротимый ветер метался во всех направлениях, врывался повсюду, вынюхивал, высматривал, крушил, сметал и мчался дальше, прикрываясь, как туманом, исполинской завесой пыли.

Армен хотел повернуть назад, но чувствовал, что не может: а вдруг Скорп в самом деле его ждет? Он намертво ухватился за эту мысль, даже представил, как Скорп, закрывшись в своем кабинете, нетерпеливо поглядывает на часы. Внутренний голос робко подсказывал ему, что все это блажь, досужие выдумки, что никто его не ждет, все уже забыли о его существовании, однако Армен чувствовал, что должен пойти, не может не пойти: а вдруг судьба припасла для него неожиданный поворот, счастливую перемену?..

Ветер полосовал ему лицо, забивал глаза песком, царапал, срывал с него одежду, цеплялся за ноги, изо всех сил пытался свалить его на землю — и все-таки Армен почти не замечал этого: он целиком сконцентрировался на предстоящей встрече. Сердце остановилось, мысли остановились, им целиком овладело одно всепоглощающее чувство — ужас, безымянный, безграничный ужас перед тем, что он не поспеет вовремя, не доберется до цели, что он упустит свой шанс, лишится последней надежды…

Ворота были закрыты, катастрофически закрыты, резиденция равнодушно стояла в исхлестанной ветром тишине, нигде ни просвета… ни просвета… ни просвета… Армен постучался, подождал, слышалось лишь завывание ветра, принялся стучать снова, стучать кулаками, стучать исступленно, — дверь только глухо и недовольно громыхала в ответ. Улица, деревья, ветер — все это вместе кипело в общем гигантском котле почерневшего неба: никаких других звуков, никаких, только вой, гул, грохот, свист…

— Армен!.. — донесся до его слуха далекий, слабый зов и в тот же миг смолк, заглушенный ветром. Армен обернулся, бросился в сторону улицы, в темноте никого не увидел, только ветер залеплял глаза взвихренной пылью. Прикрыл лицо руками — показалось: слышит уносимый ветром чей-то хохот, сопровождаемый эхом. Он протер глаза, оглядел улицу, и внезапно порыв ветра донес до него отголосок одиноких удаляющихся шагов: тук-тук-тук… Армен метнулся на звук, стал искать глазами. В отдалении, в качающемся бледном свете фонаря мелькнула высокая фигура; женщина — вся в черном, голова повязана черной накидкой — перешла улицу и, покачиваясь, удалилась. Ветер трепал ее одежду, одной рукой она постоянно оправляла платье, другой крепко прижимала к груди толстую папку. Армен узнал женщину по горделиво-величавой походке: Стелла.

— Стелла!., подожди… это я, Армен!.. — крикнул он и побежал. — Это Армен… Стелла… постой!.. — однако ветер уносил его голос.

Он поднажал, пытаясь преодолеть отделявшее их расстояние, но ветер гнал его назад, гнал, он орал, орал что есть сил, но крик не достигал слуха Стеллы. У фонаря она вдруг остановилась и обернулась, Армену показалось, что он разглядел бесстрастный блеск ее глаз, Стелла была похожа на большую взъерошенную черную птицу. Из папки, которую она держала, выпал какой-то листок и, покружившись, упал на землю подобно перышку из крыла. Стелла на секунду помедлила, а потом скрылась за углом…

Армен добрался до фонаря, снова позвал и снова не получил ответа: вокруг было темно и пустынно, только ветер свирепствовал по-прежнему. Армен искал, искал долго, но Стелла будто слилась с вихрем и улетела. Отчаявшись, Армен вернулся, на углу заметил листок, выпавший из папки Стеллы: ветром его прибило к фонарному столбу, и он там и остался — клочком сорванной афиши. Армен наклонился, взял его в руку, поднес под свет фонаря, прочел; то был бланк официального свидетельства о смерти — разграфленная серая бумага в траурной рамке, внутри которой мелким шрифтом указаны необходимые для ее заполнения данные: «Фамилия, имя покойного», «Год рождения», «Место рождения», «Номер паспорта», «Постоянное местожительство», «Адрес», «Причина смерти», «Дата смерти», «Номер свидетельства», «Кем выдано» и место для круглой печати. Армен удивился тому, насколько все это обыденно и понятно, и хотел выбросить бумагу, но внезапно до его сознания дошло, что черная рамка пуста. Дрожь прошла у него по телу: эта молчаливая безымянная пустота и есть смерть. Смерть мира. Его смерть…

Фонарь неожиданно погас, воцарилась непроглядная тьма, листок вырвался из его руки и умчался, а вслед за этим мощный поток воздуха ударил Армена в спину и швырнул оземь. Он успел обеими руками ухватиться за фонарный столб, казалось, весь мир обрушился ему на голову. В следующую минуту раздалось неимоверное громыхание, и невиданной силы буря яростно накинулась на Китак и стала рвать, крушить, топтать, ломать все на своем пути…

Потом установилась немая, неподвижная тишина, не слышно было ни шороха. Армен осторожно открыл глаза и удивился: он жив и может двигаться. Он точно пришел в себя после долгого летаргического сна и слабо улыбнулся: смерть осталась позади. Поднял глаза вверх: разделившись на две непримиримые армии, тяжелые тучи отступили и затаились в ожидании нового столкновения. Бледный луч света метался между ними, освещая то одну сторону, то другую…

3

Армен решил вернуться в Нижний Китак не по Кольцевой улице, а переулками и дворами. Всюду на пути он видел следы разрушительной бури, но то, что предстало перед ним на Большом перекрестке, поразило его и заставило остановиться. Там все было разрушено, развалено, разнесено. Щит с плакатом о новом законе валялся на цветочных клумбах, а сами клумбы превратились в мусорную свалку. Брусчатка мостовой была завалена вырванными с корнем небольшими кустами и обломанными ветками деревьев, четыре фонаря, освещавших перекресток, были разбиты вдребезги, и осколки стекла разлетелись по земле. Ласкавшее глаз ограждение, скрывавшее убожество Нижнего Китака, валялось на тротуаре, повсюду — принесенные ураганным ветром крупные комья земли, вся площадь была под толстым слоем песка и пыли…

Как это ни удивительно, Нижний Китак совершенно не пострадал, словно единственной мишенью недавно разыгравшейся бури был только Верхний Китак и всю свою ярость она направила на Большой перекресток. Но хотя буря и пощадила Нижний Китак, улицы и здесь были пустынны.

Подойдя к своему домику и открыв калитку, Армен услышал далекий плач и жалобные вопли. В вечерних сумерках со стороны степи приближалась какая-то темная точка. Она быстро перешла через реку и вскоре появилась на пыльной дороге. Это была та старуха в черном, которую Армен видел утром, когда она гнала в степь своих козлят. Возвращалась она одна, босая и растрепанная, и то и дело била себя по коленям, жалобно плача и причитая.

— Мои козлята! — кричала она. — Молния убила моих козлят!.. Что мне делать, что делать!.. Как жить без них!.. — Голос у нее сорвался, и она тягуче, нараспев стала вспоминать своих козлят: — Один был черный, как ночь, с красивой мордочкой, ах, с такой мордочкой!.. Другой был беленький, как луна, с беленькими ножками, ах, с такими беленькими ножками!.. А третий — с пятнистой спинкой, со звездочкой на лбу, с мягким хвостиком, ах, с хвостиком!.. Молния, молния!.. Зачем ты ударила моих козлят и меня сиротой сделала, зачем?.. Ах, что мне делать?.. Что мне делать?.. — горестно и бессильно мотая головой, плакала старуха, пока не охрипла окончательно, после чего стала хныкать, как дитя…

Поравнявшись с домиком, старуха тут же умолкла и, остановившись, как-то странно посмотрела на Армена.

— Через три дня я найду своих козлят целыми и невредимыми, — тихим, уверенным голосом заговорила она. — Я вытащу их из реки, они снова будут резвиться, бегать и прыгать, пастись на зеленой травке, под солнышком, под ясным светом…

Она резко сорвалась с места и, что-то ворча, стала удаляться, пока не слилась с густеющим сумраком…

Странное, похожее на страх чувство овладело Арменом: и уходя, и возвращаясь, он встретил эту загадочную старуху, его день начался и окончился ею… Он хотел войти в домик, однако удивленно замер на пороге: в нос ему ударила зловонная смесь винного перегара, дешевого приторно сладкого женского одеколона и пота. Повсюду валялись пустые бутылки, объедки, скомканные листки бумаги. Какие-то люди превратили его жилище в удобное место для разгульной пьянки, в притон. И вот ушли, оставив после себя грязь. Армен на мгновение представил жадный блеск их глаз, услышал их пьяный гогот и примитивно-пошлые разговоры, кряхтенье мужчин и похотливое хихиканье женщин — и сооруженный собственными руками домик показался ему навсегда оскверненным…

Молча и терпеливо он убрал и вычистил свое жилище, не без труда отыскал ведро, небрежно брошенное кем-то под изгородью, и пошел за водой. Услышав тихий, ласковый плеск ручья, он полностью успокоился: ну почему жизнь не может быть такой же естественной и понятной, как этот ручей?.. Он медленно и основательно умылся, почувствовал себя посвежевшим и очистившимся. Вытираясь, на миг словно увидел в темноте свое лицо — с навсегда окаменевшей улыбкой…

Вернувшись в домик, Армен поставил ведро в уголок, а сам уселся рядом, опершись спиной о стену. Вонь, оставшаяся после пьянки, не проходила. Он немного подождал, потом достал из тайника рюкзак. Сунул в него руку, пальцами нащупал маленькую свечу, которую мать положила в последнюю минуту. Зажег ее, чтобы развеять сумрак и смрад. Какое-то время не мигая смотрел на крохотный огонек, чей ясный, бесхитростный свет вместе с запахом потрескивающего воска, казалось, обращает в пепел его мысли и тревоги: точно одержимые бросались они в пламя и гибли. Когда свеча догорела и в темноте остался только ее аромат, Армен почувствовал страшный голод. Порылся в карманах — пусто. Вспомнил, что все деньги отдал старушке-уборщице.

— Это было глупо… — проворчал он, хотя странным образом испытал радость, избавившись наконец и от денежной проблемы. — Так даже лучше… — Он облегченно вздохнул.

В пакете, где были продукты, Армен обнаружил три кусочка высохшего хлеба и стал торжественно и обстоятельно жевать, смакуя каждую крошку, точно ел в последний раз. Потом, наклонившись, выпил воды из ведра, а когда выпрямился — оказался один на один с беспредельным одиночеством и ужаснулся: единственным признаком жизни было его сердце, беспокойно стучавшее в темноте. Он подтянул ноги, сжался и уставился в темный потолок. Он потерпел полный провал. И им овладела горькая решимость. Что бы ни было, необходимо определиться. Для этого надо трезво, без эмоций обдумать положение, и все опять войдет в прежнее русло. Следует все начать заново, с нуля, с самого начала.

— Значит, так… — сказал он, однако продолжить не смог, потому что моментально возник вопрос, что считать началом. Немного подумал и убедился, что начало найти невозможно, им может стать любое движение, мысль или слово. Перед ним возникли все пройденные им мутные реки, густые леса и бескрайние степи, ветер и полумрак, огромные стаи черных ворон и их резкие, зловещие крики в пустынном небе. И картины, лица, эпизоды, словно в леденящем сне, стали сменять друг друга, не останавливаясь ни на секунду. Вдруг из глубины всего этого выплыли и неподвижно застыли отец и мать — бок о бок, точно на фотоснимке. Грустно глядели они на него — на свою последнюю надежду, и сердце Армена словно кануло в пустоту. Он почувствовал такой жгучий, гнетущий, нестерпимый стыд, что ему захотелось провалиться в преисподнюю, умереть, исчезнуть с лица земли. Он спрятал лицо в ладонях и увидел себя сидящим на развалинах отчего дома, над которым кружится удушающий пепел. Он стал бормотать извинения, умолял родителей о снисхождении, всей душой понимая, что даже его дыхание, его речи, его взгляды — смертный грех, чудовищное преступление, что он недостоин жить. «И сейчас, сейчас… в эту самую минуту… я… снова… думаю о себе, только о себе…» — молнией пронеслась мысль, и ему показалось, что сознание безвозвратно покинуло его, медленно воцарилась пустота, и он возник из этой пустоты неким плоским, расплющенным животным, которое, неощутимо перебирая ногами, поднимается по его лицу к глазам. На миг Армен застыл в недоумении, а затем изо всех сил ударил себя по щеке — большой паук свалился ему на грудь, чуть переждал, спрыгнул ему на руку, оттуда на пол и скрылся в темноте…

— Довольно!.. — вне себя глухо вскричал Армен. — Ухожу, куда глаза глядят!..

Он стремительно вскочил, схватил свой рюкзак и опрометью выбежал из домика. Как в лихорадке, проскочил двор, хлопнул калиткой и тут же растянулся в полный рост. Встал, недовольно ворча: наплечный ремень рюкзака зацепился за опорный столбик калитки. Освободив ремень, он осторожно повесил рюкзак на плечо, однако в нерешительности остановился: небо и земля были погружены в одинаково непроглядную тьму. Идти ему некуда: он может всего лишь повторить пройденный путь в обратном направлении… Понурив голову, он вернулся, бросил рюкзак в угол и улегся на полу, закинув руки за голову.

4

Назойливо жужжа, в домик ворвался какой-то жук и начал кружить в темноте. Армен пожалел, что вернулся. Наконец жук приземлился на потолке: по всей вероятности, он еще раньше облюбовал там какое-то место между досками и устроил себе жилище. Жуку было безразлично присутствие человека, он заранее определил свои действия. Вполне возможно, что никакого жилья у него здесь не было, возможно, это всего лишь бродячий жук, ищущий, где бы ему приткнуться. Но действовал он четко и целенаправленно, и эта целенаправленность удивила Армена. Он позавидовал жуку.

— Хм… Почему мне ничего не удается? За что ни ухвачусь — обрывается вместе с корнями, — пробормотал он желчно, глядя в потолок и чувствуя, что после того, как жук устроился на ночлег, в домик вернулась тишина. — Может быть, я сам виноват, может, именно я и стою на пути к собственной удаче, сам не хочу, чтобы у меня что-то получилось… — Он вспомнил свое неуместное легковерие и ничем не оправданную, беспечную расточительность. — Но чего я не сделал и что сделал не так?

Он занялся самобичеванием, потом перекинулся на других, но вскоре понял, что обвинять себя или других — в сущности, одно и то же и ничего не меняет…

В дальнем углу послышалась какая-то возня, потом последовал слабый жалобный писк, и опять все смолкло. Видимо, чего-то между собой не поделили мыши. Немного погодя он отчетливо услышал другой звук: мышь с лихорадочной поспешностью что-то грызла: хрумп-хрумп-хрумп… Какое-то время Армен внимательно вслушивался в этот звук, стараясь уловить его малейшие модуляции. Звук гулко отдавался в непроглядно-темном безмолвии пустого домика, и ему показалось, что он идет у него изнутри, что эта незримая мышь сидит в нем самом, и грызет, грызет, беспрерывно, бесконечно, и все вокруг — и внутри него, и снаружи, весь мир, вся вселенная — наполнены этим звуком. И это было именно оно — то непостижимое, неведомое, что с такой неумолимой последовательностью мучило его, грызло ему душу…

— Грызи, грызи, посмотрим, до чего ты догрызешься… — шепнул Армен, обращаясь к мыши, и в ту же секунду подумал, что она, по всей вероятности, грызет рюкзак. Хотел встать, но передумал и махнул рукой: в конечном счете, мышь добросовестно выполняет свою работу: одну за другой перегрызает те нити, что пока еще связывают его с этой жизнью…

5

Воздуха не хватало. Армен почувствовал, что задыхается.

— Еще и эта духота! — вспылил он. — Все будто сговорились меня доконать…

Но вдруг, точно клубами дыма, его окутала приятная дремота. Скрестив руки на груди, Армен закрыл глаза, вспоминая, как иногда в детстве он притворялся мертвым: неподвижно вытягивался и задерживал дыхание, что приводило мать в ужас. Потом, когда он, не выдержав, открывал глаза и заливался смехом, ему было приятно наблюдать, как страх матери уступал место вздоху облегчения. В ту же минуту из глубины прожитых годов он услышал тонкий печальный крик и с нежной грустью вспомнил, как пас у себя в горах телят и овец и как иногда обнимал единственного принадлежавшего их семье козленка и кусал его за ухо. Тот отбивался, пытаясь вырваться, и так жалобно блеял, что Армену становилось совестно, и он тут же отпускал козленка, поцеловав его мокрую мордочку…

Повернувшись спиной к стене, он положил голову на вытянутую руку и снова закрыл глаза, но сон не приходил. В щели дощатого пола дул пронизывающий ветер, усугублявший неудобство и жесткость ложа. «Теперь еще этот ветер…» — недовольно проворчал Армен и, вздохнув, повернулся на другой бок, но уснуть все равно не удавалось. Он стал беспокойно ворочаться, однако ни одна поза не казалась ему удобной: то локоть ныл, то колено, то бок. Он болезненно ощущал свое тело, каждую его часть — с головы до пят. Раздраженно поджав губы, перевернулся на спину — и неожиданно успокоился. Снова скрестил на груди руки и замер. И в тот же миг волна горечи, похожей на давнюю детскую обиду, захлестнула его душу, и он почувствовал, что жизнь обманула его, не сдержала своего слова: ведь в самом начале, давным-давно, она посулила, что все будет хорошо, все будет светло, чисто, прекрасно, а вместо этого подсунула ему ничтожный, мелочный, тусклый мирок, бросила в бессмысленный круговорот, а в качестве награды дала нескончаемую череду нелепых страстей, хлопот, переживаний… «Но ведь ты обещала, — с ребяческой обидой прошептал он, глотая слезы. — А что ты со мной сделала! — Боль невозвратимой потери сжала ему сердце, и мир, превратившись в тяжелую бесформенную тень, склонился над ним и разглядывал его лицо зияющими провалами глазниц. — Я… умру… я не выдержу…»

Потом он притих и какое-то время смотрел в темноту. Невидимая рука словно гладила его, не прикасаясь, и неслышный голос подбадривал: «Я здесь». И Арменом овладело жгучее любопытство: с каких пор он «здесь»? Но неожиданно он потерял чувство времени и никак не мог сориентироваться. «Когда я пришел сюда? — начал он вспоминать, чувствуя, что совершает ошибку, говоря „когда“. — Неделю назад, — твердо ответил он на свой вопрос, но тут же усомнился, потому что слово „неделя“ прозвучало чуждо и незнакомо. — Но нет, раньше… нет, позже…» Он попытался подсчитать проведенное здесь время по отдельным эпизодам, но убедился, что ни один из дней ничем особенным не запомнился, все слилось в сплошную неразличимую сумятицу и представлялось одним днем. Тогда он сделал над собой усилие, чтобы восстановить события хотя бы этого единственного дня и обомлел: столько всякого произошло! Но и этот день стал уменьшаться в размерах, таять, а потом и вовсе улетучился из памяти, и обескураженный Армен пришел к выводу, что времени как такового вообще не существует: ничто ничему не предшествует, ничто ни за чем не следует, а все происходит сразу. И он обнаружил наличие иного времени, оно устойчиво, неизменно, оно недвижно течет в самой-самой глубине; и Армена поразило, что мир существует и можно в него прийти, остаться, увидеть и уйти, как будто есть два времени, одно — вне, другое — внутри, и насколько легко и стремительно первое, настолько тяжело и неизменно второе, так что от мысли до мысли, от слова до слова, от жеста до жеста проходит целая вечность, и того, что происходит, словно и не было…

Армен медленно сомкнул веки, ему показалось, что тело его исчезло в сумраке, и он уснул. Во сне увидел самого себя: он спал с открытыми глазами и, как ни старался, не мог их закрыть: веки словно окаменели. Очень холодно, глаза мерзнут и от бесплодных усилий наполняются слезами. «Я тебе помогу», — слышится хриплый бас.

Армен проснулся. Тело было свинцово-тяжелым и влажным от пота. Во сне он словно вспоминал самого себя. Безвестная, но вполне отчетливая жалость терзала сердце. И что-то остро пробудилось в груди. Смерть. Его смерть.

Вначале это показалось далеким и невероятным, Армен попытался улыбнуться, но не смог: невыразимо тяжкая боль давила грудь, давила явственно и навязчиво. Он, в конечном счете, уступил, сдался. Понял, что не в силах выдержать эту тяжесть и вот-вот будет раздавлен. Сейчас, сию минуту произойдет то, чего он больше всего страшится, что перечеркнет все его расчеты — своей арифметикой без счета, молча, не глядя, ничего не говоря, не касаясь его, но при этом без промаха, без ошибки, холодно, не меняясь в лице… Армен ощутил, как в нем зреет крик, дикий, нечеловеческий вопль, страшный, бессильный протест, и он будет биться головой о стены, разорвет и размечет свое тело, раскрошит кости, сойдет с ума… И опять — почему? за что? за какие грехи? с какой целью? — комок безжалостных вопросов сжал ему горло, стал душить, и он снова почувствовал, что смерть — это все, это конец всего и властелин всего, и мир наполнен ею, безбрежно разливается ее ледяная и сумрачная безвестность, и жизнь — нечто пустое и лживое, бессмысленное и лживое. И он с грустной усмешкой вспомнил всю ту мечтательную ложь, которую придумали люди, спасаясь от безутешной безвестности смерти: дескать, человек — не только тело, но и душа, тело умирает, но душа бессмертна, а между тем никто, никто в этом мире не ведает, что такое тело и что такое душа, все знают лишь то, что они — люди, которые рождаются и умирают…

«Э-э, — тяжело вздохнул Армен, — что с того, что душа бессмертна, все равно меня — вот такого, как есть, в нынешнем моем обличье, с этой именно жизнью, с мыслями, рожденными именно сейчас, уже не будет. Я это я — с моим кривым носом, с моим голосом и взглядом, в прохудившихся башмаках, в пыльной одежде, и я уже никогда не повторюсь; и если даже снова буду рожден и проживу ту же самую жизнь — вплоть до этого момента, — все равно не буду знать об этом, а буду уверен, что живу впервые, как сейчас… Стало быть, есть жизнь и есть смерть, и обе они — жизнь, потому что всегда есть третий, который может сказать об этом, а в данном случае третий — я, и это меня вполне устраивает…»

Он улыбнулся, вспомнив, как малышом, ложась спать и уставившись в ночной сумрак, задумывался о смерти. Сгорал от желания понять, что же это такое. Но как ни силился мысленно представить ее, ничего не выходило, и он, взвинченный, отчаявшийся, был готов умереть, только бы постичь, наконец, великую тайну смерти, которой люди пугают друг друга и которой так боятся, — все без исключения…

И сейчас им владело то же давнее нетерпеливое любопытство. В какие-то доли секунды он вспомнил и заново пережил те смерти, которые видел и о которых слышал на своем веку, и решил: смерть — чувство, испытываемое человеком, когда он слышит или видит, что кто-то умирает. Именно это безымянное чувство и есть смерть. Живущий в этот миг чувствует то же самое, что и умирающий, как если бы сам стоял на пороге смерти. Но уже в следующую минуту к нему возвращается сознание жизни, а умерший погружается в бессознательность жизни. Точно так, как один говорит, а другой в это время хранит молчание…

Армен подумал, что все это не ново, что это, кажется, повторяется. Он однажды уже пережил такое, когда совсем крохотным малышом вдруг обнаружил, что живет. Это было прозрение. Сейчас он испытал то же самое чувство… — Гм… — прошептал он, — и все происходит вот так — в одно мгновение…

Глава третья

1

Короткий и глухой стук в крышу, потом еще один, и вскоре домик уже содрогался и гудел под проливным дождем: точно с неба обрушилось бесчисленное множество мелких камешков. Вместе с шумом в домик ворвалась струя холодного воздуха, заставив Армена зябко поежиться. Все это было так неожиданно, что он не успел прийти в себя и некоторое время молча и удивленно прислушивался, не в состоянии воспринять случившееся.

— Ливень… — наконец догадался он и уже хотел броситься во двор, чтобы внести в дом вещи, которые нельзя оставлять под дождем, но вспомнил: там, снаружи, у него нет ничего, что может промокнуть или не промокнуть, вообще ничего, что он мог бы сделать или не сделать, потерять или найти, — и грудь ему сдавила тоска. Сквозь крышу — сначала в противоположном углу, потом в центре, потом еще в двух местах — начала просачиваться и капать на пол вода. Армен вжался в стену и чертыхнулся: восстанавливая домик, он ведь старательно конопатил все щели. Стал ругать себя за небрежность и разгильдяйство, однако его порыв угас бесследно и не нарушил ни тишины, ни шума. Обняв колени, он молча смотрел во двор, где ночной мрак вроде бы сгустился еще больше от гула дождя, и казалось, что гул есть, а дождя нет: бесцельный, беспредметный шум…

Вскоре к дождю присоединился ветер и то заглушал, то усиливал звук, отчего создавалось впечатление, что дождь пляшет. Потом ветер неожиданно стих, остался только дождь, отзывавшийся в домике монотонным гулом. Армен невольно перевел дух, чувствуя, что этот бесцельный шум принес ему какое-то облегчение, и его напряженное молчание, обтекаемое этим шумом, точно остров, мало-помалу обретает новый смысл: так море придает особый смысл кусочку суши, омываемому им с четырех сторон…

Армен почувствовал, что и сам он омыт шумом дождя и постепенно очищается от липкого страха. Точно при вспышке молнии ему увиделось то естественное состояние, в котором он должен был оказаться с самого начала. И в тот же миг знакомый аромат нежно коснулся его ноздрей, и он жадно вдохнул праведный, первозданный влажный запах земли, незаметно и молча окутавший все вокруг. Сердце встрепенулось от захлестнувшей его детской радости, и ему захотелось раздеться, выбежать, плясать под ливнем и смеяться, без конца смеяться…

Шум внезапно прекратился, и воцарилась безмятежная, необъятная тишина. Армен словно парил в безграничье и в какое-то мгновение увидел небо, настоящее небо, не то, что вечно нависает над головами людей и может открыться или скрыться, а то единственное небо — без видимых или невидимых звезд, без солнца, луны, облаков, без воздуха — абсолютно чистое. И таким малым, мизерно малым, незначительным и достойным презрения показалось все то, что именуется жизнью, миром, человеком. Что они такое? Всего лишь человек, живущий множеством абсурдных вещей, без которых он просто умрет, исчезнет с лица земли; всего лишь жизнь, которая может существовать не иначе как в бессмысленной борьбе, а не будет борьбы, не будет и жизни; всего лишь мир, эта отвратительная гримаса воды и суши, призванная обслуживать жизнь и человека. Да в придачу к ним время, что бесцельно проходит мимо всего этого — тупо и равнодушно… Мало, ничтожно мало этого, однако есть, несомненно, есть нечто лучшее, нечто бездонное и великое, что не дано человеку, а словно припасено для кого-то другого, более достойного, кто будет свободен от обязанности существовать, сам станет определять свою судьбу — ему и будет отдано предпочтение… Армен печально потупился: от этого другого его отделяют бесчисленные времена, и он, чтобы достичь его, должен пройти через тысячи жизней и тысячи смертей…

2

Половина домика, залитая тусклым, безжизненным светом, внезапно выплыла из темноты, и Армен, сидя в своем закутке, увидел, как из продолговатой тучи, словно из ножен, медленно вышел изогнутый, похожий на лезвие ножа полумесяц и, выжидательно остановившись в небе, вспыхнул холодным стальным блеском. Дождя уже не было, вокруг царила неестественная тишина.

— Ночь, наверное, на исходе… — запрокинув голову, Армен зевнул и ударил себя по кисти. — А эти проклятые комары просто поедом съесть готовы…

Он недовольно огляделся и остановил взгляд на деревьях в сквере напротив, чьи туго переплетенные мокрые кроны образовали гигантскую паутину и, покрытые сверкающей лунной пылью, излучали неяркий свет, еще больше оттеняя затаившуюся в глубине черноту. Внезапно верхушки деревьев дрогнули, будто их изо всех сил встряхнули, и поднялся оглушительный шум: какие-то птицы или тени птиц в ужасе разлетелись кто куда, потом общий гвалт перекрыли тревожные крики сорок: наверно, они увидели кошку.

— Может быть, ту же самую… — пробормотал Армен, вспомнив желтоглазую пятнистую кошку, что пряталась под развалинами его домика.

Спустя немного времени донесся звук выключаемого двигателя машины, но почему-то не со стороны дороги, а откуда-то из-за деревьев, где излучина реки. Дважды хлопнули дверцы машины, и кто-то, откашлявшись, прочистил горло. Потом снова стало тихо. Сердце Армена тревожно забилось. Он напрягся, чувствуя, что каждое постороннее движение, каждый звук приближают его к грани безумия, что он постепенно превращается в сгусток желчи и злобы, готовый взорваться. Слух с невероятной чуткостью улавливал каждый шорох, и никогда еще в жизни не была до такой степени непроницаемо темна его душа, а разум ясен и восприимчив.

— Говоришь, один живет? — из глубины деревьев неожиданно отчетливо прозвучал грубый и самоуверенный голос.

— Да, — ответил другой голос, сухой и резкий.

— Ага, — удовлетворенно заметил первый, — а это, видать, его дворец… Смотри, даже заборчик себе соорудил, не хватает колючей проволоки, сторожевой башни и часового с автоматом…

— Не беда, остальное он получит в местах не столь отдаленных, согласно собственному заявлению, — вставил второй и засмеялся слегка подобострастно, словно стараясь угодить.

— Ну-ну, — осадил первый, — говорить тихо и не терять бдительности.

— Чего так? — осмелился возразить второй.

— На всякий случай, — многозначительно ответил первый и осторожно кашлянул хриплым, мокротным кашлем.

Голоса смолкли, словно ушли в землю, и снова воцарилась тишина. Лунный свет как-то сразу стал ярче, и дворик наполнился белым, неживым сиянием. Какая-то крестовидная, преломляющаяся тень пересекла двор, вышла из калитки и скользнула в сторону деревьев, растворившись в темноте. Послышался взмах крыльев, и в гуще темных крон тишину прорезало зловещее карканье. Потом появились человеческие тени, глухо, но отчетливо зашуршала подминаемая трава — и точно из-под земли выросли две одинаковые фигуры. Блюстители порядка…

— Ах, это конец, — в отчаянии прошептал Армен и ощутил острую боль в груди.

Полицейские приближались. Их лиц из-под козырьков не было видно, и казалось, что в воздухе плывут только фуражки. Впереди медленной, тяжелой походкой, слегка поигрывая плечами, шел рослый, широкоплечий полицейский. Чуть поотстав от него, порывисто двигался второй — жилистый, среднего роста. Но обоих опередили их узкие и длинные тени, которые, достигнув калитки и словно наткнувшись на препятствие, остановились в нерешительности, а потом свернули к дороге. Армен подумал даже, что полицейские просто проходят мимо, ничего больше, и с облегчением вздохнул, но вдруг понял, что оба они хорошо ему знакомы. Стал копаться в памяти и с ужасом обнаружил, что ничего не может вспомнить, словно навсегда утратил эту способность, и что внутри у него разверзается бездонная пропасть забвенья. Из груди Армена вырвался стон, он еще больше съежился и вжался в стену. Все это было похоже на кошмарный сон…

Внезапно тишину нарушил жалобный треск ломаемой калитки, и воздух наполнился топотом ног, точно во дворик ворвался целый взвод солдат.

— Оставаться на месте, не двигаться! — грозно крикнул рослый, став по правую сторону входа, а слева от него в угрожающей позе застыл его напарник. Армен сразу узнал их: рослый был Сили, а другой — Гамр.

— Гамр, проверь дом, — строго скомандовал Сили.

— Есть проверить дом!

В это время клинок полумесяца снова вошел в ножны и стало темно: казалось, это была гигантская тень самой луны, поглотившая все остальные тени и застывшая в неподвижности. Блюстители порядка, не понимая, что произошло, замешкались. В темноте их фигуры так расплылись, разбухли, точно в них вошли их собственные тени, вытеснив оттуда хозяев. В следующую минуту в тишине взорвался резкий, панический голос Сили, в котором не осталось и следа прежней самоуверенности.

— Чего пялишься, осел! — накинулся он на Гамра. — Разве я не сказал проверить дом?

Гамр боязливо приблизился, остановился у порога и, заглянув внутрь, на какое-то время замер, точно принюхивался. Глаз его не было видно, в темноте смутно проглядывались лишь глазницы, контуры плоского носа и выпирающих скул, да большой рот и острый подбородок.

— Здесь он! — радостно заорал он, поворачиваясь к Сили. — От страха в угол забился, как крыса!

— Хорошо, Гамр, — внушительно пробасил Сили, повеселев. — Дай ему по шее и волоки сюда!

Решительной походкой Гамр вошел в домик, однако, дойдя до середины, где пол промок от накапавшей с крыши воды, поскользнулся.

— Вроде в навоз угодил… Сили, это не дом, а настоящий хлев… — он хохотнул.

Чем ближе подходил Гамр, тем круче вздымалась в Армене мстительная ярость, он чувствовал, что в самом деле похож сейчас за злобную крысу: сжавшись в своем темном углу, она следит за противником сверкающими глазами, караулит каждое его движение, и шерсть на ней дыбится от напряжения.

— Эй, ты!.. — подойдя, насмешливо крикнул Гамр и ударил его по ребрам носком ботинка. — Не видишь, кто перед тобой стоит? Ну-ка, встань сейчас же, слизняк!.. — Он снова ударил, на этот раз сильней, и протянул руку, чтобы ухватить Армена за шиворот…

В бешенстве вскочив с места, Армен бросился вперед с одной-единственной мыслью — сокрушить, уничтожить, стереть врага в порошок.

В какой-то момент он увидел перед собой расширившиеся от неожиданности и страха глаза Гамра, мутные, как от алкоголя, и подернутые красной пеленой, и головой сильно боднул его в грудь. Вскрикнув от боли, тот упал навзничь, ударившись спиной о противоположную стену. Раздался неимоверный грохот.

Армен замахнулся было для нового удара, но сжатая в кулак рука, вмиг растеряв всю свою энергию, замерла в воздухе, точно в вязкой и бездонной пустоте. Голова его бессильно упала на грудь: перед ним власть, которую невозможно одолеть, и хотя рядом с нею он просто ничтожество, в нем есть что-то такое, что не приемлет власть, питает к ней отвращение, избегает ее, не хочет с нею соприкасаться… Армен инстинктивно поднял руки, защищая лицо, и тут же получил жестокий удар в висок. Упав на бок, он к тому же сильно ударился головой об опорный столб…

— Дай ему по роже! — орал Сили. — Каблуком, каблуком бей!

— Ах ты, мразь, на кого руку поднимаешь? — крикнул Гамр визгливым голосом. — Всю кровь твою сейчас выпью и не охну!..

Град ударов — ногами и кулаками, куда придется — обрушился на Армена. Ему казалось, что он попал под каменную лавину, что она вот-вот окончательно погребет его и задавит своей тяжестью. Мозг словно охватило гудящее пламя, Армен прикрывал лицо обеими руками и думал об одном: «Только бы лицо не разбили… только бы лицо не разбили…» Крики и брань Сили и Гамра словно исходили из сотрясающихся стен домика. Постепенно тело Армена деревенело, он уже ничего не чувствовал.

— За волосы его хватай, за волосы!.. — гремел Сили.

Огромная лапа опустилась на макушку Армена, впиваясь ногтями в кожу и выворачивая шею, пытаясь ударить его головой об опорную балку. От невыносимой боли Армен закричал и поднял руки, чтобы защититься, но при этом оставил неприкрытым лицо. В тот же миг последовал страшный удар каблуком — и изо рта его хлынула кровь…

— Я же говорил, что это не человек… а бесчувственная скотина… — Тяжело дыша, Гамр изготовился для нового удара. — Сили, придержи его…

Носком ботинка он снова нацелился на лицо Армена, но тому в последний момент удалось вскинуть руки… Удар пришелся в кисть, Армену показалось, что в руку ему вонзили раскаленный железный прут, а ухо даже сквозь шум и ор уловило хруст раздробленной кости…

— Отставить!.. — откуда-то издалека, точно с неба, донесся до него хриплый бас, тоже знакомый. — Гамр, забери рюкзак, а ты, Сили, приведи его в чувство.

Армен остался лежать ничком в углу домика. Поставив ногу ему на затылок, Гамр наклонился, не без труда вытащил из-под него рюкзак и пошел было к выходу, но вернулся и, еще раз с размаху ударив Армена носком ботинка по ребрам, громко выругался и вышел. Тело Армена дрогнуло от удара и замерло. Немного погодя на него обрушилась мощная струя воды, вслед за этим звякнуло отброшенное пустое ведро, оно откатилось назад и, коснувшись затылка Армена, остановилось.

— Ждите у машины! — приказал тот же знакомый голос задыхавшимся Гамру и Сили. — Я приведу его сам.

Послышался звук удаляющихся шагов, потом все стихло. Луна снова ярко осветила землю, и двор огласился монотонным пением сверчков и деловитым жужжанием ночных жуков.

3

— Ты, сказочный герой! — нарушил тишину во дворе все тот же хрипло-басовитый голос, в котором не было и намека на насмешку. — Думаю, ты достаточно отлежался. А сейчас вылезай из этой своей… пещеры.

От боли тело Армена онемело и затекло. У него было лишь одно чувство: он выскользнул из собственной плоти и сквозь непроглядные коридоры летит к каким-то неведомым мирам. Услышав голос, Армен вздрогнул и попробовал отодвинуться. В голове у него что-то щелкнуло, точно оборвался невидимый провод, и крохотный венчик света, появившийся на месте обрыва, снова пробудил в нем слабое восприятие действительности. В висках бешено застучало, казалось, этот стук способен разнести череп на мелкие кусочки и разметать мозг по темному полу.

— Встань! — снова приказал голос с той же холодной лунной отстраненностью. — Не ты первый, не ты последний: не бойся, не умрешь…

Голос звучал четко, обособленно, было в нем что-то бесчеловечно серьезное и в то же время завораживающее. Армен понял, что он не может не подчиниться. Ему понадобилось невероятное усилие, чтобы сделать хотя бы попытку подняться, но ничего не вышло. Тяжело и прерывисто дыша, он ухватился за опорную балку и на сей раз кое-как встал на подгибающиеся ноги, однако не успел выпрямиться, как колени у него подогнулись и он снова рухнул как подрубленное дерево.

— Попробуй еще раз, — приказал голос.

Армен подполз к стене и сел, привалившись к ней спиной и откинув голову. Весь мокрый, он словно плыл в собственной крови. Сломанную кисть руки не чувствовал, словно ее вовсе не было. Рот горел от невыносимой боли. Он хотел пошевелить губами и не смог: губы распухли и прилипли друг к другу. Здоровой рукой ощупал рот: выбитый передний зуб попал под язык, причиняя острую боль обломанными краями. Он с трудом выплюнул зуб, и тут ему стало страшно: показалось, что его лишили чего-то крайне важного. Шаря по полу рукой, он попытался на ощупь отыскать свой зуб и наткнулся на твердый комочек. Обрадованный, ощупал его пальцами: увы, это был не зуб, а круглая пуговица, очевидно, оторвавшаяся во время драки с форменной сорочки Гамра. Он сжал ее в ладони, точно это был почетный трофей, и почувствовал, что силы понемногу возвращаются…

— Так, — произнес голос.

Издав мучительный стон, Армен еще немного отодвинулся и, тяжело повернув голову, взглянул туда, откуда доносился голос. Во дворе у изгороди, засунув руки в карманы, под лунным светом стоял Чаркин и смотрел в черноту домика. В праздничной, с иголочки, форме, которая была на нем во время похорон Миши, он выглядел весьма респектабельно. Шесть крупных сверкающих звездочек на его погонах — по три на каждом — добавляли солидности и вальяжности. Застывшее землистого цвета лицо выражало непоколебимую волю и решимость. Тонкие губы плотно сжаты. Казалось, это не живой человек, а изваяние. Армен побелел.

— Послушай, ты оглох или ждешь, что я пошлю за тобой ангелов?..

Резким движением Чаркин вынул из кармана тяжелую связку ключей и стал нетерпеливо подбрасывать ее на ладони.

Армен заставил себя встать и, держась за стенку, как ребенок, еще не научившийся ходить, или изнуренный чахоткой старик, еле передвигая ватные ноги, двинулся к выходу. Когда он наконец вышел и прислонился к притолоке, ему показалось, что в одно мгновение пролетели тысячелетия и он, точно проснувшись после долгого кошмарного сна, испытал неожиданное чувство. В глазах потемнело, голова приятно закружилась, и его охватило сладкое блаженство забвения…

«Свершилось…» — услышал он отголосок далекого незнакомого голоса.

Истерзанный вид Армена — разбитое, заплывшее лицо, слипшиеся от крови волосы, одежда, разодранная так, что свисавшие клочья едва прикрывали тело, — смутил Чаркина, надменно-холодный блеск его глаз неожиданно померк. Он поспешно отвернулся, вытащил из кармана большой белый платок и стал долго и обстоятельно вытирать пот на лбу и шее. Потом нарочито глубоко вздохнул, сложил платок вчетверо и неожиданно бросил его Армену.

— Возьми, — сказал не глядя, — вытри лицо.

Армен остался стоять неподвижно. Платок упал между ними в оставшуюся после дождя грязную лужицу. Чаркин какое-то время растерянно переминался с ноги на ногу и беззвучно шевелил губами, но вскоре лицо его приняло прежнее свирепое выражение.

— Три дня назад ты сбежал от меня, — сказал Чаркин, заложив руки за спину. — Думал, так легко и просто улизнуть?

— Я… не сбежал, — еле выговорил Армен, — меня отпустил Ски…

— Ски-и, — насмешливо протянул Чаркин и усмехнулся. — Какой Ски? Я теперь Ски! Неужели ты такой болван, что не понимаешь простых вещей? — возмутился он.

— Я… ни в чем… не виноват… — каждое слово теперь давалось Армену с невероятным трудом.

— Думаю, ты отдаешь себе отчет в том, какую совершил ошибку, оказав сопротивление представителям власти?

— Но… они… меня оскорбили…

— Никто тебе ничего не сказал и пальцем не тронул, — перебил Чаркин тоном, не допускающим возражений. — Ты лжешь, чтобы избежать ответственности.

— Как? — поразился Армен. — Да посмотрите на меня!..

— Молчать! — взревел Чаркин, теряя терпение. — Держи язык за зубами, иначе тебе же будет хуже!

Армен молчал. Он смутно чувствовал, что где-то в чем-то допустил роковую ошибку, но какую именно — догадаться не мог. Раскрыв рот, он с младенческим изумлением смотрел на Чаркина, но видел не его — в лунном свете он воспринимал лишь колючий блеск звездочек, украшающих его погоны.

— Ладно, — многозначительно махнув рукой, сказал Чаркин, на его неподвижном лице мелькнула непроницаемая улыбка и тут же исчезла.

У Армена было такое чувство, что Чаркин повсюду его преследовал. Он отвел глаза, и внезапно его охватило смутное, тяжелое сознание вины…

— Три дня назад ты был в Хигдиге, — раздельно, внушительным тоном произнес Чаркин, рассеянно глядя по сторонам, а затем внезапно впившись глазами в Армена.

Застигнутому врасплох Армену показалось, что его ударила и испепелила молния. Он сразу все понял.

— Да, — сказал он тихим, безразличным голосом, бессильно опустив голову. — Я искал… работу…

— Ты был в Хигдиге также ровно двадцать три… — Чаркин посмотрел на свои роскошные наручные часы, — нет, уже перевалило за полночь… значит, если быть точным, ровно двадцать четыре дня назад.

— Я там был впервые… — возразил Армен, чувствуя, что задыхается. — Старуха… которая пирожки продавала…

— Эта твоя старуха отошла в мир иной, — злорадно усмехнувшись, ввернул Чаркин. — Лучше не морочь голову и признайся. Думаю, ты прекрасно знаешь, в чем тут дело. — Вздернув подборок и прищурившись, он взглянул на небо, где предательски ярко светил полумесяц, и по лицу его пробежала тень.

— Не знаю…

— Знаешь, — неожиданно спокойно сказал Чаркин. — Об этом знают даже младенцы… — он осклабился, и глаза его алчно блеснули.

Армен впервые обратил внимание на то, что Чаркин еще ни разу не назвал его по имени, словно он для него совсем не существовал.

— Крестьяне Хигдига тебя опознали, — продолжал Чаркин, — но еще важнее, что ты сам рассказал об этом во всех подробностях…

— Кому? — опешил Армен.

Чаркин не ответил.

— Кому? — повторил Армен, судорожно проглотив слюну. В ноздри ему словно ударил запах разлагающегося тела, и лицо его болезненно сморщилось.

— Саре Семьянка, — медленно и торжественно произнес Чаркин и многозначительно улыбнулся. — Думаю, ты должен знать ее довольно хорошо…

У Армена кровь застыла в жилах. Луна снова скрылась, дворик затопила мгла. Словно взломав невидимые двери, темнота хлынула во все углы, проникла во все предметы, похитила их и спрятала в только ей известных местах. Ночь полностью вошла в свои права.

— Иди вперед! — откуда-то совсем рядом прогремел в сумраке хриплый бас Чаркина. — А там видно будет…

Еле волоча ноги, Армен молча двинулся к калитке, Чаркин последовал за ним. Армен уже не ощущал ни собственного присутствия, ни присутствия Чаркина, словно оба они слились с чернотой ночи и исчезли. Единственное, что еще оставалось в мире и что дышало, было безмолвие. Выйдя из дворика, Армен на секунду остановился и оглянулся…

Ему было пять лет, когда он в первый раз увидел Семь Родников — гору своей мечты. Он очень удивился, обнаружив вместо семи бьющих из-под земли родников всего-навсего один, да и тот пробивался на свет из самых глубоких недр горы и прятался под громадным утесом, так что со стороны вообще не был заметен. Это был маленький и чистый бассейн, в котором неподвижная и прозрачная вода удивительным образом не убывала и не прибывала, хотя ею пользовались все — люди, животные, насекомые, травы и даже обросшие мхом камни, чей холодный и влажный дух постоянно витал в воздухе. Он сорвал семь красивых цветков, чтобы подарить роднику в следующий раз: ему казалось, что подарок обязательно должен быть принесен издалека. Одной рукой держась за мамину руку, а в другой зажав цветы, он возвращался домой. На спине у матери был большой узел с самыми разными лекарственными травами, из которых она готовила снадобья от всевозможных недугов. Небо было затянуто хмурыми тучами, быстро темнело, в лицо им дул холодный, пронизывающий ветер. Он оглянулся: в сумерках высилась гора, сосредоточенная и молчаливая, словно погруженная в свои бесконечные думы. Мать беспокойно потянула его за руку, и он услышал ее тяжелое усталое дыхание. Вверху, на краю обрыва, смутно маячил одинокий платан, и шорох его листьев, сливаясь с воем ветра, отзывался гулом в глубоком ущелье. Он все чаще и чаще боязливо прижимался к матери, мешая ей подниматься по тропе. «Потерпи, сынок, — то и дело повторяла она. — Вот доберемся до платана, он нас укроет». Когда платан был уже близко, совсем близко, вокруг неожиданно установилась необычная тишина, в которой словно слышался какой-то таинственный шепот, отчего он весь покрылся мурашками. А потом небо над ними со страшным грохотом раскололось, буря исполосовала его сверкающими огненными зигзагами, и где-то совсем рядом с ними ударила в землю молния, сопровождаемая оглушительным громом. Мама бросила свою ношу, испуганно вскрикнув, прижала его к себе и бросилась на землю, в следующее мгновение вспыхнул ослепительный белый свет и снова раздался грохот грома, после чего резко запахло горящей древесиной. В какой-то момент из-под руки матери он увидел, что платан охвачен огнем, потом мать теснее прижала его к себе, исчезла и эта щелка и наступила кромешная мгла. Спрятав голову на груди матери и затаив дыхание, он слышал, как ливень хлещет по ее спине, тогда как ему было и тепло, и сухо. Когда вокруг снова установилась тишина, мать, тяжело охнув, подняла его с земли. В сумерках могучий платан стоял целый и невредимый, казалось, крона его стала даже гуще, чем была, и он понял, что молния подожгла дерево, а ливень погасил бушующее пламя. Это было похоже на игру, и у него отлегло от сердца. Но мать, бросив взгляд на сына, пришла в ужас: он был бледен и почти не мог говорить. «Страх поразил моего мальчика! — переполошилась она. — Идем скорее назад, к Семи Родникам…» Только тут он заметил, что рука его пуста, цветы исчезли, но ладонь еще хранила о них горячее воспоминание, а ноздри — их нежный аромат. «Цветы… — захныкал он, — мои цветы пропали…» Он вырвал ладошку из руки матери, стал на четвереньки и начал их искать в темноте. Оказалось, что их разметало во все стороны, он нашел их по запаху, собрал по одному, но его самого любимого цветка — бессмертника — не было, и он горько заплакал. «Перестань!» — не выдержала мать, схватила его руку и потащила за собой в сторону горы. Небо очистилось и все было усеяно яркими звездами; казалось, они устроили там веселую пирушку — перекликались друг с другом, смеялись, пили прохладное вино ночи. Но его ничто не радовало, он горевал о потерянном бессмертнике, ему казалось, что тот зовет его из темноты, зовет и не может найти. Когда они подошли к утесу, мать наклонилась к нему и шепотом сказала, что теперь он не должен оборачиваться и говорить, а должен хранить молчание. По узенькой тропе он на ощупь следовал за нею, и чем глубже уходили они под каменные своды утеса, тем плотнее становилось леденящее душу безмолвие. Неясные контуры камней походили на гигантских нахохлившихся орлов, бдительно стерегущих родник. Но они, по-видимому, хорошо знали маму и не чинили никаких препятствий. Вот и родник: просторная пещера с удивительным арочным входом, в глубине которой расположен маленький бассейн. У края бассейна возвышался идеально круглой формы каменный столб с гладкой поверхностью. В темноте он искрился, словно внутри у него горел некий таинственный огонь, отблеск которого ложился на воду, и она блестела подобно глубокому и чистому зеркалу. Опустившись на колени, мать трижды поклонилась роднику, потом повернулась к каменному столбу, наклонила голову и стала быстро-быстро шептать молитву. Голос матери отзывался в пещере тихой мелодией. Кончив молиться, мать трижды поклонилась столбу и жестом велела сыну положить цветы к его подножью. Он робко стал на колени и осторожно, по одному, положил цветы на указанное место, мысленно пересчитав их в уме. Седьмого цветка, бессмертника, не было. Он ужасно огорчился и с губ его еле слышно сорвалось: «И я…»

По лицу Армена скользнула детская улыбка и навсегда погасла в сумраке. Чаркин грубо потянул его за руку.

4

Было холодно. Моросил мелкий колючий дождь. Прячась в предрассветных сумерках, неощутимо текла река, и густые тени камышей не могли согреть ее мерзнущего тела. Царило глухое пустынное безмолвие, птицы забились в свои гнезда, лишь плеск дождя иногда нарушал тишину и тут же растворялся в непроницаемом тумане.

На берегу, на своем привычном месте под большим высохшим деревом, спиной привалившись к стволу и задрав жидкую бороденку, сидел Ата и широко и часто зевал. Привязав удочку к свисавшей над рекой ветке дерева и уставившись в воду бессмысленным, немигающим взглядом воспаленных глаз, он ждал, когда же дернется поплавок, но ничего не происходило.

— Ловись же, проклятая, — недовольно проворчал он, обращаясь к рыбе, — а то я тебя раздавлю, как червяка… как любого…

— Что, не клюет? — раздался вдруг чей-то хриплый голос, и немного погодя из тумана вынырнул высоченного роста человек в длинном дождевике. — Рыбку ловишь? — зябко втягивая голову в плечи и внимательно глядя по сторонам, спросил он между прочим.

— А кого ж еще, человека, что ли? — ответил Ата и загоготал. — Хотя и это не помешало бы: надолго бы обеспечил себя кормежкой… — Вытерев губы ладонью, он снова было залился смехом, но закашлялся натужным, душащим кашлем.

Человек не откликнулся. Вид у него был рассеянный и озабоченный, лицо осунулось от бессонницы. Это был Чаркин. Он подождал, пока Ата откашляется.

— Есть для тебя неплохое дельце, — как бы вскользь сказал Чаркин, не отрывая глаз от реки. — Ты сегодня на бутылку заработал или еще нет?..

Он дружески положил руку на плечо Аты, губы тронула едва заметная усмешка.

— А что? — насторожился Ата, поворачивая свою лысую голову к собеседнику.

— Да тут ночью чудак один покончил с собой: утопился, — сказал Чаркин, кивнув в сторону реки. — Надо вытащить труп…

Примерно в середине реки покачивалось наткнувшееся на огромную корягу тело утопленника; сквозь туман можно было разглядеть голую спину и ремешок на поясе.

Ата весь превратился в слух.

— Получишь целую бутылку красного в качестве премии, — продолжал Чаркин тем же мягким, дружеским тоном. — Кроме того…

— Да этого не хватит даже горло промочить! — Ата обиженно отвернулся. — Тоже мне, нашли дурака…

— Ладно, две…

— Три! — выпалил Ата. — А теперь решай, — он снова занял прежнюю безразличную позу и уставился на поплавок.

Между тем туман редел с каждой минутой, и труп был виден все отчетливее.

— Так и быть, доставай! — Чаркин нетерпеливо чмокал губами.

Ата удивительно легко вскочил с места, спустился с крутого берега к воде и скрылся из глаз. Некоторое время снизу доносился шум, производимый действиями Аты да громкое шуршание травы под его ногами. Потом в реку шлепнулась длинная сухая ветка, к концу которой стеблями пырея был прочно прикреплен крюк, сделанный из толстой и ржавой металлической проволоки. Несколько раз крюк касался голой спины трупа, оставляя на ней полосы, прежде чем уцепился за пояс. Вначале казалось, что труп сопротивляется, но вот он медленно поплыл к берегу. Вскоре снизу послышалось недовольное кряхтенье и хриплые ругательства, и наконец появилась огромная фигура Аты, взвалившего на плечи труп.

Подойдя к Чаркину, он привычным движением сбросил тело с плеч и рукавом вытер со лба пот. Тело с глухим стуком упало на землю. Чаркин не успел увернуться от разлетевшихся брызг и принялся стряхивать с себя капли воды.

— Тьфу, разбойник, — ругнулся он.

— Тяжелый, как семь дохлых баранов… — прерывисто дыша, Ата с усилием сглотнул и улыбнулся.

Оба молча смотрели на лежавшего ничком мертвеца, на затылке которого зияла глубокая круглая рана с рваными краями, наполненная черной свернувшейся кровью. Тишину нарушил раздраженный голос Чаркина.

— Поверни его на спину, — приказал он.

Ата просунул ногу под тело, напрягся и перевернул его. На миг показалось, что труп сделал какое-то самостоятельное движение, раскидывая руки. Но они тут же застыли в траве, неподвижные, как камни, большие и честные руки.

— Ого, — удивился Ата.

— Знаешь его? — прищурил глаза Чаркин.

— Ага, соседями были, — ухмыльнулся Ата. — Да только нехороший он был человек, трусливый, — он поскреб ногтями затылок, улыбаясь и не отрывая глаз от трупа. — Не поладили мы однажды, и он хотел меня ломом шарахнуть, но я на него так зыркнул, что он бросил лом и сбежал… А домик он себе неплохой соорудил, — с завистью добавил Ата после паузы.

— А где ты живешь? — поинтересовался Чаркин.

— В старой мастерской.

— Хотел бы жить в его доме?

— Неплохо было бы, — нерешительно произнес Ата, не очень-то веря, что такое возможно. — Но… — Он взглянул на Чаркина и, встретив его угрюмо-испытующий взгляд, осекся.

Снова наступило молчание.

— Что он такого сделал? — осторожно спросил Ата.

— Двадцать восемь дней назад в одной лесной деревушке ребенка убил, — рассеянно ответил Чаркин, оглядываясь по сторонам. — Вчера ночью, когда его переправляли в тюрьму, ему удалось сбежать. Парень наверняка свихнулся: все время повторял, что руки на себя наложит. Так и сделал… — Чаркин снова устремил на Ату внимательный взгляд.

— Гм…

— Этой ночью ты, как всегда, ловил здесь рыбу, когда при лунном свете увидел, что этот человек бежит к реке и при этом орет как ненормальный. Правильно?..

Ата переступил с ноги на ногу и ничего не ответил.

— Потом ты увидел, как полицейские стали искать его в камышах, они расспросили тебя, и ты сказал все, чему был свидетелем…

— Да, — неуверенно подтвердил Ата.

— Всю ночь полиция разыскивала его, но не нашла. Только когда рассвело, ты заметил труп, который прибило к коряге, и сразу сообщил мне…

— Так и было, — уже смелее подтвердил Ата.

— Хорошо, ты получишь то, о чем мы говорили, — сказал Чаркин. — Оставайся здесь. Через час сюда прибудет очень важный человек, чтобы на месте собственными глазами увидеть убийцу своего сына. Ты расскажешь ему все, ничего не добавляя и не убавляя, понятно?..

— А рана на затылке?

— Экспертиза подтвердит, что бежавший от правосудия убийца бросился в реку и в затылок ему вонзился острый конец оси старой телеги, которая когда-то здесь затонула. Эту ось мы вытащим из воды как вещественное доказательство… Ну, в общем, как договорились, — Чаркин покровительственно похлопал Ату по плечу и бодрым шагом удалился.

Оставшись один, Ата какое-то время внимательно разглядывал труп, пытаясь отыскать новые полезные детали. Раны на руках и на груди, ссадины и кровоподтеки могли возникнуть во время агонии, когда, уже задыхаясь, он судорожно хватался под водой за корни, коряги, камыши и камни, но это его не спасло. Ата ухмыльнулся и, вполголоса ругнувшись, ударил труп ногой в бок.

— Это тебе за все — чтобы ты унес с собой в иной мир…

Труп дрогнул, и из кармана что-то выпало. Ата схватил, обтер рукавом, вгляделся: это была круглая, желтая пуговица, сверкавшая, точно золотая. Ата, озираясь, спрятал пуговицу глубоко в карман, потом наклонился над трупом и с лихорадочной поспешностью стал копаться в его карманах. Ничего не найдя, разочарованно разогнулся, еще раз пнул мертвеца ногой и снова уселся на свое место под высохшим деревом. Прислонился спиной к стволу, зевнул и, как и прежде, замер, уставившись на реку, но уже не видя ни поплавка, ни лески. Потом размял затекшие ноги, сладко потянулся — и вдруг его опухшее лицо точно окаменело от какой-то тайной мысли…

Туман уже полностью рассеялся, и умывшиеся дождем река, трава, деревья и кусты ярко блестели в свете зари. Вскоре проснулись птицы, и густые камышовые заросли наполнились веселым щебетом и свистом. Ящерица метнулась к реке, мохнатый жук, устроившись в траве по соседству, завел свою басовитую монотонную песню…

Труп лежал в том же положении, лицом к небу, широко раскинув руки, словно готовился встретить восходящее солнце. Лицо его оставалось на удивление невредимым, на высоком и чистом лбу сверкали капли утренней росы, и ничто не говорило о смерти. Только в волосах запутались травинки, а в ноздрях и ушах, если приглядеться, можно было заметить обрывки зеленых водорослей. В остановившемся взгляде застыл тонкий лучик, упавший то ли с неба, то ли из окна отчего дома.

Примечания

1

Древнеармянский эпический гимн языческому богу солнца Ваагну в обработке И. Иоанессиана (1864–1929).

Content

Севак Арамазд
Армен

ДВА СЛОВА Вместо предисловия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1

2

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

1

2

3

4

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

5

Глава третья

1

2

3

4

Примечания