Фёльдеш Петер

Драматическая миссия (Повесть о Тиборе Самуэли)

Петер Фёльдеш — известный венгерский писатель. В его творческом арсенале имеется немало крупных художественных произведений. Большинство их посвящено теме, отражающей важнейшие периоды истории венгерского рабочего движения. Первый роман писателя — «Извилистая Драва» был опубликован в 1953 году. О венгерских интернационалистах, активных участниках социалистической революции и гражданской войны, о героических сражениях венгерской Красной Армии в 1919 году и о венгерских борцах за свободу испанского народа в период гражданской войны в Испании повествуют романы его большой трилогии — «Сто тысяч» (1957 г.), «Небесный бронепоезд» (1959 г.) и «Испанская рапсодия» (1961 г.). Петер Фёльдеш — автор романов «Незабываемый май» — о борьбе венгерской коммуны против Антанты, «С противоположного берега» — о выдающемся военном деятеле Советской Венгрии — Ауреле Штромфельде, исторической теме посвящены произведения писателя для молодежи — «Встреча под землей», «Фиолетовый свет».

Петер Фёльдеш дважды удостоен Литературной премии имени Аттиллы Йожефа — в 1953 и 1962 годах.

Книга первая

Человек

Он был гордым, «своенравным», как называют на его родине — в Ниршеге — людей гордых, но не заносчивых.

Бела Кун

Глава первая

Капрал

…буржуазия но только выковала оружие, несущее ей смерть; она породила и людей, которые направят против нее это оружие, — современных рабочих, пролетариев.

Коммунистический манифест

1

В феврале 1915 года несколько артиллерийских снарядов в прах развеяли иллюзии Тибора и подвели черту под его прошлой жизнью.

Первый снаряд разорвался за насыпью, в ста шагах от построенного в шеренгу отделения. Новобранцы сразу легли и в страхе прижались к земле.

— Встать! — взревел бравый капитап Мацаши, едва смолк грохот. — Команды «Ложись!» не было. Трусов будем подвешивать!

Это не было пустой угрозой. В австро-венгерской армии часто применялось наказание: провинившегося на несколько часов подвешивали к столбу или к дереву за руки, связанные на спине, так, чтобы наказанный лишь слегка касался носками земли.

Фельдфебель Тира метался, хватая распластавшихся на земле новобранцев, и, встряхнув, ставил на ноги.

Нервно помахивая тростью, еле сдерживая ярость, к взводу направился командир батальона. Через неделю новобранцев отправят на фронт. Они должны привыкнуть к окопной «музыке»!

За насыпью, где дрожали на весеннем ветру три тоненьких деревца, пропел второй снаряд и третий. Казалось, разверзлось небо. Все потонуло в дьявольском грохоте. Земляной фонтан взмыл к небу, из причудливого дымного облака градом посыпались комья и осколки. И мгновенно три тоненьких беззащитных деревца превратились в три жалкие обугленные жерди.

Солдаты, несколько придя в себя, растерянно озирались. Только что. подчиняясь приказу, они стояли недвижимо, словно парализованные. Через несколько дней там, на фронте, между ними и снарядами не будет никакой насыпи. «И один из них может прийтись по мою душу…» — мелькала мысль у каждого.

Самое страшное было то, что никто — ни молодой цыган справа от Тибора, ни крестьянский парень слева — не имел ни малейшего представления о том, ради чего им не сегодня-завтра придется расстаться с жизнью. К Тибору судьба оказалась беспощадной: он знал, ради чего. Правда, ему было не легче от того, что он видел подоплеку преступления, именуемого войной. Хотя социал-демократы в своей практической деятельности потерпели крах и Тибор разочаровался во многих их лидерах, но теоретическая школа, которую он прошел, находясь в партии, не пропала даром. Шовинистический угар не коснулся его души.

Уже в июле минувшего года ему стало ясно: все, во что верили честные люди, на что надеялись, к чему стремились, превратилось в прах. И грубая брань капитана Мацаши звучала этому надгробной речью. Пустые иллюзии достойны таких похорон.

Вот уже более полугода погибают на войне люди. Люди погибают. За что?

В Тиборе все восставало против воины. Нет, это не был инстинкт самосохранения! Погибнуть в борьбе — есть ли смерть почетнее, но безвестно сгинуть в чертовой мясорубке?.. Право же, он еще пригодится родине!

Едва редакция газеты «Ненсава», где он работал, выхлопотала для него отсрочку, как он тут же выступил с резкой антивоенной статьей. Цензура, разумеется, зарезала статью, а военные власти, поспешно присвоив ему чин капрала, вручили новому вольноопределяющемуся ружье. И вот он вместе с темн, кош на войне издавна называют пушечным мясом.

Капитан, стоявший поодаль, подал знак, и тотчас фельдфебель Тира, ни на мгновенно но спускавший с него глаз, скомандовал:

— Нидер![1] Направление — насыпь! По-пластунски вперед!

Солдаты послушно легли в студенистое месиво из глины и снега, чтобы полнее прочувствовать всю прелесть предстоящих фронтовых будней… «Человек — венец творения, — с усмешкой подумал Тибор. — Ползем, словно черви, под брань и угрозы, под вой снарядов. О просвещенный XX век! А давно ли мы самонадеянно утверждали, что именно в наш век общество, движимое силой просвещенного гения, достигнет материального и духовного расцвета? Что ж, кажется, наши мозги понемногу прочищаются. Жизнь, как хлебопашец, вырывает сорняки, чтобы посевы дали богатые всходы в людских сердцах».

А новобранцы все ползли и ползли в желтом вязком месиве. После учений капитан Мацаши не преминет съязвить: «Желтобрюхие, мать вашу…»

— Уже не в объятия ли снарядов ползем? — проворчал цыган Имре Балог, и на его измученном лице мелькнуло подобие усмешки.

Еще снаряд — и снова содрогнулась земля. На спины, на головы солдат, за ворот посыпались комья земли. Осколки снаряда звякали о каски. Облако порохового дыма скрыло все вокруг.

Новобранцы глубже вжались в грязь. Тибор уткнулся подбородком в холодный липкий студень, с отвращением коснулся губами мерзкого месива. И тут откуда-то из глубин памяти поднялись вдруг голубые волны радужного Кварнера, где еще так недавно он наслаждался покоем и солнцем…

«Нет, дружище, — строго сказал он себе, — давай без иллюзий! Здесь тебе не морские просторы, а самая обыкновенная вонючая лужа. Ты с высоты своих идеалов плюхнулся в нее и копошишься, как жалкий червяк. Теперь ты понял, чего стоят никчемные споры за репортерским столиком в кафе Надьварада?»

— Боже, если бы меня увидела сейчас невеста! — тихо вздохнул кто-то. Видно, не только Тибор обратился сейчас мыслью в прошлое. А перед ним, словно кадры в кино, мелькали воспоминания. Странный это был фильм.

Вот домик на площади, в городе Ниредьхазе, где он, совсем еще маленький, жил, не зная тревог и забот. Маргит, единственная девочка в семье, родилась первой, а Тибор, появившийся вслед за ней, был старшим среди шестерых братьев. Мать — женщина с живым и острым умом — каждый вечер после ужина, водрузив на нос пенсне на черном шнурке, принималась за чтение газет. Круг ее интересов был так широк, что она выписывала газеты и всех оппозиционных партий. У нее имелось свое особое мнение об окружающем мире, и оспорить его не удалось бы, пожалуй, никому.

Впрочем, кажется, никто и не пытался ого оспаривать.

Отец, добросовестный чиновник и заботливый семьянин, ни в чем не порочил жене. Он служил в торговой фирме, и всю жизнь им владела одна мечта: выбиться в люди. В ого представлении это означало — завести самостоятельное дело, ну, к примеру, стать комиссионером по продаже зерна. Чего лучше?

Конечно, он понимал: если даже его мечта осуществится, никто пе сможет гарантировать, что благополучие окажется прочным. Нодаром многие мелкие торговцы, даже «выбившись в люди», какое-то время всегда оставались еще ревнителями свободы, но сразу отказывались от игры в оппозиционность. И отец Тибора, став в конце концов комиссионером, держался скромно и не походил на тех, кто при малейшем благоприятном повороте судьбы задирал нос и поглядывал на всех свысока…

Неожиданно кинолента воспоминаний погасла. Ее прервал чей-то негодующий возглас:

— Хватит с меня! Я учитель с дипломом, я главный церковный певчий! Не желаю валяться в грязи!

Тибор подавил приступ горького смеха…

«Все у нас не так, как должно быть».

Эту фразу он запомнил с детства. Такими словами начинались выступления социал-демократических ораторов воскресными вечерами на площади.

Многое в их речах было тогда неясным Тибору. Но шли годы, Тибор рос, и смысл речей становился ему понятнее. И все же не суть их, а живая интонация, возбужденные жесты, бурная реакция толпы прежде всего пленяли мальчишеское воображение. Это было похоже на яркое театральное зрелище. Особенно поражали реплики, вылетавшие из толпы, колкие, словно маленькие стрелы. Ни один самый великий актер не сумел бы воспроизвести богатейшую гамму их легкой иронии, желчной насмешки, гнева, возмущения и надежды.

Эти воскресные митинги навсегда запечатлелись в памяти, именно там он постиг горькие нужды простого люда. Благовоспитанным детям из зажиточных семей с младенчества внушали, что «простые» люди — это нечто темное и злое. А Тибор обычно дружил с детьми кучеров и кухарок, грузчиков и мукомолов. Он ненавидел своих одноклассников, которые брезгливо морщились, слушая его рассказы о людях из народа…

И вот эти «простые» рабочие люди, которых он всегда любил, лежат в грязи… Он рассмеялся горько и на этот раз громко.

Новобранец, который лежал рядом с ним, тоже засмеялся. Смех перекинулся дальше, словно огонь по вязанке хвороста, и вот уже смеялось все отделение. Но раздался очередной взрыв — и хохот оборвался. Кто-то резко вскрикнул, застонал. Чуть приподняв голову, Тибор посмотрел в ту сторону, откуда раздался стон. Там сидел солдат, тупо уставившись на свою развороченную осколком руку. Он залетел сюда, несмотря на защитную земляную насыпь. Всем своим видом солдат, казалось, говорил: «Да, мне больно, очень больно, но этого не может быть, что я ранен: ведь мы же на учении». К раненому подполз фельдфебель и пригнул его к земле.

— Или мало тебе? Хочешь в грудь осколок?

— Мне бы назад… — неуверенно пробормотал солдат.

— Сейчас нельзя! Господин капитан рукой машут, дают знать, так твою так… Нельзя на фронте раненому сразу назад ползти. Разве уж если… Вот черт бы тебя побрал!

В разговор дерзко вмешался цыган Балог.

— Фронт — дело другое. Там у каждого перевязочный пакет! Зачем он но может вернуться? Пушка через четыре минуты бьет, он успеет. Пусть господни капитан телефонит на батарею и велит перестать! Или не видит, покалеченный есть?

Последние слова цыгана взбесили Тиру.

— Заткни, паскуда, хайло! Господин капитан приказали — значит, так надо. Не твоего ума дело.

Позади стрелковой цепи показались санитары. Они подползали к раненому, волоча за собою носилки. Видно, начальство решило воспользоваться случаем и потренировать санитаров.

Снова прогремел взрыв, и в ту же минуту одного из солдат сразило наповал… Тревожный ропот прокатился по цепи.

То ли наводчик уменьшил прицел, то ли еще по какой причине, но получился недолет, и снаряд врезался в гребень дамбы. Крупный осколок, словно косой, срезал голову солдату 1-го взвода. Осколками помельче были ранены еще трое.

Тем временем санитары успели кое-как перевязать первого раненого и уложили его на носилки. И надо сказать — во-время, потому что, услышав о гибели товарища, бедняга потерял сознание. У нескольких солдат от испуга началась рвота.

Фельдфебель, обливаясь потом, переползал от солдата к солдату и в бешенстве цедил сквозь зубы:

— Скоты! Уберите блевотину, пока господин капитан не заметили!

— Ауф![2] — прозвучала команда.

Солдаты вскочили и бросились было к убитому, но их остановил окрик:

— Стой! Команды «Разойдись!» не было!

Не удостоив раненых даже взглядом, Мацаши подошел к убитому и, вытянувшись, приложил руку к козырьку.

— Вот настоящий герой! Прикажу похоронить на лафете! — с деланной торжественностью произнес капитан.

По рядам новобранцев опять прокатился приглушенный ропот. Но капитан сделал вид, будто ничего не заметил, и, зажав под мышкой эфес шашки, быстро зашагал прочь.

Кое-кто тешил себя мыслью: капитан отправится к артиллеристам, чтобы привлечь к ответу виновных. А сержант Новак даже утверждал, что Мацаши вызовет на дуэль артиллерийского офицера.

Санитары пронесли на носилках очнувшегося уже раненого. Не скрывая своей радости, он помахал рукой товарищам:

— Постарайтесь уцелеть, братцы! Кажется, мне повезло! Месяца на два — в лазарет, а там, глядишь, отпуск дадут…

Сержант Новак, один из «вояк-энтузиастов», так солдаты иронически называли добровольцев, смачно выругался:

— У… филон! Прохиндей!

Возвещая конец учений, протрубил горн.

— Ну, капрал-вольноопределяющийся, по нутру пришлись учения? — спросил Тибора Андраш Тира, когда взвод возвращался в расположение части.

Тибор взглянул в грязное, потное лицо фельдфебеля и твердо ответил:

— Совсем не по нутру.

Андраш Тира наклонил голову.

— Мне тоже… — и добавил, пытаясь изобразить на лице улыбку: — Зато, глядя на вас, я натешился. Ползаете на брюхе вместо с нами! Не устраивает, значит, вас офицерское звание?

— Нет.

— Отчего же?

Тибор пожал плечами.

— Не надо было умничать в офицерской школе, — угрюмо продолжал Тира. — Докритиковались — вылетели! Теперь узнаете, почем фунт солдатского лиха…

Тибор бросил удивленный взгляд на бывалого фельдфебеля.

— Не мог иначе, — негромко сказал он. — Офицерское звание мне ни к чему, как и война вообще. Вести людей в пекло? Нет уж, увольте!

— Вы в самом деле работали в газете «Непсава»?

— Да.

— Социалист… — Фельдфебель задумчиво смотрел перед собой. — Я надеялся, что к рождеству все кончится и не придется идти на фронт. Значит, вы социалист и…

— Что «и»?

— Так, ничего… — и вдруг злая гримаса исказила лицо фельдфебеля. — Социалисты сеют смуту! — заорал он. — А здесь разлагать нельзя!

Он забористо выругался, сплюнул и, резко повернувшись, пошел прочь от Тибора, с недоумением глядевшего ему вслед.

Поезд мчится и мчится. По обе стороны от полотна раскинулись до горизонта весенние поля. Лишь изредка мелькнет мирный поселок или железнодорожная станция, а на ней — офицеры железнодорожной комендатуры, молодцеватые, в щегольских мундирах.

Из офицерского вагона, где едет капитан Мацаши, слышатся залихватские песни.

В Карпатах эшелон ненадолго остановился. Станция была маленькая, захламленная. Длинные ледяные сосульки свисали с крыш и навесов. Радуясь остановке, солдаты повыпрыгивали из широких дверей товарных вагонов и кинулись к водоразборной колонке, чтобы наполнить фляги свежей водой. Тибор побежал тоже. Раздевшись до пояса, фыркая и отдуваясь, он с наслаждением умылся под сильной холодной струей. Показался Мацаши. Галдеж тотчас же смолк. Солдаты, испуганно переглядываясь, вытянули руки по швам.

— Ничего, ничего, продолжайте, — покровительственно произнес капитан. — Как кормят? Не жалуетесь? В пути не должно быть перебоев.

Солдаты, впервые услышав от капитана человеческое слово, растерялись, а потом стали отвечать охотно и дружелюбно. Только Тибор молчал. Мацаши заметил это и обратился к нему:

— Молодец, вольноопределяющийся: хвалю за чистоплотность!

И пригласил последовать за ним.

— Подожди тут, — коротко бросил он, поднимаясь по ступенькам офицерского вагона. Прошла минута — и из открытого окна высунулась рука, в ней была стопка коньяку.

— Выпейте, — дружеским тоном сказал Мацаши, — хорошо согреет после ледяного душа, — и добавил: — Знаете что, как-нибудь загляните ко мне в купе, рыцарь пера…

Хотя за время пути капитан и показал себя с лучшей стороны, Тибор не доверял ему. Слишком хорошо знал он истинную цену этим господам, стремившимся прослыть великодушными джентри[3]. Тибор помнил рассказ об одном начальнике. Этакий «душка» из комитата[4] Бихар. Он приезжал в Надьварад[5], заходил в кафе, подсаживался к столикам, забавляя всех смешными историйками, анекдотами, умиляя своей демократичностью. А дома прославился тем, что приказал привязать к лошадиному хвосту лесоторговца, осмелившегося ему прекословить, и проволок несчастного по всему двору управы.

Знал Тибор и другого «добряка». Этот, правда, не рассказывал анекдоты. Однажды, накануне выборов, он потехи ради превратил свой служебный кабинет в судилище. Подобрал дружков-собутыльников и устроил потешный суд, повелев доставить десятка три самых строптивых мужиков из тех, что собирались голосовать за депутата «оппозиции». Не успели «обвиняемые» опомниться, как суд вынес им смертный приговор.

Крестьяне перепугались. Да и кому могло прийти в голову, что это — лишь невинное развлечение? Ведь всё было, как в настоящем суде: жандармы, наручники, на столе стояли зажженные свечи и распятие — священные регалии правосудия. Развлечение достигло апогея, когда осужденных доставили в камеру смертников, где лежала заранее заготовленная бумага, в которой говорилось, что каждый из приговоренных обязуется отдать свой голос за представителя правительственной партии. И тогда смертная казнь будет отменена. Подпиши бумагу — и правительство отпустит с миром домой.

В своих статьях Тибор не раз срывал лицемерную маску с подобных джентри. Он верил, что настанет время — и люди поймут: этот кичащийся своим либерализмом буржуазно-помещичий строй, с его показным прогрессом и «невиданными» гражданскими свободами — всего лишь дымовая завеса, обман, а, по сути, жизнь идет такая же, как и столетие назад.

Да. он боролся с иллюзиями, а сам оказался у них в плену. Через несколько месяцев после окончания гимназии (еще до того, как он устроился на работу в Надьвараде) газета «Непсава» напечатала его заметку о мастере-жестянщике, который так жестоко обращался со своими учениками, что трое из них убежали, а четвертый покончил с собой. Жестянщик обвинил Тибора в клевете и привлек к суду. По ходу следствия судья потребовал предъявить доказательства, подтверждающие, что именно жестокость мастера послужила причиной самоубийства. Кончилось тем, что Тибора обвинили в нарушении закона о печати. Сначала его удивила слепота судей: «Неужели они не видят прямую связь между преступлением и его следствием?» Потом он понял: власть, а значит, и суд — на стороне жестянщика, ведь он, хоть и маленький, но буржуа. Вот и выходит, что марксизм, который четко говорит об этом, — отнюдь не абстрактная теория. Значит, надо серьезно и глубоко взяться за его изучение! И он взялся.

Тибор вырос в состоятельной семье, и казалось бы, что ему марксистское учение, отстаивавшее интересы пролетариата? Но в душе юноши зрел протест против несправедливости, для семян уже готова была благодатная почва.

Он вступил в социал-демократическую партию. В ту пору его суждения мало чем отличались от рас-суждений других. «Статьями, а если потребуется, забастовками и демонстрациями мы добьемся у правительства избирательных прав для рабочих, — думал Тибор. — Парламент станет нашим. Правительство тоже будет социал-демократическим. Мы постепенно вытесним капитал со всех ключевых позиции и отбросим его, как выбрасывают червивую сердцевину спелого яблока».

Он верил, что избранный путь, хоть и не самый быстрый, но самый верный.

Социал-демократические лидеры, гордые сознанием своей высокой миссии, готовились чинно п благородно приступить к переустройству мира. В модных цилиндрах и белых перчатках собирались они вести битву со злом. Но зло в цилиндрах не щеголяло, в его гардеробе было сорок миллионов касок. Социал-демократы пребывали в царстве гроз, а над миром нависла беда. «Войны не будет, — упрямо твердили они, собравшись в Базеле. — Вот протоколы и решения! Глядите, люди, необходимые меры приняты!»

Тогда Тибор еще верил в магическую силу речей и уж, конечно, — печатного слова. Но грянула война, н правда предстала перед его взором во всей своей неприглядной наготе. Социал-демократические лидеры, кричавшие о рабочей солидарности, послушно слизывали кровь с рук империализма.

…Сдвинув развешанные над головой вонючие портянки, Тибор закурил. Что говорить, невеселые мысли одолевали его сегодня…

Задумавшись, он не заметил, как рядом с ним на нары опустился Тира.

— Послушайте, — сказал фельдфебель, хлопнув Тибора здоровенной лапищей по плечу. — Мы уже, можно сказать, фронтовая часть, и порядки тут не те, что в тыловых подразделениях… Ни к чему нам строго придерживаться всяких там предписаний. Вот, к примеру: по уставу иметь адъютанта положено только господину полковому командиру. А на фронте командир взвода может назначить любого солдата своим адъютантом. Я тоже не прочь. И хочу назначить вас. Согласны будете?

Тибор нарочито небрежно стряхнул пепел, и он упал на ботинок фельдфебеля, потом помолчал, закинув ногу на ногу, и, наконец, сказал, зло усмехнувшись:

— Социалисты сеют смуту! А здесь разлагать нельзя… Чьи это слова, Андраш Тира?.. Так что вряд ли я смогу быть вам полезен.

— Черт-те что… — с досадой пробормотал Тира и примирительно добавил: — Неужели это я сказал? Забудьте! Договорились?

Он выжидающе смотрел на Тибора. А Тибор молчал, размышляя. Конечно, Тира груб, как и все остальные унтер-офицеры. Но Тибор чувствовал, что за этой грубостью глубоко запрятанные под фельдфебельской серебряной лычкой теплятся человеческие чувства. Да и дураком Тиру не назовешь. Так, может, согласиться? Новая должность много хлопот не потребует, к тому же меньше времени останется на тягостные раздумья.

И окинув быстрым взглядом морщинистый лоб фельдфебеля, его грубые, узловатые руки и серые обеспокоенные глаза, Тибор кивнул головой:

— Ладно, согласен!

Прикарпатье встретило новобранцев необычно теплой для этой поры погодой. В полях, застланных голубоватой дымкой, то тут, то там, проглядывала из-под снега робкая первая травка. По обочинам дорог валялись раздувшиеся конские трупы, а над ними роились тучи мелких мушек.

Эти трупы — было первое, что зримо возвещало солдатам о приближении к полю боя. Взвод тяжело шагал по раскисшей дороге, хлюпали по грязи сапоги, изнывали плечи под тяжестью ранцев, скаток, винтовок. Всего лишь день назад здесь шли жаркие бои, а теперь царил покой, журчали весенние ручейки, мерно постукивал дятел где-то на опушке синего леса.

И усталые солдаты на минуту поверили, что нет в мире ничего, кроме этого яркого, доброго солнца, заливающего все вокруг ослепительным светом. Но вот докатился гул далекой канонады, и вдали, на самом горизонте, поплыли по бледно-голубому небу мелкие клубочки порохового дыма.

— Шрапнель, — с видом знатока пояснил сержант Новак. Серые от усталости лица новобранцев стали еще серее.

Дорога шла через поле, изрытое траншеями и окопами. Вдруг справа, в редком кустарнике, они заметили солдат, прижавшихся к стенке развороченного снарядом окопа. Один менял обойму, другой, вытянув вперед правую руку, указывал куда-то, третий, повернувшись лицом к дороге, уселся в ногах у товарищей, вроде бы собираясь закурить.

Страх, волнение, тревожные предчувствия у каждого проявляются по-разному. Имре Балог, например, когда волновался, готов был оказать услугу первому встречному. Заметив, что солдат все еще держит сигарету незажженной, он крикнул:

— Эй, дружище, может, у тебя нет спичек?

Не дожидаясь ответа, он выбежал из колонны п. на бегу роясь в кармане, прямиком через поле помчался к окопу. Но, не пробежав и половины пути, вдруг остановился как вкопанный. Хриплый вопль вырвался из его груди. Мгновение — и весь взвод бросился на крик.

Теперь люди отчетливо увидели три закоченевших трупа, прошитых внезапной пулеметной очередью. Возле черных, зиявших пустотой ртов роились такие же мушки, что и над трупами лошадей…

Уже час шли солдаты по местам недавних боев, все чаще и чаще попадались трупы. Кружилась голова, многих тошнило, они зажимали платками носы, завязывали рты, только бы не ощущать тлетворного, сладковатого запаха мертвечины.

Доброволец Новак, пришепетывая, грозил кому-то:

— Мы им покажем! За все отомстим! Они испытают гнев нашего венгерского бога!

— А куда он смотрел, твой венгерский бог, когда этих несчастных ухлопали? — буркнул Имре Балог в спину Новаку.

Солдаты плелись, понуро опустив головы и стараясь не глядеть по сторонам.

— Какой дьявол все это затеял, капрал? — обратился к Тибору фельдфебель Тира. — Не иначе, генералы, а?.. В погоне за чинами да крестами… — Он наморщил лоб, силясь осмыслить происходящее.

— И тут, и там богачи норовят хапнуть побольше, вот и затеяли, — усмехнулся Тибор. — Если только мои крамольные речи не оскорбляют ваш слух, господин фельдфебель…

— Э-хе-хе!.. — вздохнул в ответ Тира.

Навстречу им, держа винтовки наперевес, шла группа солдат — конвоировали военнопленных. Едва батальон поравнялся с пленными, как сержант Тидинак, брызжа слюной, стал выкрикивать по-словацки грубые ругательства. Пленные русские солдаты, видимо, поняв их смысл, втягивали головы в плечи, словно ожидая удара. Взвод с нескрываемым любопытством разглядывал первых вражеских солдат — невиданное доселе зрелище.

— Гляди-ка, и у них цыган! — ткнул Балога в бок чернявый Давид. — Такой же цыган, как мы… Ей-богу…

Балога так и подмывало одернуть Тидинака, но он не решался.

— Господин капрал, — попросил он Тибора, — вы вольноопределяющийся, вам ничего. Скажите господину Тидинаку, чтобы умерил свою прыть!

Еще полчаса пути — и батальон занял исходный рубеж. Отсюда солдат повели в наступление.

«Выбить русских с занимаемых позиций», — гласил приказ.

Наступление велось на открытой равнине. Новобранцы сразу попали под сильный огонь противника. У всех было одно желание — как можно скорее захватить вражеские окопы и укрыться в них от губительного огня.

Но удалось это только к вечеру. Взвод потерял пять человек убитыми и восемь ранеными. Ночью капитан Мацаши звонил по полевому телефону, он сказал, что доволен боевым наступательным порывом новобранцев, благодарил за храбрость.

На следующий день русские предприняли контратаку, батальон оборонялся упорно и отбил ее. На третий день венграм снова приказали идти в наступление. Но на этот раз солдатам незачем было так настойчиво рваться в новые укрытия, их вполне устраивали занятые окопы — и атака сорвалась. Взбешенный Мацаши вымещал зло на командирах рот, те — на взводных, а взводные — на солдатах.

— Разве вы солдаты? — кричал Тира. — Вы есть дрек. Так сказал господин капитан Мацаши. А он не ошибается, потому как он начальство! У-у… — грозно проревел фельдфебель, не находя больше нужных слов.

Так всосала их мясорубка войны…

2

Поглазеть на небывалое зрелище сбежались все «тыловые крысы» — штабные писари, «хозяйственная команда», повара, то есть те, кого до сих пор ни разу не видели на передовой. А сейчас, возбужденные, шумно переговариваясь, они рядом с солдатами топтались в окопной грязи, шлепали по лужам из растаявшего снега. Траншеи были забиты до отказа. Тут и ординарцы, и санитары, и даже раненые, которых еще не успели эвакуировать (в том числе и раненный в лицо Имре Балог). Облепив брустверы, навалившись друг на друга, все с жадным любопытством глазели на противоположную сторону. В воздухе не смолкали громкие возгласы, забористые выраженьица, порой остроумные, а чаще плоские шутки. Взгляды были прикованы к окопам противника, там происходило что-то странное: над окопами то и дело взлетали серые солдатские папахи с «царским оком», раздавались ликующие крики.

— Противничек-то, видать, совсем ошалел!

— Тю-тю! Гляди, ну и детина…

Между колючей проволокой, на «ничейной» земле появился высоченного роста русский солдат. Он был уже немолод. Седина поблескивала в его волосах и густой окладистой бороде, аккуратно расчесанной на две стороны. Он что-то громко говорил, обращаясь к венгерским солдатам, и, хотя смысл речей был непонятен, весь его облик располагал, внушал доверие. Большой, широкоплечий, молодым он казался отцом, а тем, кто постарше, — братом. Размахивая белым платком, солдат просил выслать для встречи с ним кого-нибудь понимающего по-русски. К нему подошел сержант Тидинак. И тогда солдат бережно вынул из кармана три ярко раскрашенных яйца и протянул их сержанту.

Венгерские солдаты не остались в долгу и щедро одарили русского: не успел он опомниться, как у него в руках оказались котелок с мясом, буханка хлеба, пачки сигарет и фляга вина. Солдат бережно сложил все эти сокровища на землю и протянул Тидинаку, в смущении и растерянности стоявшему перед ним, свою огромную пятерню. Тидинак беспомощно оглянулся, словно спрашивая совета у товарищей, и вдруг схватил протянутую руку. Минуты две солдаты трясли друг другу руки с такой силой, что на впалой груди Тидинака подпрыгивала и плясала малая серебряная медаль с изображением Франца-Иосифа. Совсем недавно получил ее Тидинак за то, что убил четверых русских.

Раскатистое «ура» грянуло на русской стороне. У венгров поначалу слышались кое-где громкие смешки, возгласы изумления. Но вот, все нарастая, загремели аплодисменты. Русский солдат трижды поцеловал венгерского сержанта — в губы и в обе щеки. Тидинак повернулся и, высоко поднимая ноги, зашагал к своему батальону. Лицо его было блаженно умиротворенным. Кое-кто даже готов был поклясться, что сержант неловким движением смахнул предательскую слезу с кончика усов.

А русский все продолжал стоять. По православному обычаю, сложив три пальца, он размашисто и степенно перекрестился. Потом бережно стал подбирать с земли солдатские подарки.

Венгерские солдаты, внимательно наблюдавшие за каждым его движением, снова громко захлопали в ладоши, словно провожали со сцены любимого артиста.

— Пей на здоровье, отец! — кричали ему по-венгерски. — Пусть льется вино, а не кровь!

— Цум воолзайн![6]

— Помоги тебе бог вернуться домой живым и невредимым!

— Пошли бог нам всем того же! — пророкотал чей-то густой бас.

А в тот самый момент, когда солдаты враждующих армий, охваченные порывом пасхального всепрощения, желали друг другу добра и удачи, капитан Мапаши со злобой выслушивал сбивчивые объяснения кадета Шпрингера. Капитан сегодня даже отважился выйти на передний край окопов — он, который никогда не вылезал из укрепленного блиндажа, расположенного для пущей безопасности на том берегу ручья!

— Позвольте доложить, — торопливо, словно оправдываясь, говорил Шпрингер, — этот русский, безоружный, сказал «Христос воскресе!» и принес подарок — крашеные яйца… Что было делать, господин капитан? Надо быстро принимать решение, а господа офицеры, как назло, все исчезли. Наверно, ушли за указаниями. Ну, мы тоже подарили кое-что, пусть русские не подумают, что венгры скупой народ…

Кадету пришлось прервать свои объяснения — лейтенант Яус привел Тидинака.

Но капитан, казалось, был так погружен в созерцание своего обычно сверкающего, а сегодня забрызганного грязью сапога, что даже взглядом не удостоил сержанта.

— О чем же вы беседовали на их… собачьем языке? — презрительно спросил он, не поднимая головы.

— Господин капитан, дозвольте доложить. Русский сказал: и мы и они христиане, потому ради светлого Христова воскресенья они решили не стрелять. Даже если мы будем ходить перед ними во весь рост.

— Что вы ответили?

— Я… я сказал… — Тидинак закашлялся, потом долго мялся, переступая с ноги на ногу, и наконец заговорил: — Господин капитан, дозвольте доложить, дозвольте покорнейше доложить! О таком в уставе ничего нет. И в регламенте — ни слова. Так что я по своему разумению… Я, значит, говорю… Гм-гм… Ну, и мы поступим так же.

— На место! — гаркнул Мацаши и, обращаясь к стоявшим за его спиной офицерам, добавил, понизив голос: — Никакой паники, господа! Эти русские горе-вояки просто выдохлись…

А русский солдат все стоял на нейтральной земле и гордо держал в поднятых руках подарки. Он поворачивался то к своим окопам, откуда неслось «ура», то к венгерским. Наконец, он трижды низко поклонился, видимо желая выразить венграм благодарность за их доброжелательность и щедрость.

Капитан Мацаши подбоченился.

— Всыпать, да хорошенько! — бросил он. — Чтоб вовек не забыли нашей доброты.

Окружавшие его офицеры бросились исполнять приказ. Кто на фронте посмеет ослушаться командирского приказа? И унтер-офицеры четко передавали по цепи команду.

— Фёиер![7] — топорща усы, фальцетом скомандовал второму взводу Андраш Тира и торопливо поднес к глазам болтавшийся на груди бинокль.

Раздался сухой треск — первый залп, — и русские, сидевшие на брустверах, попрятались в укрытия. Лишь несколько серых бугорков остались недвижимо лежать на мешках с песком. Навсегда остались.

А тот, на нейтральной земле, услышав выстрелы, повернул к венграм изумленное лицо и, сделав два нетвердых шага, покачнулся. Потом упал, зацепившись полой шинели за колючую проволоку. Тира в бинокль видел все. Красное вино прерывистой струйкой вытекало из фляги. В большой луже плавал котелок, рассыпались окровавленные пачки сигарет…

Тира опустил бинокль. Покосившись на своего адъютанта, он ручищей пригнул ствол его винтовки.

— А вы не устраивайте-ка балаган! Сумасшедший!.. — прошипел он.

— Нужно бы еще выше! — стиснув зубы, ответил Тибор. — Прямо в безжалостное небо!

— Вижу, куда патроны тратите! — проворчал фельдфебель. — Или жить надоело?!

Вечером Тибор лежал в землянке на тряпье, рядом с командиром второго взвода фельдфебелем Тирой. Их ложа разделяли лишь солдатские сундучки, что стояли посреди устланной соломой землянки, и служили столом и гардеробом. На одном из сундучков тускло горела свеча.

— Ну и стадо баранов!.. — возмущался Тибор. Все в нем клокотало от негодования. — Не просто стреляли, а хладнокровно целились…

Тира прислушался и тяжело вздохнул.

— Приумолкли, как нашкодившие мальчишки… — негромко сказал он. — Господин капрал, знаете, что мы сегодня натворили? Мы расстреляли светлый праздник самого господа бога…

Один за другим свистя летели над землянкой снаряды. Они рвались где-то далеко, но стены землянки содрогались, свеча погасла.

— Вот и артиллеристы наши решили послать русским свои «гостинцы», — продолжал ворчать фельдфебель. — А те не отвечают, молчат. Неужто еще надеются на милость православного бога? Удивляюсь я, Самуэли…

Тира внимательно вслушивался в темноту.

Через каждые две минуты с русской стороны доносился гулкий взрыв.

— Но все равно вы — подрыватель основ, — бурчал Тира. — Вы, социалисты, сеете смуту, это все знают. Вы разрушитель, слышите?

Тибор промолчал. Понимал, что фельдфебель подначивает его.

— Почему же вы, пес вас дери, не разрушаете, не беретесь за дело по-настоящему?! — в голосе Тиры звучал настойчивый, гневный упрек. — Или не понимаете? Если бы остановились заводы и поезда, если бы не производили и не доставляли на фронт оружие, боеприпасы — этому аду пришел бы конец…

— Умные люди ломали над этим голову задолго до нас.

— Знаю, но почему вы не переходите к действиям? А генералы знай творят свое кровавое дело. Они вам, господам социалистам, еще не то покажут.

— Руки у них коротки. Народ — сила!

— Вы верите в народ?

— Сколько раз повторять вам это!

— «Сколько раз повторять», — насмешливо передразнил фельдфебель. — И от такой веры не легче. Или не видите, что всем нам здесь крышка?

— Вижу. Мы действительно обречены.

Кто-то снаружи навалился на дверь, и она распахнулась. Холодный воздух ворвался в землянку. В низком и узком проеме двери возникла согнувшаяся в три погибели фигура ефрейтора Новака.

— Господин цугскомманданс[8], господин сержант послали узнать, какие будут приказания личному составу взвода? «Онэ бэшэфтигунг» или «бэфэстигунг»[9]?

— Убирайтесь ко всем чертям! — грубо рявкнул Тира. — Пусть господин сержант радуется, что у нас тихо! Отрыть норы поглубже и подольше не вылезать. Вот мой приказ!

— Яволь[10],— козырнул Новак и послушно повторил приказ: — «Отрыть норы поглубже»…

Дверь захлопнулась.

— Выслуживается болван, — сердито проворчал Тира. — А не все равно, с каким крестом подыхать — серебряным или осиновым? Так вот, господин вольноопределяющийся, люди зарылись в землю, опутали ее колючей проволокой — где уж тут быстро одолеть друг друга. В конце концов все передохнем!

Вы раскройте глаза… Ротами командуют офицеры, взводами — унтера… Куда это годится? По уставу на роте положено быть капитану, на взводе — хотя бы подпоручику. В мирное время так и было. Куда же девались офицеры? Неужели всех поубивали? Как бы не так! Дрейфят! Норовят подальше в тыл! А унтер-офицеров — на передовую… в бога, в душу!.. Видели того мужика? Богатырь! А повис на колючей проволоке, как кошка со свернутой шеей! И сгниет там. Всех нас ждет та же у часть! Так какая же польза от вашей социалистической брехни? Объясните, господин капрал! Вы слышите меня?

Тибор вздохнул, приподнялся на локте: не так-то легко ответить.

— Вопрос справедливый, — сказал он. — И я пока не берусь отвечать на него. Но одно я знаю твердо: я жил и живу и всегда буду жить идеями социализма. И нет для меня иной жизни.

В голосе Тибора звучала такая горечь, что Тире стало жаль его.

— Ничего, ничего… — успокоительно пробормотал он.

— Учение социалистов верное, справедливое учение, — продолжал Тибор. — А вот в решающий момент, вы правы, произошла осечка! Черт возьми, почему? Не знаю. Представители социалистических партий всего мира в 1912 году на конгрессе в Базеле приняли манифест. Мы верили, что это обеспечит вечный мир… Если вам интересно, я могу рассказать его основные положения.

— Да, да, конечно…

— Пролетарии считают преступлением стрелять друг в друга ради увеличения прибылей капиталистов, ради честолюбия правящих династий или тайных дипломатических соглашений.

— И верно, преступление! Золотые слова!

— Пролетарии и социалисты должны везде в любой форме изъявлять свою волю, поднимать голоса протеста в парламентах и на митингах. Они должны противопоставить капиталистической эксплуатации свою волю к всеобщему миру и братству народов!

— Ну-ну… а дальше? — нетерпеливо спросил Тира. — Так почему на деле ничего не получилось?

— Сказал, не знаю. Виноваты не только наши венгерские социалисты. Летом минувшего года во всех странах Антанты депутаты-социалисты проголосовали за военные кредиты. А редакторы-социалисты печатали в своих газетах то, что от них требовали воинственно настроенные правительства. Социалистические лидеры струсили, не призвали к всеобщей забастовке. Тысячи рабочих послушно явились на призывные пункты, другие терпеливо трудятся на военных предприятиях. Лидеры социал-демократических партий уподобились попам и благословили оружие.

Тира сплюнул.

— Пустая болтовня, выходит…

Да, именно так. Этот простой человек трезво смотрит на события.

— А помните, Тира, Будапешт в 1912 году?!. — вдруг горячо воскликнул он. — Забастовки, демонстрации, стычки с полицией, баррикады на улицах… «Кровавый четверг» — называют теперь то время. Тогда идеи социалистов не были пустой болтовней! Помню, я сидел в редакции «Надьваради напло» у телефона, поддерживая непрерывную связь с Будапештом. Атмосфера в столице накалялась с каждым часом. Все говорило о том, что народ прозрел и отныне не позволит помыкать собой. А через два года, в июле четырнадцатого, когда на улицах расклеивали приказ о мобилизации, надежды на то, что народ скажет свое решительное слово, не оправдались… Словно и не было «кровавого четверга». Народ остался таким же безропотным и покорным, как столетие назад…

В горле у Тибора пересохло, во рту появилась горечь, голос охрип, он устало запрокинул голову и вытянулся на жестком, устланном соломой ложе. Машинально выдергивая соломинки из подстилки, ломая их на мелкие кусочки, он продолжал:

— Но я верю, рано или поздно народ скажет свое 30 слово. Если б не верил, не мог бы жить… Вот я все думаю, Тира, что заставило сегодня наших целиться с такой точностью? Страсть к убийству? Слепая ненависть?.. Не знаю, Андраш Тира, какой толщины кожа у слона, но у человека — во много раз толще.

Тира сел, с досадой чиркнул спичкой, зажег свечу и, прикурив, сердито пробурчал:

— Так-то оно так. Но вот зачем было открыто палить в небо? Поставили бы вас к стенке. А уж каратели не станут тратить пули попусту, поверьте…

— Какая разница, от чьей пули погибнуть? — Самуэли тоже сел, достал сигарету, прикурил у фельдфебеля. — А впрочем… — он задумался, — смерть смерти рознь… Тот русский солдат умер совсем особенной смертью.

— Ну, знаете, это уж слишком… — возмущенно воскликнул Андраш Тира. — Мертвецов сортируете! А я жить хочу! Понимаете, жить!

— Я тоже!

3

Пасхальные дни были теплые, и солдаты поверили — наступила весна. Но тепло продержалось недолго. Снова завыли ветры, сгрудились тучи, крупный снег стал падать на землю, заваливая окопы. Однако начальству совсем не обязательно глядеть за окна, если есть календарь и по нему давно уже весна. И капитан отобрал у солдат зимние шапки. Чтобы хоть немного согреться, солдаты повязывали головы носовыми платками и портянками. Их утешали, говорили, что весна вот-вот наступит и тогда начнутся обычные для здешних мест затяжные проливные дожди. Но пока не будут сданы шапки, интендант дивизии не может выдать им плащи.

Действительно, через неделю резко потеплело, снег быстро растаял, начались дожди. А вот обещанных плащей не выдали.

В окопах — по колено воды. Вода залила землянки, где теперь, слегка покачиваясь, плавали солдатские сундучки. Одежда была мокрая насквозь. В блиндажах обвалились стены, образовались щели и трещины. Словно суслики, изгнанные из нор, дрожали на ветру посиневшие от холода солдаты. А дождь все лил и лил. Холодные струи хлестали по лицам, стекали за шиворот, на спину, на грудь. Из уст в уста передавались слова, сказанные капралом-вольноопределяющимся: «Окопная война — это прозябание в холоде и слякоти, при непостижимом иммунитете к воспалению легких».

И в самом деле поистине чудом никто не схватил воспаление легких.

Вскоре пришел приказ: отвести батальон на вторую линию. Такие же залитые водой обвалившиеся окопы, но зато недосягаемые для артиллерии противника. Здесь солдаты впервые получили газеты. И прочитали там любопытные вещи. В частности, о своем фронтовом житье-бытье. Так, например, военная сводка, напечатанная в венгерских вечерних газетах, сообщала, что после ожесточенных боев взято в плен немцами 1400 русских солдат и захвачено 7 станковых пулеметов.

— Если исход войны решают газетные сводки, зачем нас тут держать? — усмехнулся, шмыгая носом, ефрейтор-доброволец Штейнер.

Дневные газеты печатали репортажи о высоком боевом духе австро-венгерских войск, о раненых патриотах, не пожелавших покинуть поле боя.

— Не иначе, про нашего Балога… — посмеивались в батальоне, читая заметку.

Имре Балог был район в щеку, и командование не разрешило ему покинуть окопы. Рана, мол, пустяковая, задеты лишь «мягкие ткани»… И бедняга Балог остался в залитых водой окопах. Забинтованный, он не мог говорить и только жалобно мычал, слушая остроты товарищей.

Ветер подул резче, порывами, плотная серая нелепа, устилающая небо, поредела, задвигалась, дождь стал утихать и наконец совсем перестал. В голубые просветы выглянуло солнце, посылая на землю лучи — желтые и жаркие. От солдатских шинелей повалил пар. Но ветер дул сырой, пронизывающий, и негде было от него укрыться. Солдат трясло как в лихорадке.

Воспользовавшись хорошей погодой, капитан Мацаши вывел батальон на поляну, покрытую свежей, короткой зеленой травой. Перед строем были громко зачитаны приказы о наказании за нарушения воинской дисциплины в последние недели. На фронте не сажали провинившихся на гауптвахту, их пороли или подвешивали. Мацаши отдавал предпочтение порке.

На этот раз экзекуции подвергся рядовой Давид. Он получил тридцать ударов, после чего — пощечину от капитана Мацаши, так как, не успев еще прийти в себя после порки, забыл по всей форме доложить, что с благодарностью принял наказание.

И тут же новый приказ: немедленно возвратиться на передовую. Солдаты плелись по зеленому весеннему полю, и от его ярких красок еще тоскливее становилось на душе. Озлобленные, подавленные, расползлись они по своим прежним норам. Боевые действия противника активизировались, и на окопы обрушился артиллерийский огонь.

Однажды, когда Тибор, выполняя поручение, спешил к начальству со срочным пакетом, его окликнули солдаты. Это была команда из восьми человек, посланная на укрепление блиндажа в отсечной позиции.

— Господин капрал, расскажите что-нибудь… Говорят, вы журналист, много знаете.

Он пообещал заглянуть к ним на обратном пути. И правда, пришел, как только представилась возможность. Остановившись у входа в блиндаж, прислонился к стенке и спросил:

— Так о чем вы хотели послушать?

— Правда ли, что мы завоюем всю землю московитов? — спросил один из солдат.

— Когда домой вернемся? — раздался второй голос.

— О том, что завоюем московскую землю, и не мечтайте! — сказал Тибор. — Это глупые выдумки. А вот когда домой вернемся — разговор долгий…

Он начал свой рассказ издалека, говорил о прошлом, потом незаметно перешел к современности, рассказал о проделках господ из комитата Бихар, с которыми ему пришлось столкнуться в Надьвараде. Солдаты слушали внимательно, обмениваясь многозначительными взглядами. Один даже не удержался и воскликнул:

— А чем наш капитан Мацаши другой?

Если очередной взрыв, раздававшийся неподалеку, прерывал рассказ, Тибора просили:

— Пожалуйста, господин вольноопределяющийся, что же дальше?

Он рассказал о «потешном» суде над крестьянами, приговоренными к смертной казни. Но вдруг земля разверзлась, в глазах потемнело… и больше он ничего не помнил.

Очнувшись, Тибор увидел, что лежит в траншее наполовину засыпанный землей.

Превозмогая боль, он поднялся, отряхнулся и, шатаясь, побрел к блиндажу. Страшная картина! Снаряд угодил прямо в блиндаж. Восемь солдат, которые только что с таким вниманием слушали его рассказ, валялись изуродованные — кто на полу, кто на бруствере. Все погибли. Лишь его, Тибора, по счастливой случайности, взрывная волна отбросила в противоположный конец траншеи.

Он стоял, бессмысленно уставившись на бруствер, пока санитары не отвели его в сторону, чтобы он не загораживал проход.

Покачиваясь, приплелся Тибор в свою землянку. Взглянув на него, Тира дал ему глотнуть рому и как ни в чем не бывало продолжал заниматься своими делами. Смерть на фронте — дело обычное. Тиру куда более взволновала утренняя экзекуция. Подумать только — истязать своих же людей! Фельдфебель на все лады поносил капитана.

— Нашего батальонного кроете? — прорвало вдруг Тибора. — А другие лучше? Кутила, бездушный солдафон, бездельник, зверь… А много ли вы знаете офицеров, которые отличаются от него?

— Всех к ногтю подлецов! — взревел фельдфебель и, схватив флягу, допил остатки рома…

— Этим делу не поможешь! Надо уничтожить условия, порождающие таких людей.

Андраш Тира в бешенстве сжал кулаки и набросился уже на Тибора.

— Опять за свое? Ишь, образованные, так вашу… Все рассуждаете: условия, причины… А на деле вы… вы… — он задыхался от ярости, — слюнтяи!

Тибор в сердцах оттолкнул фельдфебеля, тот сразу обмяк и забормотал виновато:

— Я не хотел вас обидеть… Но вы поймите… Вы журналист, в газетах писали… Можно сказать, близки были к сильным мира сего… Вашему пониманию все доступно. А нам, простым смертным, что делать? Вот и набрасываемся на первого, кто подвернется под руку! Мы можем вспылить, но зла не помним, не то что ваш брат, образованный… Такие уж мы есть, болваны неотесанные. Поживете здесь — таким же станете! — он махнул рукой. — А вы, верно, не прочь снова господином редактором заделаться? Там-то оно легче…

Тибор в упор посмотрел на Тиру и, отвернувшись, опустился на свой сундучок. Слова фельдфебеля уязвили его. В самом деле, чего он стоит, потеряв главное свое оружие — перо? Людям так нужно слово правды!

— Все, что вы сейчас говорили, — пустое, — беззлобно сказал Тибор. — Но знаете, вы подали мне неплохую идею… Я буду выпускать газету! Здесь… Да, да! И расскажу в ней все о нашей жизни…

Тира посмотрел на него удивленно и недоверчиво.

— Так вам господин капитан и разрешит…

— А если юмористическую? Такую не запретит? Жизнь-то у нас веселая, не правда ли?

Фельдфебель помолчал раздумывая.

— Ну и зачем это? — сказал он. — Или, думаете, кожа у людей станет тоньше от вашей газеты.

Теперь-то Тибор знал, как ответить.

— Я убедился, что жертва, если она молчит, — соучастница преступления.

— Гм… — буркнул Тира, почесав в затылке. — . Может… и я окажусь в чем-нибудь полезен?

— А почему бы нет! Хотите стать издателем газеты? Для этого вам придется раздобыть большие листы бумаги.

— Это я могу! Используем казенную, на которой делают раскладку солдатского довольствия. Листы плотные, в клетку и размером как раз с настоящую газету. Что еще нужно?

— Копировальную бумагу, чтобы сразу получалось три-четыре экземпляра.

Тира нагнулся над своим сундучком, попросил Тибора подвинуться и, порывшись, извлек бумагу, копирку и линейку. Нашелся у него и химический карандаш. Он бережно разложил листы на крышке сундучка и тут же расчертил их подобно газетным колонкам. Старался от всей души, слюнил карандаш, чтобы линии получались четкие, и даже посапывал от усердия.

— Скажите, господин капрал, а нельзя ли, чтобы газета наша и солдатам по душе пришлась, и господин командир батальона не придирались? — заискивающе спросил он, оторвавшись от работы.

— До поры до времени можно… — неопределенно ответил Тибор.

Тира оттопырил нижнюю губу и протянул Тибору разграфленные листы.

— Значит, и газету будем выпускать до поры до времени. Попятно, — резко переменил тон фельдфебель и многозначительно посмотрел на собеседника.

Так родилась фронтовая газета «В окопах». Первый номер ее вышел в свет 15 апреля 1915 года под редакцией капрала Тибора Самуэли и при участии «издателя» фельдфебеля Андраша Тиры.

С двумя первыми номерами все обошлось благополучно. Газету, читали нарасхват. Но когда по приказу капитана Мацаши ему был принесен на просмотр третий номер, он наложил такую резолюцию:

«В качестве подписной платы посылаю бутылку шампанского. Предупреждаю: ежели еще раз осмелитесь написать столь непотребные вещи, то издатель и редактор получает 10 ударов палкой каждый. По голому месту!» И подпись: «М».

— Надвигается гроза! — испуганно сообщил возвратившийся посыльный и указал на резолюцию Мацаши. — Что вы на это скажете, господин капрал?

— Выдержу, — ответил Тибор, хотя у него перехватило в горле.

— Шампанское разопьем вместе, — обратился он к Тире. — А затем я отстраняю вас от издания газеты…

— Это почему?

— Наш капитан не привык дважды повторять угрозы. Выйдет очередной номер — и он без всякого предупреждения прикажет нас выпороть.

Фельдфебель вскочил как ужаленный.

— Не отступлюсь! — отрезал он. — На каком основании вы отстраняете меня?

— Не вы ли поставили условием выпускать газету до тех пор, пока не начнутся осложнения с командиром батальона?

— Теперь поздно отступать, — упрямо сказал фельдфебель.

— И откуда такая прыть взялась, Андраш Тира?

— Все оттуда же… Видели, что стало с Имре Балогом? Ему господин капитан Мацаши запретил идти в лазарет. И что же? Не морда — сплошной гнойник. Э-э, да что говорить?! Будь что будет… мать их в душу!.. За наше здоровье!

Но прежде чем чокнуться, Тибор счел необходимым еще раз напомнить своему компаньону:

— Фельдфебель Тира, если вся эта история завершится пулей, не рассчитывайте на моральное вознаграждение… В грохоте войны звук выстрелов никем не будет услышан. Вы подумали об этом?

— Я все обдумал! Ваше здоровье! — ответил Тира, и в глазах его блеснули отчаянные огоньки.

На что надеялись два простых солдата, подшшая против сорока миллионов штыков свое слабое оружие — маленькую рукописную газету?

Однако трагической развязке, которая казалась неизбежной, не суждено было свершиться.

Не успели они подготовить очередной номер, как русские обрушили на окопы шквал артиллерийского огня невиданной дотоле силы. Блиндажи, бункеры, траншеи были сровнены с землей. Проволочные заграждения вырвало вместе с деревянными столбами. Раздробленные на мелкие куски столбы разлетелись. Те, кто чудом остался в живых, обезумевшие, оглохшие, ослепшие, задыхались в дыму и пыли. За несколько минут от 9-го батальона 65-го пехотного полка ничего не осталось. Русские, не встретив сопротивления, заняли новые позиции.

Глава вторая

Военнопленный

Незавиден удел людей строгих моральных правил; и всякий, кто судит о них лишь по их поступкам, судит поверхностно, но если попытаться заглянуть в их душу, то их можно было бы понять.

Так Ликург, если не знать мотивов его поступков, предстанет Тиберием.

В. Гюго

4

Азия…

В далеком Даурском лагере для военнопленных ему определили должность писаря. Работа в канцелярии тяготила, укоризненные взгляды товарищей, измученных непосильным трудом, причиняли страдание. Но были у этой должности и свои достоинства — общение с русскими помогало быстрее выучить русский язык и начать читать русские газеты.

Через год в Верхнеудинском лагере он стал работать на лесозаготовках. Работа изматывала, и к вечеру он валился с ног. Но зато целые дни был рядом с товарищами, делил с ними все тяготы и невзгоды.

Однажды среди пленных разнесся слух, что их лагерь посетит некая баронесса, прибывшая в Россию по поручению Международного Красного Креста. Говорили, что приехала она из Венгрии и привезла для соотечественников подарки и деньги. И правда, — начались деятельные приготовления к приему знатной гостьи. Было отдано распоряжение провести в бараках генеральную уборку, па целый день освободить пленных от работ, чтобы они могли привести себя в должный вид, выдали двойную порцию еды на завтрак, обед и ужин. Короче, лагерное начальство сделало все, чтобы представители Международного Красного Креста уверовали, будто военнопленные благоденствуют. Стражники торжественно вручили пленным — кому веник, кому метлу, лопату или ведро, и люди с жаром принялись за работу. Теперь о чем бы ни заходил разговор, он невольно сводился к предстоящему визиту баронессы. Им, истосковавшимся по дому, мечтавшим о далекой родине, эта неизвестная баронесса представлялась воплощением красоты п щедрости.

Наконец поздно вечером русские писаря по секрету сообщили последние новости: гостья, которую ждали с таким нетерпением, изволила прибыть в сопровождении целой свиты. Прибывшие расположились на ночлег в здании, где жили лагерные начальники. Правда, мадьяр ждало легкое разочарование — баронесса оказалась пруссачкой. Баронесса фон Гагерн.

Но так уж устроен человек, не любит сразу расставаться с иллюзиями. Пленные утешали себя тем, что как бы там ни было, а немцы — союзники венгров и благодетельница их не обидит.

Уже несколько недель почтенная баронесса совершала вояж по России и посетила немало лагерей, прежде чем добралась сюда, в Забайкалье. Писаря уверяли также, что собственными глазами видели, как со станции в офицерский лагерь на двадцати подводах доставили свертки с подарками.

На следующий день, в полдень, всех пленных, кроме офицерского состава, увели на большую лесную поляну, где был устроен строевой смотр. Когда через час они вернулись в казармы, то узнали, что баронесса уже побывала в лагере. Она не прошла — проплыла по баракам, тучная, дородная, в сопровождении свиты — русского гвардейского капитана, капитана датской армии и переводчика-венгра, коренастого безусого кадета. Осмотрела чисто прибранные, выскобленные помещения и осталась весьма довольна. Возле бараков ее ожидали выстроенные в шеренгу сытые, опрятно одетые венгры. Конечно, баронесса не знала, что среди них нет ни одного солдата, что это писаря, повара, каптенармусы, те, кто и не нюхал тяжкого труда… Снова баронесса пришла в восторг: как все прекрасно! И остановившись перед строем, произнесла речь:

— Я рада видеть вас в добром здравии! Вернувшись на родину, я расскажу, как хорошо вам живется. Это утешит ваших близких! А сейчас я воспользуюсь случаем передать нашим отважным воинам горячее сочувствие соотечественников и пожелание Верховного германского командования и главнокомандующего союзническими войсками, чтобы их солдаты помнили свой воинский долг и беспрекословно подчинялись начальству, которое волею судьбы поставлено над ними. Его величество несравненный Вильгельм и его верный союзник Франц-Иосиф не оставляют вас своей отеческой заботой. Я привезла сюда, в далекую Сибирь, подарки…

Конечно, солдаты были оскорблены тем, что баронесса посетила лагерь в их отсутствие. Баронесса рисовалась им нежной и женственной — так почему же их лишили счастья хоть издали полюбоваться на нее? Впрочем, эта обида отступила на задний план, когда вспомнили о подарках. Но вот в бараке появился старший писарь — не то растерянный, не то смущенный.

— Братцы, только чур, не шуметь… — заговорил он. — Насчет подарков… Э-э… Ну, в общем господа офицеры… поделили их между собой! — вдруг выпалил он. — Каждый офицер получил пакет с продуктами, одеяло и червонец. А что рядовым полагалось — так те продукты господин полковник Летан приказал снести на кухню и в воскресенье приготовить для нас вкусный обед. Вас, говорит, слишком много, а пакетов мало. И еще господин полковник Летан выдал на всех пять одеял. А нас тут несколько сот скопилось, как будем делить, пока но знаю! А вот по трешнице все получат, и не позже чем через час!

Взрыв негодования и проклятий потряс стоны барака.

— Господа офицеры и здесь жрут кашу с домашним салом!

— Бездельники! Греют брюхо на солнце и жалованье за это получают! Мало им? Солдатские деньги присвоили да еще и одеяла забрали!

— Воры проклятые! Мы надрываемся на работе, а что получаем?! Жалкие гроши, на махорку по хватает!

— Кто дал им право распоряжаться солдатскими подарками! Довольно терпеть издевательства!

Гул голосов все нарастал, и уже нельзя было разобрать отдельные слова.

Самуэли с изумлением смотрел на разбушевавшихся солдат. Он впервые видел, чтобы солдаты так единодушно, безбоязненно осуждали начальство. И он с интересом ждал: что же будет дальше?

Писарь, на голову которого обрушился град гневных упреков, втянул голову в плечи и бросился к двери, успев только кивнуть Тибору, чтобы тот последовал за ним. Тибор вышел во двор.

— Господа офицеры, конечно, зарвались маленько. Но солдатня… ты видел? Тут, брат, бунтом пахнет, — сказал писарь. Здесь, в безопасности, этот обросший щетиной рыжий сержант держался уверенно и нагло — явно корчил из себя офицера. — Форменный мятеж! Крамольные речи! — возмущался он. — Прямое нарушение устава! Но перейдем к делу. Понимаешь, я не рискнул им сказать, что трое от имени венгерских солдат должны поблагодарить баронессу. Так приказано. Первым благодарственное слово скажет старшина, потом — я. А от тех, кто на лесозаготовках работает, так сказать, от «низов», я бы назначил тебя! У тебя и обмундирование получше, и ты не какой-нибудь неотесанный мужлан. В общем, через полчаса явишься в канцелярию! Ясно?! — и не успел Тибор ничего ответить, как писарь исчез.

Тибор вернулся в барак. Он подошел к стоявшему посредине топчану, взобрался на него и поднял руку. Ему с трудом удалось утихомирить солдат и сообщить о приказе сержанта.

Известие вызвало новый взрыв негодования.

— Благодарить за то, что нас оставили с носом?! — закричали солдаты. Раздались злобные и непристойные ругательства.

— Да поймите же! — крикнул наконец что было мочи Тибор. — Не о благодарности речь! Надо воспользоваться случаем и выложить баронессе и господам офицерам все, что мы думаем. Я предлагаю избрать уполномоченного!

— Чтоб глаза у них полопались! Пусть подавятся, собаки! — орал невысокого роста бородач. — А ты, капрал, чего нас дразнишь!.. Ступай сам с депутацией! — бородач смачно выругался и продолжал: — Что я, необразованный, могу им сказать? «Околеть бы вам всем, паразиты! Из-за вас домой никогда не вернемся!» Где мне, чумазому, рот открывать перед благородной сволочью!

Наступила гнетущая тишина.

— Верно говорит, — раздался негромкий голос, — Я бы и двух слов не мог связать… Не от страху, нет, а просто не умею…

— Да и какой толк в словах? — подхватил кто-то.

— Твари мы безголосые… И здесь, на русской земле, молчим, и у себя дома молчим!

Идти с депутацией солдаты поручили все-таки Тибору, а сами разошлись по местам: дел-то невпроворот — надо и постирать, и одежонку залатать, и обувь починить. Завтра ведь снова изнурительный труд…

Для встречи с депутацией от солдат баронессе фон Гагерн отвели специальное помещение в офицерском лагере. Вдоль стен выстроили две шеренги: с одной стороны — представителей офицерского лагеря во главе с полковником Летан (здесь же стояли австрийский офицер барон Шёнберг и немецкий капитан генштаба), а напротив, по стойке смирно, — солдат венгров, австрийцев и немцев. От офицеров с благодарственной речью выступил полковник Летан — высокий, седой, со следами былого величия на надменном лице.

От солдат тонким писклявым голосом говорил дюжий немецкий унтер.

Баронесса, в лиловом платье, с большим красным крестом на груди, стояла посреди комнаты, — пожилая, этакая добропорядочная мамаша, типичная немецкая фрау. Она благосклонно кивала то в одну, то в другую сторону, слушая приветственные речи. Держалась баронесса как благодетельница, словно одаривала всех из собственного кармана, и, казалось, была озабочена лишь тем, как бы умерить бурные излияния благодарности. Выслушав пленных, она произнесла короткую речь, снисходительно улыбнулась солдатам, а в сторону офицеров даже сделала легкий реверанс.

Вроде все обошлось прекрасно. И вдруг…

Полковник Летай даже поперхнулся, когда из шеренги вышел капрал-вольноопределяющийся. Едва он раскрыл рот, как стало ясно, что он собирается сказать что-то не предусмотренное программой.

— Что такое?! — полковник угрожающе взмахнул рукой, украшенной перстнем, приказывая капралу немедленно вернуться в строй.

Но капрал и не думал повиноваться. Он сделал еще шаг вперед и, обращаясь к Летаи, громко заговорил:

— Меня уполномочили солдаты довести до вашего сведения, что они не согласны с тем, как поделили подарки!

Офицеры опустили глаза, солдаты с удивлением и любопытством смотрели на Тибора. Лицо его побледнело, и это было заметно, несмотря на обветренную кожу, темные глаза лихорадочно блестели. Он подошел вплотную к полковнику и проговорил не очень громко, но отчетливо:

— Вы, господа офицеры, — солдатские начальники и наставники. Во всяком случае, таковыми себя считаете. А на самом деле в душе вашей нет и капли сочувствия к несчастным. Вы забыли, что именно из-за бездарности и неумения командовать мы очутились здесь в плену!

Взволнованные интонации капрала заставили баронессу насторожиться. Она бросила тревожный вопросительный взгляд на полковника. Но Летаи ничего не отвечал и только быстро поворачивался то к австрийцу, то к немцу, стоявшим рядом, что-то шептал им на ухо. Они хмурились, озабоченно кивая головами в знак согласия.

Тибора не испугал грозный вид офицеров. Он шагнул к баронессе и заговорил с ней по-немецки.

— Милостивая государыня, вы напрасно утруждали себя, отправившись в столь длительное путешествие. Вы привезли десяткам тысяч солдат горечь разочарования, а кучке ничтожеств — незаслуженную радость. Солдаты никогда не простят…

Но ему не дали договорить. Справа па него кинулся барон Шёнберг, слева — немецкий капитан с моноклем. Мгновение — и его вытолкали в соседнюю комнату, захлопнули дверь, и он услышал, как щелкнул замок.

«По какому праву?» — в отчаянии подумал Тибор.

Он изо всей силы дернул дверь, по дверь была заперта крепко и не поддавалась. Огляделся: тесная комнатушка, голые стены, диван. Что ж, и на том спасибо. Пусть с ним делают все, что хотят. Он успел сказать правду, и это главное. Заросший рыжей щетиной писарь наверняка будет с ужасом рассказывать в лагере о том, что произошло. И прекрасно: может, солдаты наконец поймут, что они тоже люди и имеют право говорить о своих горестях и обидах… Ну а то, что его здесь заперли, может, и к лучшему. Завтра, например, не придется таскать бревна…

Тибор лёг на диван и с наслаждением вытянулся. Как давно он не спал на мягкой постели!

Что с ним сделают? Занесут в кондуит? В плену это главное наказание. Если рядовой, проходя мимо офицерского лагеря, не отдавал честь, офицеры немедленно узнавали имя провинившегося и заносили в кондуит, чтобы по возвращении на родину передать дело в военный трибунал. «Даже после войны, — пугали солдат, — никто не избежит судебной ответственности за нарушение устава!» Теперь заведут еще одно дело. Дело Тибора Самуэли. «Вопиющий случай неповиновения… при особых, отягчающих вину обстоятельствах, в присутствии дамы благородного происхождения…» и т. д. и т. п.

«Я не юрист, — размышлял Тибор, — но мне ясно, что трибунал постарается квалифицировать мой поступок не иначе как действие, подрывающее авторитет офицерского корпуса. За подобные дела даже в мирное время сажают в крепость на пять лет…» Он лежал, разглядывая гипсовую лепку на потолке, по лицу его бродила горькая усмешка. — «Но они забывают о том, что если доведется вернуться домой, то вернутся не только господа офицеры. Сотни тысяч солдат возвратятся на родину, и еще неизвестно, как обернется дело».

В соседней комнате раздались шаги, послышался стук — передвигали стулья. Тибор прислушался — явственно доносились мужские голоса, два слабых и один резкий, визгливый. «Полковник Летаи», — подумал Тибор. Голос становился все громче, срывался на крик, и Тибор уже отчетливо слышал каждое слово.

— …Этот капрал — подстрекатель! Нам известно, что он усиленно проповедует в солдатской среде нигилистические идеи… Я буду просить князя о наказании мятежника! Проволочные заграждения, которыми опоясан лагерь, не являются преградой бунтарскому духу. Пусть разберется военный трибунал!

«Ишь куда повернул! — Тибор привстал на диване. — О подарках не заикается. А я — нигилист, подстрекатель!.. Князь Островский… — это тот капитан русской гвардии, что сопровождал баронессу. Итак, венгерские офицеры отдают меня под суд русского военного трибунала! Идут на сговор с «заклятым врагом». И это в военное время! Летаи пугает князя: мол, венгерские солдаты могут разлагающе подействовать на русских солдат. Ого! Лояльные венгерские офицеры оберегают армию противника от бунтарской заразы! — Холодок пробежал у него по спине. — Решили расправиться со мной, чего бы это пи стоило! Русский военный трибунал карает подстрекателей и мятежников смертной казнью…»

Отворилась дверь. На пороге показался венгерский переводчик при миссии Красного Креста, кадет Чехили. Он вежливо обратился к Тибору:

— Пройдите, пожалуйста.

Тибор вошел в комнату, где баронесса принимала депутацию. Сейчас там были только офицеры. Рядом с баронессой фон Гагерн сидел датский капитан Йессус Рамм. Представитель нейтральных государств с нескрываемым любопытством взглянул на Тибора.

Летаи суетился возле князя Островского. Могучий, в казацком мундире, увешанный наградами, князь задумчиво стоял, поскребывая ногтем прямую дорожку на подбородке, разделявшую густую бороду.

— Ваша светлость! Солдат, учинивший скандал, доставлен по вашему повелению! — обратился к князю переводчик. И вдруг добавил скороговоркой: — Извольте обратить внимание, как лихорадочно блестят глаза у этого человека. Он явно нездоров. Плен — суровое испытание для нервной системы.

Князь испытующе посмотрел на переводчика.

— Выгораживаете? Неслыханно! — сквозь зубы процедил он. — Вы, кажется, воспитывались в Прикарпатье, в православной духовной семинарии? Ваше сердобольное поповское сердце даже в бунтаре склонно видеть несчастную жертву? Впрочем, и среди духовенства встречаются вольнодумцы…

Но кадет не сдавался.

— Милостивый князь, — снова затараторил он. — Я удостоен высокой чести сопровождать вас и потому считаю долгом довести до вашего сведения…

Переводчик стоял навытяжку, словно отдавал рапорт, и со стороны никак нельзя было подумать, что он произносит обличительные слова. И переводчик и князь хорошо знали, что ни баронесса, ни присутствующие здесь иностранные офицеры не понимают по-русски. А то, что арестованный солдат может понять их разговор, им и в голову не приходило.

— Во всех лагерях, — продолжал переводчик, и голос его звучал все решительнее, — солдаты раздражены распределением подарков. Но они молчат. А у этого человека, видно, расшатаны нервы, вот он и потерял контроль над собой. Наши господа офицеры объявили его бунтарем, хотят подвести под расстрел.

— Ваши офицеры, кадет, пока они здесь, — беззубые львы.

— Так точно, ваша светлость, но они хотят воспользоваться вашими зубами. В Венгрии нет нигилистов. В нашей монархии об этих людях знают только из русских романов, ваша светлость.

— Вот как?! — удивленно воскликнул князь, пристально глядя на переводчика. — Да и у нас в России нигилисты давно перевелись. Но появились новые бунтари, намного опаснее. Что ж, может, вы и правы. Спросите-ка у господина полковника, известно ли ему имя человека, за которым, как он говорит, вот уже несколько месяцев ведется надзор?

Услышав вопрос, полковник закусил губу, пожевал, помямлил и сказал, что сразу не может припомнить. Но тут же добавил:

— Пусть гвардии капитан, если это его интересует, спросит сам у обвиняемого.

Кадет быстро перевел слова Летаи. Островский смерил полковника презрительным взглядом и четко проговорил, обращаясь к переводчику:

— Итак, политические мотивы обвинения отпадают. Солдатом двигали чисто материальные причины. Правда, нам известно, что недовольство экономического характера со временем может перерасти в политическое, но… — князь прервал свою речь и, молодцевато повернувшись к баронессе, сказал:

— Переведите, кадет… Я выслушал просьбу господина полковника и считаю, что нет основании для моего вмешательства. Происходящее в наших лагерях военнопленных мы по возможности… рассматриваем как личное дело самих военнопленных, — по губам князя скользнула лукавая усмешка, он метнул взгляд на датского капитана: — Надеюсь, Красный Крест воочию убедился, какими широкими правами пользуются у нас военнопленные.

Еще не улеглась снежная пыль, взметенная княжеской тройкой, а перед Тибором распахнулись ворота офицерского лагеря: он мог беспрепятственно вернуться к себе в барак.

Он брел к солдатскому лагерю через большой заснеженный пустырь, раздумывая над тем, что произошло. Вот, значит, как бывает на свете… Еще совсем подавно «их благородия» кичились своей честностью и порядочностью. И вот они уже не гнушаются открытым воровством, беспардонной ложью. Идут на прямой сговор с противником, лишь бы сохранить свои привилегии! С тех пор как началась война, каждый день срывает с них благочестивые маски. Еще немного — и они предстанут перед народом во всей своей безобразной наготе! Война оказалась хорошим учителем социализма!

Мороз крепчал, усиливался ветер, он пробирал до костей, но Тибор в своей потрепанной шинелишке не чувствовал холода. Пурга намела огромные сугробы, завалила двор. Тянулась бесконечная сибирская зима, вторая зима для Тибора…

Прогремел выстрел. Это солдат-охранник, стоявший на посту в бревенчатой сторожевой башне, подстрелил ворону. Птица камнем упала в снег неподалеку от Тибора. Охранник высунулся из башни и крикнул по-русски:

— Эй, пленный! Возьми, отнесешь на кухню. Жилистая малость, но какой ни на есть, а навар будет…

Тибор направился к кухне, но, взглянув в темное окошко, подумал, что повара, видно, уже легли, не стал их будить и засунул птицу за дверную ручку: утром найдут.

Он вошел в барак и удивленный остановился на пороге. Вместо обычного раскатистого храпа его встретила полнейшая тишина. Никто не спал. Люди понуро стояли между топчанами, склонив головы, словно в немой молитве.

— Чего вам не спится? — громко спросил Тибор.

Услышав его голос, солдаты бросились к нему. Казалось, ветер радости пролетел по бараку.

— И он еще спрашивает!..

— Вот разбойник! А мы уже молились за упокой души твоей!..

— Нам сказали, что офицеры отдали тебя на расправу русским за то, что ты высказал правду… А недавно раздался выстрел… Ну и здорово же, что ты вырвался от них, братишка!..

Они возбужденно хлопали Тибора по плечам, по спине, заставляя снова и снова со всеми подробностями рассказывать о происшедшем.

— Сорвалось, значит, у господ офицеров. Так им и надо, мерзавцам!..

— А ты, парень, молодчина!

В каждом жесте, в каждом слове сквозила гордость, что и среди них нашелся человек, не побоявшийся постоять за правду!

— Спать, спать, — сказал ласково Тибор. — Или забыли — завтра ни свет ни заря снова на каторжную работу?..

Солдаты послушно разбрелись по своим местам.

— Переполошил всех! Давно спать пора, а тут, видишь… — легонько толкнув Тибора в бок, шепотом сказал бородач и лукаво ему улыбнулся.

Тибор быстро разделся и лег. Давно так радостно не было на душе: и долг свой выполнил, и к товарищам вернулся. Устроившись поудобнее, он блаженно погрузился в сладкий глубокий сон.

Его разбудили за час до подъема. Лагерное начальство отдало приказ — срочно, пока все спят, перевести Тибора в другой лагерь.

5

Стучали топоры, визжали пилы, наполняя лес звонким гулом, пробуждая от спячки вековую тишину.

— По-бе-реги-и-сь! — раздался протяжный крик в нескольких метрах от Тибора. Он опустил газету. С оглушительным треском, кренясь и кряхтя, словно нехотя, падал могучий дуб. Душераздирающий стон огласил лес — это ствол отделился от пня. Дуб, подпрыгнув, как огромная птица, пролетел несколько метров и распластался по склону холма.

— Ишь стонет, как человек, — пробасил ефрейтор с курчавой бородкой, бывший металлист с Чепеля, и бросил пилу на заснеженный ворох листвы, — Который раз дерево валю, а как услышу стон, сердце щемит. Животное или растение обижать не могу, вот с человеком разделаться ничего не стоит. Чудно, правда?

Работавший в паре с ефрейтором круглолицый и черноволосый гусарский вахмистр Винерман — до войны он был подручным жестянщика в городке Ясладани — лукаво ухмыльнулся.

— А тебе, милок, никогда не приходилось видеть, как братья дерутся? Страшнее зрелища не представишь. Ты когда-нибудь задумывался над тем, почему люди на зверя с пушками никогда не идут? — Лицо Винермана стало серьезным и грустным. — Люди ненавидят друг друга сильней, чем любого зверя. А еще говорят, что люди — братья.

Собеседники достали кисеты, но, прежде чем устроить перекур, обратились к Тибору:

— Как обстановка, капрал?

Со склона горы, где сидел Тибор, укрытый от посторонних взоров макушками сосен, сквозь ветви деревьев была хорошо видна извивавшаяся в долине дорога. Читая московскую газету, он время от времени поглядывал вниз, следя, чтобы десятники не застали их врасплох. Здесь, в Соликамске, лагерное начальство не заботилось о норме выработки и следило лишь за тем, чтобы военнопленные ни минуты не сидели без дела.

— На горизонте ни души, — успокоил Тибор товарищей и снова погрузился в чтение. Статья, которую он читал, заинтересовала его. В ней сообщалось, что кое-кто из царских сановников занимается шпионажем в пользу немцев. Тибор не верил своим глазам: русская буржуазная газета правого толка весьма прозрачно намекала на предательство царицы и требовала, чтобы царь избавил Россию от позора!

Лесорубы уселись на ствол поваленного дуба, неторопливо свернули цигарки и, затянувшись махоркой, продолжали разговор.

— Брось, дружище, не ломай голову, теперь тебе уже вряд ли придется убивать людей, — задумчиво проговорил гусар. — Пока доберемся до дому, если вообще когда-нибудь доберемся, наступит мир. — Винерман похлопал рукой по выцветшим наградным ленточкам, в три ряда украшавшим его потрепанную, расшитую затейливой вязью шнурков бекешу, и добавил: — Хватит с нас и тех грехов, что уже успели взять на душу…

Военнопленным не разрешалось носить знаки отличия, и поначалу Винерману крепко влетало за то, что он не желал расстаться с ними.

Но ему помог случай.

Однажды летом занесло телегу, груженную бревнами. Она сорвалась с дороги, покатилась вниз и, чудом зацепившись за выступ скалы, беспомощно повисла над бездной. Два возчика — русских крестьянина — сильно расшиблись, свалившись вместе с телегой. Нужно было немедленно спасать их, для этого требовалась длинная веревка. Все бестолково суетились, кричали, не зная, как помочь. И тогда гусар стремительно выпряг коня из соседней телеги, вскочил на него и пустился вскачь. Охранники, решив поначалу, что он воспользовался паникой и бежал, послали ему вслед несколько пуль. А гусар через десять минут возвратился из соседней деревни с веревкой. С той поры и охранники, и окрестные жители с особым уважением относились к храбрецу Винерману, ловкому и лихому наезднику. Они поняли, что хоть на фронте гусар и порубил немало казаков, но война есть война, а здесь, в плену, он ради русских не побоялся рискнуть жизнью. Винерман стал всеобщим любимцем, и только его лучший друг — ефрейтор с курчавой бородкой — вечно был им недоволен и постоянно поучал товарища. Вот и сейчас…

— Неужели не понимаешь, — укоризненно говорил он Винерману. — Ведь я рассказывал тебе, что толкуют в Перми, куда на прошлой неделе ездил я с приемщиками леса… По городу идут слухи о скорой революции. Говорят об этом уверенно, ну, как у нас дома говорят о наступающей пасхе или рождестве… Словно она, революция, в святцах записана. Торговцы на базаре торгуют и приговаривают: «Покупайте, сударь, прекрасные валенки, не ошибетесь! Потом поздно будет, придет революция…»

Винерман широко улыбнулся.

— Дай-то бог… Я сразу — в путь! Только меня и видели, пешком уйду. А там, глядишь, подвернется подвода или поезд. Хоть проклятый Урал и на краю Европы, но месяца за три до дому добраться можно.

Ефрейтор сердито нахмурил лоб.

— Вот ты говоришь, все люди — братья… Как бы не так! Если революция произойдет, я тут кое к кому руку приложу. О начальнике пермского гарнизона слышал? Негодяй! По его приказу сколько рабочих расстреляли! А с ними и наших военнопленных. Да я первый вздерну изувера на фонарном столбе!

— И без нас управятся, — пожал плечами Винерман. — Поглядим, что за штука — революция, и если дело это стоящее, у себя дома тоже сделаем, — он задумался. — А ведь ты, пожалуй, прав! Дома тоже можно будет кое с кем рассчитаться. Не перепоручать же русским своих гарнизонных начальников.

Тибор давно дочитал статью и прислушивался к разговору, доносившемуся снизу.

Он хотел было закурить, но заметил на дороге приближающиеся человеческие фигуры.

— Эй! — крикнул он товарищам, спрятал газету, кресало, кисет и по утоптанной снежной тропинке съехал вниз, к лесорубам. — На горизонте шакалы!

Ефрейтор вскочил и, медленно поворачиваясь на все четыре стороны, издал свист, напоминающий крик птицы. И тотчас всюду с удесятеренной силой застучали топоры. Из-под брюха поблескивающей пилы быстрыми струйками полетели на снег желтые опилки. Топор засверкал в руках Тибора.

Десятники в этих местах обычно назначались из военнопленных. Русские же охранники приезжали к месту работ только по открытым дорогам. Это не было случайностью.

Около года назад девять рабочих (среди них были и венгры, и австрийцы, и немцы) создали в лагере тайный социалистический кружок. Возглавил ого курчавобородый ефрейтор.

Свою деятельность кружковцы начали с того, что решили хоть немного облегчить жизнь в лагере. Они давно заметили, как десятники, желая выслужиться перед начальством, прятались между деревьев и подглядывали за лесорубами. Стоило человеку, накуренному непосильным трудом, хоть на минуту бросить работу, тут же следовал донос, а потом расправа. Было решено отучить десятников от этой подлой привычки. Теперь на всех делянках заранее подпиливали некоторые деревья, с таким, однако, расчетом, чтобы они не падали. Возле деревьев устанавливали наблюдательные посты, которые поджидали десятников.

И как только лесорубы замечали прячущегося десятника, они тотчас бежали к подпиленному дереву и с криком «Побереги-и-ись!» — валили его в ту сторону, откуда появлялся десятник.

С той поры десятники умерили свою прыть. Что до русской стражи, то и в ее поведении за последние месяцы произошли перемены.

Проучив не в меру ретивых надсмотрщиков, члены тайного кружка, ободренные успехом, все шире развертывали свою деятельность. Беседовали с пленными, рассказывали о классовой борьбе, о причинах возникновения войн, о бедствиях, которые несет миру капитализм. Люди с жадностью ловили каждое слово: ведь до сих пор с ними никто так не разговаривал.

К сожалению, некоторые члены кружка сами были плохо знакомы с марксистским учением и подчас становились в тупик, не зная, как ответить на вопрос.

Но кружок рос. Среди новых членов оказались два социал-демократа, неплохо знающих русский язык. Им удалось устроиться на работу к приемщикам леса, а это позволяло бывать в городе. Так появились связи с русскими рабочими. Правда, понадобилось несколько месяцев, прежде чем состоялась первая короткая встреча. А вскоре после встречи к членам кружка пришел один из охранников — румяный широкоскулый унтер Муса. Он говорил с явным татарским акцентом. Улыбаясь, Муса передал пленным первую посылку от пермских товарищей — пачку свежих газет. Но тут снова нить, связывавшая пленных с внешним миром, оборвалась. Пермская охранка арестовала их новых товарищей — большевиков. Среди схваченных оказались и приемщики.

Кровь двух венгерских социал-демократов вместе с кровью русских большевиков обагрила стены пермской тюрьмы. Однако полиции не удалось узнать о существовании лагерного кружка, и он продолжал работу.

Это произошло неделю тому назад.

Муса заинтересовался вновь прибывшим пленным. Его прислали одного. «Не много ли чести посылать с охраной одного человека?» — подумал унтер и при первой же возможности ознакомился с личной карточкой новичка. Карточку эту казак-конвоир в запечатанном конверте передал в канцелярию.

В тот же вечер, дождавшись у ворот возвращения пленных, Муса вызвал из строя курчавобородого и сообщил:

— К нам прибыл новый товарищ, венгерский журналист. Сотрудничал в газете «Непсава». Видно, в лагере, где он сидел, так насолил офицерам, что те решили от него избавиться.

Во время раздачи ужина новенький услышал, как громко назвали его имя:

— Тибор Самуэли!

— Я, — откликнулся Тибор и подошел к незнакомому ефрейтору, с удивлением глядя на него. — Что вам угодно?

Бородатый ефрейтор чуть наклонился и шепнул на ухо:

— С приездом, товарищ! — и незаметно пожал руку Самуэли.

Через два дня на очередной сходке его приняли в кружок. По просьбе товарищей Тибор прочел доклад: «Как война помогает созреванию социальной революции». Доклад понравился, и ему тут же поручили сделать сообщение по материалам русских газет о положении на фронте.

У кружковцев не было никакой марксистской литературы, потому было решено, что Тибор, как теоретически наиболее подкованный, будет проводить среди пленных регулярные занятия.

Десятник в сопровождении русского охранника взобрался на склон холма. Полдня находились надсмотрщики на своих участках, не давая пленным ни на минуту разогнуть спины. Белобрысый, заросший щетиной русский конвоир, громко напевая, расселся на снегу, достал из кармана горсть семечек и стал ловко бросать их по одной себе в рот, звонко разгрызая и ухарски сплевывая шелуху. Десятник-венгр, широко расставив ноги, встал за спиной лесорубов и хищными, рысьими глазами следил за каждым их движением. У пленных рубашки взмокли от пота.

Когда наконец прозвучал свисток, возвестивший конец работы, измученные люди медленно побрели к лагерю, расположенному за десять километров. Тибор шел в одном ряду с курчавобородым и Вииерманом. Ефрейтор не раз пытался вовлечь гусара в кружок, но пока безуспешно. И сейчас он снова уговаривал его:

— Помнишь, там, на делянке, ты сказал, что месяца за три смог бы добраться домой пешком, на подводе и все такое… А свершись революция — и ты будешь дома через неделю! Так почему же ты, тугодум этакий, не хочешь пожертвовать революции ну хоть несколько недель? Вспомни, по чьей воле мы оказались тут?

— Пойми меня, брат, — спокойно отвечал Винерман. — Дома я обязательно вступлю в партию. Раз говорю, значит, сделаю. А тут зачем? Не могу я думать ни о чем другом, кроме как домой поскорее вернуться. Меня ждут не дождутся в Ясладани. У человека будущее только на родине. Не так ли? Значит, главное — попасть домой, там я и потружусь для будущего. Ясно?

Упрямство Винермана выводило ефрейтора из себя.

— Из тебя выйдет прекрасный брат, муж, отец и черт знает еще кто! — сердито ворчал он. — А вот классово сознательный пролетарий никогда не получится!

Но Винерман оставался невозмутимым.

— Я тебе тысячу раз говорил, жизнь моя начнется дома!

Ефрейтор, плюнув с досады, обратился к Тибору:

— Капрал, поговори с ним! Попытай удачи!

Самуэли усмехнулся.

— А что ж, — сказал он, — наш гусар правильно рассуждает: пусть другие таскают для меня из огня каштаны.

— Что? Что ты сказал?! — изумленно вскинул брови ефрейтор.

Винерман смутился.

— Нет, зачем же, я не так рассуждаю, брат… — виновато сказал он. — Вон как ты повернул… Да, задал задачу…

Однажды Тибор, дежуривший по бараку, стоял у каптерки, в хвосте длинной очереди, держа под мышкой шерстяное одеяло. Складские полки до самого потолка были завалены большими прямоугольными буханками. Черная корка от соломенной сечки, которую примешивали к муке, отливала перламутром. Пленные грустно шутили: «Солома наружу выглядывает».

Но хлеб всегда хлеб. Даже окопный, твердый, как камень, или рассыпающийся крошками. И лагерный — прилипающий к зубам, напоминающий вкусом саман, — все равно хлеб наш насущный! Прошли давно времена, когда от одного вида такого хлеба тошнило. Теперь, прежде чем разделить этот хлеб, пленные осеняли его крестным знамением, как когда-то теплый, домашний.

Дежурные расстилали одеяла, каптенармус клал на них хлеб — каждому дежурному на двадцать человек. Тибор видел мелькавшую седую голову каптенармуса. У него что-то не ладилось с раздачей, он суетился, перебегал с места на место, придирался к дежурным. Всем осточертело ждать, в очереди то п дело вспыхивала перебранка. Вдруг раздался оглушительный треск. Видимо, кто-то сильно навалился на полки — они накренились, буханки градом посыпались на старика. Смешно размахивая руками, он упал, а над ним выросла гора из хлеба. Это произошло так неожиданно, что все расхохотались. Тибор вместе с другими кинулся выручать старика. Разгребая буханки и помогая каптенармусу подняться, Тибор с изумлением воскликнул:

— Ба!.. Да это господин учитель!

Старик поднялся с тяжким стоном.

— Что натворили, бездельники! — заголосил он и, потом в упор посмотрев на Тибора, спросил: — Это ты, соратник, назвал меня господином учителем? — он старательно потер лоб. — Что-то не припомню!.. — И снова набросился на солдат: — Чему смеетесь, окаянные?! — Затем опять уставился на Тибора: — Уж не из Ниредьхазы ли ты? Может, я и впрямь учил тебя? А-а-а… — старик стукнул себя по лбу. — Самуэли, детка! — Он крепко обнял Тибора.

Реже Циммерман — так звали бывшего учителя, — раздав хлеб, пришел к Тибору в барак, сел рядом с ним на разбросанную по полу солому и стал тихо и долго жаловаться.

— И за что нам такое наказание господне? Вот мы с вами знаем латынь, а ладони у нас horribile dictu[11], как у последних батраков… Ты думаешь, у меня только и дел, что хлеб раздавать? Все, кому не лень, помыкают мною! За день присесть но дадут. И дрова коли, и котел топи… А другой такой же капрал-волонтер сидит целые дни в канцелярии и грязь из-под ногтей выковыривает. Нашли дровокола! Или учитель только на то и годен?

Тибор с любопытством разглядывал маленького жалкого старичка. Землистое лицо в густой сетке морщин, волосы седые, редкие, потухший взгляд сломанного жизнью человека. Засаленное обтрепанное обмундирование и на выгоревших петлицах — две костяные звездочки, но дающие никаких прав на земные радости. А всего-навсего тринадцать лет назад господин Циммерман был крепок и цепок, как коряга.

И именно ему Тибор обязан первым знакомством с несправедливостью в этом мире.

Циммерман, этот Люцифер, был злой учитель. Ученики считали его своим врагом и мучителем. И недаром… Сын батрака из Палоцского края, ценой унижений добился он преподавательской кафедры, озлобился, ожесточился. Учеников своих ненавидел, но они были слабее его, значит, можно было срывать зло за вытянутые на коленках и лоснящиеся брюки, за мизерное жалованье, на которое его семья влачила полуголодное существование, за всю свою неудавшуюся жизнь.

Циммерман был классным наставником Тибора.

С первой минуты он возненавидел мальчика за то, что тот никогда не боялся смотреть ему прямо в глаза. «Гордец, самоуверенный хвастун!» — мысленно окрестил он Тибора. Проницательный взгляд казался ему подозрительно испытующим. Циммерман по всякому поводу придирался к Тибору, старался уязвить.

Но мальчик смело отвечал на его нападки, не прощал обид, заступался за товарищей. На стороне Тибора была правда, на стороне Циммермана — власть.

Классный наставник мог сказать отцу Тибора одну фразу: «В будущем году ваш сын не перешагнет порога нашей школы», — и ему бы пришлось искать другую…

И как странно сейчас выглядела ветхозаветная фигура учителя. Его ужимки, манера держаться, нараспев произносить слова: «я-а», «чурба-ан», «горде-ец», «учи-итель», — все было жалким, глупым, ненужным.

Тибору стало жаль его. А учитель продолжал:

— Простим друг друга, сын мой, и господь простит нас. Поневоле делим мы участь подонков рода человеческого. Но я-а объявляю войну их невежеству, их дикости. Я стараюсь оружием культуры смягчить очерствевшие сердца.

Он рассказал Тибору, что является одним из «устроителей» театральных представлений. Среди пленных офицеров нашлось несколько любителей-актеров. Есть у них и свой музыкант, некто Арпад Лейриц, капитан генштаба. На музыкальных вечерах он исполняет произведения классиков. А когда они поставили оперетту Легара, он играл на пианино и с успехом заменил целый оркестр.

— Мы принесли сюда, в сердце Евразии, культуру, — хвастливо говорил учитель. — На весь Урал гремит наша слава. Русский начальник лагеря — поклонник наших представлений. Стоит при нем произнести слово «театр», как он тает, хоть бери и на хлеб мажь. Ни разу ни в чем не отказывал.

Циммерман заявил, что пользуется правом свободного входа на территорию офицерского лагеря.

— Офицеры меня очень ценят. Я частенько бываю там — репетируем новую пьесу. Возглавляет постановку капитан Лейриц. Правда, в последнее время он прихворнул немного, но даже лежа в постели, интересуется спектаклем. Ты, верно, помнишь музыкальную комедию Рауля Мадера по пьесе Гергея Чики «Бабушка». Вот мы и воспроизводим по памяти слова и музыку…

— По памяти, господин учитель?! — удивился Тибор.

— Разумеется. Где же нам взять оригинал? Кто вспомнит одно явление, кто конец действия, остроту, мелодию… Сразу записываем. А потом по этим обрывкам господин капитан Арпад Лейриц восстановит всю комедию.

Учитель оживился и вдруг пристально взглянул на Тибора: видно, его осенила какая-то идея.

— Ну, vagabund[12], почему же ты молчишь? Ведь ты журналист, да к тому же столичный… Вращался в театральных сферах Будапешта. Можешь внести посильную лепту. Помоги воссоздать комедию.

Тибор видел, что для господина учителя эти спектакли — единственная отрада в жизни, и решил не огорчать старика.

— Ладно, так и быть! Если вы покажете спектакль солдатам, то я…

— Ну, разумеется, покажем! Правда, прошлый раз, когда господа офицеры давали здесь представление, какой-то долговязый солдат попытался обнять и расцеловать поручика, исполнявшего роль молоденькой субретки. О-о! Поручик так талантливо блеснул всеми женскими прелестями, что многих ввел в заблуждение… — учитель захихикал. — Господин капитан Лейриц придерживается моей точки зрения, что искусство смягчает очерствевшие души чурба-анов.

— Согласен помочь вашему делу, — сказал Тибор. — Жаль только, что мне не на чем писать…

— За этим дело не станет! Я возьму для тебя у господина капитана великолепную тетрадь.

Циммерман, довольный, удалился. А у Тибора из-за этого спектакля чуть было не возникла серьезная ссора с товарищами.

Однажды вечером, когда в бараке собрались члены социалистического кружка, явился Циммерман с обещанной тетрадью. Он уговаривал Тибора серьезно подумать над текстом «Бабушки» и просил, чтобы ровно через неделю в тетради было как можно больше исписанных страниц. Таково желание господина капитана.

Высокомерным взглядом Циммерман окинул солдат, сидевших с Тибором. «Ни одного вольноопределяющегося?» — удивился он. И старик решил, что они собрались посовещаться о завтрашней работе. Тяжело вздохнув, он многозначительно изрек:

— А меня господь, слава ему, избавил и от работы в лесу и от телесных наказаний!

Когда учитель наконец ушел, курчавобородый полистал своими заскорузлыми пальцами белоснежные листы тетради и сердито заметил:

— На курево в самый раз сгодилась бы, факт!

— А что, — воскликнул, засмеявшись, Тибор, — берите половину на цигарки!

Он вырвал листы из тетради. Кружковцы уже искурили все страницы с рекламой из московских и петроградских газет, которые так бережно хранил Тибор.

— Пустое дело ты затеваешь, Тибор, — принялся его отчитывать курчавобородый. — Сейчас нет ничего важнее революции!

— Верно! Но я справлюсь, у меня есть свободное время. Почему не занять солдатский досуг?

— Ты будешь помогать развлекать офицеров! — вспылил ефрейтор и предложил, не откладывая дела в долгий ящик, вынести специальное решение: напрасная трата времени на музыкальные штучки недостойна члена социалистического кружка. Однако не все кружковцы согласились с ефрейтором, возник спор. Лицо Тибора расплылось в широкой улыбке.

— Ты что же, наплевательски относишься к нашему мнению? — но на шутку обидевшись, спросил курчавобородый.

— Что вы!.. Просто мне в голову пришла одна мыслишка… Послушайте-ка, товарищи… Офицеры пытаются воссоздать пьеску. Так? А что если мы восстановим по памяти «Коммунистический манифест»?

Курчавобородый хлопнул Тибора по плечу.

— Вот ото другое дело!

Прошла неделя, и за текстом «Бабушки» пожаловал преисполненный надежд Циммерман. Не смущаясь отсутствием хозяина, он порылся в соломе под матрацем и достал тетрадь.

— Ну как, сын мой, много ли вспомнил? — вкрадчиво спросил он у Тибора, когда тот, розовый от ледяной воды, вытирая мокрые волосы перекинутым через плечо полотенцем, подошел к своему топчану.

И не дождавшись ответа, Циммерман метнул в него прежний, так хорошо знакомый Тибору недобрый взгляд. Резким движением он ткнул ему в лицо тетрадь. На обложке было написано:

«МАРКС И ЭНГЕЛЬС

Коммунистический манифест

(по памяти)»

— Так вот на что употребил ты драгоценную бумагу?

Тибор вырвал тетрадь из рук Циммермана. Старик крикнул, что это собственность капитана Лейрица.

Но Тибор круто повернулся к нему спиной, дав понять, что не желает продолжать разговор.

Циммерман, осыпая Тибора проклятиями, убежал, но вскоре вернулся.

— Мне пришлось доложить обо всем господину капитану, — торжественно объявил он. — Господин капитан приказали передать: завтра утром капралу Самуэли лично явиться к нему и принести тетрадь. С лагерным начальством уже согласовано, в лес можешь не ходить. Жаль, сын мой, — ханжеским голосом продолжал он. — Очень жаль… За нарушение воинской дисциплины взыскивают строго. Тетрадь тебе дали, чтобы ты пьесу вспомнил. А ты… Зачем обременяешь ум социалистическим катехизисом?.. Ты, изучавший латынь, и вдруг — социалист, словно какой-нибудь ремесленник! Нет, это невозможно!

Циммерман произнес последние слова с таким неподдельным ужасом, что Тибор невольно улыбнулся.

Ночью, раздумывая над случившимся, он решил, что к капитану, конечно, являться не станет, а, как обычно, выйдет с товарищами в лес, на работу. Утром он сунул тетрадь в карман, опасаясь, как бы в его отсутствие офицеры ее не выкрали, и стал в строй на свое место.

Колонна уже тронулась, когда его окликнул один из охранников.

— Самуэли! Марш в лагерь! Немедленно!.. — произнес он строгим голосом и, подмигнув, добавил: — В театр…

Капитан генштаба лежал на матраце, брошенном прямо на пол, в небольшой, отгороженной циновками комнатенке. «Своеобразный бокс», — с усмешкой подумал Тибор, входя к нему и оглядываясь.

Лейриц встретил ого доброжелательно. Вяло обвел мертвенно бледной рукой унылые, голые стоны каморки.

— Живу один, — негромко проговорил он. — Товарищи боятся заразы…

На лице капитана выступили яркие пятна, и Тибор понял, что у него неладно с легкими. В сердце шевельнулась жалость, но он держался настороженно, поздоровался сухо, явно желая показать, что пришел сюда, лишь подчиняясь приказу.

— Дошли до меня слухи, что вы вместо «Бабушки» восстанавливаете по памяти; «Коммунистический манифест»… — слабо улыбнувшись, сказал капитан. — Что ж, вы правы, это, конечно, злободневнее. Мне не хотелось посвящать в свои соображения на сей счет эту старую перечницу Циммермана… Да вы садитесь… Стульев у меня нет, так что устраивайтесь на матраце… — Коротко подстриженные светлые усы его отвисли, крупные капли пота блестели на высоком лбу, болезнь, видно, всерьез скрутила этого молодого человека. Тпбор присел рядом с ним на матрац.

— Как это сказано там, погодите… Вот и вспомнил: «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, разрушила все феодальные, патриархальные, идиллические отношения»… Записали вы эту фразу? — спросил Лейриц, поворачиваясь на своем неудобном ложе и мучительно морщась.

— Нет.

Тибор спокойно достал из кармана тетрадь, карандаш и записал. Лейриц, дожидаясь, пока он запишет, лежал молча, о чем-то размышлял, потом приподнялся на локте и, натянув повыше одеяло, стал с любопытством разглядывать капрала.

— Вам странно слышать слова «Манифеста» из моих уст? — спросил он. — А я не могу их забыть.

Еще в юности мне пришлось убедиться в истинности этих слов. Мой отец — слесарь из города Темешвара, большой мастер своего дела…

Сухой кашель прервал речь капитана, он стал задыхаться и поспешно принял прежнее положение — лег на спину, запрокинув голову. Кашель постепенно стих.

— Бр-р, — откашлявшись, произнес он. — Умереть в постели, как это противно! Разве для этого я стал военным? Глупо все получилось. Схватил катаральное воспаление… Случись это в мирное время — съездил бы в Татры и через несколько недель был здоров. А тут… Наверное, конец. Катар в два счета даст вспышку туберкулеза. Но не в этом дело. Я, кажется, говорил о своем старике? Так вот, когда-то мой дражайший родитель служил в подмастерьях, ну и, разумеется, состоял членом профсоюза, его библией был «Манифест». Потом он стал мастером. Помню, каждый вечер читал он своим подручным «Манифест» и потом спрашивал: «Я тоже эксплуататор?» — «Ну что вы, коллега Лейриц!» — говорили ему рабочие. Он приходил в ярость. «Как это нет, бестолочи вы этакие?! Думаете, эксплуатация — когда капиталист семь шкур с рабочего дерет? Дудки! Эксплуататор тот, кто присваивает прибавочную стоимость!» Вот какой человек был мой отец! А поглядели бы вы, какие патриархальные, идиллические отношения царили у него в мастерской! Она все разрасталась, увеличивалась. Однажды приезжаю домой на каникулы и слышу — рабочие величают отца «господином Лейрицем». Спрашиваю: «Что произошло?» А старик отвечает: «Хватит валять дурака, сынок. Забудь все, что я проповедовал раньше». В то лето он решил и мою судьбу. Настоял, чтобы я стал кадровым офицером. «Будешь светский человек, а не какой-то там социалист». Сейчас, между прочим, у старика уже трудятся сто пятьдесят рабочих. И нанимает он только членов профсоюза, уважает, видите ли, сознательных…

Капитан приподнялся и протянул руку за тетрадью, лежавшей на матраце.

— Хочу полистать, — просительно сказал он. — Я вам для этого и велел прийти. Здесь, в плену, и особенно с тех пор, как заболел, я все думаю и думаю… Что же все-таки происходит в мире, куда идет человечество? — Рот его скривился в горькой усмешке. — Кажется, я говорю красивые слова, а? Но ведь вы-то здоровы. Ave, Caesar![13] Идущие на смерть воздают почести кому-либо или, вернее, чему-либо: идее…

Капитан погрузился в чтение, а Тибор подошел к окну, подышал на стекло, ногтем очистил иней и стал смотреть, как падает снег. В декабре в Верхнеудинске недели по три приходилось отсиживаться в бараке, стояли пятидесятиградусные морозы. Целыми днями сидели они, сгрудившись вокруг раскаленной докрасна печки, жались друг к другу, согреваясь своим теплом. Такие минуты особенно сближали людей. Даже чопорные офицеры не могли не почувствовать этого.

— Послушайте, капрал…

Тибор обернулся. Лейриц снова откинулся на подушку. Его тонкие, с длинными пальцами руки, на которых отчетливо проступали голубоватые жилки, устало покоились на грубом шерстяном одеяле. — Я кадровый военный, офицер генштаба и немного разбираюсь в военных делах. Вот что я скажу: война может затянуться на долгие годы… Я ведь смотрю сейчас на жизнь как бы со стороны, словно она меня и не касается. Но в один прекрасный день война все же окончится. Тысячи солдат, ожесточенных, отчаявшихся, хлынут на родину. Лишь социалистам, связанным с народом, тогда будет под силу спасти мир от анархии. Будущее принадлежит вам! Поверьте мне, капрал.

За перегородкой послышались шум, возбужденные голоса. Несколько раз хлопнула дверь барака.

— Это мои товарищи! — пояснил Лейриц. — Они занимались во дворе гимнастикой, катались на салазках, играли в снежки, — с трудом скрываемая зависти звучала в его словах. Он взглянул на ручные часы и удивленно добавил: — Обычно они приходят позже… — Помолчав немного, он грустно сказал: — Вот так, капрал, придется прервать наш разговор.

Тибор торопливо поднялся, взял тетрадь.

— Я пошел! А вам, капитан Лейриц, одно скажу: рано собрались помирать. Кое-какие события могут ускорить наше возвращение домой.

— Вы думаете? — взглянул на него Лейриц. — Жернова господни ворочаются медленно, — он протянул Тибору руку. — Рад знакомству с вами.

Раскрасневшиеся от мороза оживленные офицеры удивленными взглядами проводили солдата, который вышел из комнатушки Лейрица. А тот, что стоял впереди всех, метнул на него пронизывающий взгляд и поспешно спрятал газету, которую держал в руках.

С трудом пробираясь по снегу, наметенному вдоль стены, Тибор вдруг услышал, как кто-то негромко забарабанил по разукрашенному снежными узорами окну барака. Он остановился. Окошко, скрипнув, отворилось, и показалась закутанная в одеяло голова капитана Лейрица.

Прижимая к губам носовой платок, он в каком-то неистовстве прошептал:

— Сию минуту с опозданием на несколько дней прибыла газета из Петрограда… Капрал! Революция!

Русские прогнали царя! Ко всем чертям скинули! Если и дальше так пойдет… то… До свидания, капрал! До свидания! — Окошко захлопнулось.

У Тибора перехватило дыхание и закружилась голова. Пришлось опереться о стену, чтобы но упасть. Он боялся шевельнуться и спугнуть услышанное.

Неужто свершилось? И к тому же — в Российской империи?

Он стоял долго, пока зубы не застучали от холода.

А когда пришел в себя, кинулся к солдатским баракам, от радости приплясывая на бегу. «Что это, музыка?» — вдруг с удивлением спросил он себя и прислушался. Из офицерского барака неслись торжественные звуки «Героической симфонии». И он понял: это играл Лейриц, тяжелобольной капитан Лейриц.

6

Революция есть революция. Даже когда ой от роду всего несколько дней. Вольное дыхание ее стремительно летело над бескрайними заснеженными просторами России, добираясь до самых глухих углов. Оно сметало старые, от века установленные порядки, вселяло надежду в сердца честных людей. Домчалось оно и до Соликамского лагеря.

Кружковцы-социалисты созвали солдатский митинг. И таково уж было благотворное влияние революционного ветра, что им даже в голову не пришло спросить на это разрешение у начальства.

В сарае поставили длинный ящик, покрыли его неизвестно откуда появившимся куском красной бумаги. Председательствовал курчавобородый ефрейтор. Он гордо восседал за импровизированным столом, с трудом управляя разбушевавшейся солдатской стихией.

Вопросы сыпались со всех сторон. Острые, наболевшие вопросы.

— У русских нет царя… А у нас?

— А мы все еще связаны присягой с дряхлым Йошкой? (Так презрительно называли солдаты императора Франца-Иосифа.)

— Да его уже давно и в живых-то нет. Вместо него какой-то Карл.

— Не присягали мы этому Карлу!

— Я так скажу: раз бога по боку, то какая тут, к дьяволу, присяга! Может, кто не согласен? — прокричал председатель.

Порывистый ледяной ветер с воем врывался в сарай. Солдаты набрасывали на себя одеяла, подпрыгивали, чтобы хоть немного согреться, дышали на озябшие руки, но никто не уходил. Сквозь густые клубы морозного пара глядели на председателя полные любопытства и надежды глаза. Люди громко кричали, свистели и так бурно выражали свою радость, что кое-кто тревожно поглядывал на старые, почерневшие стропила, опасаясь, как бы не рухнула крыша.

Тибор заметил, что несколько солдат отделились от всех и, отойдя в сторону, словно посторонние, наблюдали за происходящим, недоверчиво покачивали головами. Видно, трудно простому солдату вот так, сразу перестроиться и все, что еще вчера считалось плохим, сегодня признать хорошим, а то, что привыкли уважать, перед чем вчера трепетали и преклонялись, сегодня порицать и отвергать. «Нет, не прав ефрейтор! Нельзя сложные социальные явления истолковывать так упрощенно. Нельзя навязывать людям повое, не разъяснив обстоятельно его сути», — подумал Тибор и громко сказал курчавобородому:

— Так нельзя, товарищ! Мол, бога по боку — и нет ничего святого! Этак кое-кто решит, что собственная жена — отныне ему не жена.

Ефрейтор смутился.

— А как им ответить? — сердито спросил он. — Давай объясняй сам. А то я охрип совсем…

— Братья по оружию! — заговорил Тибор, и шум немного улегся. — Присяга, которую мы дали по принуждению, отменяется! В России восторжествовала справедливость: народ стал всем, а царь — ничем. Если наш народ захочет, той же «божьей милостью» будет низложен и наш деспот!

— Только бы домой попасть — и мы своего турнем! — выкрикнул Винерман. Разгоряченный, взволнованный, он протиснулся к президиуму и гулко стукнул кулачищем по ящику.

— Чурба-аны! — раздался откуда-то из угла надтреснутый голос Циммермана. Град насмешек посыпался в ответ на его жалкий вопль, и седоволосый учитель, ругаясь и расталкивая острыми локтями солдат, стал пробираться к выходу.

Уже три часа длился митинг. Курчавобородый хотел было закруглять собрание, как снова хлынул поток вопросов. Большинство солдат интересовались не событиями в далеком Петрограде, а тем, что непосредственно могло повлиять на их судьбу.

— Почему русские солдаты разговаривают с офицерами как равные? — требовал объяснить один. — А наши нас за людей не считают. До каких пор терпеть такое?

— Крестьяне на ограде нашего лагеря написали мелом: «Требуем мира!» Значит, русские еще воюют? — спрашивал другой.

— Кто теперь наш враг? — кричал третий.

— Выходит, не русские, а венгерский король! Так, что ли?

Гул усилился. Из толпы стали раздаваться ответы, причем самые разноречивые:

— Ну конечно, а как же иначе!

— Ерунда, не может венгр стать врагом венгра!

— А чем десятники-венгры лучше русских охранников?

Крик поднялся такой, что нельзя было уже разобрать ни слова.

— Тише, братцы! Говорите по-одному! — хрипел председатель и за неимением звонка стучал ногой по ящику.

Митинг напоминал клокочущий котел. «Кажется, началось», — с волнением думал Тибор, глядя на разбушевавшихся людей. Пусть их речи еще путанны, противоречивы, но ведь каждый говорит по своему разумению, — то, что думает. Такого еще никогда не бывало. Надо только помочь им отсеять зерно от половы, выхватить нить из спутанного клубка…

Чем дольше шел митинг, тем все громче и громче начинали звучать разумные голоса. Теперь уже солдаты сами давали отпор демагогам. Чего только не наслушался Тибор в этот вечер!

— Долой поваров! Они все жулики, спалить их вместе с кухней!

— Что, позавидовал теплому местечку?!

— Раз революция — все дозволено, делай что хочешь!

— А мы хотим, чтобы ты заткнулся, скотина!

Возле стола президиума стоял табурет для ораторов. Но до сих пор никто им не пользовался — все кричали с мест. Вдруг дюжий, опрятно одетый человек ловко вскочил на табурет. Под раскрытым воротником его шинели блестел значок штабного офицера. Перед изумленными солдатами стоял не кто-нибудь, а сам подполковник венгерской королевской армии. Справа и слева от него застыли по стойке «смирно» два молодых подпоручика. Солдаты впервые видели в споем лагере офицера в столь высоком чине. Тишина воцарилась в сарае, стало слышно, как отчаянно завывает под крышей ветер.

Солдаты растерянно переглядывались. Их изумление возросло, когда подполковник почтительно попросил слова у председателя собрания.

— Глянь-ка, и паши господа с нами заговорили, как русские! — послышался насмешливый шепот.

Ефрейтор опустил глаза, сухо кивнув, разрешил подполковнику говорить.

Тот высоко вскинул голову, словно обращаясь к кому-то невидимому, кто сидел в дальнем углу, под крышей.

— Русский царь отрекся, — начал подполковник. — И тем самым освободил русских солдат от присяги. Наша присяга остается в силе.

— Мы тут спорим, а господам уже, выходит, все известно, — пронеслось по толпе.

Подполковник, не меняя позы, невозмутимо продолжал:

— Призываю венгерских солдат соблюдать спокойствие и порядок. Русские совершили ошибку. Она будет исправлена. Да! Царь был деспотом. Всех, кто хотел добра своему народу, ссылал в Сибирь, и его свергли. У нас все по-другому. Русский «трюк» не может служить нам примером. Особенно сейчас, когда революция вконец подорвала русские тылы и моральный дух действующей армии. Слава богу, победа центральных держав обеспечена!

— Это что еще за «центральные державы»? — прервал его чей-то хриплый голос. — Кто такие?

— Как?! Не знаете? — изумился подполковник и впервые взглянул на стоявших вокруг него людей.

На его лице мелькнула ироническая улыбка сострадания.

— Так знайте, это мы! Австро-венгерская монархия и немцы… Мы победим, понятно? Вернемся домой и счастливо заживем в нашей разбогатевшей стране!

— Знаем мы это счастье! — ворчали солдаты, покачивая головами. При мысли о том, что дома все останется по-прежнему, люди приуныли, примолкли.

Тибор смотрел на них и думал: «Неужели это они каких-нибудь несколько минут назад так волновались, спорили, радовались? Вот во что превратил их самоуверенный, начальственный тон офицера». В этот момент Винерман подался вперед.

— Я хотел бы спросить господина подполковника, — громко сказал он, — где умер национальный герой Венгрии Лайош Кошут?

Подполковник растерянно пожал плечами.

— Не понимаю, при чем тут это?

Он и в самом деле не понимал, какое отношение имеет смерть Лайоша Кошута к тому, что происходит сегодня.

Но солдаты хорошо знали, что Кошут умер в изгнании. Раздался свист, шум, над подполковником смеялись, Винерману устроили овацию.

Подполковник в замешательстве обмахивался носовым платком, словно отгоняя клубы пара, вырывавшиеся из солдатских глоток. Обернувшись к председателю, он спросил, стараясь казаться спокойным и безразличным:

— Позвольте, что все это значит?

— Вам задали вопрос! И если вы на него ответите по правде, то получится, что и в России и у нас одинаково поступают с теми, кто желает народу добра, — сказал курчавобородый, сверкнув оскалом белоснежных зубов. — Вот ребята и развеселились.

Офицеры настороженно переглянулись. Вновь наступила гнетущая тишина.

— Ну, капрал, твоя очередь, — шепнул Тибору председатель.

— Будь спокоен! За мной дело не станет!

Тибор подошел к подполковнику и зычно, чтобы все слышали, сказал:

— Царь отрекся не по своей воле. Его заставили это сделать. Может, вы думаете, что те, кто заставил его отречься, действовали по присяге? Так знайте, будет малейшая возможность — и мы поступим так же…

Подполковник бросил на Тибора беспокойный взгляд.

— Это подстрекательство к бунту! — выкрикнул подпоручик и положил руку на кобуру. В тот же миг к нему подскочил ефрейтор и схватил за руку.

— Спокойнее, господин подпоручик, не будем горячиться… Топайте-ка отсюда! Вот так, вот так!.. Смелей, смелей… И вы тоже, — обратился он к другому.

Офицеры растерянно переглядывались. От прежней их уверенности не осталось и следа.

С невозмутимым спокойствием, чеканя каждое слово, курчавобородый сказал:

— Считаю своим долгом довести до вашего сведения, господа, что если для вас привычно блюсти верность присяге, то для нас обычно — подстрекать и бунтовать.

Взрыв аплодисментов прозвучал как пушечный выстрел.

Подполковник нервно замотал головой.

— У вас тут и впрямь не райское житье, — сказал он. — Но почему вы ропщете не на московитов?

— Русские офицеры в нашем плену живут не хуже вас, а русский солдат прозябает, как мы! Русские восстали — и мы восстанем! — горячо крикнул Тибор.

— Совсем вскружили голову народу проклятые социалисты, — пробормотал подполковник, и офицеры поспешили покинуть собрание.

Так пришла революция в Соликамский лагерь. Митинги, митинги… После одного из бурных собраний старый полковник сорвал с себя погоны и втоптал в снег. Русские солдаты, встречаясь с пленными, пожимали им руки. Несколько дней пленных не гоняли на работу, а когда работа в лесу возобновилась, охранники не принуждали их и десятники тоже помалкивали, не смея пикнуть. За день военнопленные свалят и распилят несколько деревьев просто так, чтобы согреться и дров запасти, а потом — домой, в бараки.

Теперь социалисты-кружковцы, не таясь, проводили среди солдат политические беседы. Сначала в сарае, а когда стало теплее и в воздухе потянуло весной, — на одной из лесных полянок. На первых порах, когда собрания проходили в сарае, офицеры еще время от времени появлялись там, твердили о недостойном поведении венгерских солдат, пугали, что им, мол, еще придется раскаяться…

Однажды пришел здоровенный прапорщик с усами, как у сома, и открыто пригрозил:

— Вернетесь на родину — за все поплатитесь!

— Что ты сказал, паскуда?! — двинулся на него Винерман. — Вот суну тебя в сортир вниз головой! — и, подняв кулаки, погнал прапорщика через двор.

В лес офицеры не приходили, боялись. Зато появились новые ораторы — солдаты из лагерной охраны.

Они говорили, что русские и венгерские солдаты — братья, а их враги — русские и венгерские офицеры. Здесь, на весенней поляне, впервые услышали пленные слова «пролетарский интернационализм». И произнес их тот самый татарин Муса, что поддерживал связь с большевистской организацией, открыто действовавшей в городе. Теперь он регулярно приносил пленным большевистские брошюры и газету «Правда».

Так прошло несколько недель. Однажды Тибор услышал, как солдаты говорили между собой: «Если вместо короля станет править президент, у бедняка хлеба не прибавится. И чего это русские не кончают с войной? Почему Временное правительство не отпустит нас на родину?»

Тревожно было и на душе у Тибора. Он понимал, что не о такой революции мечтали простые люди.

В России по-прежнему распоряжались богатые и знатные. Как-то пойдет дальше? Он ни о чем больше не мог думать в эти дни.

Но вот однажды большевик Муса принес в лагерь номер газеты «Правда», где были напечатаны «Апрельские тезисы» В. И. Ленина.

Стало ясно: русская революция не кончена, все происшедшее — лишь первый шаг. Тезисы читали солдатам. С новой силой вспыхнули споры. Слушая их, Тибор радовался, — на его глазах безропотные, привыкшие к покорности и послушанию солдаты превращались в думающих людей. Особенно волновали солдат слова о земле и установлении рабочего контроля.

— Выходит, большевик Ленин хочет отобрать землю у помещиков и отдать крестьянам? Вот это по-нашенски! А рабочие будут капиталистов контролировать? Здорово! — радовались солдаты.

— Приедем домой, тоже станем большевиками…

Говорилось в ленинских тезисах и о том, что социал-демократы переименовывают свою партию в Коммунистическую партию. Кружковцы тоже стали подумывать, не назваться ли им коммунистами. Но смущало одно обстоятельство. Враги не дремали, и не было собрания, на котором не выступил бы один-другой одурманенный солдат с такими, например, рассуждениями:

— При коммунизме все станет общим: и земля, и скот, и птица — все, все. Это, конечно, хорошо. Значит, и жены общие? А это срам! Если русским нравится, пусть так живут. Венграм такое не по нутру!

— Большевики хотят церкви в балаганы превратить. Богохульники проклятые, убить их мало!

Тибор понимал, что слухи эти распространяют офицеры. Но как бы там ни было, а слово «коммунизм» пока еще отпугивало многих солдат.

Немало хлопот доставлял Тибору Циммерман. Он оставил свою каптерку, повадился ходить в лес и постоянно вертелся среди солдат. Учитель отрастил длинные, до плеч, волосы, раздобыл где-то широкий офицерский плащ, казавшийся на нем, высоком и худощавом, серой поповской рясой. Поначалу кружковцы не придавали значения тому, что Циммерман собирал вокруг себя солдат, вынимал из кармана небольшую черную библию и начинал разглагольствовать о приближении страшного суда, о неизбежном наступлении эпохи апокалипсиса.

Слово «апокалипсис» было для солдат таким же труднопроизносимым и малопонятным, как «буржуазия», «империализм», и охотников слушать его находилось немного. Но, окончив свои пророчества, учитель затягивал псалмы, и это привлекало солдат.

Молитвенное, благолепное пение успокаивало, одурманивало, действовало как наркоз, помогая забыть на какое-то время щемящую тоску по родине, холод чужой земли, лишения.

Постепенно Циммерману удалось даже сколотить небольшой хор. Певчие ходили по лесу, среди рабочих-лесорубов, а по вечерам — возле бараков и распевали псалмы.

В последнее время Циммерман до того обнаглел, что во время митингов, едва ораторы заводили разговор на острые политические темы, давал знак и хор затягивал псалом «Верую в тебя, Господи», заглушая голоса выступавших. Если возмущенные солдаты бросались на них с кулаками, Циммерман, воздев руки к небу и вращая белками, начинал истошно восклицать:

— Кто посмеет поднять руку на слуг господних, того бог покарает и не даст вернуться домой!

И солдаты под действием этой угрозы отступали.

Кружок поручил Самуэли поговорить с Циммерманом — все-таки он его бывший ученик. Тибор сделал попытку.

Улучив момент, когда старик устроился на поваленном дереве, в сторонке от лесорубов, Тибор подошел к нему и заговорил вежливо и дружелюбно.

— Господин учитель! Вы хотите добыть счастье для народа, уповая на божью милость, а мы верим только в свои силы. Так не будем мешать друг другу. Время покажет, чей путь вернее.

— Не ваш, ни в коем случае не ваш, чурба-аны! — брызжа слюной, взвизгнул Циммерман.

— Вы опять за свое, господин учитель! Или мало вам пришлось в жизни испытать унижений и несправедливости?

— Я должен пройти через страдания, дабы возвыситься. Так создан мир.

— Но почему так? Почему должны страдать именно те, кто трудом своим добывает материальные и духовные блага? Поверьте, господин учитель, революция высоко оценит людей, создающих духовные ценности…

— Долбите одно и то же… Хотите всех низвести до положения рабочей скотины! Думаешь, есть хоть один образованный человек, которому это не омерзительно? Чурба-ан!

— Значит вы, господин учитель, презираете тех, кого собираете вокруг себя? Это же простые люди, труженики…

Глазки Циммермана сузились, он выхватил из кармана библию и, послюнив палец, принялся нервно ее листать. Острым ногтем он подчеркнул одну строку, ткнул библию Тибору:

— Читай! «Клеветник срывает покров с тайны, а преданный душою хранит в тайне содеянное». То, что вы, социалисты, обнажаете, я сокрываю верой!

Старик вскочил, круто повернулся на каблуке и, гордо закинув голову, пошел прочь.

Однако вскоре неприятности из-за учителя показались сущей безделицей по сравнению с тем, что обрушилось на кружок социалистов.

О том, что случилось, они узнали в самый разгар лета. Был полдень. Пленные нежились на солнце возле сваленных, но еще не распиленных деревьев. Члены лагерного революционного комитета, как обычно, собрались на опушке леса обсудить план работы на следующую неделю. Взглянув вниз, Тибор увидел на дороге всадника. Он скакал по извилистой тропинке к месту порубки, и Тибор, к удивлению своему, узнал большевика Мусу. «Что привело его в этот неурочный час?» — с беспокойством подумал Тибор.

Лицо Мусы, покрытое густым слоем пыли, изборожденное струйками лота, выражало тревогу. Соскочив с коня, он быстро заговорил:

— Из столицы пришли дурные вести! В Петрограде состоялась мощная демонстрация против правительства Керенского. «Революционное» правительство приказало расстрелять демонстрантов. Партия большевиков запрещена и ушла в подполье. Я прискакал предупредить вас, — четко, по-военному, словно докладывая об исполнении приказа, говорил Муса. — Будьте осторожны! Я к вам больше приезжать не буду. Так решила городская организация…

Он назвал фамилию солдата из охраны, через которого поддерживалась связь с партийной организацией, ушедшей в подполье.

— Ничего, все к лучшему, — в заключение сказал Муса. Теперь люди поняли, кто такой Керенский и его шайка-лейка. Ну, прощайте, други! До встречи после победы пролетарской революции!

Тотчас же созвали собрание кружка. Пригласили и Винермана. Все понимали, что, находясь в лагере, они не могут уйти в подполье. Не сегодня-завтра их арестуют или раскидают по другим лагерям. Нужно позаботиться о том, чтобы товарищи продолжали работу.

Винерман слушал товарищей с искривившимся, словно от боли, лицом. Потом встал, повернулся вполоборота к собравшимся и категорически произнес:

— Вижу, вы на меня рассчитываете. Не могу я! Простите… Да, я за революцию. Дома отдам за свои убеждения все силы! И здесь готов выступить против наших офицеров. А с русским начальством связываться не стану! Вы меня знаете, я за что ни возьмусь, останавливаться не стану на полпути, шкуры своей не пожалею… Думайте обо мне что хотите, но я должен попасть домой! Не хочу рисковать… Лучше будет, если я закрою глаза и заткну уши.

Наступила гнетущая тишина. Винерман поднялся и, тяжело ступая, зашагал к лесу. Товарищи провожали его грустными, укоризненными взглядами. Он скрылся за деревьями. И тогда ефрейтор, не сдержавшись, в порыве ярости ударил себя кулаком по колену.

Но, как говорится, время не ждет. Нужно было действовать. Немедленно действовать. Они не знали, известно ли лагерному начальству об изменившейся ситуации, и потому надо было торопиться. Отобрали десять человек наиболее надежных товарищей, долго разговаривали с ними, объясняли, как поступать в случае ареста руководителей организации.

Вечером в лагере созвали солдат на собрание. Пусть люди узнают о петроградских событиях правду в ее истинном свете, а не в искаженном, от людей вроде Циммермана.

— Разногласия между Временным правительством и большевиками возникли по вопросу о мире, — говорил ефрейтор. — Большевики требуют немедленного заключения мира, а это значит, товарищи, — скорое освобождение военнопленных и возвращение на родину!..

Гул одобрения прошел по толпе. Когда курчавобородый заговорил о борьбе правительства Керенского с большевиками, подпевалы Циммермана затянули псалом, заглушая слова оратора. Курчавобородый стукнул по ящику кулаком, и нестройный хор смолк. Учитель воздел руки к небу, собираясь предать солдат анафеме. И тут Винерман с перекошенным от злобы лицом, расталкивая всех, пробился через толпу и схватил Циммермана за плащ. Солдаты зашумели, закричали.

— Ты еще смеешь грозить! — Винерман выругался. — «Не дай им, господи, вернуться на родину»?! — шепеляво передразнил он старика. — Как тресну об этот столб твою башку — только мокрое пятно останется!

В это время на пороге сарая появился новый начальник лагеря, молодой русский поручик. Его сопровождали четыре вооруженных охранника. Поручик махнул рукой в белой перчатке и, указав на сидящих в президиуме, коротко приказал:

— Марш в толпу!

Затем он бесстрастным голосом произнес короткую речь:

— Отныне военнопленным разрешается одно — работать, чтобы оправдать еду, которую они получают от своего противника. Норма дневной выработки устанавливается лагерным начальством. Телесные наказания военнопленных отменяются, но тот, кто не выполнит норму, лишается на этот день еды. Бывшие солдаты вражеской армии не могут пользоваться правами русских граждан. Кто осмелится создать политическую организацию или подстрекать солдат к бунту против начальства, будет предан военно-полевому суду. Собрания запрещаются. А теперь — разойтись! Кто через пять минут не будет стоять с котелком возле кухни, останется без ужина.

Сарай мгновенно опустел.

Пристроившись на бревне возле барака, Тибор с ожесточением поглощал свой ужин. Возле него, нервно двигая челюстями, жевал курчавобородый. «Ловко они разделались с нами! Но не рано ли торжествуют?» — думал Тибор. Ефрейтор первый покончил с едой и, бросив в котелок горсть песку, пошел его мыть. Едва он скрылся за углом, к Тибору подбежал Циммерман и елейно запричитал:

— Я счастлив, сын мой… Господь явил свою милость к тебе. Это он вдохнул в душу русского начальника терпимость и милосердие, чтобы он закрыл глаза на прежние твои дела. Ты прогневил и наших господ офицеров, ибо ты — мозг злодеев. Но господа офицеры готовы простить тебя. Я молюсь, чтобы ты заслужил их прощение. Отступись от злодеев…

Тибор, даже не взглянув на старика, проглотил последний кусок, свернул цигарку, прикурил и спокойно сказал:

— Что бы пи произошло, старому миру приходит конец… — И, с треском переломив спичку, добавил: — Нам с вами не о чем разговаривать.

Циммерман схватил его за руку и, наклонившись, зашептал в самое ухо.

— Не можешь жить без революции — поддавай жару под русский котел. У тебя среди охранников есть свои люди. По-русски ты говоришь, словно родился тут. Ты можешь в любой момент покинуть это проклятое место. Ну и ступай! Только оставь в покое наших людей, не вноси заразу в их головы! Вернемся домой — тебе и там скажут: «Мы закрываем глаза на все, что ты делал. Живи и здравствуй по милости божьей».

Тибор брезгливо высвободил руку и внимательно, словно впервые видел его, посмотрел на учителя.

— Теперь мне ясно, от кого исходит дурман, которым вы отравляете людей. Ну что ж, передайте господам офицерам: солдаты привезут домой революцию! И тогда посмотрим, кому придется закрывать глаза.

Лицо учителя побагровело, в уголках рта выступила пена.

— Антихрист! — взвизгнул он и бросился бежать, смешно, по-козлиному выбрасывая вперед ноги. За его спиной словно крылья летучей мыши развевались полы плаща. Добежав до ворот офицерского лагеря, он обернулся и крикнул: — Растопчите антихриста!

Солдаты — одни в замешательстве, другие посмеиваясь — глядели вслед обезумевшему старику. А Тибор как ни в чем не бывало пошел к крану сполоснуть свой котелок и столкнулся там с курчавобородым.

— Что будем делать? — спросил ефрейтор.

— Придется все начинать сначала. А тут еще вклиниваются между баррикадами Циммерманы, Винерманы… Вместо того чтобы идти с нами в ногу… Сколько развелось таких путающихся…

С горечью смотрели друзья на встревоженные лица солдат. Сегодня все в лагере старались пораньше лечь, русский начальник предупредил: с завтрашнего дня снова работать как следует. Значит, отдыхом надо дорожить!

— Пора и нам на боковую, — грустно сказал ефрейтор. — Мы тоже люди.

Он направился к бараку. А Тибор остался во дворе. Гнетущие мысли не давали покоя, и чтобы отогнать их, он стал ходить по двору — взад-вперед, взад-вперед. Темнело. На небе проступили звезды. Стояла тихая, безветренная, теплая ночь. Но эта тишина и безмятежность с особой силой подчеркивали горечь его раздумий. Сердце сжималось в ожидании недоброго. Тибор огляделся, стараясь отогнать тревогу, и но заметил ничего подозрительного — кругом была тишина, только взошла луна и залила все мягким голубым светом. «Как могли бы быть счастливы люди в такую ночь…» — с тоской подумал Тибор.

Вдруг со стороны сарая донесся шорох. Тибор подошел поближе. Ему показалось, что в тени сарая белеют две босые ноги… Кто-то притаился под навесом.

Он явственно слышал прерывистое дыхание. Уж не галлюцинация ли это?

Мелькнула лихорадочная догадка. За сараем забор, что отделяет их двор от офицерского лагеря! Офицеры?!

Он стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд от белых босых ног. Ноги шевельнулись, и только теперь он увидел еще много ног. Не успел Тибор опомниться, как его бесшумно окружили босые люди. Все они были в офицерской форме. В холодных лунных лучах поблескивали наплечные нашивки… Кто-то бросился на него и зажал ладонями рот. Тибор вцепился зубами в эту ладонь и кулаком ударил кого-то в лицо.

Но тут что-то тяжелое, мягкое навалилось на Тибора, придавило к земле. Он задыхался, потом тяжесть исчезла, он попытался подняться, но понял, что распластанный лежит на земле и его крепко держат за руки и за ноги. В рот ему засунули тряпку. Люди молча окружили его.

Тибор лежал, а они медлили, не трогали его. От этого становилось еще страшнее.

— А теперь попрошу господина прапорщика приступить, — услышал Тибор властный приглушенный голос.

Он напряг все силы и поднял голову. Один из офицеров вынес из сарая какой-то предмет… Да это сапоги… Офицер, подпрыгивая, обулся. Что они задумали?.. И только когда под ногами прапорщика заскрежетали камешки, Тибор все понял. Сапоги с железными подковами… Ну, конечно, ведь Циммерман орал: «Растопчите антихриста!»

— Отойди подальше, — прозвучал все тот же властный голос.

Прапорщик отошел, а потом двинулся на Тибора, ускоряя шаг…

Тибор еще раз попытался вырваться, но цепкие руки держали крепко. Зловещий голос скомандовал:

— Начинай!

Черпая тень надвинулась на Тибора, и в тот же миг он почувствовал нестерпимую боль в груди, услышал, как треснули ребра. «Лучше бы сразу…» Теряя сознание, он еще слышал неумолимые, свинцовые слова:

— Топчи, топчи!

…А потом потянулись бесконечной вереницей дни и недели, исполненные мук и страданий…

7

Наступил февраль 1918 года.

В поношенном теплом тулупчике, опираясь на суковатую палку, шел по дороге Тибор.

Пусть изувечено тело, пусть еще плохо слушаются ноги, но на душе радостно и покойно. Революция победила — вот она, награда за все перенесенные мучения.

Тулуп подарили ему русские крестьяне, штатской одеждой снабдили надеждинские большевики-металлурги, палку вырезал русский солдат…

…Тогда в Соликамске, той страшной ночью, придя на несколько минут в сознание, он увидел над собой лицо курчавобородого. Ефрейтор сказал ему на ухо, что это больной капитан Лейриц постучал в окно барака и солдаты успели вырвать Тибора живым из рук офицеров.

— Крепись, братец, — шептал ефрейтор, — сегодня ночью мы убедились, что не все потеряно. Впервые со дня сотворения этого бренного мира солдаты-венгры, мстя за тебя, вышли с кулаками на своих собственных офицеров.

Тибор тогда снова впал в беспамятство, и надолго. Но эти слона навсегда врезались в его сознание. Сквозь пелену боли и бреда припоминал он, как лежал в солдатском бараке, на топчане, покрытом соломой. А когда пришел в себя, то понял, что находится уже в госпитале, только постель была, как и в лагере, жесткая, соломенная.

Медицинских сестер и нянек в госпитале для военнопленных не полагалось, врач беспробудно пил, больные сами, как умели, ухаживали друг за другом.

Шли дни, Тибор немного окреп, стал передвигаться по палате, разговаривать с товарищами. Потом его посадили на поезд и повезли куда-то. Сопровождавший его солдат и вырезал ему палку. По состоянию здоровья Тибор не мог работать в лесу, и его направили в Надеждинск, на металлургический завод. Там он стал чертежником. Вместе с другими военнопленными, работавшими на заводе, Тибор снова стал нащупывать пути к созданию социал-демократической организации. Он узнал, что некоторые рабочие имели контакт с русскими большевиками и вели подпольную деятельность. Вот когда пригодились Тибору опыт революционной борьбы и знание марксистской теории! Ему поручили руководить марксистским кружком. Медленно, с большой осторожностью разворачивал он агитационную работу среди рабочих, сколачивал новые марксистские кружки, расширял связи с русскими большевиками.

Но каждый раз, когда Тибор подходил к чертежной доске и брал в руки карандаш, он с особой остротой ощущал, что это не его удел — сидеть за чертежным столом. Он должен держать в руках карандаш и блокнот журналиста!

В ушах иногда звучал бесстрастный, зловещий, приглушенный голос, что обрекал его на смерть там, в Соликамске. Наверное, и среди палачей Парижской коммуны были вот такие, как этот, — с властным, беспощадным голосом. Да, Тибор обязан бороться с ними своим оружием, а его оружие — перо. Он должен излить на бумагу страсть и гнев, обуревавшие его, и тогда они обратятся на пользу революции.

Огонь свободы занимается во всем мире, и надо приложить силы, чтобы ярче вспыхнуло очистительное пламя.

Может, снова выпускать рукописную газету? Но Тибор чувствовал, что теперь этого недостаточно. Он вынашивал планы создания такой газеты, которая донесла бы до Венгрии, все еще воюющей, слова правды, революционной правды. Ему вспомнилось название одной социал-демократической венгерской газеты — «Элёре», что означает «Вперед». В ней можно было бы писать обо всем откровенно. «Элёре» неподвластна венгерской цензуре, потому что издается в Америке. Если бы удалось добраться до одного из нейтральных государств, оттуда не так трудно выехать в Америку. Впервые эта мысль пришла к нему еще в лазарете. Прикованный к постели, мечтал он о путешествии, исполненном опасности и неожиданностей. И чем дальше шло время, тем неотвязнее становилась его мечта.

Однажды он рассказал о своих планах секретарю надеждинской большевистской ячейки товарищу Иванову.

— Ты хочешь бежать? — удивленно посмотрев на него, спросил Иванов. — Не ты ли толковал на замятиях кружка, что авторитет большевиков в Советах все возрастает… Зачем торопиться? А тем более в Америку? Ждать недолго: пролетарская революция вот-вот совершится, поверь мне!

— Но пойми, — возражал Тибор, — первые полгода войны я провел дома н знаю, что пролетарская революция в Венгрии не произойдет сама собой, ее нужно готовить. Мы будем часть тиража нашей газеты переправлять через Швейцарию в Будапешт…

Иванов задумался, помолчал, потом, улыбнувшись, сказал:

— Ладно! Пусть и Урал внесет свой вклад в дело мировой революции. Раздобудем тебе гражданскую одежду, соберем на дорогу денег, снабдим адресами. Держи курс к Балтийскому морю, а там постарайся сесть на корабль, отплывающий в Швецию.

В сентябре 1917 года Тибор покинул Надеждинск. Рискуя жизнью, несколько недель добирался он до моря. И однажды, когда был уже почти у цели, неподалеку от порта свернул погреться в трактир. К нему подсел какой-то человек с тяжелой челюстью. То ли Тибор сказал что-нибудь неосторожное, то ли от усталости забылся и обмолвился по-венгерски, но не прошло и часа, как его увели жандармы. Они ехали на лошадях, а Тибора гнали пешком. Так одолел он километров десять. На допросе его исхлестали нагайками. Добротную бекешу, подарок надеждинских товарищей, украли, подбросив взамен рваную немецкую шинель. Из полицейского участка его отправили в лагерь для штрафников, затерявшийся среди бескрайних заснеженных полей, у самой финляндской границы.

Штрафники жили в землянках. Лагерная стража состояла из русских уголовников, которые, желая выслужиться перед начальством, даже по ночам выгоняли пленных на мороз и беспощадно муштровали. За попытку к побегу расстреливали каждого десятого. Однажды во время такой экзекуции начальник лагеря. отсчитывая смертников, ткнул кулаком в грудь

Тибора. Обычно охранники отводили несчастных к ближайшему сугробу и на глазах у военнопленных убивали. Вот и Тибора выволокли из строя. Один из охранников ужо занес было над ним приклад винтовки, но начальник, громко захохотав, крикнул:

— Оставь, я пошутил! Этот, с горящими глазами, — девятый!

Тибора с гиканьем прогнали на место. А через минуту снег обагрился кровью его друга. Где было взять силы, чтобы жить после этого? Но он жил. Жил и ждал. И дождался. Никогда не забудет он один студеный день.

К воротам лагеря подкатило несколько саней, запряженных тройками. А в санях — матросы с красными ленточками на бескозырках. Поднеся ко рту железный рупор, один из матросов крикнул так, чтобы его слышали пленные:

— Вся власть в стране перешла в руки Советов! Объявляю приказ губернского Совета: военнопленных освободить, лагерь ликвидировать, охранников предать суду революционного трибунала!

Начальник лагеря запретил открывать ворота и приказал стрелять в матросов. Но матросы повалили забор, застрелили начальника, а узников повели к саням. Тибор тоже шел вместе со всеми… Очнулся он в каком-то крестьянском доме. От чего он свалился: от тифа ли, от нервного истощения или от воспаления легких, так и не узнал. А когда впервые поднялся и, с трудом дотащившись в соседнюю комнату, взглянул на календарь, то увидел, что на дворе уже январь 1918 года.

Добрые хозяева уговаривали его подождать до весны. Но у Тибора хватило терпения лишь на три дня. На четвертый он собрал свои пожитки. Сердобольные крестьяне поняли, что им не уговорить упрямца, и подарили ему переходивший от отца к сыну повидавший виды, но еще довольно сносный тулуп.

С тех пор минуло три недели, а он все еще в пути. В городах и селах, через которые он проходил, Тибор видел много интересного, и в его блокноте оставалось все меньше и меньше чистых страниц.

Вольный ветер революции подхватил и закружил всех.

На башенках бывших барских Хоромов приветственно развевались красные флаги. Мужики, заросшие щетиной, выворачивали ломами кирпичи из фундаментов господских домов и строили себе жилье. В городах по извилистым улочкам с ревом проносились грузовики, и матросы разбрасывали листовки с первыми декретами Советской власти. Приходилось видеть и бывших аристократов. Один, стараясь приспособиться, ходили по улицам в армяках, подпоясанные пеньковой веревкой, другие испуганно озирались и жались к стенам домов. В комитетах бедноты за канцелярскими столами сидели молодые крестьянки и энергично расправлялись с делами. Попадались на глаза и бывшие офицеры-золотопогонники, утратившие ныне свой прежний блеск. Чеканили шаг по мостовым патрули вооруженных рабочих. На рукавах алели повязки, за плечами поблескивали вороненые грани штыков. В России все было перевернуто вверх дном."Хаос», — уныло сокрушались те, кто тосковал о прошлом. Может, по-своему они были правы. Но этот «хаос» в отличие от прежнего бессмысленного порядка имел свой великий, исторический смысл.

Тибор добрался до Петрограда. И хотя пробыл там недолго, понял, что никогда не забудет этого революционного города. Не забудет стены домов, заклеенные плакатами, декретами, лозунгами, не забудет красных полотнищ, перекинутых с одной стороны улицы на другую, трепещущих на ветру. Не забудет мокрого снега, тяжело падающего с неба на закутанные туманом улицы. Фонарей не было видно, но где-то высоко-высоко бродила полная луна, и туман принимал голубоватый оттенок. Пикеты из двенадцати человек то и дело вышагивали по улицам, четко и гулко звучали их шаги. Что-то отчаянно прогудело над ним — он поднял голову, но за туманом ничего не смог разглядеть, а через минуту вместе с мокрым снегом, кружась, стали опускаться на землю листовки…

Тибор разыскал Народный комиссариат внутренних дел, прошел к секретарю и спросил, где получить разрешение на выезд в Америку. Ему второпях ответили, что такое разрешение он может получить только в Комитете по делам военнопленных, а комитет находится в Москве. Отчаянно звонил телефон, подходили все новые и новые люди, много людей, они обращались к секретарю с вопросами, и тот еле успевал отвечать. Тибор понял, что сейчас здесь не до него — надо отправляться в Москву.

Что ж, снова в путь…

Тибор все еще сильно прихрамывал. От деревни к деревне, от города к городу добирался он на попутных санях. Сесть на поезд было не так-то просто.

Составы ходили редко и нерегулярна. На станциях торговцы и мешочники с огромными кошелками, сундуками, узлами осаждали набитые до отказа вагоны. Вагоны брали с бою, лезли через окна, располагались на крышах. Тибор, чувствуя себя слабым после болезни, не пытался и близко подходить к поездам.

Однажды — это было уже в середине февраля — он попал на железнодорожную станцию, где патрульную службу несли венгерские красногвардейцы. Тибор окликнул их.

— Куда следуете? — строго спросил старший патрульный, окинув Тибора с ног до головы подозрительным взглядом.

Тибор ответил, что держит путь на Москву, в Комитет военнопленных, что идет пешком от самой финляндской границы, побывал в революционном Петрограде.

Взгляд красногвардейца потеплел.

— Комитет разместился на Поварской, в бывшем особняке князя Лейхтенберга. А делами там управляет Ференц Янчик, — сказал красногвардеец, и Тибор невольно заметил за собой, с каким удовольствием слушает он родную речь.

— Один из руководителей венгерских металлистов? — живо спросил Тибор.

— Точно! — обрадовался красногвардеец и гордо добавил: — Участвовал в установлении Советской власти. Во время Московского вооруженного восстания возглавлял венгерских красногвардейцев из Иваново-Вознесенского лагеря. Так-то…

— Да ну? — У Тибора защемило сердце: ему не довелось сражаться на баррикадах! Разве не обидно: товарищи участвовали в боях, а он прозябал в штрафном лагере.

— Не веришь, дружище? — улыбаясь, спросил старший красногвардеец. — Мадьяры тоскуют по революции. В Москве военнопленных очень много. Съезжаются со всех концов России. Комитет держит связь с лагерями, ищет надежных людей. Венгры сражались в России за победу социалистической революции. О Бела Куне слышал? Бывший прапорщик, он еще в Томском лагере работал с большевиками. Сейчас в Петрограде редактирует венгерскую газету.

Слышал ли он о Куне? Еще бы… В Коложваре Кун возглавлял работу по социальному страхованию. Образованный социалист, прекрасный оратор, отлично владеет пером… В 1913 году Тибор встречался с Куном на съезде социал-демократической партии. Как жаль, что в Петрограде не повидались!

— Да, браток, за наших можно не краснеть. Многие потрудились для святого дела. Я записал тут несколько имен… — он вытащил из кармана потрепанный блокнот и полистал его. — Послушай-ка, в Томске, например, вместе с Куном действовали лейтенант доктор Ференц Мюнних и старший лейтенант Зайдлер. В Саратове — Келлнер, в Соликамске — капрал Самуэли, в Омске — прапорщик Лигети…

Тибор улыбнулся и хотел что-то сказать, но в этот момент в разговор вмешался второй красногвардеец.

— Да что ты с ним разоткровенничался? Или не видишь — переоделся в штатское и пробирается в Москву. Готов поклясться, что не комитет ему нужен, а черная биржа…

— Помолчи! — строго одернул старший. — О человеке не по одежде судят, — и обратился к Тибору: — Сейчас потесним мешочников, браток, и посадим тебя на поезд. Помни, мы верим тебе.

Так пришел конец его скитаниям. На следующий день утром он прибыл в Москву.

Ему повезло: в особняке на Поварской проходило собрание представителей подмосковных лагерей. Они съехались, чтобы обсудить первоочередные задачи организации.

Представившись Янчику, Тибор устроился в удобном кресле, прислонил к подлокотнику палку и, достав блокнот, стал с интересом слушать.

Каждый оратор начинал свое выступление с приветствий в адрес Советской власти, которая предоставила им возможность создать организацию военнопленных. Однако в ходе прений все резче обозначались серьезные разногласия. Одни настаивали на том, чтобы организация занималась лишь бытовыми вопросами, другие ратовали за создание поистине социалистической организации, которая, не забывая об экономических интересах военнопленных, вела бы в основном политико-воспитательную, просветительную и организационную работу.

— Главная наша забота — сохранить людей, не дать им замерзнуть, погибнуть от эпидемий, помочь добраться до дому живыми и здоровыми, — упрямо твердили одни.

— Самое важное — упрочить завоевания пролетарской революции в России, от этого зависит наше будущее! — настаивали другие.

Представители экономических интересов спорили до хрипоты:

— Мы — иностранцы, — говорили они. — Мы не имеем права вмешиваться во внутренние дела русских. Здесь, на далекой чужбине, мы должны сохранять национальное единство. А политические разногласия будем обсуждать дома.

Тибор слушал, и все кипело у него внутри. «Опять вносится путаница!» — злился он. Хмурые морщины все резче выступали на его высоком лбу, карандаш все медленнее скользил по бумаге. Наконец, не выдержав, Тибор вскочил, да так стремительно, что палка с громким стуком покатилась по паркету.

— Прошу слова, — обратился он к председательствующему Янчику и тут же громко начал: — Разрешите спросить, каким образом сторонники экономических интересов собираются защищать права военнопленных, не утвердив завоеваний революции? Или вы забыли, что до прихода Советской власти пленные не имели никаких прав? Им было запрещено даже вмешиваться в распределение продуктов, обуви, постельного белья! Эти права им предоставила Советская власть. Господа ярые защитники-экономисты, вы не желаете сеять, а на урожай заритесь, не так ли?!

Он говорил горячо и страстно, разбивая один за другим все аргументы противника. В комнате установилась напряженная тишина, одни слушали его, одобрительно кивая головами, другие бросали на оратора негодующие взгляды.

Точка зрения Тибора восторжествовала. В принятой резолюции было четко сказано, что организация военнопленных — но только хозяйственный, но прежде всего политический орган. Организацию призвали в кратчайший срок наладить социалистическую агитацию в лагерях.

После собрания многие подходили к нему, горячо жали руку. И вдруг… Он не поверил своим глазам — перед ним, широко улыбаясь, предстал коренастый шатен. Нет, ошибки быть не могло!

— Товарищ Кун?! А мне говорили, что вы в Петрограде…

Они обменялись крепкими рукопожатиями.

— Приехал на собрание! Нужно дать отчет в газету… А вы — товарищ Самуэли?.. Я слышал от Янчика о ваших планах издавать газету в Америке. По-моему, здесь вы нужнее. Идите к нам, в редакцию! «Нэмзеткёзи социалишта» — «Социалист-интернационалист» — название-то какое! Пойдемте в столовую, пообедаем, а заодно и поговорим обо всем…

В тесной, пропахшей кухонными испарениями комнате они уселись за покрытый клеенкой стол. Бела Кун достал из кармана свежий номер газеты. Небольшого формата, она предназначалась главным образом для венгерских солдат по ту сторону фронта, которых еще заставляли воевать против революционной России.

— Жаль, что в ней всего четыре страницы… — сказал Тибор, внимательно разглядывая газету.

— Зато можно забрасывать в окопы противника сразу много экземпляров, — ответил Бела Кун.

— Товарищ Кун, у меня есть материал на целую серию статей, очерков, репортажей, новелл…

Бела Кун пристально посмотрел на Тибора.

— Я понимаю вас. Но прошу об одном: прежде чем принимать решение, хорошенько подумайте…

В эту ночь Тибор не сомкнул глаз. Все думал, думал… Пережитое рвалось наружу, подобно вулканической лаве. Как уместить его на узеньких полосках? Но сегодня на собрании он убедился, что враги революции не сложили оружия1 Они маскируются, хитрят, и тем опаснее! Так можно ли уехать отсюда, где создается предсказанное «Коммунистическим манифестом» новое общество, наш новый мир?!

К утру решение созрело. Провожая Бела Куна, возвращавшегося в Петроград, Тибор сказал ему па вокзале:

— Товарищ Кун, считайте меня сотрудником редакции «Нэмзеткёзи социалишта», я еду в Петроград, — в добавил решительно: — Иначе быть не может!

Бела Кун взял его под руку.

— Именно такие слова я надеялся услышать от вас… Да, иначе а быть не может… По приезде в Петроград я немедленно все оформлю и телеграфирую…

Куп уехал, Тибор с головой окунулся в работу. Выступал с докладами, составлял обращения, встречался с делегациями из подмосковных лагерей.

И ждал телеграммы.

Ее не было. А в Москву пришла тревожная весть: немцы, воспользовавшись промедлением в мирных переговорах, двинули свои армии на Петроград. Бела Кун, возглавив отряд военнопленных, прямо из редакции выехал на фронт…

Республика Советов в опасности!

Снова война. Комнаты, где находился Комитет военнопленных, завалены оружием. Во дворе слышатся команды: «Смирно!», «Вольно!»… Кто-то четко отдает рапорт. Тибор с досады скрипел зубами — не глядели бы глаза на все это, как истосковались люди по мирной, свободной жизни! И вот опять… Сделав над собой усилие, Тибор подошел к столу, тому самому, за которым каких-нибудь два дня назад с такой страстью говорил он о мире, и взял в руки револьвер. Пальцы обожгло мертвящим холодом, но металл быстро согрелся. Да, революция требовала сегодня от поборников мира большой жертвы — вновь взяться за оружие.

— Как он заряжается? — спросил Тибор.

Подошел военнопленный, судя по всему, — оружейный мастер, и, взглянув на револьвер, сказал:

— Это пистолет французской фирмы, — и подробно объяснил, как с ним обращаться.

Тибор решительным движением поставил в угол палку и сунул оружие в карман. В соседней комнате ему выдали красногвардейскую фуражку со звездой и кожаную куртку.

— Еду в подмосковные лагеря мобилизовывать военнопленных! — доложил он Янчику.

Комитет раздобыл для Тибора старый автомобиль. Ну и досталось же больным костям Тибора, когда он колесил по ухабистым дорогам. Но он лишь сильнее стискивал зубы. Все мысли его были направлены на то, чтобы расшевелить венгров, немцев, австрийцев, хорватов, чехов, словаков, румын, болгар, турок и создать из них интернациональный батальон. В этом он видел первую искру, из которой разгорится могучий факел грядущей мировой революции.

Пленные во сне и наяву мечтали о мирной жизни, о доме. Известие о том, что снова придется сидеть в окопах, переползать от воронки к воронке, поначалу повергло их в отчаяние. Но Тибор всем сердцем ненавидел войну, и его ненависть зажигала сердца слушателей.

Ветхий рычащий рыдван возил Тибора из одного лагеря в другой. С венграми он говорил по-венгерски, со славянами — по-русски, с немцами и австрийцами — по-немецки. Он выступал по нескольку раз в день. И каждый раз находил для своей речи новые горячие слова. Сиденье автомобиля служило ему трибуной, капот мотора — столом, на котором лежал лист бумага, куда торопливо записывались имена добровольцев, вступавших в Красную гвардию. Тибор сам формировал подразделения, помогал избирать командиров, объяснял методы ускоренной боевой подготовки. И снова трясся по ухабам — уже чтобы раздобыть оружие, снаряжение, продовольствие, медикаменты, хоть какую-то одежду и транспорт. Откуда только бралась сила? Давно ли он еле передвигал ноги от слабости, а теперь отброшена палка, шаг энергичен. Спать приходилось по два-три часа в сутки, но просыпался он всегда бодрый, выспавшийся, весь устремленный навстречу грядущему, исполненному забот дню.

Красная Армия остановила немцев под Псковом и Нарвой. В Брест-Литовске был подписан мирный договор, но не пришло еще время складывать оружие. Контрреволюция на юге развернула белое знамя, поднятое генералом Корниловым.

В марте 1918 года Советское правительство переехало в Москву. Однажды, придя утром в Комитет военнопленных, Тибор, к своему удивлению и радости, встретил там Бела Куна.

Кун был поражен, увидев Тибора здоровым и веселым. Он любовался его загорелым лицом, твердой походкой, стройной фигурой. От одежды Тибора на него пахнуло пороховой гарью, солдатским потом.

— Вот не поверил бы, — засмеялся Кун, — что всего месяц назад этот «калека» прочил себя в регистраторы событий, собирался вдохновлять пером людей. Как с газетой? Покончено?

— Ни за что! — заявил Тибор и, погрустнев, добавил: — Насколько вше известно, в соответствии с условиями Брест-Литовского договора «Нэмзеткёзи социалишта» закрыта.

— Ничего, мы создадим новую газету, большего формата и назовем ее «Социалиш форрадалом» («Социальная революция»). Вы согласны войти в состав редакции? — Тибор радостно кивнул головой. — Но… — Кун улыбнулся. — Вам придется эту работу совмещать. Вот… — Он достал из кармана гимнастерки сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Тибору. — Мне поручено передать вам этот документ о назначении вас комиссаром интернациональных отрядов Красной гвардии.

В Москву пришла весна. Дымясь, просыхали лужи на тротуарах, звонко цокали копыта по булыжной мостовой, — извозчики сменили саночки на высокие, покачивающиеся на рессорах, фаэтоны. В скверах, палисадниках, на бульварах отчаянно гомонили весенние птицы. Набегали тучи, проливаясь быстрым теплым дождем, и снова ярко светило солнце, взблескивая в золоте церковных куполов.

Теперь большую часть дня Тибор проводил в гостинице «Дрезден», где находился его редакторский кабинет. Он сидел, склонившись над влажными газетными полосами, с наслаждением вдыхая едкий запах типографской краски. Как он истосковался по любимой работе!

Вдруг дверь без стука распахнулась — и на пороге появился здоровенный детина.

— Вот и я, браток!.. — весело сказал великан. — Давай мне винтовку.

На ногах — опорки, на плечах — лохмотья, лишь отдаленно напоминающие о том, что это рубище было когда-то военной формой. Лицо заросло дремучей бородой. А вот голос не изменился.

— Винерман! — радостно вскрикнул Тибор, пожимая огромную сильную руку.

— От Урала до Украины протопал пешком, — рассказывал Винерман, сердито вращая глазами. — Там напоролся на земляков. Ты думаешь, они встретили меня по-человечески? Хоть бы стакан воды дали. А я-то думал, они скажут: «Вот тебе литер, садись на поезд и поезжай к семье…» Как бы не так! Полевые жандармы сразу взяли меня за бока: «Ступай обратно, откуда пришел, разносчик большевистской заразы!..» Вот как! Четыре раза пытался проскочить сквозь заградительный заслон, и каждый раз возвращали обратно. В последний раз пригрозили застрелить. Один штабной унтер шепнул, что есть тайный приказ: никого из России, даже прибывших с транспортом, домой не пропускать, отправлять на месяц в карантинные лагеря, лишь потом отпуск… всего па недельку! И будьте любезны — на итальянский фронт! Мерзавцы! А я слепец! Ну да ладно! Не хотят по-мирному — прорвусь силой! Приведет меня домой мировая революция. Вез нее я и сам не пойду теперь!

Появление Винермана оказалось как нельзя кстати. В Покровских казармах подобрался конный батальон, а командира до сих пор подыскать не удавалось. Винерман с готовностью взялся за дело, и через десять дней батальон на учебном плацу так лихо провел атаку, что тут же получил приказ грузиться в вагоны и следовать на Южный фронт. Как ни велика была нужда в боевом пополнении, однако отправка эшелона на этот раз задерживалась.

— Нет топлива!

Винерман в отчаянии бросился за помощью к Тибору:

— Помоги!

Тибор целый день потратил на хлопоты и добился того, что ему обещали дать уголь, но но раньше чем через три дня.

«Да, — думал он по дороге на вокзал, — но очень-то я обрадую Винермана». Каково же было его изумление, когда, прибыв на вокзал, он нашел Винермана чисто выбритым, подтянутым, в заломленной на затылок казацкой папахе! Гусар лихо отплясывал гопак под одобрительные возгласы русских красноармейцев из соседнего эшелона. А в голове состава, весело пофыркивая, стоял под парами паровоз.

Увидев Тибора, Винерман рассмеялся:

— Я тебе говорил, если за что возьмусь — все сделаю. Наш батальон — лесорубы, сам знаешь, в лагерях обучили этому ремеслу. Взял я один взвод, выехали на рассвете в лес, а к полудню напилили и накололи столько дров, что хватит до самой Кубани!

Рассказ Винермана привел Тибора в восторг. Он горячо обнял его. «Да… когда-то я считал, что он из тех, кто «путает», — с раскаянием подумал Тибор. — Не так-то все просто. Век живи, век учись».

Машинист повернул рукоятку, и из тонкой трубки возле паровозной трубы с громким шипением вырвалась упругая струя пара и покатилась по перрону белыми круглыми клубами. Ш-ш-ш!

Доброго пути, Винерман!

Глава третья

Организатор

В это смутное время он был душой партии.

Бела Кун

8

…Тибор вскочил.

Годы, проведенные в лагерях, выработали привычку вскакивать по сигналу, не успев еще открыть глаза. Вот и сейчас, словно кто толкнул его, он, едва приподняв веки, сбросил одеяло и оказался на ногах.

Во всем теле — усталость, как будто ночь прошла в изнурительной работе, голова тяжелая, веки припухли. И все же Тибор помнит, что он сейчас — не он, а Ференц Краузе, прибывший вчера вечером в Приют инвалидов войны. За окном, выходящим на Фехерварское шоссе, — зимнее утро. На столе шипит и клокочет веселый электрический чайник.

— Доброе утро, Банди, — потягиваясь приветствует Тибор своего гостеприимного хозяина. — Навязался на твою шею беспробудный соня. Черт возьми… Верно, уже половина восьмого?

— Ровно семь, — широко улыбается доктор Банди Хаваш. — Доброе утро…

Белый докторский халат аккуратно застегнут сзади на все пуговицы. Банди Хаваш поглощен приготовлением их первого совместного завтрака.

— Ишь расшумелся! — проворчал он и выдернул из розетки вилку. Затем обернулся к Тибору: — Ты сразу понял, где ты? Я вот, когда просыпаюсь в незнакомом месте, — правда, это случается очень редко, — никак не могу сообразить, почему я попал сюда…

Доктор Хаваш внимательно оглядел Тибора и нахмурился.

— Твоя духовная формация на высоте, а вот телесная… весьма в плачевном состоянии…

— Бог с ней, — сказал Тибор, дернув плечом.

Он делал гимнастику, стараясь разогнать вялость: раз-два, раз-два!

Где только за минувший год ему не приходилось встречать рассветы! В феврале — марте 1918 года, когда он организовывал интернациональные красногвардейские отряды, он просыпался в различных лагерях — в Ржеве и Рязани, в Твери и Туле. С апреля по июнь — рассвет заставал его в гостинице «Дрезден», в здании венгерской партии большевиков, где после заключения Брестского мира размещалась редакция новой венгерской газеты. Ровно в шесть часов Тибора и Бела Куна, который жил с ним в одной комнате, поднимал отчаянный звонок будильника. А сколько раз встречал он утро, задремав на стуле, в темном углу наборного цеха. А где-то за стеной гудели машины, печатая свежий номер «Социалиш форрадалом».

Однажды в июле лучи восходящего солнца разбудили его на Московской почтамте, это было на следующий день после мятежа «левых» эсеров. Накануне вечером он вместе с Бела Куном сформировал и вооружил роту из венгров, обучавшихся на кремлевских курсах агитаторов. За ночь рота очистила от мятежников Центральную телефонную станцию и вместе с батальоном Янчика ворвалась на телеграф.

А следующей ночью оглушительный взрыв до основания тряхнул комнату, где только что уснул Тибор.

Его контузило. Но, несмотря на это, он нашел в себе силы подняться и повести роту в очередную атаку: нужно было во что бы то ни стало выбить мятежников, засевших в нижних этажах. Эсеры продолжали удерживать район Малой Дмитровки. Курсанты вместе с чекистами и матросами добирались по крышам домов к зданию, где засели мятежники. Сначала удалось захватить чердак, потом стали теснить эсеров с этажа на этаж, пока наконец не выбили на улицу, где им ничего не оставалось, как сложить оружие перед красноармейскими штыками.

В конце июля и начале августа утренние зори заставали его на фронте под Казанью — то на передовой, в двухстах шагах от постов белочехов, то в помещении Военного совета уснувшим на столе, заваленном оперативными картами.

И наконец одно сентябрьское утро застало Тибора в купе экспресса, мчавшегося по Европе. Война еще продолжалась, и он мысленно спрашивал себя: как поступят «союзники-немцы», если узнают, что в модном штатском костюме едет «дезертир» — капрал 65-го пехотного полка армии императора и короля…

В нейтральной Швейцарии, куда он был послан установить связи с венгерскими антимилитаристами и левыми социалистами, чтобы ускорить буржуазнодемократическую революцию в Венгрии, Тибор встречал рассвет возле открытой балконной двери, любуясь прекрасным видом на Невшательское озеро.

А в декабре — снова гостиница «Дрезден». Теперь он жил один. Бела Кун находился в Венгрии, создавал партию. Тибор вскоре тоже поехал па родину. Две недели его тревожный сон на жестких вокзальных скамейках прерывали резкие паровозные гудки отправлявшихся и прибывавших поездов. А кругом шныряли шпики — он был на вражеской территории.

И лишь месяц назад, в январе 1919 года, ему впервые за столько лет удалось встретить рассвет в отчем доме, в Ниредьхазе. Но уже на следующее утро он вскочил с койки по сигналу «подъем» в тюремной камере будапештской прокуратуры… А спустя еще десять дней увидел багряный рассвет, лежа на кожаном диване и глядя в окна редакции газеты «Вёрёш уншаг».

Один месяц революции равен десяти мирным годам!

Раз-два, раз-два!

Несколько дней назад произошли события, изменившие ход всей политической жизни Венгрии, а значит изменившие и жизнь Тибора.

Утром 21 февраля перед зданием редакции газеты «Непсава» проходила демонстрация безработных. Организовали и возглавили ее коммунисты. И вдруг в хор голосов, требовавших пособия или работы, врезался треск выстрелов. В первое мгновение демонстранты решили, что стреляют по ним. Но странное дело: жертвами оказались не демонстранты, а полицейские! Как это могло случиться?!

А через несколько часов были арестованы руководители коммунистической партии. Их подвергли жестоким избиениям, мстя за убитых полицейских. Особенно зверски избили Бела Куна.

И хотя в действительности перестрелка произошла между полицейскими и «народными дружинниками», охранявшими резиденцию социал-демократической партии, агитаторы социал-демократы по велению своих лидеров, выступая на заводах и фабриках, заявляли: «Левые контрреволюционеры совершили злодейское убийство!» Обманутые рабочие снова вышли на демонстрацию. Но теперь уже не с. коммунистическими лозунгами, а угрожая «возмутителям спокойствия — коммунистам». В голове колонны шли рабочие городских боен. Они размахивали окровавленными топорами. Это было страшное зрелище! Немало людей попалось на удочку социал-демократических министров. Рабочие выступили с капиталистами против «затеявших перестрелку» коммунистов.

В тот же день, когда была совершена гнусная провокация, Центральный Комитет партии дал указание Тибору Самуэли уйти в подполье. Один из испытаннейших руководителей партии должен был остаться на свободе. Не случайно выбор пал именно на него. Тибор — редактор партийной газеты, а она должна выходить во что бы то ни стало. А вдруг возникнет необходимость поехать к Ленину? Ведь в кремлевском кабинете Ленина приходилось бывать только двум венгерским коммунистам: Куну и Самуэли. Кун арестован, Самуэли должен быть спасен!

Он срочно едет в Надьварад, чтобы укрыться от полиции и тайно отпечатать свежий номер газеты «Вёрёш уйшаг».

На эту поездку ушло три дня. И когда вчера вечером он вернулся в столицу, на вокзале его встретила молодая студентка медицинского факультета Лиза Арвале, связная партии. Она и привела его в Приют инвалидов войны. Приют принадлежал военному ведомству, и у ворот его стоял часовой. Товарищи решили спрятать Тибора здесь, потому что вряд ли кому придет в голову искать руководителя партии в здании, охраняемом военными.

Раз-два, раз-два…

— На минутку, Тибор, — обратился к нему Хаваш, доставая ампулу из докторской сумки. — За то время, что тебе придется провести у нас, ты должен поднабрать энное количество килограммов…

Удивительный малый этот доктор! А встреча с ним на этой необычной конспиративной квартире и вовсе необыкновенна!

Когда-то еще в школьные годы Тибор заступился за бедного сироту, волею судеб заброшенного в чужой город. Маленького Банди Хаваша донимал своими придирками небезызвестный учитель Циммерман. По злой воле того же Циммермана они потеряли друг друга; Тибору пришлось не только уйти из школы, но и уехать из города. И мог ли он тогда предположить, что судьба сведет их вновь? Теперь запуганный мальчик стал прекрасным врачом. И конечно же, буржуазный радикал доктор Хаваш, соглашаясь укрыть одного из руководителей коммунистической партии, не подозревал, что предоставляет убежище Тибору Самуэли — своему однокласснику, тому, кто некогда смело заступился за него.

— Как ты можешь думать сейчас о килограммах, Банди? Не для отдыха нахожусь я здесь. Да и вообще имеешь ли ты представление о том, какому риску подвергаешь себя, меня укрывая? В январе, когда мне предстояло сделать в Ниредьхазе доклад на тему: «Кто победит — империализм или пролетарская диктатура?», — министр внутренних дел позвонил по телефону городскому голове и весьма недвусмысленно намекнул, что правительство с нетерпением ждет сообщения о «непоправимой утрате». Ты понимаешь, какую беду можешь навлечь на свою голову?

— Понимаю. Потому и хочу хоть немного поддержать твое здоровье. Небольшой курс лечения мышьяком — и никаких возражений!

Хаваш решительно подошел к Тибору, держа в руках шприц.

— Мышьяк так мышьяк, — покорно вздохнул Тибор. — Даже его превосходительство министр внутренних дел не пожалел бы для меня мышьяка и с удовольствием всадил бы мне лошадиную дозу, чтобы сразу отмучиться…

Хаваш улыбнулся.

— А теперь завтракать, — сказал он, сделав укол и бережно спрятав шприц.

Он разлил чай, придвинул Тибору тарелку с тонкими ломтиками подсушенного хлеба и вдруг заговорил не то задумчиво, не то застенчиво:

— Раз уж судьба свела нас, я хочу поговорить с тобой. Понимаешь, я как бы повис между небом п землей. Ну кто я? Радикал? Согласен. Но вряд ли уже буржуазный. А вместе с тем еще не коммунист.

— Что же тебе мешает стать коммунистом?

— Тот, кто не хочет победы реакции, верит: победите вы. Это бесспорно. Я понимаю, что на смену капитализму с его страшными катаклизмами должен прийти новый строй. Только мне кажется, слишком большие надежды возлагаете вы на массы. Массы легко подвержены влияниям! И напрасно ты обольщаешься тем, что самое трудное уже позади и вы на пороге победы.

— Я постараюсь сейчас тебе все объяснить… — живо отозвался Тибор.

Хаваш подался вперед:

— Буду очень рад… Меня это волнует…

В коридоре вот уже несколько минут слышалось однообразное постукивание костылей. Приют инвалидов проснулся. Доктор взглянул на часы, потом на Тибора и решительно поднялся со стула. Возле двери он с сожалением сказал:

— Прости меня, но уже половина восьмого… Меня ждут больные.

— Что ж… — мягко ответил Тибор. — У нас еще будет время поговорить.

Хаваш открыл было дверь и вдруг, опомнившись, хлопнул себя по лбу: — А как же быть с тобой? Запри дверь и никому не открывай.

Тибор встал из-за стола.

— Нет-нет, напротив! Еще до обеда мы с тобой пройдем по лазарету и ты представишь меня, скажешь: «Ко мне приехал двоюродный брат, чиновник Ференц Краузе».

Хаваш наклонил голову, задумался.

— Тебе видней… — помолчав, сказал он. — У тебя в таких делах больше опыта.

Доктор ушел, а Тибор уселся за письменный стол. Чьи-то заботливые руки аккуратно сложили книги, освободив стол для работы. В сторонке — несколько стопок папиросной бумаги и целый набор остро заточенных карандашей. «Для меня», — догадался Тибор. «Днем вас просят не выходить, — сказала вчера связная. — А часов в шесть, когда стемнеет, идите на прогулку по направлению к Тэтэню. К вам подойдет знакомый товарищ и попросит папиросной бумаги. Вы отдадите ему одну стопку, а взамен получите номер газеты «Пешти хирлап» («Пештские новости»)».

Так, на папиросных листках и на газетных полях будет осуществляться переписка с партийными руководителями.

Тибор тут же приступил к работе. Отточенный карандаш забегал по тонкой, как пленка, бумаге.

«Первое. Через адвокатов-коммунистов необходимо установить связь с товарищами, брошенными в пересыльную тюрьму.

Второе. Обсудить сложившуюся обстановку в Центральном Комитете и перейти к новой тактике: от обороны к наступлению. Нам не в чем оправдываться. Ударные группы коммунистов сосредоточить на Вишеградской улице, возле здания партийного центра и типографии. Сорвать полицейские печати п занять здание. Полиция не имеет права отбирать и опечатывать эти помещения. Массы поймут и одобрят наши решительные действия. Правительство не решится на обострение отношений с коммунистами. Рано или поздно ему придется представить веские доказательства нашей вины, в противном случае провокация будет немедленно разоблачена. У правительства таких доказательств нет, и потому оно вынуждено отмалчиваться. Мы сумели, наперекор всему, обеспечить выход своей газеты. Теперь очередная задача — добиться, чтобы «Вёрёш уйшаг» печаталась открыто, и не в провинции, а в Будапеште, в нашей собственной типографии. На виду у всех мы восстановим ее в правах. Провокацией и клеветой правительство связало себе руки, и у нас сейчас есть возможность одержать верх над ним. Конечно, оно не сложило оружия. Не имея возможности помешать нам административными мерами, оно будет искать иных путей. Возможны новые провокации. Оба помещения, особенно типографию, нужно усиленно охранять. Привлечь для этой цели матросов с «Крепета» и «Иштенеша» или другие воинские подразделения, готовые поддержать нас.

Возвращение силой наших помещений, самочинный выпуск газеты, установление вооруженной охраны сами по себе явятся первыми революционными шагами…

Если нынешнее партийное руководство сочтет полезными мои рекомендации, оно должно дать указания об их осуществлении. Тем самым будет сделан важный шаг на пути установления пролетарской диктатуры. Пусть она восторжествует сначала хоть в небольшом!

Революционные массы сторицей воздадут нам за нашу преданность, за нашу смелость. Венгрия станет вторым форпостом мировой революции!..»

Принесли утренние газеты. Доктор Хаваш, согласившись с тем, что гость будет жить у него открыто, прислал их с санитаркой. Газетные статьи не вызвали у Тибора особого интереса, за исключением нескольких маленьких заметок. На них надо было бы откликнуться на страницах «Вёрёш уйшаг». Тибор достал из кармана тужурки небольшие блестящие ножницы и аккуратно вырезал заметки.

Закончив обход, доктор Хаваш зашел за Тибором.

— Пойдем… Все уже знают, что ко мне приехал гость.

Широко распахнув дверь, он пригласил:

— Прошу, братец Фери…

Хаваш провел его по всем кабинетам, представил главному врачу, познакомил с персоналом. И после каждого нового знакомства шепотом наставлял в коридоре:

— С этим будь осторожней… А тот — свой парень, сочувствующий…

Когда они вышли от пожилой аптекарши, Хаваш шепнул на ухо Тибору:

— Эта старая ведьма реакционнее любого бывшего министра.

Зашли они и в караульное помещение у ворот, хотя Хаваш сам был едва знаком с солдатами охраны. Караульные сидели в одних рубашках, греясь у железной печки, пышащей дровяным жаром.

Доктор представил солдатам своего гостя. Вдруг один из них, коренастый, широкоплечий молодой парень шагнул вперед из полумрака караульного помещения и, приставив правую ногу к левой, лихо щелкнул каблуками:

— Антал Габор… — громко представился он. — Запомните, господин Краузе! Если что-нибудь понадобится, можете рассчитывать на меня…

Открытый взгляд карих глаз, окруженных паутинкой морщинок, внушал доверие.

Однако какие могут быть у Тибора дела с караульными? Проверять документы и так навряд ли будут… А впрочем, кто знает… И Тибор на всякий случай внимательно вглядывался в лицо ладного, приветливого парня.

— Кто он? — спросил Тибор у доктора, когда они вышли из караульного помещения.

— Хороший парень, любит читать. Больше я ничего о нем не знаю. Караульная служба вне моей компетенции.

После обеда Тибор исписал еще одну стопку папиросной бумаги, изложив второму составу Центрального Комитета свои соображения о содержании очередного номера «Вёрёш уйшаг». Наметил темы, указал, кто и что должен написать, определил сроки представления статей.

Когда время стало приближаться к шести вечера, он оделся, чтобы идти на условленную встречу. Но в дверях столкнулся с доктором.

— В город, на вызов ездил, — сказал Хаваш и добавил: — Советую взять меня с собой для большей безопасности! Если полицейский на углу увидит тебя с врачом, известным всей округе, это снимет всякие подозрения.

— Ничего не имею против, — согласился Тибор, — у меня от тебя тайн нет и если тебе это не обременительно…

Негромко разговаривая, они шли по направлению к Тэтэню. Хаваш, смеясь, рассказывал, что приют содержится на жалкие крохи, отчисляемые от прибылей финансовых воротил. Однако многие инвалиды, съев «банкирский» обед, отправляются в город, ведут агитацию против своих «благодетелей», а потом как ни в чем не бывало возвращаются в приют и преспокойно засыпают в постелях, приобретенных на банкирские средства. «Банкиры возмущены неблагодарностью инвалидов, — посмеиваясь, говорил он. — А недавно один инвалид так прямо и заявил управляющему банка, посетившему приют: «Вы что же, думаете, горячим чайком да колбаской нам рот заткнуть и заставить забыть, что ради ваших барышей мы на фронте стали калеками? Не выйдет!» Сегодня в городе арестован Дюла Ковач, страдающий пороком сердца, тоже из нашего приюта. Схватили его во время облавы и обнаружили в карманах пачки коммунистических листовок. До войны был парикмахером. Обходительный, вежливый, пользовался здесь большой популярностью. Теперь по палатам из рук в руки передают прошение. Почти все подписались. Требуют освободить арестованного. Между прочим, в прошении есть такие слова: «Куда это годится — объявлять коммуниста врагом революции!»»

В этот момент навстречу им из темноты вышел мужчина. Тибор узнал бывшего военнопленного, с которым был знаком еще в Москве. Мужчина поравнялся с ними и, покосившись на Хаваша, прошел мимо. Тогда Тибор громко сказал: «Славный ты человек, доктор!» Товарищ обернулся… А дальше все произошло так, как сказала вчера Лиза Арвале.

Товарищ уже скрылся за поворотом, а Тибор все еще не мог справиться с радостным волнением: связь налажена, в кармане лежит послание Центрального Комитета. Скорей за работу!

По дороге домой он сказал Хавашу:

— Так. Значит, много людей вступилось за Дюла Ковача?.. Все-таки тверды наши позиции. И здесь, в Приюте инвалидов войны, и в других местах…

— Верно, Тибор, — согласился Хаваш.

— Ну вот, кажется, и пришло время поговорить о нашей вере в массы, — весело отозвался Тибор.

Однако разговор опять не состоялся: доктор неожиданно заторопился. Извинившись, он объяснил Тибору:

— Сегодня вечером у меня гости. Конечно, если ты возражаешь, могу принять их в вестибюле. Впрочем, это надежные люди. И тебе не помешало бы немного развлечься.

— Что за гости, Банди?

— Частые гости! Моя невеста Ализ. Разумеется, она приходит не одна. Обычно со своей подругой Йолан. Милая девушка. Ализ учится на химическом, а Йолан — в художественной студии. Обе убежденные коммунистки, члены партии.

Гости на конспиративной квартире — явление нежелательное, и в ином случае Тибор протестовал бы.

Но как запретить другу встречаться с невестой? Не может он выжить Хаваша из собственной комнаты! Конечно, девушки не выдадут его, тем более коммунистки. Но вместе с тем…

Хаваш заметил, что Тибор нахмурился, и, смутившись, сбивчиво заговорил:

— Короткий отдых… Надо немного развлечься, Тибор… Всего лишь…

Да, конечно. Но идет война. Он так занят. И вдруг потратить целый вечер на встречу с девушками?..

Тут же возникла другая мысль. А почему бы и не взглянуть в открытые и спокойные девичьи глаза, не услышать мягкие голоса? Неужели такое еще существует на земле? Он за годы войны забыл и думать об этом. «Забыл?» — мысленно усмехнулся Тибор. — «Ну что ж — вспомни!».

Улыбнувшись, он сказал Хавашу:

— Ты прав, отдохнуть не мешает.

Хаваш повеселел. Врач — всегда врач. Он и на эту встречу смотрел как на оздоровительное мероприятие, этакий курс лечения. Немного тепла и веселья необходимо молодому человеку, тем более столько перестрадавшему!

— Ты не пожалеешь, — уверял он Тибора. — Ализ я не буду расхваливать, она моя невеста, и этим все сказано. А вот Йолан — премилое существо! Остроумная, веселая! У них в гимназии был учитель, знаешь, из нынешних сократов, про которых говорят: «В голове — знаний воз, а под ногтями — навоз». Пиджак всегда в перхоти, волосы сальные… Преподавал греческий… Йолан прозвала его Навозократом! Имя это так и приклеилось к нему.

Тибор молчал, насупив брови. Кокетливые, острые на язык девушки, улыбка, беспечная шутка, шалость — все видится ему сквозь едкий дым пожарищ войны и кажется несбыточным, навсегда канувшим в прошлое. Неужели навсегда?

За последние пять лет ему не часто случалось бывать в женском обществе. Раза два, не больше.

Один раз это было в Швейцарии. Молодая женщина из порядочного семейства кокетливо спрашивала:

— В Москве вы, конечно, смотрели чудесные спектакли? Москва — столица театров!

— К сожалению, не было времени… — виновато отвечал Тибор.

— Понимаю, революция… Но за семь-то месяцев раз пять или шесть вы все-таки побывали в театре? Нет? Ну хоть два разика?..

Жители нейтральной Швейцарии не имели ни малейшего представления о войне, а тем более о революции.

Он попытался отшутиться:

— Признаться, однажды побывал в театре.

— Что давали? Какой спектакль?

— Восстание юнкеров.

— Хорошая вещь?

— Нет, отжившая. Пришлось изъять ее из репертуара.

Любопытство дамочки все разгоралось:

— Как это «изъять»? Уж не причастны ли вы сами к искусству?

Его бесила беззаботность швейцарцев, и он рассказал, как была «изъята из репертуара» эта «вещь»… Рассказал, ничего не утаивая и не прикрашивая, как он с семьюдесятью красногвардейцами, матросами и чекистами проник на чердак театра, как они прикладами и штыками вышибали с ярусов и из лож отстреливавшихся юнкеров.

— Самая кровопролитная схватка была в гардеробной. Несколько трупов так и остались висеть на стойке, как брошенные гардеробщиком шубы, — хмуро закончил он свой рассказ и метнул на собеседницу сердитый взгляд.

У дамочки от ужаса перехватило дыхание. Она несколько раз судорожно глотнула воздух и вдруг, захлопав в ладоши, рассмеялась:

— Ну и шутник! Великолепный гротеск…

— Вы просто глупы! — крикнул он и, повернувшись, ушел…

Он, и правда, огрубел за годы войны. Лоб прокопчен пороховым дымом, с губ срываются отрывистые слова команды, движения резки.

Чем ближе они подходили к дому, тем больше он ощущал неловкость. Когда они пришли в свою комнату, Тибор совсем уже хотел отказаться от встречи.

— Банди… — обратился он к другу, но в эту минуту в дверь постучали.

На первых порах разговор не клеился, хотя девушки держались просто и скромно. Банди Хаваш отошел с невестой к окну — им надо было обсудить какие-то свои дела, и они лишь изредка поглядывали на Тибора и его собеседницу.

Тибор стоял, прислонившись к платяному шкафу, а Йолан сидела на диване, откинувшись на спинку и обхватив руками колено.

Молчание становилось все тягостней. «С чего это сердце так колотится?..» Он смотрел на маленькую девушку, и она чем-то напоминала ему неоперившегося птенца… Коммунистка… Впрочем, представителям ее поколения, прозревшим к концу войны, здесь, в тылу, нетрудно было стать коммунистами.

Они подхватили уже зажженный факел. Он кашлянул. Видимо, ему первому следует начать разговор. Девушка очень мила и по-настоящему скромна… Меньше всего он хотел бы обидеть ее.

— Я слышал, вы любите пошутить, — наконец произнес он.

— А почему бы и нет, — живо откликнулась девушка.

Еще когда они поднимались по лестнице, Ализ шепнула ей, что у Банди поселился «неизвестный», здесь ему безопасно, потому что у Банди репутация буржуазного радикала. С того момента, когда Йолан переступила порог, она с замиранием сердца поглядывала на утомленного, красивого, неразговорчивого молодого человека.

Кто он, этот «неизвестный»?

— Однако, глядя на вас, никак не скажешь, что вы любительница шутить, — сказал Тибор и снова кашлянул.

— Может быть, — согласилась она.

«Какой он суровый, — подумала Йолан. — Говорят, Шандор Петёфи был таким же… А ведь он и лицом похож на Петёфи, особенно в профиль. Худощавый, бледный, щеки впалые… А какой проницательный взгляд! Уж не поэт ли он?.. Где-то я его уже видела, но где? — она напрягла память, — Ну да, да. конечно, я видела его на митинге… Он выступал, но тогда он казался старше… Наверное, потому, что носил усы. Это он! Он был там, о нем говорили еще, что он участвовал в борьбе за победу русской революции! Единственный из оставшихся на свободе вождей нашей партии…»

Она напряженно следила за собой, чтобы не допустить какую-нибудь вольность. А тут, как назло, нестерпимо ныли ноги. На улице сегодня так холодно, они долго шли по морозу, ноги замерзли и теперь начали отходить. С каким наслаждением она скинула бы сейчас обувь и поджала ноги!

В детстве она всегда так согревала их. Если бы не этот суровый товарищ, она и сейчас поступила бы так же. Йолан упрекала себя за то, что разговор не клеился. Всю жизнь мечтала встретиться с героем, а на поверку вышло, что ей и сказать ему нечего. Не развлекать же его всякими шутками, за которые гимназистки-одноклассницы прозвали ее «президентом клуба острословов…» Заговорить о политике? Глупо. Какое дело ему, одному из вождей партии, до ее «политических суждений»? Может, рассказать, как выполняла вчера особое задание, прогуливаясь неподалеку от виллы, где шло заседание второго состава Центрального Комитета? Ей поручили, если заметит что-нибудь подозрительное, махнуть платком товарищу, стоявшему на углу… Но как она ни вглядывалась. ничто не вызывало ее подозрения. Так и не пришлось подавать сигнала. «Еще подумает, что хвастаюсь», — подумала она и снова промолчала. Но, несмотря на нерешительность, смущение, тревогу, на душе ее вдруг стало хорошо от предчувствия чего-то большого и важного. И совсем не обязательно разговаривать — рядом удивительный человек, она видит его, разве этого мало?..

Все-таки лучше что-нибудь сказать. И неожиданно для самой себя Йолан проговорила:

— При вас я бы не осмелилась шутить. А вот о чем-нибудь серьезном, например, о художественной школе, могу вам рассказать… Хотите?

Тибор кивнул головой.

— Наша школа, хоть и левого толка, однако весьма непоследовательная. Так называемые «социальные этисты», например, причисляют себя к коммунистам, а я их считаю просто кривляками. Компания снобов. Наверное, вам не приходилось сталкиваться с такими? Вы человек, занятый важными, большими проблемами.

— Ошибаетесь, — улыбаясь, ответил Тибор. — Как редактор газеты «Вёрёш уйшаг» я имел «удовольствие» познакомиться с «этистами». Я знаю, что особый интерес в своих дискуссиях они проявляют к произведениям Достоевского. Раскольников для них герой-революционер! А о том, что его протест против общественного строя выразился лишь в убийстве старухи, они умалчивают. Мораль книги проповедует искупление и страдание… Ну а как вы? — он с любопытством посмотрел на девушку. — Вам удалось отбиться от этих «сложных натур»?.. Я, например, пытался раза два, но они тут же обрушивали на меня такой словесный поток, что голова шла кругом.

— Как раз сегодня маэстро Керншток немного осадил их.

— Да? Это интересно.

Йолан уселась поудобнее на диване и стала с увлечением рассказывать. Но вдруг спохватилась и покраснела от смущения. Она рассказывала о том, что вот уже несколько дней они пишут с натуры дородную цветущую девушку-цыганку. Преподаватель Керншток, как он это всегда делает, попросил сегодня учеников высказать свои суждения о натурщице. И тогда один «этист» сказал, что хоть натурщица и пышет здоровьем, но все же он думает назвать будущую картину «Смиренная мученица», ибо, как пояснил он: «это прекрасное женское тело будет обязательно изуродовано деторождением»… Керншток сердито позвякивал ключами в кармане.

Затем вскочила одна экспансивная девица. «По-моему, — заявила она, — в этой женщине выражена исконная мощь народа, — и добавила, отдавая дань своей утонченной философии: — Народ — это не что иное, как первозданная природа, воплощенная в человеческом теле»… Керншток беспокойно теребил свою бороденку, но вдруг в его глазах мелькнула усмешка: «Ну, Йолан, а что вы скажете о натурщице?»

Дойдя именно до этого места в своем рассказе, Йолан покраснела. Она ведь дала себе слово быть серьезной.

— Ну продолжайте! Что же вы ответили маэстро? — спросил Тибор.

Еще более смутившись, Йолан проговорила:

— Я ему сказала то, что думала. Красивая толстушка… и все.

Он смотрел в ее большие искрящиеся глаза, на ее взволнованное ожиданием лицо: как он отнесется к сказанному ею, — и вдруг, не сдержавшись, раскатисто рассмеялся.

Хаваш обернулся к ним и, хотя не слышал, над чем смеется Тибор, тоже невольно улыбнулся и приветливо кивнул головой.

Йолая уже не сводила восхищенного взгляда с Тибора. Еще минуту назад он казался ей серьезным и неприступным, а сейчас перед ней был другой человек — добрый, простой.

Она забыла о «хорошем тоне» и непроизвольным движением сбросила туфли, подобрала под себя ноги и свернулась клубочком в углу дивана.

Тибор сел рядом с ней и вдруг ощутил в душе необыкновенную, никогда не испытанную легкость. Все вокруг преобразилось, — оказывается, мир прекрасен и есть в нем не только лишения и беды.

— Как восприняли ваш ответ студийцы?

Девушка лукаво улыбнулась.

— Керншток захохотал, вроде как вы. И все время кивал головой. И всем тоже стало смешно, даже натурщица прыснула, стыдливо прикрыв свои пышные формы.

— Молодец! Проучили снобов! И что же маэстро? — поинтересовался Тибор, придя в самое веселое расположение духа.

— Керншток произнес лишь одну фразу: «Милейшие друзья, чтобы видеть, нужно прежде всего смотреть, а по рассуждать!»

Девушкам пора было собираться домой. Хаваш пошел проводить их до трамвайной остановки.

Тибор подошел к окну и долго смотрел им вслед.

Возвратившись, доктор застал Тибора уже погруженным в работу. Вопросительно взглянув на него, Хаваш нерешительно спросил:

— Ну как, не злишься на меня?

Улыбнувшись, Тибор ответил:

— О, ни капельки…

9

В небольшой комнатке, на первом этаже роскошного особняка барона Дежё Банффи, на улице Бимбо, собрались за квадратным столом члены второго состава Центрального Комитета. Баронская корона над парадным входом удерживала шпиков на почтительном расстоянии.

Хозяин особняка был вместе с семьей в отъезде, за границей. В особняке сейчас проживает лишь один швейцар, член компартии. Он и предоставил товарищам надежное место для совещания.

Среди собравшихся Райци из Объединенного завода электроламп, Фазекаш из Северных Главных железнодорожных мастерских, стеклодув Гершкович, Артур Иллеш, Элек Болгар, Дюла Хевеши, Эрне Бойаи, Ференц Ракош.

— Подождем Арвале, — обратился к присутствующим Болгар, — она должна скоро подойти. Мы просили Самуэли прислать с ней свой доклад. Необходимо определить отношение нашей партии к широким массам рабочих социал-демократов.

За окном послышались шаги. Райци прислушался и сказал тревожно:

— Не женские это шаги…

— Дозорные на местах, напрасно тревожитесь, — успокоил его Фазекаш.

— Боюсь, что товарищ Самуэли не решится никому доверить доклад и придет сам, — высказал предположение Бойаи.

Дверь распахнулась. Все повернули головы, и Болгар со смешанным чувством радости и тревоги громко сказал:

— Мы рады видеть вас, товарищ Самуэли, но тем не менее должны подвергнуть строгому взысканию за самовольную явку. Садитесь, пожалуйста.

В подполье не рекомендуется подолгу засиживаться на заседаниях. Пожав руки собравшимся, Тибор сразу же приступил к докладу.

— Во вчерашнем сообщении Центрального Комитета я прочитал о том, что рабочие социал-демократы на целом ряде предприятий присоединились к требованию коммунистов освободить арестованных руководителей нашей партии. Хотя мне и приходится оценивать события по сведениям, полученным из вторых рук, я все же могу с уверенностью сказать: рабочие, которые всего неделю назад выступали против нас, сегодня изменили свое отношение, значит, нам удалось завоевать симпатии рабочего класса. Считаю необходимым обратить ваше внимание на то, с какой невиданной быстротой развертываются события. Близок день, когда народ выйдет на улицу и предъявит свои требования. А мы не в состоянии ни защитить их от вооруженной расправы со стороны правительства, ни поддержать вооруженное восстание, в котором отчаявшиеся массы обязательно будут искать выход из своего бесправия. В таком случае борьба венгерского пролетариата за установление своей диктатуры может приобрести затяжной и кровопролитный характер…

Тибор говорил, не переводя дыхания, внимательно следя за выражением лиц товарищей. Нужно быть готовыми ко всему, говорил оп. Для него совершенно очевидно, в каком направлении будут развиваться основные события. Однако в столь сложной ситуации предвидеть заранее, когда наступит решающий момент, очень трудно, а находясь в четырех стенах, — просто невозможно. Вот почему он счел необходимым лично прийти сюда.

Начались прения. Выступавшие одобрили доклад Тибора, дополнив его множеством фактов, которые еще более убедили его в том, что ему удалось определить один из решающих моментов ситуации. Центральный Комитет констатировал, что на повестку дня поставлен вопрос о подготовке к вооруженному восстанию. Было поручено двум товарищам немедленно заняться «военными» делами, поддерживая все время связь с Самуэли. Затем началось обсуждение других вопросов.

И тогда Бойаи предложил оценить поведение товарища Самуэли:

— Правильно ли поступил один из лидеров партии, находящийся в подполье, лично явившись на заседание?

Тибор стал смущенно оправдываться:

— Я не мог поступить иначе, товарищи… Сейчас, когда поднимается революционная волна, всем нам необходимо подумать об установлении живых контактов с рабочими. И я собираюсь поставить сегодня вопрос о том, чтобы мне, конечно при соблюдении всяческих мер предосторожности, разрешили выступить в нескольких казармах и на заводах.

Это вызвало возражения. Болгар категорически заявил:

— Товарищ Самуэли, доверьте это нам… Сейчас от вас, как никогда, требуется осторожность. Правительство знает, что вы на свободе, и, конечно, догадывается, какую роль вы играете сейчас. В данный момент оно вряд ли пойдет на арест еще одного известного коммунистического лидера, но если охранке удастся выследить вас, не сомневаюсь, что будут применены радикальные меры. Надеюсь, вы понимаете меня?

Тибор беспокойным взглядом обвел сидящих за столом.

— Уж не собираетесь ли вы держать меня взаперти бесконечно? Идет сражение, я должен быть в бою!

Наступила тишина. Затем первым заговорил стеклодув Г ершкович:

— Товарищ Самуэли, у нас только два руководителя, которые имели счастье встречаться с Лениным и многому научиться у него. Это вы и Бела Кун. На свободе остались только вы. И мы не можем, не имеем права рисковать вашей свободой и жизнью.

Все поддержали Гершковича, его предложение приняло силу решения.

Тибору стало не по себе. Какая досада! Неужели они не понимают? Да, он участвовал в русской революции, но может ли это служить поводом для столь строгой опеки?

Да, ему действительно посчастливилось не раз встречаться с Лениным. С апреля по август 1918 года он по меньшей мере один раз в месяц бывал у Владимира Ильича. Последний раз Ленин принял Тибора в декабре, перед самым его отъездом на родину…

Тибор задумался. Если бы товарищи знали, с каким волнением ожидал он первой встречи с великим вождем! Давно это было… Впрочем, нет, всего каких-нибудь десять месяцев назад. А кажется, годы прошли с тех пор — столько произошло событий. Как сейчас, помнит Тибор этот день. Он сидел в номере гостиницы «Дрезден» над очередными газетными листами. В комнату вошел взволнованный Бела Кун. Не поздоровавшись, громко сказал с порога:

— Самуэли, завтра нас ждет Ленин!

«Откуда Ленин может знать обо мне? — удивился тогда Тибор. — И оправдаю ли я надежды Ленина, которые он, возможно, возлагает на меня?» В волнении он мысленно перебирал весь проделанный им революционный путь. Не больше полутора лет прошло с тех пор, как он сделал в Верхнеудинске первые робкие шаги. Шаги революционера. Это было похоже на то, как ребенок учится ходить… Немногим больше года является он убежденным коммунистом.

Три месяца занимается организацией интернациональных отрядов Красной гвардии и всего лишь месяц редактирует революционную газету.

Вот и все его «заслуги», если не считать восьми лет работы в социал-демократической партии да нескольких переломанных офицерами ребер… Как предстать с таким багажом перед человеком, который на протяжении четверти века, сквозь бури трех революций вел к победе самую революционную партию и создал первое в мире социалистическое государство?

Бела Кун держался куда увереннее. Да и не мудрено. Он на несколько месяцев раньше Самуэли вступил в большевистскую партию, был лучше теоретически подкован и имел куда больше опыта как партийный руководитель.

— Ничего, не волнуйтесь, Тибор, — успокаивал его Кун. — Вы же знаете, что помощь международного пролетариата русской революции воплощена в революционной деятельности военнопленных. Потому-то Ленин и уделяет так много внимания нашей работе…

После первой встречи с Лениным Тибор несколько дней ходил задумчивый, сосредоточенный. Он был недоволен собой, ему казалось, что и образован он политически недостаточно и таланта к руководящей работе у него нет. И все-таки он понимал, что отныне вся его жизнь будет посвящена революции. И еще он понял, что успеха на этом благородном поприще можно достичь, лишь сочетая беззаветную смелость с большой мудростью.

Да, он имел возможность поучиться у Ленина. Однажды Ленин спросил у него и Бела Куна, намерены ли они по возвращении в Венгрию создать самостоятельную коммунистическую партию или будут вести борьбу за победу пролетарской диктатуры, оставаясь в социал-демократической партии? Они ответили, что конечно же, нужна новая партия, что газета «Социалиш форрадалом» уже начала кампанию по разоблачению социал-демократических лидеров, погрязших в соглашательстве и оппортунизме.

Ленин помолчал тогда, а потом сказал негромко: — «Этим самым вы уже сделали первый шаг на пути к созданию Венгерской коммунистической партии…»

Спокойные ленинские слова заставили задуматься: все ли предусмотрено, не упущено ли что?..

Они принялись тогда за работу. Наладили контакты с левым крылом социал-демократической партии.

В те дни уезжал в Венгрию больной капитан Лейриц, тот самый, что спас Тибору жизнь в Соликамском лагере. На него можно было положиться. Через Лейрица в сигарной коробке с двойным дном направили письмо Ёнё Ландлеру. Тибор отправился в Швейцарию, чтобы оттуда установить связь с кружком Эрвина Сабо и Отто Корвином, служащим Лесного банка. Так помогли им как бы вскользь сказанные Лениным слова. Теперь в Коммунистическую партию Венгрии вошли не только возвратившиеся из России военнопленные, но и наиболее радикальная часть сознательных рабочих, которые пошли за присоединившимися к ней левыми социал-демократическими лидерами. Через друзей Корвина им удалось вовлечь в партию наиболее прогрессивные слои интеллигенции. Авторитет партии неизмеримо вырос в народных массах. Да, Ленин научил их тому, что для партийного руководства забежать вперед или отстать — одинаково опасно…

Тибор встал и, тяжело вздохнув, негромко произнес:

— Подчиняюсь решению. Приношу членам ЦК извинения за самовольную явку.

«В трудное положение поставили меня товарищи», — размышлял он по пути домой, сидя в глубине извозчичьей пролетки. Однако составом второго ЦК он остался доволен. Все энергичные, решительные, самостоятельные. Когда Тибор подошел к проходной Приюта, стоявший на посту Антал Габор отсалютовал ему винтовкой.

— То мороз, то снова оттепель, господин Краузе.

— Да, да, в самом деле, — согласился Тибор, только сейчас заметив, что снег падает на тротуар и тут же тает, образуя грязные лужи. Он поежился.

— Мерзкая погода, вредная для здоровья… — сказал солдат и бросил на Тибора настороженный взгляд: — В такую погоду лучше дома сидеть. — Потом, засмеявшись, добавил: — Послужит солдат при госпитале, глядишь — и наберется докторской премудрости!..

Все последующие дни Тибор не давал покоя Ха-вашу и Лизе Арвале: о чем говорят в городе? Какие настроения? Услышав новую весть, начинал возбужденно ходить по комнате.

Ответственность, лежавшая на нем, требовала максимального напряжения умственных и нервных сил. И может быть, поэтому такую радость доставляли ему встречи со студенткой-художницей. Он не переставал удивляться, как в одном человеке может соединиться столько различных качеств: ум, юмор, проницательность, нежность, решительность… С наслаждением он наблюдал, как безмятежный смех ее сменялся иногда то детским испугом, то трезвой рассудительностью. Тибор мог часами слушать ее рассказы о детстве, о родителях. «Моего отца преследуют», — часто, как заученный урок, повторяла Йолан. И правда, секретные характеристики, которые давали ему директора гимназий, где он работал, были постоянным бичом для преподавателя исторпи Алберта Силади. То и дело приходилось ему переезжать из одного провинциального города в другой. А «вина» его состояла в том, что он меньше всего интересовался собственной карьерой и вечно носился с какими-то идеями, внушающими беспокойство начальству. Диссертацию он написал на тему: «Жизнь народных низов в средневековье». Его консервативные коллеги морщили лоб и, насупив брови, говорили: «Подозрительный намек…» или: «Вызывающе прогрессивно…» Этого было достаточно, чтобы отравить человеку жизнь. «Ты знаешь, что твой отец — большой ученый?» — спросил однажды профессор истории Аладар Баллаги у десятилетней Йолан, когда отец привез ее в Будапешт, чтобы показать дочке столицу. Откуда ей было знать об этом? Мать, ожесточенная бесчисленными неудачами и лишениями, только и делала, что ссорилась с отцом, упрекая его в непрактичности, в неумении устраивать дела…

— Жизнь всегда раскрывалась передо мной в странных противоречиях, — рассказывала Йолан, но тут же, тряхнув головой, вдруг смеялась: — Помните сказку про золотую птицу? Злая мачеха отрезала голову пасынку и платком привязала ее к туловищу, чтобы скрыть преступление от отца. Сказка эта произвела на меня в детстве жуткое впечатление. Когда однажды моя соседка по парте пришла в школу с перевязанной шеей, я испуганно спросила ее: «Мими, тебе мать отрезала голову?» Девочки, услышав это, стали смеяться надо мной и долго дразнили потом…

У отца было много книг, но больше всего я любила Брема. Без конца могла рассматривать яркие картинки, где были нарисованы животные. Как-то учительница спросила нас: «Каких животных из семейства кошачьих вы знаете?» Я гордо подняла руку: «Ягуары и кугуары…» — отчеканила я. «Глупенькая», — ласково сказала учительница, она не читала Брема и решила, что я сама придумала это странное название — «кугуар».

Тибор всегда с нетерпением ждал Йолан. Она входила в комнату, и тяжелые думы, обременявшие его, сразу рассеивались. Он садился рядом с ней на диван и просил рассказать какую-нибудь смешную историю.

— Вы думаете, так легко развеселить великого деятеля? — спросила однажды Йолан.

— Позвольте узнать, кого вы причисляете к «великим деятелям?»

— Вас, — просто ответила девушка.

— Вот как!

— Помните у Карлейля: «Великий деятель — это электрический разряд, все остальные люди — горючий материал, ожидающий, когда он воспламенит их»…

— Да, но при чем тут я?

Йолан с укором взглянула на него.

«Какой недогадливый!..» — подумала она и неожиданно для самой себя вдруг сказала:

— Меня же вы сумели воспламенить!

Сказала и сама испугалась. Яркая краска залила щеки, лоб, шею, и она закрыла лицо руками.

Тибор не сводил с нее взгляда. От ее слов у него стало как-то особенно тепло на душе. Значит… значит… Но что сказать ей? Она смущена, и он растерян не меньше. Надо справиться с волнением… И он начал медленно рассказывать:

— Мне пришлось прожить несколько месяцев бок о бок с одним человеком. Бывали моменты, когда я его не то что великим, но даже порядочным не считал. А он оказался настоящим героем. В далекой России о нем слагают легенды. Вам интересно?

Она доверчиво взглянула на него.

— Да, очень… Продолжайте, прошу вас…

— Ну так вот…

И Тибор рассказал ей о Винермане, гусаре, который в апреле 1918 года, оборванный, разутый, скитался по русским дорогам, а через несколько месяцев его прах доставили с фронта в Москву и с почестями похоронили в братской могиле.

В последние дни Тибор почему-то часто с волнением вспоминал Винермана. Когда он вернулся из Швейцарии в Москву, Винермана уже похоронили.

До сих пор он ни с кем не говорил об этой тяжелой утрате. И вот теперь эта девочка нежной рукой прикоснулась к его сердцу, и выплеснулась наружу затаившаяся в нем боль.

— Прощаясь с ним на московском вокзале, — говорил Тибор, — я впервые подумал: «А все-таки что-то есть в этом парне…» Но мне и в голову не могло прийти, что вскоре имя его станет легендарным. Через три месяца комдива Винермана уже называли венгерским Чапаевым. Белые посулили ему чин полковника, если он перейдет на их сторону. Однажды Винерман отправился к белым якобы для того, чтобы переговорить об условиях перехода, а на самом деле, чтобы пробраться во вражеский стан.

И пробрался. И захватил в плен соблазнявших его офицеров.

— Как же получилось, что он погиб? — вздохнув, спросила Йолан.

— В кавалерийской атаке погиб. Он всегда рвался в самое пекло. Впрочем, любого революционера в каждый миг подстерегает смерть…

Йолан смотрела на него полными слез глазами. «Неужели и этот милый черноглазый юноша может погибнуть в любое мгновение? А разве сейчас, в эту самую минуту, жизни его не угрожает опасность?!» Вслед за этой мыслью пришла другая, успокоительная: «Ничего, что я не смогла скрыть от него своих чувств. Ведь он не огорчился. Если бы я могла хоть чем-нибудь скрасить его жизнь…» Йолан, переведя дыхание, незаметно смахнула слезу с ресниц и нежно улыбнулась Тибору.

Глава четвертая

Редактор

Революция, да придет царство твое…

Т. Самуэли

10

Каждый мартовский день 1919 года приносил обнадеживающие, волнующие вести.

— Если бы вы только слышали, — восторженно рассказывал молодой солдат Дюла Ковач, арестованный за распространение листовок и выпущенный по настойчивому требованию обитателей Приюта инвалидов, — как вежливо уговаривали меня отказаться от коммунистических убеждений… А знали бы вы, как эти же господа прокуроры разговаривали с нами, коммунистами, раньше! Чуют — не сегодня-завтра власть будет в наших руках.

Ковачу невдомек, что молчаливый господин Краузе на своей шкуре испытал, как обращались господа прокуроры с коммунистами каких-нибудь два-три месяца назад, ну, скажем, в январе…

Доктор зазвал Ковача к себе, чтобы Тибор послушал его рассказ. Приглашение доктора ни у кого не вызвало подозрений, весь Приют встретил Дюла Ковача как героя, каждый спешил зазвать его… И он с воодушевлением рассказывал:

— В юности тянуло меня к новым идеям, но главную премудрость постиг я, вступив в коммунистическую партию. И за эту идею готов сто раз отсидеть в тюрьме. Но сейчас вряд ли осмелятся посадить за это. Наша победа близка, господин Краузе!

Тибор слушал Ковача, еле удерживая радость.

— Господин Ковач, говорят, у вас больное сердце, — с напускным равнодушием сказал он, — и не вредно ли вам так увлекаться политикой?

— Знаете, у кого больное сердце, господин Краузе? — возразил Ковач, — У тех, кто даже радоваться боится… А мне весть о нашей победе только на пользу!

И он перевел разговор на другую тему.

— Смотрю я на вас, господин Краузе, и думаю: как это так, молодой образованный человек — и вдруг не интересуется политикой? В один прекрасный день спохватитесь, но будет поздно: останетесь в хвосте со своими допотопными взглядами. А необразованные пролетарии уйдут да-алеко вперед…

Что мог возразить на это Тибор? Конечно, приятно выслушивать подобные поучения!

И он сказал виновато:

— Я недавно приехал, не успел еще разобраться в политической обстановке.

Дюла Ковач укоризненно покачал головой:

— Не в обиду будь сказано, но двоюродному брату доктора Хаваша такое не подобает. Доктор, правда, не коммунист, но мы считаем его своим. Загляните-ка себе в душу, господин Краузе, и возьмите пример с брата. Предстоит решительная битва, порядочные люди должны находиться по одну сторону баррикады, а родственники в особенности…

Он попрощался и ушел.

Дверь захлопнулась, и громкий смех огласил комнату.

— Что касается твоих родственников, — проговорил доктор, — кажется, он попал в точку. Ведь вы, Самуэли, все по одну сторону баррикады.

Доктор, друг детства, хорошо знал всю семью Самуэли. Тибор задумался. Судьба разбросала его близких в разные стороны — во имя революции, во имя общей идеи.

— Да, пожалуй, ты прав. Недавно я получил весточку о братьях Золтане и Дюрке… — негромко сказал он. — Они создали в Ниредьхазе коммунистическую организацию. Сестра Маргит и ее муж Силард тоже коммунисты. А самый старший Лаци… Вместо с ним мы шагали по дорогам русской революции. Представь мое изумление, когда в прошлом году, явившись в один из майских дней в Кремль читать лекцию курсантам-агитаторам, я увидел среди слушателей-венгров своего долговязого братца… Это добрый Бела Кун, узнав, что в Ташкентском лагере военнопленных Ласло Самуэли ведет революционную работу, решил сделать сюрприз и, ничего мне не сказав, вызвал его в Москву… Лаци был моим учеником на курсах агитаторов, потом мы вместе сражались в Москве против эсеров. Он так хорошо проявил себя в боях, его послали в Ярославль на подавление эсеровского мятежа. И вот мы вместе вернулись на родину…

Тибор умолк. Есть вещи, о которых он не мог сказать даже Хавашу. Сейчас Лаци занят подготовкой вооруженного восстания, и снова под руководством Тибора. Многие листки тонкой папиросной бумаги, которые получает Тибор от связных, исписаны почерком его брата.

— Банди! — горячо воскликнул Тибор. — Наступает необыкновенная весна… Нынешней весной почки на деревьях раскроются вместе с нашей победой. Это наша буйная сила весенними соками бродит в природе. Я чувствую их своим сердцем. «Громоподобная весна, сопутствуй нашей битве!» Помните эти стихи Эндре Ади, посвященные кружку Галилея?

— Да, да, — радостно кивнул головой Хаваш. — Ты прав, Тибор.

Но взглянув на друга, он увидел, что тот уже склонился над письменным столом. Снова за работу. И чтоб не мешать ему, Хаваш тихо поднялся с дивана и незаметно вышел из комнаты.

А Тибор еще долго сидел за столом, и листки бумаги покрывались ровными четкими строчками — новые идеи, новые дерзкие замыслы.

Пока все складывалось на редкость благоприятно. Снова удалось занять помещения партийного центра и типографии. Изменилось к лучшему и положение коммунистов, томящихся в заключении, стало намного легче поддерживать с ними связь.

На днях Тибор разговорился с Анталом Габором. Антал — коммунист. До службы в армии работал слесарем-механиком на заводе «Ганц». Антал шепнул Тибору, что сразу обо всем догадался, потому что еще в январе видел Тибора в казарме Надор, где тот выступал на митингах. «Среди солдат охраны немало надежных товарищей», — сказал Габор. Тибор посоветовал ему отобрать пять человек из охраны и организовать из них кружок. Теперь Тибор тайно руководил им. Встречаясь с солдатами, «сочувствующий» Краузе рассказывал им о том, что довелось ему, военнопленному офицеру, увидеть в России. Солдаты — народ толковый, все кадровые рабочие. Свободное время они по обыкновению проводили в кафе, где беседовали с рабочими заводов, расположенных вдоль Фехерварского шоссе. Иногда вместе с ними шли на заводы и вели там агитационную работу. Наведывались и в свою прежнюю казарму. Так, через Габора и кружковцев Тибору удалось наладить контакт с заводами и казармами.

…Быстро скользит по бумаге неутомимый, остро отточенный карандаш.

— В городе только и разговоров, что о товарище Самуэли, — улыбаясь, сказал однажды вернувшийся из города Габор.

Тибор смутился. Солдат явно преувеличивал.

О нем могли говорить лишь те, кто энергично готовился к революционным действиям. По указанию Самуэли Габор разослал товарищей в воинские части и рабочие отряды, обучавшиеся военному делу.

— Настроение боевое! — доложили они, возвратившись, — Ждут сигнала товарища Самуэли. По первому его слову готовы поднять Красное знамя.

Сначала Тибор не мог понять, откуда солдаты знают, что именно он руководит подготовкой восстания. Но потом догадался — из руководителей партии он один на свободе. Не секрет и то, что в Советской России он занимался организацией боевых отрядов.

— Многие уверены, — добавил многозначительно Габор, — что деятельность партии направляет сейчас один Самуэли. Да я и сам считаю, что газету «Вёрёш уйшаг» по-прежнему выпускает товарищ Самуэли.

Габор поправил на голове шапку и огляделся. Ему казалось невероятным, что в такой маленькой комнатке может разместиться целая редакция.

А по существу, это и было так — сюда, на белый письменный стол, собирался весь материал. Здесь Тибор отбирал предназначенные для печати статьи и писал сам, здесь редактировал рукописи, отсюда отсылал их в типографию.

Газета «Вёрёш уйшаг» жила. Она выходила в свет, и правительство не решалось ее запретить.

Работа в редакции идет оперативно. И в типографии все движется без задержек, потому что здесь, за этим небольшим белым столом, Тибор предусматривает каждую техническую мелочь, которая может повлиять на выход номера.

— Не верится, что нашу газету редактирует кто-то другой, а не товарищ Самуэли, — продолжал Габор. — Знаменитую «Социалиш форрадалом», что выходит там, разве не вы вели? Мне случалось читать несколько номеров…

Газета «Социалиш форрадалом», издававшаяся в Советской России, пользовалась большим авторитетом. Для солдат, вернувшихся из русского плена, она была революционным катехизисом. Каждый венгр считал ее энциклопедией, где можно было найти исчерпывающий ответ на любой злободневный вопрос.

Задача «Вёрёш уйшаг» была значительно проще и конкретнее — разоблачать реакцию, предательскую роль правительства, готовить массы к восстанию.

— Я был одним из ее редакторов, — скромно ответил Тибор. — Только и всего. Ровно год назад мы с товарищем Куном приступили к созданию «Социалиш форрадалом»…

«И разве думали мы, — проносится у него в голове, — что газета завоюет такую популярность?»

— Чуть ли не целый год добивались мы с типографом Палом Гистлом, членом комитета военнопленных, изготовления в Москве венгерского шрифта, — сказал Тибор.

Много пришлось тогда потрудиться, чтобы выпускать для венгров, находившихся в России, удовлетворяющую современным требованиям, интересную газету. Как и все газеты в России, «Социалиш форрадалом» приходилось печатать на толстой желтой бумаге. Но и такой бумаги не хватало. Тираж газеты был всего лишь восемнадцать тысяч экземпляров. Военнопленные берегли каждый экземпляр, заботливо передавали его из рук в руки. Вот почему газету можно встретить в любом венгерском лагере — от побережья Ледовитого океана до Кавказа, от Ладожского озера до Тихого океана…

На страницах «Социалиш форрадалом» Тибор писал: «Революция, да придет царство твое… В Венгрии зреет нива. Этим летом начнем мы жатву. Война посеяла, нужда удобрила, революция соберет урожай. Начнется жатва, и падут не только колосья…» В солдатский лексикон вошли броские заголовки его статей: «Тревога!», «Короли всех стран, объединяйтесь!». «Готовится внутренний фронт» — эта фраза стала особенно популярной в последние дни.

3 апреля исполнится ровно год — всего-навсего год! — с того дня, как они — Янчик, Кун, Вантуш и Гистл, — сияющие и радостные, держали в руках первый влажный номер, только что отпечатанный на ротационной машине. Если бы к этой годовщине в Венгрии победила пролетарская диктатура, то они смогли бы сказать: никогда еще жатва не следовала так быстро за посевом…

Ведь так и будет!

А пока что выпуск газеты «Вёрёш уйшаг» — это геройский подвиг, ибо она выходит вопреки воле правительства. Редакцию не раз громили, опечатывали, рассыпали набор, закрывали типографию. Ныне редакция ушла в подполье, вокруг типографии снуют шпики и провокаторы. Но ее поддерживают растущие день ото дня революционные силы.

И, засмеявшись, Самуэли сказал Габору:

— Мне приписывают вдвое больше того, что я делаю…

В какой-то мере он был прав… Но газету «Вёрёш уйшаг» редактирует действительно он, и потому-то с таким нетерпением ждет, когда наконец уйдет Габор — пора за работу. Надо успеть подготовить очередной номер, иначе, в случае замены редактора, газета не выйдет в срок. А необходимость в такой замене может возникнуть в любой момент…

И столица, и вся страна жили ожиданием. Назревала пролетарская революция!

В пересыльной тюрьме это напряженное ожидание выразилось в том, например, что тюремные надзиратели выполняли любое требование уполномоченного политзаключенных Енё Ласло. Все — и правительственные чиновники, и тюремные надзиратели — растеряны, и каждый старался предстать перед коммунистами в лучшем свете. Заключенные получили право свободного передвижения в здании тюрьмы. Удалось установить регулярную связь арестованных членов ЦК с товарищами, действующими на свободе.

Теперь партия имела три согласованно действующих и дополняющих друг друга центра.

Подготовка к восстанию завершена. Боевые дружины готовы выступить по первому сигналу. У них есть все необходимое — оружие, боеприпасы, транспорт. Тибор может поехать к Ленину, теперь он имеет право сказать: «Венгрия стоит на пороге победы диктатуры пролетариата!»

Из Надьварада было получено известие, что один из летчиков согласен доставить Тибора в Москву, однако нужно время, чтобы подготовить машину к столь дальнему перелету. Тибор терпеливо ждал. Прошла неделя, а новых известий не поступало. Решением обоих ЦК постановили послать в Надьварад Лизу Арвале и проверить, как идет подготовка к полету.

В тог час, когда Тибор отправлял в типографию отредактированные материалы для очередного номера газеты «Вёрёш уншаг», худенькая студентка, связная, села в надьварадский поезд.

Через несколько дней — 71-я годовщина революции 1848 года. Тибору хотелось подняться в воздух и вылететь к Ленину на рассвете этого знаменательного дня. Пусть сообщение о его тайном полете на аэроплане — а об этом, несомненно, заговорит вся пресса — будет воспринято как сигнал к новому революционному подъему. Лиза пообещала ему, что организует вылет на этот день во что бы то ни стало.

За время подготовки восстания много таких вот молодых, восторженных девушек пришло в революцию.

А совсем недавно второй состав ЦК утвердил в качестве связных еще двух девушек. Теперь переписка с Тибором велась не на листках папиросной бумаги и не на полях газет. Две девушки из влиятельных семей лично доставляли ему корреспонденцию. И кому придет в голову заподозрить в них связных революционера Самуэли?

Замечательный народ, нынешние девушки!

Но есть одна… И она становится ему все ближе…

На днях между ними произошел интересный разговор.

С некоторых пор Йолан стала донимать Тибора вопросами: «Отчего вы такой худой? Где возьмете силы одолеть раскормленных банкиров?»

И чтобы избавиться от ее насмешек, он вдруг с напускной серьезностью ответил:

— Это оттого, что я женоненавистник!

— Женоненавистник? — удивленно переспросила Йолан, и в глубине ее глаз он прочел разочарование.

— Да, представьте себе, — продолжал он в том же тоне.

— Вы это внушили себе, — рассердилась Йолан. — Боитесь, что женщины отвлекут вас от дел. А что ж, — задумчиво продолжала она, — кто знает, как сложилась бы судьба героя древней Греции Леонида, если бы он дал слово жене во что бы то ни стало возвратиться живым с поля брани…

— Вот именно, как сложилась бы? — весело подзадорил Тибор девушку. Ее милая наивность нравилась ему не меньше, чем ее насмешливость. — Все равно он не ушел бы с поля боя живым. — На то он и Леонид…

— Но разве достойно человека нарушать обещание?

— Только мелкие людишки озабочены тем, чтобы предстать перед лицом истории добропорядочными «пай-мальчиками», — запальчиво ответил Тибор. — Для великих — превыше всего исполнение долга. Как часто недобросовестные историки пытаются очернить поистине великих людей! Четыре столетия обливают грязью имя великого крестьянского вождя Дёрдя Дожи. Лишь Петёфи и Ади подняли голос в его защиту, если не считать народного предания. Тот, кто мечтает стать не Карлом Великим или нашим знаменитым королем Матяшем, а таким, как Марат, Дёрдь Дожа, Спартак, Робеспьер или хотя бы как Шандор Рожа, — тот по-настоящему велик.

— А вы, — спросила Йолан, — хотели бы стать по-настоящему великим?

Он улыбнулся.

— Ну вот, вы сразу ловите меня на слове. Что ж, не скрою: конечно, хотел бы. Однако сейчас я тоже поймаю вас на слове. Скажите, вы согласились бы связать жизнь с таким человеком?

— Да, — негромко ответила Йолан, опустив глаза. Но тут же добавила: — А что в том проку, ведь вы — женоненавистник…

11

Возле каменной ограды, окружавшей казармы 32-го полка, раздался короткий свист. Солдат, ходивший взад и вперед по двору, услышав его, со всех ног кинулся к казарме. Он взбежал по лестнице в помещение автороты и крикнул:

— Тревога!

— Пошли, товарищи! — коротко скомандовал Янош Вечен. И первым взял оружие.

Сегодня очередь автомобилистов охранять типографию. Как только создавалась напряженная обстановка — а такое случалось нередко, — отряд, всегда находившийся в полной готовности, устремлялся к типографии.

Солдаты вышли из казармы небольшими группами и собрались возле каменной ограды. Становясь на плечи друг другу, они поочередно перелезли через нее — начальники их заметить не могли, так как сюда не выходило ни одно окно — и, спрыгнув на кучу мусора, сваленного с наружной стороны ограды, поспешили на тайный боевой пост. Прошло пять минут, и все подъезды и подворотни напротив главного входа в типографию уже были заняты солдатами.

Из переулка показалась разношерстная, оборванная толпа. Однако, если присмотреться внимательно, нетрудно было заметить на многих лицах холеные усики. Это позволило безошибочно определить: под рваной одеждой скрываются офицеры. Из толпы неслись антикоммунистические лозунги, прохожие обходили оборванцев, бросая на них недоуменные взгляды. Полицейский на посту, заметив приближающуюся ораву, отошел в сторону. Оборванцы подходили все ближе. Остановившись на углу, они приготовили камни, у многих в руках появились револьверы. Их стволы тускло и холодно поблескивали в лучах мартовского солнца. Солдаты, укрывшись в подъездах, дали предупредительные выстрелы. Голубоватый пороховой дым окутал дом. Орущая толпа в панике бросилась назад, за угол.

— Опять сорвалось, — злобно ворчал старший лейтенант запаса, усатый детина, усаживаясь в одном из кафе за столик, покрытый грязной, в пятнах скатертью. Вместе с ним сел капитан Лайтош, тоже одетый в штатское.

— Черт бы их побрал! — процедил сквозь зубы Лайтош. — Это солдаты из нашей казармы. А ведь был приказ никого с оружием не выпускать. Я поставил у проходной самых надежных людей. Ни дна им ни покрышки! Господин старший лейтенант, собери снова народ и еще раз пройди с ними на угол.

Усатый залпом выпил кружку пива и смахнул тыльной стороной ладони пену с усов.

— К чертям! Не желаю лезть под пули. Нет ли из этой типографии запасного выхода?

Лайтош прикрыл ему ладонью рот.

— Тсс… Я же сказал, только до угла. Ни звука о запасном выходе! В нашу задачу не входит разгром их паршивой типографии. У нас иная цель…

Капитан склонился к уху старшего лейтенанта и затоптал торопливой скороговоркой:

— Самуэли продолжает редактировать газету. Оттиски газетных полос должны навести на его след. Несколько офицерских групп, располагающих опытной агентурой, в том числе офицеры разведывательной службы, разработали план операции. Сегодня на типографии должен отправиться связной. Оттиски передаются от одного связного к другому, пока не попадут к редактору. Разведчики постараются выследить все звенья этой цепочки. А в конце ее на мушке пистолета окажется вождь красных!.. Понятно? Нужно засечь связного, который выносит оттиски из типографии. Ты атакуешь главный вход, значит, связному придется идти через запасной выход. А там всюду расставлены люди, они отправятся но его следу… Итак, милейший, за дело! Довольно прохлаждаться! — осклабился Лайтош.

В течение нескольких часов офицеры, караулившие запасной выход, выследили пятерых человек. В том, что четверо из них никакого отношения к передаче газетных полос не имели, убедились сравнительно быстро. Что касается пятого, то его пришлось выслеживать долго, и преследователи уже уверовали, что чутье их не обмануло. Но каково же было их разочарование, когда тот, за кем они так тщательно следили, спокойно вошел в вестибюль одного из дворцов на Господской улице. Швейцар объяснил им, что это столяр, который вот уже неделю ежедневно приходит сюда ремонтировать книжный шкаф барышни.

А вечером оттиски газетных полос как ни в чем не бывало лежали у Тибора на белом столе. Их доставили Мария Гостони, дочь бывшего члена верхней палаты, и дочь бывшего венгерского наместника в Хорватии Ида Йосипович. От листов, испачканных краской, исходил тонкий аромат духов, — оттиски были принесены в дамском ридикюле.

Тибор внес в гранки необходимые исправления и приступил к верстке номера: вырезал ножницами нужный материал и наклеивал на чистый лист бумаги — мастерил макет. Эта кропотливая работа требовала большого внимания и навыка.

Блестящие ножницы проворно мелькали в его руках. Когда нужно было наклеить вырезанную полоску. Йолан бережно брала кисточку для клея и, смешно подергивая кончиком носа, говорила:

— Прилипчивость — это по моей части…

От ласковой шутки теплело на сердце. Как хорошо, что она сидит рядом. Молча, с благоговением следит Йолан за каждым движением Тибора. На память почему-то приходит слово «аффинитность», услышанное еще в гимназии, на уроке химии. Оно обозначает внутреннюю энергию, побуждающую отдельные элементы к соединению. Наверное, таким вот подсознательным, «таинственным» свойством обладает и человек. В обиходе это принято выражать словами: «Они созданы друг для друга» или: «Полная гармония».

Как случилось, что с первой же встречи он увидел в этой девушке друга? Отчего, едва они познакомились, в их отношениях установилась полная гармония? А ведь, приехав из Надьварада в Будапешт, он горел одним желанием: отдать всего себя борьбе за счастье других. Как же случилось, что именно этот путь привел его к личному счастью?

Но сейчас некогда искать ответы на все эти «как» и «отчего». Нужно не рассуждая принять такой подарок судьбы. Какое счастье работать вместе! Да, вместе всю жизнь. И когда Йолан вдруг сказала:

«Уже девять часов!» — он растерялся от неожиданности.

Привело его в замешательство и то, что завтра утром он ожидал возвращения Лизы Арвале и надеялся, что она привезет благоприятные вести. Раз так — разлука с Йолан неизбежна. А может ли он известить ее о своем внезапном отъезде? И Тибор все-таки решился:

— Я считаю необходимым сказать вам кое-что. Может случиться, что завтра вы не застанете меня здесь… Я уеду, по-видимому, надолго. Не забывайте меня…

Он придвинулся к ней так близко, что ощутил ее горячее дыхание.

Йолан вздрогнула и опустила глаза. Мгновение показалось вечностью…

В комнату вошла Ализ, стройная, белокурая. Ее появление вернуло их к действительности.

— Йолан, нам пора. До свидания, господин Краузе…

Ворвавшийся в открытую дверь ветер окатил его прохладной волной. «Просто «прилипчивость»… или действительно любовь?..» — спросил он себя, глубоко вздохнув, и сел за корректуру.

Однажды поздно вечером Тибор вместе с Хава-шем, как всегда, отправился на прогулку.

— Нечего сказать, хорош агитатор! — усмехнувшись, сказал Тибор. — Еще в первый день своего приезда обещал поговорить с тобой о нашей вере в парод, да так до сих пор и не собрался.

Они шли по направлению к Ладьманёшу. Внизу стремительно катил мутно-желтые волны Дунай. Дул ветер, теплый и добрый. Хаваш шел с открытой головой, и Тибор позавидовал другу, — ему-то приходилось напяливать широкополую шляпу до самых броней, чтобы никто не узнал.

По смуглому лицу Хаваша скользнула улыбка.

— Народ уже сказал свое слово. И превосходно сказал! Для меня этой проблемы больше не существует. Мне хотелось бы поговорить с тобой о другом…

— Слушаю тебя, Банди.

Тибор вдохнул полной грудью свежий весенний воздух, пахнущий влагой, песком, галькой, и положил руку на плечо доктора.

— Когда поживешь рядом с человеком, лучше узнаёшь его, не так ли, Тибор?.. — спросил Хаваш. — Так вот скажи мне, достоин ли я звания коммуниста? Я решил вступить в партию.

Несколько мгновений Тибор молчал. Порыв ветра чуть было не сорвал шляпу с его головы. Доктор ждал ответа.

— Это серьезный шаг, Банди. Что ждет нас — победа или смерть? Ты все взвесил?

— Все, — кивнул головой Хаваш. — Победа — это новый мир, это жизнь, достойная человека. А смерть — презренный кусочек свинца в наши молодые головы. Настали времена, когда жизнь и смерть ходят рядом…

Они негромко засмеялись.

— Я считаю: ты достоин, товарищ Хаваш, — сказал Тпбор, взял врача под руку, и они повернули обратно.

Было около шести вечера, когда Хаваш вдруг попрощался и сказал:

— Пойду к Ализ…

Тибор удивился. Обычно Ализ сама приходила к Хавашу, но вот уже третий день, как девушки не появлялись в Приюте.

— Погоди-ка… — нерешительно сказал Тибор. — Ты ничего не знаешь? Йолан почему-то стала избегать меня. Может, я обидел ее?

— Нет, нет! — торопливо ответил Хаваш. — Это я виноват! В последний раз, когда я провожал их до трамвайной остановки, Йолан все допытывалась у меня, куда ты уезжаешь. Я сказал, что в Москву. «Это замечательно! — воскликнула она. — Я горжусь им!» Но, придя домой, взглянула на карту, прикинула расстояние, поняла, что тебе придется лететь над вражеской территорией, да еще на допотопном биплане, и так расстроилась, что не смеет показаться тебе, боится выдать свою тревогу. Ализ запретила мне говорить с тобой об этом, но зачем играть в прятки?.. Йолан любит тебя.

— Спасибо, доктор.

Сердце Тибора радостно билось. Значит, все-таки…

А на следующее утро от его ликования не осталось и следа, — такова жизнь. Приехала Лиза Арвале, усталая, расстроенная. «Полет срывается», — коротко сообщила она. Вчера пшют и механики закончили приготовления. Летчик решил опробовать машину. Самолет взмыл в воздух, сделал несколько кругов, мертвую петлю, все было прекрасно. Но при посадке одно колесо наскочило на камень, в результате отвалилось крыло и хвостовое оперение. Теперь на ремонт машины потребуется не одна неделя.

Злополучный камень! Люди совершают чудеса, летают, словно птицы, переделывают мир, и вдруг какой-то злосчастный булыжник может все погубить!

Увидев, как огорчился Тибор, Лиза не могла сдержать слез. Тибор попытался утешить девушку:

— Ничего, ничего, — сказал он. — Видно, слишком фантастична эта идея о полете! А вы молодец, настоящий молодец!

На сердце у него было тяжело — жаль расставаться с мечтой…

Лиза уходила грустная, подавленная, и, глядя на нее. Тибор невольно подумал о Йолан, у которой теперь не было оснований тревожиться за него.

Закончив обход больных, вернулся Хаваш и стал собираться в город. Тибор чуть было не попросил его: «Передай Йолан, что я никуда не лечу…» Но сдержался. «Смертельная опасность подстерегает меня на каждом шагу, и неужели она должна жить в постоянном страхе за меня?.. Я люблю ее. А любить — это значит беречь. Нет у меня права связывать с ней свою полную превратностей судьбу…»

Доктор оделся и ушел. В коридоре еще слышались его шаги. «Почему я ничего не сказал ему? — рассердился на себя Тибор. — Должна же она знать, что мне хотя бы сейчас не грозит упасть и разбиться…» Он вскочил, бросился за Хавашем и догнал его в самом конце длинного коридора.

— Передай Йолан, что я жду ее… — крикнул он и сам удивился: ведь собирался сказать совсем другие слова.

Как медленно тянется время! Лишь на другой день к вечеру дверь отворилась и в полумраке комнаты появилась Йолан. Она пришла одна.

— Вы знаете, что я не лечу? — вместо приветствия спросил он, включая свет, — ему хотелось лучше видеть ее лицо.

Йолан молча кивнула.

— И еще… я пошутил тогда, назвав себя женоненавистником…

— Я поняла… — смущенно сказала Йолан, присаживаясь на диван.

— Вы волновались за меня? Признавайтесь чистосердечно.

Ему стало неловко за свои слова, «Черт знает что. Я ведь требую от нее признания…» А она обернулась к нему и сказала спокойно и просто:

— Я полюбила вас…

Если бы Тибор знал, сколько раз за последние дни Йолан мысленно повторяла эти слова!

— Я так волновалась, — с виноватой усмешкой продолжала она, — что даже хотела броситься с балкона. Но потом подумала: а вдруг, когда намну перелезать через перила, внизу появится молочник… И мне стало так смешно!

«Вот он, секрет нашей «аффинитности»», — подумал Тибор и вдруг ощутил во рту вкус фруктового сока… (Как неожиданно поднимаются воспоминания из глубин памяти!) Когда он жил в Фиуме, то больше всего любил апельсины. Их выгружали из трюмов еще не совсем созревшие, сладкие и одновременно кисловатые. Йолан — такая же. Милая… Он засмеялся счастливым смехом и, обняв Йолан, привлек ее к себе.

Дверь открылась, на пороге появился Хаваш.

Он хотел было тут же уйти, но Тибор крикнул ему:

— Входи, входи! Мы решили пожениться!

«С начала мировой войны история устремилась вперед с такой скоростью, словно в нее впрягли дюжину локомотивов», — писал он одиннадцать месяцев назад в одной из своих статей, напечатанной в газете «Социалиш форрадалом».

Стремительно мчалась и его собственная жизнь… Газета «Социалиш форрадалом» уже стала исторической реликвией. А сам Тибор Самуэли за какие-нибудь несколько месяцев превратился в вождя венгерского рабочего движения. И то, что в жизни других людей продолжается обычно долгое время (о чем пишутся романы не в одну сотню страниц), — счастливая любовь, оканчивающаяся супружеством, — заняло в его жизни считанные дни, — а вот уже и финал!

В той же статье он писал: «Локомотив несется с бешеной скоростью, и мы не успеваем бросить даже беглый взгляд на все, что остается позади. Мы видим лишь то, что впереди, ибо только оно существенно и важно. Наша ближайшая остановка — пролетарская революция»…

Такова и его жизнь.

12

Во вторник 18 марта 1919 года около трех часов пополудни рабочий Чепель был похож на растревоженный муравейник. Ревели, перекликаясь, заводские гудки. То низкие, то пронзительно высокие, они заполняли все окрест гулом. Рабочие останавливали станки и, наспех вытирая замасленные руки, торопливо надевали пиджаки.

В огромном кузнечном цехе машиностроительного завода время от времени тяжело бухал лишь один паровой молот. Празднично одетый старший мастер Одеш со свойственной ему небрежностью высокомерно бросил:

— Идемте, товарищи! Сегодня сорок восемь лет Парижской коммуне. Почтим память погибшей революция!

Рабочие переглянулись. На их закопченных лицах мелькало выражение недоброй иронии. Не случайно ведь они перекрестили Эдеша в Гнидаша. А недавно, во время так называемой буржуазно-демократической революции 1918 года, выяснилось, что и он примкнул к рабочему движению.

— Почему погибшей? — громко спросил коренастый кузнец, слегка покачиваясь на широко расставленных ногах. — Наоборот — вечно живой! Так воздадим же ей должное!

— Отставить политику! — грубо осадил его старший мастер. — В ближайшее время правительство намерено провести выборы. Вот тогда и наговоритесь.

— Нам нужны немедленные действия, а не болтовня о демократии!

Эдеш помрачнел и, топнув ногой, заорал:

— Я требую следовать указаниям нашей социал-демократической партии!

Один из рабочих-металлистов, угрожающе теребя курчавую бородку, которую он, видно, отрастил в плену, не спеша подошел к старшему мастеру, снял у него с головы черный жесткий котелок и сунул под паровой молот. Бух! — и через мгновение в руках рабочего оказался большой черный блин. Он протянул его Эдешу.

— Как вы смеете? Что это значит? — прохрипел мастер.

— Сыты по горло! Скажите спасибо, что это шляпа, а не ваша голова, господин Гнидаш!

— Когда шла война, вы громче всех кричали: «Все для фронта!», — а теперь вдруг, как и мы, социал-демократом называетесь? Как это прикажете понимать? — спросил кузнец.

Курчавобородый вынес из застекленной конторы цеха профсоюзное знамя и торжественно снял с него чехол.

— Вперед, товарищи! Даешь Венгерскую коммуну!

Гудит, бурлит площадь Темплом на острове Чепель. Здесь собралось более пяти тысяч человек. Над людским морем, словно языки пламени, развеваются красные полотнища. «Даешь пролетарскую диктатуру!»— доносится отовсюду. — «Долой социал-демократических предателей!»

И вдруг все смолкло. Над тысячами человеческих голов возникла фигура оратора. Он предлагает принять резолюцию. В самый дальний конец площади ветер доносит его голос:

— Рабочие чепельских заводов, убедившись, что руководство социал-демократической партии свернуло с пути классовой борьбы, выражают свое несогласие с его позицией. Соглашательская политика социал-демократическпх лидеров по отношению к буржуазным партиям препятствует освобождению пролетариата, отодвигает час победы…

— А как же с выборами? — вклинивается чей-то возглас, но его заглушает резкий свист.

— Долой выборы! Даешь пролетарскую диктатуру! Хватит обещаний! Не о голосах заботиться надо — о наших нуждах! — несется со всех концов.

Оратор откашливается и вновь звучит его голос:

— …Мы против выборов. Этот трюк дает буржуазии возможность выиграть время, чтобы политически организоваться, саботировать производство, вывести из строя оборудование. Он отодвигает сроки организации планового производства, а белогвардейцам дает возможность собраться с силами…

— Правильно!

— Но позвольте, — снует в толпе старший мастер Эдеш, — мы собрались, чтобы отдать дань уважения погибшей Парижской коммуне.

— …Рабочие Чепеля требуют установить пролетарскую диктатуру! Пролетариат целиком и полностью принимает программу коммунистической партии…

— Но позвольте… разве мы для этого собрались?

Мы пришли отметить годовщину… — не унимается старший мастер.

— …Рабочий класс Чепеля требует немедленно освободить арестованных коммунистов. Принимая это законное и справедливое решение, митинг призывает рабочих всех будапештских заводов и фабрик присоединиться к нему!

Поднимается председательствующий:

— А теперь, товарищи, проголосуем. Кто за резолюцию?

Лес рук взметнулся над площадью.

— Кто против?

Толпа замерла, темнеют шапки и шляпы. Но вот несмело поднялась одна… вторая, третья рука.

— Кто воздержался?

Нет таковых.

— Объявляю результаты: более пяти тысяч — за… Трое против! Пролетариат Чепеля подавляющим большинством принял предложенную резолюцию!

— Да здравствует Венгерская коммуна!

В воздух полетели шапки, загремели аплодисменты.

А два часа спустя на письменном столе Самуэли уже лежал отчет о митинге.

— Началось!

Последние дни второй состав ЦК регулярно пересылал ему списки социал-демократических функционеров и известных буржуазных радикалов, изъявивших желание вступить в компартию. С каждым днем списки становились все длиннее. Массовый приток в партию свидетельствовал о том, что наступил переломный момент. Но это не мешало Тибору безжалостно вычеркивать из списков многих людей. Он понимал, что наряду с честными людьми в партию стремятся попасть карьеристы! Нужно было ясное и определенное слово рабочих. И вот оно, это слово! Второй состав ЦК сообщил: «Рабочие массы на всех предприятиях торопят с провозглашением пролетарской диктатуры». Первый состав ЦК извещал: «Игнац Богар и другие социал-демократические лидеры, посетившие пересыльную тюрьму, зондировали почву относительно объединения партий…»

Утром Тибор из Приюта инвалидов отправил обоим органам донесение: «Личный состав автополка, бронепоездов и артиллеристы перешли на пашу сторону. Две батареи, расположенные в крепости, готовы оказать поддержку в любую минуту. Рабочие дружины в боевой готовности».

Все три сообщения говорили об одном: решающий момент наступил!

19 марта 1919 года в первой половине дня дочь бывшего наместника Хорватии и дочь члена верхней палаты доставили Самуэли запечатанный конверт, в котором находилось указание провести в воскресенье, в половине четвертого пополудни, массовый митинг пролетариата Будапешта и его пригородов.

Решение, которое примет воскресный митинг, станет основанием для немедленного захвата власти!

— Садитесь, — попросил Самуэли девушек, — мне нужно написать в ответ несколько слов.

Он взял восьмушку бумаги и крупными буквами вывел заголовок воззвания, которое предстояло расклеить по городу:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Пролетарии!

Рабочие! Солдаты!

Вот уже более трех недель томятся в заточении 164 вожди коммунистической партии. Буржуазное социал-демократическое правительство незаконно держит их за тюремной решеткой потому, что они:

боролись за освобождение пролетариата;

стремились положить конец классовому господству буржуазии и установить советскую республику трудящихся;

добивались разоружения буржуазии и вооружения сознательных пролетариев;

ставили своей целью установление диктатуры пролетариата и подавление буржуазной контрреволюции».

«Немедленно освободите наших вождей!»

Быстро бежит карандаш но бумаге…

Пункт сбора, естественно, площадь у парламента, где в ноябре была провозглашена республика…

«В противовес белому террору буржуазного правительства, — пишет Тибор, — мы провозгласим волю революционных масс, пролетариата Будапешта и его пригородов!»

Карандаш остановился, Тибор задумался, потом зачеркнул слово «провозгласим» и написал: «Белому террору буржуазного правительства мы противопоставим волю…» «Каждому рабочему должно быть ясно, что, если потребуется, мы готовы в любую минуту применить вооруженную силу…» — подумал он.

" — Явиться на митинг — долг каждого сознательного пролетария!» — закончил он воззвание и поставил под ним самую авторитетную для венгерского пролетариата подпись:

«Венгерская партия коммунистов».

— Прошу вас как можно быстрее доставить это в типографию, надо сегодня же набрать и отпечатать, — сказал он девушкам.

После обеда в комнату поспешно вошел Хаваш. Он только что возвратился из города. Возбужденный и ликующий, Хаваш торжественно положил перед Тибором текст воззвания.

— Alea jacta est![14] Ты видал это?

— Нет.

Тибор и в самом деле еще не видел отпечатанного воззвания. Он внимательно прочитал прокламацию.

— Отдай Дюла Ковачу, он найдет место, где приклеить.

— Ковач как раз этим и занят сейчас, — улыбнувшись, сообщил доктор. — Как думаешь, мы победим? Мне кажется, что 23 марта будет провозглашена советская республика…

Тибор молча достал из внутреннего кармана пиджака бережно завернутый в платок маленький плоский пистолет, почистил его. Потом перезарядил.

20 марта 1919 года на квартире у капитана Геза Лайтоша встретились три молодых офицера и мужчина в штатском. Офицеры молча, не называя себя, пожали ему руку. Лайтош предварительно сообщил им, что это один из видных военных. В период мировой войны он помогал наладить военное сотрудничество монархии с болгарами. И теперь они с любопытством разглядывали пожилого полковника в гражданской одежде.

Рослый, широкоплечий, с густыми седыми волосами, он производил впечатление решительного, волевого и спокойного человека.

— Меня зовут Имре Фехер, — объявил он, давая понять, что не боится называть свое имя.

Полковник отказался сесть, и потому Лайтош и другие офицеры, будучи ниже его но чину, тоже продолжали стоять. Фехер смерил их пристальным взглядом, словно на утреннем смотру.

— Капитан Лайтош поставил меня в известность о проведенном вами розыске.

— Это была замечательная операция, ваше высокоблагородие, — вставил капитан. — Казалось, ниточка совсем оборвалась, но эти господа, проявив проницательность, распутали клубок.

Фехер заговорил отрывисто, как будто слова, которые он произносил, причиняли ему физическую боль:

— Многое рушится вокруг нас, А что у вас на душе, господа? Чем объяснить такое поведение? Вы напали на след красного вождя. И вдруг колеблетесь?..

— Разрешите объяснить, господин полковник, всего два слова… — робко кашлянув, заговорил один из старших лейтенантов. — Политическая обстановка такова, что крайне рискованно… Как бы вам сказать? Все может обернуться против нас…

Полковник даже не взглянул на говорившего.

— Разумеется, вы можете высказывать свои соображения. Но это напрасная трата времени. Допускаю, что создавшаяся ситуация может побудить отдельных господ офицеров заниматься политикой… Но для меня слово «политика» — пустой звук. Я знаю одно: красные — враги родины, из-за них мы проиграли мировую войну. С молоком матери впитал я простую истину: врагов родины нужно уничтожать! Ежели вы, заговорщики (пусть не смущает вас это слово), колеблетесь, предоставьте мне спасти честь офицерского корпуса. Я никогда не видел этого человека и не знаю его. Но я войду в его комнату в этом самом, как его… Приюте и, не колеблясь, застрелю его. Не из личных мотивов, а по убеждению.

Белесые глаза полковника подернулись дымкой, но рука, которой он сделал решительный жест в сторону Лайтоша, не дрогнула.

— Вот, господин капитан, что я хотел сказать и ради чего просил устроить встречу с господами офицерами.

Яркая краска залила лица офицеров, глаза возбужденно и виновато блестели. Они так вытянулись перед полковником, что, казалось, мундиры их вот-вот лопнут на груди. Лайтош, устремив испуганный взгляд на высокий блестящий лоб гостя, пролепетал:

— Я не сказал вам, ваше высокоблагородие, еще кое о чем. Мы не знаем, как поведет себя охрана Приюта, а что до инвалидов, так подавляющее большинство их на стороне красных. Там несколько сот человек, господин полковник. Костыли — это тоже оружие.

— Полно-те, капитан! — вспылил полковник. — Речь идет об офицерской чести! Меня ничто не остановит. Нынешнее правительство уволило меня в отставку, у меня даже нет оружия. Но я выполню свой долг! — И, повернувшись к офицерам, продолжал: — А посему попрошу одолжить мне заряженный пистолет.

Офицеры, как по команде, стараясь опередить друг друга, потянулись к кобуре.

Полковник не спеша, со знанием дела выбирал, рассматривая тупорылые револьверы. Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату вбежал капитан Герцог.

— Послушайте, господа… — запыхавшись, проговорил он. — Потрясающие новости!.. Я к вам прямо из Министерства обороны!..

Не снимая фуражки и лить сдвинув ее на затылок, Герцог упал и кресло и начал, захлебываясь, рассказывать:

— Несколько часов назад представитель Антанты вручил венгерскому правительству поту. Не просто ноту, а наглый ультиматум. Грубый приказ поверженной стране. Будет оккупирована треть оставшейся территории. Ну, может быть, немного меньше, но это не меняет дела, — он небрежно махнул рукой. — Во всяком случае, оккупации подложит Дебрецен! Правительство в безвыходном положении. Ему не на кого опереться. Если же оно примет ультиматум, то будет сметено всеобщим возмущением. Президент Каройи заявил, что уступает власть социал-демократам. А те отказываются, боятся ответственности в столь щекотливой ситуации. Правда, некоторые социал-демократические лидеры считают возможным взять власть, но при условии, что в правительство войдут коммунисты, поскольку за ними стоят рабочие…

— Какова позиция старых офицеров из военного министерства? — спросил капитан Лайтош. Лицо его стало землисто-серым. О полковнике все забыли.

— Э… дрянь дело! — с шумом выдохнул Герцог. — Тошно станет, если узнаете. Статс-секретарь Штромфельд и подполковник Томбор настаивают…

Имре Фехер, услышав знакомое имя, сунул револьвер в карман и подошел к разговаривающим.

— Мнение полковника Штромфельда, старого генштабиста, для меня кое-что значит. Каково оно?

— Он заявил правительству, — неприязненно бросил Герцог, — что единственная организованная сила, способная в столь трудных условиях защитить страну, — это рабочие. А единственным нашим союзником в борьбе против Антанты может быть не кто иной, как Советская Россия!.. И представьте, его мнение разделяют многие офицеры из министерства!

— Красные? Неужто красные придут к власти?! — в отчаянии воскликнул Лайтош.

— Но самое печальное — ну и дрянь же дело! — что я сам, несмотря на свое отвращение к красным, придерживаюсь такого мнения… — с этими словами Герцог нахлобучил фуражку на глаза. — А где другой выход, господа? В городе ходят упорные слухи о готовящемся восстании рабочих. Правительство должно уйти. Кто придет на его место? Антанта? Мы? Нет, нас ничтожная горстка.

Все молчали, ошеломленные. Тишину нарушил резкий голос старшего лейтенанта:

— Да… камрады… лучше синица в руках… Что ж, пусть повоюют с Антантой… Пусть большевики и красные обороняют страну. Придет время, и мы вырвем у них Венгрию! А пока я предпочитаю отсидеться в Вене.

— Офицер покидает родину в годину испытаний! Ну, знаете, господа… — взорвался полковник Фехер.

Лайтош неопределенно пожал плечами:

— Едва ли возможно сохранять прежние принципы и представления в нынешних изменившихся условиях… — процедил он.

— И вы так считаете? — Имре Фехер вопросительно взглянул на молодых офицеров. — В таком случае не сочтите за труд ответить еще на один вопрос: в изменившихся условиях и все такое прочее, когда защитить родину способны только рабочие, а значит, и вожди рабочего класса и все такое прочее… есть ли смысл убивать того человека?

— При любых обстоятельствах! — поспешно ответил Лайтош.

— Разумеется! Несомненно!

— Ах, дрянь дело! Да перестаньте вы хорохориться, черт вас возьми! — вспылил Герцог, вскакивая с кресла. — Сейчас каждый должен позаботиться прежде всего о себе: обзавестись заграничным паспортом, замести следы… Итак, абтрэтэн![15]

— Верно, верно… — заторопились офицеры и, с лихорадочной поспешностью накинув шинели, выскочили за дверь. Вслед за ними неторопливо вышел и полковник Фехер, сжимая в кармане заряженный пистолет.

Он не спеша шагал к Буде, погруженный в свои беспокойные думы. «Мир непостижим… — размышлял он. — Итак, родину могут спасти только рабочие вожди, то есть красные и все такое прочее… И поскольку Самуэли есть вождь рабочих, красных и все такое прочее…»

На середине моста Франца-Иосифа он остановился и, прислонившись к парапету, стиснул руками голову. «Ежели отчизну могут спасти только рабочие, и к тому же только вместе с коммунистами, кто в таком случае враг? К какому выводу можно прийти?» От напряжения у него разламывалась голова.

Лицо полковника побагровело, он неторопливо вынул из кармана руку и перегнулся через парапет. Тупорылый черный револьвер полетел вниз. Небольшой круг разбежался по воде, но спокойные дунайские волны тотчас стянули его…

13

21 марта во второй половине дня в Приют пришла Йолан, разгоряченная быстрой ходьбой, разрумянившаяся. Она принесла радостные вести.

— На улицах — ни одного полицейского. На каждом углу прохожим раздают прокламации. Люди с жадностью читают воззвание. По городу идут слухи, что правительство собирается уйти в отставку. Новая нота Антанты содержит неслыханные территориальные притязания! Все понимают: надвигается гроза… В воскресенье мы обязательно победим!

Тибор слушал ее, затаив дыхание. Хаваш, Лиза, Габор еще не вернулись из города, связные тоже не появлялись, газеты не выходили со вчерашнего утра: рабочие типографий бастовали. Тибора не покидало гнетущее чувство, что он стоит в стороне от событий. Слова Йолан рассеяли это ощущение, он снова вместе со всеми. Как хорошо, что она пришла! И все-таки он сказал:

— Милая, тебе необходимо уйти отсюда. Не медля ни минуты!

— Почему?

Он запнулся.

— …Мне нужно поработать.

— Но до сих пор я никогда не мешала тебе, — возразила Йолан.

А он уже раскаивался: «Зачем солгал? Лучше сказать начистоту: в эти решающие часы оставаться здесь опасно. Но как скажешь? Она опять будет волноваться за мою жизнь».

Тибор ощутил горечь во рту.

— Сядь на минутку, — ласково сказал он. — Пойми, тебе нельзя оставаться здесь, нельзя приходить завтра, послезавтра, словом, до тех пор, пока мы не победим… Ты помнишь, что случилось с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург?

Сказал и почувствовал острую боль. Либкнехт как живой предстал перед ним. Поблескивают стеклышки пенсне, серебрятся на висках волосы. Умное, доброе лицо. Последний раз они встретились под Берлином в загородном ресторанчике. Кивнув на шуточный плакат «Заплати по счету!», Либкнехт сказал, улыбаясь: «Полицейский думает о счете, который приносит официант. А я уверен: все будет так, как мы понимаем!»…

Вместе с ними за столиком сидела Роза Люксембург, она негромко добавила: «Пришло время заплатить по счету, который предъявляют рабочие и трудящиеся всего мира. И мы заставим заплатить!..» Но вышло иначе: правые социал-демократы сговорились с реакционными офицерами и учинили зверскую расправу над Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург.

И сейчас, вглядываясь в обеспокоенное лицо Йолан, Тибор чувствовал, как страх за нее закрадывается в его сердце.

— Я давно подозреваю, — сказал он, — что они выследили меня. И сейчас, когда мы объявили открытую войну правительству, можно всего ожидать. Винце Надь не станет арестовывать меня, но кто поручится, что, следуя примеру Носке, он не выдаст меня на расправу офицерам.

И увидев, как разом побледнела Йолан, он добавил:

— Это жестоко с моей стороны так говорить. Но ты должна понять — я революционер, а стало быть, могу в любой момент погибнуть.

— Спасибо за то, что ты сказал мне правду, — твердо сказала Йолан, вставая и пересаживаясь к столу. Сжав в руке увесистое пресс-папье, она продолжала: — Я коммунистка, и никогда ни от чего не стану тебя удерживать.

— Но если ты начнешь плакать…

— Слез моих ты не увидишь.

— О-о, ты настоящая революционерка, — сказал он, ласково погладив ее по голове. — А теперь ступай… И не тревожься ни о чем. В понедельник мы снова встретимся.

— Никуда я не пойду! — упрямо заявила Йолан. — Пусть только посмеют сунуться! — ее тоненькие пальцы все крепче сжимали пресс-папье.

Он улыбнулся.

— Это хорошо, что ты такая смелая. И все-таки лучше уйди. Одному мне не страшно встретить опасность, а за тебя я буду бояться… У меня есть оружие, в охране надежные люди. Иди, любимая…

Но Йолан, казалось, не слышала Тибора. Лицо ее выражало твердую решимость.

В коридоре послышался шум. Он нарастал, приближался. Тибор сунул руку во внутренний карман пиджака. Вот уже у самых дверей раздался топот ног. В дверь громко и настойчиво постучали.

Первым ввалился в комнату Антал Габор, лицо его расплылось в радостной улыбке. А следом за ним — много людей, возбужденных, шумных, восторженных. Почти у всех в петличках алели красные банты.

— Товарищ Самуэли, нас прислали за вами. Правительство приказало долго жить! Партии объединились. В пересыльной тюрьме подписано соглашение. Вас просят объявить народу о нашей победе!

Все во главе с Тибором двинулись вниз. У подъезда к Тибору с трудом пробился связной от партийного руководства.

— Сейчас в прежней палате депутатов проходит теоретический диспут рабочих столицы и членов кружка Галилея, — быстро сказал он. — Второй состав ЦК, занявшийся разрешением неотложных дел, просит вас, товарищ Самуэли, объявить участникам диспута о нашей победе. А потом сразу же вас ждут в Центральном Комитете, на Вишеградской улице.

У ворот Тибору преградила дорогу толпа инвалидов. Его приветствовали восторженными возгласами. Новая весть уже облетела Приют: господин Краузе — по кто иной, как сам Тибор Самуэли. На улице его поджидал автомобиль. С трудом протиснувшись сквозь толпу, Тибор наконец сел в машину, и она тут же тронулась. Кто-то окликнул его, — за автомобилем, размахивая руками и громко смеясь, бежал Дюла Ковач. Он только сейчас понял, кого так настойчиво агитировал вступать в партию.

По Фехерварскому шоссе группами шли рабочие. Узнав о радостном событии, они остановили станки и вышли на улицу, чтобы приветствовать пролетарскую диктатуру. Над рядами демонстрантов алели флаги и лозунги.

Безбрежное красное море знамен.

Человеческий поток залил мостовую, и автомобиль двигался еле-еле. Никто не шарахался от машин, — люди ничего не боялись, они безраздельно овладели улицей. Изнуренные, голодные, в изношенной одежде, — вот они, новые хозяева.

От их победных криков дрожат оконные стекла.

Неужели свершилось?!

На улицах, примыкающих к центральной части города, народу значительно меньше, шофер прибавил скорость, и через некоторое время машина остановилась у подъезда.

— Здесь подождать вас, товарищ? — спросил шофер.

— Да. Я скажу всего несколько слов и поедем дальше.

Давно Тибор не произносил речей, давно не ходил свободно по улицам. Кик это прекрасно — ходить с непокрытой головой и чувствовать себя в полной безопасности!

Лестница, ведущая в палату депутатов, пустынна, значит, сюда еще не докатилась весть о победе.

Тибор появился на трибуне, и в зале возникло оживление, отовсюду послышались возгласы: «Да это Самуэли!», «Сам Тибор Самуэли!», «Самуэли!»

Зал встал, аплодируя. Вождь партии, скрывавшийся в глубоком подполье, открыто появился на трибуне. Что же произошло?

— Говорите!

— Мы слушаем вас!

— Да здравствует…

— Товарищи… — начал Тибор, всем существом своим чувствуя, что наступила самая счастливая минута в его жизни. Никогда не испытывал он столь беспредельной гордости за свое поколение, на долю которого выпала великая миссия… Он вскинул руку навстречу притихшему залу.

— Дорогие товарищи! — повторил он. — Мне выпало великое счастье объявить вам о победе…

Книга вторая

Драма

Выбыл из строя Тибор Самуэли — стойкий, неустрашимый революционный вождь, каких было немного в истории пролетарской революции.

Бела Кун

Глава первая

Народный комиссар

«Человечность» и «сентиментальность»— понятия отнюдь не тождественные.

Анри Барбюс

1

Наступил вечер. В здание партийного центра социал-демократов один за другим входили представители двух рабочих партий. Собираясь группами, они оживленно разговаривали, угощали друг друга дешевыми сигаретами, прохаживались по просторному залу, на стенах которого висели знакомые лозунги. Многие заметно волновались. Исторический момент! Здесь, за дверью смежного с залом кабинета, готовилось воззвание о провозглашении Венгрии Советской республикой и список членов нового правительства. Кое-кто опасался, как бы в водовороте событий не произошло еще чего-нибудь неожиданного. Были и такие, кто до сих пор не мог поверить, что свершилось наконец то, о чем предсказывал Маркс. Свершилось сейчас, а не через столетия, как пророчили некоторые.

Коммунисты держались особняком. Негромко разговаривая, они с трудом сдерживали радость одержанной победы. Но успех не кружил головы. Они вели себя скромно, ничем не выказывая своего превосходства над членами социал-демократической партии, признавшими свое поражение. Понимали — это будущие соратники по борьбе. А те даже в собственной штаб-квартире чувствовали себя стесненно, словно в гостях. Иногда кто-то убегал в комнату, где стоял телефонный аппарат, а потом, вернувшись, громко рассказывал последние новости. Сообщепие вызывало возгласы одобрения, а порой даже и овации.

— Товарищи! Главное управление полиции добровольно присоединяется к нам!

— Президент республики Михай Каройи не станет чинить нам препятствий. Он во всеуслышание заявил: дабы не допустить захвата власти кровавой реакцией, вручаю бразды правления венгерскому пролетариату!

Да, вести приходили одна радостнее другой, но волнение в зале не утихало.

Краснощекий социал-демократ, секретарь партийной организации крупного предприятия, держа в зубах дорогую сигару, переходил от одного к другому и спрашивал:

— Как поведут себя офицеры? Ведь у них оружие! Не станут ли совать нос в наши дела махровые реакционеры, вроде графа Фештетича или заводчика Фридриха?

За окнами хлестал по-летнему теплый дождь. Но вот все заглушил рев тяжелых грузовиков и громкое солдатское «ура». От гула задребезжали оконные стекла. «Офицеры!»— испуганно вскрикнул краснощекий социал-демократ. А между тем над кабинами проносившихся грузовиков развевались красные флаги — солдаты приветствовали пролетарскую диктатуру в Венгрии громким «ура».

— Бескровная революция! — негромко произнес кто-то в наступившей тишине.

В зал вошел Самуэли. Почти одновременно с ним появился и Вильмош Бём — бывший министр обороны. Бём вышел из кабинета, где велись переговоры о формировании Советского правительства, явно раздосадованный. Все складывалось совсем не так, как ому бы хотелось. Первым, кого он увидел, войдя в зал, был Самуэли — бледнолицый молодой человек, в суконной военной тужурке. Бём хорошо знал, что именно он прослыл в коммунистической партии незаурядным военным специалистом и остается работать но военной линии. Вот почему Бёму достался портфель сугубо гражданского наркомата. Он отнюдь не собирался мириться с новым назначением, надеясь, что рано или поздно снова возглавит министерство… или, как бишь его теперь именуют?.. Народный комиссариат по военным делам. Однако не мешает сблизиться с этим Самуэли, — ведь он, хотя ещо и не знает об этом, уже назначен одним из руководителей Народного комиссариата по военным делам. Ловкий и хитрый, Бём тут же придумал эффектный ход, который, как ему казалось, должен был произвести благоприятное впечатление на соперника.

Самуэли поспешил к своим товарищам-коммунистам. По-братски обнимался с каждым, и они тесным кольцом окружили его. Бёму стоило немалых усилий протиснуться сквозь это кольцо. Он хорошо понимал, как сложно его положение. А каково было тем деятелям правящей социал-демократической партии, которые сегодня в полдень пришли к этим молодым людям прямо в Центральную тюрьму договориться с ними? Правое крыло социал-демократической партии позорно обанкротилось. Центристам же, в том числе и Бёму, пришлось, как говорится, «идти в Каноссу».

Ведь Бём и после октября 1917 года продолжал сверять свои часы по часовым стрелкам II Интернационала и неотступно следовал его политическому курсу.

Жигмонд Кунфи, соратник Бёма по руководству социал-демократической партией, так же как и он, питающий антипатию к коммунизму, будучи человеком умным и всесторонне образованным, оказывал на Бёма большое влияние. Правда, его так же, как Бёма, одолевали сомнения: а если будущее докажет, что позиция правых социал-демократов, отказавшихся от сотрудничества с коммунистами, была правильной? Но в последние дни стало ясно, что венгерский рабочий класс готов следовать примеру русских рабочих, что идея диктатуры пролетариата непременно восторжествует на венгерской земле. Поэтому-то Кунфи и поставил свою подпись под соглашением, объединяющим две рабочие партии. Пришлось отречься от своих прежних взглядов и примкнуть к тем, кого до нынешнего дня они беспощадно преследовали. Бём последовал его примеру.

Он понимал — старого не вернуть, и его вдруг охватил неизъяснимый азарт, он почувствовал себя первооткрывателем неведомых земель, пустившимся в дальнее плавание по бурному морю. И вот теперь, самоуверенно улыбаясь, он подходил к молодому человеку, которого еще так недавно люто ненавидел. «Самуэли не был участником переговоров о формировании Советского правительства, — рассуждал Бём, — а значит, ему еще далеко до меня, опытного партийного лидера!»

Тибор почувствовал, как кто-то крепко сжал ему локоть. Он обернулся.

— Наша сила и ваша энергия, товарищ Самуэли, способны творить чудеса… — сказал Бём, эффектным жестом искушенного оратора стараясь подчеркнуть важность своих слов. Он намекал, что молодые коммунисты должны умерить пыл. Социал-демократы вносят свой пай — могущественную, умудренную опытом партию. Значит, сила на их стороне. А что у коммунистов? Революционный задор? Бём полагал, что Самуэли примет за чистую монету его горячие заверения в преданности общему делу, конечно если он убежденный сторонник единства рабочих партий, а не тщеславный соперник.

Сложные чувства обуревали и Самуэли. Он был растроган, но отнюдь не выспренными словами Бёма.

Его взволновало примирение коммунистов с социал-демократами. Ведь именно в рядах этой партии начал он борьбу за социальную справедливость. Однако смысл слов, сказанных прожженным политиканом, Самуэли понял гораздо глубже, чем мог предположить сам Бём. Теперь, когда социал-демократические лидеры вступили на путь, указанный коммунистами, они вернули себе былое влияние на рядовых социал-демократов. Но так сразу выступить с наглым предостережением по адресу коммунистов!.. Не слишком ли вы распоясались, господин Бём! — мысленно возмущался Самуэли.

Слова Бёма отрезвляюще подействовали на пего, но они не смогли омрачить радости одержанной победы.

Тибор прибыл сюда из штаб-квартиры коммунистов, находившейся неподалеку. Всю первую половину дня ему пришлось немало потрудиться. Обстановка требовала быстрых и оперативных действий. Бескровная революция совершилась не сама по себе — пришлось приложить много усилий, чтобы предотвратить кровопролитие.

Нужно было сделать так, чтобы власть, вырванную у буржуазии, сразу же взял в свои руки рабочий класс, нельзя было медлить ни минуты. Безвластием могли воспользоваться и политические авантюристы, и уголовные элементы, у которых скопилось много оружия, доставшегося им после войны. Чиновники отставного буржуазного правительства были заняты тем, что сжигали архивы. Аппарат Советской республики еще только формировался. На долю коммунистов выпала ответственная задача — под руководством Самуэли осуществить подготовку к захвату власти.

Надо было срочно создавать новые органы власти, способные обеспечить порядок и государственную безопасность. В Будапеште, на улице Вишегради, собрались добровольцы-красногвардейцы. По распоряжению Самуэли было роздано оружие, хранившееся в тайных арсеналах. На сборных пунктах сосредоточивали автотранспорт. Вооруженные рабочие и солдаты на грузовиках разъезжали по городу, патрулировали улицы, устанавливая революционный порядок. Они держали под контролем полицейские участки и телефонные станции. На перекрестках главных магистралей несли боевую вахту посты Красной гвардии.

Одновременно Самуэли направил надежных людей в казармы — надо привлечь на сторону Советской власти гарнизон столицы. Он распорядился выставить перед банками и сберегательными кассами вооруженную охрану. А перед тем как приехать сюда, отдал приказ занять здание биржи. Руководящему штабу партии стало уже тесно на улице Вишегради, а в огромном здании биржи места хватит всем. В бывшей цитадели всесильного капитала разместятся отныне центральные органы революционной партии и поведут страну по новым путям к социализму.

Самуэли лично проверил, всюду ли расставлена красногвардейские патрули.

Бём и не предполагал, что за сегодняшний день уже созданы вооруженные силы революции и руководит ими человек, которому он только что сказал, как ему казалось, весьма многозначительную фразу.

Тибор не стал отвечать на выпад Бёма.

«Завтра, — рассудил он, — коммунисты, пришедшие к власти прямо из тюремных камер, будут окружены всеобщим почетом. А социал-демократы… Что же, они покинули высокие посты и поспешили в тюрьму к своим противникам — этим поступком они, конечно, нажили себе немалый политический капитал! Столь внезапная смена вех несомненно будет воспринята рабочими как смелый и благородный жест. Бём и иже с ним вновь обретут сотни тысяч приверженцев. И не исключено, что силу свою, на которую сейчас столь недвусмысленно намекнул Бём, они используют против коммунистов. И все же в нынешней сложной обстановке коммунистам трудно будет одним управлять страной. Однако идти вперед рука об руку с социал-демократами — тоже дело нелегкое…»

— Наша бескровная революция поистине замечательна! — продолжал восторженно Бём. — Мы превзошли русских! Посудите, товарищ Самуэли, вся венгерская нация примкнула к нам единодушно. К нам присоединяются даже буржуазные элементы. Никакого, ну ровным счетом никакого сопротивления!

Он взял Самуэли под руку.

— Пойдемте, я представлю вас нашим. Да водворятся между нами мир и дружба! Наши, особенно молодые, знают о вас понаслышке. Ведь прошло пять лет, целых пять лет с тех пор, как война вырвала вас из наших рядов. Вы ушли на фронт из редакции центрального органа социал-демократической партия газеты «Непсава». Старшее же поколение… гм… признаться, имеет зуб на вас… Надо заверить их в том, что вы больше не собираетесь подкладывать бомбы под их кресла…

— Да я п не собирался…

— А намечавшееся на воскресенье восстание рабочих? Не вы ли намеревались разрешить наши разногласия силой оружия?

— Я? С чего вы взяли?

— Подстрекали рабочих, восстанавливали их против нас и даже снабдили оружием. И всё вы, вы! Я не упрекаю вас, нет. Просто констатирую факт. Может, вы думаете, что прежние ваши соратники радовались, когда вы готовились открыть по ним огонь?

Самуэли воспринял его слова как шутку. Человек, считающий себя марксистом, не может рассматривать подготовку вооруженного восстания чьим-то единоличным решением. Такое не укладывалось в голове.

— Товарищ Бём тоже разделяет подобные опасения? — иронически спросил Тибор.

Бывший министр улыбнулся и, покрутив ус, с откровенностью, напоминающей беззастенчивость, ответил:

— Мы с вами поменялись ролями. Но я не отдал в среду приказ о вашем аресте и потому надеюсь, что вы не арестуете меня в воскресенье. Итак, станем добрыми друзьями!

Самуэли оглянулся и перехватил устремленные на него тревожные взгляды. И если бы он не был так возмущен цинизмом Бёма, то рассмеялся над создавшимся положением. Оно было поистине курьезно! Тибор собрался уже достойно ответить Бёму, но в этот момент дверь кабинета распахнулась.

Овация и восторженные возгласы встретили деятелей новой, Социалистической партии Венгрии и только что сформированного Советского правительства.

Самуэли встал на цыпочки, чтобы сквозь лес аплодирующих поднятых рук увидеть Бела Куна. Неужели это он? Круглая, наголо остриженная еще в тюрьме голова, на ней темные рубцы. У Тибора сжалось сердце. Смолкла овация, и чей-то голос — кто именно выступал, Самуэли не видел, нахлынувшая толпа заслонила оратора — громко прочитал текст воззвания:

— «Ко всем гражданам!..»

Наступила тишина, люди слушали, затаив дыхание.

— «…С нынешнего дня пролетариат Венгрии берет власть в свои руки… Отныне у трудящихся нашей страны, у мужчин и женщин будет одна-единственная партия — Социалистическая партия Венгрии… Чего бы это нам ни стоило, мы будем добиваться торжества социализма…»

Последние слова воззвания вызвали новый взрыв аплодисментов. Волнующий, незабываемый момент! Самуэли видел слезы, блеснувшие в глазах растроганного Жигмонда Кунфи, слышал прерывистое дыхание стоявшего рядом Бёма.

Социал-демократы обступили Бела Купа. Единственно, что немного омрачило радость Самуэли, было то, что объединенная партия венгерского рабочего класса не стала именоваться коммунистической… Но тут вышел вперед Шандор Гарбаи, один из бывших социал-демократических лидеров, и объявил, что ему поручено огласить состав Советского правительства. «Почему именно Гарбаи?» — подумал Самуэли. Реформист до последнего момента, он тормозил подъем революционного рабочего движения. Ответа долго ждать не пришлось: первым в списке значился «Председатель Революционного Правительственного Совета Шандор Гарбаи». Посты народных комиссаров заняли Кунфи, Бём и другие социал-демократы. Из коммунистов в новое правительство вошли только Бела Кун и ветеран венгерского революционного рабочего движения Карой Вантуш. Остальные деятели Компартии Венгрии были назначены заместителями наркомов. Самуэли услышал, как вслед за Бела Санто, одним из основателей Компартии Венгрии, назвали и его имя. Самуэли — заместитель наркома по военным делам.

Товарищи окружили Тибора. Их взгляды спрашивали: как же так? Социал-демократическое большинство в правительстве диктатуры пролетариата? Допустимо ли это? Вот, значит, как обернулось дело!

Самуэли и сам был обескуражен. Он стоял, ероша всей пятерней свои густые черные волосы. К Тибору подошел Бела Кун. Крепко сжав его руку, отвел в сторону.

— Спасибо за телефонограмму. Спасибо за то, что приняли все меры для захвата власти, — коротко сказал Кун. Голос у него был хриплый, решительный, в глазах — задорный огонек. Но от внимательного взгляда Тибора не ускользнуло, что на его бледной руке, придерживавшей лацкан пиджака, время от времени нервно подрагивали голубые жилки.

— Надеюсь, вы понимаете, Тибор, почему нам пришлось потесниться.

— А не кажется ли вам, товарищ Кун, что социал-демократы потеснили нас не потому, что они сильнее? Скорее, наоборот…

— Совершенно согласен с вами, — кивнул Кун. — Они капитулировали добровольно, тем самым обрели новые силы и сумели противопоставить их нам. И не только социал-демократы… Нам предлагают свои услуги полицейские чины и кадровые офицеры старой армии. Вряд ли сейчас возможно устранить их, как это сделали в Совотской России. Вот и приходится оставлять на прежних постах. Таково, видимо, знамение времени, Тибор. Но поверьте мне, не сегодня-завтра весь мир пойдет за коммунистами!

Кун провел ладонью по широкому лбу, упрямо мотнул головой, как бы подчеркивая правоту своих слов, и продолжал:

— Объединиться с социал-демократами было необходимо. Нельзя было дальше мириться с расколом в рабочем движении. И раз уж ми объединились, нельзя не считаться с тем, что бывших социал-демократов куда больше, чем коммунистов. Да и разговоры всякие… Мол, новоиспеченные коммунисты подвержены идейным шатаниям… Но ничего, на каждом важном посту рядом с социал-демократами коммунисты. Мы ни на минуту не ослабим революционной бдительности. Конечно, действовать нужно осмотрительно. Бёма будем держать подальше от руководства военными делами: раз согласился с нашей программой — пусть займется социализацией. В ходе переговоров наши партнеры настаивали, чтобы наркомом по военным делам стал социал-демократ. Ну что ж! Мы пошли им навстречу, но с условием, что вместо Бёма этот пост займет Йожеф Погань, он намного левее его… Вы с товарищем Саито возьмитесь за формирование пролетарской армии, а Погань пусть распоряжается в наркомате.

Толпа подхватила и увлекла Куна в противоположный конец зала. Осмотревшись, Самуэли увидел возле себя пожилого седовласого, чуть сутулившегося человека, лицо его было землисто-серым, губы дрожали. Опираясь на палку, он спешил за Куном, собираясь что-то сказать ему. Но когда Бела Кун совсем затерялся в толпе, старик обратился к Самуэли:

— Что же получается, вы даже не заикнулись о том, что всех буржуев нужно к ногтю! — И он стал размахивать палкой. Тибор знал его. Это был Фюлёп Энглендер — старый рабочий, коммунист, человек не в меру горячий, с левацко-анархистскими замашками. — Не тех подобрали в правительство! — продолжал возмущаться Энглендер. — Вот, полюбуйтесь, — старик вцепился в рукав Самуэли, — как социал-демократы обхаживают Бела Куна и распинаются перед ним!.. Готовы на руках носить. Смотреть тошно…

— Почему же? — перебил его Самуэли. — Надо радоваться, товарищ Энглендер!

Старик замолчал.

Но Самуэли и сам недоумевал. Социал-демократы и в самом деле слишком уж заискивают перед Купом. Впрочем, оно и понятно, — встав на платформу коммунистов, они с явно подчеркнутым уважением относятся к общепризнанному политическому лидеру Венгерской коммуны, призванному проводить в жизнь программу коммунистов. До сих пор еще видны шрамы и следы ударов, нанесенных Куну в тюрьме. В этом повинен даже кое-кто из присутствующих. Вот они и лезут из кожи вон, стараясь загладить свою вину.

— Так, говорите, радоваться надо? — снова заговорил старик, горько усмехаясь. И вдруг вспыхнул: — К вам-то, гляжу, не очень льнут, не превозносят до небес. Куда легче восторгаться Куном, нежели коммунизмом. Я-то знаю этих хитрых бестий! Они не прочь перед ним мелким бесом рассыпаться, лишь бы отделаться от остальных коммунистов. — Он предостерегающе поднял длинный указательный палец: — Глядите в оба! Не маскирует ли угодничество перед Куном ненависть к вам! Тактика их известна. Одного революционера куда пи шло — терпеть можно. А двух — это уж слишком много. К тому же… вы единственный руководитель компартии, которого им не удалось в свое время упрятать за решетку. Они пород вами чисты, вот им ничто и не метает ненавидеть вас… Это я говорю вам, Фюлён Энглендер, старый брюзга, склонный к левацким загибам. Вы меня пи во что не ставите, знаю, знаю. Ну, ладно! Обойдусь как-нибудь! — и вдруг добавил неожиданно спокойным топом: — Не придавайте значения тому, что я наговорил тут, товарищ Самуэли. Долго так быть не может. Не за горами день, когда мы, и только мы, возьмем власть в свои руки!

Вокруг Самуэли опять собрались коммунисты. Они, как всегда, подшучивали над Энглендером, над его страстью обличать социал-демократов. Один из них добродушно спросил:

— Кто же эти «мы», которые, как вы утверждаете, дядюшка Энглендер, скоро придут к власти?

— А конечно, коммунисты, кто еще! — воскликнул старик, снова угрожающе потрясая палкой.

— Вот тебе раз!.. А разве сейчас не коммунисты у власти?

— Стало быть, не они… во всяком случае, не левые коммунисты! — вконец рассердился Энглендер и быстро заковылял прочь.

— Ну и старик! — посмеивались товарищи. — Всегда перегибает палку. Чего только не нагородил!

Но Самуэли подумал, что в словах Энглендера есть доля правды. Опасения старика перекликались с его собственными.

— Путает, — сказал он задумчиво, — конечно, путает, но кое в чем, возможно, старик и прав.

Все замолчали.

Самуэли передали записку от Куна. «Можете снять охрану биржи. Есть договоренность, что секретариат объединенной партии будет работать здесь, в здании бывшего руководства социал-демократической партии», — писал Кун. Это принесло новое огорчение Самуэли. «Даже в этом пришлось уступить!» — подумал он и пошел в комнату, где стоял телефон, чтобы отдать необходимые распоряжения.

Когда он вернулся, зал уже был почти пуст. Первым попался ему навстречу журналист Ференц Гёндёр, редактор социал-демократического журнала «Эмбер» («Человек»),

В новом правительстве он занял пост народного комиссара но делам печати и теперь приглашал новых коллег-наркомов к себе в гости, на чашку, кофе. Мол, поболтаем, развлечемся, забудем на часок-другой о всех тревогах.

— Мне ли, оппозиционно настроенному журналисту, садиться в министерское кресло! — только что уверял он. — Непременно откажусь от портфеля наркома и буду по-прежнему критиковать невзирая, на лица!

Он подхватил Самуэли под руку и стал настойчиво приглашать к себе. Тибору не хотелось возвращаться в Приют для инвалидов войны. Там, чего доброго, узнав его настоящее имя, еще начнут чествовать… Почему бы не принять приглашение Гёндёра?..

— Покритиковать найдется кого, — сказал Самуэли. — Столько дряни налипнет… Каждый ретроград вырядится в тогу поборника прогресса…

— Но, чур, я критикую только членов правительства, — захохотал Гёндёр. — Публицист может снискать себе популярность лишь в том случае, если его отточенное перо будет разить не мелкую сошку, а высокопоставленных мужей!

Самуэли не хотелось продолжать с ним спор, и он наотрез отказался принять приглашение Гёндёра. Уж лучше закончить этот знаменательный день, предвещающий новые бурные события, здесь, на кожаном диване, по-солдатски, прикрывшись шинелью.

— Отказываешься? — обиженно крикнул вслед Самуэли Гёндёр. Он был явно задет. Самуэли еще раз отрицательно покачал головой.

Гёндёр направился к выходу в сопровождении приглашенных.

— Корчит из себя государственного деятеля, а сам еще вчера собирался возводить баррикады… — процедил он сквозь зубы.

К Самуэли подошел неказистый на вид человек.

Он держал в руке листок бумаги.

— Товарищ заместитель народного комиссара, вы ведь находились в подполье, не правда ли? Как у вас с жильем?

Самуэли недоуменно взглянул на него.

— Видите ли, — пояснил незнакомец, — на протяжении нескольких месяцев в правительство входили представители нашей партии. Так что на благоустройстве руководящих товарищей мы уже набили руку. Вот и теперь мы заботимся, чтобы члены правительства, ну, хотя бы товарищи, освобожденные из тюрьмы… были устроены должным образом. Мы. социал-демократы, не должны ударить лицом в грязь, — добавил он хвастливо. — А вам, товарищ Самуэли, отведем апартаменты в фешенебельном отеле «Рица».

Там ждет вас полный пансион и безукоризненное обслуживание. Не забудьте, пожалуйста, поужинать сегодня. У меня вот тут значится, что вы прибыли на серо-зеленом военном автомобиле. Сказать шоферу, чтобы он подал машину?..

Через четверть часа машина Самуэли остановилась возле подъезда отеля. У входа в ресторан он вдруг почувствовал сильнейший голод. В зале, сверкающем зеркалами и заставленном пальмами, сновали официанты. Метрдотель во фраке и белоснежной манишке многозначительно посмотрел на потрепанный военный френч Тибора. Самуэли смущенно оглянулся. За столиками сидели элегантные антантовские офицеры, дамы в вечерних туалетах, респектабельные господа в жакетах. Незнакомец в походной военной шинели явно шокировал их. Захмелевшие господа подпевали цыганам, исполнявшим заунывную песню. «Вот они, — подумал Самуэли, — обескураженное революцией венгерские джентри»…

Ему захотелось поскорее уйти, и он попросил принести ему ужин в номер. Через несколько минут вошел официант и на серебряном подносе принес тарелки с обильной и вкусной едой. Самуэли не предполагал, что в такое трудное время подают изысканные блюда, да еще на тарелках из дорогого фарфора. И хотя он никогда не жаловался на аппетит, ему стало и здесь не по себе. Тибор встал и высунулся в окно. У подъезда стояли на посту три красногвардейца. Подъезжая сюда, Самуэли обратил внимание на одного из них — долговязого, худого парня. В тусклом свете газовых фонарей он разглядел его и, окликнув, жестом пригласил подняться в номер.

Минуту спустя на пушистый ковер, устилавший паркетный пол, с глухим стуком опустился приклад винтовки часового.

— Прибыл по вашему приказанию, товарищ Самуэли!

— Поставьте винтовку. Садитесь за стол. Тут вполне хватят на двоих.

В начале одного из первых заседаний Правительственного Совета поднялся с места народный комиссар по иностранным делам Бела Кун и сказал:

— У меня экстренное сообщение!

Все взоры устремились на Бела Куна.

— В Австрии растет и ширится движение рабочих за провозглашение страны советской республикой, — сказал Кун. — Сегодня ночью для переговоров прибудут из Вены два австрийских товарища. Есть серьезные надежды на то, что Австрия последует нашему примеру.

В зале оживились.

— Австрийский канцлер и министр иностранных дел Карл Реннер не видит другого выхода, — продолжал Кун. — Австрийцы опасаются одного: как бы Антанта не прекратила поставки продовольствия. Вот почему Реннер решил заручиться у нас гарантиями на получение продовольствия.

Советская Венгрия, как явствовало из сообщения Куна, должна была взять на себя снабжение будущей Австрийской Советской Республики… Это, конечна, было нелегко для Венгрии после четырех лет войны. Но Правительственный Совет единодушно решил: ради того чтобы Австрия стала советской республикой, — принять ее условия.

— Я разговаривал по телефону с военным министром Юлиусом Дойчем, — сказал Бём, — и могу подтвердить правильность слов товарища Куна.

Вслед за Бёмом слово взял Енё Ландлер:

— Сегодня в полдень у меня были председатель союза железнодорожников и депутат австрийского парламента. В ближайшее время в Австрию прибудут эшелоны продовольствия с Украины. Они просили вне очереди пропустить их через нашу территорию. Я дал согласие и сделал необходимые распоряжения. Если у австрийцев будет продовольствия хотя бы на неделю, они непременно перейдут на большевистскую платформу…

Самуэли внимательно слушал выступающих. Он знал, что ежедневно сотни австрийских рабочих переходили австро-венгерскую границу и вступали в ряды венгерской Красной Армии. Именно из них и бывших русских военнопленных уже начали формировать интернациональные батальоны.

Хорошие вести приходили и из Чехословакии. Там, по сути дела, требовался один лишь решительный толчок, чтобы заставить отступить правых лидеров социал-демократии и провозгласить диктатуру пролетариата. Создание Австрийской Советской Республики как раз и явилось бы таким толчком.

Да, мировая революция стремительно шагала по Европе…

То, что Бём, Кунфи и им подобные заняли ключевые посты в правительстве венгерской коммуны, успокоило зарубежных лидеров социал-демократии, и они уменьшили противодействие революционным событиям.

Постепенно рассеивалось и недоверие к ним со стороны лидеров коммунистов. «В конечном счете все обернется к лучшему», — думали они. Тешил себя этой надеждой и Тибор Самуэли.

Однако рядовые коммунисты рассуждали иначе. Их разочаровал состав правительства. Они не могли не видеть, что малочисленные, но поистине революционные организации в результате объединения двух партий растворились в социал-демократической массе. И поэтому открыто выражали свое недовольство.

Многие из тех, кто участвовал в подготовке вооруженного восстания и в ночь на 21 марта вступил в Красную гвардию, работали теперь в органах безопасности, служили в отрядах особого назначения. В любую минуту они готовы были грудью защитить революцию. И они чувствовали: над диктатурой пролетариата висит угроза. С первых дней они не переставали тревожиться из-за того, что бывшие соглашатели заправляют всеми делами. Под их давлением социал-демократическим лидерам пришлось пойти на уступки — многие видные коммунисты получили руководящие посты. Они назывались народными комиссарами (в том числе и заместители наркомов).

Тибору Самуэли приходилось нелегко в наркомате по военным делам. Его всегда раздражали и ненужная парадность, и суета. Уже 22 марта в его служебном кабинете вдруг появился фоторепортер и стал настойчиво добиваться, чтобы Самуэли позировал ему. «Надеюсь, я могу по-прежнему на «ты»?»— подобострастно спрашивал фоторепортер, знавший Самуэли еще в бытность его журналистом.

Вслед за ним пришли с докладами дежурные офицеры наркомата. Одному Самуэли посоветовал не тратить зря драгоценного времени на чинопочитание, другому — поберечь сапоги и не щелкать каблуками.

Короче, в наркомате царила казенная атмосфера. Нужно было основательно почистить аппарат. Но нарком Йожеф Погань мешал Самуэли. Когда-то Погань, как и Самуэли, сотрудничал в газете «Непсава». Будучи военным корреспондентом, не испытав всех тягот и лишений окопной жизни, он писал репортажи в шовинистическом духе. Однако во время буржуазно-демократической революции Погань примкнул к левым социал-демократам и проявил себя как народный трибун. Его избрали председателем Совета солдатских депутатов. Ныне, став наркомом по военным делам, он чувствовал за своей спиной поддержку революционных масс, и это придавало ему уверенность. Но на первых порах Погань не мог освободиться от некоторых замашек, присущих буржуазным политикам: к своим заместителям он относился свысока и иногда бесцеремонно отменял их распоряжения.

Бела Санто и Самуэли не раз предлагали ему выполнить указание партии и отчислить из армии неблагонадежных кадровых офицеров, вооружить пролетариат, больше заниматься организацией интернациональных частей. Но Погань этому не внимал.

Работать в наркомате становилось все труднее. Отношения между руководителями наркомата обострялись и порой доходили до прямых столкновений.

В правительство поступил доклад о положении в наркомате и разногласиях в его руководстве. «Создается впечатление, что Погань намерен сформировать армию лично для себя», — задумчиво сказал Бела Кун, ознакомившись с докладом.

— Штромфельд тоже недоволен Поганем, не может сработаться с ним, — сказал однажды Самуэли Лейриц. — Он считает недопустимым и волокиту, и его властный тон, не терпящий возражений, и стремление подмять всех…

Тибору не приходилось близко сталкиваться с Аурелом Штромфельдом, но он хорошо знал этого статного, широкоплечего богатыря с приветливой улыбкой. Полковник генштаба старой армии, возможно, что именно он, Штромфельд, был в начале мировой войны начальником штаба группы войск, в состав которой входил пехотный полк, где служил Самуэли. Вот почему, выслушав Лейрица, Самуэли хмуро сказал:

— Одно дело, когда мы, товарищи по партии, критикуем Поганя, но когда позволяют себе это военспецы… Если им не нравится Погань — пусть уходят.

Лейриц предостерегающе усмехнулся:

— Если Штромфельд и в самом деле уйдет, это будет для нас невосполнимой потерей. Этот человек еще 20 марта был статс-секретарем министерства обороны. Крупный военный специалист, он считал, что только рабочий класс способен защитить страну. Мнение Штромфельда, пользующегося среди военных большим авторитетом, сыграло немалую роль в том, что министр Бём выступил за объединение рабочих партий.

— Вот, значит, какой он человек! — одобрительно воскликнул Самуэли.

— Знаешь, мне кажется, что Штромфельд — единственный человек, который сможет создать боеспособную Красную Армию. Солдат до мозга костей, порядочный человек, он не терпит никакие происки реакции.

Самуэли задумался. Не переоценивает ли Лейриц достоинств Штромфельда?

Тибор любил Лейрица и доверял ому. Ведь если бы не Лейриц, неизвестно, остался ли жив Тибор там, в Соликамском лагере, когда его избивали офицеры.

Они не виделись давно, и вот судьба снова свела их. Но, может быть, в данном случае Лейриц преувеличивает?

— Ты давно знаком с ним? — спросил Тибор.

— Еще до войны знал. Мы вместе служили в Военной академии Людовика. Он был старшим преподавателем, а я — ассистентом при кафедре. Такими людьми, Тибор, нужно дорожить, не отпускай его ни в коем случае и, если можешь, огради от всяких нападок.

С тех пор Самуэли стал искать случая лично познакомиться со Штромфельдом, прислушивался к мнению о нем товарищей и сослуживцев. А мнение о Штромфельде было самое лестное: талантлив, выдержан, образован, по-настоящему добр.

Однако первое впечатление Самуэли не совсем совпало с общим мнением. Разочаровывало отсутствие у Штромфельда четких политических взглядов. Социал-демократом он стал по искреннему убеждению, но вряд ли мог стать со временем приверженцем куда более радикальных взглядов. Впрочем, он сам откровенно признавался в этом. В принципе он ничего не имел против коммунизма, но понимал его упрощенно: безукоризненная честность, высокая идейность, умение подчинить личные интересы общественным. А раз так, рассуждал он, то к коммунизму можно прийти без классовой борьбы. «Его ученики явно переросли своего учителя, — с грустью думал Самуэли, слушая рассуждения Штромфельда. — Что же касается военного дела, тут он, бесспорно, крупнейший специалист Венгрии. Его прямоте и честности нельзя не верить. И в час суровых испытаний на него можно будет положиться».

Самуэли делал все, чтобы Штромфельд продолжал работать в наркомате, чтобы его опыт и знания служили делу пролетарской революции. Но неожиданно разразился скандал, вызванный стилем работы Поганя. О разногласиях в руководстве наркомата стало известно Правительственному Совету.

Свою точку зрения Самуэли откровенно высказал на заседании Совета. Бём, сидевший рядом с ним, внимательно слушал и одобрительно кивал головой, но точно так он реагировал и на выступление Поганя. Потом, получив слово, он с наигранной улыбкой, витиевато-вежливо заявил, что основная причина разногласий — нетерпимость и неуживчивость Тибора Самуэли. Намеренно искажая факты и допуская явные передержки, он то и дело бросал в сторону Самуэли сочувственно-фарисейские взгляды, утверждая, что говорит из добрых побуждений, желая помочь. Разглагольствования Бёма казались настолько убедительными, что лишь немногие члены Правительственного Совета раскусили казуистические изощрения старого политикана.

— Социал-демократы стоят горой друг за друга, — с горечью сказал Самуэли Бела Куну, подойдя к нему в перерыве. — Как горячо заступаются они за Поганя!

И как люто ненавидят меня! Лучше бы меня послали командовать какой-нибудь воинской частью, все равно ко мне будут придираться, ставить каждое лыко в строку.

— Полноте! — недоуменно посмотрел на него Кун. — Я не понимаю вас, Тибор. Вы прирожденный политик, истинный революционер, а к дипломатии у вас нет никаких склонностей!

— Бём превратно истолковал мое выступление.

— И тем не менее он Поганя не любит больше, чем вас. По-видимому, он хочет воспользоваться случаем и устранить соперника. Ведь Погань занял облюбованный Бёмом пост наркома по военным делам.

Но поскольку мы подвергли Поганя суровой критике, ему выгоднее обрушить нападки на вас. Не то, неровен час, вы смените Поганя. Неужели не видите, Тибор, для кого Бём таскает каштаны из огня?..

Бём вскоре добился своего — стал наркомом по военным делам. Правда, руководство наркоматом осуществляла теперь коллегия из пяти человек, в состав которой вошел и Бела Кун. Без согласия «пятерки»

Бём не мог принять ни одного решения. Поганя перевели в Наркомат иностранных дел, а на Самуэли возложили руководство пропагандой, наделив его правами наркома. Штромфельд вышел в отставку и уехал из Будапешта. Однако Лейриц не терял с ним связи.

Руководство Наркомата по военным делам было утверждено Правительственным Советом 2 апреля.

А уже на следующий день Погань и Самуэли сдали дела и представили работникам наркомата вновь назначенного наркомом Вилмоша Бёма.

В тот день с утра площадь перед зданием наркомата заполнили толпы возбужденных солдат. Сначала Самуэли решил, что они пришли на выручку своему кумиру Поганю, бывшему председателю Совета солдатских депутатов. Но каково же было его изумление, когда он увидел, что в вестибюле негодующие солдаты выталкивали Поганя за дверь. Как раз в этот момент в наркомат прибыл Бём. С трудом протиснувшись сквозь толпу, он пытался урезонить солдат, заверял их, что Погань уже снят и руководство наркоматом возложено на него, Бёма. Но его слова только подлили масла в огонь. Несколько разъяренных солдат бросились на Бёма и стали избивать его. Ошеломленный Самуэли не знал, что и думать. Что это? Бунт? Попытка совершить переворот? Опомнившись, он кинулся на помощь Бёму, крепко схватив за руку одного солдата.

Решительность Самуэли подействовала отрезвляюще. Бёма отпустили. А Тибор продолжал держать солдата за руку, вглядываясь в его лицо. Это, оказывается, был тот самый часовой, что ужинал с ним в номере гостиницы. Еще знакомые лица… «Да ведь все они участники революционного переворота 21 марта!..» — поразился Самуэли.

— Что вас привело сюда? Чего вы хотите? — крикнул он.

— Пусть нашим наркоматом руководят коммунисты, товарищ Самуэли! — спокойно ответили ему.

«Нет, с этим надо кончать, — лихорадочно думал Самуэли, — такие выходки добром не кончатся…» Он взбежал на несколько ступеней, чтобы все видели его.

— Товарищи, — горячо заговорил он, — в нашей стране — диктатура пролетариата. Без железной дисциплины, без революционного порядка Советской власти не устоять! Вы подрываете авторитет Советского правительства! Подумайте, к каким пагубным последствиям это может привести!

Самуэли не сомневался, что Бём и его единомышленники не преминут воспользоваться досадным происшествием. И он вкладывал в слова всю душу, призывал солдат утихомириться и мирно разойтись. Он добился своего. Когда нарком внутренних дел коммунист Бела Ваго, узнав о беспорядках, прибыл в наркомат, солдаты уже разошлись и его вмешательства не потребовалось.

А примерно через час в кабинет Самуэли с торжествующим видом вошел Фюлёп Энглендер. Он молча сел и положил на колени свою палку.

— Наконец-то левые дали о себе знать! Это они подбили солдат.

— Какие же это левые? — грозно спросил Самуэли. — Кого вы имеете в виду?

Энглендер смекнул, что ему лучше сейчас уйти. Но, уже взявшись за дверную ручку, не утерпел — обернулся.

— Чего вы кипятитесь, товарищ Самуэли? Мы с вами одной, бунтарской закваски!

— Вон вы куда гнете! — возмутился Самуэли. — Так помните: там, где речь идет о нарушении революционной дисциплины, — шутки в сторону! Я не потерплю анархических бесчинств!

Самуэли угрожающе шагнул к нему, но старик проворно юркнул за дверь.

Вечером на заседании Правительственного Совета оскорбленный Бём демонстративно отказался от поста наркома. Он добился своего — коммунистам пришлось упрашивать его остаться.

Тибор мучительно пытался разобраться во всем, что произошло. «Может быть, и впрямь, переборщили левые? Но ведь причиной-то всему самоуправство Поганя. А поведение Бёма? Но больше всех опять досталось мне!»

Самуэли молча вышагивал по большой неуютной комнате в Доме Советов, где он жил теперь вместе с женой. Йолан с нескрываемой тревогой следила за ним. Никогда еще не видела она ого таким расстроенным. Наверное, у него крупные неприятности. Неужели он так тяжело переживает перевод из одного наркомата в другой?

— Я очень рада, Тибор, что теперь мы будем работать вместе, — негромко сказала она. — Меня тоже направили в Наркомат просвещения, — Йолан улыбнулась, — отныне я художник-плакатист управления пропаганды! Не шути со мной!

— Да, да, дорогая, я рад…

Он сел рядом с ней на диван. Йолан нежно провела рукой по его волосам.

— А ну, расскажи мне, что ты делаешь в нашем наркомате? — заметно смягчившись, спросил Тибор.

Йолан стала рассказывать, и он, слушая ее, забыл о своих тревогах.

— Да ведь это же чертовски интересная и полезная работа! — воскликнул Тибор.

Вскоре у нового наркома по делам пропаганды появился новый секретарь. И звали секретаря — Йолан.

Приемную наркома осаждали всякого рода фантазеры и прожектеры. Каких только предложений не приходилось выслушивать! Начиная от вечного двигателя и кончая стреляющими в воров замками для ящиков письменного стола. Самуэли не разрешил ставить у дверей кабинета охрану, и каждый желающий мог беспрепятственно пройти к нему. Но вместе с тем необходимо было оградить себя от случайных посетителей. И с этим прекрасно справлялась Йолан.

7 апреля 1919 года проходили выборы в Советы.

Был погожий весенний день. Нарядные люди с красными знаменами шли на избирательные участки, разместившиеся в районных бюро по выдаче продовольственных карточек. Тибор Самуэли голосовал в центральном районе столицы, в том самом, где был выдвинут кандидатом. Он приехал на избирательный участок, и многие, узнан его, приветливо улыбались, аплодировали.

— Гляди, как смутился! — с удивленном воскликнула женщина. — Видно, скромный очень!

Самуэли опустил бюллетень и поспешно ушел.

Ему не хотелось, чтобы вокруг него поднимали шум. Полчаса назад в Центральной избирательной комиссии ему пришлось быть свидетелем неприятного инцидента.

— Безобразие! — кричал Гарбаи. — В VIII районе левые терроризируют избирателей!

Члены комиссии взволнованно обступили председателя Правительственного Совета. Гарбаи размахивал листками бумаги, крепко сжимая их в руке.

— Смотрите. Они состряпали списки кандидатов левой оппозиции и подсовывают избирателям!

Самуэли взял у него из рук списки и пробежал глазами один из них.

— Вылазка левых? — удивленно спросил он.—

С чего вы взяли? Тут значатся как кандидаты объединенной партии — Пейдл, Бухингер и другие правые социал-демократы… Они, если помните, 21 марта противились объединению рабочих партий и провозглашению Советской республики. И до сих пор отказываются участвовать в работе наших органов… Нет, это явная вылазка правых!

— Бросьте! — распаляясь, кричал Гарбаи. — То, что вы смотрите, — это же официальный список. Я сам не одобряю, что туда внесли правых, но дело в принципе. Я за честные выборы! — Он шагнул к Самуэли. — Это ваши сторонники, товарищ Самуэли, занимаются фальсификацией, и вам не мешало бы призвать их к порядку!

Самуэли спокойно прочитал другой список и понял: левые в самом деле выдвинули по этому списку в основном только своих единомышленников. Они, конечно, своевольничают, но ополчиться сейчас против них — значит оказать услугу правым! Беда не в том, что в числе депутатов окажется кое-кто из правых лидеров, — плохо, что их пытаются протащить, прикрываясь авторитетом объединенной партии, хотят ее же руками расчистить путь врагам диктатуры пролетариата.

— Честные выборы — вот что главное! — неистовствовал Гарбаи. — Пора покончить со своевольничаньем леваков! Они бросают тень на новый правопорядок, они компрометируют нас в глазах мирового общественного мнения…

Самуэли молчал.

Наверное, молчание его длилось слишком долго, потому что лицо Гарбаи стало багрово-лиловым, казалось, его вот-вот хватит удар. На помощь Тибору пришел народный комиссар внутренних дел Енё Ландлер.

— Ничего не надо предпринимать, товарищ Самуэли, — спокойно сказал он. — Правительство не вправе вмешиваться в ход выборов. Центральная избирательная комиссия проверит результаты голосования и, если что не так, назначит новые выборы.

Гарбаи успокоился и уехал. Разошлись и остальные. А Самуэли долго еще стоял, погруженный в свои мысли. «Дождался, пока Ландлер спас положение, — досадовал он. — Надо было объясниться начистоту… Но что я мог сказать? Что я сочувствую тем, кого Гарбаи причисляет к левым? Но ведь это неправда, я и сам осуждаю левацкие загибы. Заявить, что я по горло сыт объединенной партией, всеми этими бёмами и гарбаи? Нет, тоже не годится. В объединенной партии есть немало таких, как Енё Ландлер… До 21 марта он состоял в социал-демократической партии, а сейчас действует заодно с коммунистами…»

Вечером на заседании Правительственного Совета обсуждали вопрос о ходе выборов. Говорили и об инциденте в VIII районе Будапешта. Одни клеймили провокацию правых, другие осуждали самоуправство левых, но все сошлись на одном: необходимо провести расследование. Самуэли тоже назначили в комиссию по разбору этого дела. И выяснилось, что оппозиционно настроенные левые, действительно, кое-где раздавали списки своих кандидатов, выдавая их за официальные. Но п официальный список, куда контрабандой внесли правых кандидатов, тоже был объявлен незаконным. Назначили новые выборы…

Каких только дел не поручали Тибору!

Правительственный Совет, зная, что он провел целый месяц в Приюте инвалидов войны, предложил ему заняться их обеспечением. Задача трудная, но Самуэли не пришлось долго уговаривать: партия поручила, значит, будет сделано, таков закон его жизни.

Он пригласил к себе доктора Хаваша.

— Банди, назначаю тебя моим заместителем, — топом, не допускающим возражений, заявил Тибор. — Сразу за дело!

— Но я лечащий врач, мое призвание работать в клинике… — пытался было отказаться доктор Хаваш.

— Это поп пусть печется о спасении душ только в своем приходе, а мы должны искоренять зло на всей земле. Как ты можешь замыкаться в стенах больничной палаты?.. Не скрою, работа трудная, все придется начинать заново. Первое — надо взять на учет инвалидов, солдатских вдов и сирот. Второе — выяснить их нужды и оказать посильную помощь. Понял?..

— Да, но где взять средства?

— О средствах позабочусь я. Все остальное — твое дело. Итак, договорились. Передавай привет жене, да смотри не забудь…

А теперь Тибору поручили подготовку первомайского праздника. И он снова загорелся: «Международный день пролетарской солидарности наша столица должна встретить в праздничном убранстве! Пусть в город придет веселье! Мы устроим на улицах и площадях Будапешта народные гулянья…»

Подготовка к первомайскому празднику отняла много сил и времени. Лучшие архитекторы, скульпторы, художники-декораторы готовили эскизы праздничного оформления. Работали увлеченно. Самуэли обсуждал с ними каждый эскиз, радовался и волновался.

Словом, все шло как нельзя лучше, и вдруг… Подрядчики представили баснословную смету! Пятьдесят миллионов крон и ни филлером меньше.

— Если бы у нас были такие деньги, — пытался увещевать их Самуэли, — мы бы раздали их прежде всего инвалидам и солдатским вдовам. И это было бы самым достойным празднованием Первого мая.

Подрядчики хмуро молчали.

— Хорошо, — сказал Самуэли, — выделите троих человек. Я буду с ними разговаривать.

Через десять минут трое подрядчиков из самых заядлых, задававших тон, подошли к Самуэли.

— Слушайте меня внимательно! — сказал он. — Пролетариат готовится к празднику — первому свободному Первомаю. Художники создали прекрасные эскизы! Советская власть может выделить на праздничное оформление не больше пяти миллионов крон.

— Не уложимся… — пожимали плечами подрядчики.

— А ну-ка прикинем! Может, уложимся? Ради такого дела придется поступиться барышами. А я вам кое в чем помогу, — и понизив голос, добавил: —

Вы трое несете личную ответственность за то, чтобы расходы не превысили пяти миллионов. Понятно?

А теперь действуйте! — Последние слова он произнес повелительным тоном и уехал.

Подрядчики недоумевали. Ну и нарком! Начал с просьбы, закончил угрозой. Ничего не поделаешь — придется выкручиваться. Судили, рядили, спорили и сошлись на шести миллионах. Один миллион, как ни бились, не могли урезать. Во избежание лишних неприятностей, толстосумы решили даже раскошелиться и покрыть перерасход из собственного кармана…

К тому времени представил смету и доктор Хаваш. Начинать нужно было с главного — назначить инвалидам войны пособие, повысить пенсии солдатским вдовам и сиротам. Много ночей провел Самуэли, изучая проект государственного бюджета, изыскивая средства на нужды социального обеспечения. Но как ни бился — не хватало нескольких миллионов.

— Отдайте нам деньги, сэкономленные на праздничном оформлении, — потребовал он от финансовых органов. А подрядчикам сообщил: — На товарную станцию в Йожефварош прибыло несколько вагонов с кумачом. Предоставляем его в ваше распоряжение. Уверен, это намного сократит расходы.

— Этак мы, пожалуй, и в пять миллионов уложимся, — с облегчением вздохнули подрядчики. — Спасибо за помощь, а то, грешным делом, мы думали, что вы забыли о своем обещании.

— Обещая вам помочь, — лукаво улыбаясь, ответил Самуэли, — я имел в виду нечто другое — хотел, чтобы вы свернули с капиталистических рельсов!

Вскоре в художественных мастерских закипела, работа…

О Самуэли пошла слава как об энергичном руководителе, взыскательном, но справедливом человеке… «Такого вокруг пальца не обведешь, — говорили о нем, — живо выведет на чистую воду!»

Но далеко не всем пришлась по душе растущая популярность Тибора Самуэли.

— Ты не мог ужиться в Наркомате по военным делам, но, говоря честно, это тебя ничему не научило, — съязвил Гёндёр, встретив однажды Самуэли на заседании Центрального Совета рабочих депутатов.

— Это ты ничему не научился, — ответил Самуэли. — Да и где тебе было учиться? В окопах не был, в плену не был, в революционной борьбе не участвовал. Не знаешь жизни, не знаешь, чем живут и дышат твои современники, только и умеешь критиковать и отвергать.

Гёндёр недобро усмехнулся, посмотрев вслед Самуэли. «Ничего, голубчик, — думал он, — завтра нагряну к тебе в наркомат, по-другому заговоришь…

Так опишу твою деятельность… И заголовок ужо готов: «Беспощадность». Не попадался ты на мое перо, но ничего, теперь не уйдешь».

На следующий день он действительно пришел в наркомат. В приемной было полно посетителей. Рабочие, солдаты, инвалиды. Переговариваются, отчаянно спорят. В комнате душно, накурено. Гёндёр с трудом протиснулся вперед.

— Поговаривают, — громко сказал он, — будто нарком резок и крут. Не боитесь?

— Оно, конечно, дрянь какая-нибудь его боится, — отозвался один из посетителей, — но, если вам угодно знать, мы потому и пришли сюда, что нарком хоть и крутой, да зато правильный человек. Всякую мразь в два счета вытурит…

Эти слова вызвали дружный смех и одобрительные возгласы. Гёндёр быстро вышел из приемной.

О разоблачительной статье нечего было и думать. Послонявшись по коридору, он прорвался в кабинет наркома. Самуэли говорил по телефону. Речь шла о летнем отдыхе детей рабочих: школьники в сопровождении учителей поедут на озеро Балатон. Самуэли мечтал устроить палаточные лагеря и на острове Маргит на Дунае… Гёндёр послушал, послушал и понял, что здесь ему тоже делать нечего.

— Ишь, что затеял, — брюзжал он. — Летний отдых детей… В такое время! А как было бы хорошо развенчать этого преуспевающего коммунистического деятеля…

Все последующие дни Гёндёр ходил по пятам за Самуэли. Однажды утром встретил его у подъезда Музея изобразительных искусств и, словно шпик, незаметно прошмыгнул за ним. К его удивлению, Самуэли спустился в подвал. «Ого! — подумал Гёндёр, — любопытно!» Работник музея сказал Гёндёру, что Самуэли пошел в запасник. Он задумал устроить выставку из частных коллекций, изъятых у богачей. Гёндёр приуныл. Но тут его внимание привлекло одно обстоятельство: Самуэли долго стоял возле портрета испанского кардинала. «Да ведь это инквизитор XVI века! — сладострастно подумал Гёндёр. — Значит, вот каковы его идеалы? На этом можно сыграть!»

— Любуешься кардиналом Ниньо де Гевара? — спросил Гёндёр, вдруг подходя к Тибору.

— Гениальная картина Эль Греко, — ответил спокойно Самуэли. — Полотно из коллекции Марцелла Немеша.

— А ты знаешь, кем восхищаешься? Это же генеральный инквизитор?

— Знаю, но меня волнует психологическая трактовка. Это поистине творение большого мастера. Вглядись внимательно… Хищный ястребиный нос, плотно сжатые губы. Все выражает властный, жестокий характер. Но главное — это глаза, умные, холодные, полные скепсиса. Верой в бога он прикрывал равнодушие и жестокость к людям. Поистине кардинальское двуличие, — сказал Самуэли и отошел от картины.

Гёндёр, кусая от досады губы, понял: опять сорвалось!

— В твоем взгляде тоже присутствует скептицизм, — ехидно заметил Гёндёр. — Ты, как этот инквизитор, не веришь людям!

— Ошибаешься, я людям верю.

— Всем? Но кому-то не доверяешь?

— Некоторым…

Роскошные четырех-, пяти-, шести- и даже двенадцатикомнатные квартиры в Будапеште по-прежнему занимали аристократы, крупные буржуа, богатые торговцы, а рабочие ютились в жалких лачугах,

Так продолжаться не могло. Кто справится с этой трудной задачей?

Конечно же, снова Тибор Самуэли!

«Тибора Самуэли и Бела Ваго наделить неограниченными полномочиями и поручить им разрешить жилищный вопрос», — таково было решение Правительственного Совета.

На следующий день за подписью обоих наркомов был обнародован приказ:

«На нас возложено руководство жилищным управлением. Мы пришли к твердому убеждению, что до тех пор, пока не покончим со взяточничеством, злоупотреблениями и прочими махинациями, трудящиеся будут испытывать острую нужду в жилье. Мы отстраняем триста чиновников, наносивших своими действиями вред пролетариату. Их место займут рабочие, выдвинутые профсоюзами и районными Советами рабочих депутатов…»

Читая приказ, многие удивлялись, как в столь короткий срок можно было вскрыть тщательно замаскированные махинации чиновников? Как удалось так быстро найти виновных? А Самуэли вместе с Ваго решил эту задачу буквально за несколько минут.

В большом зале жилищного управления он созвал служащих на совещание и сказал:

— Всех, кто, воспользовавшись острой нехваткой жилья, спекулировал и нажился за счет трудящихся, будем судить и заставим в двойном размере вернуть полученные суммы. В уголовном кодексе есть статья, которая предусматривает за такие преступления суровую кару, вплоть до смертной казни! Тех, кто, зная свою вину, сам уйдет, мы не станем привлекать к ответственности. Это даст нам возможность не тратить деньги на ревизии и расследования, а главное, позволит быстро решить дело. Даю на размышление пять минут!

Он взглянул на часы и сел, повернувшись спиной к залу.

На исходе второй минуты Самуэли услышал робкое шарканье. На третьей — шарканье заметно усилилось. А через пять минут, когда он снова повернулся к залу, из четырехсот сотрудников осталось на местах не больше сотни. Но зато уж это остались люди с чистой совестью.

«Весь жилой фонд столицы, — говорилось далее в приказе, — надлежит взять на строгий учет. Всем домкомам и домоуправам представить точные сведения о наличии жилплощади… Виновные в саботаже будут сурово наказаны… Никакой протекции при распределении жилья! Каждый, кто попытается получить жилье по рекомендательным письмам, от кого бы они ни исходили, подлежит аресту!»

Однажды в наркомат к Самуэли явился неопрятно одетый, небритый человек. И все же он узнал его. Единственный торчащий изо рта желтый зуб, косящий глаз — сомнений быть не могло: Тибор встречался с ним в Верхнеудинском лагере…

— Ну и зарос! — сразу напустился на пего Самуэли. — Как ты дошел до такой жизни! Совсем опустился! Будапешт — не лагерь для военнопленных!

— Погоди, выслушай сначала, — мрачно сказал его старый знакомый. — Вернулся я из России и сразу подался в Пешт, стал работать. Дали мне койку в бараках на Вацском шоссе. Ютятся там тысячи бедняков, трущобы! Водоразборная колонка — одна на всех… Пока поставят нас в очередь — не один год пройдет. Всыпал бы ты бюрократам, как в свое время полковнику Летаи, помнишь?

И он «всыпал»! На следующее утро Самуэли выехал на машине на Вацское шоссе. Когда-то здесь был запрошенный пустырь, а теперь лепились друг к другу сотни ветхих и грязных лачуг. Ни воды, ни освещения, ни канализации. Самуэли вызвал отряд красногвардейцев, приказал им погрузить пожитки на тележки и тачки, обитателей лачуг построил в походную колонну и под режущий ухо лязг и скрип заржавленных тачек вместе с ними двинулся к проспекту Андраши, где стояли фешенебельные особняки. Тибор самолично осматривал квартиры и тут же вселял в свободные комнаты рабочие семьи. Когда дошли до Оперного театра, осталась непристроенной только одна семья. Но вскоре и для нее нашлось прекрасное жилье. Правда, хозяин, бывший судья, занимавший с женой пять комнат, поначалу сопротивлялся, но Тибор заставил его потесниться.

— Вообще-то говоря, господин народный комиссар… в принципе, конечно, правда на вашей стороне, — в конце концов согласился он с доводами Самуэли. — Но, помилуйте: они грязь разведут, а мне с ними жить под одной крышей.

— Отчасти вы нравы, — согласился Самуэли. — Но учтите, такими их сделала жизнь! Ведь они даже умываться каждый день не имели возможности. А тут, я уверен, будут следить за собой. Вы поможете им зажить по-новому.

Поздно вечером вернулся Самуэли домой. Выходя из машины, он, к своему немалому удивлению, увидел у подъезда старика Энглендера.

— Наконец-то, товарищ Самуэли!.. Сегодня я был свидетелем, как в особняках на проспекте Андраши бедняки «обрели родину»… На такое дело способен только настоящий коммунист!

— Не надо… — махнул рукой Тибор. — Я выполнял волю Советского правительства.

— Это не меняет дела! Рабочие одобряют ваши действия. Я помню, как вы одернули нас, левых, за кое-какие дела. Но знайте… Мы зла на вас не держим. Несмотря ни на что, любим и ценим вас!

— Идите к черту! — добродушно проговорил Самуэли, слова старика были ему приятны.

Прошло лишь немногим более десяти дней с тех пор, как Самуэли ушел из Наркомата по военным делам. А популярность его росла. Он обладал способностью решать трудные вопросы смело, оперативно. Рабочие Будапешта ставили его в пример другим, руководителям.

Последние дни Тибор усиленно занимался подготовкой майских праздников. Было созвано специальное совещание писателей. Самуэли выступил с речью, и, слушая его, сидевший рядом с Йолан известный писатель Шандор Броди шепнул ей:

— Ваш муж — замечательный человек. Но предупредите его, пусть смотрит в оба! Далеко не все, — он ближе наклонился к ее уху, — симпатизируют ему. Я давно хочу написать о таких людях, как он. И внимательно слежу за каждым его шагом. Да, это очень интересный человек!

Однажды Йолан встретила Броди на трамвайной остановке.

— Это как же изволите понимать? Супруга наркома — и вдруг на трамвае?.. — удивленно спросил он.

— Тибор все время в разъездах, занят. К тому же он решительно против того, чтобы на служебных машинах разъезжали жены ответственных работников.

Броди одобрительно кивнул головой.

— Пуританин, до мозга костей пуританин! — сказал он. — Я обязательно напишу о нем. Самое время теперь заняться этим — ведь наконец-то наступил мир!

Мир… Никто еще в Будапеште не знал, что мирная передышка для Венгерской Советской Республики окончилась.

Накануне вечером зеленовато-серый автомобиль Самуэли подкатил к подъезду Оперного театра. Йолан поджидала мужа. Тибор был в восторге от спектакля. С весны 1914 года не слушал он оперы. Из театра возвращались пешком. Шли не спеша, наслаждались прогулкой.

— Теперь часто будем ходить в оперу, — негромко сказал Тибор.

А на следующий день, 16 апреля, утром тревожно зазвонил телефон:

— …Румыны? Вдоль всей границы?..

Переведя дух, Самуэли негромко произнес:

— Хорошо, хоть не вся Антанта. Румынские войска — это еще куда ни шло… Попробуем справиться.

Он тут же позвонил Арпаду Лейрицу в Наркомат по военным делам. Просил непременно зайти к нему.

С тех пор как судьба свела их в Соликамском лагере, Тибор всегда помнил о нем, знал — в трудные минуты Лейриц не подведет.

На следующий день Арпад пришел к Самуэли.

— Нет, мой друг… Бём никогда не наладит работу! — заявил он, не поздоровавшись и жадно затягиваясь сигаретой.

«Это с его-то легкими!»— с грустью подумал Тибор.

— На заседании коллегии одно переливание из пустого в порожнее. Армию нашу по сей день нельзя назвать боеспособной. Она по-прежнему состоит из формирований времен буржуазной республики, ничего не изменилось. Рабочих батальонов мало, они плохо обучены. Вооружение интернациональных частей оставляет желать лучшего. Чистку офицерского корпуса до конца не довели. Даже командный состав секейской[16] дивизии не тронули. А эта дивизия и вооружена и экипирована лучше других. Бём считает ее лучшим соединением армии, и сейчас она держит оборону на румынском фронте. О политико-воспитательной работе Бём и слышать не хочет, уверяет, что офицеры-секейцы все, как один, патриоты и будут сражаться не щадя жизни.

— Секейские националисты дорожат буржуазными порядками, а не родиной, — озабоченно сказал Самуэли, и лицо его помрачнело.

— Кто побывал в Советской России, воочию в этом убедился, — согласился Лейриц. — Но как убедить Бёма и Хаубриха? Каждую попытку профильтровать командный состав они встречают в штыки. Правда, насколько мне известно, в воинские части посланы комиссары. Но почему-то среди них нет ни одного интернационалиста, воевавшего в Советской России. Испытанных комиссаров-интернационалистов можно встретить только в штабах крупных соединений. Да и то их назначили туда после вмешательства Правительственного Совета, а точнее, по настоянию Бела Купа. С одной румынской армией мы еще как-нибудь справимся… Но вот если придется воевать со всеми сопредельными государствами… — Лейриц замолчал, продолжая нервно курить.

— Ну, это пока нам не угрожает, — сказал Самуэли. — Антанта решила прощупать нашу обороноспособность. Что ж, она может и просчитаться. У нас есть могучий союзник — мировая революция!

Самуэли верил — нападение на Советскую Венгрию вызовет возмущение зарубежных пролетариев, приведет к революционному перевороту в Австрии; а там, глядишь, революционная волна прокатится по всей Центральной Европе. Ведь недавно Бавария уже провозглашена Советской республикой.

Но вести с фронта становились все тревожнее.

И 18 апреля Самуэли обратился в Правительственный Совет с просьбой направить его в действующую армию. Вопрос этот должен был решиться на вечернем заседании.

От этого заседания ждали многого: нарком иностранных дел Кун вместе с Бёмом в течение двух дней вели переговоры с австрийскими представителями. Сегодня они должны были доложить правительству о результатах совещания. А результаты весьма неутешительные. Канцлер, он же министр иностранных дел Австрии, Реннер и другие лидеры социал-демократов открыто пошли на попятный… Правительственный Совет в тревожном молчании выслушал доклад Бела Куна.

Поворот событий был настолько неожиданным, что в первый момент никто не хотел этому верить. Но вот собрание разом всколыхнулось. Как снасти положение?..

Одни предлагали потребовать от австрийских коммунистов, чтобы они развернули агитацию у себя в стране. Ландлер считал, что добиться перелома можно лишь внезапным ударом по войскам Антанты, стоявшим вдоль сербской границы. «Наши успешные действия, — уверял он, — вынудят Вену последовать нашему примеру и примкнуть к нам!» Нарком Йожеф Келен предложил пообещать населению Вены, что Советская Венгрия снабдит его продовольствием. «Если не договоримся с официальной Веной, — сказал Погань, — нужно связаться с рабочими Винер-Нойштадта. Они снабдят нас пулеметами».

Речи, речи, речи…

Самуэли молчал. Он понимал: после 21 марта канцлер Реннер и его единомышленники — правые социал-демократы — не знали, как поступить: остаться ли на прежних реформистских позициях или последовать примеру Советской Венгрии? И начали маневрировать, прикидывались, будто разделяют настроения революционно настроенных рабочих. А на самом деле они тянули время, добиваясь от Советской Венгрии поставок продовольствия. И когда цель была достигнута, отказались от собственных обещаний, не то в случае прихода к власти рабочих Антанта, мол, лишит австрийцев продовольствия и откроет военные действия. Ведь выступила же она против Венгрии. Что ж, война с ее бедами и лишениями — страшный призрак! «Да… — размышлял Самуэли, — от нынешней Австрии ждать поддержки нечего, и, если наша Красная Армия не разгромит румынских интервентов, Антанта натравит на нас чешскую буржуазную армию, сербские войска, а там двинет с Балкан и французский экспедиционный корпус…»

Грозные тучи застлали горизонт, еще вчера казавшийся безоблачным.

На заседание Правительственного Совета Самуэли пришел в военной форме. На его фуражке красовалась пятиконечная красная звездочка. Он спешил сюда, надеясь получить назначение на фронт. После заседания его пригласил к себе Бела Кун.

— Мне поручено переговорить с вами, — сказал Кун, поднимаясь ему навстречу, и жестом пригласил сесть. — Кое-кто уже ударился в панику. Болтают всякое, — продолжал он, стараясь казаться спокойным. Но ему не удавалось скрыть волнение. Вокруг рта резко обозначились горькие складки, на большой выпуклый лоб то и дело набегали морщины.

— Положение если не критическое, то весьма серьезное, — сказал Самуэли, — С разных концов города ко мне приходят рабочие, коммунисты, инвалиды войны… Они рассказывают, что в Будапеште распространяются слухи о скором падении Советской власти в Венгрии. Реакция приободрилась: «Дни Советов сочтены!», «Курите «Советы» — слабые сигареты!» — кричат уличные лоточники. В кафе офицерье, буржуи, обыватели смакуют антисоветские анекдоты, распевают пошлые песенки. Слыхали «Колыбельную»:

Баю, баюшки, баю,

Про Антанту я пою.

Баю, баюшки, бай-бай,

Она придет — наступит рай…

— Рабочие справедливо спрашивают, — продолжал Самуэли, — где революционный энтузиазм тех, кто клялся в верности новому строю? Они правы. На помощь извне теперь рассчитывать не приходится…

Кун с удивлением смотрел на Самуэли.

— Нас застали врасплох, — продолжал Тибор. — Нужно срочно мобилизовать все силы на отпор врагу!

Кун, заложив руки за спину, молча прошелся по кабинету.

— Заверения австрийцев, — наконец заговорил он, — провозглашение Баварии советской республикой — все это не могло не обнадежить. Казалось, Европа пришла в движение… Но, пожалуй, вы правы, Тибор. Слишком большие надежды возлагали мы на благоприятный для нас исход событий. И вот своевременно не заметили, что обстановка на фронте снова осложняется.

Кун взял стул и сел рядом с Самуэли.

— С этим мириться нельзя, — негромко сказал он. — Пора навести порядок. Румыны продвигаются, не встречая должного отпора. Никогда не читал я таких постыдных сводок! — Кун резко встал. — Нельзя руководить военными действиями из Будапешта — за четыреста километров от фронта! Это абсурд!

— У нашей армии не оказалось даже командующего, — негромко сказал Тибор. — Неужели нельзя было подумать об этом раньше?

— Все это не так просто, Тибор! — ответил Кун. — Бём, потерпев фиаско с австрийцами, предпочитает оставаться в тени. Кунфи не настаивает на том, чтобы он занял пост главнокомандующего. Они как бы самоустранились. Но это недопустимо! В свое время мы пошли на большие уступки, теперь очередь за ними! Время не ждет. Правительство решило: пока Бём не согласится занять пост главнокомандующего, временно назначить вас.

— На этот пост нужен не я и не Бём, — твердо возразил Самуэли. — Ведь у нас, по сути дела, и армии-то настоящей нет. Ее нужно создавать. А что касается меня… то самое большое — я потяну на комиссара при опытном военачальнике…

— Ничего, придет время — найдем подходящего. А пока, Тибор, вам придется выехать на фронт! Завтра же начинайте твердой рукой наводить порядок. Добьетесь стабилизации положения — мы выиграем время. Выезжайте пораньше, чтобы к ночи вернуться и подробно доложить, в чем причины развала фронта, какие меры нужно принять… Действуйте!

Кун подошел к столу и опустился в кресло.

— Правительство решило также направить на фронт кое-кого из наркомов. Первым вызвался ехать товарищ Ландлер. Возьмите его с собой. Бёма я уговорил. Пусть осмотрится на месте, может, это подтолкнет его к решению принять командование. Он тоже поедет с вами. Но помните: на фронте Бём и Ландлер — наблюдатели, все распоряжения отдаете вы. Вы — командующий армией.

Кун взял телефонную трубку.

— Придется бывать в частях, где дисциплина из рук вон плохая. Возьмите усиленную охрану. Я распоряжусь, чтобы все ваши требования удовлетворили.

Вот когда пригодился опыт, приобретенный в Советской России! Самуэли удалось быстро оценить обстановку и быстро, с ходу наметить план действий.

— Ну что ж. Время, действительно, не ждет. Штаб размещен в поезде, — сказал он Бела Куну. — Для охраны штаба прошу выделить два взвода бойцов из Наркомата внутренних дел. В полном боевом снаряжении. Отряд усилить станковыми пулеметами. Кроме того, прошу прикомандировать хотя бы одного работника следственных органов. Начальником штаба назначаю Арпада Лейрица.

Кун тотчас же передал все пожелания нового командующего в управление делами Правительственного Совета. Выполнить без промедления — таково было указание Бела Куна.

Самуэли поднялся.

— Выезжаю на фронт сегодня. Не позже чем через час. Если товарищи Бём и Ландлер намерены ехать со мной, прошу их поторопиться…

А через четверть часа командиры двух взводов — Йожеф Манн и Геза Герлеи, поскрипывая черными кожаными куртками, явились к Самуэли.

— В каждом взводе двадцать вооруженных бойцов. Все в полной боевой готовности, — доложили они.

Самуэли с головы до ног оглядел молодых людей, задержав взгляд на матросской бескозырке Манна. «…Кажется, я его встречал где-то?» — подумал он и спросил:

— Скажите, где я мог видеть вас раньше?

— 21 марта мы патрулировали на улицах Пешта, — ответил он, улыбаясь. — Вы еще тогда заговорили с нами, помните?

— Как отряд? — спросил Тибор. — Надежные ребята?

— Не подведут. Можно положиться! — решительно ответил Манн.

— Мы бойцы-ленинцы, — гордо добавил Герлеи, — а это значит: во-первых, каждый боец — настоящий коммунист; во-вторых, кадровый рабочий высокой квалификации и, в-третьих, принят в отряд только по идейным побуждениям. Вот, к примеру, мой товарищ, — он кивнул в сторону Манна, — слесарь-механик, а я железнодорожник. И, наконец, последнее: все мы бывалые солдаты, прошли боевую закалку. Меня, например, на фронте в рядовые разжаловали за «подстрекательство к мятежу», а я за войну опять до фельдфебеля дослужился. Мой товарищ…

Манн расправил плечи.

— Я матрос… — сказал он. — В феврале восемнадцатого года был участником революционного восстания на флоте.

— Из сорока бойцов нашего отряда, — продолжал Герлеи, — один Йожеф Каман не отвечает всем требованиям. Молод очень и не успел получить боевого крещения. Он из молодых да ранний: работал на оружейном заводе, участник подпольного антивоенного движения. Вот мы и сделали для него исключение.

— И правильно, — одобрил Самуэли.

Он с удовлетворением оглядел молодых командиров. Отличная выправка! Матово блестело оружие, за поясом ручные гранаты. Ладно пригнанные куртки подчеркивали стройность фигур. И Тибор подумал, что не случайно Венгерскую Советскую Республику часто называют Венгерской коммуной: эти подтянутые, решительные, с выражением бесстрашия на лицах люди невольно напоминали ему якобинцев 1793 года.

Не сводя с них пристального взгляда, Самуэли медленно проговорил:

— Вы носите высокое имя бойцов-ленинцев. Это ко многому обязывает. Надеюсь, вы оправдаете его…

В комнату вошел Лейриц. Самуэли быстро отдавал приказания, радуясь тому, что Лейриц понимает его с полуслова. Но вот отданы последние распоряжения, и Лейриц ушел вместе с командирами.

Провожая их, Самуэли увидел в приемной старого знакомого — Иштвана Лукача. Они встречались в России, на казанском фронте, с этим широкоскулым гусаром с лихо закрученными усами…

— Разрешите доложить, товарищ член военного совета… виноват, товарищ парком, — поправился Лукач, — прибыл после демобилизации из Советской России, где служил в 5-й армии. Откомандирован на родину защищать Советскую власть, — чеканил Лукач. — Пока добрался до дому, пришлось побывать в серьезных переделках. Прибыл вчера, и, кажется, кстати. Вы, товарищ Самуэли, собираетесь на фронт. Возьмите меня.

— Не возражаю! — улыбнулся Тибор. — Но придется поторопиться. Отправление через полчаса с Западного вокзала. Вот записка, — он вырвал листок из блокнота и быстро написал на нем несколько слов. — Получите оружие и обмундирование. Управитесь?..

— Так точно!

И правда, прибыв на вокзал, Тибор у входа встретил Иштвана Лукача, по-походному обмундированного и вооруженного. А минутой позже увидел еще одного знакомого — Антала Габора из Приюта инвалидов войны. «С такими ребятами можно смело идти хоть в пекло», — радостно подумал Самуэли.

Поезд особого назначения состоял из восьми пассажирских вагонов второго класса, вагона-ресторана и салон-вагона. В салоне — письменные столы для командующего армией и начальника штаба, телефон, который можно на любой станции подключить к сети.

— В этом вагоне разъезжал когда-то эрцгерцог Йосиф Габсбург, главнокомандующий австро-венгерской армией, — посмеиваясь, сообщил Лейриц.

— А теперь он послужит красным полководцам! — И Самуэли засмеялся.

К спецпоезду прицепили товарный вагон и две платформы. В вагоне — боеприпасы и инструменты, необходимые для ремонта пути. На одну из платформ погрузили машину Самуэли, на другую — две полевые пушки под брезентом. На паровозе с двух сторон установили станковые пулеметы. Из тамбура последнего вагона тоже грозно щерились пулеметные дула. Большое Красное знамя развевалось над паровозом…

Спецпоезд командующего был готов к бою!

Приехал Енё Ландлер. На нем мягкая шляпа и дорожный плащ.

— Добрый день! Это, случаем, не бухарестский экспресс? — пошутил он. — Не забудьте разбудить меня на конечной станции…

Бём опоздал ка двадцать минут. Явился с хозяйским видом, тут же уселся за стол начальника штаба, взял телефонную трубку и, вызвав своего коллегу по наркомату Йожефа Хаубриха, важно сообщил ему, что в «данный исторический момент» отбывает на фронт инспектировать действующую армию. Самуэли был вне себя от досадной задержки. Он махнул из окна паровозному машинисту, — мол, трогай. Связист отключил телефон, на ходу сматывая провод. Поезд уже набирал скорость, а Бём все еще продолжал декламировать в трубку.

На первой же станции они увидели встречный эшелон. Решительным шагом Тибор направился к солдатам. Коротка была его речь, но столько в ней было веры в новорожденную Советскую республику, столько тревоги за нее в его словах, что солдаты поняли: за республику надо драться! Эшелон повернул обратно па фронт. А поздно вечером на других освещенных перронах он выступал снова и снова — и в результате еще три солдатских эшелона направились к фронту.

Погруженная в темноту станция Пюпшёкладань забита множеством составов, все ожидают отправки в тыл. Спецпоезд остановился. О дальнейшем продвижении вперед нечего было и думать. Тибор прошелся по платформе. Суета, толкотня, солдаты беспорядочными группами заполонили и станцию ж вокзал, гам, гул, споры. Надо срочно разобраться во всем, прекратить панику.

Два часа добивался Самуэли того, чтобы отправить спецпоезд на разведку. Поезд ушел под командованием Лейрица. Выяснив положение, Тибор понял: его предположения оправдались. Отступление началось потому, что части секейской дивизии самовольно оставили позиции.

Самуэли связался по телефону с комиссаром 5-й дивизии, которая занимала позиции правее секейцев. Это был его младший брат — Ласло Самуэли. Он подробно доложил командующему обстановку на фронте.

3

Сквозь пелену предрассветного тумана, сквозь сплошную завесу дождя, моросящего уже вторые сутки, чуть забрезжила заря. Наступило утро 19 апреля 1919 года. По проселочной дороге, увязая в грязи и с трудом передвигая ноги, брели в серых шинелях солдаты русско-польского батальона интернационального красного полка. Они шли к населенному пункту с труднопроизносимым названием — Пюшпёкладань.

Нестройны их ряды и не вьется над ними дымок цигарок и трубок. Тщетно шарит в карманах комбат Каблуков, пытаясь окоченевшими пальцами отыскать хоть крошку галеты, скудного вчерашнего пайка.

Голодные, измученные, унося с собой раненых, отступали красноармейцы интернационального батальона. Они продрогли до костей, несколько часов простояв на развилке дорог, напрасно поджидая обоз, который должен был доставить им продовольствие, плащ-палатки, вещевые мешки и кисеты с табаком. Трое суток преследовали их неудачи. Казалось, все было против.

Навстречу батальону плелись трое солдат. Они возвращались с железнодорожной станции, куда Каблуков послал их разведать обстановку. У бойца постарше — рыжая борода, у второго, помоложе, лицо изрыто оспой, а третий, белолицый и беловолосый, — совсем еще мальчишка. Шли молча, каждый погруженный в свои думы.

Рябой вспомнил 21 марта, когда перед ним неожиданно распахнулись ворота лагеря военнопленных. Кто-то крикнул!

— Отныне военнопленные могут свободно передвигаться по стране! За работу им будут платить.

В Венгрии — социалистическая революция!

На следующий день в лагерь прибыла вербовочная комиссия. Созвали митинг. Оратор горячо призывал всех вступить в Красную Армию Венгерской Советской Республики.

— В ее рядах, — говорил он, — вы будете сражаться за то же идеи, восторжествовавшие на вашей родине!

К военнопленным приезжал член венгерского Советского правительства. Стройный, молодой, он хорошо говорил по-русски.

— Венгры, — сказал он, — освобожденные русской революцией из таких же лагерей, создавали в России интернациональные отряды Красной гвардии. Тысячи венгерских интернационалистов и сейчас сражаются на Урале, в Поволжье, под Киевом…

И сам молодой нарком (рябой запомнил его имя — Тибор Самуэли) сражался в их рядах, был комиссаром. А когда оратор рассказал, как летом 1918 года, в дни эсеровского мятежа, он, Самуэли возглавил роту, сформированную из венгров — слушателей курсов агитаторов, и вместе со взводом латышских стрелков отбил у мятежников здание Московского почтамта, гул одобрения покрыл его слова. Русские солдаты были взволнованны. Да и как не волноваться? В то время как они томились в лагере, венгерские интернационалисты, заброшенные в далекую Россию, грудью защищали Советскую власть! И когда 16 апреля 1919 года на Советскую Венгрию вероломно напали румынские королевские войска, русские и польские солдаты встали в строй и сражались так самоотверженно, словно защищали от врагов свою родину. Но в первый же день боев их соседи на обоих флангах — подразделения секейской дивизии — неожиданно отступили, и батальону пришлось одному сдерживать напор превосходящих сил врага.

То же самое случилось вчера под селом Деречке, где интернационалистам удалось на несколько часов стабилизовать фронт. В ушах рябого и до сих пор звучит хриплый от досады голос комбата: «Отходить, товарищи! Секейцы самовольно оставили позиции!»

Рыжебородый растирает ладонью пустой живот. Продовольствие перестали подвозить еще за несколько дней до наступления румын. А тут еще крестьяне, как только начались военные действия, отказались брать новые, так называемые «белые деньги». Ничего не оставалось, как реквизировать у населения продовольствие. Но интенданты секейских частей натравливали на них крестьян.

«Это чужаки, — говорили они, — и расписке их командира — грош цена». Один из секейских офицеров даже подстрекал крестьян с вилами идти на закупщиков, тогда бы у него появились основания донести в Будапешт, будто «солдаты интернациональных частей грабят сельских жителей». А между тем всю тяжесть оборонительных боев на этом участке пришлось вынести интернациональному батальону. Огромные потери, невероятные лишения. По четверо суток не получали бойцы горячей пищи. А теперь кончились и галеты. Но горше отступления и голода было враждебное отношение секейских частей. Или они не хотят бороться за наше общее дело? — недоумевали солдаты-интернационалисты, — Что сталось с Венгерской Советской Республикой? Где же революционная солидарность?»

Теперь им приходилось обходить населенные пункты. В Пюшпёкладани они надеялись, что найдут на станции комендатуру или штаб и там получат указания, куда идти дальше, где стать на довольствие.

И вот разведчики возвращаются. Ничего утешительного не доложат они комбату Каблукову.

— А совсем недавно все казалось другим, — вздохнул молодой разведчик. Прежде, до нападения интервентов, их в каждом селе встречали цветами. Восторженно приветствовали в их лице вестников мировой революции.

— Станция занята противником? — раздался голос Каблукова, неожиданно появившегося перед удрученными разведчиками.

— Сам черт не разберет! — Рябой сдунул с усов дождевые капли. — Еле пробрались на станцию. Темно, поезда стоят без движения, пути забиты эшелонами. Перед вокзалом — столпотворение: беженцы, дезертиры… Все требуют, чтобы их эшелон отправили первым. В окне второго этажа пулемет, и только благодаря этому удается поддерживать хоть какой-то порядок. Пробиться к телефону нам не удалось. Солдаты митингуют. Один из эшелонов битком набит беженками и детьми. Все насмерть перепутаны. Ночью на соседний путь подошел состав, а в нем жандармы, женщины опознали убийц и насильников, от которых они бежали из родного города.

— Какие еще убийцы и насильники? — перебил рябого Каблуков. — Румынская полевая жандармерия бесчинствует!

— Нет, это венгерские жандармы. Надели прежнюю униформу и подняли мятеж против Советской власти. Учинили зверскую расправу над жителями…

А теперь лютуют на станции, изверги!

Комбат с трудом извлек карту из разбухшего от дождя кармана и задумался. Видно, придется обходить станцию. Вступить в бой с жандармами? Нет. Это может привести к нежелательным осложнениям.

Как ни вглядывался он в карту, не мог найти обходных путей. Пюшпёкладань — крупный железнодорожный узел, обойти его не так-то просто. Придется идти через станцию.

Каблуков взмахнул рукой — и батальон двинулся дальше. С трудом шевеля посиневшими от холода губами, он отдал приказ по колонне:

— Станцию пройдем строем. Соблюдать тишину. Винтовки зарядить, но не стрелять ни в коем случае!

А в это самое время в Пюшпёкладани оперуполномоченный спецпоезда пробрался сквозь бушующую толпу в диспетчерскую и докладывал Самуэли обо всем, что творилось на станции:

— Стрельбу открыл, жандармский подполковник, бывший шеф жандармерии комитата Сатмар… Услышав крики детей и женщин, один из солдат соседнего эшелона выхватил из-за пояса ручную гранату и пригрозил жандармам. Два фельдфебеля бросились на него, скрутили проволокой руки, и подполковник на месте пристрелил несчастного.

Едва прогремел выстрел, как все жандармы выскочили из вагонов, забрались на крыши и стали целиться в однополчан убитого красноармейца. Те возмущались, бранились, но. отпора им не давали. Вмешались солдаты третьего эшелона, и снова раздались выстрелы. Красноармейцы не успели прийти в себя после гибели товарища, а тут еще трое убитых. В панике бросились к вагонам. Жандармы рассыпались цепью, заняв все пространство между путями.

Подполковник в сопровождении фельдфебеля направился к эшелону секейской дивизии. Командир дивизии поспешил навстречу гостям и на глазах у всех крепко обнял жандармского подполковника. Перепутанные беженцы бросились в противоположный конец станции. Жандармы ведут себя по-хозяйски! — закончил доклад оперуполномоченный.

— Вы сами все это видели, товарищ? Пли слышали чьи-то россказни? А может, просто выдумали весь этот вздор? — иронически спросил Бём, расстегивая желтую кожаную куртку. — Ну что же вы молчите, дорогой товарищ?

Оперуполномоченный, в упор глядя на Бома, с достоинством ответил:

— Я видел собственными глазами. И вы, товарищ Бём, не могли не слышать выстрелов.

— Несколько выстрелов — это же пустяк! Зачем поднимать панику?

— Мы все слышали выстрелы, товарищ, — вмешался Самуэли. Лицо его было бледнее обычного, глаза гневно горели. — Все ясно. Враг действует открыто, среди бела дня убивают наших людей!

Всю предшествующую ночь Самуэли не спал пи минуты. Набросив на плечи солдатскую шинель, оп вместе с оперуполномоченным несколько раз обошел станцию. Все говорило о том, что враг притаился и готовится к действиям. У нескольких красноармейцев неизвестные патрули отобрали оружие. Подозрительные субъекты запугивали солдат: мол, Советская власть пала, бегите на все четыре стороны, громко ругали начальника станции, натравливая и без того разъяренную и растерянную толпу расправиться с ним, если он не даст паровозы и не отправит эшелоны в тыл. Самуэли в это время уже услал спецпоезд с большей частью бойцов на разведку — необходимо было любой ценой добыть сведения о нахождении румынских войск.

Ночью прибыл эшелон с жандармами. Положение Самуэли еще более усложнилось. В его распоряжении находилось всего два десятка бойцов. Тогда он приказал установить пулемет в окне второго этажа вокзала.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил оперуполномоченного Самуэли. — Пришлите Герлеи.

— Слушаюсь, товарищ командующий!

— Впрочем, погодите, не надо, — остановил его Самуэли и прошел в кабинет начальника станции.

Там, на длинном диване, а то и прямо на полу, разостлав солдатские шинели, сидели молча и дымили махоркой железнодорожники и бойцы-ленинцы в черных кожанках.

— Знаю я этих паникеров, — продолжал бубнить Бём. — Стоит солдату пальнуть в поросенка, как все истошно вопят: «Убито семь человек». А то и похлеще выдумают: стреляла, мол, сотня красногвардейцев, переодетых в жандармскую форму. Нельзя верить всякой ерунде!

Из кабинета начальника станции донесся громкий голос Самуэли. Он отдал приказ по линии, чтобы задержали и вернули спецпоезд.

Бём носком ноги в желтой краге с силой захлопнул дверь диспетчерской, давая понять, что не желает слышать распоряжений командующего.

— Значит, вам еще не ясно, что положение серьезно? — спросил его Ландлер. — Донесения и сводки, поступающие к вам в наркомат от господ фронтовых командиров, как небо от земли далеки от правды.

Бём зло покосился на Ландлера.

— Вы осведомлены лучше меня? Так и говорите обо всем прямо.

— Вы не хуже моего знаете, что сообщил ночью Ласло Самуэли. Горе-вояки из секейской дивизии, вместо того чтобы стрелять в противника, убивают красноармейцев. Контрреволюционный путч помог румынским войскам захватить Сатмарнэмети. Нечто похожее произошло и в других местах. Однако вы не придали этому сообщению никакого значения.

— Я мог ошибиться, — развел руками Бём. — Ночью, когда мы прибыли сюда, трудно было оценить обстановку. Начальник станции уверял, что все разваливается, и мне показалось, что он просто паникер. А если и в самом деле случилось что-то серьезное, почему меня не разбудили?

— Здание вокзала окружено вооруженной толпой. Мы бессильны что-либо предпринять.

— Мы в западне? — в страхе воскликнул Бём, и краска сбежала с его лица. — А знают ли они. что здесь находятся члены правительства?!

— Не знают. И это к лучшему. Ведь тут жандармы!

— Откровенно говоря…

Прямо над их головами, заглушив голос Бёма, застрочил пулемет.

В диспетчерскую вернулся Самуэли.

— Жандармы совсем обнаглели, — мрачно сказал он. — Со второго этажа видно, что они разбились на группы и занимают ключевые позиции на всей территории станции. Если они сообразят установить там пулеметы, нам несдобровать.

— Надеюсь, вы приняли все необходимые меры? — зло усмехнувшись, спросил Бём.

— Все не все, а кое-что предпринял… — спокойно ответил Самуэли. — Сейчас рота жандармов с примкнутыми штыками преследует отряд красноармейцев, отступивших за линию железной дороги.

— Ну и попали мы в переплет! — Бём нервно теребил ус.

— Зато убедились: неудачи на фронте вызваны не тем, что солдаты упали духом, как считают некоторые в Будапеште, а действиями контрреволюции, то есть офицерами секейских частей, — поправляя пенсне, подал реплику Ландлер.

— И не только секейских, — продолжал Самуэли. — Ночью на перроне солдат рассказывал, как их комиссар, бывший профсоюзный деятель, собрал солдат на митинг и предложил проголосовать: оставаться на передовой или отступить. У солдат, понятно, нет особого желания подставлять голову под пули, и вот на основании решения, принятого «демократическим путем», они во главе с комиссаром оставили поле боя.

— Головотяп какой-то, — вскипел Бём, — или дурак набитый! Но не контрреволюционер. Я направлял в действующую армию испытанных социал-демократов и ручаюсь за них!

— А надо бы посылать коммунистов, прошедших школу русской революции! — гневно бросил Самуэли. — Подобные «демократические» действия на руку контрреволюции! И это не единичный случай. Другой горе-комиссар заявил солдатам: «Мы интернационалисты, и ни к чему нам защищать границы Венгрии». Не приходится удивляться, что и эта часть покинула фронт.

Ландлер хотел было опять вмешаться в спор, но в это время в диспетчерскую вошел боец в кожанке.

— К станции подходит батальон, — доложил он. — Среди жандармов переполох, бегут к своему эшелону.

— Может, наши идут на выручку?! — воскликнул Ландлер.

— А вдруг румыны? — нахмурился Бём.

— Идемте наверх! — сказал Самуэли.

Полевой бинокль Бёма переходил из рук в руки.

— Это же интернациональный батальон! — обрадовался Самуэли, но тут же помрачнел: — Я вижу, у них много раненых…

Растянувшаяся колонна медленно двигалась к станции по узкой проселочной дороге. Первые уже приблизились к тому месту, где залегли отступившие красноармейцы. Кто-то кинулся им навстречу.

— Что ж, возможно, что этих горе-вояк проучили за их бесчинства, — проворчал Бём, — Немало пришлось читать донесений об их неблаговидных делишках.

— Кто посылал такие донесения? — возмутился Самуэли. — За интернационалистов я ручаюсь головой.

Со второго этажа было видно, как бойцы интернационального батальона расположились возле пакгаузов. Здесь можно было укрыться если не от дождя, то хотя бы от пронизывающего ветра. Они располагались прямо на земле, тесно прижимаясь друг к другу. Лишь на платформе поблескивали штыки часовых.

— Черт! — выругался Бём. — Отсыпаться пришли, что ли?

Мимо батальона демонстративно промаршировал небольшой отряд жандармов. Измученные бойцы даже не шелохнулись. Часовые продолжали стоять неподвижно, застыв словно изваяния. Через несколько минут жандармы вернулись и вновь заняли свои прежние позиции.

— Мы пропали! — упавшим голосом произнес Бём. — Горе-вояки сдались. Вот это уж явно на руку контрреволюции, товарищ Самуэли!

Они спустились в диспетчерскую. Бём требовал:

— Надо срочно телеграфировать в Пешт, пусть вышлют подкрепление.

— Раньше чем через пять-шесть часов помощь не придет. А здесь все решится за какой-нибудь час, — возразил Самуэли.

— Если за час мы не опрокинем их, — повторил он. — то они опрокинут нас. Развалится весь фронт. Мы не имеем права рисковать.

— Но, помилуйте… даже если вернется спецпоезд, в нашем распоряжении будет всего-навсего сорок бойцов. Неужели вы не понимаете, что положение у нас дьявольски трудное?

— Товарищи коммунисты! — громко обратился Самуэли к бойцам, толпившимся за дверью диспетчерской. — Революция в опасности! Мы должны сделать все возможное и даже невозможное…

Бём наклонился к Ландлеру.

— Вас, товарищ Ландлер, видимо, вполне устраивает ореол мученика. А товарищ Самуэли… поскольку он временно исполняет обязанности командующего… считает, что только ему принадлежит право распоряжаться.

— Я требую ответить, товарищ командующий, — громко и раздраженно обратился он к Самуэли, — каким образом вы с горсткой охранников собираетесь одолеть до зубов вооруженный секейский батальон и свору жандармов?

Самуэли, даже не взглянув на Бёма, прошел в кабинет начальника станции. Дверь осталась открытой, и было слышно, как он приказывал командиру взвода Герлеи выделить добровольцев. Тибор намеревался пробиться с ними в расположение интернационального батальона. Затем он вернулся в диспетчерскую, надел промокшую за ночь шинель и негромко, но выразительно повторил фразу, сказанную когда-то Бёмом:

«Наша сила и ваша энергия способны творить чудеса…» Бём недоуменно заморгал глазами, а потом, вспомнив, отвернулся, стиснув зубы от досады и бессильной злобы.

Жандармский подполковник соскочил с подножки офицерского вагона, и к нему тотчас подошли два фельдфебеля. Пошептавшись, они стали прогуливаться по платформе. Горделиво вскинув голову, подполковник направился к одному из солдат. Тот испуганно смотрел на приближавшихся жандармов. Особенно его поразили их блестевшие, мокрые от дождя зеленовато-синие султаны из петушиных перьев… Откуда они взялись? Жандармский офицер, покосившись в его сторону, громко, чтобы слышали все находившиеся поблизости, приказал:

— А ну, ребята, научите-ка его уважать старших по чину! — и прошел дальше.

Один из фельдфебелей, тот, что покоренастее, набросился на солдата:

— Разве ты не видишь, скотина, что прошел господин офицер? Почему не отдал честь?! Или успел забыть знаки различия?!

И, размахнувшись, он наотмашь ударил по лицу оторопевшего солдата.

Не успел тот опомниться, как к нему подскочил второй жандарм.

— Тебе не только морду расквасить — печенки надо отбить! — рявкнул он и ударил солдата сапогом в живот.

Ходившие по путям солдаты растерялись, их охватил страх. И когда подполковник приблизился к ним, они вытянулись в струнку, поднеся руки к козырькам. Молоденький конопатый солдатик с перепугу выпятил не только грудь, но и живот. Проходя мимо него, подполковник презрительно кивнул фельдфебелям. И тотчас толстомордый жандарм набросился на усердствующего солдатика.

— Как ты смеешь в своем шутовском колпаке отдавать честь господину подполковнику? Мразь! А ну, подай сюда красную кокарду! — Он сбил с головы солдата фуражку и зубами сорвал кокарду, обтянутую красной материей.

— Вот тебе, мерзавец, вот… — приговаривал он и хлестал его фуражкой по щекам.

А коренастый жандарм торопливо стащил с солдата ремень с тяжелой пряжкой и стал бить его по груди, по голове… Несчастный паренек, когда истязатели натешились вдоволь и отошли прочь, шагнул в сторону и в изнеможении опустился на шпалы, корчась от неудержимой рвоты. Солдаты в страхе хватались за фуражки, срывали с них крамольные красные кокарды и бросали под вагоны, подальше. А подполковник продолжал свой вояж. Солдаты старались уйти с его пути, но вот кто-то зазевался, и подполковник тут же ухватил его за ремень. Это был пожилой, усатый человек. Подполковник грубо повернул его к себе и рявкнул:

— Что ты сказал? Я тебе покажу пролетарскую диктатуру!

— Я… Я ничего не говорил… — заговорил тот. — Покорнейше прошу, господин подполковник… — голос его срывался от волнения.

— Что-о-о? — взревел жандармский офицер. — Ты смеешь мне угрожать интернационалистами?! Думаешь спрятаться за русские спины, красная каналья?!

— Я ничего не сказал… — продолжал оправдываться перепуганный солдат. Показал флягу — мол, командир взвода послал за водой. Три жандарма приставили к его груди дула своих пистолетов.

— Этот негодяй — комиссар! Красный лазутчик, агент русских! — продолжал ругаться подполковник, изо всех сил нанося удары по лицу солдата рукояткой револьвера. — Полюбуйтесь на него! Это он позвал сюда русских!

На шум сбегался народ.

— Что случилось? Что происходит?

— Красные продали нас румынам! — орал подполковник. — Мы им припомним предательство! Пусть поплатится за них мерзавец! Вздернуть его на семафоре, коммуниста окаянного!

— Есть вздернуть! — щелкнул каблуками коренастый фельдфебель и, вытащив из-под френча длинную веревку с приготовленной уже петлей, протянул ее офицеру. Тот набросил петлю на шею солдата. Несчастный рвался из рук дюжего толсторожего жандарма.

А коренастый уже вскарабкался на семафор.

— Бросайте сюда конец! — крикнул он подполковнику.

Взметнувшись вверх, веревка на мгновение застыла в воздухе и упала — жандарм не рассчитал броска. Он снова размахнулся, но… Окружавшая жандармов толпа вдруг дрогнула и неудержимой мощной волной хлынула вперед, сметая на своем пути и подполковника, и толсторожего жандарма, и зевак, равнодушно глядевших на расправу. Палач побежал, крепко держа в руках веревку. Обреченный на казнь солдат споткнулся, упал, петля все туже затягивала его шею. Уже теряя сознание, он ухватился за нее, пытаясь ослабить, чтобы не задохнуться. Над ним склонился кто-то… Мгновение — и дышать стало легче, влажный воздух хлынул в легкие — это солдат, избитый жандармами, перерезал ножом веревку.

А толпа, орущая, галдящая, в смятении и панике неслась дальше. В противоположном конце станции произошло что-то необычное. Но что? Никто не знал…

Самуэли приказал расчистить забаррикадированный бревнами, мебелью, сейфами проход от двери диспетчерской к перрону. Он поставил на боевой взвод большой вороненый пистолет. И десять отважных бойцов-ленинцев сделали то же. Принять участив в боевой операции вызвались все, но Самуэли отобрал только этих десятерых.

Проход был вмиг расчищен, и дверь со скрипом распахнулась.

— За мной! — Самуэли ринулся вперед и вдруг остановился в изумлении, опустив пистолет: перрон был пуст. Разъяренная толпа бежала прочь. А напротив вокзала, сомкнув ряды, стоял развернутый в боевом порядке интернациональный батальон. Восемьсот бойцов держали на изготове винтовки с примкнутыми штыками. Направленные вслед убегающей толпе штыки грозно поблескивали.

По опустевшему перрону четко вышагивал сухощавый красноармеец в серой шинели.

Он подошел к Самуэли и, широко улыбаясь, доложил:

— Товарищ командующий, вас ждут бойцы интернационального батальона!

— Товарищ Лукач?!. Как вы здесь очутились?

Бравый разведчик гордо разгладил свои закрученные кверху усы, их кончики почти касались скул.

— Очень просто! Смекнул, кожанки на мне нет, серая шинель, как у всех. Вот, никем не замеченный, и выбрался из здания и прямиком в расположение интернационального батальона. Обратился к бойцам по-русски, показал свою советскую красноармейскую книжку. А они выслушали меня, — он помолчал и продолжал: — И, узнав, что здесь сам товарищ Самуэли, сразу поднялись, как по боевой тревоге. Весь батальон.

Спустя несколько минут Самуэли стал перед шеренгами интернационалистов и отдавал распоряжения:

— В селе есть полевой госпиталь, разместите там раненых. Вас проводит товарищ Лукач. На кухне в госпитале получите горячую пищу и доставите сюда. Возвращайтесь в обход, чтобы она не досталась контрреволюционному сброду. Пищу раздать беженцам и бойцам интернационального батальона. Вот записка — завхоз госпиталя выдаст вам одеяла и табак. Скажите, как только восстановим порядок — все возместим. — Самуэли подошел к Каблукову и, ласково положив ему на плечо руку, сказал: — Приняв меры предосторожности, вы поступили правильно! Без моего приказа сейчас ничего не предпринимайте. Вот пока и все. Скоро к перрону подойдет сатмарский эшелон, всех беженцев отправим в тыл, а пока им придется расположиться прямо в поле, лагерем. Возьмите их под свою защиту. Если понадобитесь, дам сигнал — красную ракету. Увидите — бегом сюда!

— Товарищи бойцы интернационального батальона! — по-русски обратился Самуэли к бойцам. — Выражаю благодарность за преданность делу революции, за боевую отвагу!

Усталые, голодные, продрогшие, отчаявшиеся люди, услышав ободряющие слова Самуэли, воспрянули духом и ответили на его обращение дружным «ура».

Едва Самуэли переступил порог диспетчерской, его встретила радостная весть: поезд особого назначения возвращается и уже миновал полустанок Шап.

— В таком случае приступим к осуществлению плана, — Самуэли быстро взглянул на Ландлера и продолжал, обращаясь к Бёму: — Ночью мы тут с товарищем Ландлером кое-что придумали. Решили устроить на этой станции «перетасовку»… Товарищ Ландлер пользуется большой популярностью у железнодорожников, они наверняка выполнят его распоряжения…

Бём кивнул головой — что верно, то верно: Енё Ландлера действительно уважают железнодорожники.

— В чем смысл задуманной «перетасовки»? — спросил он.

— Переформируем подвижной состав на путях, — загадочно улыбаясь, пояснил Ландлер, отправим в тыл беженцев, а воинские эшелоны, если, конечно, удастся наставить солдат на путь истинный, — пошлем на фронт. Неблагонадежные составы, ну, вроде жандармского, загоним в тупик, да так, чтобы они оказались под пулеметным прицелом спецпоезда. Вот так и наведем порядок. Думаю, тогда товарищ Бём не откажется выступить перед солдатами с речью?

— Разумеется. Но об этом еще рано говорить…

А тем временем на другом конце станции толпа, сбившаяся в кучу возле секейского и жандармского эшелонов, с удивлением разглядывала бойцов интернационального батальона. Прокричав троекратно «ура», батальон четко, стройными колоннами отходил в поле. Жандармский подполковник забрался на открытую платформу.

— Горе-вояки! — крикнул он. — Удирают! Ночью секейская рота захватила их обоз с провиантом и боеприпасами. Они остались без еды и патронов!

Диктатура красных провалилась!.. Силой заставим железнодорожников отправить эшелоны!

— Железнодорожников? — послышались выкрики. — А где их черти носят? Как сквозь землю провалились. Со вчерашнего вечера ни один не показывался.

— Прячутся в здании вокзала!

Толпа рванулась вперед. Всем не терпелось поскорее уехать, но двинуться к зданию вокзала никто не решался. Пулеметчики на втором этаже в любую минуту могли открыть огонь. Да и с интернационалистами лучше было не связываться: они недалеко, и что бы там ни говорил жандармский подполковник, могут быстро вернуться.

А подполковник уже спрыгнул с платформы и совещался с начальником секейского эшелона.

— Я же говорю, — твердил секейский офицер, — в здании засели террористы в кожанках! Стало быть, там какая-то важная советская персона. Спецпоезд еще вчера вечером ушел, а комиссар, судя по всему, остался здесь. Да и зачем ему дальше ехать? Нагрянул сюда, чтобы стабилизировать фронт!

— Эти презренные трусы, — подполковник пренебрежительно указал на толпу, — никогда не решатся взять приступом вокзал. — Он злобно выругался. — Хоть ты атакуй их!

— Только этого мне не хватало, — недоверчиво покосился на него начальник эшелона. — Нет уж, пусть другие лезут на рожон… А коли ты такой храбрый, почему не штурмуешь вокзал со своими жандармами?

— Мои подлецы тоже не пойдут на штурм! У них хватает смелости избить безоружного. Воевать их не заставишь!..

Рев толпы заставил их обернуться.

По шпалам к станции шел путевой обходчик. Сухонький, седоусый старичок, он на двое суток отлучался на хутор, где гулял на крестинах, и теперь, ни о чем не подозревая, в самом лучшем настроении возвращался на службу. Вдруг со всех сторон его грозно обступили вооруженные солдаты. Он не сразу понял, чего от него хотят. А когда понял, степенно, не торопясь, как и подобает рассудительному крестьянину, стал втолковывать:

— Я с полным удовольствием поверну стрелку, куда прикажут господа военные. А какой толк? Ведь, как вы говорите, все железнодорожники разбежались…

Он направился к ближайшей стрелке и быстро перевел ее.

— Ну, куда вам еще ее перевести? Сюда? Пожалуйста! А хотите, можно и обратно! — И он поставил тяжелый рычаг в прежнее положение.

Ослепленная собственной яростью, разъяренная солдатня с диким гиканьем и криками бросилась к зданию вокзала.

— Машинисты, выходи, а не то всех переколем штыками! — с пеной у рта орал коренастый жандарм.

Однако большинство держалось на расстоянии. Позади всех, подначивая галдящую толпу, топали жандармский подполковник, начальник секейского эшелона и толсторожий фельдфебель.

— Кидайте в окна ручные гранаты!

— Зачем же, дурень! — возразил кто-то из толпы. — Этак всех перебьем и вовсе никуда не уедем.

Солдаты, идущие впереди, в недоумении остановились. На пороге диспетчерской появился стройный бледный человек в промокшей шинели и фуражке с пятиконечной звездой.

— Вам нужны машинисты? — сурово спросил он. — Я распорядился. Эшелоны сейчас будут отправлены.

Услышав столь долгожданный ответ, солдаты облегченно вздохнули и опустили винтовки. Человек в шинели скрестил на груди руки и спокойно сказал;

— Предлагаю всем вернуться к эшелонам.

А в следующее мгновение из диспетчерской и вправду высыпала на перрон целая ватага железнодорожников, с закопченными лицами, в замасленной рабочей одежде. Машинисты, кочегары, осмотрщики вагонов, стрелочники — все торопливо направились к своим местам.

Жандармский фельдфебель, поняв, что штурм не состоялся, пришел в дикое бешенство.

— Повесить начальника станции! — заорал он.

Его призыв не встретил никакого отклика. Солдаты мечтали об одном — поскорее уехать подальше в тыл. А стройный молодой человек, с бледным лицом, посмотрев на фельдфебеля, досадливо усмехнулся и сказал: «Ого, петушиные перья! Жандарм во всем своем великолепии!» Он обернулся к распахнутой двери и приказал: «Арестовать этого вешателя! Немедленно!»

Когда Самуэли повернулся, солдаты увидели повязку на рукаве его шинели: «Командующий армией» — гласила надпись на повязке. Советская республика упразднила ранги, и армейские командиры носили красные нарукавные повязки с обозначением занимаемой командной должности.

«Ого, сам командующий!» — пронесся шепот. Кто же, как не он, наделенный властью, наведет здесь порядок? Руки солдат, как по команде, взметнулись к козырькам. Из служебной двери вышли два солдата в кожанках; один из них вырвал карабин из рук фельдфебеля и втолкнул его в дверь. Другой остался стоять у входа, положив руку на кобуру, из которой торчала рукоятка огромного двадцатизарядного пистолета.

— Схватили! — истошно завопил толсторожий жандарм.

— Мадьяры, не допустим произвола красных! — пронзительно взвизгнул подполковник. — Смерть красным террористам! Стреляйте по окнам!

Человек тридцать озлобленных бунтовщиков, поддавшись жандармским воплям, угрожающе вскинули винтовки. Навстречу им из здания вокзала выбежали пятнадцать бойцов-ленинцев. Они вмиг окружили солдат, обезоружили их и, тесня, стали загонять в вокзал. Толсторожий жандарм, пытаясь вырваться, впился зубами в руку бойца, тащившего его. Подполковник продолжал истеричным голосом звать на помощь жандармов, пришлось его стукнуть прикладом, и он тут же примолк, дверь за ними захлопнулась. Перрон вновь опустел. Солдаты разбежались по своим эшелонам. Состав за составом трогался с места. Вокзал ожил — пронзительные гудки, шипение пара, лязг буферов.

Выпуская клубы пара, с грозным свистом и грохотом к станции подкатил спецпоезд. Развевалось на ветру Красное знамя.

Из салон-вагона вышел Лейриц и, поправив плечевой ремень, четким шагом направился в диспетчерскую. Там допрашивали арестованных.

— Товарищ командующий армией, — вытянулся Лейриц, — разрешите доложить: прибыл спецпоезд и двадцать бойцов. Противник приближается к Береттьоуйфалу. На нескольких разъездах мы обнаружили эшелоны солдат, пытавшихся бежать в тыл, и отправили их на фронт…

По путям станции одни за другим двигались составы. На перроне, против главного входа в вокзал, толпился народ: беженцы, красноармейцы… В диспетчерскую доносились хриплые голоса: «Покарать убийц!», «Смерть белым извергам!», «Впустите, мы расправимся с мерзавцами!» И вдруг все смолкли, увидев шагающих сомкнутым строем жандармов.

Стоявший на посту у входа боец забарабанил в дверь:

— Товарищ командующий, жандармы!

Самуэли быстро вышел на перрон и лицом к лицу столкнулся с красноармейцем из Надькароя.

— Я приведу наших! Всех! Рассчитаемся с жандармами! Ощиплем перышки! — и, сверкая горящими глазами, солдат убежал.

По путям, гулко чеканя шаг и прижав к плечам карабины, шли повзводно триста сатмарских жандармов. Всем своим видом они как бы демонстрировали непреклонную решимость сокрушить все на своем пути. А со всех сторон группами подходили надькаройские солдаты. Воинственный шаг жандармов несколько поубавился. Они ужо озирались по сторонам, нервно кусая губы, и крепче сжимали ружейные ремни побелевшими пальцами…

Жандармский поручик остановил колонну против главного входа в вокзал.

— Смирно! Вольно! К но-ге! — сняв белую перчатку, он с деланным спокойствием обратился к столпившимся солдатам и выстроившимся у входа бойцам-ленинцам.

— Мы не хотим, чтобы лилась мадьярская кровь…

— А чего же вы хотите? — резко оборвал его Самуэли.

— Освободить подполковника и фельдфебелей. Отпустите их — и мы уйдем.

— Немедленно сдать оружие! — категорическим тоном потребовал командующий. — Вы арестованы. Все ваше поведение и этот маскарад, — он указал на султаны… — я расцениваю как контрреволюционную вылазку.

Щека поручика нервно дернулась.

— Советская власть низложена, жандармерия восстановлена в правах. Здесь еще пока ваша власть, а в Будапеште…

— Прекратите! Даю три минуты. Не сдадите оружие — прикажу открыть огонь!

— А я даю две минуты! — нагло ответил поручик. — Освободите наших людей, в противном случае применим силу!

Самуэли что-то сказал Герлеи, тот, козырнув, направился в здание. Вскоре дверь диспетчерской распахнулась, и на пороге появились подполковник жандармерии и два фельдфебеля. Жандармы вздохнули с облегчением. Но в следующее мгновение они увидели, что руки пленных связаны за спиной, а позади них в два ряда выстроились восемь бойцов охраны.

— Что это значит? — возмутился поручик. — Развяжите им руки!

— Молчать! — прикрикнул на него Герлеи. — Товарищ командующий зачитает приказ.

Самуэли шагнул вперед и, остановившись между строем жандармов и пленниками, заговорил громко и четко. Каждое его слово звучало хлестко, как удар бича.

— В соответствии с декретом номер один Революционного Правительственного Совета, каждый, кто с оружием в руках противодействует распоряжениям советских органов или подстрекает к мятежу против Советской республики, карается смертью. Именем республики приговорены к высшей мере наказания за означенные преступления бывший подполковник жандармерии Понграц и два его сообщника. Приговор привести в исполнение немедленно…

Осужденных подвели к стене. Самуэли, читая приговор, увидел испуганные лица женщин и детей, глядевших на него из переполненных вагонов. Матери в страхе прижимали к себе ребятишек. И после короткой паузы Самуэли добавил:

— …Расстрелять… за вокзалом!

Восемь бойцов охраны, окружив приговоренных, увели их с перрона. На вокзале осталась мертвая тишина.

Ее нарушил короткий залп. Обомлевшие жандармы побросали на землю свои карабины. Поручик в отчаянии закрыл лицо руками, но, быстро спохватившись, закричал:

— Дурачье! Они не смеют расстреливать! Коммунисты сами на краю гибели!

Несколько жандармов подхватили брошенные карабины и открыли огонь. Но жаждавшие возмездия солдаты яростно бросились на них. В короткой схватке было убито девять жандармов. Среди солдат было четверо убитых и несколько раненых.

Солдаты подобрали карабины и под усиленным конвоем увели обезоруженных жандармов. От их еще недавно такого бравого вида не осталось и следа.

Через некоторое время маленький маневровый паровоз, пыхтя, подтянул к вокзалу длинный состав.

На втором этаже распахнулось окно. Это Бём собрался произнести перед солдатами очередную речь.

— Товарищи бойцы! Как народный комиссар по военным делам Венгерской Советской Республики, призываю вас помнить о своем долге и свято блюсти дисциплину… — Он говорил долго, пространно.

После него несколько слов бойцам сказал Самуэли.

— Враг рвется вперед. Его нужно остановить и отбросить. Ложными слухами враг пытается подорвать боевой дух нашей армии. Но мы победим! Возвращайтесь на фронт! Дорог каждый час!

Паровоз, с шипением выпустив клубы пара, медленно тронулся. Увлекая за собой длинную вереницу вагонов, он шел к фронту.

Весь день Тибор Самуэли провел на передовых позициях. Здесь, на главном направлении, между Береттьоуйфалу и Кабой, создалось угрожающее положение. Противник концентрированным ударом прорвал линию фронта в районе Надьварада. Благодаря решительным мерам, принятым Самуэли, прорыв удалось ликвидировать. Фронт стабилизировался.

Солнце зашло, когда спецпоезд двинулся в обратный путь, на Будапешт.

— Я сниму шапку перед Западным вокзалом, — пошутил Ландлер, когда они подъехали к городу Цеглед. — Сегодня на рассвете, я не верил, что еще хоть раз в жизни увижу его…

— Сегодня я совершил одну из самых больших ошибок в своей жизни… — негромко сказал Тибор.

— Уж не о тех ли трех выродках, которых приказали расстрелять, вы говорите? — спросил Ландлер. — Сомневаетесь, законно ли? Ерунда. По законам военного времени любой командир роты имеет право на месте ликвидировать подстрекателей к мятежу. Смертный приговор военного трибунала на фронте утверждает командир корпуса. Понимаете? Командир корпуса, а вы — командующий армией.

— Я не о том, — ответил задумчиво Тибор. — Тот, кто замахивается на пролетариат, сам выносит себе смертный приговор. Мы лишь приводим его в исполнение… Нужно быть решительным и твердым. А я… — Тибор замолчал.

Бём пожал плечами.

— Они заслужили веревку. Что может быть гуманнее расстрела для убийц?

«Да, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть, нельзя мудрствовать, — думал Тибор. — Непростительно быть сентиментальным. За это приходится расплачиваться дорогой ценой! Надо было расстрелять жандармов на виду у всех! И не погибли бы четверо красноармейцев, а сколько их ранено! Нет, не гуманность проявил я, пожалев детей и женщин…» — он усталым взглядом окинул своих собеседников и сказал вслух:

— Когда враг пускает в ход оружие, нельзя быть добрым.

И повернулся к окну.

4

— Лица буржуев сегодня светятся злорадной усмешкой. «Христово воскресение» они решили отпраздновать как свое собственное… — Самуэли с трудом переводит дыхание, стараясь побороть гнев. — Лишь в одном городе буржуи вступили в подлый сговор с румынскими интервентами, и этого оказалось достаточно, чтобы вся венгерская буржуазия подняла голову… Но мы уверены: пролетариат сумеет дать отпор…

Многотысячный митинг рабочих на центральной площади Дьёра встретил слова Тибора дружным одобрением.

Митинг состоялся в первый день пасхи — 20 апреля. В этот день Социалистическая партия Венгрии проводила массовые митинги во всех городах республики.

Самуэли вызвался выступить на митинге в Дьёре, где прошли его школьные годы, где определился его жизненный путь.

Вчера вечером спецпоезд прибыл в Будапешт. Вместе с Ландлером и Бёмом Самуэли направился прямо в секретариат Социалистической партии Венгрии. Бём, Кунфи и Хаубрих уединились в отдельном кабинете, чтобы договориться, кому занять пост командующего армией. Самуэли и Ландлер докладывали Бела Куну обстановку на фронте.

Выслушав их, Кун оживился.

— Вести, что говорить, нерадостные… — заговорил он. — Но ведь до сих пор в донесениях утверждали, что солдаты не хотят воевать за Советскую власть. А ваш рассказ совсем по-иному освещает все…

Вошел Бём. Он торжественно заявил, что соглашается занять пост командующего армией. Кун облегченно вздохнул.

Самуэли снял нарукавную повязку и молча передал Бёму. Кун поздравил нового командующего.

— Наконец-то обстановка проясняется, — сказал Кун с удовлетворением. — Теперь нам понятно, что первопричина всех бед — происки контрреволюционеров. Согласие товарища Бёма упрочит наше единство.

В кабинет вошел Бела Санто, и Кун нетерпеливо спросил его:

— Ну как? — и, обращаясь к остальным, пояснил: — Нам хотелось поставить во главе генштаба опытного кадрового офицера, способного обеспечить под политическим руководством командующего армией управление войсками и ведение боевых операций. Сегодня этот вопрос обсуждался в Наркомате по военным делам. Ну как, товарищ Санто? Договорились?

— Мы предложили пост начальника генштаба бывшему полковнику Лорксу. Но, к сожалению, наши переговоры ни к чему не привели. Слишком много у него гонору, виляет, прямого ответа не дает. — Санто устало опустился в кресло, пододвинутое ему Ландлером. — Есть на примете еще один кадровый военный. За него ратует Томбор, лучший военный специалист. Я имею в виду Аурела Штромфельда, но он всего две недели назад ушел в отставку. Я послал ему срочный вызов. Подождем до завтра.

— Штромфельд — человек незаурядный, — заметил Бём. — Во времена Каройн он служил у меня в министерстве статс-секретарем. Я хорошо знаю его: уж если он заупрямится, его и шесть битюгов не сдвинут с места. Он не вернется.

«Вот и понадобился Штромфельд… Прав оказался Лейриц! — подумал Самуэли виновато. — Говорил — не выпускай его из виду, а я вот не смог… А что, если я сам поговорю с ним?..»

— Ночью я должен выехать в Дьёр, — твердо сказал Самуэли. — Послезавтра вернусь, разыщу Штромфельда и попытаюсь повлиять на него.

— Если бы это вам удалось, лучшего и желать нельзя, — оживился Санто. — Формальный вызов ничего не решит. А назначать на столь высокий пост без личного согласия нельзя.

— Но мы не можем ждать до послезавтра, — возразил Кун. — Если завтра Штромфельд не даст согласия, придется искать другую кандидатуру.

Из секретариата Самуэли заехал домой. Принял ванну, наскоро перекусил. До отъезда оставалось несколько свободных минут. Как редки они! Тибор с наслаждением вытянулся на диване.

Зазвонил телефон. «Кончился отдых», — усмехнулся Тибор и поднял трубку. Говорил Лейриц:

— Спецпоезд стоит на запасном пути Западного вокзала. Какие будут указания?

— Бём согласился занять пост командующего, — ответил Самуэли. — Нужен ли ему поезд, не знаю, и пусть все останется как есть, — и добавил: — Помозгуй-ка ты, друг, насчет кандидатуры на пост начальника генштаба, кто лучше тебя знает кадровых офицеров. О Штромфельде уже говорили…

— В таком случае чего же тут раздумывать! — радостно отозвался в трубке голос Лейрица. — Ты едешь в Дьёр, разыщи Штромфельда и вези с собой в Будапешт.

— Он в Дьёре? — удивился Тибор.

— Да, недавно переехал. Живет у брата, бульвар Биссингер.

В Дьёр Самуэли выехал на открытой машине. Дул ледяной ветер, пронизывал до костей, даже два пледа не помогали. Тибор старался уснуть, но не мог, сказывалась навалившаяся усталость. Вчера в Пюш-пёкладани он тоже всю ночь не сомкнул глаз. Дорога казалась ему мучительно длинной: толчки, тряска. В тяжелой полудреме откинулся он на спинку сиденья.

В Дьёр приехали рано утром, Самуэли проводил на фронт маршевую роту, сформированную еще во время буржуазной республики. С балкона ратуши произнес речь.

— Мы не боимся говорить правду. Положение на фронте тяжелое. На смену тем, кто не проникся сознанием воинского долга, мы должны послать на фронт новые формирования классово сознательных рабочих…

Искренность и простота Тибора, тревога и страсть, звучавшие в его словах, доходили до сердец, волновали слушателей. А он, почувствовав, что удалось завоевать внимание людей, продолжал горячее:

— В старину каждый раз, когда, бывало, нагрянет война, по стране ходили гонцы с окровавленными мечами. А мы обойдем родину из края в край с красным знаменем. Да сплотится под ним весь трудовой народ! Не дадим утопить в крови нашу пролетарскую революцию! Рабочий класс Венгрии должен нанести интервентам и империалистическим угнетателям сокрушительный удар! У нас нет выбора. Если мы не одолеем их, они уничтожат нас. В бой, товарищи!

Несколько часов спустя Тибор повторил эти слова Штромфельду.

— Идет жестокая борьба не на жизнь, а на смерть. Выспренные слова мало чего стоят! На карту поставлено все: либо пролетарскую революцию потопят в крови, либо она даст отпор интервентам.

Штромфельд поначалу проявлял признаки досады.

— Мне прислали вызов, и я, конечно, обязан явиться. Привык выполнять приказы, — сухо сказал он. — Весьма признателен за любезное предложение отвезти меня в Пешт на машине. Что касается остального…

Короче, Штромфельд дал понять, что в приказном порядке его могут направить на фронт рядовым солдатом, но не начальником генштаба — ни в коем случае! А потом задумался. Речь идет о судьбе родины!..

Этот трудный разговор продолжался всю дорогу от Дьёра до Будапешта. А когда поздно вечером машина остановилась возле Дома Советов и Самуэли спросил его: «Ну так как?», — Аурел Штромфельд ответил:

— Помните, я сказал вам однажды, что понимаю неизбежность победы коммунизма. Теперь, после нашего разговора, я понял еще одно: необходимость классовой борьбы во имя этой победы.

— Стало быть, согласны! Да? — негромко спросил Самуэли, и в его усталых глазах засветилась радость.

Спустя несколько минут Бела Кун, совещавшийся с Бёмом, воскликнул:

— Ну и Тибор! Уломал-таки Штромфельда! Вот и решен вопрос о начальнике генштаба!

Бём благодарно пожал Самуэли руку, а сам, с лукавой усмешкой покручивая усы, поглядывал на Куна.

— Так вернемся к нашему разговору… Я знаю Штромфельда… И думаю, что он разделит мое мнение. Мне кажется, что подавление мятежей, даже во фронтовой зоне, не должно входить в задачи штаба армии.

— А мы и не намерены возлагать подобные функции на штабистов. Вопрос сугубо политический, значит, он всецело в компетенции главнокомандующего.

— В таком случае я не гожусь для роли главнокомандующего… — взволнованно запротестовал Бём и поднял руку, как бы защищаясь от надвигающейся беды.

— Успокойтесь, — с трудом сдерживая раздражение, сказал Кун, — мы и не собираемся вам навязывать это.

— Вы, коммунисты, закалившиеся в горниле русской революции, куда опытнее нас. В Пюшпёкладани меня просто поражала решительность товарища Самуэли, — лебезил Бём. — Он… как бы это выразиться… схватил гидру прямо за глотку… Если бы Правительственный Совет возложил борьбу с контрреволюцией на пего, я бы горячо поддержал такое решение!

Самуэли буквально валился с ног от усталости. Слова Бёма доходили до него сквозь тяжелую пелену. Он ожесточенно тер виски, стараясь взбодрить себя и хоть немного сосредоточиться. Но прежде чем он понял, что произошло, новый главнокомандующий уже вышел из кабинета.

— Умывает руки, — проворчал Кун, плотнее прикрывая за ним дверь, — А может, просто не хочет или боится бросить вызов контрреволюции.

— Не скатывается ли он снова в болото оппортунизма?! — не сдержав себя, вспыхнул Самуэли.

— Может быть, может быть, — неопределенно ответил Куи. — Но в одном он прав: если вы, Тибор, возьмете на себя эту задачу, мы сможем спать спокойно. Вы и впрямь больше любого из нас подходите для этой роли. Оставьте себе спецпоезд, он обеспечит вам возможность быстро передвигаться, а стало быть, оперативность. Забирайте два взвода отважных бойцов-ленинцев, которые уже сопровождали вас, и беритесь-ка за дело. Только вы, Тибор, способны пореволюционному, или, как говорят у нас, «по-самуэлевски», справиться с контрреволюцией. Что касается полномочий и прочих формальностей…

Тибор стиснул руками голову.

— Я трое суток не сомкнул глаз…

— Да, да, — заторопился Кун. — Идите отдыхайте. Обсудим все завтра. Да, еще! Хочу посоветоваться с вами, не учредить ли нам чрезвычайный трибунал, как во времена революции 1848 года. Чтобы он имел свой следственный аппарат. Он будет вести расследование на месте… выносить приговоры и тут же приводить их в исполнение.

— Карающий меч революции… — с трудом одолевая смертельную усталость, сказал Самуэли. — Я думаю, суровые меры отобьют охоту у всякой нечисти совершать диверсии и прочие враждебные акты…

На следующее утро Кун вручил мандат Тибору Самуэли.

— Таких полномочий мы не решились бы дать никому другому, — сказал он. — Но вы доказали свою безупречную честность и преданность делу революции! Впрочем, читайте сами…

Самуэли бережно взял из его рук мандат.

«Революционный Правительственный Совет, возложив на народного комиссара Тибора Самуэли задачу обеспечения революционного порядка и дисциплины в тылу Красной Армии, в Затисье, уполномочивает его для достижения этой цели применять любые меры, какие он сочтет необходимыми, минуя обычную процедуру судопроизводства революционного трибунала.

Будапешт, 21 апреля 1919 года.

Революционный Правительственный Совет».

— Бём и его сторонники не возражали против предоставления мне неограниченных полномочий? — спросил удивленный Самуэли.

— Что вы! Охотно поддержали. Устранились, как говорится, умыли руки и теперь могут спать спокойно.

— Зато мне, кажется, вообще не придется спать, — усмехнулся Самуэли и, аккуратно сложив мандат, сунул его в карман. — Легкой жизни ищут себе политиканы… — закуривая, сказал он и с силой дунул на догоравшую спичку, издав при этом звук, очень похожий на «тьфу»!..

Глава вторая

Полпред

«Митинг на Красной площади… Ленин представляет рабочим тов. Тибора Самуэли, народного комиссара по военным долам Красной Венгрии…»

«Правда», 27 мая 1919 г.

5

Утром 23 апреля 1919 года и городах и селах Венгрии на стенах домов было расклеено воззвание:

«Революционный Правительственный Совет, отстаивающий интересы не только венгерского пролетариата, но и угнетенных всего мира, возложил на меня задачу обеспечить порядок и дисциплину как на фронте, так и в тылу. Мне дано право применять самые строгие меры, и, если меня вынудит к этому необходимость, я воспользуюсь своим правом».

Заканчивалось воззвание грозным предостережением:

«Я не ставлю никаких условий классовому врагу пролетариата — буржуазии, но пусть враги запомнят: тот, кто поднимет руку на диктатуру пролетариата, кто явно или тайно будет подстрекать к контрреволюционным мятежам, способствовать им или, зная о подготовке их, утаит это, кто не будет выполнять распоряжений Революционного Правительственного Совета и приказов главнокомандования армии, тот сам себе подписывает смертный приговор. Наша задача — привести его в исполнение.

Для поддержания революционного порядка я не остановлюсь перед применением самых суровых мер.

Тибор Самуэли, председатель Чрезвычайного трибунала

Восточной армии».

Чрезвычайному трибуналу, а значит и Тибору Самуэли, пришлось столкнуться с большими трудностями. Привлекать контрреволюционеров к ответственности почти не представлялось возможным. Как только в городе или селе вспыхивал мятеж, туда вступали интервенты, и предатели оказывались за линией фронта, то есть становились недосягаемыми.

Бывший полковник генштаба Аурел Штромфельд за какие-нибудь двое суток сумел создать в Сольноке по-настоящему боеспособный генеральный штаб Красной Армии. На отдельных участках фронта удалось приостановить отступление. Однако командование секейских частей не подчинялось приказам генштаба и по-прежнему посылало в Будапешт дезориентирующие сводки. Впрочем, для Штромфельда это отнюдь не являлось неожиданностью. В ту памятную ночь, когда они с Тибором ехали на машине из Дьёра в Будапешт, он достаточно наслушался от него о неблаговидном поведении секейских командиров. И Штромфельд без колебаний принял решение: секейскую дивизию — самое крупное и лучше других вооруженное соединение — вывести с передовых позиций!

Вывести можно, но кем заменить?

Генштаб срочно доукомплектовывал новую дивизию. Если потратить на это не больше трех-четырех дней, можно опередить продвигавшегося врага. Положение становилось все напряженнее.

Под вечер 23 апреля Самуэли зашел к Штромфельду. И вот о чем он узнал.

Рота, посланная утром в Хайдусобосло для усиления местного гарнизона, была неожиданно обстреляна из пулеметов венгерской контрреволюционной бандой. Красноармейцам пришлось отступить. Оказалось, бургомистр, начальник полиции и директор местного банка, узнав о падении Дебрецена, сколотили белогвардейский отряд из бывших полицейских, чиновников городской управы и сынков местной буржуазии. Они принудили вступить в него солдат местного гарнизона. Белогвардейцы захватили городской Дом Советов, арестовали членов директории. Не прошло и часа, как румынские интервенты без единого выстрела заняли Хайдусобосло.

Коммунистов и красноармейцев предатели выдали врагу. Многие из них тут же были казнены.

Жители города, возмущенные разгулом белого террора, отправили посланцев за помощью.

— Надо во что бы то ни стало отбить город! — категорически заявил Штромфельд, выслушав сообщение. — Иначе может сорваться контрнаступление. Противник занял выгодные позиции.

В комнате воцарилась зловещая тишина. Никто из командиров не решался возглавить контратаку.

«Если даже контрудар увенчается успехом, — лихорадочно думал Самуэли, — главари мятежа удерут вместе с румынскими интервентами. Значит, трибунал снова не сможет покарать негодяев!» Он решительно поднялся и подошел к Штромфельду.

— Прошу возложить руководство операцией на меня! — коротко сказал он.

Штромфельд удовлетворенно кивнул.

— Мы ведем революционную борьбу, — проговорил он. — Что ж, пусть операцией руководит председатель Чрезвычайного трибунала. Генштаб передает в ваше распоряжение бронепоезд!

Самуэли тут же принял командование.

В подразделениях, оказавшихся у него под началом, было много солдат, участвовавших в событиях 21 марта. На них можно положиться. Оперативный план контрнаступления Самуэли поручил разработать Лейрицу, испытанному другу.

А на следующий день утром бронепоезд остановился за селом Каба, неподалеку от сторожевой будки 101-го километра. Самуэли вместе с Лейрицем и командирами батальонов обсуждал все детали предстоящей операции.

— Мы можем атаковать противника только с трех сторон, — докладывал Лейриц. — Окружить город невозможно.

Самуэли резко встал, опрокинув с грохотом стул.

— Этого допустить нельзя! — сказал он. — Предатели ускользнут от нас…

И поставив острие карандаша в маленький квадратик на карте, означающий здание городского Совета, быстро заговорил:

— Сигнал атаки — три красные ракеты. Я дам его из города… Вот с этого места. Руководство операцией возлагаю на Лейрица. У меня все.

Командиры батальонов ушли. Лейриц озадаченно спросил:

— Ты намерен проникнуть в тыл противника?

— Надо арестовать предателей до начала контрнаступления. Жители города за нас, можно рассчитывать на их поддержку. Пойми, мы должны наконец доказать, что предатели не могут чувствовать себя безнаказанными под крылышком противника. Борьба идет не на жизнь, а на смерть.

А через несколько часов после короткой схватки город Хайдусобосло был освобожден. Предателям не удалось уйти от расплаты.

На следующий день, 25 апреля, Тибор Самуэли уже спешил в Будапешт: нужно было успеть на во-чернее заседание Будапештского Совета рабочих и солдатских депутатов.

В пути он набросал на листках план празднования Первого мая. «Первомай 1919 года, — писал он, — должен стать незабываемым светлым праздником победоносного революционного пролетариата».

Прибыв в Будапешт, Тибор прежде всего отправился в свой наркомат, подписал накопившиеся бумаги, выслушал отчеты, отдал необходимые распоряжения.

Очень хотелось есть, но, так и не успев пообедать, он поехал в ратушу. Однако как ни спешил Тибор, все же опоздал на несколько минут. Заседание уже началось.

Он записался, чтобы выступить в прениях, но решил взять слово лишь после того, как выслушает нескольких ораторов, — надо было понять, что изменилось в Будапеште за время его отсутствия…

А изменилось многое.

После нанадения румынских интервентов активизировались внутренние враги, — «профсоюзники» и центристы. Они установили тайные связи с «неофициальным» представителем Антанты в Будапеште, неким профессором Филиппом Брауном.

Браун вынашивал план создать в Венгрии временное правительство. Из коммунистов в это правительство будет включен один Бела Кун. Это введет в заблуждение рабочих, — мол, никакого сдвига вправо нет и в помине.

Затем, по замыслу Брауна, Антанта пригласит Куна на переговоры в Швейцарию, а тем временем в Венгрии будет сформировано «профсоюзное» правительство из «благонадежных» социал-демократов. Ну а они уже не замедлят искоренить в стране диктатуру пролетариата.

Англо-американские представители в Вене через венгерского полпреда Элека Болгара неожиданно передали «исключительно миролюбивое» предложение. Они требовали от Куна вывести из правительства «склонных к крайностям экстремистов», заменив их «умеренными» социалистами, и прекратить коммунистическую пропаганду за границей. Если предложение будет принято, англо-американские представители обещали выступить посредниками и положить конец румынской интервенции и экономической блокаде.

Бела Кун понимал: от передышки, хотя бы короткой, отказываться нельзя. Но Антанта требовала устранить из правительства таких «радикальных» деятелей, как Погань, Ваго, Самуэли. Бела Кун знал, что немалую роль в этих требованиях сыграло социал-демократическое правительство Австрии. Он решил поговорить с Бёмом.

— Не могли бы вы через своих людей договориться с вашими венскими друзьями — социал-демократами — и оставить в правительстве товарища Самуэли?

Командующий многозначительно покручивал ус.

— В военное время Самуэли незаменим, — сказал он высокомерно, — но в мирной обстановке… Его чрезмерная горячность может привести к осложнениям. Именно такое мнение сложилось о нем… А как бы вы, товарищ Кун, отнеслись к тому, чтобы Тибора Самуэли… раз уж Антанта так настаивает… вывести из состава Правительственного Совета и назначить… полпредом в Москву. Его хорошо знает Ленин…

Кун задумался. Догадаться было нетрудно — Кунфи, Бём, Велтнер и компания ведут закулисную игру тайком, исподтишка…

— Всего несколько дней назад вы сами, товарищ Бём, заявили, что в бескомпромиссной борьбе против контрреволюции Самуэли незаменим, а теперь хотите выпроводить его из Венгрии!

— В условиях мирного времени отпадет надобность поддерживать революционный порядок на фронте, да и в тылу…

— О таком времени мы можем только мечтать, — возразил Кун.

Да, нужно постоянно быть начеку, не ослаблять бдительности ни на минуту. На заседании Правительственного Совета Кун открыто заявил:

— Предложение Вены мы, конечно, обсудим. Но реорганизацию правительства проведем лишь после того, как Антанта подпишет соглашение.

Однако центристы — Кунфи, Бём — решили не отступать и во что бы то ни стало добиться отстранения «радикальных» деятелей, — это необходимая предпосылка для осуществления первой части плана Брауна. Что касается второй его части, то они и сами еще не знали, приемлема ли она для них. «Нажим рабочего класса, — рассуждал Кунфи, — вот что заставило тех, у кого была принципиально иная точка зрения, примириться с диктатурой пролетариата. В нынешних условиях нечего и думать о возврате на прежние позиции. Выбора нет». Центристы хотели обеспечить себе свободу действий. Бём лишь потому и согласился занять пост командующего, чтобы в нужный момент использовать армию в своих интересах. «Профсоюзники» же решили вести беспощадную борьбу с коммунистами.

Но ни «профсоюзникам», ни центристам не могло прийти в голову, что профессор Арчибальд Кэри Кулидж — венский шеф Брауна — ни на йоту не верил в успех брауновского плана. После тщательной разведки Кулидж убедился в прочности диктатуры венгерского пролетариата. Он уповал лишь на вооруженное подавление революции, а это означало совместное наступление румынских, чехословацких и сербских войск…

Тибор, слушая ораторов, недоумевал:

«Неужели в Будапеште никого не интересует, что происходит на фронте? Ведь никто не говорит о самом главном!»

Он поднялся на трибуну в своей пропыленной походной форме, и самый вид его сразу напомнил сидящим в зале о том, что в стране идет война.

Тибор начал говорить сдержанно, негромко, но тревога за судьбу советской республики сквозила в каждом его слове.

— Я приехал прямо с фронта. Не скрою: дела там плохи. Странно: в то время как пролетариат, истекая кровью, сражается с полчищами боярской Румынии, Будапештский Совет занимается пустопорожними разговорами.

«Профсоюзники» многозначительно переглядывались, передавали из рук в руки записки: «Он оскорбляет Совет рабочих депутатов…», «Он ведет себя вызывающе…»

Никто не знал, как сурово покарал вчера Самуэли изменников в Хайдусобосло. Он не стал рассказывать о том, как с десятью смельчаками судил в здании городского Совета застигнутых врасплох главарей контрреволюционного мятежа. Если бы не бойцы-ленинцы, ворвавшиеся в город на спецпоезде, ему пришлось бы туго. Но как человек, честно выполнивший свой долг, он призывал и других выполнять его не на словах, а на деле.

— Над Советской республикой нависла грозная опасность, — говорил он. — И не замечать ее — преступление. Считаю необходимым самым энергичным членам правительства и Будапештского Совета выехать на фронт.

— Возмутительно! — негодующе крикнул кто-то из зала.

Но злобные выкрики потонули в громе аплодисментов. Пятнадцать депутатов, только сегодня одевших военную форму, выразили желание сразу же отправиться на фронт. Их примеру последовали и другие. Но вот необыкновенно прытко на трибуну взбежал Ференц Гёндёр. Он поддерживал «профсоюзников», более того, после мировой войны сам стал видным деятелем — председателем профсоюза журналистов. Ему правые и отвели сегодня главную роль.

— Каждому здравомыслящему человеку, — назидательно заговорил Гёндёр, — более чем очевидно, что товарищ Самуэли позволил себе выступить в назидательном тоне. Между тем на заседании присутствуют заслуженные ветераны рабочего движения. А сам товарищ Самуэли принадлежит к тем, кто не принимал участия в этом движении.

— Как это «не принимал участия»? Он работал в газете «Непсава», вместе с вами… — крикнул Бела Кун. Он вошел в зал несколько минут назад.

На какое-то мгновение Гёндёр смешался, но, быстро овладев собой, заявил:

— Как можно говорить об этом! В те годы Самуэли был начинающий, бунтарски настроенный репортер, лелеявший единственную, но так и не сбывшуюся мечту: пролезть в редколлегию.

— Что за вздор! — закричали со всех сторон.

Но Гёндёр, словно не слыша, продолжал:

— Кто уполномочил Самуэли вербовать нас на фронт? Если он так рвется в бой, то почему добивался назначения в трибунал, действующий в тылу, далеко от линии фронта? И почему он является сюда в военной форме и с кобурой на поясе? Уж не для того ли, чтобы терроризировать нас?.. — он указал на депутатов в военной форме: — Видите, сколько их, и все с пистолетами!

— Кто вас терроризирует? — негодующе взревели в зале. — Прочь буржуазного краснобая!

Члены Совета вскочили с мест, некоторые устремились к трибуне. Кучка правых профсоюзных лидеров загородила Гёндёра, продолжавшего яростно выкрикивать:

— Теперь все видят, что вы террористы! Если уж здесь вы решились запугивать меня, представляю, как поведете себя в другом месте!

— Шут гороховый! — бросил Самуэли, поднимаясь с места и собираясь покинуть зал.

Но в этот момент председательствующий Иштван Бирман — член директории Будапештского Совета — объявил перерыв.

Самуэли направился к Бела Куну, но его остановил Эшлендер.

— Знаете, товарищ Самуэли, почему Гёндёр позволил себе эту подлую выходку? — сказал он. — Правые спелись с Антантой, а ее заправилы настаивают, чтобы вас отстранили.

— Вы всегда сообщаете мне что-нибудь страшное, дядюшка Энглендер, — попытался пошутить Самуэли. И, заметив, что Кун уже разговаривает с кем-то, отвел старика в сторонку и сказал: — Прошу вас, пойдемте ко мне домой, я разыщу свое довоенное корреспондентское удостоверение, выданное мне газетой «Непсава» еще до войны. А вы завтра отнесете его в секретариат ЦК. Пусть ткнут его в нос Гёндёру, моему давнему коллеге. А я должен сегодня же вечером вернуться на фронт.

На следующий день Кун распорядился, чтобы депутатам Совета показали корреспондентское удостоверение Самуэли, выданное в 1913 году. Он резко осудил клеветнические выпады безответственного оратора. Однако вечером на заседании Правительственного Совета нападки повторились, и не только по адресу Самуэли.

— Массы не хотят войны, — заявил нарком общественного производства Антал Довчак, один из профсоюзных лидеров.

Выступление Довчака послужило сигналом к активизации правых.

Бела Кун искал выход из создавшегося сложного положения.

«Итак, в партии возникла оппозиция, — рассуждал он, — это на руку румынским интервентам и усугубляет без того тяжелое положение на фронте. Ее инициаторы — старые профсоюзные лидеры, а также Кунфи, Бём, Велтнер и их единомышленники… Эта внутрипартийная оппозиция неразборчива в средствах, она не гнушается скандалами, клеветой, лишь бы подорвать авторитет коммунистов. Нужно во что бы то ни стало избежать обострения разногласий…»

И Правительственный Совет вынес решение: в интересах мирных переговоров с Антантой предложить отсутствовавшим на заседании Бела Ваго, Йожефу Поганю и Тибору Самуэли добровольно уйти с постов наркомов.

6

Унтер-офицер с бычьей шеей зычным голосом читал перед строем секейского батальона обращение полковника Кратохвила:

— Командование румынскими королевскими войсками доводит до сведения личного состава секейской дивизии, что румынская королевская армия не считает стрелковые подразделения секейской дивизии большевистскими или красными. И потому, если дивизия согласится сложить оружие, румынское командование готово прекратить военные действия…

К позициям секеев медленно приближалась румынская конница. Стрелки в панике побросали оружие и, подняв руки, приготовились сдаться в плен.

26 апреля, за день до того, как секейскую дивизию должна была сменить на передовой 1-я стрелковая дпвизия, она сложила оружие. Румынские интервенты взяли в плен более десяти тысяч солдат, захватили оружие и боеприпасы. В линии фронта красных была пробита огромная брешь, сквозь которую войска противника хлынули в глубь Затисья. Штромфельду ничего не оставалось, как организованно отвести войска за Тису.

— Если нам удастся быстро переправить армию через реку, — говорил он, — мы сумеем оторваться от румын. У них слишком растянуты коммуникации. За несколько дней мы перегруппируем силы и, опираясь на плацдарм под Сольноком, в любое время сможем вернуться на прежние рубежи.

Войска под командованием Поганя прикрывали переправу. Кроме регулярных частей, здесь сражался Чепельский батальон рабочих-добровольцев и вооруженный отряд ниредьхазских рабочих. Они поистине творили чудеса, отбивая атаки противника, стремившегося к переправе. А в самые тяжелые моменты на ближних подступах к Сольноку появлялся спецпоезд. Бойцы в черных кожанках вели из окон ружейный огонь. Строчили четыре пулемета, с платформы палили пушки. В эти дни у всех на устах была фраза: «Это Самуэли со своим бронепоездом…» Одни произносили ее с надеждой, другие — с ужасом. Красноармейцы, к которым он приходил на выручку, ликовали, противник в панике отступал, принимая спецпоезд чрезвычайного трибунала за бронепоезд…

К исходу 29 апреля все воинские части переправились через Тису, и спецпоозд Тибора Самуэли прибыл на станцию Сольнок. На соседнем пути стоял бывший королевский поезд.

В вагон Самуэли вошел адъютант Бёма.

— Товарищ народный комиссар, командующий просит вас к себе, — сказал он и щелкнул каблуками.

Бём принял Самуэли в салон-вагоне из красного дерева. Он заговорил церемонно и величественно:

— Правительственный Совет поручил мне выяснить, как вы отнесетесь к тому, если в интересах соглашения с Антантой вам, товарищ Самуэли, придется выйти из правительства?

«Всякий кулик в своем болоте велик…» — вспомнил Самуэли народную поговорку и вдруг ощутил брезгливую неприязнь к этому человеку. Но он спокойно, ничем не выдавая своего раздражения, поднялся с кресла, обитого красным плюшем, и ответил:

— Если этого требуют интересы дела, я, разумеется, готов уйти в любую минуту.

А через полчаса, когда телефонный аппарат в спецпоезде подключили к сети, Самуэли то же самое повторил Бела Куну:

— Я согласен уйти, если это нужно для пользы дела. Но боюсь, что Антанта водит нас за нос.

— Пока не будет подписано соглашение, никаких персональных изменений в правительстве не будет, — заверил его Кун. — А если удастся добиться мира, Тибор, мы пошлем вас в Москву…

«Пока не будет подписано соглашение, никаких персональных изменений не будет… — мысленно повторил Тибор. — Мы не позволим обмануть себя. Впрочем, уже то, что они вступили в переговоры с нами, — факт весьма знаменательный. Во времена Каройи они просто диктовали правительству свои условия». Он обвел взглядом станцию: ярко светит солнце, всюду чистота — хорошо! Армию удалось отвести без потерь. Недели на две, а то и на три наступит затишье. За это время мы наберем силы. И вдруг всем своим существом Самуэли ощутил радость и одновременно приятную расслабленность: сказалась усталость последних десяти дней… «Предстоит поездка в Москву, к Ленину! Два месяца назад мне не удалось осуществить свою заветную мечту… А теперь это стало возможным…»

— Охотно соглашаюсь, — весело сказал он в трубку.

— Полпредом… возможно, на длительный срок…

— Прекрасно!

— Благодарю, — донесся далекий приглушенный голос Бела Куна.

7

Девять часов утра. Шофер, крутанув рукоятку, завел мотор, и наркомовская машина покатилась по улицам Будапешта, одетым в яркий кумачовый наряд.

Двигались шумные колонны демонстрантов. Они несли транспаранты, портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Карла Либкнехта, Розы Люксембург. Полощутся красные знамена, лозунги, флажки. Кажется, все вокруг пылает. Даже фонарные столбы увиты кумачом… На площади — величественный монумент во славу труда, красные триумфальные ворота, огромный гипсовый кулак, поднимающийся прямо с мостовой, античные фонтаны на пруду городского парка, гремят оркестры на балконах Опорного и Национального театров… Толпы людей в кепках и котелках, девушки в красных косынках и нескончаемые колонны рабочих. Плывут над городом слова революционных песен: «Чтоб свергнуть гнет рукой умелой…», «Вставай, проклятьем заклейменный», «Восстань же, красный пролетарий!..» Шофер оборачивается.

— Ну и красотища! Вот это да! Взгляните, товарищ Самуэли.

Самуэли посмотрел на двух ребятишек, сидевших рядом с ним на сиденье. Это — дети его старшей сестры Маргит: шестилетняя Илуш и пятилетний Дюси. Глаза их широко открыты — только бы ничего не пропустить! Тибор радостно улыбается: Первомай запомнится им на всю жизнь.

Самуэли то и дело останавливает машину возле дежурных распорядителей, спрашивает, не нужно ли чего. И действительно, понадобилась его помощь: праздничная иллюминация под угрозой, на электростанции угля едва хватит, чтобы вечером зажечь обычные уличные фонари.

— Я же распорядился доставить уголь! — волнуется Самуэли.

Районный Совет по недоразумению реквизировал прибывший на станцию эшелон угля. И Тибор мчится на поиски. Наконец на одном из предприятий удается достать уголь — иллюминация будет сиять!

В полдень Самуэли пообедал с детьми в одном из ресторанов городского парка. Сердце переполняла радость. Давно не испытывал он такого блаженства. На нем полугражданская одежда — «форма революционера», как шутливо называл он ее: черные брюки и черные со шнурками ботинки, поверх суконного френча — кожаная тужурка. Рядом, на плетеном кресле, лежала его фуражка с неизменными защитными очками.

После обеда Самуэли повел детей на прогулку; пусть порезвятся на аллеях городского парка. Пышно цвела сирень, распространяя тонкий аромат…

Уже смеркалось, когда нарочный Наркомата внутренних дел на мотоцикле подъехал к серо-зеленой машине Самуэли, стоявшей у входа в парк.

— Товарищ Самуэли! Нужно ехать. Срочно… Вас вызывает товарищ Бела Кун.

Самуэли вошел в кабинет Бела Куна, и от его безмятежного настроения не осталось и следа. Поочередно поднимая телефонные трубки всех четырех аппаратов, стоявших на столе, Кун отдавал распоряжения. Глаза его были полны гнева. Увидев Самуэли, он положил трубку и сразу же заговорил:

— Хотят отдать страну на разграбление врагам! Не выйдет! Мы — я, Санто и Ландлер — отменили приказы командующего армией. Завтра ставим вопрос на Правительственном Совете. Вы, Тибор, немедленно выезжайте на фронт. Надо остановить противника любой ценой. Мобилизуйте боевые группы. Вы у них комиссар… Они не изменят делу революции, не бросят в грозный час Советскую республику!

Армия отступает в беспорядке. В Сольноке творится что-то невообразимое. Командование решило передислоцировать штаб в Гёдёллё, и Штромфельда сейчас найти невозможно. Бём же, уж не знаю, умышленно или поддавшись панике, отдал приказ о капитуляции… Дезориентированные войска откатываются к Будапешту. Румынским интервентам открыт путь в столицу. Есть сведения, что они уже на подступах, — в Цегледе…

Прямо из кабинета Бела Куна Самуэли поспешил на вокзал.

— Есть прицепить паровоз, поднять пары, — вытянулся Лейриц, выслушав приказ наркома. — Есть отправиться в разведывательный рейс по направлению Цегледа.

Самуэли разыскал командующего будапештской группой войск Золтана Арки. (Еще 20 апреля, когда Самуэли назначили председателем чрезвычайного трибунала, он стал по совместительству комиссаром будапештской группы войск в составе матросской бригады, 1-го будапештского красногвардейского полка, отряда бихарской гвардии и интернационального полка.)

Ночью командиры полков коммунисты Отто Штейнбрюк, Нандор Муссонг, Эрнё Зейдлер подняли по тревоге свои подразделения и зачитали перед строем приказ Самуэли.

— «Товарищи… Мы призваны отстоять власть рабочего класса. Над Советской республикой нависла грозная опасность…»

— Все, решительно, как один, пойдем в бой, не пустим врага! — заявили бойцы.

А Самуэли уже мчался в Гёдёллё, в ставку главного командования, к Штромфельду: необходимо обеспечить снабжение частей продовольствием, перевязочными материалами, артиллерийскими снарядами.

Штромфельд хмурится: ему еще неизвестны все последствия приказов Бёма. Он придерживается мнения, что борьбу нужно продолжать. Он настойчиво повторяет:

«Румынские войска не смогут форсировать Тису, у них слишком отстали тылы и растянуты коммуникации».

На следующее утро в Дом Советов на имя Самуэли поступила телеграмма от Лейрица: «Цеглед удерживаем. Румыны заняли Абонь».

Тибор сам следил за погрузкой будапештских воинских частей в вагоны.

— Удар нанесем из Цегледа, — говорил он Золтану Арки. — К концу дня я подъеду туда. А сейчас должен сделать некоторые распоряжения и успеть на экстренное заседание Правительственного Совета.

На заседании Бела Кун сообщил:

— Бём отдал приказ о прекращении военных действий… Мы с товарищами Ландлером и Санто решительно воспротивились и приняли контрмеры… Но, товарищи, чехословацкие части тоже перешли в наступление и заняли город Мишкольц.

Как и ожидал Бела Кун, капитулянтские действия Бёма не встретили на заседании должного отпора. Кунфи потребовал сформировать особую коллегию и, поскольку Антанта отказывается вести переговоры с Советским правительством, передать ей всю власть.

— Мы должны безоговорочно принять все условия Антанты, — вторил ему Велтнер.

Самуэли с трудом сдерживал гнев. Всего четыре дня назад они громче всех кричали о том, что необходимо пойти на частичные уступки Антанте. 29 апроля ради соглашения с Антантой настояли на его, Самуэли, отставке. А сегодня, то есть 2 мая, уверяют, что Антанта отказывается вести переговоры с Советским правительством… Они открыто требуют отказаться от диктатуры пролетариата и передать власть в руки некоей «коллегии» или «директории», которая подготовит почву для реставрации капитализма. И они смеют это делать на заседании Революционного Правительственного Совета!

Однако, к радости Самуэли, Правительственный Совет не согласился с ними и принял решение объявить Будапешт зоной военных действий.

— Если обстановка осложнится, — заявил в споем выступлении Самуэли, — Правительственный Совет может перенести свою резиденцию в Задунайский край и оттуда продолжать борьбу.

Тибор смотрел на Куна и не узнавал его. Последние дни он выглядел утомленным, озабоченным и вдруг сейчас воспрянул духом и опять полон энергии.

— Окончательное решение примет революционный пролетариат, — заявил Кун. — Необходимо разъяснить рабочим всю серьезность создавшейся обстановки и поставить вопрос: готовы ли они до последней капли крови защищать Будапешт, отстаивать Советскую власть? Предлагаю в три часа дня созвать совещание комиссаров рабочих батальонов, затем — делегатов профсоюза рабочих-металлистов, а в семь часов вечера — членов Будапештского Совета. До тех пор, пока рабочий класс не выразит своей воли, Правительственный Совет будет продолжать выполнять свои обязанности и мобилизует все силы для отпора интервентам!

В пять часов пополудни Самуэли отправился в Цеглед, а через два часа уже проводил в здания Цегледской директории совещание командиров частей. Бойцы четырнадцати батальонов будапештской группы войск, артиллерия, боеприпасы сосредоточены на сборных пунктах, и настроение у всех боевое. И на следующий день уже готовы отправиться к Абони и Сольноку.

Чуть забрезжил рассвет — и спецпоезд повез Самуэли, Лейрица и десятерых бойцов-ленинцев к фронту.

На полустанке, возле хутора Кечкешчарда, они увидели отдыхавших красноармейцев.

— Из Сольнока?

— Так точно.

— Что нового?

— В городе лютуют белые. Мы из 68-го пехотного полка. Беляки разоружили восемьсот наших бойцов за то, что те отказались примкнуть к ним. Мы едва унесли ноги. В город вернулись графы Сапари и Алмаши. Коммунистов, комиссаров, членов директории бросили в казематы городского суда. Белые грозились расстрелять их сегодня утром из пулеметов.

— А румыны вошли в город?

— Пока нет, но вот-вот войдут.

— Товарищи, ко мне! — коротко приказал Самуэли. Бойцы-ленинцы обступили его плотным кольцом.

— Мы не можем допустить, чтобы белые расправились с нашими товарищами!

— Нам не впервой выручать своих. Ворвались же мы в Хайдусобосло! — поддержал Самуэли один из солдат.

— Отобьем наших! — дружно подхватили остальные.

— Иного я не ждал от вас, товарищи! — одобрительно кивнул Самуэли. — Итак, на Сольнок! Дорога каждая минута!

Поезд, громыхая, двинулся к занятому противником городу, вырисовывавшемуся в туманной дали.

Станцию Абонь проскочили благополучно. Но уже когда миновали ее, попали под артиллерийский обстрел.

— Батарея противника ведет огонь со стороны Сольнокского паровозного депо, — определил Лейриц.

Самуэли приказал остановить поезд. Быстро выкатили пушку и открыли прицельный огонь. Несколько метких попаданий — и вражеская батарея замолчала.

— Дальше!

Поезд прибыл на железнодорожную станцию Сольнок. К Самуэли подбежал военный.

— Я политрук железнодорожной охраны, — быстро заговорил он, — у меня восемьдесят бойцов. Вчера белые предъявили нам ультиматум: присоединяйтесь — или всех перебьем. Мы сделали вид, что перешли на их сторону. И нас не разоружили. Неужели у вас всего десять бойцов? Это же идти на верную гибель!

— Что с пленными, которые находятся в здании суда? — прервал его Самуэли.

— Утром собираются казнить. Их человек двести. Нашего командира тоже взяли. На улицах много трупов. Перед ратушей на фонарных столбах висят люди.

Самуэли поспешил в диспетчерскую, позвонил в Цеглед, в штаб войск, и распорядился, чтобы срочно выслали спецпоезд.

Не прошло и получаса, как спецпоезд подошел к станции. Бойцы спустили с платформы машину Самуэли, установили на ней пулемет. За руль сел Яблонский, за пулеметом примостился Керекеш. Позади шофера — Герлеи с винтовкой в руках, рядом с ним — Самуэли с револьвером. Двадцать бойцов разместились на двух подводах.

Автомашина рванулась вперед, оставив подводы далеко позади. К зданию суда, находившемуся на набережной, отряд проскочил никем не замеченный: ни один белогвардейский пост не обратил на них внимания. Для острастки Самуэли приказал на всякий случай дать очередь из пулемета, а сам с тремя бойцами вбежал в подъезд.

В этот момент к зданию суда подходил белогвардейский отряд. И одновременно подъехали на подводах бойцы-ленинцы.

— Ручные гранаты к бою! — крикнул боец Йожеф Крайчович.

Рвались гранаты, гремели винтовочные выстрелы. И вдруг, покрывая грохот, прозвучала громкая команда Самуэли:

— В штыки, товарищи!

Бойцы с криком «ура» устремились вперед. Белые, не выдержав штыковой атаки, побежали. Еще несколько минут — и тюремная охрана выстроилась во дворе, подняв руки. А на другом конце двора — двести спасенных.

Бойцы быстро перетащили пулемет в подъезд, и хлынувшие на площадь белобандиты были отброшены.

Многие побросали оружие, и его тут же подобрали спасенные от расправы пленные.

— К вечеру подойдут части действующей армии, — сообщил Самуэли освобожденным солдатам. — Контрреволюционные бандиты, спасаясь, попытаются бежать за Тису. Нужно заблаговременно занять выгодные позиции, установить на мосту пулемет и отрезать им путь к отступлению.

Йожеф Крайчович, Петер Боженка, Карой Штурц и Бела Лондон под прикрытием взвода Йожефа Манна отправились с пулеметом на берег Тисы.

Самуэли, пробившись на станцию, руководил войсками, перешедшими в наступление из района Цегледа. Тем временем белые открыли артиллерийский огонь но зданию суда и железнодорожной станции.

К полудню группа войск под командованием Золтана Арки окружила Абонь и освободила город. События развертывались с фантастической быстротой.

В пять часов пополудни красные части стояли на подступах к Сольноку. К ним присоединились вооруженные отряды местных железнодорожников, рабочих и бойцы железнодорожной охраны. Белые обстреливали колонны наступавших. Пулеметы били с водокачки, с чердаков наиболее высоких домов. Но бойцы, прижимаясь к стенам, упорно продвигались вперед. Ударную группу атакующих вел сам Самуэли.

— Разрешите, товарищ парком, — обратился к Самуэли боец Йожеф Даллош и, получив разрешение, подполз к дому, из окна которого строчил пулемет. Размахнувшись, он ударил прикладом по горячему стволу пулемета, потом ухватился за него и, поднатужившись, вытащил пулемет из окна.

Путь свободен!

На мосту строчил пулемет Крайчовича. Белые начали отступать. Они старались отойти за Тису, но ураганный огонь не подпускал их к берегу.

Поздно вечером измученный, но счастливый Самуэли подошел к телефону.

— Сольнок отбит, — доложил он Бела Куну. — Продолжаем преследовать белогвардейцев, на лошадях переправившихся через реку. Главари мятежа в наших руках. По ту сторону Тисы вся территория очищена от врага.

— Спасибо, Тибор! — радостно проговорил Кун. — Я в свою очередь рад сообщить вам, что будапештские рабочие решили идти на фронт и во что бы то ни стало отстоять республику Советов. Сегодня в будапештских казармах десятки тысяч наших товарищей-рабочих записались добровольцами…

Самуэли положил трубку и потер лоб.

Все представлялось ему в радужном свете. Нет, он не благодушен. Просто отлегло немного от сердца…

7

Йолан склонилась над картой. Россия… Как она далеко! И как долог и опасен туда путь! Снова разлука, снова неизвестность и тревога. Тревога за самого дорогого человека. Что ее жизнь без Тибора? Когда-то единственной страстью Йолан было искусство, живопись. Потом пришла революция и целиком подчинила себе всю ее жизнь. А теперь революция и Тибор для нее неразделимы…

Вот уже несколько недель, как стало очень трудно вырывать время для занятий живописью. Вернется усталая домой из наркомата — кажется, тут бы и отдохнуть. Но стоит остаться одной, как тревога за Тибора овладевает всем ее существом. Где уж тут думать об отдыхе или о живописи…

Видятся они редко! Постоянны внезапные отъезды и неожиданные возвращения. Приезжает он домой измученный, с черными кругами у глаз, валится на постель — только бы выспаться. Говорит мало и редко посвящает Йолан в свои фронтовые дела. Да и некогда. Только Лейриц порой шепнет потихоньку:

— Совсем не бережет себя наш Тибор…

И верно, не бережет. Щеки ввалились, лицо бледное. Нервно барабанит пальцами по столу и курит, курит одну сигарету за другой. А если спросишь о чем-нибудь, коротко отвечает:

— Все в порядке. Расскажи-ка лучше о себе…

И все-таки порой выдается свободный вечер. Тогда Лейриц садится за пианино, и комната наполняется прекрасными звуками сочинений Бетховена, Чайковского, Листа, Грига. Музыка снимает с Тибора усталость. Разглаживаются морщины, по лицу бродит улыбка. А когда Лейриц уходит, он потом еще долго сидит в кресле и разговаривает с Йолан обо всем на свете, спорит, волнуется. И нет тогда человека счастливее Йолан. Но раздается резкий телефонный звонок…

— Мы не увидимся несколько дней, родная моя, — решительно и виновато говорит Тибор. — Береги себя…

Вот так всегда «береги себя»… А ей надо бы поберечь его. Но Тибор тяготится малейшим проявлением заботы, любая попытка удержать его от опасности и риска безуспешна. «Что же мне остается? — с обидой думает порой Йолан. — Развлекать Тибора в короткие часы отдыха?» Правда, она его секретарь в наркомате и, по существу, ближайшая помощница.

Но она чувствует — в тайники своей души, где хранится самое заветное и сокровенное, Тибор ее не допускает. Значит, не смогла она завладеть им целиком.

Да она, пожалуй, никогда и не осмелилась бы, как это делают другие жены, требовать, чтобы он берег свое здоровье, если не ради себя, то хотя бы ради нее… Не раз собиралась Йолан начать такой разговор, но перед ней вставало его озабоченное лицо, она слышала его голос: «Я предупреждал тебя: жена революционера должна быть ко всему готова. Да, я могу погибнуть в любую минуту. Но ведь мы же условились»…

Вот и теперь… Тибор готовится в далекий, опасный полет. Последние два месяца она не знает из-за этого ни минуты покоя… Оставшись одна, она часто плачет, но он не должен видеть на ее лице и слезинки. Впрочем… вправе ли она просить его беречь себя, если жизнь его необходима революции, если это дело чести и совести?

Впрочем, ведь, кажется, на этот раз можно не тревожиться… Летит посланец Советского правительства на тщательно проверенном, исправном самолете, и поведет его лучший пилот.

Йолан не подозревала, что как раз в эту минуту, когда она была погружена в раздумья, в одном из ангаров аэродрома в Альбертфалве группа инженеров вместе с ведущими специалистами авиационного завода проводила «консилиум» у самолета. На консультации технических экспертов настоял инженер Ашбот. Самолет выкатили из сборочного цеха.

— Весь лишний груз мы демонтировали, — докладывал инженер Бела Оравец. — В крыльях и под пассажирским сиденьем установлены запасные бензобаки. Емкость баков при полной заправке 1200 килограммов. Горючего должно хватить для перелета в Россию. Верно, Ангел? — обратился он к человеку среднего роста с чисто выбритым лицом.

Иштван Добош — один из самых известных венгерских летчиков, пионер венгерской авиации, погладил рукой фюзеляж самолета и молча кивнул. Добош понимал всю значимость предстоящего перелета и потому сам вызвался пилотировать самолет.

Прозвище «Ангел» Добош получил еще в 1912 году. Однажды в Задунайском крае, совершая вынужденную посадку, его самолет вынырнул из обликов и на глазах у изумленных деревенских мальчишек плавно опустился с неба на землю. Они и прозвали его дядей Ангелом,

— Самолет, по-видимому, в безупречном состоянии. А как мотор? Выдержит он такую нагрузку? спросил директор завода Бода.

Вперед вышел чешский инженер Блоудек.

— На самолете установлен мотор марки «Хиеро», мощностью двести тридцать лошадиных сил, — доложил он, — Двигатель абсолютно надежен.

Добош любовно похлопывал по металлической обшивке капота, словно успокаивая разгоряченного коня.

— Машины этого типа считались лучшими разведывательными самолетами Австро-Венгерской монархии, — сказал он. — При взлете, правда, покашливали из-за перегрузок, но у воздушного винта, сконструированного Оскаром Ашботом, большая сила тяги. Старая калоша неплохо летает. Почему же Ашбот возражает против этой машины, понять не могу!

— Лететь-то он полетит, но далеко ли? — тревожно заговорил Ашбот. — Ребра лопасти без медной окантовки. Воздушный винт будет тянуть до тех пор, пока не попадете под дождь. А нынешней весной без дождя дня не обходится. Не могу взять на себя ответственность!

Инженеры огорченно переглянулись: довод веский, против него трудно возражать.

— Единственный мастер, который умел делать медную окантовку ребер на воздушных винтах, был Карл Бесс, но он уволился с завода, — сказал Бода.—

А с неокантованным винтом и в самом деле пускаться в столь далекий путь нельзя.

Воцарилось молчание.

— Послушайте… — нарушил его Добош. — Машина может лететь, и нечего мудрить. Держу пари: если вы изложите свои сомнения Тибору Самуэли, он все равно не отменит полета. Меня вы знаете, я не из робкого десятка. Военный летчик, вылетая, никогда не знает, вернется ли он назад? Если и случится в воздухе что-то, обстановка всегда подскажет выход. Словно кто шепнет на ухо… Мне не раз приходилось приводить на аэродром машину, на которой живого места не было.

Пошарив в кармане, Ашбот достал карандаш и, положив блокнот на фюзеляж машины, занялся вычислениями.

— Взгляните-ка, Ангел… лопасть воздушного винта вращается со скоростью 220 метров в секунду, плюс скорость самолета, равная 50 метрам. Стало быть, за исходную можно взять скорость в 270 метров. Падающие капли дождя тоже имеют свою скорость. За каких-нибудь полчаса деревянная кромка лопасти воздушного винта, подвергаясь ударам дождевых капель, которые с большой скоростью падают на ее поверхность, превратится в кусок дерева, изъеденного полевками. Крохотные капельки дождя размочалят волокна, клетчатку, останется лишь «скелет». Тяговая сила винта, изрешеченного дождем, а вместе с ней и скорость полета постепенно снизятся. Даже если погода самая благоприятная, над Карпатами облачности не миновать. Отсюда вывод: с таким винтом до места назначения не долететь. Вы вместе с пассажиром без пересадки угодите на тот свет. И уверяю вас: ангелами, снизошедшими с небес на нашу грешную землю, увы, не станете.

Добош покачал головой.

— Вот досада! Как на грех почти на всей трассе исключена вынужденная посадка. Риск полета этим усугубляется. Ни на чешской территории, ни в районах, занятых Петлюрой, приземляться нельзя. Созвонитесь с наркомом, узнайте его мнение.

Спустя час к ангару подъехала серо-зеленая машина Самуэли, Внимательно осмотрев самолет, он выслушал доводы Оскара Ашбота.

— Полет отменять нельзя, — твердо сказал он, — Но учтите: если в пути что-нибудь случится — ото ляжет все-таки на вашу совесть.

— А раз так, значит, летим… — заключил Добош.

О серьезном недостатке машины не знал даже Лейриц.

В канун вылета вечером на квартире Самуэли царило оживление. Йолан привезла огромный сверток, в нем теплое белье, меховая шапка, кофе, шоколад, выданные Тибору на дорогу по распоряжению Правительственного Совета. Лейриц раздобыл термос и бутылку вина. Друзья настойчиво уговаривали Самуэли — непременно прихватить с собой глинтвейн.

— Вы плохо знаете Добоша, — засмеялся Тибор. — Он ни за что не потерпит вина на борту.

Улучив благоприятный момент, Тибор шепнул Лейрицу: «Хоть бы ты не мудрил! Добош предупредил — полет рискованный, в пути может понадобиться моя помощь, я должен быть как стеклышко».

Неожиданно явился Андраш Хаваш. Только под мышкой у него был не портфель, с которым он никогда не расставался с тех пор, как стал заместителем Самуэли по социальному обеспечению, а докторская сумка.

— Я хотел бы осмотреть тебя перед полетом, Тибор.

— Спасибо, Андраш, — обрадовалась Йолан. — Слышите, как он кашляет?

— Табак дрянной попался, — сморщился Самуэли. — Будь по-твоему, идем в другую комнату, — улыбаясь, согласился он, взял под руку Хаваша и, покосившись на жену, заговорщически шепнул ему на ухо: — А то, чего доброго, сболтнешь лишнее!

Тибор увел доктора, плотно прикрыв за собой дверь.

Минут через десять Самуэли вернулся.

— Все в порядке, Йолан. Хаваш отпускает меня с миром. Единственное пожелание — чтобы я прихватил с собой пузырек ипекакуаны.

— Ну, положим, чтобы не только прихватил, — скромно заметил стоявший за его спиной доктор, — но и принимал время от времени, дорогой друг.

— Хоть бы одним глазом взглянуть, как он это будет делать… — с грустью заметила Йолан.

— А придется-таки… — начал доктор несколько более решительным тоном.

— Ладно, ладно, — перебил его Самуэли. — Мы же договорились, Андраш.

Там, в соседней комнате, они горячо поспорили. Андраш обнаружил у Самуэли острый бронхит. Дальний перелет в открытой кабине биплана мог вызвать серьезные осложнения. Хаваш изо всех сил убеждал Самуэли отложить поездку. Обещал быстро вылечить. Но Тибор не сдавался. После долгих препирательств порешили на том, что Самуэли будет принимать ипекакуану.

— Ну, я пошел, — сказал Хаваш. — Скоро вернусь и принесу лекарство.

— Ладно, неси, — усмехнулся Самуэли и следом за ним поспешно вышел в коридор. Остановившись возле квартиры Бела Куна, он постучал в дверь.

— Все готово, завтра вылетаю, — гордо произнес он, подходя к письменному столу Куна. — Ну что ж вы, давайте! — вдруг засмеялся он, выдвинув один на ящиков.

— Что?

— Золото! В партийном клубе на проспекте Андраши некоторые деятели из рабочей аристократии распускают слухи, будто я собираюсь бежать в Россию, прихватив с собой золото. И на Матяшфёльдском авиационном заводе распространяют эту же сплетню. Но дело не в брехне, — Самуэли опустился в кресло, закурил сигарету, — Дело в том, для чего ее сочинили. У сплетни длинные ноги, вот злопыхатели и стремятся как можно быстрее и шире оповестить сообщников о моем выезде за пределы страны. Однако их ждет разочарование — через несколько дней я опять буду дома!

Кун удивился.

— Понадобится не одна неделя, чтобы отремонтировать самолет и подготовить ого к обратному рейсу. Я слышал, что пришлось сконструировать специальный пропеллер. И он далеко не совершенен. В Москве вам предстоит вести исключительно важные переговоры, решить много труднейших вопросов.

— У венгерской пролетарской диктатуры слишком много врагов! — возразил Тибор. — Нам, коммунистам, действительно нельзя отлучаться надолго.

Вернувшись к себе, Тибор радостно сказал Йолан:

— Подумать только, что послезавтра я увижу Владимира Ильича Ленина!

Он стал рассказывать ей о своих прежних встречах с Лениным, вспоминал его любимые выражения, облик, манеру разговаривать.

Вернулся Хаваш, принес пузырек с ипекакуаной и бережно опустил его во внутренний карман кожанки Самуэли.

Когда доктор ушел и они остались наконец одни, Йолан рассмеялась:

— А я знаю, какими словами встретит тебя Ленин… Посмотрит строго, вот так, и погрозит пальцем. Ох, до чего же хочется присутствовать при этом! И скажет «Именем Совета Народных Комиссаров требую, чтобы вы немедленно изволили принять и-пе-каку-ану!..»

Рассвет застал Самуэли на аэродроме. Первое, что бросилось в глаза, — поблескивающая кромка лопастей пропеллера.

— Ашбот все-таки кое-что придумал, — доложил Добош. — Два дня он слой за слоем наносил на переднюю кромку лопасти быстросохнущий лак.

Но инженер продолжал сомневаться.

— И все-таки полной гарантии дать не могу! Сколько бы ни было слоев, лак, конечно, не заменит обшивку.

— Ничего, — махнул рукой Добош, — в воздухе станет ясно что к чему, в нужную минуту шепнет на ухо…

Проводить их пришли члены рабочего совета авиационного завода.

— Товарищи, — обратился к ним Самуэли, — не теряйте времени на ненужные напутственные слова. Лучше проверьте, сколько золота мы увозим. Не стесняйтесь — загляните в самолет! Посмотрите, где спрятаны пресловутые золотые слитки.

Члены рабочего совета сконфуженно переминались с ноги на ногу, не решаясь посмотреть в глаза Самуэли.

А через четверть часа биплан поднялся в воздух.

— Воздадим должное славным рабочим, техникам и инженерам нашей авиации! — крикнул Самуэли пилоту.

Добош развернул машину, и она сделала над аэродромом круг почета. Серебристое пятно медленно таяло в прозрачной синеве неба и наконец исчезло. Долго еще стояли провожающие на поросшем низкой травой аэродроме, глядя вслед улетевшим на восток, навстречу брезжившей заре.

Было 5 часов утра, 21 мая 1919 года.

8

Через несколько часов по Будапешту поползли слухи, что Иштван Добош, действуя по заданию врага, приземлился в районе расположения румынских войск и выдал Самуэли. Реакция перешла в наступление: Самуэли нет в стране, он не вернется, можно действовать безнаказанно.

Незадолго до того, как Самуэли полетел в Москку, центристам удалось настоять на расформировании вооруженных сил службы внутренней безопасности, штаб которых находился во дворце Батьяии. Продолжал действовать лишь следственный отдел Народного комиссариата внутренних дел, руководимый Отто Корвином. В стране не хватало продуктов, нарастало недовольство. Бела Кун делал все, чтобы смягчить продовольственный кризис. «Кто использует голод как оружие политической борьбы — тот враг диктатуры пролетариата, — говорил он. — Не требуется быть социалистом, чтобы понять: голод порожден не диктатурой!» Центристы во главе с Кунфи, ратуя за «смягчение» диктатуры, навязали партии дискуссию. Правореформистские профсоюзные лидеры регулярно устраивали тайные совещания с новоявленным уполномоченным Антапты капитаном Фриманом. Договаривались о формировании чисто «профсоюзного» правительства.

А рабочие в любую минуту готовы были стать под ружье и защищать Советскую власть! Под городом Хатваном рабочие полки и вооруженные отряды профсоюзов усиленно изучали военное дело. Зато командующий Бём проявлял растерянность и нерешительность. Порой он сам удивлялся: почему его до сих пор не сместили с поста командующего? Это и впрямь было странно: ведь он без ведома и санкции правительства в самый трудный момент отдал приказ о капитуляции и тем самым дезорганизовал армию! Бём трусил: восстановится в стране порядок, и привлекут его к ответственности за самовольные действия. Но порядок, действительно, вскоре был восстановлен, а Бёму, судя по всему, ничто не угрожало, и все-таки опасения его тревожили.

Бела Кун правильно оценил обстановку: да, коммунисты в короткий срок сумели добиться перелома в военных действиях. Но рассчитывать столь же быстро упрочить свои политические позиции они не могли. В военные лагеря для прохождения боевой подготовки шли рабочие, и потому в Будапеште стало значительно меньше верных людей, опираясь на которых коммунисты могли бы пойти на разделение партии. «Вряд ли мы, социал-демократы, будем пользоваться сейчас полным доверием коммунистов, — размышлял в свою очередь Бём. — Либо мы сейчас снова завоюем доверие коммунистов и попытаемся сблизиться с ними, либо между двумя группировками объединенной партии неизбежно вспыхнет открытая борьба. Штромфельд полным ходом ведет боевую подготовку. Если первое сражение увенчается победой, ничего не поделаешь: придется снова пойти на сближение с коммунистами».

Первое планомерное наступление армии началось в день вылета Самуэли и увенчалось блестящей победой. Стало ясно: в горниле освободительной войны Венгерская Советская Республика выковала боеспособную Красную Армию.

Прорвать кольцо Антанты, не дать задушить Венгерскую Советскую Республику, сорвать наступление интервентов — вот задача, которая стояла перед новой героической армией. Коммунисты еще не теряли надежд, что Австрия последует примеру Советской Венгрии. Штромфельд даже разработал план, по которому венгерская Красная Армия, совершив стремительный рывок к Братиславе, глубоко вклинится в расположение противника и, двигаясь к Брно, прорвется к Праге. Штромфельд надеялся, что рабочие Чехословакии, ощутив поддержку Красной Армии, провозгласят ее Советской республикой. А так как от Братиславы три часа перехода до Вены, то и там рабочие возьмут власть в свои руки.

Услышав на Военном совете о плане Штромфельда, Бём побелел. Если этому суждено осуществиться, рухнут надежды венгерских центристов на своих зарубежных союзников. Бём и Кунфи единодушно заявили, что военный план Штромфельда — «авантюристическая затея». Нападки были столь ожесточенными, что Бела Куну пришлось отказаться от плана Штромфельда. Был принят другой — куда более скромный. Правда, он тоже был разработан Штромфельдом: освобождение Словакии и выход венгерской Красной Армии на Карпатский хребет. Там, если Советская Россия двинет свои войска на запал, они могли бы соединиться и действовать плечом к плечу.

Итак, у подножия Карпатских гор венгерская советская армия готовилась к решающему наступлению на фронте протяженностью в двести пятьдесят километров. Одновременно — об этом официально был поставлен в известность Правительственный Совет — профсоюзные лидеры на улице Абони вступили в сговор с эмиссарами Антанты…

25 мая Бела Кун телеграфировал В. И. Ленину:

«Ввиду того, что правые элементы партии дожидаются благоприятного момента в связи с готовящимся наступлением Антанты, было бы очень хорошо, если бы вы в открытом письме на мое имя подтвердили, что есть лишь один выбор: либо пролетарская, либо буржуазная диктатура и что секрет успеха кроется не в обеспечении пути к отступлению, а скорее в том, чтобы радикально покончить с капиталистической системой».

Кун полагал, что находившийся в Москве Самуэли не сможет в столь короткий срок возвратиться домой в потому добавил: «Письмо прошу передать по радио».

Трудно передать изумление всех присутствующих, когда во второй половине дня 31 мая 1919 года на заседании Будапештского Совета рабочих и солдатских депутатов рядом с председательствующим они увидели стройную, подтянутую фигуру Тибора Самуэли. Всего десять дней прошло с тех пор, как он вылетел в Россию, — и вот он снова дома…

Тибор сильно загорел, кожа на обветренном смуглом лице шелушилась, — сразу видно, что пролетел многие тысячи километров в открытой кабине самолета. Глухой кашель то и дело прерывал его взволнованную речь.

— Дорогие товарищи, — говорил Самуэли. — Семь часов провел я в полете, и потому, говоря честно, голова кругом идет. Но я счел первейшим долгом прямо с аэродрома прийти сюда, чтобы своим появлением сразу опровергнуть слухи о моем бегстве за границу. Вместе со мной пришел сюда и пилот Добош. Думаю, что теперь рухнут все вымыслы о том, что Добош белогвардеец, что он тайно вывез меня за границу и передал в руки румынам. Впрочем, — словно спохватившись, быстро добавил Тибор, — вся эта ложь не заслуживает того, чтобы долго распространяться о ней.

Расскажу вам о своей поездке в Советскую Россию. Это были незабываемые дни…

Аплодисменты прервали его речь. Громкое «ура» огласило зал. Самуэли видел устремленные на него восхищенные взгляды, в которых светилась гордость.

Он чувствовал себя неловко под этими взглядами. За что благодарят его? Ведь он просто, как полагается коммунисту, выполнял задание партии. Тибор не думал о том, что за эти десять дней дважды подвергал свою жизнь смертельной опасности. Он легко мог стать жертвой авиационной катастрофы или попасть в руки врагов. Но когда речь шла о выполнении партийного задания, для Самуэли не существовало понятия опасности. Он нетерпеливо пережидал, когда смолкнет овация. Наконец, подняв руку и призвав зал к тишине, Тибор заговорил снова. Его слова были о русских друзьях:

— Вы не можете представить себе, товарищи, в какой нужде они сейчас живут!..

Он говорил о самоотверженности русского пролетариата, о победах Красной Армии, о том, с каким героизмом отстаивает советский народ завоевания своей революции.

— Но, несмотря на все лишения и невзгоды, правительства Советской России и Советской Украины обещали нам деятельную помощь! Венгерские борцы-интернационалисты, сражающиеся вместе с

Советской Россией, просили меня передать вам, что они полны решимости пробиться сквозь вражеские фронты и прийти нам на помощь!..

Снова взрыв аплодисментов потряс стены зала.

О себе Тибор не рассказал ни слова. Считал это нескромным. А ему было что рассказать… Как много пережито за десять дней! И тяжелого, и радостного.

По пути в Россию над Карпатами отказал компас. Добошу пришлось прокладывать курс по карте, по наземным ориентирам, полагаясь лишь на интуицию и собственный опыт. Все-таки они сбились с курса, в карте были неточности. Летели вслепую, пока не кончилось горючее, а потом пошли на посадку, не имея представления о том, где садятся. К счастью, приземлились под Винницей, которая всего лишь несколько дней назад была отбита у белых. Воздушный винт Ашбота, покрытый лаком, выдержал испытания в сплошной облачности над Карпатским хребтом. Но от Винницы до Киева пришлось лететь под проливным дождем, и, когда долетели, винт действительно стал таким, словно его изгрызли полевки. «Чудом долетели…» — дивились украинские друзья. На самолет поставили новый винт с медной окантовкой…

Под Киевом Тибора встретил Миклош Эрёш, бывший военнопленный, ныне чекист. Он выехал навстречу Самуэли по личному распоряжению Владимира Ильича. Разве забудется когда-нибудь, как озябшие, промокшие вылезли они с пилотом из кабины самолета и очутились в дружеских объятиях! А потом встреча с товарищем Подвойским, расспросы, разговоры. Тибору казалось, что он окунулся в теплое море дружбы, искренней и бескорыстной.

Из Москвы за Тибором прибыл спецпоезд, бывший поезд царя. Всю дорогу от Киева до Москвы Тибор не переставал подшучивать над тем, что сказал бы самодержец всероссийский, если бы узнал, как по его вагонам разгуливает нарком Венгерской Республики…

На Киевском вокзале Тибора встретил Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. И снова — дружеские объятия, добрые слова.

На привокзальной площади собралась огромная толпа. Когда Самуэли показался в вестибюле, его встретили криками «ура».

Они сели с Бонч-Бруевичем в машину Совнаркома и тронулись по направлению к Бородинскому мосту. Дружеские приветствия и возгласы сопровождали их на всем пути. В этот день Москва праздновала годовщину декрета о всеобщем военном обучении трудящихся. На Красной площади проходил смотр вооруженных сил. Десятки тысяч рабочих направлялись к центру города, чтобы продемонстрировать свою готовность любой ценой отстоять завоевания Октября. Пламя войны еще бушевало над новорожденной республикой Советов.

Медленно шла машина по узким и горбатым московским улицам, а рядом поблескивало море штыков, метались на ветру алые флаги. Тибор взволнованно оглядывался, и на память ему приходили события последних дней в Будапеште, парад войск венгерской Красной Армии…

— Революция сражается, — негромко, с трудом подавив волнение, сказал он Бонч-Бруевичу, и тот кивнул головой.

— Владимир Ильич просит вас присутствовать на параде, — так же негромко обратился он к Тибору. — Товарищ Ленин придает исключительное значение всевобучу, он намерен лично выступить на митингах…

Они направились сразу на Красную площадь. Тибор смотрел вокруг, и радость переполняла его сердце. Москва! Неужели он опять видит ее древние камни?.. Вот уже показалась зубчатая стена Кремля, в Александровском саду нежно зеленели деревья… Как много воспоминаний всколыхнулось в его душе…

Еще издали он увидел грузовик, возвышающийся над толпой людей, собравшихся на Красной площади, а на грузовике — фигуру Владимира Ильича. Тибор с волнением и тревогой вглядывался в черты дорогого лица. Еще и года не прошло с того дня, как мир был потрясен известием о злодейском покушении на Ленина. Каждое утро Тибор с тревогой брал газету, чтобы прочесть бюллетень о здоровье вождя. И сейчас, глядя на быстрые, энергичные ленинские жесты, слушая его горячую речь, он с радостью видел, что перед ним здоровый, полный необъятных внутренних сил человек.

Ленин говорил о победах Красной Армии, одержанных на Урале, о том, что необходимо разгромить колчаковские банды, что надо закрепить победы, одержанные Красной Армией под руководством Фрунзе.

Речь его была простой и доходчивой, и Тибору даже казалось, что обращался он не к многотысячной толпе, а разговаривал со своими товарищами, давая им очередные указания.

Позади Ленина, в кузове грузовика, стоял невысокого роста, черноволосый человек. Увидев Тибора, он протянул ему руку и помог взобраться на грузовик.

— Лев Марьясин, руководитель всевобуча в Москве, — представился он.

А Ленин уже заканчивал свое выступление.

— Когда мы смотрим на этот парад, — говорил он. — мы становимся уверенными, что Советская власть завоевала сочувствие рабочих всех стран, что вместо международной войны будет установлен братский союз международных Советских республик…

Вдруг он обернулся к Тибору, обнял его и громко обратился к притихшим участникам смотра:

— Я представляю вам венгерского товарища, Тибора Самуэли, комиссара по военным делам Венгерской Советской Республики. Да здравствует венгерский пролетариат! Да здравствует интернациональная коммунистическая революция!

Тибор почувствовал, как гулко стучит его сердце.

Вихрь торжественной радости пролетел над Красной площадью.

— Да здравствуют венгерские Советы! — неслось отовсюду. — Да здравствует Бела Кун! Привет товарищу Самуэли!

Чувство гордости — нет, не за себя, а за свою страну, за свой народ — охватило Тибора. Он понимал — в его лице советские люди приветствуют венгерскую коммуну.

А Владимир Ильич, не снимая руки с плеча гостя, смотрел то на Тибора, то на ликующий народ. Он улыбался, в глазах его искрилась радость.

Вдруг как-то сама собой воцарилась тишина. Тибор Самуэли подошел к борту грузовика. Ои заговорил. Голос его звучал негромко, но каждое слово с гулким эхом взлетало над площадью. И то, что рядом стоял Ленин, придавало особый смысл его речи.

Он чувствовал, как живые нити понимания связывают его с людьми, собравшимися здесь. Тибор упомянул о создании венгерской Красной Армии — и громкое «ура» опять потрясло воздух…

А потом весь день ездил он с Владимиром Ильи-чем по московским улицам и площадям. Так и осталось в памяти навсегда неразрывно: ликующая Москва и ленинский волнующий голос…

Уже смеркалось, когда они въехали в Кремль. Ленин первым сошел с машины и протянул руку Самуэли, чтобы помочь ему спрыгнуть с кузова. Но Тибор уже сам ловко соскочил на землю. С раскрасневшимся лицом стоял он возле машины, оглядывая столь памятные ему дорогие места.

— Вот я и снова здесь, — ни к кому не обращаясь, произнес он и быстро обернулся. Владимир Ильич взял его за руку, поняв его состояние.

Они шли по брусчатой кремлевской мостовой, в предвечернем небе высились купола древних церквей и соборов. Где-то внизу шелестел листвой Тайнинский сад, мягкий ветер налетал снизу, от Москвы-реки…

Самуэли сказал Ленину о том, как он счастлив, что снова оказался в Москве, о том, с каким нетерпением ждут его назад венгерские коммунары, ждут, потому что он должен привезти им ленинское слово…

А когда вечером Тибор прощался с Лениным, то сказал, крепко пожимая руку вождя:

— Разрешите, дорогой Владимир Ильич, передать вам самый сердечный привет вашего ученика и моего друга Бела Куна, а также всех венгерских коммунистов и пролетариев, которые идут по пути, указанному русскими товарищами…

И потом, во все время пребывания в Москве, ежедневно и ежечасно чувствовал Тибор ленинскую заботу. Обо всем заботился Владимир Ильич: и чтобы жильем обеспечили венгерского наркома, и чтобы питание у него было сносное. А как трудно было это организовать в измученном тяжелой борьбой, голодном городе!

Еще несколько раз встретился Самуэли с Лениным. Владимир Ильич подробно расспрашивал его о положении в Венгрии, проявляя интерес к самым, на первый взгляд, незначительным деталям. Он возил Тибора с собой на заводы и фабрики, в воинские части. Самуэли выступал перед рабочими и солдатами. Везде принимали его сердечно, как брата.

…И сейчас, докладывая о своей поездке в Москву, Тибор вновь со всей остротой переживал эти радостные дни.

— Я привез вам приветственное послание от товарища Ленина! — повысив голос, громко сказал Самуэли. — С полным текстом его вы будете ознакомлены сегодня же…

Гром аплодисментов раздался в зале. Сам Ленин прислал напутственные слова венгерским пролетариям… Как дорого каждое слово великого вождя русской революции о венгерских событиях! Большинство членов Совета неистово рукоплескали, но жалея ладоней. Только правые социал-демократы были ошеломлены и озадачены. Мало того, что Самуэли неожиданно вернулся, еще более упрочив авторитет своим героическим полетом, но в довершение всего привез личное послание Ленина. Несомненно, это вызовет взрыв энтузиазма и у венгерских трудящихся, воодушевит их на борьбу, что не сулит ничего хорошего правым.

Бём, Кунфи и Велтнер незаметно выскользнули из зала и отправились на поиски Бела Куна, который куда-то исчез после приезда Самуэли. Встревоженные лидеры правых хотели немедленно узнать, что содержится в письме Ленина.

А Кун, уединившись в соседней с залом комнате, переводил письмо Ленина на венгерский язык.

«Привет венгерским рабочим» — назвал Ленин свое письмо. В нем он и упрекал правосоциалистических лидеров, которые «не сумели отличить сущности новой, пролетарской демократии, демократии для трудящихся, демократии социалистической, воплощенной в Советской власти, от буржуазной демократии…». «Пролетариат, — подчеркивал В. И. Ленин, — не в состоянии совершить своей всемирно-исторической освободительной миссии, не устраняя с своей дороги этих вождей, не удаляя их прочь». С предельной четкостью определял В. И. Ленин, как должна осуществляться диктатура пролетариата: «Эта диктатура предполагает применение беспощадно сурового, быстрого и решительного насилия для подавления сопротивления эксплуататоров, капиталистов, помещиков, их прихвостней. Кто не понял этого, тот не революционер, того надо убрать с поста вождей или советчиков пролетариата». В письме давались исчерпывающие ответы на все спорные вопросы. Звучали бичующие слова в адрес правого крыла партии и тех, кто им подпевает. «Но, — не преминул указать Ленин, — не в одном насилии сущность пролетарской диктатуры, и не главным образом в насилии. Главная сущность ее в организованности и дисциплинированности передового отряда трудящихся, их авангарда, их единственного руководителя, пролетариата».

Именно вокруг этого вопроса вот уже несколько недель велись в Венгрии ожесточенные дискуссии. До чего же вовремя оказался Самуэли в Москве, и какую правильную информацию дал он Ленину об идеологических разногласиях в объединенной венгерской партии! А Ленин с присущей ему щедростью делился в письме своим богатейшим опытом, приводил убедительные доводы и факты, не скупился на суровые, откровенные выводы.

«Товарищи венгерские рабочие! Вы дали миру еще лучший образец, чем Советская Россия, тем, что сумели сразу объединить на платформе настоящей пролетарской диктатуры всех социалистов. Вам предстоит теперь благодарнейшая и труднейшая задача устоять в тяжелой войне против Антанты. Будьте тверды. Если проявятся колебания среди социалистов, вчера примкнувших к вам, к диктатуре пролетариата, или среди мелкой буржуазии, подавляйте колебания беспощадно. Расстрел — вот законная участь труса на войне».

Наконец-то Бёму и его друзьям удалось найти Бела Куна. Не скрывая своего беспокойства, знакомились они с письмом Ленина.

— Расстрел? — неожиданно вырвалось у Кунфи. Гримаса ужаса перекосила его лицо, а пальцы ворошили густые волосы, слегка тронутые сединой. — Ленин не может так думать, это недоразумение! — воскликнул он.

В комнату вошел Самуэли.

— Со всей ответственностью заверяю товарищей, что Ленин думает именно так, — подтвердил он. — Владимир Ильич Ленин не забыл и о солдатах, которым предстоит вести беспощадную борьбу против врагов пролетариата. «Передавайте привет «моим сынам»!»— сказал он, когда я рассказал ему, что солдаты внутренней безопасности называют себя бойцами-ленинцами. А вот подарок им от Ленина.

Самуэли достал из кармана замшевый мешочек и высыпал на стол десятка четыре покрытых эмалью ярких значков: красные звездочки на серебряном фоне, увитые лавровыми листьями.

— Такие звездочки носят в Советской России комиссары!

— А я не разделяю этого положения товарища Ленина! — вскипел Кунфи. — Я не сторонник братоубийственной войны, даже если за нее ратует сам товарищ Ленин… Я категорически возражаю против оглашения письма!

— Имеется в виду классовая борьба, а не братоубийственная война, — спокойно заметил Бела Кун. — Это именно то, что вам следовало бы наконец усвоить.

Бём и Велтпер поддержали Кунфи. Письмо, дескать, необходимо сначала как следует изучить и обсудить.

— Ну что ж, можно и не зачитывать, — прервал спор Бела Кун. — Но завтра утром оно будет напечатано в газете «Непсава». Разумеется, полностью! И хотя товарищ Велтнер является ее главным редактором, тем не менее я настаиваю на этом!

Наркомы, обескураженные и раздосадованные, ушли.

— А письмо Ленина мы все-таки обсудим, — повернувшись к Самуэли, сказал Кун. — На расширенном активе профделегатов рабочих-металлистов. Я уверен, что рабочие крупных предприятий выскажут товарищу Кунфи свое мнение…

Заседание в большом зале кончилось. В комнату вошла группа членов Правительственного Совета — коммунисты и левые социал-демократы. Из рук в руки переходило послание Ленина, его читали и перечитывали, горячо пожимая Самуэли руку.

Товарищи провожали Самуэли к машине.

Вопросы сыпались со всех сторон.

— Что еще говорил товарищ Ленин?

— Как он выглядит?..

— Здоров, настроение бодрое, — отвечал Самуэли. — Да, да, несмотря ни на какие трудности, советские друзья сделают все возможное, чтобы помочь нам. Будут оказывать давление на румынскую армию; полки венгерских интернационалистов они подтянут на участки фронта, граничащие с Венгрией.

Кстати, уже приняты меры к тому, чтобы находящиеся в Венгрии русские военнопленные еще активнее вступали здесь в интернациональные части…

Самуэли умолкал на мгновение и потом продолжал:

— Да вы и сами, должно быть, знаете об этом. Уполномоченный, которого народный комиссар по военно-морским делам Украины товарищ Подвойский направил к нам для организации этого дела, наверное, уже здесь.

Товарищи удивленно переглянулись: об уполномоченном оии слышали впервые.

— Он вылетел из Киева на самолете военно-воздушных сил Советской Украины за несколько дней до моего отъезда. Ему давно пора прибыть к месту назначения.

— Значит, не долетел, — заметил Бела Кун. — Может, с самолетом что-нибудь случилось?

Самуэли вздохнул и молча сел в машину. Всего восемь часов назад и он и Добош были в подобном положении. Над Карпатами самолет попал в воздушную яму и стал падать, словно проваливаясь куда-то. Только благодаря мастерству и самообладанию «Ангела» удалось избежать катастрофы.

Через десять минут машина Самуэли остановилась возле его дома. Йолан, счастливая, бросилась навстречу. Они крепко обнялись. Йолан смотрела на Тибора и не верила: неужели это он, живой? Полными слез глазами она оглядывала его, словно старалась убедиться, что все страхи уже позади. Взгляд задержался на его руке.

— Новые? — спросила Йолан. Тибор молча снял с руки новенькие золотые часы, показал надпись на обратной стороне корпуса. «Товарищу Тибору Самуэли — от Ленина» — с гордостью прочитал Тибор.

— А это тебе, — Тибор достал из саквояжа коробку шоколада. — В Советской России такое лакомство доступно только детям. Ленин не забыл и о моем отце… — Самуэли выложил на стол пачку чая, аромат которого заполнил комнату. — «Прошу преподнести вашему отцу, пожилые люди любят почаевничать»…

Весть о возвращении Самуэли быстро разнеслась по городу. На квартиру к нему стали приходить друзья и знакомые. Лейриц взял звёздочки, присланные Лениным, и приколол одну себе на грудь, а другую — к фуражке Самуэли. Доктор Хаваш, озабоченный кашлем Тибора, укоризненно покачал головой, подошел к вешалке и, пошарив в карманах кожанки, вытащил плоский пузырек с лекарством. Потом поднес его к свету.

— Пузырек полнехонек, ты даже не дотронулся до него!

— Да, каюсь, совсем забыл, — признался Самуэли.

Желтый дворец в стиле барокко тонет в пышной зелени огромного парка. Всего год назад здесь была летняя резиденция королевской семьи. Неподалеку от парка, на одном из подъездных путей пригородной железной дороги, стоит состав из отделанных краевым деревом и окованных медью вагонов. Бывший поезд королевского двора. Сейчас во дворце резиденция Штромфельда, здесь разместился и Генеральный штаб венгерской Красной Армии. В поезде — главнокомандующий армией Вильмош Бём вместе со своим штабом.

Он диктует приказ по армии:

— Главное командование армии откомандировало товарища Тибора Самуэли в Генеральный штаб Российской Советской Республики с важным военно-оперативиым заданием. За неимением иных средств сообщения товарищ Самуэли преодолел расстояние в две тысячи километров на самолете. Не считаясь с трудностями, подвергая опасности свою жизнь, он исключительно успешно выполнил возложенную на него миссию…

Бём достал из ящика письменного стола кулек с конфетами и галантно протянул его секретарше. Она нерешительно взяла конфету, положила в рот, а Бём не без ехидства подумал: «Надо хоть чем-то подсластить горечь обременительной службы…» И, тоже пожевав конфету, продолжал диктовать:

— От имени Революционного Правительственного Совета и от себя лично объявляю товарищу Тибору Самуэли благодарность за его достойное высшей похвалы, беззаветное служение нашему делу. Заслуживает быть отмеченным пилот товарищ Иштван Добош, который, проявив твердость духа, беззаветную преданность и мужество, вызвался пилотировать самолет и образцово справился с возложенным на него весьма ответственным поручением…

Резко зазвонил телефон. Секретарша взяла трубку.

— С вами хочет говорить товарищ Кунфи, — сказала она.

Прежде чем взять трубку, Бём ощупал карманы френча, что-то поискал на столе.

— Портсигар! — воскликнул он. — Где я мог забыть? Прошу вас, — обратился он к секретарше, — поищите в вагоне-ресторане, а может быть, в купе адъютанта…

Дождавшись, когда за секретаршей закрылась дверь, он вынул из кармана портсигар и сунул его под пухлую папку с бумагами. Только проделав эту операцию, он взял трубку:

— Я слушаю. Какие новости? Как прошло совещание?

Кунфи был явно удручен. Сегодня на конференции профделегатов рабочих-металлистов он пытался обосновать свои возражения против некоторых положений ленинского письма, поощрявших, по его мнению, «диктаторские замашки» нынешнего режима. Однако делегаты конференции — рабочие-металлисты — не согласились с ним и дали отпор. Кун на конференции предал огласке тайные переговоры профсоюзных лидеров, состоявшиеся на улице Абони. Это вызвало у металлистов взрыв негодования. Кунфи с досадой прочел Бёму кое-какие выдержки из принятых резолюций. В частности, такую: «конференция профделегатов будапештских рабочих-металлистов считает необходимым заклеймить позором любую сепаратную акцию, подрывающую единый пролетарский фронт, власть рабочего класса, и решительно осуждает подрывные действия против Советской Республики».

— Конференция оставила безрадостное впечатление. Дело принимает скверный оборот, — страдальческим голосом продолжал Кунфи. — Необходимо принять срочные меры. В соответствии с новой обстановкой придется изменить тактику.

— Спасибо за информацию! — поблагодарил Бём. — Завтра утром буду в Пеште. Соберемся и обсудим! Если, конечно, — добавил он озабоченно, — неотложные дела не потребуют моего присутствия в другом месте.

— Что нового на фронте? — поинтересовался Кунфи.

— Наступление наших войск продолжается успешно.

— Как видно, все на свете идет в направлении, противоположном нашему желанию… — огорченно вздохнул лидер правых.

Бём в задумчивости медленно опустил трубку. «Так вот, значит, что получается… Рабочие — на их стороне! Было время, наши цели совпадали со стремлениями рабочих!.. А теперь, как это ни досадно, нас могут припереть к стене, опираясь на волю рабочих. Не всех, конечно, — размышлял он. — К счастью, в последнюю акцию правых я не ввязывался, стоял в стороне. А раз так, что мне мешает заявить: «Я стою на пролетарской платформе…» Пролетарской?..

Ход его мыслей прервало появление секретарши. Она молча стала рыться в бумагах на письменном столе, и, когда обнаружила портсигар под папкой, Бём постарался изобразить на лице изумление.

— Я готов был биться об заклад, что во время обеда забыл его в вагоне-ресторане. — И торопливым движением достав кулек с конфетами, он снова угостил секретаршу.

— Продолжим? — сухо спросила она, усаживаясь за машинку.

— Да, да, нужно закончить приказ Главного командования. Пишите: Венгерская Советская Республика никогда не забудет заслуг героических пролетариев, которые, не щадя себя, самоотверженно выполняют свой долг, служат интересам пролетариата. Настоящий приказ довести до сведения личного состава всех воинских частей.

Подписав приказ, Бём вызвал адъютанта.

— Завтра утром, — объявил он, бросив быстрый взгляд на молодого офицера, — мы едем на фронт. Сделайте необходимые приготовления. Отныне все внимание я намерен уделять тому, ради чего не на жизнь, а на смерть борется пролетариат. Мы обязаны сделать все во имя его грядущей победы…

Глава третья

Карающий меч

…диктатура предполагает применение беспощадно сурового, быстрого и решительного насилия для подавления сопротивления эксплуататоров, капиталистов, помещиков, их прихвостней. Кто не понял этого, тот не революционер…

В. И. Ленин

9

В дни, когда венгерская Красная Армия стремительно наступала и ее войска глубоко врезались в боевые порядки противника, во дворец в Гёдёллё явился дородный, высокого роста мужчина, убеленный сединами.

— Гм… Значит, Аурел Штромфельд на фронте? Жаль, он меня хорошо знает. Я по срочному делу. Впрочем, разрешите представиться: честь имею — Имре Фехер, бывший полковник. Я хочу предложить свои услуги. Блестящая победа наших войск под Кошице окончательно утвердила мое намерение поступить к вам на службу. Правда, когда демобилизовали старших офицеров, от подполковников и выше, для меня не сделали исключения, как впрочем и для Штромфельда. Я не имею особых заслуг перед демократической общественностью. Но надеюсь, что теперь-то мне предоставят возможность выполнить свой патриотический долг.

Штабисты тут же связались по телефону со Штромфельдом. Из трубки донесся тяжелый вздох, потом наступило молчание, и лишь спустя некоторое время Штромфельд сказал:

— Случай трудный. Человек он не в меру горячий, увлекающийся и необузданный. Жизнью солдат не дорожит, хотя нужно отдать ему должное: за свою шкуру тоже никогда не дрожал. Храбрый офицер, короче, из тех фронтовых командиров, которые в годы мировой войны без колебаний выполняли любой самый бесчеловечный приказ. Но, по совести говоря, разве нам и сейчас не приходится отдавать суровые приказы? Прикомандируйте Фехера к одному из формирований рабочих-добровольцев, — решительно сказал он. — В качестве инструктора по боевой подготовке. Если он найдет общий язык с рабочими, докажет свою преданность и понимание современных задач, тогда можно будет доверить ему полк.

Имре Фехер спрятал в кармане запечатанный пакет с приказом штаба главного командования, С ним он прибыл в казармы имени Мартиновича, в штаб наркома Йожефа Хаубриха, командира будапештского корпуса.

— Предписано явиться к начальнику штаба корпуса! — отчеканил он.

— Пожалуйста! — перед Фехером предупредительно распахнули дверь. Каково же было его изумление, когда он увидел перед собой Гезу Лайтоша, бывшего капитана австро-венгерской армии его императорского величества!

— Вы начальник штаба?

Лайтош и сам был удивлен не меньше. По старой привычке он сделал движение, желая щелкнуть каблуками, но щелчка не получилось. Быстро оценив обстановку, бывший капитан с подчеркнутой небрежностью уселся за письменный стол, придав своему лицу этакое скучающее выражение.

— Итак, господин полковник… Стало быть, нашего полку прибыло? — Он усмехнулся. — Вы тоже, значит, вступаете… в ряды красных.

— Вот пакет. Там приказ о моем назначении.

Лайтош, бросая косые взгляды на суровое, с четко обозначенными чертами лицо Фехера, бегло пробежал приказ глазами. Кажется, он понял намерения старого служаки.

— Капитан Герцог… вы его, возможно, помните, он в тот памятный день, гм… принес вести из военного министерства… Так вот, он тоже служит в штабе ополченской дивизии рабочих-металлистов. Это добровольческое соединение вооруженных сил сформировано из рабочих отрядов. Его бойцы днем работают на заводах и фабриках, а после смены занимаются военной подготовкой. Становятся под ружье только по боевой тревоге. Командный состав, разумеется, состоит из кадровых военных…

— Очень рад этому, — кивал Фехер.

«Оно и понятно, — подумал Лайтош, — кто не обрадуется, попав в среду единомышленников?»

Полковник действительно был очень рад, что встретил здесь Герцога. Значит, и многие другие кадровые военные пришли к тому же выводу. Новый режим, каким бы непривычным и лишенным респектабельности он ни был, сумел в непостижимо короткий срок создать внушительную армию, в стране, потерпевшей поражение в мировой войне. Теперь эта армия успешно отбивала атаки врага, и возглавляет ее Штромфельд — полковник генерального штаба. Значит, надеть обыкновенную фуражку и форму без знаков различия отнюдь не зазорно! Все это Фехер не произнес вслух, так как перемена в поведении Лайтоша повергла его в смущение. Неприятно, конечно, что капитан занимает сейчас более высокое, чем он, положение и будет прямым его начальником,

А капитан не мог объяснить полковнику, почему он даже с глазу на глаз не добавляет к его воинскому званию «ваше высокоблагородие», хотя относится к нему с прежним почтением. Он не решался открыть ему, что считает себя старшим по чину не по милости красных (это он и сам считал незаконным), а потому, что он, Лайтош, — один из вожаков заговорщической организации контрреволюционного офицерства. Но мог он рассказать и о том, как ому удалось втереться в доверие к наркому Хаубриху и пробраться к руководству вооруженными силами будапештского гарнизона. Участвуя 2 мая в разоружении откатившихся с фронта разбитых частей, он большую часть отобранных винтовок спрятал на тайных складах. Об этом знал только он да майор Хёниг. В нужный момент они смогут распорядиться оружием по своему усмотрению. Если в Будапеште удастся поднять путч, они вооружат мятежников. Его высокоблагородие господин полковник поздно спохватился: о том, чтобы проникнуть в ряды Красной «Армии, нужно было думать раньше. Ему не удастся обскакать Лайтоша! Он не уступит ему пальму первенства. Когда придет победа, он, Лайтош, а не Фехер станет генералом. Да и вообще — чего с ним много разговаривать… Цели у них общие — это и без слов ясно. Вряд ли Фехер мог поверить, что контрразведчик, в свое время выследивший Самуэли, занимает теперь этот пост из приверженности к Советской власти. Контрреволюционеры понимают: лучшая конспирация — молчаливый сговор и молчаливое взаимопонимание.

Но Имре Фехер и не помышлял о «проникновении» в ряды Красной Армии, о том, чтобы куда-то «пробраться». Не такой у него был характер. Он решил идти добровольцем на фронт, потому что хотел воевать. Правда, он решил воевать не за советский строй, а за исконные венгерские земли. Нельзя относиться враждебно к режиму, если ты служишь в его вооруженных силах. Его намерения были совершенно искренни. II хотя самолюбие его было уязвлено, он прощал Лайтошу высокомерный тон. Ведь бывший капитан достиг в этой армии высокого положения, значит, Фехеру придется с этим примириться. Даже по уставу начальник штаба армейского корпуса не должен вытягиваться в струнку перед подчиненным ему офицером-инструктором, несмотря на то что в старой армии Фехер был полковником.

— Значит, формирование не подлежит отправке на фронт? — спросил он.

Лайтош скрестил на груди руки:

— Только в случае крайней необходимости.

— Жаль.

Лайтош был уверен, что угадал мысли полковника.

— Ничего, и здесь, в тылу, найдется дело… — самодовольно проговорил он.

— Но не такое, какое мне действительно по душе.

Лайтош довольно кивнул головой. Он и на этот раз был уверен, что точно разгадал истинный смысл сказанного Фехером. Скоро и здесь, в тылу, возникнет нужда в таких вот суровых, ожесточенных, готовых на все людях. Но стоит ли толковать об этом заранее?

Наступил июнь, а дней по-настоящему теплых все не было. Вот и сегодня с утра зарядил проливной дождь. Потоки воды низвергались с нависших туч, хлестали из водосточных труб. В кабинете Бела Куна закрыты окна. Душно. Куну казалось, что приходится вдыхать в себя мириады отвратительной болотной мошкары. Он распахнул настежь окно, но легче не стало. Угнетала не столько духота, сколько ворох лежащих на столе писем, донесений…

Взять хотя бы историю с Ференцем Гёндёром. Набор добровольцев в профсоюзе журналистов он превратил в возмутительный фарс. Будучи председателем союза, а значит и вербовочного комитета, он всех записавшихся объявил негодными к военной службе!

А вот целый ряд донесений о дезертирах. Несколько ополченцев из рабочих отрядов без разрешения командования вернулись с фронта; профсоюзные организации, вместо того чтобы наказать ополченцев, окружили их заботой, устроили на работу. Да еще, так как стала ощущаться нехватка в квалифицированных рабочих, дезертирам присвоили незаслуженно высокие разряды, предоставили высокооплачиваемые должности. А кампания по распространению панических слухов! Придет жена добровольца в профорганизацию, нашепчут ей невесть что, и всполошится она и пишет на фронт: дескать, ополченцам пора возвращаться домой, их послали на фронт только затем, чтобы оттеснить врага от столицы, это, мол, офицеры подстроили, на руку белочехам играют, хотят всю рабочую рать перебить. Здесь нечем ребят кормить, одна тыква да ячневая каша. А на поле боя солдатики наши льгот кровь за Словакию. Потом венграм еще придется кормить словаков, потому что им не хватает своего хлеба…

Сколько предательских ударов в спину! Венгерский рабочий класс внял предостережениям Владимира Ильича Ленина. Призыв вождя мирового пролетариата: «Будьте тверды!» — нашел отклик в его сердце. Рабочий класс твердо стоит на ногах. Он подобен льву, вокруг которого гудит и кружится осиный рой. Надолго ли хватит сил бороться против злобствующего врага, наседающего со всех сторон?

Недавно вспыхнула забастовка железнодорожников в Задунайском крае. Центром ее стал город Сомбатхей. Отто Корвин сразу выехал туда и установил следующее: «Бастуют не рабочие-железнодорожники, а служащие Сомбатхейского управления дороги. Забастовка началась «сверху». Приостановилось движение поездов на линиях Южной железной дороги акционерного общества австрийских, германских, французских и английских концернов. Почта не доставляется. Заправилы Антанты — это они истинные вдохновители забастовки. Конечно, не обошлось и без правых социал-демократов — об этом Бела Кун получил специальное донесение. Вчера, 4 июня, в крупном центре Западной Венгрии — Шопропе — они неожиданно выдвинули требование, чтобы городская директория[17] сложила с себя полномочия и передала власть «законно избранному» правительству. Исполнительный комитет директории созвал на экстренное совещание всех профсоюзных руководителей и предложил решить вопрос о власти. Тайное голосование показало, что девяносто процентов участников совещания высказались за диктатуру пролетариата. Директория не только не устранилась от власти, но, не теряя времени, приступила к вооружению рабочих города.

Контрреволюционные мятежи вспыхивали то тут, то там. Смутьяны подстрекали население, уверяя, будто «из Вены на помощь идут офицерские отряды».

Забастовку железнодорожников, безусловно, удастся потушить, — размышлял Бела Кун. — Через час соберется Правительственный Совет и обсудит создавшееся положение. Мятежников усмирим. Но если не примем радикальных мер, на этом борьба не кончится.

12 июня соберется съезд объединенной Социалистической партии. А спустя два дня, как и было объявлено, состоится Всевенгерский съезд Советов. Необходимо очистить ряды партии от правых, ликвидировать внутренний фронт — это ясно. Но откуда черпать силы? Страна ведет тяжелую оборонительную войну.

Пришел Самуэли, и Кун передал ему сообщения о положении в Задунайском крае.

— Паровоз стоит под парами, — доложил Тибор. — поезд особого назначения в полной готовности. Можем выехать в любую минуту. — Взяв папку с донесениями, он уселся за круглый столик.

Бела Кун видел: мрачен и озабочен его верный друг. А сколько раз доводилось ему видеть Тибора в боевых операциях! Тогда он казался особенно собранным, решительным и бодрым. Его умные глаза были сосредоточенны, мысль работала напряженно. А сейчас веки опущены, жесткие складки вокруг рта выражают не то досаду, не то обиду. Что с ним? Откуда эта горечь на лице?

Кун встревожился: неужели даже Самуэли дрогнул?

— Тибор, слава о вас гремит всюду. Почему же вы так мрачны? Расстроены чем-нибудь? — стараясь вызвать его на откровенность, спросил Кун.

Самуэли тряхнул головой.

— Поздравлений получаю много, хоть отбавляй! — грустно сказал он. — Есть и такие, в которых, не стесняясь, пишут, что, мол, теперь Самуэли доказал: он не только «заплечных дел мастер»… Бездарный, неспособный проявить себя даже в редакции «Непсава», казнокрад, удравший с золотом… Чего только не плетут! Впрочем, это пустяки. Я все равно пойду своей дорогой и впредь буду поступать так, как диктует моя партийная совесть.

— Да, Тибор, реакция клевещет.

— Злопыхательство врагов меня не трогает. Но когда и в самой партии, и даже среди наркомов…

— Это козни правых…

— Если бы только их!

Бела Кун озабоченно прошелся по кабинету от двери к окну. «Да, да, кое-кого из коммунистов тоже порой приходится одергивать. Не без их участия проникает в наши ряды идея, будто в нынешней обстановке следовало бы «помягче» проводить диктатуру пролетариата». Он сказал громко:

— Не обращайте внимания на кляузы, Тибор.

— «Кляузы»? — удивился Самуэли. — Слишком мягко сказано! Злопыхатели величают меня «извергом и кровопийцей»! Когда подстрекатели вбили хуторянам в голову, будто директория Кечкемета решила отобрать у них хлеб до последнего зерна, и крестьяне ополчились против города, судебные органы потребовали строго паказать смутьянов, уверяли, что попустительство в данном случае подорвет авторитет закона. А совесть членов чрезвычайного трибунала требовала не прибегать к строгим мерам против темных крестьян. Живут они в глухих хуторах, вести о событиях в мире доходят к ним в лучшем случае раз в год. А то и реже. Я советовал судить виновных по всей строгости закона, но, следуя велению совести и руководствуясь революционным правосознанием, применить наказание условно.

В городе нашелся какой-то «толстовец». Бросился ко мне: «Вот это истинный гуманизм!» Я, разумеется, оттолкнул чудака. Какой там гуманизм! Надо было вздернуть подстрекателей, а несознательных бедняков отпустить с миром — вот это и был бы истинный гуманизм. Раньше я долго ломал голову над тем, отчего одни, оказавшись в гуще революционных событий, становятся циммерманами, а другие — винерманами, то есть оказываются по разные стороны баррикады. А теперь для меня многое стало ясно.

Тибор замолчал, глядя в одну точку прямо перед собой.

— Меня не трогает злопыхательство реакционных болтунов. Помните слова Бебеля — если враг поносит тебя, значит, ты на правильном пути. Да, я все больше убеждаюсь в своей правоте. Но подвергаться нападкам со стороны некоторых лиц в своей же партии очень горько… Иные наши товарищи пытаются утверждать, будто я всех подследственных приговариваю к смерти… Будто я труслив и малодушен… — Он пожал плечами. — Но от этого я не стану ни снисходительнее, ни суровее. Впрочем, я и в дальнейшем буду стараться «заслужить» злопыхательство недругов…

Тибор углубился в чтение донесений.

За окном по-прежнему хлестал дождь.

— Скажите, Тибор, — вдруг обратился Кун к Самуэли, — раньше вы никогда не замечали, что у вас есть призвание к деятельности на судебном поприще?

— Нет.

Куну пришло на память излюбленное выражение Самуэли: кто замахивается на рабочую власть, тот сам себе подписывает смертный приговор… Эта четкая формула проливала яркий свет на тайники души Тибора. Главное не то, что он суд вершит, — он не оставляет безнаказанным преступление, караемое законом, воздает по заслугам врагам революции.

— Если уж говорить о призвании, — продолжал Самуэли, — так меня всю жизнь, товарищ Кун, привлекала журналистская деятельность. И когда Советская власть станет настолько прочной, что не будет нужды бить в передовицах тревогу, я стану мирным очеркистом. А до той поры буду Маратом наших дней или проклятым мракобесами и феодалами Дёрдем Дожа… Но это для врагов, для тех, кто стоит по другую сторону баррикады. А что же касается товарищей по партии — то мне бы хотелось, чтобы они отличали правду от лжи. Ну вот, кажется, я и высказал все, что наболело. Но вы не придавайте этому особого значения, — заключил он с грустной улыбкой.

В кабинете снова тишина. Бесшумно шагает Кун по толстому ковру. Самуэли продолжает читать донесения.

Охвачена пламенем восстания северная часть Задунайского края! Бастуют железнодорожники, прекратилась почтовая связь, громко и безнаказанно звучат голоса врагов: в Будапеште свергнута диктатура пролетариата. Заговорщики, окопавшиеся в Чорне и Капуваре, оповестили по телефону своих сторонников в окрестных селах: «Хозяева, везите зерно на мельницу. Перемелется — мука будет!» Это был условный сигнал. По нему местные кулаки должны были поднять крестьянский бунт. На подводах, украшенных гирляндами из полевых цветов, тысячи крестьян, вооружившись косами, вилами, охотничьими ружьями, двинулись в административный центр области — город Шопрон. Впрочем, они были вооружены не только вилами и косами. По пути бунтовщики захватывали арсеналы красногвардейских гарнизонов, вооружались винтовками и ручными гранатами, а кое-кто ухитрился даже раздобыть пулеметы. Многие из них — бывшие фронтовики, с оружием обращаться умеют. Проходя через населенные пункты, кулацкие банды учиняли кровавые расправы над всеми, кто был предан Советской власти. Да, северо-западные районы Задунайского края стали Вандеей венгерской революции…

Тибор дочитал донесение и, тяжело вздохнув, протянул папку Куну.

— По-видимому, копии этих донесений доставлены так же и на спецпоезд, Лейрицу. Задунайский кран нужно объявить прифронтовой зоной. Только тогда мои полномочия распространятся и на эту территорию.

— Сегодня же все решим, отдадим необходимые распоряжения, — сказал Кун, опершись руками на письменный стол, и после некоторого раздумья добавил: — Но вы туда не поедете.

— А кто же поедет?

— На этот раз придется мне самому навести там порядок. Пусть клеветники убедятся: я караю мятежников столь же беспощадно!

На бледном лице Самуэли выступил румянец.

— Мы не имеем права подвергать опасности вашу жизнь. И я отнюдь не склонен придавать серьезное значение вражескому вранью…

Кун упрямо мотнул головой:

— Разве дело только в вас? Надо заставить людей осознать всю серьезность обстановки! Социал-демократы не решатся столь ожесточенно и беззастенчиво нападать на меня…

Вызвав Имре Дёгеи, дежурного из личной охраны, Куп приказал раздобыть оружие, обмундирование, сапоги или кожаные краги и доставить все это сюда к девяти часам вечера. Потом он подробно расспросил

Самуэли, на каком пути стоит спецпоезд, что следует взять с собой. Самуэли отвечал подробно и после добавил с усмешкой:

— Виселиц с собой можете не брать. Они уже на мосте. Беляки сколотили для наших… Мой брат Ласло там, на месте, окажет вам всяческое содействие. Недавно он назначен моим заместителем.

У Куна дернулась щека. Назначить Ласло Самуэли — комиссара 5-й дивизии, который первым сигнализировал о предательских действиях командования секейской дивизии, заместителем Тибора в чрезвычайном трибунале — кому это могло прийти в голову? В начале мая его однажды направляли в Задунайский край уполномоченным Правительственного Совета. Тогда белые в Довечере, узнав о неудачах на фронте, свергли местную директорию, двух ее членов привязали к конским хвостам, волоком протащили по селу. Перед церковью соорудили виселицы, готовясь «вздернуть красных». Но отряд красных гусар и вооруженные боевые дружины внезапно ворвались в село. На виселицы, приготовленные для красных, угодили главари белобандитов. При подавлении мятежа Ласло Самуэли действовал смело и решительно. Но Кун не думал, что после этого эпизода он останется в чрезвычайном трибунале. Он вспомнил так же, что, когда Тибор вылетал в Советскую Россию, в Правительственном Совете возник вопрос о исполняющем обязанности председателя чрезвычайного трибунала. Но Кун не придал тогда этому разговору особого значения, так как знал, что Тибор должен вскоре вернуться. Значит, все-таки назначили Ласло заместителем! Куну было ясно: враги хотят создать впечатление, будто в семье Самуэли все элодеи.

«Черт знает что!» — мысленно выругался он и сказал, с трудом скрывая гнев:

— Да, Тибор, ехать нужно мне! И довольно об этом.

Узнав о намерении Куна выехать в мятежный район, все присутствующие на заседании Правительственного Совета были ошеломлены. «Неужели больше некому?» — раздавались голоса. Левые опасались за жизнь Куна, правые боялись за свою собственную репутацию. Поездка Куна ставила их в щекотливое положение. Куда удобнее, если поедет Самуэли! «Произвол» чрезвычайного комиссара послужит веским доводом для того, чтобы сами они оставались на облюбованных постах: кто-то ведь должен обуздывать Самуэли.

Час спустя Правительственный Совет единодушно отверг предложение Куна. В район беспорядков решено было направить троих: Самуэли, Вантуша и Янчика. Самуэли поедет с аппаратом чрезвычайного трибунала и особым отрядом. Он же возглавит тройку.

Куну ничего не оставалось, как подчиниться решению.

В Задунайском крае, кроме открытых выступлений, имел место и скрытый саботаж. Кулаки прятали продукты, отказывались продавать пх за «белые» деньги, спекулировали, без зазрения совести обирая потребителей. Жители голодали. Нужно было срочно наложить на врагов «контрибуцию», обложить мятежные села поставками государству продовольствия и прежде всего основательно тряхнуть зажиточных хозяев.

Заседание Правительственного Совета еще продолжалось, а Самуэли уже спешил на Западный вокзал, где его ждал спецпоезд. На платформу грузили его автомашину с установленным на ней пулеметом и деревянные мостки. В случае необходимости машину можно было выгрузить прямо в поле. Багажный вагон заняли под боеприпасы. На паровозе установили два видавших виды станковых пулемета. Полевые орудия давно пришлось снять с поезда. Северный поход требовал мобилизации всех сил и ресурсов. Тяжелое вооружение Тибор, посоветовавшись со своим отрядом, передал действующей армии. Вместо имевшихся ранее восьми первоклассных ручных пулеметов у Тибора теперь осталось всего три, да и те старые.

На паровоз водрузили Красное знамя. Построившийся отряд отсалютовал ружейным приемом. У каждого бойца на кожанке, над сердцем, поблескивала подаренная Лениным красная звездочка.

В салон-вагоне Лейриц разложил на столе карту северной части Задунайского края. Кроме Тибора и Лейрица над картой склонились Герлеи, Манн и Ласло Самуэли.

— С какой стороны целесообразнее приблизиться к очагу мятежа? — спросил Лейриц. — С севера, со стороны Дьёра, или с юга?.. По-моему, следует отдать предпочтение северному направлению. Путь открыт до самого Дьёра. Кроме того, судя по донесениям, против мятежников выступил отряд особого назначения Гомбоша, батальон сил безопасности под командованием Кёблёша и вооруженная дружина рабочих-деревообделочников. Из Шопрона форсированным маршем идут бойцы железнодорожной охраны и Красной гвардии во главе с Дэжё Энцбрудером. Стало быть, с севера мятежников уже теснят.

— Нам тоже нельзя медлить, — перебил его Тибор.

— Тогда можно избрать направление на Секешфехервар — Шарвар — Сомбатхей. — Лейриц что-то прикидывал в уме, глядя на оперативную карту. — Тактически такой маршрут выглядит заманчиво. Поскольку дает возможность, взаимодействуя с шопронскими и дьёрскими отрядами, поставить белые банды между двух огней. Но тут есть уязвимое место. Секешфехервар — один из опорных пунктов железнодорожного саботажа. Нам придется пробиваться от этого города до Сомбатхея почти через весь Задунайский край. Как настроено население — неизвестно. Не исключено, что часть жителей относится к нам враждебно. Возможно, что повреждены и отдельные участки железнодорожного полотна.

Тибор пристально поглядел на карту.

— Зато быстро решится исход сражения. Ради этого стоит рискнуть, — решительно сказал он.

Лейриц в раздумье поглаживал подстриженные русые усы.

— Располагая лишь четырьмя десятками бойцов, ринуться в охваченный волнениями и бунтами Задунайский край. Не слишком ли рискованно!

Тибор вопросительно посмотрел на взводных командиров.

— Выполним любой ваш приказ! — отчеканил Манн.

Герлеи в знак согласия кивнул. То же заявил и Ласло Самуэли, став во фронт и не сводя восхищенного взора с брата.

Лейриц хотел привести еще какой-то довод, но вдруг улыбнулся и сказал:

— Операция рискованная! А впрочем, сталь становится крепче, когда ее закаливают в огне.

Спецпоезд подходил к станции Секешфехервар, а на письменном столе в салон-вагоне уже лежал приказ:

«Именем Революционного Правительственного Совета настоящим объявляю в городе Сомбатхее и во всей округе осадное положение. Любое действие, наносящее ущерб интересам пролетариата и подрывающее устои рабочей власти, будет пресекаться беспощадно, вплоть до применения самых крайних мер. Забастовка, являвшаяся в капиталистическом государстве правомерным оружием в классовой борьбе против частного капитала, является ныне, в условиях нового общественного строя, подлым, предательским ударом в спину, наносящим ущерб интересам трудящихся…»

На железнодорожной станции в Секешфехерваре — ни огонька. На пристанционных путях — паровозы с остывшими топками, пустые железнодорожные составы. На двери вокзала — большой замок. Начальник станции заперся у себя на квартире. Пришлось долго барабанить в дверь, чтобы заставить его наконец выйти. Машинисту спецпоезда хорошо известна линия венгерских государственных железных дорог, а вот по этой магистрали ни разу не приходилось водить поезда. Значит, нужно найти другого, который помнил бы на память каждый спуск, каждый подъем и поворот, ведь на Задунайской железной дороге сейчас нет ни освещения, ни будочников, ни путевых обходчиков, семафоры не действуют.

— Никто не согласится вести поезд, — заверял начальник станции. — Как вы говорите? Коммунистов, да еще участников русской революции, среди наших машинистов нет. Ишь чего захотели! Во всяком случае, я про таких не слышал. Одно могу сказать: все железнодорожники бастуют…

Сколько времени продолжался бы этот разговор, неизвестно, но вот к начальнику станции подошел стройный молодой человек в черной кожанке.

— Я Тибор Самуэли, — коротко отрекомендовался он. — Вам, почтенный, должно быть, известно мое имя?

Лицо начальника станции стало мертвенно бледным.

— Так вот, — понизив голос, продолжал Самуэли, — через четверть часа машинист должен быть здесь! — Он круто повернулся, чувствуя, что не в силах сдержать улыбку, и подумал: «Нет худа без добра. Хоть такую пользу извлечь из вражеской болтовни обо мне». Через несколько минут, спотыкаясь от страха, по перрону торопливо бежал начальник станции, а следом за ним быстро шагал широкоплечий молодой человек в спецовке и засаленной кепке.

— Ну что ж, едем, — сказал он. — Если но хотим свернуть себе шею, нужно пустить вперед дрезину. Пусть несколько человек следуют на ней примерно метрах в ста от паровоза. Ежели дрезина и соскочит с рельсов — не так велика беда, а поезд под откос пойдет — дело швах!

Начальник станции, немного оправившись от страха и снова обретя дар речи, запротестовал:

— Боже упаси, ни в коем случае! Дрезина — живая мишень. Всех перебьют, как воробьев.

— Ну это уже не ваша забота! — Йожеф Манн бросил в его сторону презрительный взгляд и, обращаясь к бойцам-ленинцам, объявил: — Четверо добровольцев — шаг вперед!

И вот наконец дрезина отходит, а вслед за ней медленно трогается поезд.

Тибор забрался на паровоз и расположился за пулеметом, установленным на левой площадке. Пулеметчик — его старый знакомый Дюла Ковач, молодой агитатор из Приюта для инвалидов войны. Глядя па него, Тибор каждый раз вспоминает, как в феврале этот парень пытался привить ему коммунистические убеждения. Несколько недель назад Ковача назначили следователем трибунала по особо важным политическим делам. Готовясь к предстоящей операции, он раздобыл военную форму, ведь если дело дойдет до стычки, и следователи, и члены трибунала — все станут плечом к плечу с бойцами особого отряда. На правой площадке паровоза примостился Ласло Самуэли, с ним — бывший матрос-пулеметчик Лайош Балог.

Набирая скорость, мчался спецпоезд в непроглядную тьму.

Все окутано мглой — поля, лес, телеграфные столбы, вагоны. Только из трубы паровоза вырываются время от времени снопы искр. Всех, кто находится на паровозе, не покидает ощущение, будто они обнаженную грудь подставили под вражеские пули. Каждый раз, когда кочегар открывает топку, чтобы подбросить угля, яркое пламя освещает все вокруг багровым заревом. Мелькнет поникшее дерево, вспаханное поле, островок леса, путевая будка… Все выглядит пустынным, заброшенным. В душу невольно закрадывается тоскливое ощущение одиночества и затерянности. Все чужое вокруг.

И острее чувствуется, что за этим кажущимся запустением таится неведомая жизнь, что враг скрывается под покровом ночи и лишь выжидает удобный момент напасть. Захлопывается дверка, гаснут отблески пламени, мрак становится гуще. Где-то впереди идет невидимая дрезина. Темнота скрыла все.

В поезде сорок отважных бойцов, готовых мужественно встретить любую опасность. Они напряженно вглядываются в бездонную тьму. На боковых площадках паровоза стоит адский грохот, и люди, примостившиеся на них, не слышат голосов друг друга. Но дружно, в едином ритме бьются их сердца. Неизвестность, зловещая мгла, исполненная неожиданностей, и собственная решимость сплачивают людей.

Чуть забрезжил рассвет. Поезд все громыхает, следуя за дрезиной. Иногда приходится останавливаться и чинить полотно — укреплять расшатавшиеся рельсы, забивать в шпалы костыли. Но все же поезд продвигается вперед. К вечеру следующего дня рельсовый путь оборвался: возле станции Надьценк диверсанты сняли рельсы и спрятали их в густой ржи, вплотную подступившей к железнодорожному полотну. Неподалеку тянулась зеленая дубовая аллея, и если внимательно вглядеться, то среди ветвей деревьев можно было заметить притаившихся дозорных.

Начинается!

Вдруг со стороны Надьценка раздался гулкий взрыв. Над селом взметнулся огромный столб черного дыма. Затем еще взрыв, еще… Из села донеслись крики, отчаянные вопли. Загорелся стог соломы какой-то усадьбы, и огромные рыжие языки взмыли к небу.

Лейриц забрался на крышу головного вагона и в полевой бинокль осмотрел местность, сверяя свои наблюдения с картой. Оценив обстановку, уверенно доложил:

— Мятежников обстреливают шрапнелью с вершины Харкайского холма!

Послышались далекие винтовочные выстрелы. Раздался еще залп, он напоминал треск сухого хвороста.

Кажется, красные отряды из Шопрона с боями продвигаются по направлению к нам…

— Значит, удалось-таки зажать мятежников между двух огней! Ну что ж, двигаемся дальше! — обрадованно воскликнул Тибор.

Автомашину с пулеметной установкой выгрузили прямо в ржаное поле. За ней развернулась цепь бойцов-ленинцев. Было решено: село, где засели мятежники, взять стремительным фронтальным ударом. Впереди — вооруженная станковым пулеметом машина, оба фланга замыкают пулеметные расчеты.

Мятежники, засевшие на деревьях, встретили атакующих редким, беспорядочным огнем. Машина дала полный газ, застрочил пулемет. Бойды бегом кинулись вслед за машиной. Вот они уже ворвались на аллею, и вдруг к их ногам упали с деревьев винтовки с обоймами, полными патронов: незадачливые вояки побросали в страхе оружие, и теперь им ничего не оставалось, как спуститься вниз и просить пощады у бойцов в кожанках.

Самуэли крепко пожимал руки Риттеру, Рацу и Габору Кнаппу — командирам рабочих ополченцев и отряда красноармейцев. Оказывается, белобандиты откатились сюда от самой Копхазы, еще утром потерпев серьезное поражение. Кстати, вся красная «артиллерия» состояла из одного-единственного орудия. Эта старинная пушка, случайно сохранившаяся в Шопроне, годилась лишь для того, чтобы ее показывать на парадах. Но, побывав в умелых руках пушечных мастеров шопронского арсенала, она вновь стала боевым оружием. Артиллерийский огонь этой пушки ошеломил мятежников. А когда снаряд попал в крышу трактира, где размещалась «штаб-квартира», в стане белых началась паника. Правда, старая пушка быстро вышла из строя: одним из следующих выстрелов у нее разорвало ствол, но службу свою она сослужила. Красноармейцы смеялись.

Поздно вечером в одном из крестьянских домов началось заседание чрезвычайного трибунала. Перед судьями предстал молодой офицер — сын зажиточного крестьянина. Он возглавлял банды мятежников в Надьценко, руководил боем под Копхазой, призывал мятежников к продолжению сопротивления. Все началось «благочестивыми» шествиями с хоругвями и пением псалмов. Но потом молодчики-контрреволюционеры не брезговали и грабежом. А скольких ни в чем не повинных людей они зверски замучили!

— Перестаньте ссылаться на хоругви и «святую» корону! — строго осадил Тибор вожака мятежников, — Нечего щеголять националистическими фразами. Только банда трусливых грабителей может сдаться после нескольких выстрелов старой пушки. Идейно убежденные люди, которые берутся за оружие во имя священной идеи, готовы биться за нее до последней каплы крови.

— Идеен мало кто из нас вдохновлялся, ото верно, — признался поручик. — Но зато те, кто проникся ею, не грабили. — На висках у него от волнения вздулись синие жилки. Он крикнул в запальчивости: —

Мы отправили на тот свет нескольких человек, чтобы они никогда ничего, кроме красного пекла, не видели! — Боец охраны опустил на плечо офицера тяжелую руку. Тот шумно глотнул воздух и продолжал уже спокойнее: — Да, мы разрешили нашим людям взять трофеи. Должны же мы были чем-то привлечь на свою сторону больше пароду…

— А вы не подумали, что, став на путь грабежа, рано или поздно предстанете перед военным трибуналом? — спросил Тибор.

Обвиняемый тяжело вздохнул и облизнул пересохшие губы.

— После поражения под Копхазой мне не раз приходила в голову эта мысль. Нам обещали прислать офицеров из Австрии. Их прибыло лишь несколько человек, да и те вскоре удрали. Я тоже стал подумывать, а не последовать ли и мне их примеру? Отступая от Копхазы, я бросил оружие и решил бежать. Но тут на беду встретил своего начальника штаба, прапорщика. Он уговорил меня принять командование отрядом. Даже свой пистолет мне отдал.

Члены трибунала переглянулись: во время боя действительно приметили еще одного человека в офицерском мундире, который командовал большой группой мятежников. Только сейчас они вспомнили об этом.

— Этот прапорщик — тоже сын землевладельца. Потерпев поражение, он поклялся отомстить…

Поднялся Герлеи, исполнявший обязанности прокурора, коротко и строго он объявил, что на основании показаний подсудимого возбуждает дело и против прапорщика.

— Воспользовавшись сумятицей, прапорщик скрылся, — доложил Манн, командир особого отряда при трибунале.

Официально назначенный защитник — политический комиссар роты шопронских рабочих-добровольцев — предложил отложить заседание трибунала до тех пор, пока не удастся задержать прапорщика. Прокурор возразил.

— Постановление Правительственного Совета предписывает революционным трибуналам рассматривать дела в экстренном порядке, на одном заседании. Еще в большей мере, — продолжал он, — это относится к чрезвычайному трибуналу.

Выслушав заявление прокурора, члены трибунала вполголоса посовещались.

— Операции по ликвидации контрреволюционного мятежа проводятся на обширной территории, трудно будет выкроить время для повторного разбирательства, — сказал Тибор.

— К тому же — и это особенно важно! — поддержал его Ласло, — роль чрезвычайного трибунала будет сведена на нет, если при рассмотрении первого дела мятежников не достигнет строгая кара.

— Мы должны это сделать в назидание всем, кто замышляет с оружием в руках выступить против Советской власти! — громко заявил Дюла Копач,

— Ходатайство защитника отклонить! — объявил Тибор. — Что касается преступника, отсутствующего на процессе, то обвинения, предъявленные ому, подтверждаются показаниями свидетелей. Поэтому трибунал вправе судить его заочно.

Примерно около полуночи трибунал приступил к слушанию обвинительной речи. Выступление прокурора было кратким.

— Перед трибуналом предстали главари контрреволюционного мятежа, — говорил Герлои. — Мы участвовали в его разгроме и поймали с поличным эту банду. Совершенное преступление доказано неопровержимо. Благодаря показаниям свидетелей и самих обвиняемых стали очевидными жестокие убийства, грабежи, подстрекательства к бунту. Нет такой кары, которая была бы чересчур суровой для этих закоренелых убийц!

Последним взял слово защитник-рабочий. Он сидел на скамье у боковой стены, в поношенном штатском пиджаке, подпоясанном солдатским ремнем. На ремне висела патронная сумка. Винтовку он оставил на крыльце. Прежде чем заговорить, он погладил щетинистый подбородок, тяжело вздохнул и укоризненным взглядом обвел подсудимых.

— Я не какой-нибудь буржуйский присяжный поверенный и не берусь во что бы то ни стало выгородить моих подзащитных, как это принято у господ адвокатов. Выступая здесь, я прежде всего исхожу из классовых интересов воспрянувшего трудового люда.

Рабочему человеку присуще чувство человечности. В течение всего судебного разбирательства я пытался найти хоть какое-нибудь смягчающее вину обстоятельство. Но как ни старался, ничего не нашел в оправдание негодяев. Одно только смущает меня… не хотят ли эти отпетые бандиты умалить вину, свалив свои преступления на отсутствующего прапорщика? А посему заявляю: ежели трибунал, руководствуясь показаниями подсудимых, приговорит прапорщика заочно к смертной казни, то я… заранее предупреждаю вас, товарищи… опротестую приговор.

Защитник, кашлянув, сел на скамью.

— Что ж, мы не боимся ответственности! — подал реплику прокурор. — Согласно действующему закону приговоры ревтрибуналов обжалованию но подлежат.

— Все ясно, — коротко заявил председательствующий я, объявив прения закрытыми, встал.

Вслед за ним поднялись остальные.

Все покинули комнату. Даже Лейриц, который вел протокол, ушел. Осталось только трое членов трибунала.

Кёвеш и Браун сосредоточенно просматривали показания; Самуэли закурил сигарету и задумчиво глядел в крохотное оконце, за которым мерцали бледные летние звезды.

«Офицеры, выходцы из крестьянской среды… — думал он. — Им повезло: получили образование, выбились в люди. И вот оказались в стане угнетателей трудового крестьянства, из которого сами же вышли. Неумолимая логика классовой борьбы — приходится расплачиваться жизнью за трагический поворот событий!»

Самуэли склонился над протоколом показаний. Необычное это дело, пожалуй, даже из ряда вон выходящее. Впрочем, любое уголовное преступление, что карается высшей мерой, вряд ли можно назвать обычным. Но что бы ни привело этих людей на путь преступлений, — это звери в образе человека, и их нужно безжалостно истреблять!

Самуэли смотрит на дым сигареты. Сложные переплетения человеческих судеб всегда привлекали его внимание. Но великую правду миллионов не должна заслонить никакая частичная, ограниченная правда!

Когда принималось решение по делу прапорщика, взвесив все «за» и «против», Самуэли предложил:

«Давайте, товарищи, все-таки проверим все, что здесь говорилось. Вполне вероятно, что бандиты лишены элементарной честности и прапорщик не заслуживает смертного приговора. Только тщательный разбор дела внесет полную ясность».

Глубокая ночь спустилась на землю, погрузив деревню в непроницаемую тьму. Ничто не нарушало тишины. И вдруг в ночном безмолвии с шумом распахнулась дверь комнаты — и вошли прокурор, защитник, секретарь суда и обвиняемые под конвоем бойцов-ленинцев. Из-за стола поднялся председатель ревтрибунала. Надев фуражку с красной звездой, он торжественно произнес:

— Именем Революционного Правительственного Совета чрезвычайный трибунал…

Главари контрреволюционного мятежа молча выслушали смертный приговор. Они и не ждали снисхождения. Огласив мотивировочную часть приговора, Самуэли заявил:

— Приняв во внимание соображения защитника, трибунал постановил приведение в исполнение приговора, остающегося в силе и не подлежащего обжалованию, приостановить до тех пор, пока не представится возможность устроить очную ставку приговоренного заочно к смертной казни прапорщика со своими сообщниками. Только после очной ставки трибунал сможет решить, заслуживает ли он снисхождения и может ли ходатайствовать о помиловании…

Председательствующий поручил Лейрицу немедленно связаться с шопронским ревтрибуналом и договориться о содержании осужденных под стражей вплоть до особого распоряжения.

— А вы, товарищ Манн, — громко приказал Самуэли, — тех задержанных, которых трибунал признал виновными в совершении незначительных проступков и чистосердечно раскаявшихся, завтра утром освободите из-под стражи!

Немало схваток с врагом пришлось выдержать бойцам-ленинцам, прежде чем в Задунайском крае водворился порядок. Сутками разбирал трибунал преступления белых. Убийства, садистские изощренные пытки, грабежи, разбой… В освобожденных селах созывали жителей на сходку и оглашали приказ: те, кто немедленно не сдадут все награбленное, подлежат суду трибунала. Пострадавшим немалых трудов, стоило отыскать в груде вещей свои пожитки.

Ни один преступник не ушел от справедливого возмездия. Двадцать два главаря были расстреляны. Села — очаги мятежей облагались контрибуцией, причем обложению подлежали лишь те, кто был зачинщиком беспорядков, главным образом из зажиточных семей.

Мятеж в Задунайском крае был ликвидирован.

10

12 июня спецпоезд чрезвычайного трибунала отправился в обратный рейс. Старому паровозу явно не под силу тащить длиннющий состав: к спецпоезду прицепили сорок товарных вагонов. В них — свежие продукты. Теперь у трудящихся столицы будет мясо, сало, птица, яйца, молоко, мука, овощи… Это не первый транспорт продовольствия, за последние дни отправленный в Будапешт Тибором Самуэли. А на железнодорожных станциях Северной части Задунайского края еще множество товарных вагонов ждет, чтобы пх загрузили продуктами…

Сегодня в Будапеште открывается съезд Социалистической партии. По дороге Самуэли обсуждает с Лейрицем предстоящую работу съезда, прикидывает возможности, вероятную расстановку сил.

— С конца мая произошло много событий, они должны открыть глаза колеблющимся, — горячо говорит Лейриц. — Из чего ты исходишь, предполагая, что нас могут и потеснить?

— А ты видел это? — Самуэли показал на раскрытый номер газеты «Вёрёш уйшаг», вышедший два дня назад. Заголовок сообщения гласил: «Обмен нотами между Бела Куном и председателем Парижской мирной конференции Клемансо».

— Вот то-то и оно! — торжественно воскликнул Лейриц. — Обмен нотами — не что иное, как свидетельство нашей победы. Выходит, Антанта не на шутку встревожена нашими успехами в Словакии. Иначе почему заправилы Антанты изъявили готовность пригласить на мирную конференцию представителей венгерского правительства? Они предпринимают отчаянные усилия, лишь бы приостановить наступление наших войск на севере. Антанта опасается полного разгрома чешской армии.

Тибор вздохнул и усмехнулся скептически.

— Усилия их не столько отчаянные, сколь коварные. Ты прочел сообщение с позиций убежденного коммуниста и, бесспорно, уловил самую суть. А теперь прочти его еще раз глазами обывателя, ну, или хотя бы с недоверием. Тогда ты обнаружишь еще кое-что…

— Что тут можно обнаружить? — недоуменно пожал плечами Лейриц.

— Обрати-ка внимание на фразу: «Твердая воля союзников положить конец ненужной вражде выразилась в том, что они ужо дважды удержали румынские войска, намеревавшиеся перейти демаркационную линию, затем границы нейтральной зоны, предотвратив тем самым их дальнейшее продвижение к Будапешту». Если верить Антанте, выходит, что румынам оказалось не под силу удушить нас не потому, что мы… ты, я, Штейнбрюк, Зайдлер, Муссонг и все участники революционного переворота 21 марта захлопнули двери перед их носом на подступах к Соль-ноку, не потому, что полки победоносной Красной Армии под водительством Штромфельда нанесли румынам сокрушительное поражение под Мишкольцем, разгромили их в районе Токайских гор и заставили отступить за Тису. Не потому, наконец, что, стремясь оказать нам действенную помощь, войска Украинской Советской Республики атаковали с тыла румынскую армию и с боями дошли почти до Кишинева… А неотразимая сила международной пролетарской солидарности?! Какое там! На нашу боевую мощь нет и намека. Всеми своими успехами мы, видите ли, обязаны великодушию и миролюбию Антанты. Не внять пожеланиям этакой почтенной и добросердечной Антанты а впрямь грешно.

— Но кто же примет это всерьез, Тибор?

— Кто? Сотни и сотни тысяч легковерных обывателей. Такие найдутся и среди наркомов и среди профсоюзных руководителей. Ничего тут нет удивительного! Куда легче тешить себя иллюзиями, чем смотреть в глаза суровой правде. Столько лет опустошительной, кровопролитной войны, голод, нищета… Люди жаждут мира. А если сотни тысяч поверят краснобаям, то в глазах общественного мнения померкнут успехи нашей Красной Армии, забудется и наше содружество с Советской Россией и Советской Украиной. Люди станут надеяться на возможность заключения мира с Антантой!

— Но Бела Кун в своем ответе Антанте подчеркнул: речь может идти только о переговорах.

— Правые еще не определили своей позиции. Сегодня выскажутся…

Лицо Лейрица вытянулось, в неподвижном взгляде застыл немой вопрос.

— По-твоему, они опять станут разглагольствовать насчет «умеренности»? Уму непостижимо! Неужели события в Задунайском крае ничему их не научили?

— Черт знает, чему научили их эти события… — пожал плечами Самуэли. — Во всяком случае, я им кое-что припомню…

— Никогда еще я не видел тебя так пессимистически настроенным, — покачал головой Лейриц.

Самуэли усмехнулся.

— Да нет. Просто я начинаю постигать логику врага…

На одной из станций вблизи Будапешта поезд застрял надолго. Шагая по перрону, бойцы-ленинцы о чем-то возбужденно говорили.

— Что случилось, ребята? — спросил Самуэли, опустив окно.

Один из бойцов, поправив фуражку, подбежал ближе и, еле переведя дух, крикнул:

— Вот ведь незадача, товарищ народный комиссар… Мы, рискуя жизнью, восстановили железнодорожное сообщение с Задунайским краем, и выходит — на свою же голову: всякие враги теперь свободно разъезжают и разносят о нас грязную ложь!

— Что же именно?

— Да вот тут один, в железнодорожной форме… черт бы его побрал! Болтает, будто мы заставили жен присутствовать при казни их мужей. Придет же такое в голову… И, главное, божится, что ему все подлинно известно. Из достоверного, видите ли, источника!.. А как нарвался на нас, так дал тягу, стервец! Простите, товарищ народный комиссар, кипит все внутри от возмущения…

Самуэли рывком поднял окно и переглянулся с Лейрицем.

В Чорне особенно неистово свирепствовали контрреволюционеры. Для острастки трибуналу пришлось сурово покарать мятежников. Приговор был приведен в исполнение на центральной площади. И надо же было такому случиться: мать главаря Лауффера, крупного торговца скобяными товарами, увидев с балкона собственного особняка казнь своего сына, упала в обморок. А враги поспешили использовать этот случай в клеветнических целях.

— Теперь тебе ясно, какой «урок» извлекут правые из задунайских событий? — спросил Самуэли, сжимая кулаки.

Около десяти часов утра Самуэли в тиковой гимнастерке, черных штатских брюках, в ботинках и, против обыкновения, с портфелем под мышкой подъехал к зданию парламента. Толпы людей, собравшихся приветствовать руководителей Советской республики, встретили его радостно. Делегаты-коммунисты окружили Тибора, жали руку, обнимали, шутливо ощупывали, словно желая удостовериться, все ли кости у него целы? Приветствовали шумно, словно воздавали почести возвратившемуся после победоносного похода прославленному полководцу. Впрочем, не все. Были и такие, что приветствовали Тибора Самуэли лишь небрежным кивком. Это были правые профсоюзные лидеры.

На съезде правые перешли в лобовую атаку.

— Вести вооруженную борьбу против сил международного империализма и в то же самое время всемерно провоцировать контрреволюционные силы внутри страны, открыв против них внутренний фронт, — говорил Жигмонд Кунфи, — дело рискованное. Тут надо все взвесить и критически обсудить…

Противореча самому себе, он утверждал, что в стране искусственно преувеличивают силы контрреволюции, что мятежи против Советской республики вызваны не обострением классовой борьбы, а «чрезмерно жестким курсом диктатуры».

— Я настаиваю на гуманном отношении к буржуазии, на человечном обращении с побежденными… — произносил Кунфи свою витиеватую речь.

С пеной у рта возражали правые и против того, чтобы объединенную партию впредь именовать Коммунистической партией Венгрии. Казалось, они забыли о том, что при слиянии обеих партий было условлено: вопрос о ее наименовании передается на рассмотрение III Интернационала. Решение Исполкома Коминтерна лежало на столе президиума съезда.

На трибуну поднялся Самуэли. В руках у него портфель.

— Видимо, товарищам, провозглашающим здесь лозунги о гуманизме, неизвестно, что в провинции эти лозунги приобрели совсем иное звучание и превратились в призывы «Бей коммунистов!».

— Пусть эти поборники гуманизма сами и отправятся туда, в пекло! — с места подал реплику Бела Ваго.

— Сегодня утром я прибыл с бывшего задунайского контрреволюционного фронта, — продолжал Самуэли, — и могу подлинными документами — воззваниями, обращениями к населению — засвидетельствовать, к чему приводят требования «мягкости». — Самуэли открыл портфель и из толстой пачки контрреволюционных плакатов, прокламаций, воззваний достал один документ. — Вот, — сказал он. — В Чорне контрреволюционный комитет в своем воззвании так и заявлял: «Население Чорнайского уезда не намерено терпеть дальше бесчинства коммунистических банд». Разумеется, этот, с позволения сказать, «комитет» сделал соответствующие выводы п провозгласил: «Профессиональным союзам и социал-демократическим партийным организациям гарантируется свобода деятельности. Против них мы ничего не имеем».

Самуэли потряс над головой воззванием и бросил его сидящим в первых рядах — пусть, мол, сами убедятся. Он швырнул им еще дюжину плакатов, обращений и прокламаций.

— Причем, — Самуэли повысил голос, — этот «комитет», заверяя, будто не имеет ничего против социал-демократических партийных организаций, арестовал всех наших товарищей — бывших социал-демократов! В числе схваченных белыми — Бела Вайдич, Холлош и другие. Они казнены!

На правых не действовали никакие доводы и доказательства. Кунфи, став их лидером, на все закрывал глаза. Вместо того чтобы прислушаться к предостережениям об угрозе, нависшей над Советской республикой, он делал все, чтобы еще больше накалить атмосферу. «Коммунистам, видимо, вряд ли удастся еще раз преодолеть кризис» — прикидывал в уме Кунфи. — В те майские дни они творили чудеса, второй раз у них не получится…» Даже угроза белого террора не могла поколебать Кунфи.

Его расчеты были просты: если удастся сформировать правительство, угодное Антанте, белые но посмеют даже пикнуть.

На улицах Будапешта — такая же обстановка, как и в начале мая. Пожалуй, даже хуже. Тогда буржуазные элементы осмеливались лишь нашептывать, действовали тихой сапой. А теперь везде ведутся открытые подстрекательские разговоры против советского строя. Правда, кое-где мозолистая рука нет-нет да и отвесит оплеуху не в меру разболтавшемуся злопыхателю. Но с той поры, как Кунфи и его единомышленники не пропускают случая поставить в укор «жесткость диктатуры», это случается все реже.

Уже два дня продолжаются дебаты на партийном съезде. Правые мечут громы и молнии, изощряются в демагогии, а едва дело доходит до принципиальных решений, идут на попятную. Но Кунфи и его сторонники боятся рабочих. Одно дело — разглагольствовать здесь, в зале заседаний съезда, где за ними большинство, и совсем другое — разговаривать с рабочими на фабриках и заводах. Всего лишь два дня назад водрузил рабочий класс Словакии знамя революции на вершине Карпат и была провозглашена Словацкая Советская Республика. Кроме уличных горлопанов, в Будапеште есть молчаливая пролетарская масса, это ее делегаты на конференции профсоюза рабочих-металлистов десять дней тому назад потребовали положить конец подрывной деятельности антисоветчиков… И правым все-таки пришлось идти на компромисс и согласиться, чтобы объединенная партия стала называться Венгерской партией социалистических и коммунистических рабочих. На выборах руководящих органов они также пошли на уступки и проголосовали за список, предложенный Бела Куном.

— Это же издевательство над революционным правосознанием, поругание его принципа наказания главного виновника», — говорил Самуэли Бела Куну. — Почему такие, как Кунфи, Велтнер и иже с ними, пользуются неприкосновенностью? Наиболее опасны не те контрреволюционеры, которые выступают против нас с открытым забралом.

Кун кивнул, соглашаясь. Да, он все видит и понимает: разрыв с правыми неизбежен. Дальше поддерживать подобное «единство» нельзя. Необходимо воссоздать независимую коммунистическую партию! Но объявить о своем решении Кун считает преждевременным. Даже Тибору Самуэли это может показаться сейчас неосуществимым.

15 июня в Будапеште была получена вторая нота Клемансо. Она содержала ультимативное требование отвести части венгерской Красной Армии на демаркационную линию. Срок ультиматума истекал через четыре дня. Бряцая оружием, Клемансо подтверждал торжественное обязательство держав Антанты:

«Румынские войска будут отведены тотчас же, как только венгерские войска эвакуируются из Чехословакии».

Неужели Антанта готова взамен Словакии вернуть Венгрии Затисский край? Неужели мир? Бела Кун поспешил в Ставку главного командования, чтобы подробно ознакомиться с военной обстановкой.

Штромфельд подробно доложил Куну о положении на фронтах и добавил, что он решительно возражает против принятия ультиматума Клемансо.

Кун но согласился с ним. Буржуазия, мещанство, кулачество все больше наглеют, старые кадровые офицеры политически неблагонадежны. На Малой Венгерской низменности началось дезертирство офицеров из воинских частей. Это доказывает, что комиссары не на должной высоте. Рабочие-добровольцы вот уже почти месяц ведут кровопролитные бои.

В столь трудных условиях венгерской Красной Армии вряд ли удастся надолго сохранить свою боеспособность. Значит, надо воспользоваться возможностью и получить передышку! «Передышка», наподобие Брестского мира, нужна и Венгерской Советской Республике, решил Кун. Это позволит направить все силы коммунистов на укрепление внутреннего фронта, стабилизовать политическую обстановку в стране, наладить экономику, финансы…

Бела Кун предложил принять условия Антанты.

На заседании Всевенгерского съезда Советов 19 июня он выступил в прениях по внешнеполитическим вопросам и заявил, обращаясь к тем, кто, возможно, стал бы утверждать, что принятие ультиматума Антанты противоречит проводившемуся до сих пор внешнеполитическому курсу Венгерской Советской Республики: «Я могу лишь сослаться на известное высказывание старика Либкнехта, что нашу тактику, если понадобится, мы можем менять двадцать четыре раза в сутки!»

Отвести войска победоносной Красной Армии, получив взамен сомнительное обещание Клемансо? На этот раз в пылу полемики все смешалось. Не отличить, где правые, где левые. Даже среди так называемых «профсоюзников» нашлись люди, которые выступили против отступления, правда, они руководствовались не принципиальными, а шовинистическими соображениями. Коммунисты в глубине души тоже были настроены против предложения о принятии ультиматума, но авторитет Бела Куна удерживал большинство из них от открытых возражений. Кунфи, явно довольный создавшейся па съезде обстановкой, выступил и поддержку Бела Куна:

— Возможно, это покажется товарищу Куну неприятным и даже компрометирующим его, но тем не менее я заявляю, что считаю его соображения правильными. И со своей стороны поддерживаю их…

Тибор волновался. «Кун явно ошибается! Это так очевидно! Допустимо ли территорию, освобожденную ценой крови, отдавать на произвол врага! Как может Бела Кун верить обещаниям Антанты? Как может он так рисковать: идет на соглашение с Антантой и не требует никаких гарантий, что ее обещания будут выполнены?»

Несколько минут он колеблется, — выступить или нет? Выступить — это значит пойти против Куна, верного товарища, дорогого друга. Промолчать? Нет, покривить совестью коммуниста — это выше его сил. И он решительно направился к трибуне.

— С нами хотят покончить не драконовскими мерами, пуская в ход грубую силу, а деликатно, искусными дипломатическими ухищрениями, — горячо заговорил он. — Какие могут быть переговоры о мире, если даже не установлены государственные границы страны? Нельзя позволить врагу подорвать боевой дух венгерской пролетарской Красной Армии и свести на нет наступательный порыв наших войск!.. Насколько мне известно, товарищи, Антанта предприняла подобную попытку и по отношению к Советской России, прибегнув к дипломатическим уловкам и военной хитрости…

Горечь звучала в словах Тибора Самуэли. Он вспомнил о бескорыстной братской помощи, которую оказала Советская Украина Венгерской Советской Республике в критические майские дни.

— Нам нельзя отказываться от борьбы, — продолжал говорить Самуэли. — Нельзя прекращать бои до тех пор, пока российскому пролетариату угрожает интервенция, пока Антанта отказывается признать Советскую Россию и не хочет идти па мирное соглашение с ней. Антанта стремится во что бы то ни стало задушить, утопить в крови социалистическую революцию в России… В «Коммунистическом манифесте» говорится, что пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, у него нельзя отнять то, чего у него нет.

Но победившему пролетариату, освободившемуся от угнетения, есть что терять. Революционный пролетариат, одержавший победу в Венгрии, уже сбросил с себя цепи. И если теперь он не отстоит свою свободу, если капитулирует и сдастся на милость Антанты, то не только лишится всех своих завоеваний, но и снова будет ввергнут в рабство!

Бела Кун, нервно перебирая листки бумаги с конспектом своего выступления и не поднимая глаз, слушал Тибора, и не было в зале человека, слушавшего внимательнее.

Каждый новый довод Самуэли болью отзывался в сердце Куна. Ведь и он все это учитывал, сотни раз взвешивал и обдумывал… Его и самого терзали сомнения. Но он преодолел их. Да, есть веские доводы против. Но в критические моменты нужно все подчинить главной задаче. А задача эта сейчас состоит в том, чтобы навести порядок внутри страны. Тибор прав. Обстановка сейчас далеко не самая благоприятная для мира. Но остро нужна хоть короткая передышка…

Трудно Бела Куну. С лучшим другом и единомышленником Тибором Самуэли появилось разногласие. А с противником Кунфи — «совпадение взглядов». Как это так? И в заключительном слове Кун старался отмежеваться от «поддержки» Кунфи, разоблачить капитулянтскую, оппортунистическую сущность позиции лидера правых:

— Я считаю своим долгом заявить с этой трибуны решительный протест против каких бы то ни было разговоров о милитаризме в связи с нашей революционной классовой войной. Армия пролетариата неотделима от трудящихся масс. Эта классовая армия не имеет решительно ничего общего с милитаризмом!

Самуэли слушал Купа: правильно, конечно, но что из этого, если в конечном счете он за отход войск?

— Интересно, — продолжал Кун, — вяжется ли с интернационализмом то, о чем говорил товарищ Кунфи, что мы-де не должны помогать нашим братьям пролетариям, изнывающим под гнетом капитала? Подлинную интернациональную солидарность мы проявляем лишь тогда, когда говорим: не сегодня, так завтра, но мы придем на помощь угнетенным братьям пролетариям и станем с ними плечом к плечу.

«Станем ли мы снова плечом к плечу со словацкими пролетариями, если отступим? Удастся ли нам еще раз пробиться к ним?» — думал Самуэли и вдруг, не сдержавшись, воскликнул:

— Свежо предание, а верится с трудом!

Реплика Самуэли задела Куна. Он с трудом овладел собой и спокойно ответил:

— А все-таки придется поверить, уважаемый товарищ Самуэли! Учтите, я не пойду на поводу ни у правых, ни у левых пораженцев!

«Мой ответ Тибору в заключительном слове был излишне резок… это было неуместным и несправедливым», — напишет Бела Кун об этом эпизоде спустя тринадцать лет.

11

В особом отряде чрезвычайного трибунала — сорок бойцов-ленинцев. Все они готовы за своим командиром в огонь и в воду. Потому что в минуту опасности он всегда впереди, потому что он требователен не только к другим, но и к себе. Он очень строгий, но умеет по заслугам и поощрить. Обладая железной волей и непреклонностью, вне службы он держится просто, обращается с рядовыми как с равными, заботится о них. Поистине большой человек. Даже в далекой Москве, у Владимира Ильича, Самуэли не забыл про своих солдат и привез им от Ленина слова привета и почетные красные звездочки. Между собой бойцы ласково называли наркома «батькой Тиби», хотя по возрасту Самуэли был моложе кое-кого из своих подчиненных.

В спецпоезде царили образцовый порядок, воинская дисциплина и хорошие товарищеские отношения. Все сверкало чистотой, металлическая арматура всегда была начищена до блеска, оборудование — в полной исправности. Да и как иначе? Поезд стал для бойцов вторым домом. Почти все бойцы — рабочие высокой квалификации, и в свободное время они всегда что-нибудь сверлили, тесали, вырезали, чинили.

К тому же спецпоезд — это их «оружие», стало быть, его надлежит содержать в полной исправности и готовности, как винтовку.

И Лейрица любили солдаты…

Вот он сидит сейчас за письменным столом, к которому бойцы-мастера приделали откидную доску: на нее можно кнопками прикрепить схемы и карты, без которых не обойтись начальнику штаба. Арпад Лейриц внимательно изучает прикрепленные к доске листы и, время от времени глубоко затягиваясь сигаретой, думает о чем-то.

Опять вспыхнул мятеж. Да еще недалеко от столицы — южнее Будапешта, в левобережных придунайских селах. Контрреволюционеры обнаглели. Белогвардейцы высадили небольшой отряд и на правый берег Дуная. Лейриц ниже склонился над картой. Вот здесь, под селом Усод, батарея красных охраняет минное заграждение, чтобы английская флотилия мониторов, бороздящая воды Дуная на сербском участке, не смогла бы с помощью тральщиков разминировать его и проникнуть на территорию Советской Венгрии. На эту батарею и совершили налет контрреволюционные банды, захватили гаубицы.

Лейриц взглянул на часы. Должно быть, посыльный уже прибыл в Городской театр, где проходит заседание Всевенгерского съезда Советов, и Тибору вручили, а может, с минуты на минуту вручат пакет с донесением начальника генерального штаба: «Обращаю внимание отряда Самуэли…» Сейчас он получит предписание Правительственного Совета и через час прибудет на спецпоезд. А ему, Лейрицу, необходимо к тому времени разобраться в этом сложном деле, подготовиться к докладу и дать конкретные предложения.

Ясно, что контрреволюционеры Затисья рассчитывали на помощь румынских войск. В Задунайском крае белые перешли к открытым действиям, опираясь на австрийскую границу, — тоже надеются на поддержку зарубежных сообщников. А на что надеются мятежники здесь, в западной части междуречья Дуная и Тисы?

За окном, на погрузочной площадке, синеет лужица, оставшаяся после утреннего дождя. Лейриц, прицелившись, бросает в нее тлеющий окурок, но промахивается. Старик-железнодорожник, быстро подбежав к окурку, поднимает его и с жадностью затягивается, рискуя опалить пышные усы, Лейриц достал из пачки сигарету и, высунувшись в окно, протянул старику. Чиркнув спичкой, дал ему прикурить: по нынешним трудным временам и спички тоже дефицит.

…Итак, белые орудуют в непосредственной близости от цитадели рабочего класса. Опорной базы у них здесь нет. Отсюда вывод: в их планах отведена особая роль Дунаю. Вот, к примеру, донесение разведывательной службы, датированное 8 июня и составленное по агентурным данным, полученным из Вены: организация контрреволюционного путча в Пеште возложена на некоего капитана речной флотилии.

О политическом комиссаре Главного штаба Дунайской флотилии Анкнере сообщается, что он установил в Вене связи с эмигрантскими кругами венгерской аристократии, с русскими белогвардейцами-колчаковцами и с Каннингхемом — главой английской военной миссии в Вене… Ясно! Белые делают ставку на мониторы!

Со скрипом и лязганьем по соседнему пути отходит товарный состав, кондуктора свистят, машут сигнальными флажками. Теперь из окна Лейриц увидел мост Фердинанда. Взявшись за руки, по мосту бегут две девушки. Ветер развевает их яркие цветастые юбки. Эх, скорее бы мир! Чтобы все вокруг было тихо.

И Лейриц вздохнул и провел рукой по лбу. Когда-то это будет…

…Итак, вдохновители мятежей рассчитывают на поддержку Дунайской флотилии, а также на реакционные силы, притаившиеся в Будапеште. На военно-транспортных судах не представит особых трудностей переправить в Задунайский край белые банды, сколоченные в селениях междуречья Дуная и Тисы. Как только мятежи охватят прибрежные районы, заговорщики попытаются разминировать заграждения на Дунае, и тогда флотилия Антанты сможет беспрепятственно снабжать мятежников оружием и боеприпасами. Значит, нужно действовать, не теряя времени, и политуполномоченный по области уже запросил из Будапешта целый полк. Лейриц откинулся в кресле. По мере поступления новых донесений можно будет в пути уточнить обстановку. Если все сложится благоприятно — замыслы врага будут сорваны.

Принялся составлять тексты телеграмм. Обозначил на оперативной штабной карте кружками основные очаги мятежей, и нынешних и уже подавленных, рядом поставил даты. Это помогало изучить обстановку в тех районах, где действовали враги, и установить взаимосвязь событий.

Лейриц — не только помощник Самуэли, он и заведующий канцелярией чрезвычайного трибунала, и начальник штаба особого отряда. Что говорить, по существу, Лейриц возглавляет штаб по борьбе с контрреволюцией.

Раздались гудки. Это автомашина Самуэли въехала через железные ворота вокзала со стороны Вацского шоссе и затормозила у платформы. Нарком вышел из машины, и бойцы особого отряда тотчас, же вкатили ее на открытую платформу.

— Привет, — входя в салон-вагон, сказал Самуэли начальнику штаба, вставшему перед ним во фронт. — Где? — коротко спросил он.

— В Шольте, Дунапатае и его окрестностях, — четко доложил Лейриц, — согласно донесению, бунтовщики захватили также села Нецел, Бичке и продвигаются в направлении Кишкёрёша. Калочу удерживает всего горстка красногвардейцев.

Повесив на вешалку кожаную фуражку, Самуэли подсел к столу Лейрица. Он просмотрел отчеркнутые красным карандашом строки донесений, ознакомился с предложениями Лейрица и лишь после этого завизировал телеграмму начштаба, в которой тот запрашивал у Ставки главного командования новую береговую батарею для защиты минного заграждения. Тексты двух других телеграмм Тибор отложил в сторону.

— Корвина предупреждать нет нужды, — сказал Самуэли. — Он и без того знает, что в Будапеште назревают грозные события. По сведениям его агентуры, заговорщики свили гнездо на кораблях флотилии. Но, увы, к сигналам Корвина ни в одной из инстанций не желают прислушиваться. Все впали в какой-то неоправданный оптимизм. Предостережения Корвина встречают иронической усмешкой: дескать, контрреволюционный путч возможен где угодно, только не в Будапеште. К тому же военный комендант столицы Хаубрих и сам, в случае чего, мол, прекрасно справится с положением. Однако у Корвина имеются сведения, что окружение Хаубриха сочувствует белым. Вполне вероятно, что и он заодно с ними.

Но Корвину говорят, главное — проявлять умеренность… Тогда не будет никакой контрреволюции.

— Что же в таком случае делать нам? — озабоченно нахмурился Лейриц.

Самуэли молча барабанил пальцами до столу.

— Нам? Ничего не остается, как прибегнуть к партизанским действиям, — заключил он. — Чтобы помешать переправе контрреволюционных банд, мы. пожалуй, запросим у Ставки не один монитор, как ты предлагаешь, а всю флотилию, что стоит в Обудайском затоне. Ведь сейчас в боевой готовности три-четыре корабля. Странно, конечно, что в военное время большая часть речной флотилии не на ходу. Ну а если вся действующая флотилия будет в моем распоряжении, тогда пусть заговорщики и не помышляют о путче! Кстати, надо бы в Наркомате внутренних дел запросить надежного и опытного комиссара, пусть присматривает за бывшими офицерами флота и держит их под своим контролем. И пусть сразу же примет под свое начало мониторы и ведет их в район предстоящей операции.

Лейриц поспешил на вокзальный телеграф. Вошел Ласло Самуэли.

— Спецпоезд готов к отправке, — доложил он и спросил: — Мыслимое ли дело, Тибор, чтобы в Пеште заговорщики устроили путч?

— Я бы нисколько не удивился, если бы это было именно так, — ответил Тибор, доставая из ящика письменного стола большой армейский пистолет. — По городу распространяют слухи, что Кунфи и его единомышленники «добиваются демократии», что нас, то есть коммунистов, совсем «смяли». Отвод наших войск из Словакии тоже вызывает смятение. Разве заговорщики упустят такой выгодный момент? Конечно же они постараются воспользоваться ситуацией и осуществить свои замыслы…

Вернулся Лейриц и показал Тибору только что полученную телеграмму от военного коменданта Будапешта Хаубриха:

«40-й полк будапештской дивизии металлистов поднят по боевой тревоге. Завтра он поступает в распоряжение вашего штаба и под командованием бывшего полковника Имре Фехера выступит в поход для участия в операциях по ликвидации мятежей».

— Будем ждать его прибытия? — спросил Лейрин, и Тибор укоризненно покосился на него. Тот понимающе улыбнулся, тряхнул головой и сам же ответил: — Нет! Войдем в соприкосновение с ним па фронте. Отправляемся не позже чем через час. Действовать оперативно, по-самуэлевски… Уж как водится!

Но Тибору сейчас не до шуток. Он резко поднялся с места.

— Одного я не могу понять! Среди офицеров флота, действительно, немало реакционеров и авантюристов. Но матросы? Ведь это самый революционный народ. Как же получилось, что на них опирается контрреволюция? Чем сбила с толку этих ребят? Какой лозунг выдвинула?

Спецпоезд дошел до Кунсентмиклоша. Дальше к месту назначения особому отряду пришлось добираться на подводах. Но как ни подстегивали возницы лошадей, автомашина, в которой ехали братья Самуэли, Лейриц и несколько бойцов-ленинцев, далеко опередила их.

Проселочная дорога круто свернула, и сразу за поворотом открылся вид на Шольт. Дорога вела прямо к зданию Совета. Сидящие в машине и мятежники, толпившиеся на площади, одновременно увидели друг друга. Перед зданием установлены два пулемета. Беляки лихорадочно засуетились вокруг них, второпях прилаживая пулеметную ленту. Раздались выстрелы. Но самуэлевцы не растерялись. Шофер Иштван Декань, лихой, решительный парень, резко крутанул баранку и проутюжпл пулеметы, разметав пулеметные расчеты.

Подавив огневые точки, машина остановилась. Бойцы бросились к Совету. Вход в здание тоже охранялся пулеметами. Ну, конечно, именно здесь свили мятежники свое осиное гнездо. В машине кроме шофера остался только Арпад Керекеш, он навел дуло пулемета на дверь здания.

Широкоплечий смуглый здоровяк, бывший матрос, он в феврале 1918 года участвовал в восстании моряков австро-венгерского военно-морского флота в порту Котор. Кожаная тужурка плотно облегает ладную мускулистую фигуру. Смелый, решительный, он никогда не унывал. Для Керекеша ничего не стоило, например, прыгнуть с высоченного Цепного моста в стремнину Дуная, «чтобы окунуться в родную водную стихию».

Молодецкая удаль сочетается у него с истинной революционной сознательностью. Позже, когда его, избитого до полусмерти, после жестоких пыток бросят в камеру смертников и будут требовать письменных показаний о его начальнике Тиборе Самуэли, он, защищая своего наркома, напишет: «У Тибора Самуэли наряду с многими другими положительными качествами было одно, которое только по недомыслию могли считать отрицательным: беспощадность к тем, кто поступал не так, как требовали общественные законы коммуны. Тут он никому не давал поблажки, о чем свидетельствует строжайший приказ служившим под его началом: кто допустит беззаконие и самоуправство или присвоит что-нибудь, подлежит расстрелу на месте. И мы знали: слово его не расходится с делом».

И если уж Арпад Керекеш навел дуло пулемета, то можно быть уверенным, что мятежников настигнет неминуемая смерть. Тибор Самуэли первым ворвался в здание Совета. Он никогда не оглядывался, зная, что бойцы неотступно следуют за ним, лишь последний останется за дверью, чтобы вести наблюдение.

А в помещении — перепуганное сборище местных господ. Все дородные, гладкие — бывшие землевдельцы, мироеды, чиновники управы. Увидев ворвавшихся бойцов, они остолбенели от неожиданности, Самуэли быстро осмотрелся: есть ли оружие? На вешалке — дюжина винтовок… Оправившись от первого испуга, мятежники кинулись было к оружию, но бойцы уже преградили им путь. Тибор подошел к письменному столу, осмотрел лежащие на нем документы. На глаза ему попался список. Подняв лист, Тибор показал его бойцам. Самый молодой из них, Йожеф Каман, бросив быстрый взгляд на длинный ряд имен, решительно схватил за шиворот одного дрожавшего от страха старикана.

— Немедленно покажи, где арестованные! — коротко приказал он.

Старикан оказался посыльным при бывшей сельской управе. Тюрьму мятежники устроили рядом, в саманном доме, выселив из него жильцов.

Дверь лачуги изрешечена пулями. Белобандиты развлекались, стреляя в арестованных сквозь дощатую дверь.

Подоспели бойцы, ехавшие на подводах. Лейриц отдал приказ атаковать белых, что засели в проулках, примыкающих к площади, и в огородах.

— Ударить по врагам, не дать им окружить отряд! — скомандовал Лейриц.

Грянули выстрелы. Услышав перестрелку, узники запели «Интернационал». Торжествующая надежда на избавление звучала в их голосах.

Когда Каман распахнул дверь, из саманной темницы вышли тридцать человек. Красногвардейцы, члены здешней директории, коммунисты. Избитые, окровавленные, шли они, пошатываясь, с трудом передвигая ноги. Несколько дней томились они в тюрьме, за это время их ни разу не кормили. Два трупа лежали на земляном полу мазанки, а рядом — Иштван Сабо, он тяжело ранен, но жизнь еще теплится в его измученном теле. Среди освобожденных — комендант местного красногвардейского гарнизона. Его жестоко пытали, и кровь еще течет по его груди.

— Вам сделать перевязку? — спросил его Каман.

— Лучше дайте оружие, — прохрипел комендант.

Самуэли не обнаружил на письменном столе никаких бумаг, которые содержали бы ценные сведения. Значит, заключил он, здесь гнездо только местных вожаков. А где размещена штаб-квартира главных мятежников? Взгляд его скользнул к телефонному аппарату. Тибора словно осенило.

— Вызовите ко мне Берени, — распорядился он, обернувшись к вестовому. И когда Берени явился, Тибор приказал:

— Товарищ Берени, немедленно отправляйтесь на телефонную станцию. Если она повреждена — восстановите. Кто бы ни вызывал сельскую управу, соединяйте через этот аппарат. Предварительно дайте знать мне.

Долговязый парень поспешил на станцию. По специальности он электрик, но умеет обращаться и с телеграфным аппаратом, и в телефонной связи разбирается. У Берени покалечена правая рука — был ранен еще в мировую, но скрыл увечье, чтобы сражаться за революцию.

Самуэли по достоинству оценил его самоотверженный поступок, но так же, как и однорукого бойца Габора Домбровского, оберегал, заботился, чтобы им давали посильные задания.

Минут через десять, после того как Берени заступил дежурить на коммутаторе шольтской телефонной станции, раздался звонок главного нотариуса села Апоштаг:

— Соедините с сельской управой. Нужно переговорить с господином писарем.

— Одну минутку, — ответил Берени и тут же предупредил Самуэли: — Внимание, говорит бывший главный нотариус из Апоштага. Видно, снова занял свое прежнее кресло,

— Соедините! — коротко приказал Самуэли, — Алло! — Самуэли назвался вымышленным именем и продолжал: — Господин писарь пошел устраивать засаду красным. Ждет непрошеных гостей. Меня оставили дежурить в своем кабинете. Велели принимать телефонограммы и записывать, ежели будут какие приказания.

— Что там за стрельба? — спросил главный нотариус. — Даже здесь слышно. Не красные ля это? Почему не сообщаете обо всем, что у вас происходит? — начальственным тоном распекал Тибора глинный нотариус, — Не имея точных сведений, мы поможем руководить из центра действиями повстанцев.

Вот и сейчас не знаю, посылать вам на подкрепление батальон или хватит роты?

— Господин писарь сам доложит вашему благородию, — отвечал Тибор. — Он решил лично уточнить обстановку. Как только прибудет, сразу же отправит вашему благородию письменное донесение. А где пас найти, господин главный нотариус?

— Как где? Болван!.. Прямо в штаб-квартире на усадьбе Ревбер.

Дорога каждая минута. Лейриц с несколькими бойцами уже мчится на машине на усадьбу. Надо застигнуть врасплох главарей мятежа, доставить в Шольт и допросить…

А через несколько часов Самуэли и Лейриц обсуждали план дальнейших действий, учитывая сведения, полученные от арестованных главарей.

В ходе допросов выяснилось, что в течение последних недель мятежники распустили слух, будто красные решили сжечь урожай, вконец разорить крестьян, а всех хозяев превратить в батраков. Враги использовали и постановление Правительственного Совета о призыве молодежи на военную службу. Когда в Дунапатае новобранцам разослали повестки, в Харте уже болтали о том, что мобилизуют всех мужчин, стариков и даже калек. В довершение заговорщики выпустили воззвание, в котором говорилось, что в Дунапатае началось восстание, что жители его осаждают призывные пункты и местную директорию. Крестьяне, похватав косы, мотыги и вилы, устремились на подмогу соседям-дунапатайцам. А в Дунапатае одновременно бросили клич: «Крестьяне в Харте восстали против красных и идут к вам на помощь. Действуйте смелее! Долой красных комиссаров!» И поскольку крестьяне из Харти действительно пришли в Дунапатай, началась кутерьма. И на то, что слухи о всеобщей мобилизации не подтвердились, уже никто не обращал внимания. «А вот в Шольте красные поистине творят беззакония!»— продолжали заговорщики свое черное дело. Смутьяны двинулись в Шольт.

Зачинщики из кожи вон лезли, чтобы создать впечатление, будто восстало» все село. На самом деле — в мятеже участвовали лишь зажиточные крестьяне. Мятежники захватили представителей местных органов власти, истязали их, издевались. Белые объявили мобилизацию. Обязали всех крестьян явиться к местной управе на конных подводах, а неимущих — пешком, прихватив с собой охотничьи ружья или любые колющие и режущие орудия, иметь при себе трехдневный запас провианта. Сколотили роты, батальоны и двинулись на окрестные села, а дальше — «до самого Будапешта!»

Ревберские мятежники признались и в том, что береговая батарея была захвачена по их заданию. Однако о минных заграждениях и о том, с какими частями им предстояло соединиться на подступах к Будапешту, сказать ничего не могли. Видимо, их не во все посвящали белые офицеры секретной разведывательной службы, которые осуществляли связь между Веной и Сегедом. Арестованные сообщили также, что основные силы дислоцируются в Дунапатае. Они знают о том, что на них движутся отряды красных, окопались и готовы дать решительный бой.

«Не сегодня-завтра в Будапеште что-то должно произойти, — слушая допрос, думал Самуэли. — Иначе зачем понадобилось двигать мятежников к Пешту с трехдневным запасом провианта?»

— Да, так что же с Дунайской флотилией? — вскинув голову, обвел он вопросительным взглядом своих товарищей. — Почему нет мониторов? Когда прибудут? Необходимо держать эту компанию под контролем.

Бойцы особого отряда, преследовавшие белых до села Дунапатай, вернулись с операции и расположились на привал. С аппетитом уплетали они яичницу, ворчавшую на огромной сковороде. (Они и не припомнят, когда в последний раз им выпадало счастье отведать столь редкое по нынешним временам лакомство. Шольтские молодухи решили побаловать солдат, благо мужья далеко — в окопах под Дунапатаем!) Но вот взмыла в небо зеленая ракета: на горизонте появились суда Дунайской флотилии. Братья Самуэли и Лейриц сели в машину и отправились на берег Дуная.

Обшарив причаленную к берегу баржу ярким лучом прожектора, медленно пришвартовывается какое-то судно. Погас свет прожектора, и в темноте проступили очертания маленькой канонерки, вооруженной пулеметами. Чуть поодаль бросил якорь небольшой военный катер. Из канонерской рубки вышел человек и, спрыгнув на баржу, по сходням спустился на берег.

Братья Самуэли недоуменно посмотрели друг на друга. Не успели они и слова сказать, как человек, сошедший на берег, уже стоял перед ними. Его мальчишеское четко очерченное лицо, освещенное карманным фонариком Лейрица, зардело от возбуждения, смущения и гордости.

— Разрешите доложить — комиссар Дёрдь Самуэли, уполномоченный Народного комиссариата внутренних дел. Направлен в ваше распоряжение, товарищ народный комиссар. Вот предписание!

Тибор и Ласло онемели от изумления — почти вся семья собралась! До этого Дёрдь работал в отделе выдачи заграничных паспортов и виз Наркомата внутренних дел.

— Вы что же, вроде бы и не рады? — спросил младший Самуэли. — Или, может, не надеетесь на меня?

Тибор положил руку на его плечо.

— Ну разве мог я предположить, что именно тебя направят сюда?

— Узнал о телеграфном запросе и сразу же вызвался ехать, — объяснил Дёрдь, снова краснея. — Просьбу удовлетворили. Я справлюсь, поверьте мне. Ведь не зря я ношу фамилию Самуэли!

— Ладно, братишка, — похлопал его по плечу Тибор, — Но у тебя всего две посудины? Бедновато что-то!

— Посудины! — расхохотался Дёрдь. — Одна называется «Виза», другая — «Компо». Это — сторожевые катера береговой охраны. Меня заверили, что только они на ходу, что мониторы, базирующиеся в порту Обуды, ремонтируются в доке и у всех разобраны двигатели. Я, конечно, не поверил, поехал в порт. Но оказалось — правда.

— Все мониторы сразу вышли из строя и нуждаются в капитальном ремонте?..

Тибор, Ласло и Лейриц многозначительно переглянулись.

— Флотилия, правда, не ахти какая, но я готов в атаку.

— А вот горячиться не следует, — Тибор строго взглянул на брата. — Для выполнения предстоящей операции вполне достаточно двух катеров. Ваша задача — не пропустить ни одной шлюпки, и даже лодки, на противоположный берег Дуная. Если заметите на берегу скопление вооруженных мятежников, открывайте огонь. Вот и все. Утром сообщу, как будем поддерживать связь. Кстати, Дюри, вот что… Не плохо бы разузнать, каково настроение матросов.

— Я уже говорил с ними. Очень озабочены нынешним положением, тревожатся за судьбу диктатуры пролетариата. Понимают, что над Советской республикой нависла серьезная угроза. Кругом саботаж, враги норовят погубить республику. Матросы очень рады, что будут служить под твоей командой. «Что бы ни случилось, — заявляют, — мы под руководством товарища Самуэли отстоим Советскую власть».

— И все же будь начеку, не особенно доверяйся… Ну иди, — говорил Тибор, отпуская младшего брата на катер. И бросил сердито Ласло и Лейрицу: — Видно, кто-то настропалил матросов. Темное дело, сам черт не разберется.

Когда они вернулись в Шольтский Совет. Самуэдп сказал Лейрицу:

— Знаешь, Арпад, я уверен, командование флотилии приказало разобрать двигатели, чтобы уклониться от передачи мне мониторов. Корабли поставлены на ремонт, значит, в нашем распоряжении есть еще два-три дня. За это время во что бы то ни стало надо завершить операцию. Белые в любой момент могут подняться в Пеште. Нельзя, чтобы они чувствовали за своей спиной поддержку мятежников! Но, к сожалению, все зависит не от нас, а от тех солдат, что перебрасывает штаб Хаубриха. Командует ими бывший полковник, кадровый офицер. Ты не знаком с этим… как его… Фехером?

Лейриц пожал плечами.

— Слышал мельком. Старый служака. Кажется, отличился на фронте в мировую войну. Разумеется, той еще закваски, «венгерской королевской»…

— Словом, реакционер… — нетерпеливо махнул рукой Самуэли. — Реакционера посылают бороться с реакционерами! Вот, выходит, каков замысел Хаубриха? Ну и хитер, бестия!

К немалому удивлению Тибора, Имре Фехер проявил себя в упорном, тяжелом бою с самой лучшей стороны. Бой завязался в районе села Дунапатай и длился с рассвета до полудня. И если в ходе сражения где-то возникали осложнения, Имре Фехер всегда оказывался на месте и своими разумными действиями выправлял положение, срывал тактические замыслы мятежников. Командир полка, казалось, врос в седло. Его статная фигура то там, то здесь появлялась на ноле боя под градом нуль. А когда в полдень на поросшей кустарником полянке он, склонившись над картой, отдавал приказания о последней решительной атаке, рядом грянул выстрел, и пуля сбила с него фуражку. Вторая пуля пробила галифе. Штабисты как по команде бросились на землю. Но Фехеру это даже в голову не пришло! Оглянувшись, он увидел неподалеку зеленый тополь. Поняв, в чем дело, он подбежал к тополю и метким выстрелом из пистолета сразил засевшего в ветвях бандита.

Ломая ветви, вражеский снайпер кубарем свалился вниз. Он громко стонал. Полковник зычным: голосом подозвал было санитара, но тут же махнул рукой: ему, мол, уже ничего не поможет. Неторопливым шагом он возвратился к карте, крякнул и как ни в чем не бывало продолжил отдавать приказания.

Полковник всегда проявлял граничащую с безрассудством смелость. Бойцы-ленинцы, хоть им и самим не занимать отваги, изумлялись его презрению к смерти и каждый раз только головами качали: казалось, полковник был начисто лишен инстинкта самосохранения. Но не только храбростью отличался Фехер. Своими энергичными, умными действиями он заслужил похвалу Самуэли.

— К счастью, мы, кажется, ошиблись в нашпх предположениях насчет Фехера, — сказал как-то Лейриц.

Нечто подобное испытывал и сам Фехер пр отношению к Самуэли и бойцам-ленинцам. Он удивлялся: выходит, красные — тоже люди не робкого десятка. Так почему же их чернят, обзывают отъявленными террористами, заплечных дел мастерами, головорезами? А они вон какие! Молодцы, словно на подбор. — дисциплинированные, беззаветно преданные воинскому долгу. Настоящие солдаты. Командующий всегда впереди, там, где этого требует обстановка. И не только на переднюю линию огня, но и в тыл врага проникает, что куда опаснее. Жизни своей не щадит. А ведь он, как-никак, нарком, член правительства.

Когда на рассвете подразделения полка и особый отряд заняли исходные позиции, Тибор отдал приказ повременить с атакой.

— Попытаюсь предотвратить кровопролитие, — коротко сказал он и сел в машину. Не взяв охраны, он приказал Деканю гнать машину к вражеским позициям. Стоя на сиденье, рядом с шофером, Тибор держал в руках длинную палку, на которой бился белый флаг.

Мятежников не было видно. Выехав на край поля, тянувшегося вдоль склона песчаного холма, нарком и его водитель заметили наконец в высокой пшенице окопы и в них — вооруженных людей. Приказав шоферу остановиться, Самуэли громко крикнул:

— Эй, кто там? Подойдите сюда! — и протянул белый конверт.

Колосья раздвинулись, и навстречу машине вышел босой человек, в засаленной шляпе. Сжимая в руках ружье, он с явным недоверием, исподлобья глядел на прибывших.

— Передай командиру! Скажи, буду ждать ответа.

В конверте — письмо. Самуэли сообщал в нем, что штаб белых захвачен, призывал одуматься, не верить лживым слухам. Объяснял, что Советская республика заинтересована в урожае, чтобы у крестьян были излишки продуктов, которые они смогут продать государству, а потому крестьянские землевладения останутся в полной неприкосновенности. Он обещал, если сопротивление будет прекращено, полную безнаказанность обманутым людям.

Босоногий, сгорая от любопытства, вертел в руке конверт и раздумывал, как поступить: распечатать или, как положено, доставить начальству? А в это время артиллерийский наблюдатель на гаубичной батарее, заметив у пшеничного поля автомашину, но собственной инициативе приказал открыть огонь. Перепугавшись, босоногий бросился бежать, чтобы скорее передать конверт.

Вожаки повстанцев — корчмарь и мясник, служившие в мировую войну унтерами, прочитав письмо, посетовала, что нелепая случайность помешала нм, а то они бы приняли условия капитуляции. Но было поздно.

Фехер увидел, как неподалеку от Самуэли, на опушке густой акациевой рощи, разорвался орудийный снаряд. В ответ на это Тибор еще выше поднял палку с белым флагом, энергично размахивая ею. Но в следующую минуту прогремел еще один орудийный выстрел. Снаряд разорвался метрах в тридцати в стороне, на дороге. Самуэли приказал шоферу оставить машину, а сам, отшвырнув белый флаг, вынул носовой платок и, повернувшись к позициям красных, дал сигнал к атаке. Третий снаряд со свистом пролетел над самой его головой. К счастью, опять перелет. Тибор выскочил из накренившейся от взрывной волны машины и отбежал в сторону: артиллеристы пристрелялись.

Заговорили пулеметы бойцов-ленинцев. Пулеметные расчеты заняли огневые позиции на высокой железнодорожной насыпи. Их перекрестный огонь заставил противников залечь в окопах и не давал им поднять головы.

Полковник подскакал к вышедшему из зоны артобстрела Самуэли.

— Вы не ранены, господин командующий фронтом? Очень рад. А ребята ваши просто молодцы!

И еще раз «ребята» из особого отряда повергли Фехера в изумление. В разгар боя один из пулеметов умолк, и по полю, недосягаемому для огня второго пулемета, стреляя на ходу, побежали мятежники. Бойцы-ленинцы приготовились к штыковому бою. Братья Самуэли и Лейриц встали плечом к плечу с бойцами. Но Фехер вовремя подбросил подкрепление. А когда бой поутих, прискакал и сам, желая выяснить, что произошло. Подъехав к расчету (замолкший пулемет к этому времени уже опять «ожил»), Фехер увидел, что у пулемета нет щитка.

— Ну и ну!.. Не мудрено, что пулеметный расчет вывели из строя! — воскликнул он, оглядываясь, — Печальное зрелище!

Пять пулевых ранений получил весельчак Дюла Ковач. Погиб смертью храбрых боец Дёрдь Кнехтл, рабочий мясокомбината. Был ранен однорукий дорожник-строитель Домбровский. А бойцы-ленинцы уже перетаскивали пулеметы на новую огневую позицию, мятежники отступали, но ожесточенно сопротивлялись.

И снова, не задумываясь, презирая смерть, ложатся за пулемет отважные молодые люди. Изумленно смотрит на них Фехер. В Будапеште никто бы не поверил, что те, кого называют «вооруженными до зубов террористами», на самом деле вооружены из рук вон плохо…

Направляясь на другой фланг, обходя с тыла линию фронта, Фехер увидел за акациевой рощей знакомого коня, мирно пасущегося на лужайке;

— Полковой адъютант, ко мне! — громовым голосом крикнул Фехер, заметив в тени кустов адъютанта. Тот безмятежно курил, но, услышав гневный окрик полкового командира, вскочил и в испуге поспешил к Фехеру.

— Я вижу, — негодовал полковник, — второй батальон и не собирается обходить противника с фланга. Не у вас ли в кармане лежит приказ? Что это значит, господин капитан?! Извольте объяснить!

Капитана Герцога — а именно он и был полковым адъютантом — резкий тон полковника привел в смятение. Он молчал, не зная, что ответить.

Его так и подмывало спросить: «А кому выгоден этот фланговый маневр? Ведь в таком случае мы расколем силы мятежников, и всё полетит к чертям!»

Но у капитана язык не поворачивался сказать это. Наблюдая за ходом боя, Герцог понял: полковник руководил боевыми действиями с таким рвением и мастерством, словно его целью было победить во что бы то ни стало! От сознания этого у капитана кровь застыла в жилах. А ведь сколько раз можно было пропустить белых, чтобы они обходным маневром атаковали полк с фланга… Герцог прикидывал в уме, как объяснить полковнику, почему он не доставил приказ в батальон. Он мялся, мычал что-то невнятное и наконец, запинаясь, сказал в свое оправдание то, что мог бы сказать любой человек, выходя из кустов,

— Неужели на вас, обстрелянного фронтовика, так сильно подействовала пустяковая перепалка?

С чем вас и поздравляю, — язвительно сказал Фехер.

Полковому адъютанту ничего не оставалось делать, как вскочить на коня и поспешить в батальон. Однако полковнику показался недостаточно резвым аллюр капитанского коня. Прицелившись, он выстрелил из пистолета, пуля легла точно между копытами. Напуганная лошадь Герцога заржала и понеслась вскачь.

«Не иначе, спятил наш полковник», — решил Герцог, едва удержавшись в седле. Он вообще решительно отказывался понимать, что здесь происходит. Капитан Лайтош заверял его: Фехер принял командование полком с целью саботажа. «Блестящая возможность докончить с Самуэли и его особым отрядом!» — восторгался Лайтош, заранее предвкушая радость, которую ему доставит весть об их гибели. Конечно же Фехер воспользуется представившейся возможностью! Этот человек не остановится ни перед чем… Надо объясниться с полковником, поговорить начистоту. Только не здесь, а где-нибудь подальше от бдительного ока Самуэли и его вездесущих молодцов. Но когда? Время идет. Что подумают капитан Лайтош и господа офицеры?

Оттеснив противника к селу, красные добивали разрозненные группы. Мятежники отстреливались из-за деревьев, стогов, с крыш. Сопротивлялись они больше из показного удальства — чтобы доказать всем родичам в деревне свою храбрость. (Здесь ведь вся деревня в родстве: кто брат, кто сват или кум! Одни белые, другие красные… «Свояку Кёрменди даже глотка воздуха не дадим, кума!» — прикрикнул вчера один из главарей мятежа на жену заместителя председателя местной директории, когда та хотела передать еду арестованному мужу.)

— Пленных не брать! — скомандовал Фехер.

«Только еще этого не хватало! — возмущался Герцог. — Чего доброго, господа офицеры в Будапеште узнают, как жестоко наши солдаты расправлялись с белыми! Нет, я так не могу больше… Этак и красным прослыть недолго».

— Господин полковник, да ведь они все-таки… ваши… кровные братья, — срывающимся голосом взмолился адъютант, обращаясь к полковнику.

— Так-то оно так, — надвинув фуражку на взмокший лоб, согласился полковник. — А если они моих солдат одного за другим из-за угла перестреляют? — И он громоподобно скомандовал: — Круши беспощадно треклятую банду!

Тибор и его отряд, как всегда, первыми ворвались в село. Перед зданием Совета стояла вереница пустых повозок, на них утром прикатили крестьяне, мобилизованные белыми. Тревожно ржали лошади, смотря на бойцов испуганными добрыми глазами.

— Немедленно дальше! Надо как можно скорее ликвидировать мятеж! — крикнул Тибор Самуэли и первым сел на подводу.

Мгновение — и вся вереница подвод галопом мчится к последнему опорному пункту мятежа — Калоче. Подъехав к городу, Тибор послал мятежникам ультиматум. На этот раз калочские мятежники вняли голосу разума и капитулировали, не оказав никакого сопротивления.

К исходу 23 июня контрреволюционный мятеж в междуречье Дуная и Тисы был подавлен. Калочский окружной суд вынес приговор зачинщикам и главарям.

В полдень 24 июня Тибор, оставив Ласло водворять порядок и спокойствие на освобожденной территории, сел в черный лимузин, раздобытый взамен простреленной белыми машины, и в сопровождении Лейрица и Дёрдя поспешил в Будапешт. По дороге договорились: прибыв в столицу, Дёрдь сразу же отправится в доки Обудайского порта и проверит, собраны ли двигатели судов, разведает настроение командного состава и матросов. А Самуэли и Лейриц встретятся с Бела Куном и расскажут ему о некоторых подозрительных обстоятельствах, свидетельствующих о готовящемся в столице контрреволюционном заговоре.

В городе Дёрдь пересел на трамвай. Ехать в порт на машине было нецелесообразно. Ему хотелось побродить по порту никем не замеченным, присмотреться. послушать. Тибор поехал прямо к Отто Корвину. Лейриц, не теряя времени, отправился в Дом Советов и через несколько минут уже только сообщил Тибору, что Бела Кун сможет принять их поздно вечером, так как уезжает в Гёдёллё, в Ставку для согласования с главным командованием вопросов, связанных с отводом частей Красной Армии из Словакии.

Корвин рассказал Тибору, что через несколько минут открывается чрезвычайное заседание Совета рабочих и солдатских депутатов.

— Созвали по настоянию рабочих депутатов I района. Повестка дня: неотложные задачи борьбы против контрреволюции…

— Вопрос поставлен как нельзя кстати! — с удовлетворением заметил Тибор. «Надо непременно выступить», — подумал он, попрощался с Корвиным и, выйдя на улицу, сел в машину. — В ратушу! — коротко сказал он шоферу.

Три дня не читал Тибор газет и не знал, что накануне, в понедельник 23 мая, газета «Вёрёш уйшаг», центральный орган партии, напечатала статью, которая начиналась словами:

«Контрреволюционная агитация подрывает устой диктатуры пролетариата на территорий всей Советской Республики…»

За последние дни обстановка в Будапеште резко обострилась. Реакция перешла к открытым действиям. Начались столкновения на улицах, имелись убитые и раненые. На перекрестках собирались толпы, выкрикивая контрреволюционные лозунги: «Довольно лишений и голода!», «Отменить сухой закон!», «Безбожники не сняли шляпы перед шествием верующих!», «Долой еврейских народных комиссаров!» Реакционеры уверовали: социал-демократы в правительстве «все равно разделаются с коммунистами!»

«До каких же пор пассивно взирать на происки буржуазии, объясняя бездеятельность уверенностью в победе? — решительно спрашивала газета «Вёрёш уйшаг». — Попустительство под предлогом «мягкого применения диктатуры»? Мы требуем установить режим военного времени и повести решительную борьбу против контрреволюции! Мы настаиваем, чтобы проведение чрезвычайных мер было возложено на товарища Тибора Самуэли. Он справится с этой задачей лучше, чем кто бы то ни был. Товарищ Тибор Самуэли — человек несгибаемой воли. Он преисполнен решимости. С сознанием высокого революционного долга беззаветно служа делу революции, готов он совершить тысячекилометровый перелет и беспощадно подавить контрреволюционный мятеж, если это поручит ему партия. Он готов перенести любые испытания, а если понадобится, не колеблясь, отдаст свою жизнь во имя торжества идей революции. Ои не спасует там, где нужно проявить беспощадность, потому что этого требуют интересы революции. Солдат-пролетарий, убивая на фронте врага, чтобы отстоять дело революции, заслуживает воинской славы. Солдат революции здесь, в тылу, с горсткой боевых товарищей усмиряет в Задунайском крае контрреволюционный мятеж, и это требует не меньшей воинской доблести, чем подвиг солдата на фронте. Слава тому, кто ни перед чем не остановится во имя революции, кто обладает высокой культурой, беспримерным мужеством и железной волей, кто глубоко и искренне верит в торжество великого дела, которому он беззаветно предан, кто никогда не свернет с революционного пути, с пути Сен-Жюста и Марата. Против контрреволюции нужно повести самую беспощадную борьбу, и возглавить ее должен Тибор Самуэли».

Когда Тибор вошел в зал, заседание уже началось. На левых скамьях — члены Центрального Совета рабочих и солдатских депутатов. Как всегда, они встретили его овацией. На трибуне — Янош Маулер, председатель Совета рабочих депутатов I района столицы.

— В минувшее воскресенье духовенство I района в ознаменование церковного праздника устроило демонстрацию, — говорил Янош Маулер. — Какие-то люди — разъяренные фанатики — отделились от процессии и стали избивать народного дружинника, читавшего газету «Непсава». Били палками, рукоятками револьверов — всем, что попадалось под руку. Тех, кто пытался заступиться за ни в чем не повинного человека, тоже избили. Двое убиты, шесть человек получили тяжелые увечья. Церковное шествие, превратившееся в бесчинствующую толпу, двинулось к зданию партийного комитета I района. Сорвав с флагштока Красное знамя, «демонстранты» сожгли его. Их вожаки выбежали на балкон и стали произносить подстрекательские контрреволюционные речи. Призывали к свержению революционного Правительственного Совета, провозглашали здравицу в честь свергнутого короля, требовали восстановления буржуазных порядков.

— И еще кричали: «Да здравствует Кунфи!» — громко высказался с места Бела Леви, молодой комиссар Военной академии Людовика (который через час был уже убит).

В зале поднялся шум: возгласы возмущения, выкрики. Кто-то пытался унять расшумевшихся, но правые яростно протестовали. Председательствующий Игнац Богар, рабочий-печатник, человек, выдер-жанный, уравновешенный, резко позвонил в колокольчик:

— Зря поднимаете шум, — проговорил он. — Товарищ сказал, что демонстранты чествовали Кунфи. За констатацию факта призывать к порядку не имею права.

На левых скамьях раздались дружные аплодисменты, правое крыло продолжало шуметь.

С места вскочил Ференц Гёндёр. Потрясая кулаками, он устремился к столу президиума:

— Мы не потерпим оскорбительных выпадов! — истерически вопил он.

Невозмутимый Богар спокойно посмотрел на него и лишь энергичнее зазвонил.

— Я не поддамся давлению, с чьей бы стороны оно ни исходило. Продолжайте, пожалуйста, — обратился он к Маулеру.

Пытаясь перекричать правых, Маулер продолжал рассказ о воскресных событиях:

— Вражеская манифестация продолжалась до тех пор, пока не вмешались народные дружины. Было задержано около пятидесяти контрреволюционеров. Но не прошло и двух суток, как тридцать восемь из них уже оказались на свободе.

Снова шум в зале, возмущенные возгласы.

— Позор! Это дело рук Кунфи и его пособников! — слышалось с левых скамей.

«Профсоюзники» топали ногами, стараясь заглушить слова оратора.

Но Янош Маулер не обращал внимания на шум, говорил, до предела повысив голос:

— Это случилось в воскресенье утром, а в понедельник снова начались уличные беспорядки, на этот раз — в районе Кристина. Провокаторам удалось втянуть в демонстрацию женщин.

— Вот к чему привела ваша политика соглашательства! — крикнул кто-то, обращаясь к правым.

— Возмутительно! Позор! Пора призвать вас к ответу! — поддержали сидящие на левых скамьях.

Гёпдёр снова вскочил с места:

— Что тут происходит? Вы забываетесь! Разве мы на скамье подсудимых? Это неслыханно!

Самуэли слушал Гёндёра и отказывался верить. «Значит, наши пути совсем разошлись? Значит, нас уже ничто не связывает? Чего добивается Гёндёр?»

— Хулиган! — кто-то с издевкой крикнул Гёндёру из зала.

Гёндёр, как ужаленный, подскочил и, повернувшись лицом к залу, стал колотить себя в грудь:

— Кто хулиган? Как вы смеете?!

Наконец-то понял Тибор намерения Гёндёра: он хочет сорвать принятие резолюции о крутых мерах против контрреволюции. И, разумеется, во имя священного принципа «демократии»… Все ясно: «розовые» разыгрывают в Будапеште фарс, а под их теплым бочком свила себе гнездо контрреволюция, которая ждет только сигнала к открытым действиям. Гёндёр, когда-то способный журналист, неисправимый индивидуалист и филистер, благодаря своему показному фрондерству оказался в центре революционных событий. Вознесенный волной революции, он начал фиглярничать и скатился в болото оппортунизма, превратился в ярого контрреволюционера. У Тибора щемило сердце, но он понимал, что словами и доводами здесь уже не поможешь.

А Гёндёр яростно стучал кулаками по скамье, на которой сидел Самуэли. Он норовил спровоцировать политический скандал, хотел разозлить Самуэли, вывести из себя. Должно быть, поверил россказням, будто Тибор чуть что хватается за оружие. Одержимый фанатик, он не прочь был и подставить голову под нулю, лишь бы снискать себе ореол мученика, прослыть поборником «гуманизма». Как и все правые, он ратовал за снисходительность к просвещенным буржуа, которые, мечтая вернуть свое былое господство, совершали террористические акты и диверсии. Самуэли действительно не замечал визга Гёндёра. Он был весь погружен в свои мысли. «Пока мы, — рассуждал он, — пребываем в бездействии, контрреволюция безнаказанно стреляет! Доборется она и до благодушных «гуманистов»».

Правые поддерживали Гёндёра, они свистели, ожесточенно жестикулировали. Хладнокровный Богар напрасно звонил колокольчиком изо всех сил.

Самуэли понял: в такой обстановке прийти к согласованному решению нельзя. Сидеть здесь — пустая трата времени. Он встал и направился к выходу.

И вдруг… Лицо Тибора стало белым как полотно. Страшная догадка осенила его: заговор! В распахнувшиеся двери вбежал Дёрдь Самуэли и устремился прямо в президиум. Рукояткой револьвера он с силой ударил по председательскому звонку — в зале все мгновенно смолкли. В страхе отпрянул Гёндёр и оторопело уставился на револьвер. Затаив дыхание, люди смотрели на незнакомого молодого человека в военной форме, до предела взволнованного. Оправившись от неожиданности, Гёндёр подался вперед, словно подставляя грудь под выстрел. Но Дёрдь уже сунул револьвер в карман и, обращаясь к сидящим в зале, крикнул голосом, полным отчаяния:

— Товарищи! Пока вы здесь сидите, Дунайская флотилия выступила под трехцветным флагом. Возможно, белые уже захватили Дом Советов!..

— Неправда… не может быть! Не приведи бог! — растерянно пробормотал Гёндёр.

Всё смешалось в зале. Кто-то кинулся к выходу. Началась давка…

Тибор Самуэли подбежал к брату и вместе с ним поспешил к двери. Последнее, что он расслышал в гуле, были слова Ласло Рудаша, главного редактора галеты «Вёрёш уйшаг».

— …Бросьте стучать по столу! — кричал он. Ференцу Гёндёру: — Отхлещите лучше свою газетенку… Если уж на то пошло, всему виной вы и те, кто заодно с вамп.

Пока шофер заводил машину, Дёрдь рассказал брату о случившемся. Подъезжая к Обуде, он увидел мониторы, движущиеся от острова Маргит. Остановив первую попавшуюся автомашину, Дёрдь помчался в Дом Советов и там узнал от Лейрица, где находится Тибор. Лейриц по боевой тревоге поднял дежурное подразделение охраны, расставил посты, разослал бойцов-ленинцев по балконам и на крышу.

Из подъезда ратуши выбежали депутаты рабочих I района. В руках у многих пистолеты. Людской поток хлынул из дверей, растекаясь по улицам и переулкам. Тибор услышал, как кто-то громко крикнул:

— Товарищи военные, за мной!

Он вгляделся и узнал его — Янош Гейгер, член Центрального Совета, военный комиссар IX района столицы.

В памяти Тибора, как это бывает в минуты большого душевного напряжения, словно стремительная кинолента, замелькали воспоминания… Впервые он увидел Яноша Гейгера в Москве. Товарищи с гордостью рассказывали Тибору, что этот отважный коммунист принимал участие во взятии Кремля. Группа вооруженных интернационалистов ворвалась на колокольню, где засели кадеты и монахи. Бойцы поднимались по крутой полутемной лестнице. Вдруг из-за лестничного поворота выскочил человек в поповском одеянии и с силой вонзил штык в грудь Гейгера, чуть пониже сердца. Чудом остался он жив.

А летом 1918 года он, едва оправившийся от ранения, был послан в Кинешму, где возглавил революционный комитет военнопленных, а оттуда был направлен вместе с отрядом на подавление эсеровского мятежа в Ярославль. Группа бойцов проникла в монастырь, где находился один из очагов контрреволюции, и прочесала все монастырские подвалы, вылавливая попрятавшихся мятежников.

— Именем Советской власти вы арестованы! — объявлял им Янош Гейгер. И в этот момент какой-то озверевший монах вытащил из-под рясы маузер и в упор выстрелил в Яноша. Пуля прошла насквозь.

Но врагам революции не повезло: Янош и на этот раз остался жив.

И вот сейчас он, исполненный боевого, неукротимого духа, рвется в бой…

Самуэли ласково глядел ему вслед. Этот не подведет!

Машина уже тронулась, как вдруг на ее крыло вскочил Энглендер.

— Мне нужно в Дом Советов! — запыхавшись, проговорил старик. — Хоть, признаться, и не в ладах я кое с кем из его обитателей, но дешево этот дом врагу не отдам!

У Цепного моста он соскочил с машины.

Год назад выводил Тибор Самуэли из ворот Московского Кремля свою роту на подавление эсеровского мятежа. А теперь пришлось воевать здесь, дома, в Будапеште. Мелькнула мысль — надо бы обратиться за поддержкой к интернационалистам.

Цепной мост содрогнулся: три крупных монитора разворачивались под его пролетами. Один навел орудня на Дом Советов. Самуэли отвернулся, в бессильней ярости до крови кусая губы. Дёрдь понимающе взглянул на брата: там Йолан, окна квартиры выходят на дунайскую набережную… Он сказал негромко:

— Лейриц, наверное, укрыл ее в безопасном месте…

Из жерла корабельного орудия вырвалось пламя. Прогремел оглушительный выстрел. Дом Советов скрылся в облаке дыма и пыли. С противоположного берега было видно, как на фасаде беспомощно повис развороченный снарядом балкон.

В Келенфёльде машина Самуэли остановилась. Здесь, в казармах имени Бебеля, — подразделения интернациональной бригады. Пока интернационалисты, поднятые по тревоге, строились в шеренги, Самуэли попытался связаться по телефону с Домом Советов. Но связь была прервана.

Самуэли отправил усиленные наряды во все стратегически важные пункты Буды. Во главе отряда он поспешил к Дунаю. На Фехерварском шоссе они наскочили на засаду: отряд был неожиданно обстрелян из пулемета, установленного на чердаке. Пока бойцы окружали дом, выбивая пулеметчиков, мониторы повернули вниз по течению, спасаясь от перекрестного огня Красной батареи крепостной артиллерии на горе Геллерт и полевой пушки, подтянутой к береговой опоре моста Франца-Иосифа, на пештской стороне.

Разрезая свинцово-серые волны реки, мятежные суда полным ходом шла на юг, на Калочу. «Интересно, установлены ли орудия, доставленные вчера взамен захваченной белыми усодской батареи? — подумал Самуэли. — А что станется с «Визой» и «Компо» — двумя маленькими, плохо вооруженными катерами, когда их настигнут бронированные чудовища?

Не вспыхнет ли снова мятеж между Шольтом и Калочей, если туда высадятся экипажи контрреволюционных мониторов?»

— Надо срочно возвращаться в Калочу! — быстро сказал Тибор брату.

По набережной за баррикадами, воздвигнутыми на скорую руку из сваленной грудой брусчатки, движутся сотни людей — штатские, красногвардейцы, красноармейцы. Со всех концов города валит сюда народ. Только и разговоров, что о стычках с мятежниками. Из казарм имени Энгельса тоже открыли пушечную стрельбу, но зачинщиков — старых кадровых офицеров сразу удалось усмирить. Взбунтовались кадеты из Военной академии Людовика; белые захватили здание Центральной телефонной станции.

Мимо Тибора на грузовике промчался Отто Корвин. Заметив Самуэли, он приказал остановить машину.

— Бойцов-интернационалистов направь в академию Людовика! — сказал он Тибору. — Комиссар академии убит, уничтожен взвод красноармейцев. Неплохо бы твоего брата прикомандировать связным к штабу Хаубриха. — И, склонившись к Самуэли, зашептал: — Роль Хаубриха во всей этой истории очень странная: возглавляет операции по подавлению мятежа, а все задержанные мятежники в один голос утверждают, что действовали по его приказу. Удалось узнать пароль контрреволюционеров: «Национальная социал-демократическая партия». Но им не удастся опрокинуть нас, — уже громко произносит он. — Вооруженные рабочие дружины без объявления боевой тревоги явились на сборные пункты.

Дёрдь забрался в кузов машины, но, прежде чем грузовик тронулся с места, Самуэли успел спросить Корвина:

— В Доме Сонетов раненые есть?

— К счастью, нет.

Командование интернациональным отрядом возложено на румына Хенрика Цагана. Русские, словаки, австрийцы торопились на грузовиках к проспекту Юллёи.

Мониторы скрылись из виду.

— Надо и нам поторопиться, — Самуэли указал на юг, где таяли в небе струйки черного корабельного дыма. — Мы должны опередить их…

Возле поселка Эрчи автомобиль поравнялся с мятежной флотилией. Только теперь заметил Самуэли: рядом с трехцветным национальным флагом на мачтах мониторов развевается красный флаг. Два флага — революции и контрреволюции — на одной мачте… «Национальная социал-демократическая партия», «приказ наркома Хаубриха» — так вот как сбили с толку матросов и других легковерных людей!

Весь следующий день мониторы бороздили воды Дуная, выжидая дальнейшего развития событий. Отряды рабочих в ночь на 25 июня подавили последние очаги контрреволюционного мятежа в Будапеште. В час сурового испытания будапештский пролетариат доказал, что способен защитить завоевания революции.

На рассвете береговая батарея потопила монитор «Бачка». Командование монитора, будучи уверено, что минное заграждение на этом участке Дуная никем не охраняется, приступило к разминированию фарватера. Взятый в плен командир потопленного монитора рассказал, что белые, открывая проход в минном заграждении, надеялись в случае успеха обеспечить непосредственный контакт с представителями Антанты. Ну а если провал — флотилию уведут в сербские воды.

Слушая показания пленного, Тибор лихорадочно прикидывал в уме: «Контрреволюционное правительство в Сегеде, укрывшееся под крылышком французского экспедиционного корпуса, не преминет выклянчить у Антанты речные броненосцы. Действовать, немедленно действовать!..»

Тибор принял все необходимые меры предосторожности. Приказал красноармейским частям срочно занять боевые позиции на обоих берегах. С катеров «Виза» и «Компо» сняли вооружение. Экипажи высадились на берег в непосредственной близости от минного заграждения. С береговых укрытий пристально следили за маневрами мониторов. Мятежная флотилия была обезврежена. Самуэли мог спокойно возвращаться в столицу.

В Будапеште Тибор попал прямо на заседание Центрального Исполнительного Комитета. Он знал, что на этом заседании ему предстоит встретиться с Бела Куном, и волновался — они еще не виделись после своего столкновения.

В зале стоял негромкий гул. Заседание еще не началось. Увидев Тибора, Кун тут же поспешно пошел к нему и, взяв под руку, отвел в сторону.

— Сожалею, что обидел вас, — заговорил он. — Был очень раздражен. Мне тоже все это не легко. Да и кому легко? Но я убежден, что эта жертва оправданна. Вы, конечно, и теперь остаетесь при своем мнении? — мягко улыбнувшись, спросил он.

Самуэли тоже не сдержал улыбки.

— Да, я остаюсь при своем мнении, товарищ Кун, — твердо сказал он. — Но… подчиняюсь принятому решению!

Кун дружески положил руку на плечо Самуэли.

— Есть люди, недостатки которых кроются в их главном достоинстве. Вы принадлежите к ним. Ваш несгибаемый характер не признает компромиссов, даже когда они необходимы…

— Я же сказал: беспрекословно подчиняюсь принятому решению, — повторил Тибор. — Отвод войск — факт совершившийся. Изменить все равно ничего нельзя. А раз так — надо как можно лучше использовать передышку, набраться сил. Можете давать мне любое задание.

— И не замедлю. Думаю, что это задание придется вам по душе. Мы обрели силу и теперь имеем возможность пойти на разрыв с правыми, то есть исправить ошибку, допущенную при объединении партий. Необходимо отмежеваться от правых оппортунистов и заново создать дееспособную, боевую партию коммунистов. Начнем с того, что негласно создадим на крупнейших предприятиях партийные активы.

— Замечательно! — обрадовался Самуэли. — Поручите мне провести эту работу.

— Вот об этом-то я и хочу потолковать с вами…

Раздался звонок, возвестивший начало заседания.

— Завтра утром обсудим подробно, — торопливо сказал Кун: ему нужно было успеть переговорить с председательствующим.

Заседание открылось, и еще до обсуждения повестки дня Бела Кун внес на рассмотрение исполкома проект решения:

«Центральный Исполнительный Комитет, принимая во внимание, что мягкое применение диктатуры не только не образумило буржуазию, а, напротив, поощряет ее к контрреволюционным действиям, постановляет осуществлять диктатуру пролетариата в полной мере, не останавливаясь перед применением самых беспощадных мер, и предписывает Правительственному Совету решительно подавлять, а если потребуется, и потопить в крови контрреволюционные вылазки буржуазии».

В это время Самуэли вызвали к телефону. Он вышел из зала заседаний. Звонил из Калочи его брат Ласло.

— Тибор… контрреволюционеры угнали флотилию в сербские воды…

— Разве береговая артиллерия не успела занять позиции?

— Успела, все были на своих местах и том не менее… — отозвался далекий голос, — Мы узнали об этом от матросов одного вспомогательного монитора, которым удалось вырваться из вражеского стана и пробраться на берег. Это вспомогательное судно — минный заградитель «Труд» — вчера было захвачено на рейде, возле села Пакш. Капитан судна выдал мятежникам секретные сведения, как пробраться сквозь минные заграждения. Мятежники решили прорваться через узкий проход, по которому могут пройти лишь маленькие катера, но их авантюра провалилась. Когда лоцман, хорошо знавший схему минного заграждения, повел суда, матросы монитора «Труд» арестовали капитана и обстреляли мятежников из скорострельных пушек. Вместе с усодской батареей они нанесли кораблям такие серьезные повреждения, что сейчас они вряд ли боеспособны. Некоторые совсем вышли из строя. Правда, в неравном бою монитор «Труд» был потоплен. Немногим из команды удалось выбраться на берег.

— Спасибо за информацию, — сухо поблагодарил Самуэли.

С чувством горечи и гнева повесил он трубку. Какие потери, сколько жертв! А виной всему — предательство одного изменника!

Скрестив руки на груди, Самуэли долго стоял в коридоре возле окна, погруженный в невеселые раздумья. В тот самый день, когда он подавлял в Калоче последние очаги мятежа, здесь, в Будапеште, его набрали членом Центрального Исполнительного Комитета. А в состав нового правительства не ввели. Отныне он входит в Правительственный Совет лишь как председатель чрезвычайного трибунала. Правые реформисты настояли на его отстранении, мотивируя это тем, что у Самуэли, дескать, слишком «твердая рука»… С тех пор прошло всего два дня. И вот сегодня Исполком Советов после вчерашних кровавых событий вынужден провозгласить политику твердой руки! Жизнь целиком подтвердила правильность его позиций. «Если бы не позволяли правым безответственно разглагольствовать о проведении «умеренного курса», — думал он, — а под «умеренностью» понимали они безнаказанность виновных, — не произошло бы вчерашнего путча, и сегодня мы не потеряли бы суда. Не было бы жертв. Твердая рука диктатуры пролетариата могла бы продолжать осуществлять свое дело, соблюдая, конечно, должную умеренность…»

По коридору торопливо прошел сотрудник Наркомата иностранных дел. Он попросил дежурного вызвать из зала заседаний Бела Куна. Самуэли уловил лишь одну фразу Куна, произнесенную громко:

— Передайте, пожалуйста, что идет заседание. Я занят. Освобожусь не раньше ночи. Тогда милости прошу!

Сотрудник наркомата ушел, почти убежал.

— Глава итальянской военной миссии подполковник Романэлли решил заступиться за офицеров, арестованных вчера, — сказал Кун, подходя к Самуэли. — Получил, видите ли, радиограмму с одного из мониторов, что стоят в сербских водах, и на основании ее требует, чтобы мы обращались с командиром минного заградителя «Труд» как с военнопленным. Разве это судно в мятежной флотилии?

Самуэли рассказал Куну о телефонном разговоре с Ласло.

— Ах вот оно что! Этот капитан и есть предатель?! — воскликнул Кун. — Ну и ну! Однако антантовских дипломатов оперативно осведомляют обо всем. И они тут же заступаются за изменников да еще ссылаются на общественное мнение всего западного мира. Когда в свое время мы оказались в тюрьме, тогдашние правители Венгрии лишили нас самых элементарных прав, предоставляемых политическим заключенным. А от нас, как видите… требуют, чтобы мы обращались с контрреволюционерами, как с военнопленными. Замысел их понять нетрудно: военнопленного, согласно нормам международного права, нельзя казнить, нельзя заключить в тюрьму, а если он к тому же и офицер, ему выплачивают и жалованье. Хитрецы! Ну что ж, сессия Исполкома даст ответ на этот демарш представителя Антанты. Кстати, каково ваше мнение о моем предложении?

— Я одобряю… Может, только вам не следовало бы самому вносить проект. Вы еще объединяете как-то правительство, и подобная инициатива осложнит ваше положение. И в международном плане затруднит вашу деятельность. Короче, вы можете оказаться в таком же положении, как и я. Так что, пожалуй, целесообразнее было бы выступить с этим предложением мне.

Кун ничего не ответил Самуэли и только крепко сжал его руку.

Глава четвертая

Человек

Мы не заметили, что клевета на Тибора и распространение о нем сплетен были средством и методом классовой борьбы буржуазии.

Бела Кун

12

Паровоз дал гудок. Хлопнула вагонная дверь — это вернулся патруль, выходивший на каждой станции. Пульмановский вагон мерно покачивался.

Перед глазами Самуэли промелькнул фасад станционного здания. В темноте он скорее угадал, чем различил название: «Д-о-р-о-г». «Вот и еще одну станцию миновали, скоро прибудем в Нергешуйфалу!» — подумал Тибор. Поезд набирал скорость. Нарком в одной гимнастерке стоял у открытого окна, но, почувствовав вдруг легкий озноб, отошел, застегнул ворот.

На станции Нергешуйфалу Йолан сойдет, а Самуэли поедет дальше, в Шопрон, «выяснять обстановку» в городе и области. Так предписала директория революционного Правительственного Совета. Оно, конечно, выяснить обстановку никогда нелишне. Но комиссар Правительственного Совета в Шопроне Шандор Кельнер сегодня прислал телефонограмму: «У нас порядок и спокойствие». И если уж он сообщил столь лаконично и определенно, значит, и в самом деле в тех местах все спокойно и выяснять там, собственно, нечего.

На Чепельском металлургическом комбинате, на вагоностроительном заводе «Ганц» и на других предприятиях совещания коммунистов но поводу предстоящего создания самостоятельной партии прошли успешно. Проводились они конспиративно, и все-таки после первых же совещаний правые насторожились; с чего это Тибор Самуэли вдруг зачастил на предприятия? Чтобы усыпить их подозрения, Тибору пришлось немедленно устраниться от этого дела. «Ну вот я и лишен возможности помочь делу воссоздания партии, — с грустью думал он. — Дали другое задание: проверить, как организован летний отдых детей в окрестностях Шиофока — на берегу озера Балатон.

Что ж, неплохое дело… И еще одно: нужно дать конкретные предложения по созданию новой ежедневной газеты — «Коммунист»… Бела Кун намечает сделать меня редактором. Работа увлекательная, конечно… Мятежи подавлены; видно, заговорщики разыграли все свои козыри. На фронте затишье. Чрезвычайному трибуналу, к счастью, делать нечего. А поручение Правительственного Совета «выяснить обстановку»… — одна видимость. Просто считают неудобным сказать прямо, что не нашлось сейчас для меня более ответственного задания. А все из-за происков правых. Пользуясь поддержкой дипломатов Антанты, они упрочили свои позиции и, осмелев, снова выступают с открытым забралом».

«И зачем я согласился выполнять это пустяковое задание? — с горечью спросил он себя и сам же ответил: — Да только затем, чтобы не сидеть дома сложа руки».

«Сложа руки»… Странные слова! Очнувшись от невеселых мыслей, Тибор с недоумением оглянулся: вокруг ни души. Тяжело вздохнув, он отвернулся от окна. Всю ночь глядеть в темноту — занятие не из приятных. Тоскливо для его деятельной натуры.

А поезд все ускорял ход. Дребезжала неплотно прикрытая дверь. Самуэли прижал ее, закрыл на задвижку — не то проснется Йолан. За стеклянной дверью тамбура стоял часовой, прислонившись к стене и прижав винтовку с примкнутым штыком, он чему-то мечтательно улыбался, глядя в открытое окно. Самуэли подошел к нему.

— Что нового, товарищ Палинкаш. Чем любуетесь?

Часовой вытянулся перед Самуэли, окинул себя быстрым взглядом: все ли в порядке? Тибор проследил за взглядом часового. Да, все как положено: кожанка аккуратно застегнута, ремень туго затянут.

— Любуюсь звездой, товарищ народный комиссар. Видите, вон та, голубоватая. Нынче, 9 июля, ночью, в центре северного полушария неба стоит Вега, самая яркая звезда созвездия Лиры… Вы только взгляните, товарищ народный комиссар, до чего же яркая и пятиконечная…

— Нам, товарищ Палинкаш, все звезды кажутся пятиконечными.

Улыбаясь, Тибор вышел в коридор, плотно прикрыл за собой тряскую дверь. Палинкаш по специальности шофер, но вот, оказывается, интересуется астрономией, звезды любит. Впрочем, тем, кто водит машину, нередко приходится коротать ночь под открытым небом. Славные парни! А каких только небылиц про них не рассказывают! Но Тибор, работая с ними ежедневно и еженощно, хорошо знает, что его бойцы — не только отважные и суровые, они — мыслящие, глубоко и тонко чувствующие люди.

Он осторожно приоткрыл дверь в купе, взглянул, не проснулась ли Йолан.

Как и все бойцы отряда, Тибор занимал мягкое купе второго класса. Только обычно постель стелят на одном сиденье, а сегодня застелено и второе. Льется с потолка тусклый лиловатый свет ночника. Черной тенью лежат на подушке темные волосы Йолан. Тибор очень любит жену, и ему грустно, что они так редко бывают вместе. Сегодня Йолан в первый раз вместе с ним в поезде. В какой восторг привели ее чистота и порядок! Тибор улыбнулся, вспомнив, как она вошла в купе и сразу же стала деловито устраиваться. Хозяйским взглядом окинула каждый предмет, словно давая понять, что решила здесь обосноваться надолго.

Склонившись над Йолан, Тибор с нежностью всматривался в лицо. И, почувствовав его взгляд, она глубоко вздохнула, повернулась к нему и улыбнулась во сне. «Пройдет совсем немного времени, — подумал Тибор, — и мне придется опять расстаться с этим милым, улыбающимся лицом. Нергешуйфалу уже скоро…»

Крутой поворот — вагон накренился, и Тибор, потеряв равновесие, коснулся руки Йолан.

— Ты уже встал? — спросила она в полусне, чуть приоткрыв глаза.

— Я еще не ложился.

— Собираешься лечь?

— Да, пора бы на отдых. Вот только обойду состав. Я всегда перед сном делаю обход.

Самуэли держался за багажную сетку. В такт колесам подрагивали мольберт, подрамники, ящик с красками. Художественное училище на лето выезжает в Нергешуйфалу, чтобы быть поближе к мастеру живописи Кернштоку, который живет там на даче.

Народный комиссариат пропаганды предоставил Йолан отпуск, и она едет тоже туда. Будет рисовать, писать пейзажи. Правда, они с Тибором опять будут жить в разлуке, как всегда, — с самого начала…

Йолан вскочила с постели и широко раскрытыми глазами взглянула на мужа. Сон словно рукой сняло.

— Тибор, — тихо проговорила она, — я ведь могу поехать в Нергешуйфалу и через неделю…

Тибор промолчал. Нет, не может он позволить этого! Нельзя Йолан оставаться в поезде. Невозможно. Иначе он должен будет каждому бойцу разрешить жить здесь с женой. А что, если в Шопроне Йолан поселится в гостинице?.. Но тогда и другие захотят поселить в гостинице своих близких. У всех только и будет на уме — как бы улизнуть в город. Нет, нет, дисциплина прежде всего! И Тибор в ответ на слова жены отрицательно покачал головой.

Но Йолан словно и не заметила его отказа.

— Не хочу быть навязчивой. Но, может быть… вше остаться с тобой? На этот раз вы едете не на боевую операцию? Правда, ведь?

— Когда будем подъезжать к Токоду, я разбужу тебя, — твердо ответил Тибор. — Тогда и поговорим, а сейчас спи. Мне еще надо обойти поезд. Пойми, — вдруг ласково произнес он. — У нас здесь казарменный режим. Нельзя тебе оставаться. — Тибор, наклонившись, поцеловал жену и ласково погладил ее руку. — Поспи еще немного…

Он вышел из купе. «Ничего, скоро будет легче! Тогда на все хватит времени — и личная жизнь не будет мешать выполнению общественного долга… Однако и в самом деле пора пройти по вагонам».

Тибор идет быстро. Стеклянная дверь в купе Лейрица зашторена. В купе у Ласло темно, даже ночник не горит. Зато ярко освещено купе членов трибунала.

Янош Кёвеш расположился за откидным столиком возле окна н что-то подсчитывает. Заметив Самуэли, он козыряет ему. Напротив Яноша спит на своей полке Браун, крепко спит, как сурок, даже яркий свет лампы не мешает ему. Оба члена трибунала — Кёвеш и Браун — по совместительству уполномоченные Советского правительства по обеспечению Будапешта продовольствием. Им вменено в обязанность налагать на население «контрибуцию». Хлопотное это и опасное дело! Откозырнув Кёвешу, Самуэли подумал с невольной завистью: «У него столько дел, что дня не хватает».

…Тибор шел по коридору от одного купе к другому. «Гражданская специальность Брауна, — припоминал он, — токарь по металлу. В Хайдусобосло он с винтовкой в руках стоял возле окна в здании городского Совета и внимательно следил за тем, что происходило на улице (город был захвачен румынами). Янош Кёвеш держал наготове гранату — а вдруг румыны обнаружат их и нападут! И в то же время оба внимательно слушали допрос трех предателей, который шел в Совете».

Трудно им пришлось в тот день, но ничего не смогло помешать трибуналу вынести суровый и справедливый приговор.

Как давно это было!.. Как много дней и недель прошло с тех пор!.. А сколько событий!

Каждый месяц диктатуры пролетариата не похож на другой. С 21 марта, со дня победы революции до середины апреля, дни шли под знаком революционного подъема, а во второй половине апреля возникли неразбериха и разброд, пришлось наводить порядок.

В мае венгерская Красная Армия одержала ряд блестящих побед. В июне… этот досадный отвод войск… — Тибор поморщился, как от боли.

А вот купе Манна и Герлеи. Оба взводных командира уже крепко спят. Повернувшись в разные стороны, они дружно похрапывают. В головах Йожефа Манна болтается на вешалке матросская бескозырка.

А за окном вагона где-то далеко-далеко мигают огни. Должно быть, поезд подходит к Эстергому! Да. Вот и вокзал.

Отец Гезы Герлеи — бедный учитель из Северной Венгрии. Когда он овдовел, на руках у него осталось десятеро детей. Он снова женился, и от второго брака у него родилось еще десять ребят. В год, когда появился на свет двадцатый нахлебник, отец семейства совершил паломничество сюда, в Эстергом, и добился аудиенции у герцога-примаса католической церкви — архиепископа Эстергомского. Чадолюбивый отец просил оказать ему посильную помощь — всевышний ниспослал слишком много чад. Его преосвященство Янош Чернох ханжески благословил беднягу и дал отцу двадцати голодных детей одну-единственную золотую монету!

Самуэли обошел три вагона, где размещались солдаты. В каждом купе — порядок, лица здоровых молодых солдат разрумянились от сна.

В конце третьего вагона одно купе было отведено для караульной команды. Самуэли решил заглянуть туда.

— Как проходит ночь, товарищи?

Четыре дружных голоса отозвались:

— Живем помаленьку, батько Тиби!

— Ночь, а вы опять не спите, — заметил Дюла Йонаш, воевавший иод командованием Самуэли еще в Советской России.

Сказав это, Йонаш прислонился к стене и, надвинув на глаза фуражку, продолжал дремать. Рядом с ним пристроился Шандор Гашпар — бывший матрос, токарь. Двое других склонились над шахматной доской.

Как всегда, Самуэли присел здесь на несколько минут — следил за ходом игры. Один ни шахматистов — Вилл — слесарь, человек он грамотный, сдал экстерном за четыре класса гимназии поело того, как помогал учиться мальчишке — сыну своего мастера. Мастер был доволен: ученик оказался даровым домашним репетитором. Другой шахматист — Штурц — токарь по металлу. С ним Тибор познакомился еще в России. Отважный человек, пулеметчик.

Сейчас слон Вилла занял выгодную полицию и оказывает сильное давление на позицию Штурца. Однако пулеметчику удалось не только отразить нападение, но и перейти в контрнаступление. Тибор забыл обо всем, следя за поединком. И только голос Вилла вернул его к действительности.

— Тебе заступать, — сказал Вилл Гашпару.

Тот вскочил, потянулся, одернул на себе кожанку и взял винтовку «на ремень».

— Спокойной ночи, товарищ народный комиссар!

Вслед за ним, попрощавшись, вышел и Самуэли.

В салон-вагоне на толстом, украшенном затейливыми арабесками ковре он увидел газету. И хотя Самуэли понимал, что газета сползла от тряски с его письменного стола, в памяти его, как при вспышке магния, возникла сцена, разыгравшаяся здесь недели две назад.

Поезд особого назначения стоял на запасных путях Западного вокзала. Туда же прибыл рабочий полк Фехера, возвратившись из междуречья Дуная и Тисы. Полковник воспользовался этим, чтобы нанести прощальный визит, как он выразился, «господину командующему фронтом по случаю успешного завершения совместной операции». Самуэли усадил в кресло дородного офицера. Тому явно польстило, что его удостоили столь высокой чести — сидеть в салон-вагоне бывшего эрцгерцога. Он даже пощупал стену нагона, обитую красным бархатом. Уже уходя, полковник обратился к Самуэли с неожиданной просьбой:

— Я надеюсь, господин командующий фронтом поддержит мой рапорт об откомандировании меня в действующую армию?

— В какую же это действующую армию?

— Да в ту, что воюет… на северном фронте… против чехов!

— Но там ведь перемирие.

Полковник побледнел.

— Как так? — спросил он.

— Неужели газеты не дошли до вас? — удивился Самуэли и сунул Фехеру в руку свежий номер газеты «Непсава». Пробежав глазами сообщение, Фехер выронил газету и, несвязно бормоча, что все это слишком неожиданно, что он ошеломлен, вышел из вагона.

Самуэли был озадачен поведением полковника.

Кадровые офицеры и раньше не очень-то следили за газетами. Но возможно ли, чтобы те, кто окружает полковника Фехера, не слышали сенсационной новости: ведь в армии только и разговоров было, что об отводе войск. Просто уму непостижимо.

Но вскоре, когда Отто Корвину пришлось подвергнуть Фехера аресту, все стало понятно…

Имре Фехер был потрясен не столько известием об отступлении Красной Армии, сколько страшной догадкой. Он вдруг со всей остротой понял, что бывшие однополчане чуждаются его. Вот почему весть о прекращении боевых действий не дошла до него раньше! Кадровые офицеры просто бойкотировали старого полковника! Он вспомнил, как в Будапеште дежурные офицеры демонстративно уходили прочь при его появлении.

Штромфельд возражал против отвода красных войск из Словакии и потому подал в отставку. Полковник генерального штаба, кадровый офицер Австро-Венгерской монархии не стоял уже во главе армии — и престиж Красной Армии сильно упал в глазах Фехера. Капитана Лайтоша в штабе полка тоже не оказалось — его арестовали как одного из руководителей будапештского контрреволюционного путча. Значит, пока он, полковник Фехер, руководил в Дунапатае боевыми операциями красных, господа офицеры не на жизнь, а на смерть сражались с красными на улицах Будапешта! Это он, сам не сознавая того, нанес под Дунанатаем решающий удар своим бывшим однополчанам.

Фехера угнетал бойкот сослуживцев, и все же, когда его пригласил к себе полковой адъютант Герцог и предложил подписать документ, в котором заведомо ложно утверждалось, будто Самуэли и его люди в Шольте, Дунапатае и Калоче злоупотребляли служебным положением, превысили свои полномочия, действовали противозаконно, недопустимо грубо и крайне жестоко, Фехер сначала отказался. Правда, он всячески заверял, что готов чем угодно искупить свою ошибку и смыть с себя клеймо «красного», но подписывать сфабрикованный протокол не станет?

Хоть он и не знает ничего о деятельности чрезвычайного трибунала, в Калоче он случайно слышал рассказ поручика Куташи, тот ходатайствовал перед трибуналом за младшего брата доктора Линга, и так как Куташи удалось доказать, что юноша участвовал в вооруженной стычке по принуждению белых, его выпустили на свободу. Нет, не может он ставить свою подпись на заведомо лживом документе! Если уж на то пошло, пусть ему дадут возможность восстановить честь с оружием в руках. Он готов на все: может изорвать Дом Советов или застрелить на улице любого из руководящих деятелей Венгерской Советской Республики.

— Но поймите, у нас сейчас другая тактика! Мы погорели, черт возьми! — воскликнул Герцог, с нарочитой вульгарностью подчеркивая этим свое неуважение к воинскому званию Фехера. — Поймите, какую угрозу для нас представляют Самуэли и его трибунал. Ведь они пресекают в корне все наши действия… Мы должны поколебать авторитет трибунала, подорвать доверие к нему, а для этого надо представить его деятельность в неблаговидном свете. Клевета — сильнодействующее политическое оружие. Если вы подпишете вместе с нами протокол, то заслужите нашу глубочайшую признательность, ваше высокоблагородие! Сделаем дело — и скроемся вместе!

После минутного раздумья Фехер сдался.

— Ну, ладно, — сказал он, — если это политическое оружие, будь по-вашему. Я готов поставить свою подпись…

И он размашисто расписался.

Офицеры, прикомандированные к штабу Хаубриха, размножили фальшивку на канцелярском гектографе и в тот же день разослали ее по городу.

Полковник Фехер решил не дезертировать. Увидев вошедших в казарму двух штатских, он, не раздумывая, направился к ним.

— Вы, вероятно, за мной, господа? Честь имею представиться — Имре Фехер.

Следственному отделу Народного комиссариата внутренних дел не пришлось прилагать особых усилий, чтобы он чистосердечно во всем признался.

— Я не оправдываюсь, но считаю долгом объясниться. Вину перед людьми своего круга — я насолил им в Дунапатае — можно искупить, только причинив вам, красным, вред. Вот почему я поставил подпись на фальшивке. Я готов подвергнуться любому наказанию, лишь бы смыть с себя клеймо «большевистского прислужника».

Самуэли возражал против того, чтобы Фехера привлекали к уголовной ответственности. Именно энергичные действия полковника способствовали быстрому подавлению мятежа. Тибор настойчиво внушал Корвину, что целесообразнее покарать тех, кто вовлек Фехера в грязную историю. Но к тому времени уже стали сказываться последствия крикливой кампании, поднятой главой итальянской миссии в Будапеште, пресловутым подполковником Романэлли, по спасению контрреволюционных заговорщиков и противодействие, саботаж правых социал-демократов. Рабочие, возмущенные многочисленными жертвами 24 июня, требовали дать врагу решительный отпор и на белый террор ответить красным террором. Но правые паникеры, страхуя себя на тот случай, если контрреволюция одержит верх, всячески выгораживали пособников реакции и добивались, чтобы даже главари путча, поднятого в Будапеште, избежали возмездия.

Где тут было думать о выявлении и разоблачении подлинных вдохновителей вражеской вылазки! Узнав, что его освободят, Фехер расстроился. Он заявил следователям, что требует подвергнуть себя наказанию.

«Я должен, — уверял полковник, — восстановить доверие однополчан. А я смогу это сделать лишь в том случае, если буду заточен в застенок красными… И… откровенно говоря, — сокрушенно говорил полковник, — я ведь в самом деле заслуживаю наказания…».

Следователь, посчитав Фехера рехнувшимся, ничего не ответил, сунул ему в руку пропуск и показал на дверь.

Около часа слонялся полковник по улицам. Великодушие красных повергло его в отчаяние. Краска стыда заливала его лицо. Теперь уже не от сознания того, что офицеры считали его отщепенцем, сколько от угрызений совести, — как мог он, честный офицер, подписать фальшивку? Наконец Фехер принял решение. Вернувшись назад, к зданию следственного отдела, он подошел к часовому, стоявшему у подъезда на посту, и с размаху ударил его кулаком в лицо. Солдат пошатнулся, но через мгновение сорвал с плеча винтовку и прикладом ударил Фехера по руке, потом, нажав кнопку звонка, вызвал караульных.

Полковника пришлось отправить в госпиталь. Туда тотчас поспешили антантовские представители, чтобы составить официальный акт о «нанесении полковнику оскорбления действием». Романэлли тут же настрочил ноту протеста по поводу «скандальных эксцессов» и уже собирался направить ее народному комиссару иностранных дел Венгерской Советской Республики. Но, к величайшему изумлению непрошеных заступников, Имре Фехер на этот раз заявил, что ему абсолютно нечего сообщить о случившемся, и повернулся спиной к незадачливым визитерам.

Да и что он мог им сказать?..

Самуэли поднял с полу газету. Свежий номер «Вёрёш уйшаг». В раздумье прошелся по салон-вагону, потушил ночники и по переходу, напоминающему мехи гармошки, направился в смежный вагон.

Его обдало ночной свежестью — в коридоре были открыты окна, и большие, величиной с горошину искры влетали в вагон. Пришлось закрыть все окна. Уголь скверный. Да и того не хватает…

В ту памятную ночь, когда они ехали в Задунайский край, искры прожгли у них одежду, даже кожанки не пощадили. Тибор улыбнулся, вспомнив, как на рассвете они взглянули друг на друга и замерли в удивлении: черные с ног до головы от копоти, даже красный флаг возле паровозной трубы почернел. Одежда усыпана тысячами дымных крошек, притронешься к любой — и она тотчас рассыплется, обнажив дырочки с обуглившимися краями — ну ни дать ни взять решето…

Самуэли вошел в вагон-ресторан. Здесь тоже горели ночники. На выстроившихся по обе стороны вагона столиках поблескивали бутылки с минеральной водой.

— Тибор!

Он только сейчас заметил в дальнем темном углу неподвижно сидевшего человека.

— Лаци! Что ты тут делаешь в такой поздний час?

Самуэли подошел к брату и сел напротив него за столик.

Брата Ласло Тибор любил больше всех других своих родных, чувствовал — он ему самый близкий по духу. С тех пор как они неожиданно встретились на курсах агитаторов в Кремле, их пути пошли рядом. Теперь Ласло олицетворял для Тибора родной дом. Ведь очень редко удается увидеть близких. А как порой он тоскует без них! С Золтаном Тибор встречается лишь, когда тот приезжает в редакцию «Вёрёш уйшаг», а это случается не часто. Дёрдя, проявившего столь похвальную стойкость в операции на Дунае.

Тибор отослал в наркомат — ему ведь только двадцать лет… Иштван совсем еще юнец, а Янош — и вовсе мальчишка. Старшая сестра Маргит замужем, у нее своя семья, свои заботы. С зятем Силардом — он работает у Бела Куна — изредка удается встретиться. Отец с той поры, как румыны оккупировали родной город Ниредьхазу, перебрался в Дьёр; трудно урвать свободный денек, чтобы навестить старика! А Ласло всегда с ним. Они понимают друг друга с одного взгляда, с полуслова. Не случайно Ласло числится его заместителем. Пока Тибор принимал участие в работе съезда Советов, Ласло во главе отряда спецпоезда блестяще выполнил важную операцию: за двадцать четыре часа демонтировал оборудование и станки на Гачской суконной фабрике и вместе со всей готовой продукцией вывез в Будапешт под носом у белочехов.

Самуэли протянул брату портсигар и подождал, пока Ласло удалось высечь огонь зажигалкой, сделанной из патронной гильзы. Это был сувенир времен мировой войны.

— Думу думаю, братишка, — заговорил Ласло. — Так же, как ты. Вижу — невеселые мысли тревожат тебя. Должно быть, ломаешь голову над тем же…

— Брось говорить загадками!

Тибору неприятно, что брат заметил его удрученное состояние. Досада на самого себя стала острее.

— Откуда тебе знать о моих думах? — негромко сказал он. — Лучше расскажи, чем ты озабочен!

— А тем, — облокотившись на столик, ответил Ласло, — что эта наша поездка лишена смысла. Пока не будет создана самостоятельная партия коммунистов, до тех пор мы для большей части руководящих деятелей нынешней партии — я даже затрудняюсь, как назвать ее, — останемся пасынками, А впрочем, что тратить попусту слова? Скажу коротко, Тибор: тебе надо уйти… на отдых.

Кровь бросилась в голову Тибора. Он вскочил с места и запальчиво крикнул:

— Это мне-то… на отдых?! Когда надо строить новый мир?!.

— Э, брось кипятиться, сядь, — спокойно сказал Ласло. — Ничего мы теперь не строим! Ни ты, ни я. Ты, если можно так выразиться, — внештатный член правительства. Сказалось давление «большинства»? Да. Потому что именно оно делает сейчас погоду. Это большинство уже свернуло с революционного пути, стало быть, ты им не нужен. Ты слишком непреклонен и проницателен. Они наполнили атмосферу вредоносными бациллами, а ты по каждой бацилле открываешь огонь…

Тибор с такой силой ударил кулаком по столу, что Ласло показалось, будто содрогнулся весь вагон.

— Что за ахинею ты плетешь? Или разуверился в чем-то!

— Если бы разуверился, не стал бы уговаривать тебя уйти на отдых, покуда снова но сможешь взяться за настоящее дело. Сейчас ты бессилен что-либо изменить.

— Так уж и бес-си-лен?.. — повторил вполголоса Тибор, и слова его гулко отозвались в вагоне, словно произносил он их в пустой бочке.

Братья замолчали. Впрочем, думали опять об одном и том же.

Тибор на все лады повторял про себя это странное для него слово: «отдых». Праздное времяпрепровождение, ничегонеделание недостойно революционера! Но заслуженный отдых? Что тут постыдного? Разве бойцы не нуждаются в отдыхе? Разве отдых — это бегство с поля боя?

Вдруг в вагоне-ресторане вспыхнул яркий свет. В дверях стоял Лейриц.

— Тибор, мы всюду разыскиваем тебя. А где же твоя жена?

Тибор Самуэли недоумевающе взглянул на него. На лице Лейрица — тоже удивление.

— Ты распорядился, чтобы на станции Нергешуйфалу задержаться подольше…

Самуэли только теперь заметил, что поезд стоит.

— Мы прибыли в Токод?

Лейриц не сдержал смеха.

— Да нет же! Мы уже в Нергешуйфалу. Ты забыл разбудить жену? Я поговорю с начальником станции, попрошу отвести нас на запасный путь. Разреши, — Лейриц взял сигарету из портсигара, лежавшего на столике, и, постукивая ею по металлической крышке, размял пальцами. — По нынешним нашим делам мы можем стоять здесь хоть до скончания века.

— А на этом пути нам нельзя оставаться?

— Только семь минут. Мы плетемся в хвосте поезда, который следует по расписанию, а позади нас еще состав, и тоже по расписанию. Мы зажаты графиком, как клещами.

— Двинемся дальше, Арпад, — решительно сказал Тибор.

— А разве Йолан не сойдет?

— Нет.

Лейриц быстро ушел. Вслед за ним вышел в тамбур и Тибор.

— Сегодня никак не могу закончить обход, — бросил он на ходу Ласло.

Когда он вернулся в свое купе, поезд мчался на всех парах. Услышав его шаги, Йолан проснулась и встревоженно спросила:

— Уже Токод?

Самуэли присел на край постели.

— Мы проехали Нергешуйфалу, — сказал он и посмотрел на нее, улыбаясь.

Йолан боялась поверить этому, она прижалась к окну, напряженно вглядываясь в предрассветную мглу.

— Ты шутишь, что ли? — спросила она наконец.

— Какие шутки? — Тибор с нежностью взял

за руку… — Мы совершим с тобой свадебное путешествие. Я попрошу предоставить мне отпуск на несколько дней.

13

Наверное, те, кто верил клеветническим россказням о нем, немало бы удивились, узнав, где решил провести Тибор Самуэли свой короткий отпуск.

Селение Рёйтёк… Оно расположено в самом центре охваченной мятежом части Задунайского края. Всего лишь месяц назад Самуэли со своим отрядом подавил здесь восстание, и враги на всю страну вопили о его жестокости.

И вот он снова здесь. Приехал с женой, чтобы побродить по холмам и лесам и вспомнить, что есть еще на свете слова: покой, тишина, счастье…

Во всей округе нет ни воинской части, ни органов государственной безопасности. Единственная защита — крохотный никелированный пистолет, завернутый в носовой платок, и, как у каждого члена правительства, — два охранника. Комиссар по производству рёйтёкского хозяйства Лайош Хедьмеги Киш куда только не писал о том, чтобы Самуэли выделили усиленную охрану. Тибор ненароком узнал об этом и каждый раз, встретив комиссара возле усадьбы или на улице селения, шутливо спрашивал:

— Ну как, товарищ Киш, удалось усилить красногвардейскую охрану?

Да, Тибор чувствовал себя здесь в полной безопасности. Контрреволюционеры потерпели поражение и были высланы, а местных жителей ему опасаться нет чего, ведь они хорошо знали его…

Самуэли прибыл тогда в селение под вечер. Ночь провел в замке барона Берга, одного из подстрекателей контрреволюционного мятежа. Пронюхав о приезде грозного наркома, барон поспешно бежал за кордон. Наутро Самуэли допросил задержанных и всех отпустил на свободу — проступки их оказались несерьезными. А главный зачинщик беспорядков, писарь, уже сидел за решеткой. Разворованную из замка мебель и вещи Самуэли приказал отобрать и водворить обратно в замок. А сам уехал. Но за короткое время этот укромный уголок, где журчал в зеленой долине ручей и тихая дубрава шелестела узорной листвой, полюбился ему. Вот и решил он приехать сюда с Йолан.

Тибор и Йолан занимали две скромные комнаты на верхнем этаже барского дома. Безвкусные и вычурные обои вызывали у них нередко смех. На обоях в комнате, где поселилась Йолан, были изображены два громадных попугая. Они умильно целовались среди аляповатых букетов из ярко-красных маков. Тибор предпочел поселиться в смежной, мрачноватой комнате, оклеенной бордовыми обоями. В замке было около тридцати комнат и залов. В одном из них размещалась библиотека, где полки прогибались под тяжестью бессистемно подобранных книг. Главное содержание библиотеки составляли дешевые романы дурного тона, и Тибор с трудом выбрал несколько путеводителей да четыре-пять более или менее интересных книг. В одном зале, увешанном дорогими голландскими гобеленами, стояла неуместная громоздкая мебель, в другом — безвкусная люстра никак не гармонировала с антикварными украшениями. В просторном холле, отделанном панелью из орехового дерева, на стене висели оленьи рога — непременные атрибуты провинциальных барских усадеб. Из холла вела на верхний этаж деревянная лестница.

Зато в парке все дышало гармонией и покоем. Парадный вход с каменным порталом был увит диким виноградом, самшитовый бордюр окаймлял тенистые аллеи. Могучие платаны осеняли прохладой ярко-зеленые веселые лужайки.

Целые дни Йолан и Тибор проводили в лесу и в парке. Казалось, их недавняя юность снова возвратилась к ним. Как дети, со смехом бегали они друг за другом под деревьями. Тибор в гражданском платье, в шляпе, привезенной им еще из Швейцарии. Держась за руки, часами бродили по окрестным полям, с наслаждением вдыхая воздух, напоенный ароматом сена. Седоволосые крестьяне, степенно покуривающие свои короткие трубки, ласково приветствовали их при встрече. Тибору, не знавшему до сих пор ни минуты покоя, жизнь которого была всегда полна непрерывного напряжения, несколько дней, проведенные здесь, показались месяцами безмятежного счастья. Так вот, оказывается, каким может быть человек, когда вокруг него мир и тишина!

Они шли с Йолан по мягкой, горячей от солнца дороге, а кругом шелестела трава, и высоко в безоблачном небе носились птицы. Они шли молча, ни о чем не думая. Вдруг чей-то громкий возглас: «Пролетарабтейлунг [18], смирно!» — нарушил звенящую тишину летнего дня. От безмятежного созерцательного состояния пе осталось и следа. Тибор настороженно оглядывался, словно чуткий конь, услышавший сигнал боевой тревоги. И наконец все понял: это босоногие крестьянские ребятишки играли в дорожной пыли…

Отправляясь на прогулку, Тибор всегда брал с собой потертое солдатское одеяло. Чего только не покидало оно на своем веку! Когда грянула мировая война, капрал Самуэли перед отправкой на фронт собственноручно вышил в одном из его уголков свою монограмму: «Т. С.» С той поры одеяло неизменно сопровождало Тибора во всех его странствиях, объехав с ним чуть ли не полмира. И вот теперь оно с ним в Рёйтёке. Йолан всегда благоговейно смотрела на монограмму, представляя себе, как неумело орудовал иголкой новобранец Тибор.

Порой где-нибудь на заброшенной лесной поляне они расстилали старое одеяло и долго лежали на нем, глядя в небо, на покачивающиеся верхушки деревьев и белые плывущие облака. И казалось им, что они совсем одни на целом свете. Они и вправду были одни. Единственные, с кем они беседовали по вечерам, были их охранники. Тибор давно знал их обоих. Антал Габор — коренастый, смирный, молчаливый человек, бывалый солдат. Другой — Лайош Ковач — широкоплечий стройный здоровяк с ясными глазами. Ковач — участник матросского восстания 1918 года, моряк, он тосковал о море, и необозримые дали голубого неба напоминали ему безбрежную синеву морских просторов. Ковач охотно рассказывал о событиях, разыгравшихся в Которской бухте. Однажды он даже показал Тибору революционное воззвание к матросам и тут же, аккуратно сложив листок, снова бережно спрятал его в бумажник.

Но порой Йолан и Тибор чувствовали себя одинокими в огромном пустынном замке. Как-то вечером Самуэли позвонил по телефону в Будапешт своему заместителю доктору Хавашу.

— Что нового? — спросил он. — Дел, наверное, по горло?

— Да нет, дел поубавилось! — весело ответил доктор. — Все идет как по маслу, осталась чисто административная работа. Когда ты отпустишь меня наконец обратно в Приют для инвалидов войны?

— Не знаю, — засмеялся Тибор, — а пока могу предоставить тебе отпуск и срочно вызываю с женой в Рёйтёк. Приезжайте к нам как можно скорее!

Супруги Хаваш приехали на следующий день и поселились в соседних комнатах. Теперь они вшестером собирали в лесу малину, гуляли по парку и, устав, отдыхали на потертом, объездившем полсвета солдатском одеяле. Одно огорчало доктора Хаваша: плохо выглядит его друг, исхудал, озабочен. Как ни старался он казаться веселым, а Хаваш видел, что тяжело на душе у Тибора.

Однажды вечером нежданно-негаданно нагрянул еще один желанный гость — Арпад Лейриц.

— Что нового? — обнимая друга, нетерпеливо спросил Тибор.

— Новость первая — к вам явился незваный гость, то есть я!

После веселого, оживленного ужина Тибор упросил Лейрица сыграть на рояле. Вся компания расположилась в музыкальном салоне, и Лейриц сел за рояль. Он исполнял сонату Бетховена. Тибор, слушая его, затаил дыхание, и ему порой казалось, что за окнами шумят не широколистные платаны, а качаются мохнатые сибирские сосны и стелятся бескрайние белые снега. Милый Арпад, как он играл тогда, в тот незабываемый зимний день. Ведь это он, Лейриц, крикнул тогда Тибору через расписанное морозными узорами окно, что свершилась революция. Верный друг, суровый солдат, каким нежным и отважным сердцем надо обладать, чтобы так играть!.. Чувство благодарности переполняло Тибора. А музыка звенела, приподнятая, искрящаяся безудержным жизнеутверждающим весельем. Она вселяла в сердце бодрость, надежду и жажду деятельности…

На следующее утро во время прогулки в парке, улучив момент, когда они остались одни, Лейриц рассказал о том, что Тибору предстоит приступить к исполнению секретного задания, причем безотлагательно.

— Я сразу подумал, что ты приехал сюда неспроста, — заметил Самуэли. — Надо отменить приготовления к послеобеденной прогулке.

— Напротив! — возразил Лейриц. — Это задание потребует множества прогулок, и довольно дальних. Дело вот в чем: нужно прорвать кольцо блокады, сомкнутое вокруг нас Антантой, и установить сношения с внешним миром. Нам необходимы оружие, боеприпасы, военное снаряжение. Кое-что можно получить из Винер-Нёйштадта. Тамошние товарищи обещают доставить оружие и боеприпасы к самой границе. Но как переправить их за кордон? Эту задачу нужно решить в кратчайший срок. Когда обсуждали вопрос, кому поручить столь ответственное и сложное дело, выбор пал на тебя. Товарищи уверены, что ты, и только ты, сможешь наладить перевозку оружия через австро-венгерскую границу. Тебе ведь не занимать опыта, как проводить подобные операции. Помнишь, как в январе ты буквально под носом у французов увел из Сегеда целую колонну автомашин?

— Но почему именно сейчас так срочно понадобились оружие и боеприпасы? — спросил Самуэли, пристально взглянув на Лейрица. Тень озабоченности пробежала по лицу Арпада, и у Тибора мелькнула догадка: не иначе как решили подсластить горькую пилюлю, прежде чем дать проглотить ее. — А ну-ка, выкладывай все начистоту!

— На последнем заседании Правительственного Совета точка зрения Бела Куна была отклонена большинством голосов, — сказал Лейриц. — Но, поскольку заправилы Антанты не выполняют обещаний, которые даны в ноте Клемансо, большинством в правительстве было решено оказать давление на румын вооруженными силами и заставить их отступить за демаркационную линию. Предполагается, что к концу июля части Красной Армии форсируют Тису и освободят Затисский край.

— Я глубоко убежден, что сейчас возобновлять военные действия не следует, — сказал Самуэли и задумался. Новость явно озадачила его. — Раз уж мы пошли на перемирие, единственная разумная политика — держать курс на его сохранение. Надо всемерно использовать передышку. Военные действия затруднят разделение с правыми, помешают организации самостоятельной партии коммунистов…

— Ничего не поделаешь: шовинистически настроенные офицеры генштаба проявляют крайнее нетерпение, а правое крыло партии присоединилось к ним.

— Все это весьма прискорбно, — сказал Тибор. — Нам, пожалуй, нескоро удастся наладить дела в стране. Выходит, самые ярые сторонники войны — это те, которые несколько недель назад истерически вопили о заключении перемирия? Куда же девалось их миролюбие? Тогда они брюзжали по поводу победоносного наступления на севере, теперь беснуются, видя, что мы достигли явных успехов в революционном преобразовании страны…

Тибор понимал: неожиданное изменение политического курса чревато многими тяжелыми последствиями. Но приходится подчиняться дисциплине.

Выходит, что теперь главная задача, поставленная правительством, — обеспечить форсирование Тисы и провести освобождение Затисья.

Вот для этого прежде всего и необходимо доставить из Винер-Нёйштадта пулеметы и боеприпасы и наладить тайную переброску их через границу. Стало быть, действовать надо без промедления.

Встретив во время послеобеденной прогулки Хедьмеги Киша, Самуэли обратился к нему:

— Не могли бы вы оказать мне услугу? Меня интересует одно деликатное дело. О нем осведомлены многие местные жители или, во всяком случае, догадываются. Однако говорить па эту тему с официальным лицом они избегают, боясь проболтаться. Даю вам честное слово — меня это дело интересует не как представителя власти. Вы же знаете — я не таможенный инспектор.

— Короче говоря, — понял его Киш, — товарищ нарком интересуется контрабандой…

— Как это вы так быстро догадались? — удивился Самуэли.

Хедьмеги Киш загадочно улыбнулся.

— Да, народ помалкивает. Контрабандистов не выдает. Всех других нарушителей порядка и уголовных преступников народ укрывать не станет. В контрабандном промысле простые люди не видят ущерба, а вреда, наносимого контрабандой государству, им не уразуметь. К тому же каждый знает — таможенная инспекция имеет непосредственное отношение к контрабанде. Так что догадаться, о чем вы завели речь, не так уж трудно. Но насколько я знаю, в наших краях контрабандистов нот. Их надо искать где-нибудь поближе к границе. Я постараюсь разузнать. Только имейте в виду, товарищ нарком… контрабандисты, что греха таить, переправляют пороз границу продовольствие, завозят, понятное дело, из Австрии всевозможные вещи. Могу вас заверить — всяким там шпионам или белым офицерам эти люди не помогают. Это уж точно!

На следующий день Хедьмеги Киш сообщил Саму эли:

— Контрабандистов следует искать в курортном местечке Шаванюкут, оно славится своими минеральными источниками. Там держит корчму некий Зольнер. Его людям известны самые глухие лесные тропы, по которым контрабандисты пробираются за кордон.

На следующий день Тибор предложил Йолан совершить экскурсию по окрестным селам и городам. Конечно же, она с радостью согласилась. Поездка и впрямь была интересной. В Надьценке они осмотрели дворец графов Сечени, в селе Кигамартон ознакомились с родовым замком герцогов Эстерхази.

С особым интересом разглядывали мемориальную комнату композитора Гайдна. О ней им на днях рассказывал Лейриц. Домой возвращались через Шаванюкут и заехали в корчму Зольнера. Ужин там был устроен на славу, так по крайней мере показалось посетителям: у наркома, когда он садился в свой черный лимузин, был очень довольный вид…

А вскоре из Будапешта прибыл в Шаванюкут некий Барна, уполномоченный принимать товары, регулярно поступающие из-за рубежа. По ночам множество носильщиков перетаскивали на спине из

Австрии оружие и боеприпасы, без которых не обойтись теперь венгерской Красной Армии. Удалось-таки найти брешь в кольце антантовской блокады!

Делая вид, что отдыхает, Самуэли незаметно руководил всей этой сложной работой. Рёйтёк был подходящим местом для штаб-квартиры: расположен сравнительно недалеко, но и не слишком близко от границы. К Тибору приезжают гости, и это ни у кого не вызывало подозрений. А то, что нарком во время отпуска отправляет в Будапешт много писем и получает оттуда обширную корреспонденцию и, пользуясь единственным телефонным аппаратом, установленным в конторе усадьбы, порой разговаривает на эзоповском языке, — тоже никого не удивляло.

Теперь Самуэли проводил в своем рабочем кабинете полдня. А все свободное время посвящал чтению. Даже на прогулки отправлялся, держа книгу под мышкой. Однажды Хаваш заинтересовался, чем так увлечен Тибор, и взглянул на обложку: Анатоль Франс, «Боги жаждут».

— Они и по сей день жаждут… — заметил Хаваш, грустно вздохнув. — Я читал эту книгу.

— В наши дни сложные перипетии французской буржуазной революции приобрели особую актуальность. Ее уроки не случайно привлекают внимание наших современников. Не могу оторваться от этого романа. Ведь его герой — человек, любящий искусство, революционер, член трибунала… — взволнованно пояснил Тибор.

Доктор Хаваш хорошо помнил содержание книги. Молодой художник Эварист Гамлен становится присяжным заседателем трибунала революционной Франции; он с таким же рвением выполняет свои обязанности и так же фанатично предан революций, как в его товарищи-единомышленники. В конце концов он разделяет трагическую судьбу якобинцев, сложив голову на плахе.

— В одном мне хочется упрекнуть Франса, — сказал Самуэли. — Он лишь «фиксирует» исторические события, а сам как бы лукаво щурится. Мы, дескать, куда мудрее! Но ведь мы стали умнее благодаря опыту предшествующих поколений, ценой трагедий…

— Исторические романы писатели обычно адресуют своим современникам, — возразил Хаваш. — Как иначе воссоздать события прошлого, если не с позиции современников?

Пытаясь опровергнуть его, Самуэли раскрыл книгу и взволнованно прочитал:

— «Сын мой! Ты вырастешь свободным и счастливым. И этим ты обязан бесчестному Гамлену. Я жесток, чтобы ты стал счастливым, я бессердечен, чтобы ты стал добрым. Я беспощаден, чтобы французы, проливая слезы радости, обнимались». Книга заканчивается тем, что от революционеров отрекаются. Меня ничуть не беспокоят осыпающие нас бранью, я не обращаю внимания на их оскорбления.

Но мыслимо ли, Банди, чтобы наши дети судили о нас так, как это предсказывает Гамлен? Неужели они предадут забвению нашу самоотверженность, забудут, что мы действовали ради их блага?

— А что, если Анатоль Франс намеренно стремится вызвать у читателей именно те чувства, что взволновали тебя? Напоминает неблагодарным потомкам о священном долге — отдать дань уважения борцам прошлого?..

— В таком случае его перо где-то сфальшивило! — рассердился Самуэли. — Он не сможет достичь своей цели, развенчивая главного героя, Эварист Гамлен в состоянии любовного ослепления отправвить обвиняемого на гильотину! Если он способен на такое, я не могу отождествлять его с другими борцами французской революции!

Доктор взял книгу и стал перелистывать.

— А вот это, по-моему, совсем ни к чему, — замечает он. — Гамлен, до того как его поведут на плаху, пытается покончить жизнь самоубийством.

— Вовсе нет! — щеки Тибора запылали. — Анатоль Франс здесь строг, но справедлив. Гамлен сам отправил многих людей на гильотину и этим отличается от других героев, участь которых должен разделить. Его товарищей плаха превращает в мучеников, а для него — это уродливый, карикатурный исход. Только самоубийство может избавить его от этого! Но Гамлен — несправедливый судья, поскольку, вопреки своим благим намерениям, он однажды грубо злоупотребил своим положением. А потому его самоубийство не явилось бы торжеством справедливости! Вот что хотел сказать Франс!

14

Прошла неделя, с тех пор как Самуэли приехал в Рёйтёк. Надо было ехать на заседание Центрального Исполнительного Комитета. Йолан собиралась посетить Нергешуйфалу.

— Я бы очень скоро вернулся, — сказал ей Тибор, — если бы ты отказалась от своего намерения ехать в Нергешуйфалу и заниматься живописью.

Что ж, Йолан была готова поступиться всем, лишь бы быть вместе е Табором…

…Заседание было утомительный и затянулось до позднего вечера. Вернувшись к себе на квартиру в Дом Советов, Тибор решил тут же лечь спать, чтобы назавтра встать рано и скорее вернуться в Рёйтёк.

Но нерадостные мысли, возникшие на заседании, гнали сон. Тяжкий день провел он в Будапеште. Везде чувствовались нерешительность, идейный разброд, игнорировались жизненные интересы и законные права рабочих.

Бела Кун негодовал справедливо. Правые оппортунисты все яростнее противились упрочению пролетарской диктатуры, среди народа росло недовольство, слышался ропот. Реакция действовала открыто и нагло, занимаясь подстрекательством. Организационная работа по восстановлению самостоятельной партии коммунистов откладывалась до завершения военных операций, которые, по сути, еще и не начинались.

Самуэли беспокойно ворочался в постели. Уснуть решительно не удавалось.

Поздно ночью кто-то постучал в дверь. Это Бела Кун прислал за ним. Тибор быстро оделся и пошел к нему.

Бела Кун рассказал Тибору, что еще в начале июля в штаб главного командования венгерской Красной Армии явились два украинца. Они заявили, будто прибыли от товарища Подвойского, чтобы вести агитационную работу среди бывших русских военнопленных и призывать их вступить в ряды интернациональных полков. По их утверждению, они вылетели из Киева в то время, когда Самуэли находился в России. Но пилот совершил вынужденную посадку, и им пришлось свой путь продолжать пешком. Они долго скитались и пережили немало злоключений, прежде чем добрались до Будапешта. В штабе главного командования им предоставили специальный поезд. Сегодня оба украинца явились в зал заседаний бывшей верхней палаты парламента и там. при закрытых дверях, поведи секретные переговоры с венгерскими представителями. На переговоры не пустили даже Отто Корвина, который попытался выяснить, о чем идет речь. А когда участники совещания стали расходиться — их оказалось человек полтораста. Среди них Корвин заметил бывшего поручика Бабича, студента-медика Деака, Цагана, Фюлёпа Энглендера и других, известных своими анархистскими настроениями.

Следственный отдел Наркомата внутренних дел сразу же принял меры. Нынче вечером одного из участников совещания удалось арестовать, он выступал с речью в общественном месте и пытался склонить присутствующих к участию в левом путче. В кармане арестованного обнаружили список лиц — около двухсот человек, — которых подлежало в случае успеха путча «ликвидировать». Первыми в списке стояли Бём, Кунфи и другие правые социал-демократы, а также бывшие буржуазные политики. Стало быть, готовилась сугубо левацкая акция, инициаторы которой воспользовались приездом украинских «товарищей». Некоторые командиры дивизий готовы были двинуть своих солдат на Будапешт, дабы «показать, что такое настоящий коммунизм». Куна они «ликвидировать» не собирались, ограничивались лишь выводом его из состава правительства. А Тибора Самуэли намеревались провозгласить диктатором.

— Совершенно очевидно, что оба украинца — никакие не посланцы Подвойского, а провокаторы и агенты петлюровцев, — продолжал свой рассказ Бела Кун. — Час тому назад по моему приказу они арестованы и под конвоем доставлены в следственный отдел. Господа офицеры в штабе главного командования, наверное, даже не проверили документы у этих мерзавцев. Господ офицеров нисколько не беспокоит то, что их безответственные действия могут вызвать беспорядки, — негодовал Кун. — Предотвратить столь подлую и опасную вылазку левых экстремистов можно лишь в том случае, если но медли соберется чрезвычайный трибунал и сурово покарает украинских националистов-шпионов.

Украинским националистам не миновать расплаты. Позавчера Владимир Богданович Юстус, председатель русской партийной группы в Венгрии, сделал заявление об их подрывной деятельности, Русско-украинская партийная группа делегировала в качестве секретаря на агитпоезд украинцев — некоего Акинфиева. В первом же «агитпоходе» он стал свидетелем вопиющих фактов: украинские националисты тайком размножали на ротаторе меньшевистские листовки, призывающие бывших военнопленных к быстрейшему возвращению на родину. Акинфиев не смог раздобыть листовку, но он утверждает: когда о русском подразделении интернациональной бригады стали их раздавать, это вызвало такое возмущенно, что украинским националистам пришлось спасаться бегством — искать защиты у офицеров штаба главного командования.

«Вот, оказывается, с кем вступили в сговор ультралевые, — сокрушался Самуэли, слушая Куна. — Затаенное недовольство завело их на ложный путь.

Они идут рука об руку с пробелогвардейскими офицерами! А поборники переворота 21 марта? Сплачиваются вокруг нынешних левых экстремистов. Они не способны разобраться в обстановке. Даже Имре Дёгеи из охраны Бела Куна и тот замешан! Мы слишком много внимания уделяли правым, а заняться левыми у нас не хватало времени. Думали, мол, эти люди — коммунисты, сами найдут правильный путь…

И вот те, которые были готовы на все, чтобы «отстоять диктатуру пролетариата», оказались под вражеским знаменем. Какое упущение, какая трагическая ошибка! Наша ошибка…

Оказывается, можно мобилизовать немалые силы, чтобы добиться поворота влево. Но эти силы растрачиваются зря в подлой попытке путча авантюристов…»

А назавтра по городу уже шли толки о том, что на заседании чрезвычайного трибунала оба украинца были изобличены как белогвардейские офицеры-агенты, засланные врагом на территорию Советской Венгрии, и Самуэли вынес им смертный приговор, который уже приведен в исполнение.

В полдень представители левых явились к Бела Куну. Старик Энглендер, снедаемый угрызениями совести, разрыдался. Кун был разгневан. Он резко упрекал левых в легкомыслии, безответственности и выгнал их из кабинета. Но все же, связавшись с чрезвычайным трибуналом, предложил на этот раз не привлекать их к судебной ответственности.

Самуэли догадывался, что происходило в душах многих революционеров, самоотверженно выступавших 21 марта за установление в Венгрии Советской власти. Очень плохо было бы, если штурмовой отряд революции совсем изверился бы теперь в своих силах…

Упрочить положение Венгерской Советской Республики можно было, лишь оттеснив вражеские войска и освободив от оккупантов Затисский край… Борьба предстояла тяжелая, длительная. Правда, имелась и хорошая новость: главнокомандующим назначили Лавдлера вместо Бёма. Но из-за болезни Ландлер не смог принять участия в разработке оперативных планов предстоящей кампании. Да вот еще поддержка международного пролетариата может стать важным козырем. III Интернационал призвал рабочих всех стран выступить 21 июля с протестом против вмешательства империалистов во внутренние дела Советской России и Венгерской Советской Республики.

Самуэли решил незамедлительно возвращаться в Рёйтёк. Надо обеспечить доставку вооружения и боеприпасов из Австрии.

Намеченная на 21 июля международная забастовка пролетариата прошла успешно не во всех странах. Через несколько дней стало ясно, что ее воздействие на ход международных событий оказалось малоэффективным. Но в это время с восточного фронта поступили обнадеживающие вести. Войска венгерской Красной Армии успешно форсировали Тису и стремительно продвигались вперед! Однако уже 26 июля наступление приостановилось, и атаки ударных частей захлебнулись. А еще через день Самуэли узнал, что передовые части Красной Армии пришлось оттянуть на исходные позиции.

Утром позвонил по телефону Бела Кун:

— В Дьёре контрреволюционный мятеж!

И Самуэли вновь мчится на машине из Рёйтёка в Дьёр, а бойцы-ленинцы спешат туда на поезде особого назначения.

Правда, на месте выяснилось, что переполох подняли женщины, одурманенные вражеской пропагандой. Водворив в городе порядок, чрезвычайный трибунал условно наказал разбушевавшихся торговок.

29 июля Самуэли вернулся в Будапешт. Новости он услышал тревожные. Отступающие части Красной Армии под давлением превосходящих сил интервентов деморализованы, боевой дух подорван агитацией правых, многие кадровые офицеры-фронтовики — предатели. На все лады толковали о заманчивом предложении Антанты. Если, мол, сформируется «рабочее правительство» и будет покончено с диктатурой пролетариата, Антанта немедленно снимет блокаду, пришлет масло, сахар, мясо, муку… На улицах и площадях уже поговаривали «об эшелонах с продовольствием», якобы направленных в Венгрию, изголодавшиеся обыватели воздавали хвалу великодушию Антанты.

30 июля поступила неутешительная весть: румынские войска форсировали Тису! Военный комендант Будапешта Йожеф Хаубрих заявил, что не позволит бросить на фронт свежие части IV Будапештского корпуса, их надо держать в резерве — для защиты столицы.

Бела Кун обратился по радио к Советской России. Он просил начать наступление Красной Армии против королевской Румынии. Затем выступил с воззванием ко всем народам мира.

А на следующее утро Лейриц принес новость, заставившую Тибора еще более насторожиться:

— Нынче утром к нашему поезду подошла депутация каких-то разодетых дам и господ. Они почтительно обратились к бойцам-ленинцам «с покорнейшей просьбой дать автограф на «добрую память»»… К счастью, начальник караула Иштван Лукач разгадал их намерения и разогнал подозрительное скопище. Не иначе как реакция, почуяв перемену и горя желанием мести, фабрикует черные списки. Это нешуточное дело, Тибор, — грустно заключил Лейриц.

Самуэли молча стоял у окна. Он повторял про себя, словно заклинал: «Революция не должна потерпеть поражение. Ее победа неизбежна и закономерна!»

— Ну что ж, мне, пожалуй, пора возвращаться в Цеглод, — сказал, вставая, Лейриц. И ужо у самого порога, задержавшись на мгновение, добавил: — Табор… а не обняться ли нам на прощание?

— С чего это ты? — обернулся к нему Тибор и горячо пожал его руку. Рукопожатие, которым обменялись эти суровые, мужественные люди, было крепче обычного.

Эпилог

Тибор Самуэли был прекрасный, находчивый оратор. Но на заседаниях Правительственного Совета он выступал сравнительно редко и всегда старался быть немногословным. Однако 31 июля 1919 года, когда нужно было отстоять предложение Бела Куна, Самуэли решил выступить. Бела Кун настойчиво добивался созыва чрезвычайной сессии Будапештского Совета рабочих и солдатских депутатов. Он требовал бросить боевой клич: «Все — на фронт!» — и мобилизовать рабочих. В своем выступлении Самуэли обрушил град убедительных аргументов на маловеров, собиравшихся отступать без боя.

— Если Советской власти не удастся удержаться в Будапеште, — убеждал он членов Совета, — можно отойти с рабочими полками в Задунайский край и там продолжать борьбу. Ни в коем случае нельзя выпускать из рук завоеванную рабочими власть!

«В результате настоятельных требований Самуэли, — вспоминал спустя десять лет правый социал-демократ Велтнер, — Правительственный Совет так и не пришел к единому мнению. Но все сошлись на том, что следует еще раз попытаться оказать вооруженное сопротивление».

К утру 1 августа правое крыло мобилизовало псе свои силы. На совместном, заседании Правительственного Совета и партийного руководства правые развернули яростную атаку. И если раньше они маскировались, уверяя, будто тревожатся за судьбы диктатуры пролетариата, то теперь открыто отвергали ее.

— Если невозможно сохранить диктатуру пролетариата, попытаемся хотя бы предотвратить разгул белого террора, — предложил один из участников заседания.

Но кто-кто, а коммунисты знали, что избежать белого террора ни при каком правительстве не удастся. Лютый враг притаился, готовясь нанести последний удар! Жаждущие мести контрреволюционеры только и ждут, когда будет образовано новое правительство.

Но правые не хотели признавать никаких доводов и твердили свое: отказаться от борьбы и тем самым избавить рабочий класс от ужасов белого террора!

На заседании было принято решение: Правительственный Совет передает власть «профсоюзному» правительству, приемлемому для держав Антанты.

Однако кое-кто все еще опасался политического влияния коммунистов и бывших левых социал-демократов, вставших на их позиции. В результате демаршей, предпринятых эмиссарами Антанты, и действий социал-демократических лидеров Австрия предоставила им право убежища. Но Тибору Самуэли было отказано в этом. Отказ был равносилен смертному приговору. Во втором пункте инструкций, направленных Антантой «генералу» Бёму, прямо говорилось: «Коммунизм надлежит поставить вне закона».

— Мы потерпели поражение, — сказал после заседания Тибору Бела Кун. — В три часа дня открывается заседание Будапештского Совета, и мы объявим об отставке Советского правительства. Вам, Тибор, нельзя оставаться в Венгрии. Попытайтесь вылететь самолетом и попасть в Советскую Россию. Проинформируйте обо всем Владимира Ильича.

Самуэли молча кивнул. Еще во время работы съезда летчик Добош как-то приходил к нему и жаловался, что на аэродроме саботаж и что самолеты один за другим выходят из строя.

— Хорошо, товарищ Кун… Постараюсь добраться в Москву и повидать Ленина.

— Берегите себя, Тибор, будьте осторожны в пути!

…А ничего не подозревавшая Йолан с нетерпением ждала его в Рёйтёке. Самуэли решил написать Йолан, что в силу непредвиденных обстоятельств должен срочно выехать в Советскую Россию, что при первой же возможности пришлет за ней и они снова будут вместе.

Тревога за судьбу Йолан тяжелым камнем легла на сердце Тибора. Удастся ли спасти ее?.. Не сегодня-завтра начнут бесчинствовать белогвардейцы, волна террора захлестнет всю страну!

У Самуэли нет особого багажа. Большую часть средств из фонда партии он передал в надежные руки Бёшки Ормош и велел выдавать деньги товарищам, которые перейдут на нелегальное положение. Остальные он оставил у себя, чтобы раздать за рубежом нуждающимся эмигрантам. Письмо жене он тоже вручил Бёшке Ормош с просьбой передать по назначению.

А вот наконец и Добош. Он догадался, зачем его вызвали, но слова его неутешительны:

— Еще вчера мы располагали двумя исправными машинами. Правда, и они не годились для дальних перелетов, но все же можно было попытаться… Нынче ночью одну вывели из строя, а на другой какой-то мерзавец улетел утром в Сегед… Знай я об этом вчера — остался бы ночевать в кабине. Ну ничего, потолкуем с бортмеханиками… с одного самолета снимем воздушный винт, с другого — бензобак… Глядишь, за какие-нибудь трое, а может, и двое суток соберем аэроплан.

— Не стоит, Ангел. Уже поздно. Прощайте…

Добош крепко пожал Самуэли руку и, сгорбившись, вышел за дверь.

Что ж, надо сделать последнюю попытку… Тибор достал из кармана личные документы, сжег их и вынул из ящика паспорт на имя Ференца Краузе. Последний раз он воспользовался этим документом сто тридцать три дня назад. «Попробую перейти австрийскую границу в районе села Шаванюкут при содействии контрабандистов, — решил он. — Оттуда окольными путями доберусь в Советскую Россию, к Ленину…» Самуэли вызвал своего шофера Деканя.

Шофер нервничал: черный лимузин в ремонте, придется ехать на первой попавшейся машине. Сколько мытарств претерпел он, чтобы раздобыть ее.

«Все исправные машины на фронте», — отмахивались от него в диспетчерской гаража.

— Потерпите часок, товарищ нарком, — просил Самуэли Декань. — Раздобуду машину хоть из-под земли!

В три часа дня он действительно подъехал на открытом ярко-красном автомобиле.

— Эх, товарищ нарком, — сокрушался Декань, — не машина это, а настоящая развалина, давно ей пора на свалку. Фары разбиты, радиатор с вмятинами, мотор изношен до предела и в довершение всего — красный крикливый цвет!

Самуэли сел рядом с Деканем, а два охранника расположились на заднем сиденье. В путь!

В это время Бела Кун начинал свою прощальную речь на последнем заседании Центрального Совета рабочих и солдатских депутатов.

Самуэли оставил при себе охрану — двух бойцов-ленинцев. Один из них — поляк Максим Яблонский, другой — австриец Леопольд Хольцман. До отъезда он успел вызвать в Будапешт поезд особого назначения и передал доверенному лицу, чтобы тот проинформировал обо всем Ласло и Лейрица.

Самуэли сидел в машине хмурый, опустив голову. Нет, не за свою судьбу тревожился он! Угнетало сознание того, какая страшная трагедия ждет его родину.

Под Дьёром ветхая машина вышла из строя. Декань залез под нее и почти полтора часа они с Хольцманом, автомехаником по специальности, чинили ее. Тибор ходил взад и вперед по шоссе, разговаривая по-русски с Яблонским. Когда Декань наконец доложил, что все в порядке, Тибор сказал своему собеседнику:

— Расскажите потом обоим товарищам, что я сейчас вам говорил. Им тоже пора узнать о случившемся. Пусть они сами решают, как поступать. Я бы советовал воспользоваться благоприятным случаем и попытаться перейти за кордон.

Яблонский согласно кивнул.

А когда подъезжали к Шопрону, машина снова отказала. На этот раз и Яблонский — тоже опытный водитель — полез под кузов. Прошло еще около часа.

Стало темнеть. Это было кстати: в темноте не так бросался в глаза цвет автомобиля. Наконец замелькали впереди огни Рёйтёка.

Услышав рокот мотора, Йолан с бьющимся сердцем подбежала к окну. Последние дни тревожное ощущение не покидало ее ни на минуту, даже шелест листвы навевал безотчетный страх. А все потому, что не было рядом его. А тут еще экономка барона Берга, оставшаяся в барской усадьбе, завела в соседней комнате какие-то старинные часы, и они били зловещим, гулким басом… Да, это он, вот радость! Хаваши уже бежали ему навстречу.

Словно никого не замечая, взбежал Тибор по скрипучей деревянной лестнице. Молча обнял жену и, не выпуская ее руки из своей, в нескольких словах рассказал обо всем. Если бы не горестное выражение его лица, никто, наверное, не поверил ему, — так страшен был его короткий рассказ.

— …А мне пора ехать дальше…

— Поезжай, Тибор! Скорее поезжай!.. — торопил его доктор Хаваш.

Тибор быстро переоделся в серый штатский костюм, который носил в Рёйтёке, взял шляпу. Крепка и коротко обнял жену и вот уже побежал вниз по ступенькам…

— Разреши уехать с тобой, — просила Йолан. — Собираться мне не надо. Мне ничего не нужно.

— В бои я тоже не брал тебя, — попытался улыбнуться Тибор. — Береги себя! При первой же возможности пришлю за тобой надежного человека.

Захлопнулась дверца машины.

Йолан долго махала рукой вслед удаляющейся машине, но вот ночная тьма поглотила ее…

Когда Йолан, Хаваш и его жена Ализ, преодолев неимоверные трудности, добрались наконец до Будапешта, по улицам уже расхаживали дюжие полицейские, наспех напялившие на себя старую униформу. В расклеенных на стенах объявлениях военный министр Йожеф Хаубрих — полновластный диктатор города Будапешта — призывал жителей «к спокойствию»…

Барна, руководивший тайной доставкой оружия, сам еще ни разу не переходил границы. Он привел Самуэли к Зольнеру.

— Вас, товарищ народный комиссар, следовало бы довести по меньшей мере до Винер-Нёйштадта, путь — не малый… Да и Лейту придется переходить вброд… Как на грех, у меня подвернулась нога, и я не дойду туда. Но, к счастью, оттуда только что прибыл один рабочий, привез запасные части для пулеметов. Славный малый. Фамилия его Штрохшнейдер. Я разбужу его.

Штрохшнейдера еле удалось растолкать — так он устал. Но когда он понял, что от него хотят, тотчас же вызвался помочь. Пока он одевался, Тибор попрощался с Деканем, Хольцманом и Яблонским. Зольнер обещал и их переправить с кем-нибудь из контрабандистов, которые на рассвете придут сюда. Самуэли снабдил товарищей деньгами, чтобы, оказавшись по ту сторону границы, они могли бы как-нибудь перебиться в первое время.

Штрохшнейдер в Самуэли в сопровождении прихрамывающего корчмаря под покровом темноты двинулись в путь. Вскоре они добрались до заброшенной лесной сторожки.

— Мне пора назад, — объявил Зольнер. — Вы, товарищ народный комиссар, уже на австрийской территории.

— По правде говоря, — удивленно сказал Самуэли, — этот путь я смог бы проделать и без проводника.

— Возможно, — улыбнулся корчмарь. — Но не думайте, что это так легко. Пограничная линия здесь круто петляет. Под Лайтасентмиклошем, к примеру, граница так причудливо изгибается, что, ежели направиться отсюда прямо на запад, вы, вместо того чтобы углубиться на территорию Австрии, снова окажетесь на венгерской земле.

Стих в темноте шум шагов прихрамывающего Зольнера. Штрохшнейдер кивнул на лесную сторожку.

— Зайдемте, выкурим по сигаретке, а то потом долго не придется! Когда пробираешься в потемках по лесным чащобам, тлеющий окурок может выдать…

Барна никак не мог взять в толк, что понадобилось Тибору Самуэли на территории Австрии. А может, Австрия тоже готовится стать Советской республикой? Не иначе, как Самуэли идет поднимать австрийцев на восстание… Вот это здорово! Сделав такое сенсационное «открытие», он ворвался на квартиру Золтана Шюмеги, управляющего местным курортом.

В прошлом журналист, Шюмеги сотрудничал в шопронских газетах. Досужий вымысел Барны Шюмеги выслушал с горькой усмешкой.

— Тут совсем другое, товарищ Барна… Я недавно разговаривал по телефону с редакцией. Они получили из Будапешта прискорбную весть. Советская власть в Венгрии пала! Придут белые, и мы все угодим за решетку.

Барна не верил своим ушам. А вдруг с Шюмеги сыграли злую шутку?! Из дома Барна попытался связаться по телефону с начальником шопронской красногвардейской пограничной заставы Бодором. Им приходилось встречаться, когда провозили оружие через австрийскую границу. Начальник погранзаставы, казалось ему, человек дельный, приветливый и наверняка осведомлен о событиях.

Бодор и в самом деле оказался в курсе событий. Недаром он достал из гардероба свой старый мундир с офицерскими нашивками. Взволнованный голос Барны пробудил в нем инстинкт полицейской ищейки. Вместо того чтобы ответить на вопросы, он сам принялся расспрашивать Барну, причем все строже и придирчивее: как могло вам такое прийти в голову? И вообще, почему вас это интересует? От кого и при каких обстоятельствах вы узнали, будто Советская власть пала? Барну даже в пот бросило. Будучи мелким торговцем, он искренне встал на сторону революции, а вот теперь начальник заставы, видимо, заподозрил его в распространении контрреволюционных слухов… Оправдываясь, Барна пустился в пространные объяснения. И в конце концов проговорился о побеге Самуэли. Начальник заставы тотчас деловито занес в блокнот: «Около 11 часов вечера… в направлении Вальдхейма… в сером костюме, в шляпе».

Самуэли никогда не причинял Бодору никаких неприятностей. Больше того, начальник пограничной заставы еще несколько часов назад уважал народного комиссара за его прямоту, доступность и простое обращение с людьми. Но что могло все это значить по сравнению с открывающейся перспективой: стремительно продвинуться по службе?

И Бодор позвонил своему ближайшему помощнику Хайники.

— Алло, инспектор полиции Хайники слушает!

— Приказываю немедленно обследовать пограничную полосу в районе Шаванюкута.

Оперативно действовал Бодор. Он позвонил и и Винер-Нёйштадт и попросил соединить его с начальником полиции Раушницем — это его коллега, начальник австрийской пограничной заставы. А заодно попросил к телефону и французского подполковника Плошека, главу миссии Антанты. И тому тоже сообщил:

— По имеющимся сведениям, Самуали, народный комиссар бывшего красного правительства, тайно перешел границу, его приметы…

Уже брезжил рассвет, когда Самуали и его проводник вышли к берегу Лейты, напротив села Лихтенворт. По венгерскую сторону границы они заметили суматоху. Ревели моторы, сновали вперед и назад автомашины. Там уже известно все; вероятно, и здесь тоже. Значит, нельзя терять ни минуты. Штрохшнейдер, но желая ждать, пока Самуэли разденется (чтоб сохранить одежду сухой), посадил его на спину и вброд перешел реку.

Чтобы шляпа не бросалась в глаза, Самуэли спрятал ее в прибрежных кустах и продолжал путь в кепке Штрохшнейдера.

Проводник шел на десять шагов впереди Самуэли, будто они не имели друг к другу никакого отношения: не то промокшая до пояса одежда Штрохшнейдера могла навлечь подозрения. Неподалеку от берега путникам повстречался патруль австрийской жандармерии. Жандармы — люди дотошные и проверяли документы не только у подозрительного человека в мокрой одежде, но и у того, что шагал сзади.

Опрятно одетый молодой человек в сером костюме явно вызывал у жандармов особый интерес. Но украинский паспорт…

— Паспорт-то не венгерский, — разочарованно сказал один. — Но поскольку у вас нет разрешения на переход границы, мы отведем вас на заставу.

Теперь внимание жандармского патруля было приковано к Штрохшнейдеру. Судя по удостоверению личности, он австриец, но пришел явно с той стороны.

«Паспорт на имя Краузе не стоит теперь ломаного гроша, — проносится в голове Самуэли. Если бы его задержали где-нибудь в глубинном районе Австрии, такой документ еще мог бы сослужить службу: сказать бы, что попал в Австрию через германскую или швейцарскую границу. Но здесь, рядом с венгерской границей. Дело кончится тем, что меня вышлют в Венгрию и передадут властям контрреволюционного режима. Те, конечно, сразу же опознают, и тогда пощады не будет».

Патруль доставил задержанных на пограничную заставу. По пути жандармы нет-нет да и подталкивали прикладом Штрохшнейдера, не спускали с него глаз. С Тибором они вели себя вежливее.

«Главное — не падать духом, — говорил себе Тибор, — еще не все потеряно: Штрохшнейдер пытается отвлечь на себя внимание жандармов…»

Кругом тишина и покой. Прозрачный воздух свеж, чист и неподвижен, ни малейшего дуновения… Первые розовые лучи восходящего солнца мягко осветили все вокруг. Только пение птиц нарушает тишину. Чирикают, щебечут, рассыпаются в трелях, совсем как в рёйтёкском парке. «Йолан, наверное, в эту минуту тоже слушает пение птиц…» — невольно думает Тибор.

А в караульном помещении еще полумрак. На письменном столе дежурного унтер-офицера тускло светит электрическая лампа. Караульный начальник кладет трубку на телефонный аппарат. В этот момент вводят задержанных.

— Уже третий раз звонят, — досадливо обращается он к патрульным. — Не прихватил ли он всю государственную казну? Больно уж всполошились!

Жандармы-конвоиры жестами дают знак Штрохшнейдеру стать к стене и с двух сторон обыскивают его.

Вот она, роковая минута! Самуэли достает из внутреннего кармана какой-то предмет, завернутый в белый платок.

«Я сражался до предпоследнего патрона, а последним я лишу врагов, торжествующих победу, возможности злорадствовать. Им не удастся отправить па виселицу председателя трибунала, который уже вынес им приговор… Революция неминуемо восторжествует!»

Грянул выстрел. Австрийские жандармы вздрогнули от неожиданности. Нарушитель прижимал к сердцу белый платок. Мгновение — и он стал багрово-красным.

Послесловие к русскому изданию

Недавно венгерский народ отмечал одну из самых славных дат своей истории: 50-летие провозглашения Венгерской Советской Республики.

Историческое значение любого революционного движения оценивается прежде всего тем, насколько оно способно разрешить важнейшие, поставленные эпохой проблемы.

Осенью 1918 года венгерскому народу предстояло решить серьезную задачу. Нужно было найти выход из продолжавшейся уже более четырех лет мировой войны. Вопрос стоял так: или война завершится «сверху», то есть по воле затеявших ее господствующих классов (а это означало бы, что за несправедливой войной последует несправедливый, империалистический мир, чреватый новыми конфликтами), или же «снизу» — путем революции и справедливым миром, продиктованным волей народных масс.

Венгерский народ стоял перед выбором: либо стать на путь национализма, то есть единства с собственными угнетателями против других народов, либо под знаменем интернационализма сплотиться с международным пролетариатом, с угнетенными всего мира против всех угнетателей; что предпочесть: сохранение Австро-Венгерской монархии и политику национального угнетения или национальную независимость и политику дружеского сотрудничества с соседними народами на основе равенства.

Рабочему движению так же нужно было сделать выбор: оставаться ли на позициях социал-демократии, приведшей в 1914 году к краху II Интернационала, или же, следуя примеру России, создать новую, подлинно революционную партию. От его решения зависело, ограничится ли народ тем, что, воспользовавшись критическим положением господствующих классов, вырвет у них уступки, реформы, или же сметет прежний строй и, завоевав политическую власть, возьмет свою судьбу в собственные руки.

Ныне все это представляется, пожалуй, делом простым, но в то время венгерским трудящимся — рабочим, крестьянам, одетым в солдатские шинели, приходилось еще только набираться исторического опыта, одним — в окопах и лагерях для военнопленных, другим — на военных заводах, на полях, в непосильном труде ради ничтожного заработка. Далеко не прост и не легок был путь от националистического угара к осознанию того, что подлинные враги — это отнюдь по рабочие и крестьяне, находящиеся по другую сторону фронта, и что война продиктована не национальными интересами, а интересами господствующих классов.

Национальное единство в пролетарском понимании — это единство высшего порядка, не имеющее ничего общего с «единством», выдуманным господствующими классами. Только пролетарскому единству по плечу взять на себя всю ответственность за судьбы нации.

Буржуазно-демократическая революция, победившая 31 октября 1918 года, удовлетворила самые безотлагательные требования венгерского народа. Первым ее шагом было заключение перемирия со странами Антанты, в результате чего Венгрия вышла из войны.

Провозглашение буржуазной республики положило конец четырехсотлетнему господству Габсбургов, страна вновь обрела независимость. Массы, в течение столетий лишенные элементарных прав и далекие от политики, стали важнейшим фактором в политической жизни.

Открылись широкие возможности для развертывания революционной борьбы, возникли предпосылки социалистической революции.

Однако превращение возможностей и предпосылок в действительность зависело прежде всего от того, сумеет ли революционное движение подготовить авангард, вооруженный передовой научной теорией.

Созданная 24 ноября 1918 года Коммунистическая партия Венгрии с первого дня своего существования стала признанным вождем в борьбе за социалистическую революцию. Партии венгерских коммунистов, рожденной в горниле революционных боев, предстояло возглавить восстание масс.

Даже простой перечень наиболее важных этапов пути партия оказался бы непомерно длинным. Несомненно, опыт русских революций в значительной мере помог найти правильный путь.

Великая Октябрьская социалистическая революция не только показала народам России и всем народам мира, как решать стоявшие перед ними задачи, а на практике продемонстрировала, каким образом можно вырваться из пекла империалистических войн, избавиться от эксплуатации и национального гнета.

Влияние Великой Октябрьской социалистической революции на события в Венгрии усиливалось еще и тем обстоятельством, что положение народных масс Венгрии и царской России было во многих отношениях сходно. Так же, как и в России до 1917 года, в Венгрии оставались пережитки не ликвидированного до конца феодализма, в сельском хозяйстве преобладало помещичье землевладение, крупная промышленность концентрировалась в нескольких центрах, в обеих странах имели место национальные противоречия.

Перед Венгрией история тоже поставила на повестку дня свержение монархии, ликвидацию крупнопомещичьего землевладения и завоевание демократических свобод. Все это тесно переплеталось с борьбой за мир и независимость страны.

Вместе с тем пример Советской России учил: последовательно решить эти задачи можно лишь в том случае, если революция не остановится на пол-пути и будет доведена до полной победы, когда всю власть возьмет в свои руки народ, руководимый рабочим классом.

Великая Октябрьская социалистическая революция не только служила примером, но и придавала борцам новые силы, вселяла уверенность.

В Венгрии, как и во многих других странах земного шара, весть о победе Великой Октябрьской социалистической революции привела в движение могучие силы народных масс.

Массовые выступления венгерских трудящихся со всей очевидностью свидетельствовали о том, что в русской революции венгерский народ увидел ответ и на свои жизненно важные вопросы. Они служили к выражением его солидарности с Советской Россией.

В результате все усиливавшихся массовых выступлений трудящихся и все углублявшегося кризиса буржуазного строя к 21 марта 1919 года в Венгрии сложилась такая обстановка, когда реакционные силы были уже не способны противостоять сплоченно выступившему пролетариату. И Советская Венгрия стала вторым после Советской России государством в мире, где была провозглашена Советская власть. Социалистическая революция в Венгрии победила без вооруженного восстания.

Деятельность Советского правительства Венгрии началась в неимоверно трудных условиях: оно унаследовало разрушенную продолжительной войной экономику, ему с первых же дней пришлось вести борьбу с внутренними и внешними врагами пролетарской диктатуры. Наряду с созданием Советов — органов народной власти — были национализированы заводы, банки, крупные землевладения, начата ликвидация монополии бывших господствующих классов в области культуры, созданы вооруженные органы, призванные стоять на страже завоеваний народной власти, — Красная гвардия и Красная Армия. Пролетарская диктатура просуществовала недолго — всего 133 дня, но, несмотря на это, Венгерская Советская Республика еще раз продемонстрировала всему миру, па что способен освобожденный народ, руководимый рабочим классом.

Главный герой повести венгерского писателя Петера Фёльдеша — Тибор Самуэли — один из выдающихся деятелей Венгерской Советской Республики и коммунистического движения. В первую мировую войну он попал в плен. Отличавшийся еще у себя па родине радикальными, левыми взглядами, журналист познакомился в России с большевиками. Вместо с Бела Куном он руководил венгерской секцией РКП (б). Затем, в начале 1919 года, возвратившись на родину, Тибор Самуэли стал членом ЦК Коммунистической партии Венгрии.

В период Венгерской Советской Республики Самуэли развил кипучую многогранную деятельность, возглавлял борьбу против внутренней контрреволюции, последовательно и твердо стоял на коммунистических позициях. В мае 1919 года Тибор Самуэли по поручению Советского правительства Венгрии перелетал через вражескую территорию на самолете в Советскую Россию, встречался в Москве с В. И. Лениным и доставил от него послание венгерским рабочим.

После падения Венгерской Советской Республики Тибор Самуэли стал жертвой белого террора. Ему было тогда, двадцать девять лет. Таковы главные вехи пути человека, которому посвящена повесть «Драматическая миссия».

Силам контрреволюции удалось задушить Венгерскую Советскую Республику, однако борьба коммунистов не была напрасной. Ее опыт послужил уроком для венгерского и международного рабочего движения. Торжествовавшей победу контрреволюции не удалось убить в сердце венгерского народа мечту о новой победе пролетарской диктатуры. Даже самым разнузданным белым террором контрреволюция не смогла истребить коммунистическую партию, рожденную в огне революционной борьбы.

И после поражения венгерской революции 1919 года история поставила перед коммунистами целый ряд вопросов, требовавших безотлагательного ответа. Прежде всего, нужно было ответить, удастся ли партии сохранить свои связи с массами, сумеет ли она добиться того, чтобы идеи революции продолжали жить в умах но крайней мере ее лучших сынов, оборвется ли линия прогрессивного исторического развития венгерского народа или все подомнет одержавшая верх контрреволюция и набиравший силу фашизм?

Каким должно стать содержание борьбы в условиях контрреволюционного режима, удастся ли партии найти новые формы и методы борьбы? На эти вопросы тоже необходимо было дать ответ. Фашистская полиция отделила работавшую в глубоком подполье партию от трудящихся масс глухой, казавшейся непроницаемой стеной террора, тюрем и виселиц. И несмотря на это, коммунистическая партия ни на миг не переставала существовать, у нее всегда были верные сыны и дочери, пренебрегавшие любой, даже смертельной опасностью ради того, чтобы сохранить связи партии с рабочим классом. Благодаря самоотверженности таких борцов слово партии находило путь к сердцам людей, и лучшие из них выступали против фашизма. Это им, самоотверженным патриотам, обязан венгерский народ тем, что ему не пришлось краснеть, когда пробил час освобождения. Это благодаря им сохранилась преемственность между 1919 годом и развитием, начавшимся после полного освобождения страны от фашистского ига в 1945 году.

Немеркнущей заслугой венгерских коммунистов является и то, что венгерский народ и после 1945 года сумел найти правильные ответы на главные вопросы эпохи, в результате чего за первой пролетарской диктатурой в Венгрии последовала победоносная вторая.

Полувековой период существования коммунистической партии доказал, что единственная цель и смысл всей ее жизни, деятельности и борьбы — беззаветное служение народу. Наши недруги не раз обвиняли партию, но никто, даже они, не могут упрекнуть ее в том, что она когда-либо уступала в чем-либо помещикам, фабрикантам, банкирам, поджигателям войны или другим внешним и внутренним врагам народа. Правда, она допускала и ошибки в пылу ожесточенной борьбы. Но она была и их самым строгим судьей. Партия была сто и тысячу раз права, добиваясь победы первого венгерского рабоче-крестьянского государства — Венгерской Советской Республики, принося неисчислимые жертвы в борьбе против фашизма и войны, отбирая у фабрикантов и банкиров награбленные ими богатства, отстраняя их от власти. Партия была права и тогда, когда расправилась с контрреволюцией и тогда, когда повела дальше венгерский народ по пути социализма. Она была права на всех крутых поворотах в историческом развитии венгерского народа.

Мы воздаем должное сотням тысяч коммунистов, которые создали, уберегли и ныне продолжают высоко держать знамя партии. Мы храним в своей памяти тех, кто пал в борьбе.

Мы чтим тех, кто продолжает оставаться в строго, живет и борется бок о бок с нами, кто сердцем и разумом с нами и, не щадя своих сил и здоровья, трудился и трудится на благо социалистической Венгрии.

Мы не забудем и тех, кто вел борьбу в условиях подполья, томился в тюрьмах, шел на виселицу, кто в 1945 году первым взялся за восстановление страны, а когда потребовалось — взял в руки оружие. Сохраним память и о тех, кто добрым словом и личным примером сумел привлечь на сторону партии большинство народа, кто всегда шел туда, где было особенно трудно, находя удовлетворение и радость в творческом труде и в счастье народа.

Растущая и крепнущая армия коммунистов в братском единстве со всем международным коммунистическим и рабочим движением, сотрудничая со всеми истинными сторонниками социализма и прогресса, представляет собой такую неодолимую силу, которая в конечном счете приведет к торжеству коммунизма, знамя которого в Венгрии было поднято еще полвека назад.

Миклош Овари, член ЦК ВСРП

Примечания

1

Ложись! (нем.).

2

Встать! (нем.).

3

Так называли выходцев из дворянской среды.

4

Административно-территориальная единица в Венгрии, соответствующая области.

5

Названия городов даны в соответствии со временем, о котором идет повествование в книге.

6

На здоровье! (нем.).

7

Огонь! (нем.).

8

комвзвода (нем.).

9

здесь — окапываться или не окапываться (нем.).

10

слушаюсь (нем.).

11

даже страшно сказать (лат.).

12

бродяга, бездельник (лат.)

13

Здравствуй, Цезарь!.. (лат.).

14

Жребий брошен! (лат.).

15

Расходись! (нем.).

16

Секеи — этнографическая группа венгров, живущих в восточной Трансильвании.

17

Так в Венгерской Советской Республике назывались органы исполнительной власти на местах.

18

пролетарский отряд (нем.).

Content

Фёльдеш Петер Драматическая миссия (Повесть о Тиборе Самуэли)

Книга первая Человек

Глава первая Капрал

Глава вторая Военнопленный

Глава третья Организатор

Глава четвертая Редактор

Книга вторая Драма

Глава первая Народный комиссар

Глава вторая Полпред

Глава третья Карающий меч

Глава четвертая Человек

Эпилог

Послесловие к русскому изданию

Примечания