Фредерик Форсайт

Мститель

Scan: vetter; OCR amp; SpellCheck: Natala

В специальной редакции

Избранные романы

Перевод с английского

Издательский Дом Ридерз Дайджест

Москва, 2004

Фредерик Форсайт “Мститель”

Оригинальное название: Frederick Forsyth, “Avenger”, 2003

ISBN 5-89355-085-4

Аннотация

Мститель прошел подготовку в подземных туннелях Вьетнама. Время от времени он берется за работу, если работа кажется ему правильной. На этот раз его просят похитить из-под носа ЦРУ жестокого убийцу, укрывшегося в неприступном южноамериканском убежище. Любому это задание покажется невыполнимым. Для Мстителя оно – просто работа. Захватывающий триллер, вышедший из-под пера человека, который написал "День Шакала".

В мире, который забыл о том, что такое правое и неправое, совершение правосудия требует особого человека. Для него нужен мститель.

1. Мальчик в защитной каске

В начале склона он поднажал, снова вступив в сражение с врагом – с собственной болью.

Люди знающие нередко говорят: троеборье – самый жестокий вид спорта. Десятиборцам приходится осваивать больше навыков, однако для тех, кто хочет обрести по-настоящему несгибаемую выносливость, научиться побеждать боль, трудно найти испытание лучшее, чем троеборье.

Бегун поднялся задолго до рассвета. Он приехал на пикапе к отдаленному озеру, сгрузив по дороге гоночный велосипед и приковав его для верности цепью к дереву. В 5.02 он надел на запястье хронометр, натянул на него рукав неопренового гидрокостюма и вошел в ледяную воду.

Проплыв полторы тысячи метров, пловец выбрался из воды, быстро разделся до майки с трусами, сел на гоночный велосипед и проехал, согнувшись над рулем, сорок километров, все спринтом. Длина забега составляла десять километров. Последние два километра бежать нужно было в гору – здесь, на этом последнем отрезке дистанции, милости ждать не приходилось.

Троеборье – тяжкое испытание и для двадцатилетнего спортсмена. Принуждение же к занятиям им человека, которому стукнул пятьдесят один, следовало бы внести в Женевскую конвенцию как деяние, преследуемое международным правом. Нашему бегуну пятьдесят один год исполнился в прошлом январе. Он позволил себе взглянуть на запястье и скривился. Хорошего мало: он на несколько минут отставал от лучшего своего времени. И он побежал быстрее.

Вдали показались первые дома его городка. Старый, построенный еще в колониальные времена городок Пеннингтон протянулся вдоль 30-й магистрали, идущей из Нью-Йорка через штаты Нью-Джерси, Делавэр и Мэриленд к Вашингтону. Ничего примечательного в Пеннингтоне не было: перекресток в самом центре, несколько церквей с многочисленной паствой, банк, несколько магазинов.

Бегун устремился к перекрестку. Осталось полкилометра. К югу от перекрестка он миновал белый дом времен Гражданской войны с вывеской “Кэлвин Декстер, адвокат” у двери. То было его жилище и место его работы – не считая тех случаев, когда он уезжал, чтобы заняться работой другого рода. Клиенты и соседи привыкли к тому, что время от времени он отправляется рыбачить – о небольшой квартирке, снятой им в Нью-Йорке на чужое имя, они ничего не знали.

Он заставил ноющие ноги пронести его еще пятьсот метров, до поворота на Чесапик-драйв, улицу на южной окраине городка. Этот угол помечал конец его добровольных мучений. Он остановился, привалился, тяжело дыша, к стволу дерева. Два часа тридцать шесть минут. Результат далеко не лучший. То, что на сотни километров вокруг, скорее всего, не было ни одного человека пятидесяти одного года, способного хотя бы приблизиться к этому результату, значения не имело. Главное, хотя он никогда не осмелился бы сказать об этом соседям, заключалось в том, чтобы направить боль на одоление другой боли, которая не оставляла его ни на час, – боли от утраты ребенка, любви, от утраты всего.

Бегун повернул за угол и последние двести метров проделал шагом. Впереди он увидел мальчика-газетчика, забросившего на его крыльцо бумажный рулон. Мальчишка, проезжая мимо на велосипеде, помахал рукой, и Кэл Декстер махнул ему в ответ. Поднявшись на крыльцо, он подобрал рулон газет, надорвал скреплявшую его бечевку, заглянул внутрь. Позже он съездит на мотороллере к машине и, уложив мотороллер в багажник, покатит домой, прихватив по пути велосипед. Но сначала душ, несколько плиток шоколада и сок нескольких апельсинов.

Кэлвин Декстер, жилистый, светловолосый, доброжелательный адвокат из Пеннингтона, штат Нью-Джерси, не имел, появившись на свет, практически ничего, что могло бы помочь ему продвинуться в жизни. Дитя ньюаркских трущоб, он родился в январе 1950 года – сын рабочего-строителя и официантки. Когда мать ушла, ему было пять лет, слишком мало, чтобы понять почему. О коммивояжере, пообещавшем ей жизнь поярче и одежду получше, ему никто рассказывать не стал. Просто сказали, что мать уехала.

И сам он просто принял тот факт, что отец, вместо того чтобы пропустить после работы пару кружек пива с приятелями, каждый вечер возвращается домой и обихаживает его. Когда Кэлвину стукнуло семь, отец надумал решить жилищную проблему и отправился на поиски работы в дальние края. Они съехали со своей квартирки в Ньюарке и купили подержанный жилой трейлер.

Отец с сыном то и дело перебирались с места на место. Кэлвин успел поучиться в девяти школах. Названий изученных мальчиком предметов хватило бы разве на то, чтобы исписать ими почтовую марку, зато он научился многому другому – все больше на улице и все больше по части драки. Ростом он, как и его сбежавшая мать, не вышел, застрял на метре семидесяти. Зато был ладно скроен и, подобно отцу, мускулист. Выносливостью этот худощавый подросток обладал редкостной, под кулак ему лучше было не подворачиваться.

О деньгах на то, чтобы проводить где-то каникулы, не было и речи, поэтому, когда занятия в школе заканчивались, Кэл отправлялся на ту стройплощадку, на которой в этот раз работал отец. Он бегал по поручениям, выполнял подсобную работу. На стройке он носил защитную каску – предполагалось, что, окончив школу, он пойдет по стопам отца и станет строителем. Однако у него имелись другие планы. Какую бы жизнь ни предстояло ему вести, поклялся себе Кэл, грохота падающего молота и удушающей цементной пыли в ней не будет.

Окончив в семнадцать лет школу, он на следующий же день пошел работать туда же, где работал его отец, – на строительство жилых домов в пригороде Камдена. Месяц спустя заболел бульдозерист. Заменить его было некем. Дело это требовало навыка и умения. Кэл заглянул в кабину. Попробовать стоило.

– Я справлюсь, – сказал он.

Десятник колебался. Нарушать правила ему не хотелось. Заскочит случайно строительный инспектор – и прощай работа. С другой стороны, бригада простаивала.

– Там же чертова пропасть рычагов, – сказал десятник.

– Разберемся, – ответил Кэл.

Ему понадобилось около двадцати минут, чтобы понять, какой рычаг за что отвечает. После этого он принялся за работу. Это было повышение, но все-таки не начало карьеры.

В январе 1968-го Кэлу исполнилось восемнадцать, вьетконговцы тогда как раз атаковали корабли США. Кэл смотрел телевизор в камденском баре. После новостей и рекламных роликов показали короткий фильм о призыве в армию. В нем говорилось, что тем, кто хорошо себя покажет, армия поможет получить образование.

На следующий день Кэл явился на призывной пункт и сказал:

– Я хочу в армию.

В ту пору каждый американец, если он не был болен или не отправлялся в добровольное изгнание, подлежал обязательному призыву сразу по достижении восемнадцати лет. И почти каждый подросток любыми средствами пытался от призыва отвертеться. Мастер-сержант, к которому обратился Кэл, сидел, замечтавшись о чем-то.

– Добровольцем, – прибавил Кэл.

Это вывело мастер-сержанта из задумчивости.

– Ладно, паренек, хорошо, – сказал он. – Это ты отлично придумал. Хочешь услышать совет старого служаки?

– Конечно.

– Запишись сразу на три года, а не на два. Больше возможностей для карьеры. – Он наклонился вперед, словно собираясь открыть государственную тайну. – Запишешься на три года, может, и во Вьетнам не попадешь.

– Но я и хочу попасть во Вьетнам, – ответил Кэл.

Тридцать три года спустя бывший строитель запихал в соковыжималку четыре апельсина, вытер полотенцем мокрую голову и, прихватив вместе с соком почту, направился в гостиную. Газет было две – местная и вашингтонская – плюс затянутый в полиэтилен технический журнал. За журнал он первым делом и взялся.

Журнал “Старинные аэропланы” большим тиражом похвастаться не мог, в Пеннингтоне его можно было получать только по подписке. Бегун, пролистав журнал, заглянул в отдел объявлений и рекламы. И замер, не донеся стакан с соком до рта. Через секунду он поставил стакан и снова перечитал объявление.

МСТИТЕЛЬ. Требуется. Серьезное предложение.

Плата неограниченная. Просьба позвонить.

Речь шла не о покупке бомбардировщика-торпедоносца “Мститель” из числа тех, что в пору войны на Тихом океане производила корпорация “Грамман”. Кто-то раскопал контактный код. В объявлении был указан номер сотового телефона. Позвонить следовало 13 мая 2001 года.

2. Жертва

Рикки Коленсо родился вовсе не для того, чтобы умереть в боснийской выгребной яме. Он родился, чтобы окончить университет и жить в Соединенных Штатах – с женой, детьми и большими надеждами на счастье. Все пошло вкривь и вкось по причине его доброго сердца.

В 1970 году блестящий молодой математик по имени Адриан Коленсо получил в Джорджтаунском университете постоянную штатную должность профессора. Ему было двадцать пять – возраст для такого поста замечательно юный.

Три года спустя он вел летний семинар в Торонто. Среди прочих его семинар посещала на редкость красивая студентка Энни Эдмонд. Она влюбилась в преподавателя и через знакомых устроила с ним свидание. Об отце Энни профессор Коленсо отродясь не слышал, что совсем ее очаровало – охотники за состоянием давно уже не давали ей проходу. В машине, остановившейся позади Адрианова отеля, девушка выяснила, что профессор не только разбирается в передовых методах вычислений, но и целоваться умеет.

Неделю спустя он улетел обратно в Вашингтон. Однако Энни Эдмонд была не из тех, от кого так просто избавиться. Она бросила работу в Торонто, получила синекуру в Канадском консульстве в Вашингтоне, сняла квартиру близ Висконсин-авеню и въехала в нее, сопровождаемая десятью чемоданами.

Еще два месяца спустя Адриан Коленсо женился. В качестве свадебного подарка молодожены получили от отца новобрачной большой дом в Джорджтауне. Здесь и началась их счастливая супружеская жизнь.

Малыш Ричард родился в апреле 1975 года и вскоре получил прозвище Рикки. Он рос в крепкой, любящей семье самым обычным мальчишкой: проводил каникулы в летних лагерях, интересовался девушками и спортивными автомобилями, беспокоился по поводу оценок и экзаменов.

Он унаследовал странную улыбку отца и приятную внешность матери. Все, кто его знал, считали Рикки отличным парнем. Если кто-то просил у него помощи, он делал все, что было в его силах. Вот только в Боснию ему ехать не следовало.

Школу он закончил в 1994 году и осенью поступил в Гарвард. Зимой, из телевизионных новостей о войне в Боснии Рикки впервые узнал о жестоких этнических чистках и страданиях беженцев. И проникся желанием им помочь.

Мать умоляла его остаться в Штатах: если ему хочется успокоить свою социальную совесть, дело найдется и здесь, сколько угодно. Однако увиденные по телевизору разграбленные деревни, плачущие сироты и черноглазые беженцы подействовали на Рикки слишком сильно. Он хотел в Боснию. Отец, сделав несколько звонков, выяснил, что организация, в которую следовало обратиться Рикки, называлась Управлением Верховного комиссара ООН по делам беженцев (УВКБ) и имела большой офис в Нью-Йорке. Рикки упросил родителей, чтобы те разрешили ему поработать на нее хотя бы одно лето, и отправился в Нью-Йорк выяснить условия приема.

Было начало весны 1995 года; гражданская война, в результате которой прежняя федеративная Югославия развалилась на части, шла уже три года. УВКБ работало в Боснии в полную силу, тамошний штат его состоял из четырехсот представителей разных стран и нескольких тысяч завербованных на месте сотрудников. В нью-йоркском офисе с Рикки разговаривали доброжелательно, но без особого энтузиазма. Существуют определенные процедуры, месяцы бюрократических проволочек, множество анкет, которые придется заполнить, а поскольку в сентябре Рикки должен вернуться в Гарвард, его, скорее всего, ожидает отказ.

Когда расстроенный этим разговором молодой человек спускался в лифте, ему улыбнулась средних лет секретарша.

– Если вы действительно хотите помочь, отправляйтесь в Загреб, в региональный офис, – сказала она. – Они берут людей прямо на месте. И порядки там не такие строгие.

Хорватия была не так давно частью Югославии, однако отделилась от нее и превратилась в независимое государство. В ее столице Загребе располагались представительства множества международных организаций, в том числе и УВКБ.

После долгого телефонного разговора с родителями Рикки получил ворчливое согласие и через Вену вылетел в Загреб. Однако и там его ждал неблагоприятный ответ: Управлению Верховного комиссара требовались лишь постоянные сотрудники.

– Обратитесь в какую-нибудь из неправительственных организаций, – посоветовал, желая помочь Рикки, региональный инспектор. – Их люди встречаются тут рядом, в кафе.

Помощь бедствующим – это целая индустрия, а для множества людей и профессия. Помимо ООН и правительственных организаций ею занимаются и неправительственные организации. В Боснии их работало больше трех сотен: “Спасти детей”, “Накормить детей”, “Врачи без границ”… – и все они обосновались в Загребе.

Рикки отыскал нужное кафе и заказал кофе. Часа два спустя в кафе вошел бородатый мужчина с внешностью водителя-дальнобойщика и заказал кофе и коньяк. По его выговору Рикки решил, что родом он из Северной или Южной Каролины. Рикки представился.

Ему повезло. Джон Слэк занимался доставкой и распределением гуманитарной помощи, поступавшей от небольшой американской благотворительной организации, которая называлась “Хлебá и рыбы”. Ее совсем недавно основал один телепроповедник из Чарльстона, штат Южная Каролина.

Джон Слэк слушал Рикки с видом человека, все это уже много раз слышавшего.

– Грузовик водить умеешь, сынок?

– Да.

Это было не совсем правдой, однако Рикки полагал, что большой грузовик в управлении мало чем отличается от джипа.

– Карту разбираешь?

– Конечно.

– А жалованье хочешь большое?

– Нет. У меня есть деньги, от деда.

У Слэка заблестели глаза:

– Так тебе ничего не нужно? Просто захотел помочь?

– Да.

– Ладно, ты принят. Дело у нас небольшое. Я закупаю еду, одежду, одеяла, ну и все остальное в Австрии. Везу грузовиком сюда, в Загреб, заправляюсь, а потом еду в Боснию. База у нас в Травнике. Там тысячи беженцев.

– Годится, – сказал Рикки. – Свои расходы я буду оплачивать сам.

Слэк допил остатки кофе, прикончил коньяк.

– Поехали, малыш, – сказал он.

Грузовик оказался десятитонным немецким “ганомагом”, Рикки успел освоиться с ним еще по пути к границе. Сменяя друг друга за рулем, они добрались до Травника – на это ушло десять часов, так что на стоявшей на самой окраине города базе “Хлебов и рыб” они появились уже около полуночи.

Слэк бросил Рикки несколько одеял.

– Переночуешь в машине, – сказал он. – Завтра что-нибудь тебе подыщем.

Деятельность “Хлебов и рыб” и вправду особым размахом не отличалась. У организации имелся еще один грузовик, на котором до крайности немногословный швед собирался отправиться на север за очередными припасами; небольшой барак, обнесенный хилой изгородью; крошечная контора; сарай для хранения еще не распределенных съестных припасов и штат из трех боснийцев. Были также два джипа “тойота”, на которых и развозилась помощь. Слэк познакомил Рикки со всеми, а к полудню приискал для него жилье в городе, у вдовы-боснийки. Чтобы добираться оттуда до базы и обратно, Рикки купил велосипед, воспользовавшись наличными, которые хранились у него в поясе.

Пояс привлек внимание Джона Слэка.

– Если не секрет, сколько у тебя там?

– Тысяча долларов, – ответил Рикки. – На случай чрезвычайных обстоятельств.

– Ты ими особенно не размахивай, а то как раз в такие обстоятельства и попадешь. Здешние ребята на эти деньги смогут целое лето отдыхать.

Рикки пообещал держаться скромно.

Почтовой службы, как он вскоре обнаружил, в Травнике попросту не существовало. Джон Слэк сказал ему, что любой водитель, направляющийся в Хорватию или Австрию, сможет отправить оттуда его письма и открытки. Рикки быстро нацарапал на почтовой карточке несколько слов, и швед повез ее на север. Мать Рикки получила открытку неделю спустя.

Травник был некогда процветающим городом, в котором мирно жили сербы, хорваты и боснийские мусульмане. Об этом напоминали теперь лишь уцелевшие храмы: католический собор депортированных хорватов, православный – также депортированных сербов и с десяток мечетей. Мусульмане с недавних пор одни теперь и именовались боснийцами.

С началом гражданской войны триэтническая община, в полной гармонии существовавшая многие годы, развалилась. По мере того как по стране один за другим прокатывались погромы, всякое доверие между представителями разных национальностей полностью испарилось. Сербы ушли на север, к нависавшей над Травником горной гряде Влашич и дальше, в Баня-Луку. Хорватам также пришлось уйти, большая их часть обосновалась в пятнадцати километрах от Травника в городе Витез. Так образовались три моноэтнических оплота, в которые стекались беженцы соответствующих национальностей.

Когда Рикки оказался в Травнике, город подвергался безжалостным артиллерийским обстрелам с сербских позиций в горах. Лишенные доступа к окружающей город сельской местности, а стало быть, и к источникам продовольствия, беженцы, число которых втрое превышало местное население, могли выжить только за счет помощи со стороны. Вот тут-то и требовалась помощь “Хлебов и рыб” и десятка других обосновавшихся в городе неправительственных организаций.

Два больших джипа, вмещавшие до четверти тонны груза каждый, развозили его по дальним селам и деревушкам, которые нуждались в нем больше, чем Травник. Рикки с радостью согласился сесть за руль одного из них и доставлять мешки с едой в горы на юге.

Рикки был счастлив. Он занимался тем, ради чего приехал сюда. Его трогала благодарность, с какой крестьяне отдаленной деревни, уже пять дней не видевшие еды, и их большеглазые дети принимали мешки с пшеном, порошковым молоком и суповыми концентратами. Он не мог произнести ни слова на сербскохорватском, общем для всей Югославии языке, ни на его боснийском диалекте и ничего не понимал в местной географии. Поэтому Джон Слэк назначил в напарники Рикки одного из местных боснийских сотрудников миссии, молодого парня по имени Фадил Сулейман. Он довольно сносно говорил на выученном в школе английском и исполнял при Рикки обязанности гида, переводчика и штурмана.

За четыре недели апреля и две мая Рикки отправил родителям шесть писем и открыток.

В начале третьей недели мая он остался на базе за главного. У Ларса, так звали шведа, на горной дороге Хорватии отказал двигатель. Джон Слэк взял один из джипов и отправился ему на помощь.

Тут-то Фадил Сулейман и обратился к Рикки с просьбой.

Как и тысячам других обитателей Травника, Фадилу пришлось покинуть свой дом. Он объяснил, что семья его жила на ферме, стоявшей на склоне гряды Влашич. Ему отчаянно хотелось узнать, осталось ли хоть что-нибудь от этой фермы. Короче говоря, нельзя ли ему впервые за три года навестить родной дом?

Рикки с удовольствием отпустил бы его, однако дело к одному только отпуску не сводилось. Добраться до места по размытым весенними дождями горным дорогам можно было только на внедорожнике. А это означало, что Фадилу пришлось бы отдать второй джип.

Рикки колебался. Он очень хотел помочь боснийцу, но насколько безопасны нынче горы? Не так давно там повсюду шныряли сербские отряды, обстреливавшие Травник.

Так это же было год назад, настаивал Фадил. Сейчас на южных склонах совсем безопасно. Тронутый мольбами Фадила и представив себе, что должен испытывать человек, потерявший родной дом, Рикки согласился. Но с одним условием: они поедут вместе.

Весеннее солнце сделало поездку приятной. Отъехав от города километров на двадцать по главной дороге, они свернули направо. Дорога, постепенно превратившаяся в проселок, пошла вверх. Вокруг стояли одетые в весеннюю зелень буки, ясени и дубы. Машину начало заносить на поворотах, и если бы не полный привод, они ни за что не добрались бы до места.

Дубы скоро сменились хвойными деревьями, и наконец, на высоте полутора километров над уровнем моря, джип въехал в невидимую с нижней дороги долину. Посреди ее стояла ферма. От дома остались лишь покрытые копотью камни, все остальное сгорело. За загонами для скота еще возвышалось несколько сараев с провалившимися крышами.

Рикки посмотрел Фадилу в лицо и сказал:

– Мне очень жаль.

Оба вылезли из джипа, Рикки молча следовал за Фадилом, который осматривал руины своего дома. Миновав загон и до краев наполненную недавними дождями выгребную яму, они дошли до сараев. Тут послышалось приглушенное попискивание.

Под куском мокрого брезента прятались дети. Их было шестеро, от четырех до десяти лет: четыре мальчика и две девочки, старшая их которых, по-видимому, была им за мать. Увидев незнакомых мужчин, дети оцепенели от страха. Фадил дружелюбно заговорил с ними. Немного погодя девочка начала отвечать на его вопросы.

– Они из Корича, это деревушка в шести километрах отсюда, – пояснил Фадил.

– Что там произошло?

Фадил задал девочке несколько вопросов на местном диалекте. Девочка сначала отвечала ему, а потом залилась слезами.

– Пришли мужчины. Сербские ополченцы. Вчера ночью, – Фадил вздохнул. – Деревня была совсем маленькая. Четыре семьи, два десятка взрослых, двенадцать детей. Теперь все мертвы. Когда началась стрельба, родители этих детей крикнули им, чтобы они убегали. Их спасла темнота.

– Боже мой, ну и страна. Надо отвезти их в долину, – сказал Рикки.

Фадил с Рикки вывели детей из сарая на яркий солнечный свет. Каждый из них цеплялся за руку другого, того, что постарше. Пели птицы. Красота долины завораживала.

На опушке леса показались люди – десятеро, на двух джипах камуфляжной окраски. Люди тоже были в камуфляже – и вооружены до зубов.

Стив Эдмонд, семидесятипятилетний, неимоверно богатый дед Рикки Коленсо, был крупнейшим горнопромышленником Канады. Но богатым он не родился. Родился он в отличавшемся крутыми нравами шахтерском поселке провинции Онтарио. В 1938 году он вступил в Королевские военно-воздушные силы Канады, спасаясь от безработицы, одолевавшей горную промышленность Канады. Мир тогда не нуждался в канадском никеле.

Когда Стив Эдмонд, повоевав в Европе, вернулся домой, Канада была уже другой страной, да и сам он стал другим человеком – увешанным наградами героем войны, попавшим в самую гущу экономического бума. Он происходил из Садбери-Бейзин, в Садбери же и вернулся. Отец его был шахтером, дед тоже. Медь и никель добывали под Садбери с 1885 года, и все это время там трудились Эдмонды.

Военно-воздушные силы платили Стиву Эдмонду немалую пенсию, и он воспользовался ею, чтобы окончить университет – первым в своем роду. Специальностью он избрал горнодобывающую технику и металлургию и окончил университет в 1948 году одним из лучших на курсе. Сразу по окончании он попал в объятия Международной никелевой компании – “Инко”, одного из главных работодателей в Садбери. Созданная в 1902 году, “Инко” помогла Канаде стать ведущим мировым поставщиком никеля. Главным активом компании были огромные залежи руды вблизи Садбери. Эдмонд начал стажером управляющего прииска, и должность управляющего стала бы его потолком, если бы не всегда отличавший его беспокойный ум. Из университета он вынес знание о том, что никелевая руда содержит и множество других металлов, вроде платины, палладия, иридия, не говоря уже о золоте и серебре. Эдмонд начал изучать редкоземельные металлы, области их применения и возможные рынки сбыта. Никого, кроме него, эти вопросы не интересовали, поскольку процентное содержание этих веществ в руде было настолько малым, что делало их извлечение экономически неоправданным. Этим металлам была прямая дорога в груды отработанного шлака.

В основе почти всех больших состояний лежит одна-единственная гениальная идея, плюс сила воли, позволяющая от этой идеи не отказаться. Ну, и упорный труд с удачей тоже, случается, помогают. Блестящая идея Стива Эдмонда заключалась в том, чтобы вернуться в лабораторию, тогда как прочие молодые специалисты оказывали посильную помощь производителям ячменя, поглощая напитки, производимые из этого злака. В результате он придумал процесс, известный ныне как кислотное выщелачивание под высоким давлением. Суть его, в общих чертах, сводится к растворению в кислоте содержащихся в шлаке микроскопических вкраплений редких металлов, а затем восстановлению этих металлов.

Сообщи он о своем открытии “Инко”, ему достались бы лишь одобрительные похлопывания по спине. Он же уволился и поехал в Патентное бюро в Торонто. Ему было тридцать лет, и жизнь его только начиналась.

Конечно, денег пришлось подзанять, однако немного, поскольку то, на что он нацелился, немногого и стоило. Когда никелевый прииск истощался, от него оставались лишь горы шлака. Они никому не были нужны – кроме Стива Эдмонда. Он скупал их за гроши.

Стив основал компанию “Эдмонд металз”. К сорока годам он уже был миллионером, а к шестидесяти пяти – в 1985 году – водрузил на плечи далеко не всем дающуюся в руки мантию миллиардера. Богатством своим Эдмонд не кичился, никогда не забывая, откуда он вышел; тратил большие деньги на благотворительность и был известен как хороший семьянин. Женился он в 1949 году, как раз перед тем, как сделать свое важное открытие. Стив и Фэй были любящей парой и оставались ею до смерти Фэй в 1994 году. Ребенок у них был один – дочь Энни, родившаяся в 1950-м. Стив Эдмонд не чаял в ней души и с большим одобрением относился к ее мужу, профессору Адриану Коленсо. А единственного внука, Рикки Коленсо, которому исполнилось уже двадцать лет, и вовсе любил без памяти.

Большую часть времени Стив Эдмонд оставался человеком спокойным и уверенным в себе, на что имел все основания, однако выпадали дни, когда его начинала томить тревога. В такие минуты он пересекал свой офис на верхушке здания, царившего над городом Виндзор, штат Онтарио, и вглядывался в молодые лица на фотографии, которая провела с ним многие годы. Лица из дальних мест и давних времен, лица людей, с которыми он вместе летал в пору Битвы за Британию.

10 июня 1995 года Эдмонд как раз направлялся к висевшей на стене фотографии, когда у него на столе зазвонил телефон.

– Да, Джин.

– Миссис Коленсо на линии.

– Соединяй. – Услышав голос дочери, он улыбнулся и откинулся на стеганую спинку вращающегося кресла. – Привет, милая. Как ты?

Улыбка исчезла у него с лица. Он выбрался из кресла и склонился над столом.

– Что значит “пропал”? Ты пыталась ему позвонить?… Нет связи… Энни, ты же знаешь, нынешние ребятишки писать не любят… Да, я понимаю, что он обещал. Хорошо, предоставь это мне. С кем он работал?

Эдмонд взял ручку и записал все, что надиктовала дочь. Положив трубку, он с минуту поразмыслил, потом позвонил своему генеральному директору.

– Среди молодых радикалов, которые у нас работают, кто-нибудь разбирается в Интернете? – спросил он.

Директора вопрос ошарашил.

– Конечно. Десятки.

– Мне нужны имя и адрес главы американской благотворительной организации “Хлеба и рыбы”.

И то и другое Стив Эдмонд получил через десять минут. Час спустя он поговорил с человеком из Чарльстона, штат Южная Каролина. Если Рикки поступил добровольцем в “Хлеба и рыбы”, сказал этот человек, тогда он должен находиться в Травнике.

– Джин, – сказал Эдмонд в трубку, – помнишь, несколько лет назад у одного человека из Торонто украли две старинные картины? Об этом писали в газетах. Потом картины вернулись назад. Кто-то в клубе говорил мне, что ему помогло одно очень скромное агентство. Мне нужно имя этого человека. Перезвони.

В Интернете этого имени, разумеется, не было, но существуют же и иные информационные сети. Джин Сирли воспользовалась “сетью секретарш”, а одна из ее подруг как раз работала секретаршей начальника местной полиции.

– Рубинштейн? Прекрасно. Отыщи мне его. В Торонто или где угодно.

На то, чтобы найти пребывавшего в Амстердаме коллекционера, ушло полчаса. Разница во времени составляла шесть часов, так что коллекционера пришлось оторвать от обеденного стола, однако он был рад оказать посильную помощь.

– Джин, – сказал, закончив разговор, Эдмонд, – свяжись с аэродромом. Пусть подготовят “Груманн”. Мне нужно слетать в Лондон… На рассвете.

3. "Туннельная крыса"

Кэл Декстер едва успел произнести слова присяги, как уже оказался на пути в учебный лагерь. Впрочем, ехать далеко не пришлось – Форт-Дикс находился в штате Нью-Джерси.

Весной 1968 года в армию вливались десятки тысяч молодых американцев, пятнадцать процентов из них составляли люди, призванные против собственной воли. Однако сержантов учебного лагеря это не заботило. Их работа состояла в том, чтобы превратить массу обритых наголо молодых мужчин в нечто, напоминающее солдат, и три месяца спустя отправить по местам службы.

Бунтарь по натуре, Декстер при этом был лучше многих призывников знаком с уличной жизнью. Едой в лагере кормили простой, однако лучшей, чем на большинстве строительных площадок, и Декстер набрасывался на нее с жадностью. В отличие от ребят побогаче у него не было проблем ни с необходимостью спать в общей спальне, ни с омовениями под открытым небом, ни с требованием держать все свои принадлежности аккуратно сложенными в маленьком шкафчике.

По прошествии двух недель он предстал перед комиссией по оценке пригодности.

– Какие-нибудь специальные навыки? – спросил у него майор.

– Умею водить бульдозер, сэр, – ответил Декстер.

Майор поднял на него взгляд:

– По документам вам только что исполнилось восемнадцать. Значит, бульдозер вы водили в семнадцать лет.

– Да, сэр.

– Это незаконно.

– Виноват, сэр. Не знал.

Кэл почувствовал, что вытянувшийся рядом с ним старый служака капрал прилагает все усилия к тому, чтобы физиономия его осталась серьезной.

– Полагаю, вам место в технических войсках, солдат, – сказал майор. – Есть возражения?

– Никак нет, сэр.

Очень немногие прощались с Форт-Диксом со слезами на глазах. Но почти все выходили из него с прямыми спинами, квадратными плечами, колючим ежиком на голове, в форме рядового, с вещевым мешком и проездным документом до места службы. В случае Декстера таковым оказался форт Ленард-Вуд, штат Миссури, где Декстеру предстояло получить основные технические знания – научиться водить не только бульдозер, но все, у чего имеются колеса или гусеницы. А кроме того, производить ремонт и техническое обслуживание транспортных средств. После трех месяцев подготовки Декстера перевели в Форт-Нокс, штат Кентукки.

Форт-Нокс известен главным образом как место, где хранится золотой запас Федеральной резервной системы США. Однако это еще и огромная военная база и бронетанковая школа. Кэл Декстер провел в Форт-Ноксе полгода, после чего был вызван в штаб. Он только что отпраздновал девятнадцатилетие и состоял теперь в чине рядового первого класса.

У майора, к которому его вызвали, вид был мрачный. Что-то случилось с отцом, решил Кэл.

– Вьетнам, – сообщил майор.

– Отлично, – ответил рядовой.

Майор, которому предстояло провести остаток карьеры в Кентукки, несколько раз сморгнул.

– Ну что же, тогда ладно, – сказал он.

Три недели спустя Декстер сошел по трапу в липкий зной сайгонского аэропорта.

В автобусе он уселся рядом с водителем.

– Чем занимаешься? – спросил капрал, направляя автобус между ангарами.

– Вожу бульдозеры, – ответил Декстер.

– А направлен куда?

– В первый инженерный батальон, “Большая красная”.

Водитель вскрикнул, точно испуганная летучая мышь.

– Это же Лай-Хе, на краю Железного треугольника. Нет уж, лучше ты, чем я, приятель.

– Так плохо?

– Ад глазами Данте.

О Данте Декстер отродясь не слыхал. И потому просто пожал плечами.

В огромный обороняемый периметр, вмещавший 1-ю пехотную дивизию – “Большую красную”, – Декстер попал на вертолете. Забросив на плечо вещмешок, он спросил, как дойти до штаба 1-го инженерного батальона. Дорога шла мимо открытой стоянки машин, и на ней Декстер увидел нечто такое, от чего у него захватило дух. Остановив проходившего мимо солдата, он спросил:

– Что это за чертовщина?

– “Кабан”, – ответил солдат. – Территорию расчищать.

Вместе с 25-й пехотной дивизией “Молния тропиков”, прибывшей сюда с Гавайев, “Большая красная” пыталась подавить сопротивление вьетнамцев на одном из самых опасных участков на всем полуострове – Железном треугольнике. Джунгли здесь были так плотны, что снаружи казались непроходимыми, однако у партизан имелся целый лабиринт проходов. Бороться с ними можно было, только уничтожая джунгли.

Для этого разработали две мощные машины. Одна из них, “танкдозер”, представляла собой средний танк М-48 с приделанным к нему спереди бульдозерным ножом. “Римский плуг”, он же “Кабан”, был намного больше. Шестидесятитонная машина на гусеничном ходу была оборудована вилочным изогнутым ножом, нижнее, выступающее вперед лезвие которого, сделанное из особо прочной стали, разбивало в щепу древесный ствол поперечником в метр. Управлял этой громадиной водитель-оператор, сидевший в высоко расположенной бронированной кабине.

Декстер добрался до штаба батальона, отдал честь и представился:

– Доброе утро, сэр. Рядовой первого класса Кэлвин Декстер прибыл для прохождения службы, сэр. Я ваш новый водитель “Кабана”, сэр.

Сидевший за столом лейтенант устало вздохнул. Годичный срок его пребывания во Вьетнаме подходил к концу. Страну эту он ненавидел – невидимые, но смертоносные вьетконговцы, жарища, влажность, москиты. Вот только остряков ему и не хватало.

Однако Кэл Декстер был упорным молодым человеком. Он нудил и клянчил. И по прошествии двух недель получил свой “Римский плуг”. Когда он в первый раз подходил к машине, водитель более опытный попытался дать ему несколько советов. Кэл выслушал их, забрался в кабину, направил плуг на джунгли – и весь день проработал в них, участвуя в совместной с пехотой операции. Кэл управлялся с машиной по-своему – не так, как другие, но лучше.

К нему стал приглядываться один из лейтенантов, тоже из технической службы, тихий молодой человек, мало говоривший, но много замечавший.

Жесткий парень, думал лейтенант. Дерзок. Одиночка, причем одаренный. Посмотрим, легко ли он идет на попятный.

У здоровенного пулеметчика никаких причин для стычек с невысоким водителем бульдозера вроде бы быть не могло, однако стычки происходили. Когда он в третий раз сцепился с рядовым из Нью-Джерси, дело едва не дошло до драки. Правда, драться в открытую они не могли – не позволяли армейские правила. Однако они решили уладить свои разногласия за солдатской столовой – на голых кулаках, после наступления темноты.

Они сошлись, освещенные автомобильными фарами, посреди круга, образованного сотней их однополчан. Насчет правил никакого разговора не было, поэтому низкорослый водитель быстро приблизился к пулеметчику, уклонился от его первого, способного напрочь снести голову удара и со всей силы врезал пулеметчику ногой по коленной чашечке. Потом водитель влепил своему охромевшему противнику два удара по почкам и добавил третий – коленом в пах. А когда голова здоровяка поникла, Декстер двинул ему кулаком по левому виску, и свет для пулеметчика выключился – надолго.

– Ты нечестно дрался, – заметил держатель тотализатора, когда Декстер протянул руку за выигрышем.

– Правильно, но зато и не проиграл, – ответил Декстер.

Стоявший за световым кругом офицер кивнул двум военным полицейским, и те вошли в круг, чтобы произвести арест. Тридцать дней на гауптвахте – таков был приговор. В первую ночь Декстер отлично выспался на голых досках камерной койки и все еще спал, когда кто-то начал бренчать металлической ложкой по прутьям решетки.

– Подъем, солдат.

Декстер проснулся и, вскочив, вытянулся по стойке “смирно”. За дверью камеры стоял офицер с единственной серебряной лейтенантской нашивкой на воротнике.

– За тридцать дней здесь можно с ума от скуки сойти, – сказал лейтенант.

– Выживу, сэр, – ответил бывший рядовой первого класса, теперь разжалованный в обычные рядовые.

– Ты можешь выйти отсюда прямо сейчас.

– Полагаю, на определенных условиях, сэр.

– Разумеется. Ты бросаешь свою большую игрушку и переходишь в мою команду. Вот там и посмотрим, такой ли ты крутой, как тебе кажется.

– Что за команда, сэр?

– Меня называют “крыса шесть”. Ну что, пошли?

Офицер подписал бумаги об освобождении, и они отправились в самую маленькую, самую недоступную из столовых 1-й дивизии. Без особого пропуска никто в нее попасть не мог, а пропуска имелись всего у четырнадцати человек. Декстер стал пятнадцатым, однако через неделю два члена клуба погибли, и он получил тринадцатый номер.

На двери “блиндажа”, как они называли свой клуб, красовалась странная эмблема – стоящий на задних лапах грызун с пистолетом в одной лапке и бутылкой спиртного в другой. Декстер стал одной из “туннельных крыс”.

В течение шести лет “туннельные крысы”, постоянно меняя свой состав, выполняли во Вьетнаме самую грязную, смертельно опасную и страшную работу. При этом их окружала такая завеса секретности, а самих их было так немного, что большинство о них ни разу не слыхало. За все время в подразделении успело отслужить не больше трех с половиной сотен человек. Сто человек так никогда и не вернулись домой. Другую сотню вынесли, орущими, с поля боя и рассовали по госпиталям. Остальные вернулись домой, но, будучи по природе немногословными одиночками, редко упоминали о том, чем им пришлось заниматься.

Соединенные Штаты были не первой державой, вторгшейся во Вьетнам. До американцев здесь были французы. Японцы выгнали их в 1942 году, и после поражения Японии в 1945-м вьетнамцы поверили, что с иностранной оккупацией покончено. Однако французы возвратились. Борьбу за независимость возглавил коммунист Хо Ши Мин. Вьетнамцы ушли в джунгли, чтобы сражаться.

Оплотом сопротивления стал густо заросший лесом, протянувшийся до самой камбоджийской границы земледельческий район к северо-западу от Сайгона. Французы уделили ему особое внимание, как впоследствии и американцы, проведя несколько карательных экспедиций. Местные крестьяне не разбегались. Они зарывались в землю. Ко времени, когда французы ушли отсюда в 1954 году, весь Треугольник превратился в лабиринт шахт и туннелей.

Следом за французами пришли американцы, посадившие в стране правителей, которых вьетнамцы считали марионетками. Вьетнамцы в очередной раз вернулись в джунгли и начали партизанскую войну. К 1964 году у них имелось три сотни километров подземных туннелей, проходов и укрытий.

Когда американцы начали наконец понимать, что находится у них под ногами, система туннелей потрясла их воображение. Шахты были так умело замаскированы, что заметить их было невозможно даже с пары шагов. Под шахтами залегало до пяти ярусов туннелей, соединенных узкими, извилистыми проходами, по которым мог проползти только вьетнамец или маленький и жилистый белый. В туннелях были устроены склады, пещеры, в которых хранилось оружие, спальни и даже госпитали.

Начиная с весны 1964 года американцы стали появляться во Вьетнаме в огромных количествах – в качестве уже не советников, а бойцов. У них имелось оружие, техника, огневая мощь – вот только стрелять было не по кому. Между тем сами они несли потери, и число погибших все возрастало.

Поначалу считалось, что днем вьетконговцы притворяются мирными крестьянами, а ночью превращаются в партизан. Но почему же так много американцев гибло средь бела дня, а вести ответный огонь было не по кому? В январе 1966 года “Большая красная” решила покончить с Железным треугольником раз и навсегда.

Пехотинцы прочесали его весь, так никого и не обнаружив. Потом в спины им принялись бить снайперы. Американцы снова прочесали ту же самую территорию – никого. Ни единого врага. Между тем убитых становилось все больше – и стреляли всегда в спину. Удалось обнаружить несколько окопов, несколько укрытий от воздушных налетов – все были пусты.

На четвертый день операции сержант Стюарт Грин присел отдохнуть. И уже через секунду вскочил, ухватившись за зад. Ядовитые муравьи, скорпионы, змеи – во Вьетнаме этих тварей хватало. Сержант был уверен, что его кто-то ужалил. Однако оказалось, что это был всего-навсего гвоздь. Гвоздь торчал из потаенной двери, ведшей в шахту, которая уходила в черноту. Американцы поняли, откуда брались снайперы – уже два года они просто-напросто ходили по их головам.

Страна, которая тремя годами раньше отправила двоих человек на Луну, не обладала техникой, пригодной для уничтожения этих туннелей. Существовал только один способ борьбы с невидимым врагом: кто-то должен был спуститься в темный, вонючий, душный, заминированный, внушающий клаустрофобию лабиринт и перебить вьетконговцев в их собственном логове.

Для такого дела требовались солдаты особого рода. Крупные, крепко сколоченные мужики были здесь непригодны. Девяносто пять процентов людей склонны к клаустрофобии – эти тоже не годились. А годились здесь сдержанные, замкнутые, одиночки. Армейские бюрократы окрестили их “персоналом изучения подземелий”. Сами же себя они называли “туннельными крысами”.

Ко времени, когда Кэл Декстер попал во Вьетнам, “туннельные крысы” просуществовали уже три года. Это было единственное армейское подразделение, в котором число обладателей “Пурпурного сердца” составляло сто процентов. Командир его неизменно носил кодовое имя “крыса шесть”. У остальных номера были другие. Однажды сойдясь, они держались друг друга, а все остальные взирали на них с чем-то вроде благоговейной зависти.

Нутряное чутье не подвело “крысу шесть”. Жесткий паренек из Нью-Джерси оказался прирожденным бойцом. Они стали партнерами под землей, где не было чинов и никто не обращался к другому “сэр”. Они сражались во мраке в течение двух лет, пока Генри Киссинджер не встретился с Ло Дук Тхо и не договорился с ним о выводе американских войск из Вьетнама.

Офицер звался Барсуком, а новый его сержант – Кротом.

В армии шесть лет разницы между двумя молодыми людьми кажутся пропастью, разделяющей поколения. Тот, что постарше, представляется едва ли не отцом. Так было и у Барсука с Кротом. Двадцатипятилетний офицер был на шесть лет старше солдата. Больше того, он происходил из совершенно иного слоя общества и образование получил намного лучшее.

Его родители были людьми интеллигентными. Прежде чем попасть под призыв, он провел четыре года в университете. Он тоже записался в армию на три года и был отправлен прямиком в офицерскую школу в Форт-Белворе, штат Виргиния. Девять месяцев спустя Барсук получил звание второго лейтенанта, а во Вьетнаме стал первым лейтенантом. Его, как и Декстера, отобрали для службы в подразделении “туннельных крыс”, и, после того как его предшественник отправился домой, он стал “крысой шесть”. Барсуку оставалось провести во Вьетнаме еще девять месяцев – на два меньше, чем Кэлу Декстеру.

За месяц, проведенный ими в туннелях, роли переменились. Барсук подчинился Кроту, поняв, что чутье этого паренька из Нью-Джерси поможет им обоим остаться в живых.

Еще до того, как оба попали во Вьетнам, Верховное командование США сообразило, что пытаться уничтожить систему туннелей – значит попусту тратить время. Система была слишком обширна. Попытки затопить ее провалились – вода вытекала из туннелей. Точно так же провалились и попытки использовать газ – тут уже сработала хитроумная система водных ловушек. Тогда было решено, что одолеть врага можно, только найдя и уничтожив сеть штабов Вьетконга.

Предполагалось, что штабы эти находятся где-то между южной оконечностью Железного треугольника, у слияния рек Сайгон и Ти-Тинг, и лесами Бой-Лой на камбоджийской границе. На деле штабы располагались гораздо севернее, за рекой Сайгон, так что обнаружить их не удалось. Однако всякий раз, как “Кабан” отыскивал очередной вход в туннель, “крысам” приходилось спускаться в ад, чтобы там осмотреться.

Спуск содержал в себе первую опасность. Самый простой способ одолеть его состоял вроде бы в том, чтобы спускаться медленно, пока до дна шахты не останется метра полтора, а после прыгать вниз и палить по всему, что движется. Однако дно шахты могли устилать ветки и листья, скрывавшие “панжи” – заостренные и смазанные ядом бамбуковые пики, легко пробивавшие подошвы солдатских ботинок.

После того как солдат попадал в туннель и начинал продвигаться по нему, основную опасность представляли вьетконговцы, поджидавшие его за ближайшим углом, а еще большую – мины-ловушки.

Имелись и опасности, с вьетконговцами никак не связанные. На день в туннели забирались нетопыри-нектарники, чернобородые нетопыри-могильщики и гигантские пауки-бокоходы. Впрочем, смертельной угрозы никто из них не представлял. В отличие от бамбуковой гадюки, укус которой означал верную смерть в течение получаса.

“Туннельные крысы”, граждане самой мощной державы на Земле, вынуждены были забыть о всех ее технических достижениях. Десантный нож, пистолет, фонарик, запасная обойма и две запасные батарейки – вот и все, чем они обходились в туннелях. Иногда они могли использовать и гранаты, однако это было небезопасно. В тесном, замкнутом пространстве взрыв гранаты не только мог пробить барабанные перепонки, но и сжигал весь кислород на сотни метров вокруг.

Ползущие по туннелям “крысы” по временам натыкались на озера затхлой воды – водные ловушки, защищавшие обитателей туннелей от газовой атаки. Ловушки препятствовали распространению смертоносного газа и означали одновременно, что по другую их сторону туннель продолжается. Чтобы преодолеть такую ловушку, надо было перевалиться на спину, соскользнуть в воду и продвигаться вперед, цепляясь за потолок. Надеяться в этих случаях оставалось только на то, что залитое водой пространство закончится раньше, чем воздух у тебя в легких.

Все эти мучения, трудности и страх вознаграждались тем, что “туннельным крысам” удавалось время от времени наткнуться на клад. Им становилась пещера, в которой размещался штаб. В этом случае целые ящики документов, карт и прочих бумаг перетаскивались наверх, где на них набрасывались специалисты военной разведки.

Барсук и Крот натыкались на такие пещеры Аладдина дважды. Командование, не вполне понимавшее, как надлежит вести себя с этими странными молодыми людьми, награждало их медалями и прочувствованными речами.

Разумеется, “крысам”, как и всем, кто воевал во Вьетнаме, выпадали долгие периоды бездействия. Одни из них спали днями напролет, другие писали письма. Кто-то пил, кто-то играл в карты или в кости. Многие курили – и не всегда “Мальборо”. Некоторые в итоге превратились в наркоманов.

А некоторые читали книги. Кэл Декстер увлекся историей. Библиотекаря базы это и впечатлило, и обрадовало, он составил длинный список книг и выписал их из Сайгона. Декстер одолел древних греков, потом Возрождение, потом двинулся дальше. Особенно очаровала его ранняя пора американских колоний.

Долгие промежутки времени, когда дожди или приказы командования вынуждали его торчать на базе, Декстер использовал и еще кое для чего – он подрядил пожилого вьетнамца, который прибирался в “блиндаже”, и тот обучил Декстера вьетнамскому.

За девять месяцев первого вьетнамского срока Кэла Декстера произошло два важных события: он получил первое боевое ранение, а у Барсука завершился годичный срок командировки.

Пулю, которую получил Декстер, выпустил вьетконговец, прятавшийся в одном из туннелей. Раненый Декстер трижды выстрелил в ответ. Вьетконговец упал и пополз по туннелю, в котором его потом и нашли, уже мертвого. Пуля попала Декстеру в левое плечо, не задев кость, однако ранение продержало его на поверхности целый месяц.

Любой солдат с готовностью признает это и любой полицейский подтвердит: напарника, на которого ты можешь целиком и полностью положиться, заменить невозможно. Став партнерами, ни Барсук, ни Крот не желали спускаться в туннели друг без друга.

– Я не хочу идти туда ни с кем другим, – сказал Декстер Барсуку, когда тот пришел навестить его в госпитале базы.

– Да и я на твоем месте не захотел бы, – ответил Барсук.

И они договорились, что если Барсук завербуется на второй год, то и Крот проделает через два месяца то же самое. В итоге оба подписались еще на год и вернулись в туннели.

Между тем в Штатах секретное подразделение, именуемое Лабораторией ограниченных военных действий, пыталось придумать, как облегчить жизнь “туннельным крысам”. Большинство идей лаборатории практического применения не нашло, однако летом 1970 года во Вьетнам привезли новый вид оружия для ведения ближнего боя в ограниченном пространстве. Это был модифицированный пистолет “магнум” 44-го калибра с укороченным стволом и особыми пулями. Пули эти состояли из четырех сегментов. Они размещались в одном патроне, однако, покидая ствол, разделялись, так что пуль получалось четыре. “Туннельным крысам” оружие пришлось по душе – оно сильно увеличивало шансы уложить оказавшегося в туннеле вьетконговца.

Изготовлено таких пистолетов было всего семьдесят пять штук. “Туннельные крысы” использовали их в течение полугода, потом оружие отозвали. Кто-то сообразил, что оно, похоже, противоречит Женевской конвенции. Так что семьдесят четыре пистолета, которые удалось отыскать, отправились обратно в Штаты, и больше их никто никогда не видел.

Летом 1970 года Барсук оказался похороненным заживо. Либо солдатам не следовало находиться там, где они находились, либо вылетевшим с Гуама бомбардировщикам “Б-52” не следовало производить бомбометание в этом районе. Тем не менее кто-то отдал им приказ отбомбиться и позабыл предупредить об этом “туннельных крыс”.

“Крысы” находились в комплексе туннелей неподалеку от Бен-Сак, на втором его уровне, когда ощутили над своими головами первый бомбовый удар. За ним последовал второй, земля заходила ходуном. Забыв про вьетконговцев, они отчаянно поползли к ведущей на первый уровень шахте. Крот добрался до нее первым, его отделяло от выхода на поверхность всего метров десять, когда у него за спиной обрушился туннель.

– Барсук! – крикнул он.

Ответа не последовало.

Он принялся разгребать землю руками. Нащупал ладонь, потом вторую. Пять минут ушло у него на то, чтобы отрыть голову напарника, еще пять – чтобы освободить его грудь. Бомбардировка прекратилась, однако воздух сверху не поступал – все было завалено обломками. Дышать становилось нечем.

– Выбирайся отсюда, Кэл, – прохрипел в темноте Барсук. – Вернешься после, с подмогой. Я дотяну.

Декстер вгрызался в землю ногтями. Чтобы найти подмогу, потребуется не меньше часа. Барсук столько не продержится. Он включил фонарик и втиснул его в ладонь друга:

– Держи крепче. Свети себе за плечо.

В желтоватом свете Декстер увидел груду земли, завалившую ноги Барсука. Им потребовалось еще полчаса, чтобы выползти на поверхность. Грудь Декстера ходила ходуном, спину точно штопором скрутило. Барсук то и дело терял сознание.

В январе 1971 года завершился второй срок Барсука. Оставаться во Вьетнаме на третий было запрещено, однако он так и так не остался бы, с него было довольно. В ночь перед отлетом Барсука в Штаты Крот испросил разрешение съездить с ним в Сайгон. Декстер не сомневался, что сможет назавтра найти вертолет, который доставит его обратно на базу.

Двое мужчин пообедали, а после совершили турне по барам. Часам к двум ночи они оказались где-то в Холоне, расположенном за рекой китайском квартале Сайгона.

На глаза им попалось еще открытое заведение татуировщиков. Прежде чем сесть на паром, который перевез их обратно через реку, двое американцев сделали себе на левом предплечье по татуировке, изображавшей крысу. Она была не такой агрессивной, как та, что красовалась на двери “блиндажа” в Лай-Хе. Крыса оглядывалась через плечо и ухмылялась, демонстрируя зрителю голый зад. Оба они, понемногу трезвея, смеялись. А после их время вышло.

На следующее утро Барсук улетел в Штаты. Крот последовал за ним десять недель спустя, в середине марта. А 7 апреля 1971 года “туннельные крысы” официально прекратили свое существование.

Именно в этот день Кэл Декстер, вопреки уговорам старших офицеров, уволился из армии и вернулся к гражданской жизни.

4. Охотник

Компания, название которой Стив Эдмонд узнал от мистера Рубинштейна, коллекционера, к которому загадочным образом вернулись его картины, именовалась “Управление рисками” и базировалась в Лондоне неподалеку от вокзала Виктория.

В компании имелось три отдела, персонал которых по большей части состоял из бывших сотрудников британских сил специального назначения. Наибольший доход ей приносил Отдел охраны имущества. Как следует из его названия, отдел занимался охраной чрезвычайно дорогой собственности очень богатых людей. Далее шел Отдел охраны личности, самый же маленький из отделов “Управления рисками” именовался “Розыск и возврат” – к его-то услугам и прибег в свое время мистер Рубинштейн.

Через два дня после звонка впавшей в отчаяние дочери Стив Эдмонд встретился с президентом “Управления рисками” и объяснил, чего он от него хочет. “Найдите моего внука, – сказал он. – Расходы не ограничиваются”.

Отставной командир сил специального назначения разулыбался – даже у солдат имеются дети, которым нужно дать хорошее образование. Человека, которого он к себе вызвал, звали Филом Грейси. Тот раньше был капитаном воздушных десантников, десять лет он прослужил в строго засекреченной 14-й Особой группе разведки. В компании Фила Грейси звали просто Охотником.

Грейси встретился с канадцем и подробно расспросил его. Если юноша еще жив, необходимо знать все о его привычках, вкусах, предпочтениях – даже пороках. Затем он получил от деда номер его сотового телефона и две фотографии Рикки Коленсо, кивнул на прощание и ушел.

Два дня Охотник просидел на телефоне. Он не хотел ехать куда бы то ни было, не выяснив, куда, собственно, следует направиться и кого там искать. Он потратил несколько часов на чтение материалов о гражданской войне в Боснии, о программах гуманитарной помощи и о присутствующих в стране небоснийских военных силах. И наконец ему улыбнулась удача.

Военные Великобритании входили в состав миротворческих сил ООН. Базировался британский контингент в Витезе, всего в десяти километрах от Травника. Полк, стоявший там с июня 1995 года, заменил другой, два месяца назад возвратившийся на родину. Охотник отыскал на военной базе в Суррее полковника, командовавшего первым полком. Тот оказался настоящим кладезем информации.

Через три дня после беседы с дедом-канадцем Охотник вылетел в курортный город Сплит, на Адриатическое побережье Хорватии. Прикрытием ему служило удостоверение внештатного журналиста и письмо от одной крупной британской газеты, содержавшее заказ написать серию статей об эффективности оказания гуманитарной помощи.

В Сплите Охотник обзавелся мощным внедорожником и пистолетом. Дорога от побережья через горы к Травнику оказалась долгой и трудной. Там Охотника ждала первая неудача. Джон Слэк, директор боснийского отделения “Хлебов и рыб”, оставил свой пост. Выяснилось, что американец перебрался в “Накормим детей”, куда более крупную неправительственную организацию, базирующуюся в Загребе. На следующий день Охотник пустился в новый утомительный путь – на север, к Загребу, столице Хорватии. Слэка он отыскал на складе организации “Накормим детей”.

Однако проку от разговора с ним не было.

– Я понятия не имею, что произошло, куда отправился Рикки и зачем, – возмущенно сообщил Слэк. – Он просто исчез с одним из моих новеньких джипов, да еще прихватил с собой боснийца, который нам помогал. В Чарльстоне рассердились и выставили меня. Мне еще повезло, что я смог найти это место.

– А что босниец?

– Фадил? Сомневаюсь, что он тут как-то замешан. Он был хорошим парнем. Очень горевал из-за потери своей семьи. Если он кого и ненавидел, так уж не американцев, а сербов.

– Денежный пояс нигде потом не всплывал?

– А вот это было глупостью. Я предупреждал Рикки. Только я не думаю, чтобы Фадил убил его ради денег.

– Где вы сами были в то время?

– В том-то и дело. Будь я на месте, я бы не позволил им никуда ехать. Но я был в Хорватии, на горной дороге, пытался отбуксировать до ближайшего города сломавшийся грузовик.

– Что вам удалось выяснить?

– Когда я вернулся? Ну, что Рикки Коленсо уселся в джип и уехал. Это случилось за два дня до моего возвращения. Я пытался дозвониться до Рикки по мобильному, однако он не отвечал. Я страшно обозлился. Решил, что они с Фадилом отправились проветриться. Поначалу я больше злился, чем беспокоился.

– Есть у вас какие-нибудь соображения, что с ними могло случиться?

– Да. Думаю, Рикки получил вызов. Вернее, Фадил получил вызов и доложил ему. Если Рикки узнал, что где-то высоко в горах срочно требуется медицинская помощь, он наверняка поехал туда. Парень он был порывистый, записки не оставил. В тех местах все сплошь горы, долины и реки. Думаю, они сорвались с обрыва. Вот придет зима, листья опадут, и кто-нибудь наверняка обнаружит обломки машины. Послушайте, я должен бежать. Желаю вам удачи. Он был хорошим малым.

Охотник вернулся в Травник и нанял себе в проводники и переводчики боснийца по имени Ибрагим.

Охотник считал, что возможностей существует три. Первая: Фадил Сулейман уговорил Рикки поехать с ним, а после убил, чтобы завладеть деньгами и машиной. Однако Фадил, беспаспортный боснийский мусульманин, ни в Сербии, ни в Хорватии – обе были враждебными для него территориями – далеко уйти не мог, а новый джип, появись он на рынке, сразу привлек бы внимание. Вторая возможность: они столкнулись с человеком или несколькими людьми и были убиты ради все той же добычи. Однако наиболее правдоподобной казалась ему версия Джона Слэка.

Вместе с проводником Охотник несколько дней обследовал уходящие из Травника дороги, внимательно осматривая каждый примыкавший к дороге крутой склон. Он медленно и терпеливо искал следы покрышек, осыпавшийся край обрыва, след слетевшей с дороги машины. Ничего. На исходе десятого дня он пришел к заключению, что Слэк ошибался. Если бы джип слетел с дороги, следы остались бы даже по прошествии сорока дней. В долинах вокруг Травника разбитой машины не было.

Через две недели Охотник перебрался из Травника в Витез, в штаб-квартиру британского военного контингента. Зная, что думает о прессе большинство военных, он не стал выдавать себя за журналиста, а просто попросил о встрече с командующим контингентом полковником, назвавшись тем, кем и был на деле – бывшим бойцом сил особого назначения.

– Пятнадцатого мая? – переспросил полковник в ходе их долгого разговора за обеденным столом. – Мы тут всего две недели. Пока только осваиваемся. Я просмотрел журнал происшествий. Ничего особенного в этих местах отмечено не было. Попробуйте заглянуть в оперативные сводки МНЕС. Проку от них никакого, но у меня в кабинете их целая кипа. Там должны быть сведения и по маю.

Миссия наблюдателей Европейского сообщества (МНЕС) представляла собой попытку Европейского союза как-то вмешаться в события, никаким влиянием на которые он не обладал. Босния была полем деятельности ООН, пока та, отчаявшись, наконец не передала ее американцам, которые и разрешили проблему. Однако Брюссель не желал совсем уж оставаться в стороне и потому держал в Боснии свою группу наблюдателей.

На следующий день Охотник просмотрел оперативные сводки. Многие из них походили скорее на дневники светской жизни. Охотник внимательно просматривал все, что относилось к 15 мая и трем последующим дням. Одна из сводок – за 16 мая, поступившая из Баня-Луки, – привлекла его внимание.

Баня-Лука представляла собой крепость сербов, находившуюся к северу от Травника, за горной грядой Влашич. Офицером МНЕС в том районе был майор-датчанин по имени Лассе Бьеррегор. В сводке говорилось, что накануне вечером он зашел выпить в бар отеля “Босна” и стал свидетелем ссоры между двумя облаченными в камуфляж сербами. Тот, что постарше, осыпал другого бранью и даже ударил пару раз по лицу.

Когда ссора завершилась, датский майор попытался получить объяснения у бармена, кое-как изъяснявшегося по-английски – майор говорил на этом языке бегло. Однако бармен лишь пожал плечами и молча отошел. На следующее утро майор узнал, что люди в камуфляже из отеля съехали.

Охотник позвонил в офис МНЕС в Баня-Луке. Трубку снял грек. Датчанин на прошлой неделе возвратился домой. Охотник позвонил в Лондон и попросил, чтобы кто-нибудь из компании связался с датским министерством обороны. Лондон перезвонил Охотнику через три часа, сообщив номер телефона. Майор Бьеррегор проводил отпуск в Оденсе.

Охотник поймал майора Бьеррегора вечером, когда тот вернулся с семьей в отель после проведенного на пляже дня. Майор был готов помочь, чем только мог. День 15 мая он помнил очень ясно. Ведь делать датчанину в Баня-Луке было практически нечего и жизнь он там вел до крайности однообразную.

Каждый вечер в половине восьмого он отправлялся в бар, выпить перед ужином пива. В тот день примерно через полчаса после него в бар зашло несколько сербов в камуфляжной форме. Они были чем-то очень довольны, потребовали сливовицы и пива – сочетание убийственное. Какое-то время спустя майор решил перейти в ресторан, и тут в баре появился еще один серб. Похоже, он был их командиром, потому что люди в камуфляже сразу притихли.

Пришедший заговорил с ними по-сербски и, должно быть, приказал следовать за ним, поскольку все принялись быстро допивать сливовицу и рассовывать по карманам сигареты и зажигалки. А потом один из них захотел расплатиться.

Командир впал в бешенство. Он орал на подчиненного – все остальные примолкли, точно воды набрали в рот. Тирада командира завершилась двумя пощечинами. И никто не запротестовал. В конце концов командир выскочил из бара. Остальные сербы молча последовали за ним. Платить за выпитое никто не стал.

– А еще на кого-нибудь командир кричал? – спросил Охотник.

– Нет, только на того, кто хотел расплатиться, – ответил датчанин.

– Но почему, майор? О причине ссоры в вашем рапорте ни слова не сказано.

– А-а… так я ее не указал? Прошу прощения. Думаю, дело в том, что серб пытался расплатиться бумажкой в сто долларов.

Охотник отправился из Травника в Баня-Луку. Ему предстояло перебраться с боснийской территории на сербскую. Над его машиной развевался британский флаг, способный, в случае чего, защитить его от случайного обстрела. Если же его остановят, придется полагаться на британский паспорт, на доказательства того, что он всего-навсего пишет о гуманитарной помощи, и на сигареты. Ну а если и это не поможет, под рукой у него имелся пистолет.

Остановили его только один раз – югославский армейский патруль к югу от Баня-Луки. Его объяснения, документы и розданные им сигареты произвели требуемый эффект. Пять часов спустя Охотник въехал в Баня-Луку.

Охотник снял номер в отеле “Босна” и в семь вечера вошел в бар. Трое посетителей за столиками, все сербы, и бармен – больше там никого не было.

Охотник уселся на табурет у барной стойки:

– Привет. Вы, наверное, Душко?

Бармен пожал протянутую ему руку:

– Бывали здесь раньше?

– Нет. Впервые. Хороший бар.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Тут не так давно жил мой друг, датчанин. Лассе Бьеррегор. Просил передать вам привет.

Бармен расслабился. С этой стороны ему ничто не угрожало.

– Вы датчанин?

– Нет. Англичанин. Журналист. Пишу серию статей о распределении гуманитарной помощи. Не выпьете со мной? Я плачу.

Душко налил себе лучшего, какое имелось в баре, бренди.

– Хотел бы и я стать журналистом. Когда-нибудь. Поездил бы. Мир повидал.

– Так что же вам мешает? Попрактикуйтесь в местной газете, а после переберитесь в большой город. Я именно так и сделал.

Бармен горестно пожал плечами:

– Здесь? Какие здесь газеты.

– Попробуйте в Сараево. Вы же можете уехать отсюда. Война не будет продолжаться вечно.

– Чтобы выбраться отсюда, нужны деньги.

– Ах да, деньги, вечная проблема. А может, и не проблема.

Англичанин вытащил из кармана пачку стодолларовых бумажек и отсчитал десять из них.

– Я человек старомодный, – сообщил он. – Верю в то, что люди должны помогать друг другу. Это делает жизнь куда более приятной. Вот вы согласитесь помочь мне, Душко?

Бармен, вытаращив глаза, смотрел на лежавшую в нескольких сантиметрах от его руки тысячу долларов. Голос его упал до шепота:

– Что вам нужно? Вы не журналист.

– Ну, в некотором роде и журналист. Я человек, который задает вопросы. И при этом человек богатый. Хотите стать таким же богатым, как я?

– Что вам нужно? – повторил бармен.

Он бросил быстрый взгляд на посетителей, которые уже начали присматриваться к паре у стойки.

– Вы уже видели раньше бумажку в сто долларов. В мае. Пятнадцатого, не так ли? Солдат пытался расплатиться ею в баре. И в итоге поднялся страшный крик. Расскажите, что тогда случилось.

– Не здесь. И не сейчас, – прошипел перепуганный серб. Один из посетителей встал из-за столика и направился к ним.

Бармен расторопно накрыл деньги тряпкой. – Бар закрывается в десять. Тогда и приходите.

В десять тридцать двое мужчин сидели в полумраке одной из кабинок бара и беседовали.

– Они были не из югославской армии, не солдаты, – говорил бармен. – Полувоенное формирование. Дурные люди. Простояли у нас три дня. Лучшие номера, лучшая еда, много выпивки. И съехали, не расплатившись.

– Один из них заплатить пытался.

– Верно. Хороший паренек. Не то что другие. Образованный. Остальные были просто бандитами.

– И вы не возражали против того, что они не платят?

– Возражали? Этим животным ничего не стоит убить человека. Даже своего, серба.

– Так, а кто ударил паренька, когда тот попробовал вам заплатить?

Серб напрягся:

– Понятия не имею. Он был их начальником. Но по имени они его не называли.

– У людей из полувоенных формирований есть имена. Им нравится известность. И имен своих они не скрывают.

– Только не этот. Клянусь.

Охотник знал, что он врет.

– А хороший паренек – у него имя имелось?

– Я его ни разу не слышал.

– Душко, речь идет о больших деньгах. Вы никогда его больше не увидите и меня не увидите тоже, зато вам хватит денег, чтобы после войны переехать в Сараево. Имя паренька?

– Он расплатился, когда съезжал. Ему было вроде как стыдно за людей, с которыми он связался. Вернулся и заплатил, чеком. В югославских динарах. Он был из Белграда. Я записал номер его удостоверения личности – на случай, если чек не примут.

– На чем? На чем вы его записали?

– На обложке блокнота, в котором я отмечаю заказанную выпивку.

В блокноте уцелели всего две страницы. Еще день, и его выбросили бы. На картонной обложке шариковой ручкой были записаны семизначный номер и две заглавные буквы. Прошло восемь недель, однако запись оставалась легко различимой.

Охотник вручил Душко еще одну тысячу принадлежавших мистеру Эдмонду долларов и простился с ним. На север, в Хорватию, быстрее всего было добраться самолетом, совершающим рейсы между Баня-Лукой и Загребом.

Прежняя, состоявшая из шести республик Югославия уже пять лет как разваливалась. На севере первой откололась, по счастью бескровно, Словения. На юге объявила себя независимой Македония. Однако в центре страны Слободан Милошевич пытался, не гнушаясь никакими средствами, удержать в своих руках Хорватию, Боснию, Черногорию и родную Сербию. Хорватию он уже потерял, однако жажды власти и военных побед у него от этого не убавилось.

Белград, в который Охотник приехал в 1995 году, оставался пока что нетронутым. Разрушение ожидало его впереди – в ходе войны в Косово.

Лондонский офис порекомендовал Охотнику прибегнуть к услугам одного белградского детективного агентства. Возглавлял его бывший офицер полиции, с которым компании Охотника уже приходилось вести общие дела. Найти агентство было несложно – владелец присвоил ему не отличающееся оригинальностью название “Чандлер”.

– Мне нужно, – сказал Охотник владельцу, Драгану Стоичу, – найти молодого человека, имени которого я не знаю, знаю только номер его удостоверения личности.

Стоич крякнул.

– Что этот парень натворил? – спросил он.

– Насколько мне известно, ничего. Но кое-что видел.

– И это все? Вам нужно только имя?

– Да. И затем я хотел бы побеседовать с ним. Однако машины у меня нет, а сербскохорватским я не владею.

Стоич крякнул еще раз. Он явно прочел все до единого романы о Филипе Марлоу и пересмотрел все фильмы о нем. И старался подражать Роберту Митчуму в “Большом сне”, что при росте метр семьдесят и наличии лысины давалось ему с трудом.

Охотник выложил на стол десять стодолларовых бумажек.

– Мне требуется безраздельное ваше внимание, – промурлыкал он.

Стоич был очарован.

– Вы его получили, – ответил он.

Времени этот толстяк, бывший инспектор, впустую не тратил. Изрыгая черный дым, его югославского производства автомобиль понес их обоих к белградскому полицейскому управлению.

– Вам лучше остаться в машине, – сказал Стоич.

Он отсутствовал полчаса и вернулся с клочком бумаги.

– Удостоверение принадлежит Милану Раяку, студенту-юристу, двадцати четырех лет. Отец тоже юрист. Преуспевающая семья, верхушка среднего класса. Вы уверены, что это тот, кто вам требуется?

– Если у него нет двойника, тогда это он два месяца назад побывал в Баня-Луке.

– Какого черта он там делал?

– На нем была военная форма. Во всяком случае, в баре, – ответил Охотник.

Детектив припомнил личное дело, которое ему показали, однако скопировать не позволили.

– Вообще-то в армии он служил. Как и все югославы – в возрасте от восемнадцати до двадцати одного.

– Боевой солдат?

– Нет. Войска связи. Радист.

– В боях не участвовал. Но, возможно, стремился к этому. Он мог присоединиться к отряду, отправившемуся в Боснию сражаться за дело сербов. Полный иллюзий доброволец. Может такое быть?

Стоич пожал плечами:

– Может. Однако все эти полувоенные просто бандиты. Зачем бы студенту-юристу с ними связываться?

– Решил таким образом провести каникулы? – предположил Охотник.

– Может, спросить у него самого? – Стоич заглянул в листок. – Он живет в Сеньяке, это полчаса отсюда.

Дом они нашли без труда – солидный особняк успешного представителя среднего класса. Дверь открыла бледная, нервного вида женщина сорока с чем-то лет. Последовал обмен сербскохорватскими фразами.

– Мать Милана, – сказал Стоич. – Он дома. Мать спрашивает, что вам нужно.

– Взять у него интервью. Для британской прессы.

Явно озадаченная, госпожа Раяк впустила гостей и позвала сына. Потом провела их в гостиную. Они услышали шаги на лестнице, в прихожую спустился молодой человек. Переговорив шепотом с матерью, он вошел в гостиную. Вид у него был недоуменный, испуганный. Охотник приветливо улыбнулся ему, пожал руку. Госпожа Раяк торопливо тараторила что-то в телефонную трубку.

Англичанин протянул молодому человеку блокнот из бара. На каждой из уцелевших страниц вверху значилось: ОТЕЛЬ “БОСНА”. Охотник перевернул блокнот и показал Милану Раяку семь цифр и инициалы.

– Вы поступили очень порядочно, оплатив счет, Милан, – сказал он, предполагая, что молодой человек говорит по-английски. – Бармен вам благодарен. Жаль только, банк чека не принял.

– Нет. Не может быть. Это… – Милан умолк и побледнел.

– Никто вас ни в чем не обвиняет, Милан. Так что просто скажите мне, что вы делали в Баня-Луке?

– Навещал друзей.

– В камуфляже? Милан, там зона военных действий. Что произошло в тот день, два месяца назад?

– Я не знаю, о чем вы говорите. Мама…

Милан перешел на сербскохорватский, и Охотник перестал его понимать. Повернувшись к Стоичу, он приподнял бровь.

– Папочка на подъезде, – пробормотал детектив.

– Вы были в составе группы из десяти человек. Все в военной форме. Все вооружены. Кто эти люди?

Лоб Милана Раяка покрывали капли пота, а выглядел он так, словно вот-вот расплачется.

– Вы не журналист, – сказал он. – Что вы здесь делаете? Почему преследуете меня? Мне ничего не известно.

На улице завизжал тормозами автомобиль. Госпожа Раяк открыла дверь, и в дом ворвался ее муж. В дверях гостиной он появился разгневанным и шумным. По-английски он говорить не умел, зато хорошо умел кричать на сербскохорватском.

– Он спрашивает, почему вы пристаете к его сыну, – сообщил детектив.

– Я не пристаю, – спокойно ответил Охотник. – Просто задаю вопросы. О том, что его сын восемь недель назад делал в Баня-Луке и с кем он там был.

Стоич перевел. Раяк-старший снова начал кричать.

– Он говорит, что сын ничего не знает и нигде не был. Сын провел здесь все лето. Если вы не уйдете, он вызовет полицию. Лично я думаю, что надо уходить. У него большие связи.

– Один последний вопрос, – произнес Охотник. – Не были ли эти люди “Волками Зорана”? И не был ли мужчина, ударивший вас по лицу, самим Зораном Зиличем?

Стоич, прежде чем остановиться, перевел больше половины. Однако Милан все понял и по-английски. На несколько минут наступило ошеломленное, ледяное молчание.

Потом госпожа Раяк вскрикнула и выбежала из гостиной. Сын ее обмяк в кресле, схватившись руками за голову. Муж побелел, потом побагровел, указал пальцем на дверь и принялся выкрикивать одно-единственное слово, означавшее, по предположению Охотника, “вон”.

Стоич же молча устремился к двери.

Охотник последовал за ним. Проходя мимо молодого человека, он опустил в нагрудный карман его пиджака визитную карточку.

– Если вдруг передумаете, – негромко произнес он, – позвоните мне. Или напишите. Я приеду.

В машине, катившей к аэропорту, стояло напряженное молчание. Драган Стоич явно полагал, что отработал свою тысячу долларов целиком и полностью. Только когда они добрались до международного терминала, детектив сказал англичанину:

– Если когда-нибудь возвратитесь в Белград, друг мой, советую вам не упоминать это имя. Даже в шутку.

Через сорок восемь часов Охотник закончил письменный отчет, предназначавшийся для Стивена Эдмонда. В последних абзацах отчета говорилось:

Боюсь, что события, приведшие к смерти вашего внука, обстоятельства этой смерти или место, где покоится его тело, никогда не будут установлены. И я лишь породил бы ложные надежды, сказав, что ваш внук может еще оставаться в живых.

Я не верю, что он и сопровождавший его босниец сорвались в пропасть. Не верю и в то, что босниец убил его ради бывших при нем денег.

Предполагаю, что оба были убиты неизвестными. Существует вероятность, что эти люди были бандой сербских преступников. Однако без улик или данных в суде показаний предъявить какие-либо обвинения невозможно.

С глубочайшим сожалением сообщаю вам эти сведения, однако верю, что они почти наверняка правдивы.

Ваш покорный слуга,

Филип Грейси

Это было 22 июля 1995 года.

5. Адвокат

Кэлвин Декстер оставил армию потому, что решил получить диплом юриста. Во Вьетнаме он скопил несколько тысяч долларов и, кроме того, надеялся на помощь правительства – в соответствии с “Солдатским биллем о правах”.

Он подал заявление в Фордэмский университет, был принят и в 1971 году приступил к учебе. Неподалеку от кампуса молодой ветеран нашел себе дешевую однокомнатную квартирку. Он подсчитал, что если будет ездить общественным транспортом, экономно питаться и в летние каникулы работать на стройках, то денег до конца учебы ему хватит.

1974 год был отмечен двумя событиями, которым предстояло переменить жизнь Кэла Декстера. Он познакомился с Анджелой Мароцци – красивой, жизнерадостной итальянкой – и влюбился в нее. Тем же летом они поженились и перебрались в квартиру побольше.

А осенью – до завершения общего курса ему оставался еще год – он подал заявление в школу права того же Фордэма. Вечером того дня, когда Декстер получил положительный ответ, он лежал с Анджелой в постели, поглаживая ее растущий живот, и говорил о том времени, когда он станет состоятельным адвокатом и купит своей семье хороший дом в Уэстчестере.

Их дочь, Аманда Джейн, родилась весной 1975 года.

Той же весной Кэл Декстер окончил общий университетский курс – в пятерке лучших – и приступил к трехлетней учебе в школе права. Время было трудное, но молодым родителям помогала семья Мароцци. Мать Анджелы сидела с малышкой, чтобы дочь могла подрабатывать официанткой в кафе. Первые два лета Кэл провел на стройках, а на третье нашел работу в респектабельной манхэттенской юридической фирме “Хонейман и Флейшер”.

В 1978 году отец Кэла умер от инфаркта прямо на стройке. Кэл надеялся, что отец придет к нему на выпускную церемонию, но этого не случилось. В том же году он завершил учебу, сдал экзамен на право заниматься адвокатской практикой и получил в “Хонейман и Флейшер” невысокое, но постоянное место.

Фирма “Хонейман и Флейшер” гордилась безупречной либеральной репутацией и в доказательство собственной социальной чуткости часто бралась за дела бедных и беззащитных клиентов. Впрочем, к чрезмерностям по этой части партнеры склонности не питали, а потому общественному благу в фирме служили лишь несколько новых и самых низкооплачиваемых сотрудников. Осенью 1978 года Кэл Декстер занимал в иерархии фирмы место, ниже которого уже и не было. Он не жаловался. Работа была ему нужна, а дела бедняков позволяли набраться опыта.

В конце ноября в дверь его крошечного кабинетика просунула голову секретарша и помахала какой-то папкой.

– Что это? – спросил Кэл.

– Иммигранты, – ответила она.

Декстер вздохнул и углубился в подробности дела. Слушание было назначено на завтра.

Дело, оказавшееся на столе Кэла Декстера, касалось двух беженцев из Камбоджи, мистера и миссис Мунг. Их история излагалась в пространном заявлении миссис Мунг, переведенном с французского, языка образованных камбоджийцев.

С 1975 года Камбоджа находилась во власти полоумного тирана по имени Пол Пот и его фанатичной армии, красных кхмеров. Мунг, по его словам, был директором средней школы в столице Камбоджи, Пномпене, а жена работала медицинской сестрой в частной клинике. По понятиям красных кхмеров, оба более чем заслуживали казни.

Когда положение стало совсем нестерпимым, Мунги заплатили водителю грузовика, и тот тайком вывез их из города в порт Кампонгсаон. Еще остававшиеся у них деньги позволили упросить капитана южнокорейского грузового судна доставить обоих в Нью-Йорк. Попав туда, Мунги не пытались уклониться от общения с властями и немедля подали прошение разрешить им остаться в США.

Ночь перед слушанием Декстер провел, склонясь над кухонным столом и разбираясь в деле. Прочтя заявление Мунгов, он обратился к ответу Службы иммиграции и натурализации. Ответ был довольно резким. СИН отказалась удовлетворить просьбу о предоставлении убежища на том странном основании, что Мунги не подали заявления в консульство или посольство США по месту жительства и не отстояли, как того требует американская традиция, в очереди. Декстер тут особой проблемы не видел, поскольку знал, что все американские службы бежали из камбоджийской столицы, когда ее штурмовали красные кхмеры.

Чтобы переговорить со своими клиентами, Декстер пришел в здание СИН на Федерал-плаза, 26, за час до слушания. Сам он был не крупного телосложения, однако Мунги оказались и того меньше, а миссис Мунг так и вовсе походила на куколку. На мир она взирала через очки, стекла которых выглядели отрезанными от бутылок кока-колы донышками. В деле говорилось, что лет им было сорок восемь и сорок пять соответственно. Мистер Мунг производил впечатление человека сдержанного и решительного. Поскольку по-французски Кэл Декстер не говорил, благотворительная организация “Защита беженцев” выделила им переводчика.

В кабинет, где должно было слушаться дело, их ввели за пять минут до начала разбирательства. Кэл Декстер услышал, как за его спиной мистер Мунг сказал жене: “Будем надеяться, что этот молодой человек добьется успеха, иначе нас отправят обратно, на смерть”. Произнес он это на своем родном языке.

Доводы Декстера были сочтены убедительными, и когда судья объявил: “Депортация отменяется. Следующее дело”, женщина из “Защиты беженцев” по-французски взволнованно сообщила Мунгам о случившемся. Теперь ими будет заниматься она сама и ее организация. Мунги смогут остаться в Соединенных Штатах и со временем получить работу, право на убежище, а там и натурализацию.

Декстер улыбнулся ей и сказал, что она свободна. А когда она ушла, обратился к мистеру Мунгу: “Давайте теперь зайдем в кафе и вы расскажете, кто вы на самом деле такие и что здесь делаете”.

Он произнес это на родном языке мистера Мунга – на вьетнамском.

Сидя за угловым столиком подвального кафе, Декстер просмотрел их камбоджийские паспорта и удостоверения личности.

– Эксперты проверили эти документы и сочли их подлинными. Откуда они у вас?

Беженец взглянул на жену и сказал:

– Жена сделала. Она из Нги.

Во Вьетнаме существует клан Нги, из которого выходило большинство ученых провинции Хуэ. Особым их искусством, передаваемым из поколения в поколение, была каллиграфия. Они готовили документы для императоров. А с наступлением современной эры, и в особенности с началом в 1945 году войны с французами, Нги превратились в одних из лучших в мире фальсификаторов документов.

Кэл Декстер вернул паспорта владельцам.

– Хорошо, как я уже спрашивал наверху, – кто вы и что здесь делаете?

Жена принялась плакать, и муж положил руку ей на плечо.

– Мое имя, – сказал он, – Нгуен Ван Тран. Я здесь потому, что провел три года во вьетнамском концентрационном лагере и бежал из него. Это, во всяком случае, чистая правда.

– Так зачем было выдавать себя за камбоджийцев? Америка приняла много вьетнамцев, сражавшихся на нашей стороне.

– Дело в том, что я был майором Вьетконга.

Декстер медленно покивал.

– Да, это могло привести к осложнениям, – признал он. – Расскажите мне все.

В течение следующего часа Кэл узнал, что в молодые годы Нгуен Ван Тран вступил в движение сопротивления “Вьетминь”, чтобы бороться с французами, а там и с американцами. Однако после победы иллюзии развеялись.

– После смерти Хо Ши Мина, – рассказывал он, – к власти пришли другие люди. Они хватали и казнили патриота за патриотом. Я – один из последних уцелевших националистов. Я воевал за свободную, единую страну, это верно. Но я хотел, чтобы в этой стране была свобода, частная собственность, чтобы земля принадлежала крестьянам. Я ошибся.

– И что же произошло? – спросил Декстер.

– Ну, после окончательной победы северян в семьдесят пятом году начались настоящие погромы. Китайцев – два миллиона человек – лишили всего имущества и отправили либо в трудовые лагеря, либо в изгнание – их вывозили из страны на судах. Я открыто выступал против этого. И в конце года за мной пришла тайная полиция, после чего я оказался в лагере под Ханоем. Они всегда отправляют людей подальше от родного дома. Это затрудняет побеги.

– Тем не менее вы бежали?

– Все устроила жена. Она медицинская сестра, не только хороший каллиграф. Несколько мирных лет я проработал школьным учителем. Мы познакомились в лагере. Она работала там в больнице. Полюбили друг друга. И она вытащила меня оттуда. У нее было припрятано немного золотых украшений. Они позволили нам заплатить капитану грузового судна. Ну вот, теперь вы знаете все.

– И вы думаете, я могу вам верить? – спросил Декстер.

– Вы говорите на нашем языке. Бывали во Вьетнаме?

– Да, бывал.

– Воевали?

– Воевал.

– Тогда я скажу вам как солдат солдату: перед вами человек, потерпевший полное и окончательное поражение. Итак, что мы должны сделать?

– А что собираетесь сделать вы?

– Вернуться в иммиграционную службу, конечно. Вы же обязаны о нас доложить.

Кэл Декстер допил свой кофе, встал. Майор Нгуен Ван Тран тоже попытался встать, однако Декстер удержал его.

– Война окончена, майор. Все это было очень далеко и очень давно. Попробуйте в свое удовольствие прожить хотя бы остаток жизни.

Вьетнамец онемел от изумления. Он только молча кивнул. Декстер повернулся и пошел к выходу из кафе.

Это было 22 ноября 1978 года.

В 1985 году Кэл Декстер ушел из фирмы “Хонейман и Флейшер”, но не на работу, которая открывала бы дорогу в хороший дом в Уэстчестере. Он перешел в Управление государственной защиты. Работа была не из самых видных и оплачивалась далеко не роскошно, однако давала Кэлу то, чего он не получал, занимаясь корпоративным правом, – чувство удовлетворения.

Анджела восприняла это хорошо, лучше, чем он ожидал.

Работать на новом месте приходилось непомерное количество часов и представлять в суде тех, мимо кого прошла американская мечта.

С Вашингтоном Ли он познакомился жарким летом 1988 года. Преступлений на Манхэттене каждый год совершается столько, что судебная система постоянно работает на грани перегрузки. В те годы ее живучесть обеспечивалась системой круглосуточных судебных слушаний, проходивших в огромном гранитном здании на Сентр-стрит, 100. Той июльской ночью Декстер работал в ночную смену. Было два часа, Декстер совсем уж собрался ускользнуть, ни с кем не попрощавшись, но тут по громкоговорителю его вызвали в зал АР2А. Декстер вздохнул. С судьей Хасселбладом не поспоришь.

Он вошел в зал. Заместитель окружного прокурора уже стоял там с папкой в руках.

– Выглядите усталым, мистер Декстер, – сказал судья.

– Полагаю, мы все устали, ваша честь.

– Не спорю, однако у нас осталось последнее дело, и я хотел бы, чтобы им занялись вы. И не завтра, а сейчас. Похоже, у этого молодого человека серьезные неприятности.

– Ваше желание – для меня закон.

Лицо Хасселблада расплылось в улыбке.

– Люблю почтительных людей, – отозвался он.

Декстер взял у заместителя окружного прокурора папку с делом, и они вместе покинули зал суда. На папке значилось: “Штат Нью-Йорк против Вашингтона Ли”.

– Где он? – спросил Декстер.

– Да прямо здесь, в камере.

Обвиняемый оказался тощим восемнадцатилетним юношей, обитателем района Бедфорд-Стайвесант, по сути дела, негритянского гетто. Уже одно это вызвало у Декстера интерес. Почему его судят на Манхэттене? Скорее всего, мальчишка перебрался через реку и угнал машину или отобрал у кого-нибудь бумажник. Но нет, речь шла о банковском мошенничестве. Окружной прокурор выдвинул обвинение в мошенническом присвоении более десяти тысяч долларов. Жертвой стал Ист-Риверский сберегательный банк, главный офис которого находится на Манхэттене, что и объясняло, почему дело слушается на острове, а не в Бруклине.

Декстер ободряюще улыбнулся клиенту, назвался и сел за стол. Мистер Ли, как он обнаружил, был не только некрасив, но просто уродлив. Интересно, как это ему удалось обаять банк настолько, что тот выдал ему подобную сумму?

Чтобы как следует разобраться в деле, Кэлвину Декстеру требовалось много времени. Сейчас же нужно было пройти через все формальности, связанные с предъявлением обвинения, и выяснить, нельзя ли отпустить арестованного под залог.

Час спустя Декстер и заместитель прокурора вернулись в зал суда, и Вашингтону Ли было предъявлено обвинение.

– Готовы мы к слушанию? – осведомился Хасселблад.

– Если суд не возражает, я попросил бы отложить его, – сказал Декстер.

– Подойдите сюда, – велел судья. Когда оба юриста оказались перед его столом, он спросил: – У вас возникли затруднения, мистер Декстер?

– Дело оказалось более сложным, чем представляется с первого взгляда, ваша честь. В нем есть тонкие моменты. Мне нужно время, чтобы их изучить.

Судья взглянул на заместителя прокурора, у того возражений не нашлось.

– Через неделю, считая от сегодняшнего дня, – сказал судья.

– Я хотел бы попросить об освобождении под залог, – сказал Декстер.

– Протестую, ваша честь, – произнес заместитель прокурора.

– Я устанавливаю залог, равный сумме, названной в обвинении, – десять тысяч долларов, – постановил судья Хасселблад.

Таких денег у подсудимого не было, и все это знали. У Вашингтона Ли и десяти-то долларов не нашлось бы. Значит, ему предстояло вернуться в камеру.

Декстеру удалось поспать три часа, проститься наутро с уходившей в школу Амандой Джейн, после чего он, поцеловав Анджелу, вернулся на Сентр-стрит. Там, в комнате для собеседований “могильника”, центра содержания подследственных, стоящего бок о бок со зданием суда, ему удалось вытянуть из чернокожего паренька всю его подноготную.

В школе Ли особо не блистал. Перспектива перед ним открывалась простая – тюрьма. Но тут один из учителей разрешил ему пользоваться своим компьютером.

Это было все равно что предоставить юному Иегуди Менухину возможность подержать скрипку. Ли глянул на клавиатуру, глянул на экран и тут же принялся сочинять музыку. Учитель, сам неравнодушный к компьютерам, был заинтригован.

Все это случилось пять лет назад. Вашингтон Ли начал учиться. А еще он начал копить деньги. И копил, пока не набрал достаточно, чтобы купить дешевый компьютер.

– Так как же вы обжулили Ист-Риверский сберегательный?

– Залез в их главный компьютер, – ответил паренек.

Декстер попросил разъяснений, и мальчишка впервые за время разговора оживился.

– Друг, ты хоть представляешь, до чего слабы системы защиты баз данных?

В огромной базе данных Ист-Риверского сберегательного банка хранилась исчерпывающая информация о всех вкладчиках. Вашингтон Ли не только взломал коды доступа к базе данных, он еще и ухитрился заставить главный компьютер, упрятанный в глубоком подвале банка на Манхэттене, выполнять его команды. А команды были простые. Вашингтон велел компьютеру установить проценты, ежемесячно начисляемые на счета. А следом изымать из каждого такого начисления двадцать восемь центов и переводить их на принадлежащий ему счет.

Этот счет пришлось открыть в местном отделении “Чейз Манхэттен”. Догадайся он переводить деньги на Багамы, ему, вероятно, все так бы и сошло с рук.

– И сколько же вы заработали? – спросил Декстер.

– Чуть меньше миллиона долларов.

Адвокат прикусил кончик карандаша. Неудивительно, что обвинение столь расплывчато: “более десяти тысяч долларов”. И вот тут-то сам размер уворованного породил у него идею.

Мистер Лу Акерман наслаждался завтраком. Для него завтрак был лучшей трапезой дня – торопиться, как во время обеда, не приходится, переедать, как на банкетах и званых ужинах, тоже. Да и посидеть прохладным летним утром на балконе над Центральным парком тоже было приятно. А мистер Кэлвин Декстер пришел и все испортил.

Когда слуга принес на террасу визитную карточку посетителя, мистер Акерман взглянул на слово “адвокат” и нахмурился. Он совсем уже было сказал слуге, чтобы тот попросил посетителя заглянуть попозже в банк, но тут адвокат появился на балконе и произнес:

– Я понимаю, что это нахальство, мистер Акерман, и приношу свои извинения. Однако, если вы уделите мне десять минут, то, думаю, будете довольны, что мы встретились не в банке, на глазах у всего вашего офиса.

Акерман пожал плечами и указал на кресло по другую сторону стола:

– Только покороче, мистер Декстер.

– Вы возбудили уголовное дело против моего клиента, мистера Вашингтона Ли, который предположительно снял около миллиона долларов со счетов ваших клиентов. Думаю, было бы разумным отказаться от этого обвинения.

– Забудьте об этом, мистер Декстер, – сказал генеральный директор банка. – Разговор окончен. Мальчишка сядет в тюрьму. Такое спускать нельзя.

– Жаль. Понимаете, уж больно лихо он все проделал. Взломал ваш главный компьютер. Прошел, вальсируя, сквозь всю вашу защиту. Предполагалось, что на это не способен никто.

– Ваше время истекло, мистер Декстер.

– Еще пару секунд. У вас около миллиона клиентов. Они считают, что в ваших руках их средствам ничто не грозит. Под конец этой недели черный парнишка из гетто предстанет перед судом и скажет, что если это сделал он, значит, всякий хакер может опустошить счет любого из ваших вкладчиков. Как вы думаете, им это понравится?

Акерман опустил чашку на стол.

– Это неправда. И вообще, почему вкладчики должны в это поверить? – произнес он.

– Потому что на процесс сбежится пресса, а снаружи будут ждать телевидение и радио. Думаю, до четверти ваших клиентов решат после этого сменить банк.

– Мы объявим об установке новой системы безопасности. Лучшей из имеющихся на рынке.

– Да, но предполагалось, что вы это уже сделали. А парнишка из гетто взял и взломал ее. Вам еще повезло. Вы получили свой миллион обратно. Но предположим, что это случится снова и вы недосчитаетесь десяти миллионов, только на сей раз они уйдут на Каймановы острова. Как отнесется правление вашего банка к подобному унижению?

Акерман подумал с минуту.

– Неужели дела настолько плохи?

– Боюсь, что так.

– Ладно. Я позвоню в офис окружного прокурора и скажу, что мы больше не заинтересованы в судебном преследовании, поскольку наши деньги вернулись назад. Но помните, прокурор, если захочет, может и не закрыть дела.

– Да, и поэтому вам следует при разговоре с ним быть очень убедительным, мистер Акерман.

Декстер встал и повернулся, чтобы уйти, однако тут выяснилось, что проигрывать Акерман привык.

– Мы не отказались бы от услуг хорошего юриста, мистер Декстер, – произнес он.

– У меня есть идея получше. Возьмите на работу Вашингтона Ли. Пятидесяти тысяч долларов в год ему для начала хватит.

Акерман вскочил на ноги:

– Какого черта я должен брать на работу этого прохвоста?

– Да просто потому, что он лучший из лучших. И уже доказал это. Он взломал систему безопасности, установка которой обошлась вам в кучу денег, и проделал это с помощью консервной банки ценой в пятьдесят долларов. Он смог бы установить у вас действительно непробиваемую систему. А вы смогли бы потом пустить ее в продажу.

Двадцать четыре часа спустя Вашингтон Ли вышел на свободу. Почему – он толком не понимал. Как не понимал и заместитель прокурора. Однако у банка приключился приступ корпоративной амнезии, а у Управления окружного прокурора дел и так было по горло. Зачем же упорствовать?

Банк прислал к “могильнику” лимузин, чтобы тот отвез нового сотрудника к новому месту работы. Вашингтон в такой машине еще никогда не ездил. Он уселся на заднее сиденье и взглянул на склонившегося к окну адвоката.

– Не знаю, что и как ты сделал, друг, но, может, придет день, когда я смогу тебе отплатить.

– Ладно, Вашингтон, может, и придет.

6. Убийца

Пока страной правил маршал Тито, преступности в ней практически не было. Приставать к туристам казалось делом немыслимым, женщины без опаски ходили по улицам, а рэкета попросту не существовало. Что представлялось странным, ведь шесть республик Югославии традиционно поставляли в Европу самых зловещих ее гангстеров.

Объяснялось это тем, что правительство Тито заключило с югославским преступным миром договор. Сделка была простой: делайте, что хотите, мы на все закроем глаза, но при одном условии – делайте это за границей. Белград фактически экспортировал свой преступный мир. За соблюдением договора присматривала тайная полиция, известная как Государственная безопасность, ГБ.

Именно ГБ сформулировала условия договора. Гангстеры, пившие за границей кровь югославских гастарбайтеров, могли безнаказанно возвращаться в страну – отдохнуть и вкусить покой, что они и делали. Они строили себе виллы на побережье и особняки в столице. Однако в самой Югославии любое насилие – кроме государственного – находилось под запретом. Те же, до кого это доходило с трудом, быстро оказывались в каторжных лагерях.

Маршал Тито был человеком неглупым, но смертным. Он умер в 1980 году, и в стране начался развал.

В 1956 году в Земуне, рабочем районе Белграда, у автомеханика по фамилии Зилич родился сын, которого назвали Зораном. Очень скоро выяснилось, что парень жесток и чрезвычайно склонен к насилию. Одно, впрочем, отличало его от большинства белградских бандитов: Зоран Зилич был очень умен.

Бросив в четырнадцать лет школу, он возглавил банду подростков. В 1972 году, после одной особенно жестокой стычки с соперничающей бандой, Зилича арестовали и сильно избили в полиции. Неделю спустя он покинул страну. В Германии он вступил в югославскую банду. Зилич провел в ней десять лет, заработав уважение главаря – он был самым жестоким исполнителем из имевшихся в его распоряжении.

В 1982 году Зилич организовал собственную банду. Освоив к этому времени немецкий и английский, он пять лет заправлял делами своей банды в Германии и Австрии. Между тем у него на родине происходили большие перемены.

В 1987 году Зилич связал свою судьбу с бывшим функционером коммунистической партии, которого все прочие либо не замечали, либо недооценивали. Он принялся разбираться с противниками Слободана Милошевича.

Югославия разваливалась. Милошевич заявлял, что стремится сохранить федерацию, не упоминая, впрочем, о том, что намерен прибегнуть для этого к геноциду. В самой Сербии популярность его держалась на вере в то, что он оградит сербов, где бы те ни жили, от преследований на национальной почве.

Однако для этого требовалось, чтобы такие преследования начались. И если хорваты или боснийцы не торопились притеснять сербов, их следовало подтолкнуть. Небольшая резня могла спровоцировать местное население на то, чтобы оно обрушилось на живущих среди него сербов. А уж тогда Милошевич послал бы армию спасать сербов. Роль его агентов-провокаторов играли бандиты, собранные в полувоенные “патриотические” формирования.

Зоран Зилич стал исполнителем личных распоряжений диктатора. Однако вознаграждение со стороны Милошевича никогда не принимало форму наличности. Он расплачивался с Зиличем разрешением на занятие незаконным бизнесом с гарантией полной безнаказанности. Зилич создал свой отряд и назвал его “Волки Зорана”. В ходе боснийской войны отряд Зилича трижды проходил через Боснию, устилая свой путь трупами.

В третью такую вылазку с Зиличем пошло не больше дюжины человек. Все они были громилами, уже участвовавшими в прошлых его операциях, – все, кроме одного. Зиличу не хватало радиста, и один из его коллег, брат которого учился на юридическом факультете, сказал, что у брата есть приятель, служивший в армии радистом. С ним связались, и молодой человек согласился махнуть рукой на пасхальные каникулы и влиться в отряд.

“Волки Зорана” отправились на север в начале мая 1995 года. Они обосновались в крепости сербов Баня-Лука. Отсюда Зилич уходил громить лишенные вооруженной защиты селения боснийских мусульман.

Четырнадцатого мая отряд наткнулся в горах Влашич на маленькую деревушку. Уничтожив всех ее жителей, его бойцы провели ночь в лесу, а к вечеру пятнадцатого вернулись в Баня-Луку.

На следующий день радист заявил, что уходит, так как ему пора вернуться к учебе. Зилич отпустил мальчишку, предупредив, однако, что, если тот хоть раз откроет рот, он, Зилич, лично искалечит его и убьет.

Зилич тем временем продолжил грабить деревни. Однако он никогда не отрицал и подлинной причины своего сотрудничества со Слободаном Милошевичем – гарантий безнаказанности. Основная его деятельность была связана с контрабандой сигарет, виски и других ходовых импортных товаров. Даже при том, что ему приходилось подмазывать кучу чиновников, к середине 90-х Зилич стал миллионером. Одновременно он прибирал к рукам проституцию, торговлю наркотиками и оружием.

В связи с этим на него были заведены дела американским Агентством по борьбе с наркотиками, ЦРУ, Разведывательным управлением министерства обороны и ФБР.

Ближайшие соратники Милошевича, набив карманы награбленным, обленились и исполнились самодовольства. Они полагали, что праздник на их улице будет продолжаться вечно. Зилич так не считал. Почти каждый заработанный грош он припрятывал за рубежом.

В середине 1999 года Зилич начал готовиться к бегству из страны. Состояние его превышало пятьсот миллионов долларов, место, где можно было бы укрыться, уже имелось. Когда в апреле 2001 года Милошевича арестовали, Зилича в стране давно не было. Он исчез в январе 2000 года, ни с кем не попрощавшись и не прихватив с собой никого, кроме сверхпреданного ему телохранителя, нескладного великана по фамилии Кулач. И уже через неделю обосновался в новом убежище.

Из всего разведывательного сообщества на исчезновение Зорана Зилича обратил внимание только один человек. Тихий, замкнутый американец с особым интересом отнесся к новому прибежищу Зилича.

То был сон, всегда один и тот же сон, не желавший его отпустить. Ночь за ночью Милан Раяк просыпался с криком, и мать прибегала обнять его и успокоить.

Это очень тревожило обоих его родителей, тем более что сын не мог или не хотел описать свои кошмары. Но мать была уверена, что до Боснии сны его не мучили.

Сон всегда был один и тот же: лицо в навозе, бледный овал, крики о пощаде, мольбы сохранить жизнь. Милан пробуждался, сам крича и плача, и мать обнимала его, твердя, что все хорошо, он дома, у себя в комнате.

Милан знал, что никогда и никому не расскажет о том, в чем ему пришлось участвовать, исполняя, как ему представлялось, патриотический долг перед Сербией.

Осенью 1995 года Милан Раяк начал посещать сеансы психоаналитика. Дважды в неделю он приходил в лучшую психиатрическую клинику Белграда. Впрочем, специалисты помочь ему не могли: он не смел исповедаться им. Милошевич все еще находился у власти, но страшнее всего были глаза Зорана Зилича и произнесенные шепотом слова о пытках и смерти, ожидавших Милана, если он когда-нибудь проболтается.

Отец Милана был атеистом, однако мать сохранила православную веру. Она исправно ходила к обедне. В конце 1995 года с ней начал ходить и Милан.

В 1996 году он провалил экзамены в университете. Если эта новость пришлась его отцу не по вкусу, то от того, что он услышал от сына потом, у него и вовсе перехватило дух.

– Я не хочу быть юристом, – сказал Милан. – Я хочу связать свою жизнь с церковью.

Летом 1996 года, когда завершилась война в Боснии, Милан Раяк поехал в маленький монастырь Святого Стефана в деревушке Сланчи неподалеку от Белграда. Он выращивал помидоры и огурцы, размышлял и молился. Кошмары начали понемногу отступать.

Спустя месяц настоятель монастыря ласково предложил ему исповедаться. Шепотом, при свете свечей, Милан рассказал настоятелю о том, что натворил. Настоятель истово перекрестил его и помолился за душу юноши, погибшего в выгребной яме, и за душу стоящего перед ним раскаявшегося грешника. Он посоветовал Милану обратиться к властям и рассказать о виновниках гибели иностранца.

Однако Милошевич оставался тогда у власти, и ужас, внушенный Милану Зораном Зиличем, еще не прошел. Поэтому он продолжал молчать.

Боли начались в декабре 2000 года. По прошествии двух месяцев Милан рассказал о болях отцу, и тот отправил его на обследование в белградскую больницу.

В марте 2001 года Милан прошел три различных обследования у проктологов, урологов и онкологов. Профессор, возглавлявший онкологическое отделение, попросил Милана Раяка зайти к нему в клинику.

– Вы ведь, кажется, готовитесь стать монахом? – спросил он.

– Да.

– То есть в Бога веруете?

– Да.

– Мне тоже иногда очень хочется уверовать. Увы, не получается. А вот вам придется теперь испытать вашу веру. Новости у меня плохие.

– Прошу вас, ничего не скрывайте.

– У вас колоректальный рак.

– Операбельный?

– К сожалению, нет.

– Его можно остановить? Химиотерапией?

– Слишком поздно. Сожалею, глубоко сожалею.

– Сколько мне осталось, профессор?

– При облучении год, может быть, дольше. Но не намного.

Первого апреля 2001 года белградская полиция арестовала Слободана Милошевича. Зоран Зилич исчез. Отец Милана по своим каналам выяснил, что самый влиятельный бандит Югославии скрылся и местонахождение его неизвестно.

Второго апреля Милан Раяк отыскал старую визитную карточку. Он взял лист бумаги и начал письмо в Лондон. “Я передумал, – написал он. – И готов дать показания”.

Через сутки после получения этого письма Охотник вернулся в Белград.

Признание было написано по-английски и заверено нотариусом.

В 1995 году молодые сербы еще по привычке верили тому, что им говорили, и я исключением не был. Сейчас известно, какие ужасы творились в Хорватии, Боснии и позже в Косово, но тогда нам твердили, что жертвами являются изолированные общины сербов в этих бывших республиках. И мы этому верили. О том, что наши собственные войска истребляют стариков, женщин и детей, никто не мог и подумать. Такие вещи творят только хорваты и боснийцы, говорили нам. Сербская армия всего лишь защищает сербское меньшинство.

Когда в апреле 1995 года один из моих приятелей-студентов сказал мне, что его брат и еще какие-то люди отправляются в Боснию защищать сербов и что им нужен радист, я согласился помочь своим соотечественникам в Боснии.

Познакомившись с членами отряда, я обнаружил, что он состоит из людей очень жестоких, однако решил, что ожесточило их участие в боях.

Наша колонна состояла из четырех джипов, в которых ехало двенадцать человек, включая и командира, присоединившегося к нам в последнюю минуту. Только тогда я и узнал, что это Зоран Зилич. Два дня мы ехали на север, углубляясь на территорию Боснии, и прибыли наконец в Баня-Луку, которая стала нашей базой. Вернее, ею стал отель “Босна”, в котором мы ночевали, ели и пили.

Мы совершили три вылазки – на север, на восток и на запад от Баня-Луки, однако ни врага, ни подвергающихся опасности сербских деревень не обнаружили. 14 мая мы направились на юг, в горы Влашич.

Уже под вечер на лесной дороге мы наткнулись на двух девочек. Зилич вылез из машины и поговорил с ними. Он улыбался. Я еще удивился его обходительности. Одна из девочек назвала ему свое имя – Лейла. Это меня тоже удивило. Имя было мусульманским. Как оказалось, эта девочка подписала смертный приговор и себе, и своей деревне.

Зилич усадил девочек в головную машину, и они показали нам, где живут. Это была маленькая деревушка в лесной долине; ничего особенного – около двадцати взрослых, с десяток детей. Увидев мечеть, я понял, что деревня мусульманская, однако ни для кого никакой угрозы ее обитатели явно не представляли.

Наши солдаты вылезли из машин, согнали всех жителей в одно место и начали обыскивать дома. Я все еще ничего не заподозрил. Мне приходилось слышать о фанатиках-мусульманах с Ближнего Востока, которые мародерствуют в Боснии, убивая каждого встречного серба. Возможно, кто-то из них скрывается здесь, думал я.

Когда обыск закончился, Зилич вернулся к головной машине и уселся за установленный на ней пулемет. Он крикнул своим людям, чтобы те отошли в сторону, и открыл огонь по крестьянам, стеснившимся в загоне для скота.

Когда в них ударяли пули, крестьяне подпрыгивали, словно танцуя. Нескольким детям удалось убежать и добраться до леса прежде, чем их настигли пули. Позже я узнал, что сбежавших было шестеро.

Меня вырвало. Я до того дня не видел, как умирают люди.

Когда все было кончено, члены отряда не скрывали разочарования. В деревне не нашлось ни спиртного, ни чего-либо ценного. Так что они подожгли дома и уехали, оставив их догорать. Ночь мы провели в лесу. Я лежал в спальном мешке и думал о том, какую ужасную ошибку совершил – это были не патриоты, а бандиты.

Наутро мы выступили обратно через горы в Баня-Луку. Тут-то мы и наткнулись на ферму, стоявшую среди леса в еще одной маленькой долине. В сотне метров от нас двое мужчин выводили из сарая шестерых детей. Мужчины не были вооружены, и формы на них тоже не было. За ними виднелся джип “тойота” с надписью “Хлеба и рыбы” на дверце. Мужчины обернулись и, увидев нас, замерли. Старшая из детей, девочка лет десяти, закричала и заплакала. Я узнал ее. Это был Лейла.

Мы приблизились. Мужчина, тот, что повыше, заговорил с нами, и я понял, что он американец. Понял это и Зилич. Больше никто из нас английским не владел.

Американец спросил:

– Кто эти люди?

Зилич не ответил. Он подошел к джипу, осмотрел его. И тут Лейла бросилась бежать. Зилич обернулся, поднял пистолет и выстрелом снес ей затылок. Американец стоял метрах в трех от Зилича. Он сделал два шага, размахнулся и изо всех сил ударил Зилича кулаком по лицу. Если у американца и был какой-то шанс уцелеть, он этот шанс уничтожил.

Зилич упал, из рассеченной губы хлынула кровь. Шестеро его людей набросились на американца, стали избивать его сапогами, кулаками, прикладами. Я думал, они так и прикончат его, но тут вмешался Зилич. Он приказал прекратить избиение.

Американец был жив – рубашка изорвана в клочья, разбитое лицо начало опухать. Под рубашкой виднелся денежный пояс. Зилич махнул рукой, и один из его людей сорвал пояс с американца. Пояс был набит стодолларовыми бумажками. Зилич неторопливо оглядел человека, посмевшего его ударить.

– Подумать только, – сказал он, – сколько крови. Тебе нужна холодная ванна.

Зилич уже заметил неподалеку от фермы выгребную яму. Он сделал знак своим людям, и те бросили в нее американца. Американец пытался выбраться наружу. По соседству с ямой находился загон для скота. Люди Зилича выломали из ограды колья и принялись заталкивать ими американца в навозную жижу.

Каждый раз, как лицо его появлялось на поверхности, он кричал, моля о пощаде. На шестой раз Зилич сам взял кол и вонзил его в раскрытый рот американца. Он затолкал американца в жижу и удерживал там, пока он не умер.

Я отошел к деревьям, меня рвало. Мне хотелось убить их всех, но их было слишком много, да к тому же я и боялся. Пока меня тошнило, раздалось несколько очередей. Они убили остальных пятерых детей и второго мужчину. Их тела тоже бросили в выгребную яму. Они медленно утонули, все было кончено.

Вечером Зоран Зилич разделил между нами добычу – дал каждому по стодолларовой бумажке. Я брать не хотел, однако Зилич настоял. Я попытался избавиться от нее, расплатившись этими деньгами в баре, но Зилич увидел это и разъярился. На следующий день я сказал, что возвращаюсь в Белград. Он пригрозил мне, пообещав, что, если я хоть словом обмолвлюсь о том, что видел, он сам найдет меня, изувечит и убьет.

Страх перед ним и заставлял меня молчать все эти годы. Но пока Господь Всемогущий дает мне силы жить, я буду готов дать показания перед любым судом.

Милан Раяк

Белград, 7 апреля 2001 года

В ту же ночь Охотник отправил Стивену Эдмонду, в Уиндзор, Онтарио, длинное письмо. Инструкции, поступившие оттуда, были недвусмысленными: “Сделайте все возможное, чтобы найти останки моего внука и доставить их домой”.

Охотник снова оказался в Травнике через два дня после того, как Милан Раяк подписал свое признание. Полученные от него сведения позволили англичанину быстро исполнить поручение Эдмонда. Выгребную яму нашли без особого труда. Время перемешало кости семи трупов, однако размеры скелетов позволяли установить, кто есть кто.

Рикки Коленсо предварительно идентифицировали по гравировке на найденных в яме часах: “Рикки от мамы”.

Останки перевезли в Сараево, где проведенный с редкостной быстротой – всего за два дня – анализ ДНК подтвердил, что найденный скелет действительно принадлежит Рикки Коленсо.

Следуя полученным из Онтарио инструкциям, Охотник купил в лучшей похоронной конторе Сараево гроб. Гробовщики уложили в него скелет и кое-какую набивку, сделавшую гроб увесистым – таким, словно в нем и вправду лежало тело. Потом гроб запечатали, навсегда.

Шестнадцатого апреля в Сараево прибыл принадлежащий канадскому магнату “Груманн IV”, а с ним и доверенность на получение тела. Охотник передал пилоту гроб и пухлую папку с документами, а после вернулся домой в Англию.

Когда в тот же вечер личный самолет Стивена Эдмонда приземлился в аэропорту Даллес, хозяин уже поджидал его.

Погребение состоялось два дня спустя, на кладбище Оук-Хилл в Джорджтауне. Церемония была скромной, семейной. Мать молодого человека, Энни Коленсо, тихо плакала. Отец, профессор Коленсо, обнимал жену за плечи и, вытирая глаза, время от времени поглядывал на тестя.

Восьмидесятиоднолетний канадец стоял, похожий в своем черном костюме на колонну, высеченную из его же пентладитовой руды, и не мигая смотрел на гроб внука. После погребения Энни стремительно подошла к отцу и обняла его:

– Папа, кто бы ни сделал это с моим сыном, его нужно найти и схватить. Не просто убить, быстро и без шума. Я хочу, чтобы весь остаток своей жизни он просыпался в тюремной камере. Чтобы думал о прошлом и сознавал, что несет наказание за хладнокровное убийство моего ребенка.

Но старик и сам уже принял решение.

– Возможно, мне придется перевернуть вверх дном ад и рай, – пророкотал он, – но если понадобится, я это сделаю.

Он выпустил из объятий дочь, кивнул профессору и пошел к своему лимузину.

Машина еще только выезжала с кладбища, а магнат уже поднял телефонную трубку и набрал один номер на Капитолийском холме. Номер принадлежал его старому другу, товарищу времен Второй мировой Питеру Лукасу, старшему сенатору от штата Нью-Хэмпшир.

– Стив, рад тебя слышать. Где ты? – обрадовался сенатор.

– Здесь, в Вашингтоне. Питер, нам необходимо увидеться. Дело очень важное. Ты сможешь со мной пообедать?

– Конечно. Погоди, загляну в ежедневник. Гостиница “Хэй-Адамс”. В час дня.

В назначенное время канадец уже поджидал сенатора в вестибюле гостиницы.

– Я только что с кладбища. Хоронил внука.

Сенатор замер.

– Прими мои соболезнования. Даже представить себе не могу, что с ним могло случиться. Болезнь? Несчастный случай?

– Давай поговорим за столом.

Когда они уселись, Стив Эдмонд ответил на вопрос друга:

– Его убили. Шесть лет назад. В Боснии.

Он кратко рассказал о том, как в 1995 году Рикки захотелось облегчить страдания боснийцев. А потом вручил сенатору исповедь Милана Раяка.

Подали сухой мартини. Сенатор заказал копченую семгу и охлажденное “Мерсо”. Канадец кивнул, попросив то же самое.

Сенатор Лукас привык читать документы быстро, однако где-то в середине исповеди он присвистнул и сбавил темп. И в конце концов поднял взгляд на друга:

– Не знаю, что и сказать, Стив. По-моему, ничего страшнее я в жизни не читал. Что я должен сделать?

Стив Эдмонд взглянул на свои лежавшие поверх белой скатерти руки – руки старика, со взбухшими венами.

Питер Лукас заметил этот взгляд и понял, о чем думает друг.

– Да, мы уже немолоды. Но пока еще не умерли. Так что же я должен сделать?

Канадец поднял на него взгляд:

– Мой внук был американским гражданином. Соединенные Штаты вправе потребовать экстрадиции этого чудовища, где бы оно ни находилось. Оно должно попасть сюда и предстать перед судом за убийство. А это значит, что министерство юстиции и Госдепартамент должны нажать на правительство страны, которая приютила эту свинью. Ты сможешь этого добиться?

Сенатор поднял свой бокал:

– Стив, если уж правительство США не сможет добиться торжества правосудия, значит, этого не сможет никто.

Однако он ошибался.

7. Отец

Это была всего лишь семейная размолвка, которой следовало завершиться поцелуями и примирением. Вот только участвовали в ней дочка, в жилах которой текла итальянская кровь, и упрямый, несговорчивый отец.

Стояло лето 1991 года, Аманде Джейн Декстер уже исполнилось шестнадцать, и красива она была неимоверно. Гены происходившего из Неаполя семейства Мароцци наделили ее фигурой, способной и епископа заставить забыть о своей мантии. А благодаря англосаксонской светлокожести Декстера лицом она походила на Брижит Бардо. Мальчишки гонялись за Амандой очертя голову, и отцу пришлось с этим смириться. А вот Эмилио ему не нравился совсем.

Кэл Декстер ничего против латиноамериканцев не имел, однако в Эмилио было нечто хищное и даже жестокое. Между тем Аманда Джейн влюбилась в него по уши.

Кризис назрел ко времени летних каникул. Эмилио предложил свозить Аманду на выходные к морю. По его рассказам, выглядело все вполне приемлемо. Там будет много молодежи, будут, чтобы присмотреть за ней, взрослые, будет волейбол на пляже, чистый воздух, бодрящая свежесть Атлантики. Звучало все прекрасно – нормально и невинно. Вот только, когда Кэл Декстер пытался взглянуть Эмилио в глаза, тот их отводил.

И Декстер сказал нет.

Неделю спустя Аманда Джейн сбежала из дому. В оставленной ею записке она просила родителей не тревожиться. Она уже взрослая и не хочет, чтобы с ней обходились как с ребенком. Домой она так и не вернулась.

Летние каникулы закончились. Аманды все не было. О том, откуда взялся Эмилио, кто его родители, Кэл с Анджелой ничего не знали. Оставленный им адрес в Бронксе оказался фальшивкой. Машину его украшали номера штата Виргиния, однако, проверив их в Ричмонде, Декстер выяснил, что машина еще в июле была продана за наличные. Даже фамилия Эмилио – Гонсалес – была столь же распространенной, как Смит. Воспользовавшись своими связями, Декстер проконсультировался со старшим сержантом Бюро поиска пропавших Нью-Йоркского управления полиции.

– В наше время шестнадцатилетние считаются взрослыми. Они спят друг с другом, вместе отдыхают, живут одним домом… – ответил тот.

Пришло Рождество, но оно оказалось тоскливым – первым, на котором не было дочери.

Тело Аманды Джейн обнаружил холодным утром 18 февраля 1992 года любитель бега трусцой. Обнаружил в придорожной канаве в Виргиния-Бич. Полицейский медик высказал предположение, что убили ее где-то в другом месте, а потом выбросили в канаву. Труп перевезли в Норфолк, в морг штата, и попытались идентифицировать, однако на нем не было ничего, кроме коротенького, изодранного в клочья платьица. Ни браслетов, ни татуировок, ни сумочки. Лицо, покрытое ушибами и порезами, прежде чем сфотографировать, пришлось восстанавливать, накладывать швы и грим. С убитой сняли отпечатки пальцев, которые были отосланы в Ричмонд и в ФБР.

Отчет патологоанатома вынудил поежиться даже привыкших ко многому детективов из отдела убийств. Девушке было лет восемнадцать, если не меньше. Когда-то она была красавицей, однако образ жизни положил конец ее красоте. Последнее избиение оказалось далеко не первым, ей приходилось сносить и другие. А тут еще пристрастие к героину, начавшееся, возможно, месяцев шесть назад. И для отдела убийств, и для норфолкских детективов из отдела нравов все это сводилось к одному слову: “проституция”.

После вскрытия тело отправили в холодильник, а попытки установить личность убитой между тем продолжались. Пока она оставалась просто “Джейн Имярек”. Потом одному из детективов отдела нравов показалось, что лицо на разосланной повсюду фотографии ему знакомо. Он предположил, что жертвой могла быть проститутка, известная под именем Лоррейн. Лоррейн уже несколько недель никто не видел. До того она работала на пользующуюся дурной славой латиноамериканскую банду, которая с помощью своих смазливых молодчиков набирала девушек на севере страны и переправляла их, обманутых обещаниями скорого брака, веселого отдыха и тому подобного, на юг.

Отдел нравов полиции Портсмута пытался выжать из банды какие-либо сведения – безрезультатно. Личность Аманды по отпечаткам пальцев установило ФБР. Аманда Джейн Декстер как-то пыталась стянуть какую-то ерунду из нью-йоркского супермаркета. Суд по делам несовершеннолетних ограничился предупреждением, однако отпечатки пальцев у нее сняли.

– Думаю, – пробормотал, услышав новость, сержант Остин из отдела нравов полиции Портсмута, – наконец мне удастся прижать этих ублюдков.

Стояло очередное грязное зимнее утро, когда в одной из квартир Бронкса зазвонил телефон. Отца семейства попросили проехать пятьсот километров, чтобы опознать тело своего единственного ребенка. Кэл Декстер сидел на краю кровати и думал об одном: лучше ему было сгинуть в туннелях Ку-Чи, чем испытывать подобную боль.

В конце концов он сказал обо всем Анджеле и держал ее в объятиях, пока та заходилась в рыданиях. Он позвонил теще, она сразу приехала. После этого Декстер сел в машину и поехал на юг, в Норфолк.

В морге он взглянул на когда-то прекрасное, все еще любимое лицо и молча кивнул детективу из отдела убийств. Потом они вместе поднялись наверх. За чашкой кофе Декстер получил основные сведения. Ее жестоко избили. Смерть наступила вследствие множественных внутренних кровоизлияний.

Похоже, убийцы засунули тело в багажник автомобиля, отвезли в безлюдное место и выбросили в канаву. Расследование продолжается. Однако Декстер понимал, что это лишь часть правды.

Он рассказал детективам об Эмилио, но имя это ничего им не говорило. Декстер попросил выдать ему тело дочери.

Аманду Джейн похоронили в Бронксе всего за три дня до ее семнадцатилетия. Неделю спустя Декстер вернулся в Виргинию.

Сержант Остин сидел у себя в кабинете, когда ему позвонили из приемной и сообщили, что его хочет видеть мистер Декстер. Имя ему ничего не сказало. Он поинтересовался, что этому мистеру Декстеру нужно, и услышал в ответ, что у того имеются сведения об одном из расследуемых преступлений. Ладно, пусть пройдет.

Представ перед сержантом Остином, посетитель сказал:

– Вы помните девушку, которую посадили на героин, сделали проституткой и несколько недель назад забили до смерти? Я ее отец.

Вот это уже сказало сержанту о многом. Он встал и протянул руку. Он более чем сочувствовал разгневанным, полным мстительных чувств гражданам, однако помимо сочувствия ничего предложить им не мог. Для любого занятого своей работой копа такие граждане – источник утомительных хлопот, а то и опасности.

– Мне очень жаль, сэр. Уверяю вас, мы сделаем все возможное…

– Успокойтесь, сержант. Мне нужно выяснить только одно. После этого я вас больше беспокоить не буду.

– Мистер Декстер, я понимаю, какие чувства вы должны испытывать, но я не вправе…

Посетитель сунул правую руку в карман и начал что-то оттуда вытягивать. Да что они там, в приемной, совсем мышей не ловят? Пропустили к нему вооруженного человека?

– Что вы делаете, сэр? – спросил Остин.

– Собираюсь выложить вам на стол несколько металлических предметов, сержант.

Миг спустя перед сержантом лежали две “Серебряные звезды”, три “Бронзовые звезды”, “Медаль за службу в сухопутных войсках” и четыре “Пурпурных сердца”. Такого набора ему еще никогда видеть не приходилось.

– Очень далеко и очень давно я заплатил за право узнать, кто убил моего ребенка. Купил его своей кровью. Вы обязаны назвать мне имя, сержант Остин.

Детектив отошел к окну и уставился в него. Не по правилам, совершенно не по правилам. Это может стоить ему места.

– Мадеро, – наконец сказал он. – Бенджамен Бенни Мадеро. Глава банды латинос. Очень порочен, очень вспыльчив. Я уверен, это его рук дело. Мне просто не хватает улик, чтобы получить ордер на его арест.

– Спасибо, – произнес стоявший за его спиной человек и собрал медали.

– Но только если вы думаете нанести Бенни визит, вы опоздали. Мы все опоздали. Он убрался в родную Панаму.

Рука толкнула дверь небольшого магазинчика восточных изделий, расположенного неподалеку от Мэдисон-авеню, на Двадцать второй улице Манхэттена. Дверь растворилась, звякнул подвешенный над нею колокольчик. Посетитель оглядел полки, уставленные фигурками из нефрита, слоновой кости, фарфора, бесчисленными буддами. В глубине магазинчика показалась невысокая фигура.

– Мне нужно стать кем-нибудь другим, – сказал Кэлвин Декстер.

Прошло четырнадцать лет с тех пор, как он подарил бывшему бойцу из джунглей Вьетнама и его жене новую жизнь. Однако майор Нгуен не колебался ни секунды.

– Конечно, – сказал он. – Прошу вас, проходите.

Быстрый рыбачий катер “Чикита” высадил пассажира-американца на песчаный берег Панамы. Пляж был пуст – его украшали лишь несколько соломенных хижин из тех, что местные рыбаки используют для ночевок. Где-то здесь должна была быть дорога – не из тех, по которым проедет автомобиль, даже джип-вездеход, но для мотоцикла вполне пригодная.

Матросам пришлось изрядно попотеть, пока они сгружали с катера мотоцикл американца. Когда с этим наконец было покончено, шкипер “Чикиты” повел свою посудину обратно в Коста-Рику.

Кэл Декстер достал из рюкзака отвертку, отвинтил с мотоцикла коста-риканские номера и забросил их в море. Затем извлек из того же рюкзака номера панамские.

Документы у него были само совершенство. Благодаря миссис Нгуен в его распоряжении имелся американский паспорт – правда, не на имя Кэлвина Декстера – с въездным штампом, якобы проставленным несколькими днями раньше в столичном аэропорту Панамы, плюс соответствующие водительские права. Декстер был теперь американским туристом, разъезжающим по стране в поисках места для рыбалки.

Через десять километров тропа, тянувшаяся от берега через джунгли, превратилась в дорогу пошире. Та скоро стала проселком, которому, как знал Декстер, предстояло вывести его на Панамериканское шоссе – шедевр инженерной мысли, протянувшийся от Аляски до Патагонии.

В городке Давид он залил полный бак и покатил к столице страны, до которой оставалось ровно пятьсот километров. Стемнело. Декстер поел в придорожной харчевне вместе с водителями грузовиков, снова наполнил бак и поехал дальше. Наконец показался платный мост, за которым начинался город Панама. Декстер заплатил требуемое количество песо и в лучах восходящего солнца полетел в пригород Бальбоа. Там он нашел в парке скамейку, цепью приковал к ней мотоцикл и проспал три часа.

Послеполуденное время Декстер посвятил рекогносцировке. На крупномасштабной карте, которую он купил в Нью-Йорке, был в подробностях изображен и сам город, и опасный пригород Хорилло, в котором вырос Бенни Мадеро. Впрочем, преуспевшие подонки предпочитают селиться в местах получше, если, конечно, это им по карману. Так что нынешним местом обитания Мадеро был более солидный район Патилла, лежащий через залив от трущоб.

Было два часа ночи, когда возвратившийся на родину бандит решил, что диско-бар “Папагайо” ему надоел. Зарешеченная задняя дверь с глазком и скромной медной табличкой открылась, выпустив наружу двух громил – личных телохранителей Бенни. Один уселся в стоявший у бордюра лимузин и завел двигатель. Другой осмотрелся по сторонам.

Пьяница, сидевший на краю тротуара, свесив ноги в сточную канаву, улыбнулся, обнажив сгнившие зубы. Ему на плечи спадали сальные седые космы. Он неторопливо опустил правую руку в прижатый к груди пакет из бурой бумаги. Громила напрягся, правая ладонь его скользнула под мышку. Бродяга вытянул из пакета бутылку дешевого рома, глотнул из нее и с щедростью окончательно окосевшего алкаша протянул бутылку телохранителю.

Тот сплюнул на тротуар, расслабился и отвернулся. Если не считать пьянчуги, на улице было пусто. Он стукнул в дверь. Первым вышел Эмилио, тот, который увез дочь Декстера, следом – его босс Бенни Мадеро. Декстер подождал, пока дверь закроется, и только после этого поднялся на ноги. В руке, вторично появившейся из бумажного пакета, был на сей раз короткоствольный “магнум” калибра 0,44.

Громила – тот, что сплюнул на мостовую, – так и не успел понять, что свалило его с ног. Пуля, вылетевшая из ствола пистолета, разделилась на четыре части, и все четыре вонзились в его крупное тело.

Красавчик Эмилио последовал по его стопам – он только и успел открыть рот, когда еще четыре пули одновременно впились ему в лицо, шею, плечо и грудь.

Второму телохранителю почти удалось вылезти из машины, но тут четыре новых куска металла отправили его на рандеву с Творцом.

Мадеро успел добраться до задней дверцы машины. Он еще орал, требуя, чтобы ему открыли, когда грянули четвертый и пятый выстрелы.

Мадеро, так и колотя по неоткрывавшейся дверце, соскользнул на мостовую, оставив на дверце кровавые полосы.

Бродяга не спеша подошел к нему, наклонился, перевернул Мадеро на спину и взглянул ему в лицо. Мадеро был еще в сознании.

– Amanda Jane, mi hija, – сказал стрелок и выпустил шестую пулю ему в живот.

Последние полторы минуты жизни Мадеро большой приятностью не отличались.

Позже домохозяйка, чье окно выходило на эту улицу, показала полиции, что видела бродягу, доковылявшего до угла, и слышала, как затарахтел двигатель мотоцикла. Больше ничего полиции выяснить не удалось.

Незадолго до восхода солнца мотоцикл был оставлен у стены в двух кварталах от места расправы – без цепи, с ключом в замке зажигания. Так он простоял не более часа, после чего был, естественно, украден.

Парик, накладки на зубы и драный плащ отправились в мусорную урну ближайшего городского парка. Опустевший рюкзак был сложен и засунут в контейнер со строительным мусором у одной из новостроек.

В семь часов утра американский бизнесмен в мокасинах, летних хлопчатобумажных брюках, рубашке-поло и спортивной куртке, с мягкой дорожной сумкой в руках, остановил у отеля “Мирамар” такси и попросил отвезти его в аэропорт. Еще через три часа этот же американец поднялся на борт самолета “Континентал эр лайнс”, вылетавшего в Ньюарк, штат Нью-Джерси.

Что касается пистолета – “магнум”, приспособленный для ближнего боя, стреляющий разделяющимися пулями, упокоился в одном из водостоков Панамы.

Для туннелей Ку-Чи он, возможно, и не годился, однако двадцать лет спустя, на улице панамской столицы, проявил себя как нельзя лучше.

Декстер понял – что-то неладно, – еще только вставляя ключ в замок своей квартиры в Бронксе. Дверь отворилась, и он увидел лицо своей тещи, миссис Мароцци. Оно было залито слезами.

Анджела Декстер, покинув дом родителей, в котором она оставалась со дня похорон дочери, вернулась в Нью-Йорк с большим запасом барбитуратов и свела счеты с жизнью.

Бывший мальчик в защитной каске, бывший солдат, студент, адвокат и отец впал в глубокую депрессию. В конце концов он принял два решения. Первое было таким: в Управлении государственной защиты он больше работать не будет. Декстер уволился, продал квартиру, попрощался с семьей Мароцци – с обеих сторон были пролиты слезы – и вернулся в Нью-Джерси.

Он отыскал городок Пеннингтон, в котором не было своего юриста, купил маленький офис и повесил на его двери табличку. Он также купил дом на Чесапик-драйв и пикап. А после начал, чтобы отогнать боль, изводить себя троеборьем.

Второе его решение состояло в том, что Мадеро умер слишком легко. Ему следовало предстать перед судом и услышать от судьи, что он приговорен к пожизненному заключению без права на досрочное освобождение, следовало просыпаться каждый день, не видя неба, расплачиваться до конца жизни за то, что он когда-то совершил.

Кэлвин Декстер сознавал, что армия США, два срока службы, проведенные в смрадных туннелях под джунглями Ку-Чи, наделили его опасными навыками: умением быть терпеливым, почти невидимым, искусством выслеживать добычу и беспощадностью прирожденного охотника.

Из сводки новостей он узнал о человеке, лишившемся ребенка, убийца которого укрылся за границей. Он тайком вступил в контакт с этим человеком, выяснил подробности и привез убийцу в Америку. А затем исчез, снова превратившись в добродушного пеннингтонского адвоката. За семь лет он три раза вывешивал на двери своего офиса извещение “ЗАКРЫТО. УЕХАЛ В ОТПУСК” и отправлялся найти убийцу и приволочь его в лапы закона. Три раза он приводил в оторопь Службу федеральных маршалов США и ускользал назад, в неизвестность.

Но всякий раз, ложась на дно, он просматривал колонку объявлений в “Старинных аэропланах”, единственном издании, которое позволяло очень немногим, кто был осведомлен о его существовании, связаться с ним.

То же самое проделал он и солнечным утром 31 мая 2001 года. Объявление гласило: “МСТИТЕЛЬ. Требуется. Серьезное предложение. Плата неограниченная. Просьба позвонить”.

Сенатор Питер Лукас был старожилом Капитолийского холма. Он понимал, что добиться официальных действий на основе папки с документами о Рикки Коленсо можно, только обратившись на самый верх – к Государственному секретарю Колину Пауэллу и к Генеральному прокурору Джону Эшкрофту.

Один из помощников Лукаса проинформировал его, что согласно Сводному закону о дипломатической безопасности и противодействии терроризму от 1986 года Соединенные Штаты имеют право ходатайствовать о выдаче человека, убившего за границей американского гражданина. Если в ответ звучит отказ или начинаются бесконечные проволочки, Соединенные Штаты считают себя вправе послать тайных агентов для захвата преступника, доставки его в страну и передачи американскому правосудию. Подобные операции осуществляются объединенной командой ЦРУ и ФБР и именуются “изъятием”.

Впрочем, в случае Зилича необходимости в изъятии не было. Избавившейся от Милошевича Югославии не терпелось вернуться в сообщество цивилизованных наций. Кроме того, для восстановления инфраструктуры после семидесяти восьми дней бомбардировок НАТО ей требовались большие займы Международного валютного фонда. Так что арест Зилича и его экстрадицию в Соединенные Штаты новое правительство страны, безусловно, сочло бы безделицей.

Именно с просьбой об этом сенатор Лукас и намеревался обратиться к Колину Пауэллу и Джону Эшкрофту. Ну а в худшем случае он попросил бы их распорядиться об изъятии.

Его сотрудники подготовили короткую справку относительно обстоятельств убийства Рикки Коленсо. В конце апреля сенатор лично встретился с Пауэллом и Эшкрофтом. Оба внимательно выслушали его и попросили оставить экземпляр справки для передачи в соответствующие отделы их департаментов. Что сенатор и сделал.

В Соединенных Штатах сбором разведданных занимается тринадцать различных организаций. Справка сенатора Лукаса попала в шесть из них, и сотрудники каждой старательно обшарили свои архивы на предмет сведений о югославском бандите по имени Зоран Зилич.

Бюро по контролю за продажей алкогольных напитков, табачных изделий и оружия (АТО) не нашло у себя ничего. В Соединенных Штатах Зилич никогда никаких дел не имел, а за границу само АТО выбиралось редко. Другими пятью организациями были Разведывательное управление министерства обороны (РУМО), Агентство национальной безопасности (АНБ), Администрация по борьбе с наркотиками (АБН), ФБР и ЦРУ. В РУМО, АНБ и АБН на Зилича были заведены пухлые досье. Правда, ни в одном из них не говорилось об убийстве молодого американца во время войны в Боснии. Все три организации выразили готовность оказать всю возможную помощь. Однако их досье обладали одной общей особенностью. На последнем документе каждого стояла дата, на пятнадцать месяцев отстоящая от начала предпринятого сенатором расследования.

Зоран Зилич исчез.

Директор ЦРУ передал запрос своему заместителю по оперативным вопросам. Тот проконсультировался с четырьмя отделами, ведавшими Балканами, терроризмом, спецоперациями и торговлей оружием. Он обратился даже к маленькому, сверхсекретному отделу “Сапсан”, созданному всего годом раньше – после взрыва в гавани Адена американского эсминца “Коул”.

Все отделы ответили одинаково: конечно, дело на Зилича у нас заведено, однако вот уже пятнадцать месяцев ни одного нового документа в нем не появилось. В Югославии его больше нет, а где он, мы не знаем.

Оставалась последняя надежда – на ФБР. Директор бюро Луис Фрич спустил запрос вниз, и в итоге тот попал на стол заместителя директора Колина Флеминга.

Флеминг проработал в ФБР всю жизнь. Он происходил из шотландских протестантов, и вера его была так же неколебима, как и его представления о законности, порядке и правосудии. Любые компромиссы он считал оправданием нейтралитета. А нейтралитет он презирал. Возможно, Флемингу и не хватало тонкости, но он компенсировал ее упорством. Флеминг был убежденным республиканцем из штата Нью-Хэмпшир, а Питер Лукас – его сенатором.

Прочитав короткую справку, он позвонил в офис сенатора и спросил, нельзя ли ему увидеть полный отчет Охотника и признание Милана Раяка. Ему прислали по экземпляру и того и другого. Он читал их со все возрастающим гневом. Бюро непременно добьется того, что Зилич предстанет перед судом – посредством экстрадиции или “изъятия”, не важно. Он, Флеминг, лично отдаст приказ команде изъятия отыскать и схватить убийцу.

Однако возможностей для этого у Бюро было не больше, чем у прочих ведомств. Ничего не зная о местонахождении Зилича, оно не могло ни к кому обратиться с требованием экстрадиции. Да и операцию по захвату Зилича можно было провести, только зная, где он. В письме к сенатору Лукасу заместитель директора Бюро Флеминг принес извинения за собственную неосведомленность.

И все же шотландское упорство Флеминга взяло свое. Два дня спустя он отыскал отставного офицера ФБР Фрезера Гиббса и позавтракал с ним. В свое время Гиббс занимался разного рода вольными стрелками – наемными солдатами и убийцами. Выслушав Флеминга, он нахмурился.

– Что-то я такое слышал однажды. Об одном охотнике на крупного зверя. У него даже кодовое имя имелось.

– Убийца? Вы же знаете, правила абсолютно запрещают нам прибегать к их услугам.

– Да нет, не то, – ответил ветеран. – Если верить слухам, он не убивает. Он берет человека и доставляет его сюда. Черт, как же его звали-то? Прятаться он умел отменно. Мой предшественник пытался его рассекретить. Подослал своего агента, якобы возможного клиента. Однако этот парень что-то унюхал, ушел с места встречи и исчез. Мне его тоже отыскать не удалось.

– Агент должен был оставить отчет, – сказал Флеминг.

– Конечно. Скорее всего, в нем есть и кодовое имя этого парня… Ну да, Мститель! Введите в компьютер “Мститель”. И посмотрите, что получится.

Справка, выданная компьютером, оказалась совсем скудной. Агент докладывал, что поместил объявление в журнале для любителей старинных самолетов – похоже, это был единственный способ связаться с Мстителем. Дело пошло на лад, они договорились о встрече.

Мститель сидел в глубокой тени, за яркой, направленной от него лампой. По сообщению агента, роста он был среднего, худощавый, вес, вероятно, не более семидесяти килограммов. Лица агент так и не увидел, а уже через три минуты после начала разговора человек этот что-то заподозрил. Он выключил свет и, пока агент привыкал к темноте, исчез.

Единственное, что еще мог сообщить агент, – рукав на левой руке этого человека, лежавшей поверх стола, был подвернут, так что виднелась татуировка на предплечье. Татуировка изображала ухмылявшуюся крысу, которая, оглядываясь через плечо, показывала зрителю голую задницу.

Возможно, все это и не представляло никакого интереса ни для сенатора Лукаса, ни для его канадского друга. Однако Колин Флеминг сообщил им кодовое имя и способ установления контакта.

Три дня спустя Стивен Эдмонд вскрыл письмо из Вашингтона. Прочитал его, нахмурился. Он-то думал, что Соединенные Штаты воспользуются всей своей мощью, чтобы потребовать от иностранного правительства выдачи убийцы. Ему и в голову не приходило, что Зилич мог просто исчезнуть и никто в поглощающих миллиарды долларов спецслужбах США не будет знать, где он.

Он поразмыслил минут десять, потом пожал плечами и нажал кнопку внутренней связи.

– Джин, мне нужно разместить объявление в одном американском журнале. Я о нем никогда не слышал. Называется “Старинные аэропланы”. Текст такой, запиши: “МСТИТЕЛЬ. Требуется. Серьезное предложение. Плата неограниченная. Просьба позвонить”. И дальше номер моего сотового.

Двадцать шесть человек из разведывательных служб видели запрос сенатора. Все сообщили, что не знают, где находится Зоран Зилич.

Один из этих людей солгал.

После попытки ФБР раскрыть его инкогнито Декстер решил в личные контакты больше не вступать. И разработал несколько способов, позволявших ему скрыть и свое местонахождение, и личность.

Одним из них был наем квартирки в нью-йоркском Бруклине. Декстер снял ее вместе с мебелью и оплатил наличными.

Кроме того, он пользовался уже подключенными мобильными телефонами, которые покупал целыми партиями, использовал каждый один-два раза, после чего топил в Ист-Ривер. Даже АНБ не смогло бы определить владельца этих единожды использованных и выброшенных аппаратов. Еще одним приемом было использование старых, добрых телефонов-автоматов. Номер, на который из них звонили, отследить было можно, однако телефонных будок так много, что если какая-то из них не находилась на подозрении, перехватить разговор, определить звонящего, проследить адресата вызова и успеть вовремя добраться до будки было почти невозможно.

И наконец, Декстер прибегал к услугам столь презираемой многими почтовой службы США, опуская письма в почтовый ящик у корейского овощного магазинчика в двух кварталах от своей квартиры.

Он связался с поместившим объявление человеком по оставленному тем номеру телефона. Для звонка Декстер использовал одноразовый мобильник, с которым он предварительно выехал в сельскую местность штата Нью-Джерси.

Стивен Эдмонд назвался без возражений, ему хватило пяти фраз, чтобы описать случившееся с его внуком. Мститель поблагодарил Эдмонда и прервал разговор. Потом он заглянул в интернетовский справочник по предпринимателям и убедился, что промышленник Стивен Эдмонд действительно существует. Обнаружил он также и две статьи, посвященные исчезновению внука магната, обе были напечатаны в “Торонто стар”. Похоже, потенциальный клиент говорил правду.

Декстер позвонил канадцу и продиктовал условия – значительный аванс, плюс гонорар, а также бонус за доставку Зилича в пределы юрисдикции США, в случае неудачи невыплачиваемый.

– Это немалые деньги для человека, с которым я не знаком и, видимо, никогда не познакомлюсь, – сказал Эдмонд. – Вы можете присвоить их и исчезнуть.

– А вы, сэр, можете снова обратиться к правительству США, к которому, полагаю, уже обращались.

Последовало молчание.

– Хорошо, куда направить деньги?

Декстер продиктовал номер счета на Каймановых островах и почтовый адрес в Бруклине.

– Деньги отправьте на первый, любые материалы, какие у вас имеются, – на второй, – сказал он и повесил трубку.

Три дня спустя в корейский овощной магазин пришел по почте пухлый пакет. Его забрал указанный на конверте получатель, мистер Эрмитейдж. Пакет содержал копии отчета Охотника и признания Милана Раяка. Ни одной из папок с документами по Зорану Зиличу, находящихся в распоряжении разведслужб США, канадец так ни разу и не увидел, отчего его сведения о Зиличе были отрывочными. И что хуже всего, у него не имелось ни одной фотографии.

Декстер порылся в архивах средств массовой информации. Увы, Зилич не любил фотографироваться и старался не привлекать к себе внимания. Единственное, что смог отыскать Декстер, – это обзорную статью в “Ньюсуик”, посвященную войне в Боснии. В ней описывались так называемые сербские военачальники, в том числе несколько раз мимоходом упоминался Зилич. Имелась в статье и сделанная на каком-то коктейле фотография, явно увеличенная и отретушированная, отчего она стала весьма расплывчатой. На другом фото из полицейского архива Белграда был изображен подросток. Человек с этих фотографий мог столкнуться с Декстером на улице, и тот не признал бы в нем серба.

В отчете Охотника упоминалось белградское частное детективное агентство. Пожалуй, следовало начать со столицы Югославии, где Зилич родился, вырос и из которой сбежал.

В Белграде Декстер остановился в отеле “Хайатт” и сразу отправился на такси в агентство “Чандлер”. Его по-прежнему возглавлял поклонник Филипа Марлоу Драган Стоич. Декстер представился журналистом “Ньюйоркера”, пишущим о преступном мире Белграда.

Стоич кивнул:

– Так что вы хотите от меня?

– Собственно, почти все, что нужно для статьи, у меня уже есть, – сказал Декстер, в американском паспорте которого стояло имя Альфред Барнс. – Вот только о Зоране Зиличе я никаких внятных сведений найти не сумел.

– Да, с этим малым вам придется повозиться, – сказа. Стоич. – Он не любил, чтобы о нем писали или фотографировали его. В деле Зилича нет практически ничего.

– Это я понимаю. А какое белградское агентство, предоставляющее вырезки из прессы, считается лучшим?

– Да оно только одно и есть. Называется ВИП, расположено во Вракаре, директор – Славко Маркович.

Декстер встал.

– Все, что ли? – спросил балканский Марлоу. – Мне вам и счет-то выписать не за что.

Американец извлек из бумажника сто долларов и положил их на стол.

– Всякая информация имеет цену, мистер Стоич. Даже имя и адрес.

Другое такси доставило Декстера в агентство ВИП.

Маркович оказался пессимистом не меньшим, чем частный детектив. И все же он сверился со своей базой данных.

– Ничего, – сообщил он через некоторое время.

– Зилич был приметным, обладавшим большой властью человеком, – сказал Декстер. – Должны же остаться хоть какие-то следы.

– В том-то и дело, – ответил Маркович. – Он был и тем, и другим. Да еще и человеком совершенно бешеным. Но похоже, перед тем как скрыться, он уничтожил все связанные с собой документы. Сведения об уголовном прошлом, записи государственного телевидения, то, что попало в прессу, много чего. И никто не хочет о нем говорить – ни родные, ни прежние коллеги.

– А вы не помните последней попытки написать о нем?

Маркович ненадолго задумался.

– Хорошо, что вы спросили. Были какие-то слухи насчет такой попытки. Наш белградский журнал “Зеркало”. Только он, по-моему, уже закрылся.

Однако “Зеркало” по-прежнему существовало, и редактором его по-прежнему был Вук Кобач. Он согласился, хотя это и был день сдачи номера, уделить американцу несколько минут. Однако, услышав его вопрос, редактор утратил всякий энтузиазм.

– Это кровопийца, – сказал он. – Лучше бы я о нем и не слышал никогда.

– А что случилось?

– Пришел ко мне молодой парень. Внештатник. Симпатичный такой. Энергичный. Вакансий у меня не было, но уж очень он просил его испытать. И я дал ему задание. Срешко Петрович, так его звали. И всего-то ему было двадцать два года, бедняге.

– Что с ним случилось?

– Машина сбила. Прямо у дома, в котором он жил с матерью. Зилич хоть и в бегах, однако организовать убийство в Белграде ему по-прежнему ничего не стоит.

– Адрес матери у вас есть?

– Погодите. Мы посылали на похороны венок.

Он отыскал адрес и попрощался с гостем.

– Последний вопрос, – сказал Декстер. – Когда все это случилось?

– Шесть месяцев назад. Сразу после Нового года. Хотите совет, мистер Барнс? Оставьте Зилича в покое. Он убьет вас.

Дом 23 по улице Новый Белград представлял собой одно из множества многоэтажных жилых строений, выросших в годы правления коммунистов. Госпожа Петрович жила на девятом этаже, лифт не работал. Декстер решил, что особого смысла встречаться с ней наедине нет – по-английски она наверняка не говорит, а он не знает сербскохорватского. Умненькая, хорошенькая девушка-портье из “Хайатта”, Анна, предложила ему свою помощь. Двести долларов за час работы после окончания смены ее более чем устраивали.

Они пришли на место в семь вечера. Госпожа Петрович выглядела женщиной, пришибленной жизнью. Муж погиб при аварии на заводе, сына убили прямо под окнами дома. Гостей она встретила настороженно.

Декстер принес ей большой букет цветов, которые Анна расставила в крошечной, обшарпанной комнате по трем вазам.

– Я хочу написать о том, что произошло с вашим сыном, – сказал Декстер. – Я понимаю, это его не вернет, но, возможно, мне удастся разоблачить человека, который его погубил. Поможете мне?

Она пожала плечами:

– Я ничего не знаю.

– В ту ночь, когда он погиб, – у него было что-нибудь при себе?

– Не знаю. Тело обыскали. И все забрали.

– Они обыскали тело? Прямо на улице?

– Да.

– А какие-нибудь бумаги, записи он хранил? Здесь, в квартире?

– Да, бумаги были, только я в них никогда не заглядывала. Их тоже забрали, все до одной.

– Полицейские?

– Нет, те люди. Они вернулись. Две ночи спустя. Велели мне сидеть вон там, в углу. Обшарили квартиру. И унесли все, что у него было.

– Значит, ничего из того, над чем он работал для господина Кобача, не сохранилось?

– Только снимок. Про снимок-то я совсем и забыла.

– Пожалуйста, расскажите мне о снимке.

Подробности проявлялись постепенно, одна мелкая деталь за другой. За три дня до гибели начинающий репортер Срешко побывал на новогоднем приеме, и там ему залили красным вином джинсовый костюм. Мать уложила костюм в мешок, чтобы отнести в чистку. И забыла о нем, а бандитов мешок не заинтересовал. Позже, когда она складывала вещи погибшего сына, из кармана куртки выпала фотография.

– Она все еще у вас? Могу я взглянуть на нее? – спросил Декстер.

Женщина кивнула и сходила к стоявшей в углу комнаты швейной машинке. Оттуда она вернулась со снимком.

Фотография была черно-белой. Фотография мужчины, не заметившего, что его снимают. Снимок был сделан анфас, в полный рост – белая рубашка, черные брюки. Декстер вспомнил лежавшие в его кейсе снимок подростка и тот, что был сделан на коктейле. Оба изображали этого же человека – Зорана Зилича.

– Я хотел бы купить у вас эту фотографию, госпожа Петрович.

Женщина пожала плечами и произнесла что-то на сербскохорватском.

– Она говорит, вы можете взять ее. Ей она ни к чему. Она не знает, кто этот человек, – перевела Анна.

– Один вопрос, последний. Срешко никуда перед гибелью не уезжал?

– Да, в декабре. На неделю. Куда, не сказал, но когда вернулся, нос у него лупился от загара.

Госпожа Петрович проводила их до двери.

Анна направилась к лестнице. Когда она отошла достаточно далеко и ничего уже услышать не могла, Декстер повернулся к сербской матери, лишившейся, как и он, ребенка, и негромко сказал по-английски:

– Вы не сможете понять ни одного моего слова, госпожа, но если мне удастся доставить эту свинью в американскую каталажку, я сделаю это отчасти и для вас. Все счета оплатит заказчик.

Разумеется, она ничего не поняла, однако ответила на его улыбку, сказав: “Хвала”. За день, проведенный в Белграде, Декстер успел узнать, что это слово означает “спасибо”.

Он подвез Анну, сжимавшую в кулаке свои двести долларов, до ее дома в пригороде. И, возвращаясь в “Хайатт”, еще раз вгляделся в фотографию. Зилич стоял на какой-то просторной, бетонной с виду площадке. За его спиной виднелись невысокие строения. Над одним развевался флаг. Было на фотографии и кое-что еще: длинный, плоский предмет, попавший в кадр слева. Это был конец самолетного крыла, от земли до него было не больше двух метров. Стало быть, не авиалайнер, а какой-то маленький самолет.

И тут Декстер понял, что здания на заднем плане – это ангары. Зилич стоял на частном летном поле.

В отеле Декстер получил нужные сведения. Да, в Белграде есть несколько интернет-кафе, все работают допоздна. Он пообедал в закусочной отеля, потом взял такси и поехал в ближайшее интернет-кафе. В поисковой системе он запросил изображения флагов стран мира.

Декстеру не потребовалось много времени, чтобы выяснить: Зилич стоял в аэропорту, расположенном где-то в Объединенных Арабских Эмиратах. Даже в декабре у белокожего славянина в ОАЭ должен был обгореть нос.

Последнее, что сделал Декстер в Белграде, – отыскал фотостудию, оборудование которой позволяло скопировать фотографию Зорана Зилича, сделать ее более четкой и увеличить до размера книжки карманного формата. Пока выполнялся его заказ, Декстер вернулся в интернет-кафе и сгрузил из Сети все, что удалось найти по Объединенным Арабским Эмиратам.

На следующий день он вылетел в Дубай – один из семи этих самых эмиратов.

Разъезжая под именем Альфреда Барнса – на сей раз он был разработчиком туристического проекта одной из крупных компаний США – и имея в кармане пухлую пачку долларов, Декстер сумел получить нужную ему информацию. Зорана Зилича сфотографировали на взлетной полосе единственного аэропорта наименее известного из эмиратов, Рас-эль-Хаймы. Судя по всему, Зилич прилетал в Эмираты и улетал из них на малом реактивном самолете “Хокер-1000”. Регистрационный номер самолета был “P4-ZEM”, а принадлежал он корпорации “Zeta” с Бермудских островов.

Возможно, это нить, решил Декстер. Возвращаясь в аэропорт, он размышлял о когда-то слышанных словах: человек, переменяющий всю свою личность, порою не удерживается от искушения сохранить крошечную зацепку, связанную с его прошлым. “ZEM” – это были три первые буквы названия белградского района Земун, в котором родился и вырос Зоран Зилич. A “Zeta” – это первая буква его имени и фамилии.

Зилич мог как угодно искусно спрятаться сам и спрятать прикрывавшую его корпорацию. Однако сведения о нем где-то да существуют, другое дело, что хранятся они в базах данных, недоступных для постороннего любопытства.

Декстер умел работать с компьютером, однако забраться в защищенные базы данных ему было не по силам. Впрочем, он знал человека, способного справиться с этой задачей.

8. Противостояние

Прочитав подробное описание смерти Рикки Коленсо, Колин Флеминг разослал фотографию Зорана Зилича тридцати восьми легальным атташе ФБР – “легатам”, – работавшим за рубежом.

По качеству эта фотография намного превосходила те, что имелись в журналистских архивах, хотя и была не так свежа, как отданная Мстителю горюющей матерью. Сделали ее – по распоряжению главы белградского отдела ЦРУ – с помощью телеобъектива пять лет назад, когда Зилич еще состоял в приближенных Слободана Милошевича.

На фотографии Зилич выбирался из автомобиля. “Легат” ФБР в белградском посольстве получил копию снимка от коллеги из ЦРУ.

Всем “легатам”, получившим от Флеминга фотографию Зилича, было велено выставить ее на всеобщее обозрение – вдруг да повезет. Повезло там, где этого никто не ожидал, – удача явилась в обличии полицейского инспектора Бен-Саида.

Инспектор Мусса Бен-Саид верой и правдой служил своему эмиру, шейху Дубая Мактуму. И если он по совместительству передавал другу из американского посольства в Дубае кое-какую полезную тому информацию, так это было всего лишь сотрудничество с союзником.

По этой-то причине он и оказался в приятно прохладном, кондиционированном вестибюле посольства – на улице жара уже перевалила за сорок, – в ожидании, когда друг его спустится позавтракать с ним. Взгляд инспектора задержался на доске объявлений, он подошел к ней поближе. Среди разного рода бумажек там висела и фотография с пришпиленным к ней листком бумаги, на котором были отпечатаны слова: “Вы не видели этого человека?”

– Так что, видел ты его? – прозвучал за спиной инспектора веселый голос.

Голос принадлежал Биллу Брантону, легальному атташе, с которым собирался позавтракать инспектор.

– О да, – ответил инспектор Бен-Саид. – Две недели назад.

Веселость Брантона как рукой сняло. Завтрак мог и подождать.

– Пойдем-ка ко мне в кабинет, – предложил он. – Ты помнишь, когда и где? – спросил в кабинете “легат”.

– Конечно. Недели две назад я навещал родственника в Рас-эль-Хайме. Ехал по Файсальскому шоссе. Знаешь его? Береговая дорога, идущая между старым городом и заливом.

Брантон кивнул.

– Ну вот, там какой-то грузовик маневрировал, пытался протиснуться задом в ворота стройплощадки. Мне пришлось притормозить. Слева от меня была терраса кафе. За столиком сидели трое мужчин. Один из них как раз он. – Бен-Саид указал на фотографию, лежавшую теперь на письменном столе.

– Это точно? – спросил Брантон.

– Абсолютно. Он самый.

– А двух других знаешь?

– Одного по имени. Другого только в лицо. Первого зовут Бут.

Билл Брантон затаил дыхание. Владимир Бут, бывший майор КГБ, после развала СССР стал одним из крупнейших в мире нелегальных торговцев оружием. Для Брантона встреча Бута с Зиличем имела значение первостепенное. Почему его шеф Колин Флеминг заинтересовался исчезнувшим сербом, он не знал, зато знал, что доклад об этой встрече ему, несомненно, зачтется руководством.

– А третий? – спросил он. – Ты сказал, что знаешь его в лицо. Кто он, откуда – какие-нибудь предположения у тебя имеются?

– Он отсюда. Один из твоих коллег.

Если Билл Брантон полагал, что дни, когда его еще можно было чем-то удивить, давно миновали, он ошибался. Брантон осторожно вытащил из нижнего ящика стола папку. Папка содержала полный список сотрудников посольства с фотографиями. Инспектор Бен-Саид ткнул пальцем в одно из лиц.

– Вот этот, – сказал он. – Он сидел за столиком третьим. Ты его знаешь?

Брантон знал его очень хорошо. Культурный атташе. А кроме того, резидент ЦРУ.

Новости из Дубая довели Колина Флеминга до белого каления. И дело не в том, что секретный агент Ленгли встречается с Владимиром Бутом. Чего только не сделаешь ради сбора информации. Разгневало его то обстоятельство, что кто-то из сотрудников ЦРУ явным образом солгал Государственному секретарю и Генеральному прокурору. Это было грубым нарушением правил, причем многих, и Флеминг не сомневался, что отлично знает того, кто их нарушил. Он позвонил в Ленгли и попросил о срочной встрече.

Эти двое встречались и раньше и особой любви друг к другу не испытывали.

Пол Деверо был блестящим интеллектуалом, который начал работать в ЦРУ в конце 60-х – через неделю после окончания Бостонского университета. Со временем Деверо высоко поднялся по служебной лестнице, притупляя стрелы зависти присущим ему сочетанием обаяния и острого ума. Он также сумел доказать, что обладает неисчерпаемыми запасами валюты, ценимой Управлением более всего, – лояльности. За это ему прощалось многое, иногда слишком многое.

Он успел поработать в трех главных отделах Управления: оперативном, разведывательном и контрразведывательном. С приходом нового директора Джона Дейча карьера его забуксовала. Эти двое просто не нравились друг другу. Такое случается. Дейч, не имевший никакого опыта разведывательной работы, получил это место исключительно по политическим соображениям. Он был уверен, что Деверо, бегло говоривший на семи языках, смотрит на него сверху вниз, – и, возможно, был прав.

Деверо считал нового директора политкорректной пустышкой, назначенцем Президента из Арканзаса, которого Деверо, хоть и был таким же, как Президент, демократом, попросту презирал. Директор и Деверо только что не подрались, когда последний встал на защиту главы южноамериканского отдела, обвиненного в использовании неприемлемых агентов.

Управлению пришлось проглотить приказ № 12333, изданный Президентом Джеральдом Фордом. Приказ запрещал использование “терминаторов”. Деверо сам относился к нему очень сдержанно, однако он занимал тогда слишком низкий пост, и его мнением никто не поинтересовался. Ему представлялось, что в несовершенном мире могут возникать ситуации, когда врага следует устранить просто ради того, чтобы приобрести преимущественное право на информацию. Теперь же Деверо считал политически корректное указание, согласно которому запятнавшие себя чем-либо источники не должны использоваться в качестве информаторов, попросту идиотским. Ему оно представлялось равносильным пожеланию ограничиться для сбора информации монахами и мальчиками из церковных хоров.

Поэтому, когда карьера человека, отвечавшего за Южную Америку, оказалась под ударом из-за того, что он использовал бывших террористов для сбора информации о террористах действующих, Деверо написал докладную записку, настолько саркастическую, что ухмыляющиеся сотрудники оперативного отдела передавали ее из рук в руки, точно незаконный самиздат советской поры. Дейч вознамерился сразу же отправить Деверо в отставку, однако его заместитель, Джордж Тенет, посоветовал Дейчу не горячиться. В конечном итоге в отставку отправился сам Дейч, а Тенет сменил его на посту директора.

Летом 1998 года в Африке произошло нечто, что сделало ядовитого, но толкового интеллектуала человеком, совершенно необходимым новому директору. Два посольства США взлетели на воздух. Ни для кого больше не было секретом, что конец холодной войны в 1991 году положил начало новой холодной войне с неуклонно разраставшимся терроризмом и что на передний план теперь выходит подотдел контртерроризма оперативного отдела.

Пол Деверо как раз и работал в подотделе контртерроризма. А поскольку одним из языков, которыми он свободно владел, был арабский, ему выпали три срока службы в арабских государствах. В то время он как раз отбывал второй из них на Ближнем Востоке.

После взрывов посольств Деверо отозвали с Ближнего Востока и поставили во главе маленького специального отдела, имевшего единственную задачу и подотчетного лишь самому директору Тенету. Отдел назывался “Сапсан” – как сокол, который кружит высоко над своей добычей, пока не убеждается, что может убить ее наверняка, и тогда уже молниеносно пикирует вниз.

В своей новой роли Деверо имел неограниченный доступ к любой информации из любых источников, плюс небольшую группу очень опытных сотрудников. В заместители себе он выбрал Кевина Макбрайда – не интеллектуала, но человека опытного, усердного и лояльного.

Именно Макбрайд и ответил на звонок Колина Флеминга. Передавая трубку, он прикрыл ее ладонью.

– Заместитель директора Бюро Флеминг, – сказал он. – Похоже, чем-то недоволен. Мне выйти?

Деверо махнул рукой – оставайтесь.

– Колин, это Пол Деверо. Чем могу быть полезен? – Он выслушал ответ, и лоб его наморщился. – Да, конечно. Думаю, встреча нам не повредит.

Встреча состоялась на конспиративной квартире, где какое бы то ни было наружное наблюдение было исключено.

Флеминг сунул под нос Деверо доклад Билла Брантона и потребовал, чтобы Деверо его прочитал.

Лицо арабиста осталось бесстрастным.

– Ну и что? – спросил он.

– Только не говорите мне, будто инспектор Бен-Саид ошибся. Зилич был крупнейшим в Югославии торговцем оружием. Он скрылся. Теперь он встречается с крупнейшим торговцем оружием в мире. Все это очень логично.

– Выступать против логики мне и в голову не пришло бы, – отозвался Деверо.

– А кроме того, он встречается с вашим человеком, отвечающим за Залив.

– С человеком ЦРУ, отвечающим за Залив, – спокойно поправил его Деверо. – Почему вы обратились ко мне?

– Потому что вы, по сути дела, заведуете Ближним Востоком. Потому что в свое время весь персонал Управления в Заливе был подотчетен вам. Потому что, хотя вы и занимаетесь сейчас каким-то особым проектом, ситуация осталась прежней. И потому что я очень сильно сомневаюсь, что двухнедельной давности визит Зилича в те края был первым. Подозреваю, что, когда поступил запрос о Зиличе, вы отлично знали, где он находится. Или по крайней мере знали, что он появится в районе Залива, где его можно будет взять без особых хлопот. И промолчали.

– Даже в нашем деле подозрения – это еще не доказательства.

– Все намного серьезнее, чем вы, по-видимому, думаете, друг мой. Как ни крути, вы и ваши агенты якшаетесь с известными преступниками самого грязного толка. А это нарушение правил, явное нарушение.

– Что ж, существуют дурацкие правила, которые следует нарушать. Наше дело не для брезгливых. Даже Бюро приходится мириться с малым злом, чтобы восторжествовало большое добро.

– Не надо меня поучать, – рявкнул Флеминг.

– Я и не пытаюсь, – протяжно произнес Деверо. – Ладно, вы расстроены. Что вы намерены предпринять в связи со всем этим?

Необходимость в вежливости отпала. Перчатки были брошены с обеих сторон.

– Не думаю, что я смогу спустить вам это с рук, – сказал Флеминг. – Зилич непристоен, он садист. Вы, надо полагать, читали, как он обошелся с тем парнем. Для чего вы его используете?

– Если я его и использую, то все, с этим связанное, засекречено. Даже заместитель директора Бюро не вправе знать об этом.

– Отдайте нам эту свинью. Скажите, где он.

– Если даже и знаю – не скажу.

Колин Флеминг дрожал от гнева и отвращения.

– Откуда в вас столько самодовольства?

Деверо вздохнул. Все это становилось утомительным.

– Я повторяю свой вопрос – что вы намереваетесь предпринять?

– Я расскажу все, что мне известно, вашему директору, – сказал Флеминг.

Пол Деверо встал.

– Позвольте мне кое-что вам сказать. В декабре я был ломтиком хлеба, который легко поджарить. Сегодня я состою из одного асбеста. Времена изменились.

Он имел в виду, что Президентом страны с января 2001 года был Джордж Буш, среди самых ярых сторонников которого числился и директор ЦРУ Джордж Тенет.

– Это еще не конец, – сказал Флеминг в спину уходящему Полу Деверо. – Зилича найдут и доставят в страну.

На обратном пути в Ленгли Деверо обдумал эти слова. Он понимал, что только что нажил врага, и, возможно, весьма опасного. Придется присматривать за Колином Флемингом, как за ястребом – или, быть может, как за сапсаном. Собственная острота вызвала у Деверо улыбку, продержавшуюся, впрочем, недолго.

Увидев дом, Кэл Декстер подумал о том, сколько иронии таит в себе жизнь. Вместо ставшего адвокатом солдата хорошим домом в Уэстчестере обзавелся костлявый парнишка из Бедфорд-Стайвесанта. За тринадцать лет Вашингтон Ли преуспел, и изрядно. Когда он открыл дверь своего дома, Декстер отметил, что Вашингтон привел в порядок зубы, крючковатый нос тоже слегка подправил, а пышную шевелюру заменил аккуратной стрижкой. Теперь он был тридцатидвухлетним бизнесменом с женой и двумя ребятишками, приличным домом и скромным, но процветающим бизнесом компьютерного консультанта.

– Входите, адвокат, – сказал бывший хакер.

Три дня спустя прежний клиент Декстера раздобыл нужные ему сведения о местоположении “Хокера-1000” под номером “P4-ZEM”. Они еще раз встретились в доме консультанта. Ли склонился над картой и ткнул в нее карандашом.

– Вот здесь, – сказал он. – Республика Сан-Мартин. Около восьмидесяти километров к востоку от столицы, Сан-Мартин-Сити. И пилот этого самолета – югослав. Думаю, вы нашли того, кто вам нужен, адвокат. А теперь, если вы не против, у меня дом, жена, двое детей и бизнес, который требует внимания. Удачи.

Запад северной части Южной Америки занимает Колумбия, центр – Венесуэла. К востоку от Венесуэлы лежат четыре Гвианы. Первая, бывшая Британская Гвиана, называется ныне Гайаной. За нею следует прежняя Нидерландская Гвиана, именуемая теперь Суринамом. Еще дальше к востоку лежит Французская Гвиана. Между Суринамом и Французской Гвианой зажат треугольник джунглей, бывший некогда Испанской Гвианой, а в наше время превратившийся в Республику Сан-Мартин. Государство это считается последней настоящей банановой республикой. Страна, управляемая жестоким военным диктатором, бедная, убогая, пораженная малярией, – одно из тех мест, где за деньги можно получить какую угодно защиту.

Стояла уже вторая неделя августа, “Пайпер-Шайенн II” летел над побережьем на высоте трехсот пятидесяти метров. Самолет был арендован в аэропорту Джорджтауна, в Гайане. Клиент, в американском паспорте которого значилось имя Альфред Барнс, занимался развитием курортов и подыскивал новые места. Гайанский пилот думал про себя, что сам он за отдых в Сан-Мартине платить не стал бы, но кто же откажется от выгодного чартера? Он, как его и попросили, вел “пайпер” чуть в стороне от берега, так, чтобы пассажир мог при желании воспользоваться своим фотоаппаратом с телеобъективом.

Они миновали столицу, Сан-Мартин-Сити. Единственный здешний пляж лежал к востоку от города, в Ла-Байя, но там курорт уже имелся – для богатых и влиятельных жителей Сан-Мартина. На самом краю республики, в двадцати километрах от Французской Гвианы, располагался Эль-Пунто, выступающий в море треугольный мыс.

Декстер начал фотографировать. При первом заходе он успел снять большой дом на краю мыса, окруженный высокой стеной с огромными воротами, поля, на которых трудились работники поместья, ряды хозяйственных построек и сетчатую изгородь, отделявшую поля от скопления белых хижин, в которых, по-видимому, жили работники.

Несколько человек подняли лица к небу, двое, одетые в форму, побежали к дому. Самолет прошел над поместьем и полетел над французской территорией. На обратном пути Декстер попросил пилота лететь над сушей, чтобы рассмотреть поместье с другой стороны. Он смотрел вниз, на земли поместья, тянущиеся от зубчатой горной гряды к особняку и к морю. На горном перевале, через который пролегал путь к особняку, стояло несколько охранников, один из них записал номер “пайпера”. Вторую пленку Декстер израсходовал на идущую вдоль основания гряды взлетно-посадочную полосу. Трактор затягивал в ангар двухмоторный реактивный самолет. Хвост уже скрывался в ангаре, однако Декстер успел мельком увидеть его перед тем, как тот исчез в тени. На хвосте самолета был номер “Р4-ZЕМ”.

Как бы ни был Пол Деверо уверен в том, что никто не позволит ФБР отменить проект “Сапсан”, ссора с Колином Флемингом его встревожила. Недооценивать ум этого человека и его влияние не следовало. А еще сильнее тревожили Деверо возможные проволочки.

После двух лет руководства проектом, настолько секретным, что известно о нем было только директору ЦРУ Джорджу Тенету и эксперту Белого дома по борьбе с терроризмом Ричарду Кларку, Деверо был заманчиво близок к тому, чтобы захлопнуть западню.

Зверь, на которого была расставлена западня, именовался УБЛ. Объяснялось это тем, что разведчики произносили его имя как Усама, а не Осама, как было принято в средствах массовой информации.

К лету 2001 года все разведывательное сообщество было одержимо мыслью, даже уверенностью в том, что УБЛ вот-вот нанесет удар по Соединенным Штатам. Девяносто процентов разведчиков считало, что удару подвергнется какой-нибудь крупный объект США, расположенный за пределами страны. И только десять процентов смогло предугадать успешное нападение, совершенное на территории Соединенных Штатов.

Несмотря на приказ № 12333, запрещающий “мокрые дела” – без каких-либо оговорок и исключений, – Пол Деверо вовсе не пытался остановить УБЛ. Он пытался его убить. Еще в начале своей карьеры выпускник Бостонского университета понял, что продвижение в ЦРУ требует какой ни на есть, но специализации. Во времена его молодости, в самый разгар Вьетнамской и холодной войн, большинство новичков выбирало советский отдел. Врагом определенно был СССР. И учить следовало русский язык. Однако Деверо предпочел арабский мир и погрузился в изучение ислама. На него смотрели как на чокнутого.

Он положил все силы своего незаурядного ума на овладение арабским и теперь говорил на этом языке не хуже самих арабов. Ислам же Деверо знал теперь на уровне образованного муллы. Помимо арабского, он неплохо изъяснялся на урду, языке Пакистана, и знал пушту, язык, на котором говорят племена северо-западных районов Пакистана и всего Афганистана.

На Рождество 1979 года Советский Союз вторгся в Афганистан, и карьера Деверо начала набирать обороты. Он одним из первых понял, что Советский Союз откусил кусок, который был ему не по зубам, что с помощью США можно создать движение сопротивления, которое в конце концов разгромит Советскую армию.

Еще до конца войны Деверо перевели из аналитического отдела в оперативный, где он занимался распределением среди горных партизан помощи США, ежегодно обходившейся стране в миллиард долларов.

Ведя лишенную каких бы то ни было удобств солдатскую жизнь в горах Афганистана, Деверо наблюдал за появлением в стране сотен молодых, идеалистически и антисоветски настроенных добровольцев с Ближнего Востока. Что сам он делает в Афганистане, Деверо знал хорошо. Он сражается с супердержавой, представляющей опасность для его собственной. А вот что делают здесь молодые саудовцы, египтяне, йеменцы? Вашингтон их игнорировал – как и донесения Деверо. Его же эти люди просто зачаровывали. Часами слушая их разговоры, человек из ЦРУ начинал понимать, что сражаются они не с коммунизмом, а с атеизмом.

Более того, они питали столь же страстную ненависть к христианству, Западу и в особенности к Соединенным Штатам. Был среди них лихорадочно деятельный, избалованный отпрыск богатой саудовской семьи, потративший миллионы долларов на создание в Пакистане тренировочных лагерей. Его звали Усама. Деверо приглядывался к нему с особым вниманием. В Усаме он различал кипучую ненависть, которая в один прекрасный день могла найти для себя новый, отличный от русских объект.

Едва арабист успел вернуться домой, как в августе 1990 года Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Через сорок восемь часов Деверо уже вылетел в посольство США в Эр-Рияде. События развивались с бешеной быстротой, распорядок дня выматывал совершенно, и в итоге одно событие от его внимания ускользнуло. Молодой саудовец, также вернувшийся из Афганистана, объявил себя главой организации, названной без затей “Основа”, и предложил королю Фахду свои услуги по защите Саудовской Аравии от агрессивного северного соседа.

Саудовский монарх тоже, скорее всего, не обратил внимания на воинственного комара и его предложение. Он принял другое – допустить в страну полмиллиона иностранных солдат, предоставленных коалицией пятидесяти государств, чтобы эти солдаты выбили армию Ирака из Кувейта и защитили нефтяные месторождения Саудовской Аравии. Девяносто процентов появившихся в стране военных были неверными, то есть христианами, и их армейские башмаки попирали священную землю Мекки и Медины. А почти четыреста тысяч из них были американцами. Для фанатичного Усамы это было оскорблением Аллаха и пророка его Мухаммеда, стерпеть которое невозможно.

Двадцать шестого февраля 1993 года четверо арабских террористов загнали взятый напрокат грузовик в подземный гараж Центра международной торговли в Нью-Йорке. В грузовике находилось больше тонны изготовленной из минеральных удобрений взрывчатки – к счастью для Нью-Йорка, не самого мощного из известных взрывчатых веществ. Тем не менее шум оно наделало изрядный. О чем тогда догадывалось не более десятка человек, февральский взрыв стал первым залпом новой войны.

К тому времени Деверо стал уже заместителем начальника ближневосточного отдела, кабинет его находился в Ленгли, но ему приходилось много ездить по свету. Отчасти из-за того, что он увидел в разъездах, отчасти из-за содержимого докладов, присылаемых местными отделениями ЦРУ, внимание его стали занимать не только дворцы арабского мира. Деверо принялся запрашивать дополнительные доклады, посвященные настроениям, царившим на базарах, в мечетях и в исламских школах – медресе. И чем больше он узнавал, тем большую тревогу испытывал.

“Они ненавидят нас до глубины души, – говорил ему внутренний голос. – Им просто не хватает талантливого организатора”. И снова Деверо натолкнулся на след саудовского фанатика УБЛ. Деверо выяснил, что того изгнали из Саудовской Аравии за поношение монарха, допустившего неверных на священную землю. Выяснил, что на какое-то время УБЛ обосновался в Судане. А после возвратился в Афганистан, где гражданская война закончилась победой фанатичной, ультрарелигиозной партии Талибан.

Деверо отметил, что саудовец появился там с богатыми приношениями, раздал талибам одних только личных подарков на миллионы долларов и стал в стране крупной фигурой. По базарам приграничных пакистанских городов Пешавар и Кветта поползли разговоры о том, что УБЛ строит тренировочные лагеря. Лагеря предназначались не для афганской армии, а для добровольцев-террористов. И Деверо понял, что исламские ненавистники его страны нашли себе главаря.

Арабист встретился с Джорджем Тенетом.

– Позвольте мне перейти в отдел контртерроризма, – попросил он.

– Контртеррор укомплектован полностью и работает хорошо, – ответил директор. – Вы нужны мне на Ближнем Востоке, Пол.

В 1998 году Деверо наконец добился перевода. 7 августа две огромные бомбы взорвались у американских посольств – одна в Найроби, другая в Дар-эс-Саламе. Организатором обоих нападений был УБЛ и его “Аль-Каида”. Арабиста перевели в отдел контртерроризма, а вскоре возник и проект “Сапсан”.

Проект был секретным настолько, что в самом ЦРУ один лишь его директор Джордж Тенет знал, что именно задумал Деверо. И еще одному человеку Деверо пришлось довериться – главному борцу с терроризмом в администрации Президента Ричарду Кларку.

Кларка в Ленгли не любили за резкую критику в адрес ЦРУ, однако Деверо нуждался в нем сразу по нескольким причинам. Безжалостность задуманного Деверо пришлась бы человеку из Белого дома по душе. Держать, когда требуется, рот на замке тот умел. Кроме того, Кларк мог обеспечить Деверо любыми техническими средствами, причем именно тогда, когда они ему понадобятся.

Однако первым делом Деверо испросил разрешение выбросить на помойку все разговоры о том, что убивать никого нельзя, и использовать для этого “ресурсы”, которые могут быть совершенно омерзительными, нельзя тоже. Начиная с этой минуты Пол Деверо исполнял свой собственный номер на высоко натянутой проволоке, и развешивать для него страховочную сетку внизу никто не собирался.

Он получил три кабинета на шестом этаже главного здания в Ленгли и подобрал людей. Ему требовалась хорошая, надежная “правая рука”. Деверо выбрал Кевина Макбрайда. При том что эти двое проработали в ЦРУ практически всю свою жизнь, они были полной противоположностью друг другу.

Деверо был человеком худощавым, вечным холостяком. Макбрайд с годами поплотнел, был раз и навсегда женат на своей Молли. Двое его взрослых детей только что начали самостоятельную жизнь.

Большую часть карьеры Макбрайд провел в зарубежных посольствах, однако до начальника отделения так и не дослужился. Опасаться с его стороны было нечего – он представлял собой первоклассного заместителя. Если требовалось, чтобы нечто было сделано, он это непременно делал. Ценности Макбрайд исповедовал традиционные, самые простые, американские.

Возвращаясь в лимузине со встречи с Колином Флемингом, Деверо еще раз обдумал нравственную сторону проекта “Сапсан”. Да, речь идет о большем добре против меньшего зла. В том, что касается УБЛ, он никаких колебаний не испытывал. Деверо переполняла решимость нанести упреждающий удар, какими бы пугающими ни выглядели союзники, к помощи которых для этого придется прибегнуть. Флеминг не прав. Зилич ему необходим.

Когда Деверо добрался до своего кабинета, его ожидал там Макбрайд, довольно мрачный.

– Наш друг вышел на связь, – сообщил Макбрайд. – В гневе и панике. Считает, что кто-то к нему подбирается.

Деверо мгновенно подумал не о жалобщике, а о Флеминге из ФБР.

– Чертов сукин сын, – сказал он. – Вот уж не думал, что он с этим так быстро управится.

У компьютера, находившегося в кабинете Кевина Макбрайда, имелся защищенный канал связи с поместьем на берегу Республики Сан-Мартин. Деверо прочитал текст поступившего с юга сообщения. Написал его, несомненно, начальник службы безопасности поместья, южноафриканец ван Ренсберг. Смысл сообщения был достаточно простым. В нем описывался “Пайпер-Шайенн”, прошлым утром пролетевший над поместьем на восток в направлении Французской Гвианы и вернувшийся двадцать минут спустя. Сообщалось об отблеске света на объективе фотокамеры, и даже приводился регистрационный номер самолета.

– Кевин, выясните, что это за самолет. Мне нужно знать, кому он принадлежит, кто его вчера пилотировал и кто был пассажир.

9. Голос

В своей тайной бруклинской квартире Кэл Декстер проявил пленки и увеличил каждый из семидесяти двух кадров до предельно большого размера. Из них он соорудил композицию, занявшую всю стену гостиной. И просидел несколько часов, вглядываясь в эту стену.

Кто-то неведомый превратил пустынный некогда мыс в устрашающую, продуманно устроенную крепость. Помогла и сама природа. Мыс выступал в море точно лезвие ножа, со стороны суши его защищала горная цепь, с обоих концов вертикально обрывающаяся в воду. В горах ни единого прохода не было. Шедшая из глубины материка узкая дорога, извиваясь, круто поднималась вверх, а затем опускалась к поместью. На перевале стояли блокпост и помещение охраны.

Декстер начал составлять список снаряжения, которое ему понадобится. Проникнуть в поместье было не так уж и трудно. А вот выбраться из него, да еще и не в одиночку, – это граничило с невозможным.

– “Пайпер” принадлежит чартерной фирме из Джорджтауна, Гайана. Собственно, это единственный ее самолет, – рассказывал тем же вечером Макбрайд. – “Лоуренс эр энтерпрайзес”, владелец и директор – Джордж Лоуренс, гражданин Гайаны. Все выглядит совершенно законным.

– Телефон у этого мистера Лоуренса имеется? – спросил Деверо.

– Конечно. Вот номер.

– Пытались с ним связаться?

– Нет. Пришлось бы использовать открытую линию. Да и зачем он станет обсуждать клиента по телефону с незнакомым ему человеком? Еще и клиенту сообщит, что кто-то им интересовался.

– Вы правы. Придется вам слетать туда. Воспользуйтесь рейсовым самолетом. Первым же, на какой удастся взять билет. Выясните, кто таков наш любознательный друг с фотоаппаратом и зачем он там оказался.

На следующее утро Макбрайд вылетел в Джорджтаун, где и приземлился в два часа пополудни. Формальности в аэропорту оказались совсем простыми, благо при себе у него был всего один чемодан и приехал он только на сутки. Скоро Макбрайд уже катил в такси.

Найти “Лоуренс эр энтерпрайзес” было несложно. Маленький офис компании располагался в переулке рядом с Ватерлоо-стрит. Американец постучался в дверь, однако никто ему не ответил. Он заглянул в запыленное окно и постучался снова.

– Там нет никого, друг, – произнес голос у него за спиной.

Обладатель его был человеком старым и каким-то скособоченным. Он сидел неподалеку от офиса, в глубокой тени, и обмахивался пучком пальмовых листьев.

– Я ищу Джорджа Лоуренса, – сказал американец.

– Не появлялся здесь со вчерашнего дня, – сообщил старик. – Как забрали его, так и все.

– Кто забрал? Полиция?

– Нет. Какие-то белые. Приехали на машине.

– Туристы? Клиенты? – спросил Макбрайд.

– Может быть, – ответил старикан. – Вы загляните в аэропорт. Он там свой самолет держит.

Пятнадцать минут спустя обливающийся потом Макбрайд уже ехал в аэропорт. Он зашел в контору, ведающую частными самолетами, спросил Джорджа Лоуренса. Однако получил взамен инспектора Флойда Эванса из полицейского управления Джорджтауна.

Макбрайда отвезли обратно в деловую часть города, на этот раз в патрульной машине, и провели в кабинет, кондиционированный воздух которого походил на упоительный прохладный душ. Эванс повертел в руках паспорт Макбрайда.

– Что вы, собственно, делаете в Гайане, мистер Макбрайд?

– Приехал ненадолго – собираюсь попозже провести здесь отпуск с женой, – ответил агент.

– В августе? В августе тут даже саламандры от солнца прячутся. Вы знакомы с мистером Лоуренсом?

– Вообще-то нет. Съездить сюда посоветовал мне один из вашингтонских друзей. Он сказал, что мне, возможно, понравится пролететься над страной. И что мистер Лоуренс лучший здесь чартерный пилот. Я недавно заглядывал в его офис, выяснить, свободен ли он. Вы не знаете, где его можно найти?

– Знаю. В морге городской больницы. Судя по всему, его вчера забрали из офиса трое мужчин, приехавших на взятой напрокат машине. Ночью они вернули машину и улизнули. Вот эти три имени вам ничего не говорят, мистер Макбрайд? – Он двинул по столу листок бумаги.

Макбрайд взглянул на имена – все они, как он полагал, были не настоящими.

– Простите, ничего. А почему мистер Лоуренс в морге?

– Потому что его нашли сегодня на рассвете мертвым, за городом, в придорожной канаве.

– Ужасно. Я хоть и не знаком с ним, но сожалею о случившемся.

– Да, ужасно. Мистер Лоуренс расстался с жизнью, и с ногтями на восьми пальцах в придачу. Офис ограблен, все документы похищены. Как по-вашему, мистер Макбрайд, что было нужно похитителям?

– Представления не имею.

– А, ну конечно, я и забыл. Вы же просто турист. Что ж, полагаю, вам лучше вернуться в Штаты. Вы свободны, мистер Макбрайд.

Пол Деверо, считавший, что у человека его профессии лишних источников информации быть не может, давно уже ухаживал за одним сотрудником ФБР. Теперь Деверо попросил его проверить, какие дела запрашивал в базе данных Колин Флеминг, с тех пор как разослал запрос относительно убитого в Боснии молодого человека.

Одно из запрошенных Флемингом дел было озаглавлено “МСТИТЕЛЬ”.

На следующее утро в офисе появился возвратившийся из Сан-Мартина Кевин Макбрайд – усталый, в мятом, несвежем костюме. Деверо протянул ему папку.

– Это тот самый проныра, – сказал он. – Я переговорил с нашим другом с юга. Разумеется, это его бандиты расправились с чартерным пилотом. Да, конечно, все они животные. Однако именно сейчас они нам нужны. Жаль, но ничего не попишешь.

Он сунул папку в руки Макбрайду.

– Кодовое имя – Мститель. Возраст – около пятидесяти. Рост, вес, здесь есть все. В настоящее время выдает себя за гражданина США Альфреда Барнса. Под этим именем он нанял Лоуренса, чтобы полетать над гасиендой нашего друга. Однако никакого Альфреда Барнса в паспортном отделе Государственного департамента не значится. Найдите его, Кевин, и остановите. На полном ходу.

– Надеюсь, это не означает “погасите”?

– Нет. Гасить кого бы то ни было запрещено. Я имею в виду – выясните точно, кто он такой. Если он использует одно вымышленное имя, у него могут быть и другие. Установите, под каким он въедет в Сан-Мартин. А после сообщите его полковнику Морено, малоприятному, но деятельному главе тайной полиции Сан-Мартина. Уверен, он сделает все, что нужно.

Макбрайд удалился к себе в кабинет. Начальника тайной полиции Республики Сан-Мартин он уже знал. Любой противник диктатора, попавший в руки полковника, умирал, и, как правило, медленно. Макбрайд с привычной тщательностью прочитал дело Мстителя.

В Бруклине паспорт Альфреда Барнса был предан огню. Пролетая над горным перевалом, Декстер видел обращенные к нему лица. Поэтому Альфред Барнс существовать перестал – на всякий случай.

Тем временем в деловой части Манхэттена миссис Нгуен Ван Тран уже корпела над тремя новыми паспортами и прочими необходимыми Декстеру документами.

У Декстера имелось много вопросов относительно мыса и стоявшего на нем укрепленного убежища – вопросов, ответить на которые можно было только путем непосредственного наблюдения. Кроме того, ему предстояло обдумать план боевых действий, способ проникновения в поместье и выхода из него.

Он отправился за покупками. Башмаки, одежда для джунглей. Неприкосновенный запас, резаки по металлу, бинокли, новый сотовый телефон. Он набивал всем этим рюкзак, вес которого в конце концов приблизился к сорока килограммам. Однако обзавестись предстояло еще многим. За некоторыми покупками пришлось съездить в штаты, где законы были помягче, ради других – связаться с преступным миром. К 10 августа он был практически готов.

– Уделите мне пару минут, Пол?

В дверях замаячило простецкое лицо Макбрайда, и Деверо кивнул – входите. Его помощник принес с собой карту северного побережья Южной Америки, расстелил ее на столе и ткнул пальцем в Республику Сан-Мартин.

– Я думаю, он отправится сюда по суше, не по воздуху, – сказал Макбрайд. – Аэропорт в Сан-Мартин-Сити всего один, да и тот маленький. Наш человек – белый, американец, примерные его рост и телосложение известны. Мордовороты Морено сцапают его через пару минут после выхода из самолета. Более того, ему потребуется виза, а это значит, что он должен будет появиться в одном из двух консульств Сан-Мартина: либо в суринамском Парамарибо, либо в венесуэльском Каракасе. Поэтому не думаю, что он рискнет воспользоваться самолетом.

– Мне возразить нечего, – отозвался Деверо. – И все-таки Морено следует держать аэропорт под наблюдением. Он может прилететь на частном самолете.

– На этот счет я Морено проинструктирую. Теперь море. Порт в стране опять-таки один. Все тот же Сан-Мартин-Сити. Туристические суда в него не заходят, только грузовые. Если он попробует прибыть открыто, как член команды или пассажир, то сразу бросится в глаза.

– А если он приплывет на скоростной надувной лодке?

– Вообще-то возможно, но что он будет делать потом? Где высадится? Пляжей в стране нет, только Ла-Байя. А там полно богатых вилл – с телохранителями, ночными сторожами и сторожевыми собаками. Остальной берег – сплошные мангровые заросли, кишащие змеями и крокодилами. Как он их пройдет?

– А не сможет он высадиться прямо на мыс нашего друга?

– Нет, Пол, не сможет. Даже если он одолеет обрывы, собаки, которые охраняют территорию, услышат шум и возьмут его.

– Хорошо, он придет по суше. Откуда?

– Думаю, с запада, из Суринама – пассажирский паром через реку Коммини, пограничный пост Сан-Мартина, а оттуда на четырех колесах, с подложными документами.

– Однако ему все еще будет нужна виза Сан-Мартина.

– А где ее лучше всего получить, как не в Суринаме?

– И каков же ваш план? – спросил Деверо.

– Чтобы попасть в Суринам, ему тоже потребуется виза. Я собираюсь предупредить суринамское посольство здесь, в Вашингтоне, и консульство в Майами о том, что мне потребуются подробности о каждом человеке, обратившемся к ним за туристической визой.

– Вы, Кевин, складываете все яйца в одну корзину.

– Не совсем так. Восточную границу, аэропорт, доки и берег сможет прикрыть полковник Морено с его тайной полицией.

– Ладно, мне ваш план нравится. Действуйте. Но только быстро.

Макбрайд удивился:

– Разве у нас есть предельный срок, босс?

– Есть, и он ближе, чем вы думаете, друг мой.

Порт Уилмингтон, штат Делавэр, – один из крупнейших на Восточном побережье, в него заходят и океанские лайнеры, и тысячи малых грузовых судов. Компания “Карибские морские перевозки” распределяла грузы по десяткам небольших судов, так что появление в ее офисе Рональда Проктора никого не удивило. Человеком он был добродушным, а свой пикап с упаковочной клетью в багажнике припарковал прямо у входа в компанию.

У клерка, который обрабатывал запрос Проктора, никаких сомнений он не вызвал, тем более что в ответ на вопрос: “А документы у вас имеются?” – Проктор предъявил дипломатический паспорт и письмо из Госдепартамента, в котором говорилось, что он переправляет дипломатический груз в посольство США в Парамарибо, Суринам.

– Разрешение на доставку груза у нас, разумеется, есть, однако при страсти моей жены набирать по пути всякий хлам одной клети, боюсь, не хватит. Вы же знаете, что такое жены. Господи, за что они только не хватаются.

– И не говорите, – согласился клерк. Мало что способно так сдружить незнакомых людей, как жалобы на жен. – У нас есть судно, уходящее через два дня в Майами, Каракас и Парбо. – Он назвал столицу Суринама коротким, более распространенным именем.

Отправка груза была согласована и оплачена. Клеть выйдет в море через два дня, а на двенадцатый прибудет в Парбо. Груз дипломатический, так что таможня досматривать его не станет.

Посольство Суринама в Вашингтоне находится на Коннектикут-авеню. Кевин Макбрайд предъявил удостоверение ЦРУ и уселся за стол ведающего визами чиновника.

– Мы предполагаем, что он торгует наркотиками и связан с террористами, – сказал Макбрайд. – До сих пор он оставался в тени. Имя несущественно, потому что документы он предъявит фальшивые. По нашему мнению, направляясь к своим партнерам в Венесуэлу, он может заглянуть в Суринам.

– Фотографией его вы располагаете? – спросил чиновник.

– Пока, к сожалению, нет. Поэтому мы и надеемся, что вы сможете помочь нам, если он у вас объявится.

Макбрайд передал через стол листок бумаги с коротким, в две строки, описанием человека пятидесяти примерно лет, рост метр семьдесят, телосложение плотное, глаза голубые, волосы русые.

Из посольства Макбрайд ушел с описаниями девятнадцати человек, обратившихся на прошлой неделе за суринамскими визами и таковые получивших. В течение трех дней было установлено, что все девятнадцать являются добропорядочными гражданами США.

Если неуловимый Мститель, чье досье Пол Деверо приказал Макбрайду выучить наизусть, и объявится, то пока он этого не сделал.

На самом-то деле Макбрайд обратился не в то консульство. У Суринама есть консульства в Вашингтоне, Майами и Мюнхене, а еще два – на территории бывшей метрополии – в Нидерландах. Одно в Гааге, другое в Амстердаме.

Как раз в нем Амели Дикстра и помогала сидевшему перед ней заявителю оформлять визу.

– Вы англичанин, мистер Нэш? – спросила она, хотя перед ней лежал британский паспорт Генри Нэша. – Какова цель вашей поездки в Суринам?

– Моя компания занимается развитием новых курортов, – ответил англичанин. – Хочу посмотреть, что можно предпринять на побережье Суринама.

– Вам стоит встретиться с министром туризма, – сказала девушка.

– Именно это я и собираюсь сделать сразу по прилете, – сообщил англичанин.

Декстер заплатил положенные тридцать пять гульденов, получил визу и удалился.

Макбрайд снова отправился на юг, на этот раз в Суринам. В аэропорту его поджидал автомобиль из Сан-Мартина. Он отвез американца к пограничному посту на реке Коммини. Сопровождавшие его сотрудники тайной полиции Сан-Мартина добились, чтобы Макбрайда пропустили вне очереди, и затребовали паром, платить за который не стали.

После этого, чтобы попасть в Сан-Мартин-Сити, ему осталось проехать шестьдесят километров по ухабистой, покрытой рытвинами дороге.

Полковнику Эрнану Морено, главе тайной полиции Республики Сан-Мартин, была вверена охрана обвешанного наградами Президента Муньеса. Президент, толстый, но нисколько не жизнерадостный, сжимал свою маленькую, нищую страну в крепко стиснутом кулаке.

Узнав о приезде человека из Ленгли, Морено предложил американцу пообедать в яхт-клубе. Все, что имел сказать представитель ЦРУ, Морено выслушал, ни разу его не перебив. Он прекрасно представлял себе, на чем основаны отношения между беженцем из Югославии и Президентом Муньесом. Знал, какие огромные суммы серб ежегодно выплачивает Президенту за прибежище и защиту.

О чем Морено не знал, так это о том, что решение свести серба с тираном было принято людьми, занимающими очень высокое положение в Вашингтоне. Да ему это было и не важно. Серб потратил пять миллионов долларов на строительство особняка и еще десять на устройство поместья, и с каждого его контракта полковник Морено получал симпатичный процент. Поэтому особенно упрашивать его о сотрудничестве представителю ЦРУ не пришлось.

– Если он ступит на землю Сан-Мартина, – заявил Морено, – я его возьму. Любой обрывок полученной от него информации будет передан вам. Ручаюсь.

Пересекая реку на обратном пути в Парбо, Макбрайд размышлял о миссии, которую взял на себя охотник за призовой добычей. Он представил себе цену провала – смерть от рук полковника Морено и его палачей – и содрогнулся.

Пятнадцатого августа Кэлвин Декстер проверил сообщения на автоответчике в своем офисе в Пеннингтоне. С автоответчиком он связался из телефона-автомата в Бруклине. Звонили в основном соседи и клиенты, желавшие ему удачной рыбалки и спрашивавшие, когда он вернется к работе.

Однако, услышав предпоследнее сообщение, Декстер едва не выронил трубку. Ничего не видя, он смотрел на проносившиеся за стеклом будки машины. А повесив трубку, целый час прослонялся по улицам, пытаясь понять, как это могло случиться, кто проболтался о его имени и роде занятий и, самое главное, принадлежал ли анонимный голос врагу или другу.

Определить говорившего по голосу было невозможно. Голос был ровный, монотонный, словно бы прошедший через несколько слоев бумаги. И произнес он фразу совсем простую: “Мститель, будь осторожен. Они знают, что ты на подходе”.

Когда профессор Медверс Уотсон покинул суринамское консульство, чиновник, с которым он там беседовал, пребывал в таком остолбенении, что едва было не исключил имя ученого из списка просителей визы, который он частями посылал Кевину Макбрайду.

– Callicore maronensis, – ответил профессор на вопрос о цели посещения Суринама.

Консул уставился на него непонимающим взглядом. Заметив его недоумение, доктор Уотсон порылся в кейсе и протянул консулу шедевр Эндрю Нейлда “Бабочки Венесуэлы”.

– Понимаете, ее видели в вашей стране. Класс “В. Маловероятная”.

Он открыл справочник на странице с цветными фотографиями бабочек, совершенно, на взгляд консула, заурядных.

– Одна из Limentidinae. Подсемейство. Примерно как Charaxinae. Оба происходят от Nymphalidae.

– А вам-то они зачем? – спросил озадаченный консул.

Профессор Медверс Уотсон захлопнул книгу.

– Хочу найти их и сфотографировать. Судя по всему, их видели у вас, именно их. До сих пор в джунглях вашей страны встречался, хоть и редко, лишь Agrias narcissus. Но Callicore maronensis? Эта находка может войти в историю. Потому я и спешу попасть к вам.

Консул просмотрел паспорт этого гражданина США. Множество венесуэльских виз. Кроме них – бразильские и гайанские. Он развернул листок с фирменной шапкой Смитсоновского института. Глава факультета энтомологии горячо одобрял намерения профессора Уотсона. Консул кивнул, проставил в паспорте визу и отдал его владельцу.

Вернуть письмо Уотсон не попросил, так что оно осталось лежать на столе консула.

– Что же, удачной вам охоты, – неуверенно произнес консул.

Два дня спустя в кабинет Деверо зашел улыбающийся от уха до уха Кевин Макбрайд.

– Похоже, мы его засекли, – сказал он.

Он выложил на стол заполненное и снабженное фотографией заявление о выдаче суринамской визы.

Деверо прочитал заявление.

– Итак?

Макбрайд положил рядом с заявлением письмо.

Деверо прочитал и его.

– Ну и?

– В США нет человека по имени Медверс Уотсон. Ему следовало выбрать более заурядное имя. Это просто лезет в глаза. И в Смитсоновском институте никто о нем не слышал.

Деверо вглядывался в лицо человека, который пытался сорвать его тайную операцию. Глаза за очками казались совиными, да и косматая козлиная бородка отнюдь не придавала лицу выражения силы.

– Хорошо сработано, Кевин. Будьте добры, сообщите все подробности полковнику Морено.

– И правительству Суринама? – спросил Макбрайд.

– Нет, не надо. Пусть себе спят, не будем их тревожить.

– Пол, суринамцы могут взять его, как только он приземлится в аэропорту Парбо, обвинить в подделке паспорта и первым же рейсом отправить назад. И как только он прилетит сюда, мы его арестуем.

– Послушайте меня, Кевин. Если у нашего человека имеется достаточно толстая пачка долларов, он избежит ареста в Суринаме. А здесь – добьется освобождения под залог и скроется.

– Но, Пол… Морено – зверь. Вы бы и худшего вашего врага не отдали в его лапы.

– Вы не понимаете, насколько важен для нас этот серб. И не представляете, какой он параноик. Он должен точно знать, что ему ничего не грозит, иначе он не пойдет на то, для чего он мне нужен.

– Вы все еще не можете сказать мне, для чего?

– Простите, Кевин. Пока не могу.

Макбрайд, недовольный, но дисциплинированный, пожал плечами:

– Хорошо, пусть это останется на вашей совести.

Пол Деверо знал, что удар будет нанесен уже скоро. Они все это знали. Дик Кларк из Белого дома. Директор Бюро Том Пикард и Джордж Тенет из Ленгли. О том, что готовится “нечто серьезное”, только что не шептались на улицах. Однако никто не знал, где, когда и что произойдет.

Деверо намеревался уничтожить врага своей страны прежде, чем тот нанесет удар. Он прочитал тысячи страниц о терроризме вообще и “Аль-Каиде” в частности, и на каждой сквозила одна тема: смерть нескольких американцев удовлетворения исламским террористам не принесет. УБЛ потребуются сотни тысяч.

Однако для этого “Аль-Каиде” требуется технология, которой у нее пока нет, но которую она давно пытается заполучить. Деверо знал, что в пещерном комплексе в горах Афганистана уже ведутся эксперименты с бактериями и газами. Однако до создания эффективного оружия массового поражения террористам было пока очень далеко. Для “Аль-Каиды”, как и для всех террористических группировок мира, существовал только один бесценный приз: вещество, способное к делению, основной элемент ядерного оружия.

Тайная война за него, дорогостоящая и напряженная, шла уже десять лет. До сих пор Запад побеждал в ней и потому все еще оставался цел. На скупку любых поступавших на черный рынок партий урана-235 или плутония тратились колоссальные суммы. И все же многое исчезало, и никто не знал куда.

Как раз перед тем, как Деверо создал в отделе контртерроризма собственную группу, внимание его привлекли два обстоятельства. Первое: в секретном институте “Винча” в Белграде хранилось полсотни килограммов оружейного урана-235. Сразу после падения Милошевича США начали переговоры об их покупке. Всего трети этого урана – примерно пятнадцати килограммов – хватило бы для изготовления бомбы.

Второе: зловещий сербский гангстер и близкий друг Милошевича хотел скрыться куда-нибудь до того, как потолок начнет рушиться ему на голову. Он нуждался в прикрытии – новых документах, месте, где можно будет спрятаться. Деверо понимал, что Соединенные Штаты таким местом стать не могут. А вот банановая республика… Деверо заключил с сербом договоренность и определил ее цену. Этой ценой стало сотрудничество.

Прежде чем Зилич покинул Белград, из института “Винча” был похищен образец урана-235 величиной с фалангу большого пальца, хотя в документах значилось, что украдены целых пятнадцать килограммов.

Еще через полгода беглого серба свели с торговцем оружием Владимиром Бутом, которому Зилич передал образец и документальные подтверждения того, что остальные пятнадцать килограммов находятся в его распоряжении. Образец доставили главному физику “Аль-Каиды”, Абу Хабабу. И ровно через четыре недели после того, как по рукам начал ходить циркуляр об убийстве внука канадского магната, поступили сведения о том, что “Аль-Каида” готова заключить сделку.

Деверо с трудом сохранял спокойствие.

Теперь серб мог принять приглашение приехать в пакистанский Пешавар на встречу с руководством “Аль-Каиды” и физиком Абу Хабабом. Зиличу надлежало привезти с собой пятнадцать килограммов урана – не оружейного, обычного топлива для реактора. На встрече Зиличу должны были заплатить за все его услуги.

Согласно плану Деверо, серб внезапно увеличит цену вдвое и пригрозит, что уйдет, если не получит свое. Деверо рассчитывал на то, что в таком случае принять решение сможет только один человек и, стало быть, с ним придется проконсультироваться. Где-то далеко, в Афганистане, УБЛ примет телефонный вызов. А высоко над ним спутник отследит этот вызов и определит местонахождение адресата с точностью до нескольких десятков метров.

Будет ли УБЛ ждать вызова? Сможет ли удержаться от искушения удостовериться, что стал обладателем урана, которого достаточно, чтобы осуществить самые жуткие его намерения?

У берегов Белуджистана на подводной лодке откроется шахта, в которой затаилась крылатая ракета “Томагавк”. Три навигационные системы будут направлять ее по пути к мишени, и вся зона, в которой сработал мобильный телефон, превратится в мелкую пыль, в состав которой войдут и останки человека, дождавшегося звонка из Пешавара.

День, когда Зилич должен отбыть в Пешавар, приближался. Позволить Зиличу запаниковать и отказаться от всего на том основании, что кто-то за ним охотится, Деверо не мог. Мстителя следовало остановить.

Было 20 августа. С приземлившегося в аэропорту Парамарибо авиалайнера сошел мужчина. Он не был профессором Медверсом Уотсоном, торжественной встречи с которым ждала на берегу реки целая делегация. Не был он и дипломатом США Рональдом Проктором, которого поджидала в порту упаковочная клеть.

Он был британским бизнесменом Генри Нэшем. Полученная в Амстердаме виза позволила ему безболезненно миновать таможню и иммиграционную службу, взять такси и отправиться в город. Там его уже ждал номер, зарезервированный в самом лучшем отеле. Номер находился на верхнем этаже, балкон его выходил на восток. Легкий ветерок позволял худо-бедно выносить духоту сумерек. В сотне километров на востоке, за рекой, псевдобританца ожидали джунгли Республики Сан-Мартин.

10. Джунгли

Американский дипломат Рональд Проктор взял напрокат машину – подержанный “чероки”. Дипломат нашел его по объявлению в газете. Условия сделки были просты и приятны: Проктор платит десять тысяч долларов наличными. Машина нужна ему только на месяц, в течение которого сюда доставят из Штатов его собственный джип. Если через тридцать дней он возвращает машину в целости и сохранности, продавец отдает дипломату пять тысяч.

То есть продавец, не ударив пальцем о палец, получал за один месяц пять тысяч свободных от налогообложения долларов. Поскольку человек, с которым он имел дело, был обаятельным американским дипломатом, а “чероки” через месяц возвращался назад, возиться с оформлением документов продавцу представлялось глупым. Зачем лишний раз привлекать к себе внимание налогового инспектора?

Проктор снял снабженные крепкими запорами гараж и складской сарайчик, расположенные за цветочным и продуктовым рынком. И наконец, отправился в порт, расписался в получении клети и перевез ее в сарайчик, дабы там распаковать и распределить ее содержимое по двум рюкзакам. После чего Рональд Проктор свое существование прекратил.

В Парамарибо крохотное консульство Сан-Мартина получило от полковника Морено предупреждение о том, что туда может обратиться за визой американец, выдающий себя за коллекционера бабочек. Визу надлежало выдать без проволочек и немедля сообщить об этом полковнику.

Однако Медверс Уотсон так в консульстве и не объявился. Разыскиваемый полковником человек сидел в центре Парамарибо в кафе и наслаждался местным пивом. Было 24 августа.

Терпение поджидавших его людей было вознаграждено на следующее утро. Очередь на паром подвигалась, как водится, медленно, а москитов в воздухе вилась, как водится, туча. На суринамской стороне богатая машина в очереди была только одна – черный “чероки” с белым мужчиной за рулем. Его украшали: помятая куртка из легкой полосатой ткани, белая некогда панама и очки в массивной оправе. Как и все прочие, он отмахивался от москитов и медленно продвигался к парому, который должен был перевезти его через реку Коммини.

На сан-мартинском берегу “чероки” влился в другую очередь – из шести автомобилей, ожидавших таможенного и паспортного контроля. Вокруг пропускного пункта слонялось с десяток солдат. Дорогу перегораживал уложенный на две бочки из-под бензина шест. У дороги сидел в подобии будки и внимательно изучал документы офицер иммиграционной службы. Уже почти стемнело, когда черный “чероки” подъехал к барьеру. Солдат принял от американца паспорт и передал его в окошко.

Водитель “чероки” никому в глаза не заглядывал, просто сидел, уставившись перед собой. Время от времени он бросал взгляд на окно будки. Иммиграционный офицер вдруг вскочил и схватил трубку телефона. Тут путешественник, обладатель жидкой козлиной бородки, запаниковал. Черный “чероки” взревел, рванул вперед, сбил солдата, подбросил в воздух шест, вырвался с пропускного пункта, бешено завилял, огибая впереди стоящие грузовики, и растворился в сумерках.

За собой “чероки” оставил полный хаос. Иммиграционный чиновник вылетел из будки, с воплями размахивая американским паспортом на имя Медверса Уотсона. Двое громил полковника Морено, все это время проторчавшие в будке за спиной чиновника, выбежали следом, выхватывая оружие. Однако “чероки” исчез.

В Ленгли Кевин Макбрайд увидел, как на телефонном аппарате, напрямую связанном с кабинетом полковника Морено, замигала лампочка. Он снял трубку, выслушал, записал то, что ему было сказано, и задал несколько вопросов.

Потом он отправился к Полу Деверо.

– Они его засекли, – сказал Макбрайд.

– На таможне?

– Почти что. Как я и думал, он попытался проскочить из Суринама через реку. Прорвался через пограничный пропускной пункт и умчался. Морено говорит, что деться ему некуда. С обеих сторон джунгли, на дороге патрули. Говорит, к утру они его возьмут.

– Бедняга, – отозвался Деверо. – Сидел бы лучше дома.

Полковник Морено оказался слишком большим оптимистом. Прежде чем солдаты нашли “чероки”, прошло два дня. Машина свернула с шоссе, миновала маленькую ферму и ухитрилась проделать километров пять по джунглям. Однако в конце концов влетела в лощину и завязла. Глубокие колеи показывали, что водитель пытался выбраться из лощины, однако владевшая им паника лишь ухудшила дело. Чтобы вытащить “чероки”, потребовался подъемный кран.

Морено лично прибыл на место. Он осмотрел взрытую землю, поломанные ветви, разодранные лианы.

– Следопытов, – сказал он. – С собаками.

Однако уже темнело. Следопыты были людьми простыми и по темному времени в джунгли, где бродят лесные духи, не полезли бы ни за что. Поиски начались на рассвете следующего утра и к полудню завершились успехом.

Полковнику Морено сообщили об этом по телефону.

Через полчаса Кевин Макбрайд вошел в кабинет Деверо и объявил:

– Его нашли. Мертвым.

Деверо взглянул на настольный календарь. Было уже 27 августа.

– Думаю, вам следует туда съездить, – сказал он.

Макбрайд застонал:

– Это же черт знает какая даль.

– Я затребую самолет Фирмы. Уверенность в том, что дело закрыто, нужна не мне одному. Зилич тоже должен увериться в этом. Отправляйтесь, Кевин. И успокойте нас обоих.

Человек, которого в Ленгли знали только по кодовому имени Мститель, приметил боковую дорогу, еще когда облетал эти места на “пайпере”. Это был один из десятка проселков, отходивших от шоссе, достигавших какой-нибудь фермы, а после растворявшихся в джунглях. Путь до фермы оказался легким. После нее пришлось потрудиться. Он протащил “чероки” по плотным джунглям еще с километр, уже в темноте вылез из машины, прошел вперед, отыскал лощину и спустил в нее джип. Потом оставил рядом с ним то, что следовало обнаружить следопытам, а остальное поволок на себе дальше. Груз был немалый, жара, даже ночью, выматывала.

Он прошел на запад, потом свернул к югу, прорубая мачете подобие тропы. Пройдя около километра, он бросил вторую часть того, что предназначалось для следопытов, – теперь при нем остался небольшой рюкзачок, бутылка с водой, фонарик и второй мачете – и направился к реке.

До Коммини он добрался на рассвете, выйдя к реке выше паромной переправы. Надувной матрас был не лучшим плавсредством, однако службу свою сослужил. Лежа ничком на списанной флотом брезентовой посудине, он греб обеими руками, выдергивая их из воды, когда мимо проскальзывал смертельно опасный щитомордник.

Через час он добрался до суринамского берега. Матрас он проколол и утопил. Уже в лучах недавно вставшего солнца заляпанный грязью человек, весь в пиявках и укусах москитов, вышел на ведущую в Парбо дорогу. Он прошел по ней восемь километров, а потом благодушный торговец, доставлявший в столицу арбузы, подсадил его в машину и провез оставшиеся до города восемьдесят километров.

Как ни любезны были люди, работавшие в отеле, глаза у них наверняка полезли бы на лоб, если бы они увидели своего англичанина в подобном состоянии. Поэтому он переоделся в снятом им сарайчике и избавился от пиявок, прижигая их зажигалкой. После чего вернулся в отель, пообедал стейком с жареной картошкой, запив еду несколькими бутылками пива “Парбо”. И завалился спать.

Тем временем Кевин Макбрайд вновь прилетел в Сан-Мартин – на реактивном самолете Фирмы. Ожидавшая в аэропорту машина доставила Макбрайда в расположенную в пригороде штаб-квартиру полковника Морено.

Толстый полковник припас для гостя бутылку виски.

– Рановато, – сказал Макбрайд. – Чем можете порадовать, полковник?

– Небольшой экспозицией. Пойдемте покажу.

Рядом с его кабинетом находился зал совещаний, и в зале этом устроили жутковатую выставку. Длинный, стоявший в центре стол покрывала белая ткань, а по четырем столикам у стен были разложены разнообразные предметы. Для начала Морено подошел к первому из столиков.

– Наш друг мистер Уотсон пытался удрать прямиком через джунгли. И загнал свой джип в лощину, выбраться из которой не смог. Вот часть того, что он там бросил.

На столе номер один лежали прочная одежда, сапоги, противомоскитная сеть, репеллент и таблетки для очистки воды. На столе номер два – палатка, фонарь и разного рода туалетные принадлежности.

– Похоже, мистер Уотсон намеревался какое-то время укрываться в джунглях, – сказал полковник. – Вероятно, он думал устроить засаду по дороге на Эль-Пунто. Однако тот, кто ему нужен, почти никогда этой дорогой не пользуется, а если и проезжает по ней, то в бронированном лимузине. Убийцей мистер Уотсон был не самым толковым. К тому же, бросая снаряжение, он бросил также и вот это. Видимо, счел ее слишком тяжелой.

На столе номер три лежали винтовка “Ремингтон 30-60” с оптическим прицелом и коробка патронов.

– Ну-с, – продолжал толстяк, – в этом месте он бросил машину и большую часть снаряжения. Дальше пошел пешком, по-видимому направляясь к реке. Однако он не был приспособлен к прогулкам в джунглях. Почему я так думаю? Мы так и не нашли компаса. Триста метров, и он потерял направление. Когда мы его обнаружили, вокруг было разбросано вот это.

На столе номер четыре были разложены: пустая банка из-под воды, тропический шлем, мачете и фонарик. А кроме того – солдатские башмаки, обрывки камуфляжных штанов и рубашки и ремень, на котором висел нож, так и оставшийся в ножнах.

– Это было на нем, когда он умер, – сказал Морено. – Запаниковав, он бросил то, что следовало взять с собой, – винтовку. Она позволила бы ему хотя бы защищаться, когда подошел конец.

– То есть ваши люди настигли его и застрелили?

Полковник Морено с видом уязвленной невинности поднял перед собой руки:

– Мы? Застрелили? Безоружного человека? Разумеется, нет. Нам он был нужен живым. Нет-нет. Он погиб той же ночью. Человеку, не знающему джунглей, не следует в них соваться. Взгляните.

И полковник театральным жестом сорвал белую ткань со стола в центре комнаты. Ткань покрывала привезенные из джунглей кости – ноги были все еще в сапогах, на костях кое-где сохранились обрывки ткани. Мертвец, вернее то, что от него осталось, был обглодан дочиста.

– Суть случившегося – вот она, – произнес, постучав указательным пальцем по бедренной кости, полковник Морено. Кость была сломана посередине. – Это позволяет нам понять произошедшее. Он запаниковал, побежал. Удалился от брошенной машины примерно на километр. Потом споткнулся о корень или пенек. Упал. Хрусть. Нога сломана. Теперь он не мог ни бежать, ни идти. А у нас, знаете ли, в джунглях ягуары водятся. Не много, но, похоже, они-то его и слопали. Еноты, пумы, коати – они тоже любят свежее мясо. А что способны сделать с трупом лесные стервятники, вы когда-нибудь видели? Зрелище не из приятных, но работают они чисто. А под самый конец появляются рыжие муравьи. Ну что, довольно?

– Довольно, – согласился Макбрайд.

Вернувшись с ним в кабинет, полковник предъявил Макбрайду вещицы помельче. Стальные часы с гравированными инициалами МУ, обручальное кольцо и американский паспорт на имя Медверса Уотсона. Человек из ЦРУ вынужден был согласиться с тем, что больше никто и никогда Медверса Уотсона не увидит.

– Можно я позвоню начальству в Вашингтон? – спросил он.

– Прошу вас, – ответил полковник Морено. – Оставляю вас наедине с телефоном.

Макбрайд извлек из кейса ноутбук, подключил к нему сотовый телефон и подождал, пока Деверо выйдет на связь. После чего пересказал начальнику суть увиденного.

– Возвращайтесь, – сказал Деверо. – Все игрушки, включая винтовку, Морено может оставить себе. А вот паспорт мне нужен. Ах да, и еще кое-что.

Макбрайд выслушал Деверо.

– Как? – переспросил он.

– Именно так, Кевин. Давайте. И побыстрее.

Макбрайд объявил Морено о полученном им приказе.

Полковник пожал плечами:

– Как вам будет угодно. Хоть все забирайте.

– Мне было сказано, что хватит и одной.

Макбрайд вернулся в Вашингтон 29 августа. В тот же день Генри Нэш зашел в консульство Сан-Мартина в Парамарибо и попросил выдать ему въездную визу. Кроме самого консула, в этом учреждении других сотрудников не числилось. А консул знал, что несколько дней назад был поднят изрядный шум из-за преступника, пытавшегося пробраться к нему на родину. Однако преступник этот был уже мертв. И консул выдал визу.

Наступил сентябрь. Третьего числа Деверо получил наконец ответ на первый из двух вопросов.

– Это, вероятно, лучшая подделка, с какой только нам приходилось иметь дело, – сказал сотрудник паспортного отдела Государственного департамента. – Насколько нам известно, человека по имени Медверс Уотсон не существует. И паспорт с таким номером никогда не выдавался.

Правда, не было еще ответа из патолого-анатомической лаборатории в Бетезде, где у Деверо имелись полезные связи.

На следующий день, четвертого, Генри Нэш с чемоданом летней одежды и британским паспортом, в котором была проставлена виза Сан-Мартина, въехал, сидя за рулем скромной арендованной малолитражки, на борт парома, ходящего через реку Коммини.

За две недели в тропиках он как следует загорел. Светлые волосы, над которыми помудрил в Парамарибо парикмахер, были теперь темно-коричневыми, почти черными.

Пограничный пост на сан-мартинском берегу уже погрузился в обычное сонное состояние – солдаты и люди из тайной полиции убыли. Мститель нагнулся, протянул в окошко будки свой паспорт и стал ждать, обмахиваясь газетой.

Осмотр чемодана и багажника был поверхностным, паспорт вернулся в нагрудный карман рубашки Мстителя, а сам он покатил в столицу.

Он достиг третьей из боковых дорог, убедился, что никто за ним не наблюдает, и свернул в джунгли. На полпути до фермы он остановился. Найти гигантский баобаб труда не составило, крепкий черный шнур по-прежнему тянулся вдоль разреза в коре, сделанного Мстителем неделю назад.

Он дернул за шнур, и из ветвей выпал рюкзак. В нем было все, что могло понадобиться Мстителю и в течение тех нескольких дней, которые он намеревался провести на горной гряде над гасиендой Зорана Зилича, и при спуске в саму крепость.

На границе таможенный офицер не обратил внимания на десятилитровую пластиковую канистру с водой, лежавшую в багажнике машины. Вместе с рюкзаком она создавала вес, способный вымотать при подъеме в горы даже троеборца, однако два литра воды в день были жизненно необходимы. Декстер неторопливо проехал через столицу, направляясь к курортному поселку Ла-Байя. Времени было чуть больше двух, час сиесты, вокруг никого.

Номера на машине стояли уже родные, сан-мартинские. Он поставил машину на стоянку, надел рюкзак и покинул поселок. Типичный пеший турист.

Начинало смеркаться. Впереди виднелась вершина гряды, отделявшей гасиенду от джунглей. Декстер сошел с дороги и приступил к подъему. Он отметил узкую извилистую дорогу, поднимавшуюся к перевалу, и пошел под углом к ней, направляясь к пику, выбранному по сделанной с самолета фотографии. Когда стемнело настолько, что идти дальше стало невозможно, он сбросил рюкзак, поужинал, выпил кружку драгоценной воды, привалился к рюкзаку и заснул.

Проснулся он до зари, снова перекусил, попил и полез дальше вверх. До верхушки гряды Декстер добрался перед самым восходом солнца. Из леса он вышел метрах в двухстах от намеченной точки, так что пришлось пройти немного в сторону до намеченного по фотографии места.

Умение ориентироваться на местности не подвело Декстера. В ровной линии гряды имелась небольшая, густо заросшая впадина. В камуфляжной рубашке и тропическом шлеме, с вымазанным темной краской лицом и оливкового цвета биноклем, его, неподвижного среди листвы, никто из поместья заметить не сможет. А если понадобится передышка, можно будет отползти немного назад и разогнуть спину.

Разбив небольшой лагерь, которому предстояло на ближайшие четыре дня стать его домом, он намазал лицо и забрался в укрытие. Первый луч солнца скользнул по мысу внизу. Эль-Пунто раскинулся перед Декстером – острый зуб, вонзающийся в сверкающее море.

Еще в Бруклине он сообразил, что в поместье используется принудительный труд. Сейчас снизу долетел глухой лязг – это били ломом по подвешенному рельсу. Батракам пора было вставать.

Четвертого сентября Полу Деверо позвонил знакомый патологоанатом из Бетезды.

– Чем, черт возьми, ты теперь занимаешься? – спросил он.

– Вот ты меня и просвети. Чем я занимаюсь?

– Судя по всему, могилы грабишь.

– Поподробнее, Гэри.

– Ты прислал мне бедренную кость правой ноги. Перелом чистый, без осколков.

– Полученный при падении?

– Вряд ли, разве что покойник упал на некую режущую кромку.

– Ты подтверждаешь мои худшие опасения, Гэри. Продолжай.

– Так вот, кость определенно от анатомического скелета, какой можно купить в любом магазине наглядных пособий. Ей лет пятьдесят. Перебита недавно, резким ударом. Ну что, порадовал я тебя?

– Только испортил настроение. Но я у тебя в долгу.

Любой поступавший к нему звонок Деверо записывал, записал и этот. У Кевина Макбрайда, прослушавшего запись, отвисла челюсть:

– Боже милостивый!

– Вы опростоволосились, Кевин. Он жив. Он все разыграл как по нотам. Положение критическое. Через час вылетайте туда на самолете Фирмы. С полковником Морено я переговорю сам. А теперь идите.

На следующий день, 5 сентября, Кевин Макбрайд снова совещался с полковником Морено. Жабья физиономия полковника была вся в пятнах от злости.

– Да, умен, – сказал Морено. – Один раз он меня одурачил. Больше не выйдет.

С тех пор, как Медверс Уотсон прорвался через пункт пограничного контроля, шеф полиции проверял каждого, кто въезжал в Сан-Мартин. Пятеро французских техников из космического центра в Куру переправились через реку Марони в поисках дешевого секса и получили даже более дешевые камеры в местной тюрьме. Еще четверо нелатиноамериканцев прибыли из Суринама – один испанец и два голландца. Паспорта у всех были изъяты. Полковник Морено хлопнул ими о стол.

Пятеро французов, два голландца, испанец. Один человек исчез.

– Кем был еще один гость из Суринама?

– Англичанином. Генри Нэш. Не можем его найти. Паспорт и виза в порядке. Малолитражная, арендованная машина, для джунглей не годится. Въехал вчера.

– Отель?

– В нашем консульстве в Парбо Нэш сказал, что зарезервировал номер в “Камино Реал”. Там он не появился.

– Выглядит подозрительно.

– И машина тоже сгинула.

Макбрайд глянул на стопку паспортов:

– Подтвердить личность этих людей могут только их посольства. А посольства находятся в Суринаме. Значит, кому-то из ваших сотрудников придется туда съездить.

Полковник Морено мрачно кивнул.

– Ваши американцы сообщили новость нашему сербскому гостю? – спросил он.

– Нет, – ответил Макбрайд. – А вы?

– Мы пока тоже нет.

У каждого имелись на то веские причины. Президенту Муньесу беженец приносил изрядный доход. И Морено вовсе не улыбалось оказаться тем человеком, который заставит беженца убраться отсюда вместе с деньгами.

Макбрайд же просто выполнял приказ. Он не знал, что Деверо опасается, как бы Зоран Зилич не запаниковал и не отказался лететь в Пешавар на встречу с “Аль-Каидой”. Однако рано или поздно кому-то придется либо найти Мстителя, либо сообщить о нем Зиличу.

– Прошу вас, держите меня в курсе событий, полковник, – сказал Макбрайд, направляясь к двери. – Я остановлюсь в “Камино Реал”. Там вроде бы есть свободные номера.

– Я одного никак не пойму, сеньор, – сказал Морено, когда Макбрайд был уже у двери.

Макбрайд повернулся к нему:

– Да?

– Этот Медверс Уотсон – он попытался въехать в страну без визы.

– И что?

– Ему же нужна была виза, чтобы пройти пограничный контроль. Не знать этого он не мог. А он о ней даже не похлопотал.

– Вы правы, – сказал Макбрайд. – Это странно.

– Вот я и спрашиваю: почему? И знаете что, сеньор? Потому что он и не собирался проникать к нам легально, потому что он собирался сымитировать свою смерть, перебраться в Суринам, а потом тихо-мирно вернуться сюда.

– Не лишено смысла, – признал Макбрайд.

– Выходит, он знал, что мы его ждем. Но откуда он это знал?

При мысли о выводах, вытекающих из этого вопроса, Макбрайду стало дурно.

11. Бдение

На Декстера произвели сильное впечатление защищенность и самодостаточность поместья. Если бы оно еще не зависело от рабского труда, им можно было бы просто залюбоваться. Треугольник выдававшейся в море суши занимал почти пятнадцать квадратных километров. Вся эта площадь была разделена на четыре зоны, и у каждой имелось свое, особое назначение.

Прямо под ним, у основания гряды, располагались взлетно-посадочная полоса и поселок рабочих. В трехстах метрах от обрыва от края до края мыса шла высокая сетчатая ограда с мотками колючей проволоки наверху.

Две трети земли, лежавшей между обрывом и изгородью, занимал аэродром. Прямо под Декстером находились большой ангар, бетонная площадка перед ним и несколько строений поменьше. На дальнем конце аэродрома стояло с десяток домиков, по-видимому, жилища экипажа и аэродромной обслуги. Войти на летное поле и выйти с него можно было только через стальные ворота в сетчатой изгороди. В шесть тридцать утра на летном поле стояла полная тишина.

Поселок от летного поля отделяла еще одна изгородь, также увенчанная колючей проволокой. На аэродром батраков явно не пускали.

Удары железного лома по рельсу через минуту прекратились, и поселок ожил. Декстер смотрел, как первые фигуры в белых штанах и рубашках, в эспадрильях с плетеными подошвами появляются из скопления лачуг, направляясь к умывальникам. По его оценке, батраков было около тысячи двухсот.

Ясно, что здесь имелся персонал, который поддерживал жизнь поселка, сам в поля не выходя. Декстер увидел, как эти люди суетятся в кухнях с односкатными крышами и без стен. Они готовили завтрак – хлеб и овсяную размазню. Длинные столы на козлах и пальмовый навес над ними служили столовой.

Когда снова зазвучали удары по рельсу, батраки получили по миске каши и половинке буханки хлеба и уселись за столы.

Огородиков, лавок, детей, женщин, школы – ничего этого не было. Собственно, перед Декстером лежал не столько поселок, сколько трудовой лагерь. Единственными нежилыми зданиями были склады и церковь, к которой притулился домик священника.

От горного перевала спускалась к поселку извилистая, изрытая колеями дорога – единственный путь, ведший из поместья ко всей остальной республике. Для тяжелых грузовиков он явно не годился. Интересно, подумал Декстер, как же сюда доставляют припасы – бензин, дизельное топливо. Когда видимость улучшилась, он это понял.

В утренней дымке он рассмотрел третью зону поместья – обнесенную стеной территорию на оконечности мыса. Там стоял величественный белый особняк, в котором жил сербский бандит. Его огораживала четырехметровая стена, которая шла от обрыва до обрыва. Обнесенный ею участок располагался метрах в пятнадцати над морем, бившимся внизу о скалы.

Посередине стены имелись массивные ворота. Механизмом ворот управляли из стоявшего за ними дома охраны. С внутренней стороны стены тянулся парапет, позволявший вооруженной охране патрулировать ее по всей длине.

Пространство между сетчатой изгородью внизу под Декстером и стеной в трех километрах было четвертой зоной поместья – обрабатываемой землей, которая его и кормила. Земля эта давала практически все, необходимое крепости. Декстер увидел пасущихся в поле коров и овец, загоны со свиньями и птицей, фруктовые сады и огороды.

Слева, у самого обрыва, но еще в пределах поместья, стояли три больших склада и алюминиевое топливохранилище. Прямо на краю обрыва торчали два больших грузовых крана. Это и было решением проблемы – крупный груз поступал морем.

Батраки покончили с завтраком, снова послышались металлические удары.

Из бараков, стоявших дальше справа, высыпали охранники в форме. Один из них приложил к губам свисток – звука его Декстер не услышал. Тем не менее, подчиняясь этому сигналу, со стороны обрабатываемой земли появился десяток доберманов, собравшихся на огороженном участке около бараков. Доберманы бросились к мискам и принялись рвать зубами мясо. Это объяснило Декстеру, что происходит здесь каждый вечер после захода солнца. Когда весь персонал и батраки укрываются в своих жилищах, псов спускают с привязи, и они бродят по полям. Скорее всего, псы обучены не трогать коров, овец и свиней, однако любой забредший на их территорию злоумышленник долго не протянет.

Когда псы поели и поместье готово было их принять, новые удары по рельсу призвали батраков к работе. Они подтянулись к воротам и приготовились разойтись по полям.

Ворота раскрылись. За ними стояло пять столов, за каждым сидело по охраннику. Другие охранники маячили за спинами сидящих. Работники построились в пять колонн.

По команде работники двинулись вперед. Подходя к столу, каждый из них наклонялся, показывая охраннику бирку, на цепи свисавшую с шеи. Номер проверялся и заносился в учетную книгу. После чего работника кивком отпускали, и тот отправлялся выполнять свою работу, по пути заходя в сарай, чтобы взять необходимый ему инвентарь.

Декстер смотрел, как оживает огромное хозяйство. Охранники не позволяли себе расслабиться ни на минуту. Когда поселок наконец опустел, ворота закрылись, и охрана разошлась по постам. Декстер сосредоточился на тех, кто стоял лицом к его выемке.

Дело шло к полудню, когда полковник Морено получил известия от своих людей, отправленных проверять паспорта иностранцев.

В Кайенне, столице лежащей к востоку Французской Гвианы, власти подтвердили подлинность паспортов всех пятерых французов и потребовали немедленно освободить их владельцев.

Посольства Нидерландов и Испании в Парамарибо также объявили паспорта своих граждан подлинными.

В итоге остался один Генри Нэш из Лондона.

Морено приказал своему человеку в Парбо обшарить все конторы по аренде автомобилей и выяснить, какую машину взял англичанин.

Жизнь поместья была бы невозможна без двух эликсиров. Одним была солярка, питавшая расположенную на берегу за складами генераторную установку. Другим – пресная вода горного потока, который Декстер впервые увидел на сделанной с воздуха фотографии. Поток находился сейчас под ним и немного левее. Он бил из склона горы и каскадом спадал вниз. Там вода уходила в бетонный канал.

На пути к полям вода проходила по проложенным под аэродромом трубам. Выйдя на поверхность, она ныряла под сетчатую изгородь. Декстер почти не сомневался, что под изгородью установлена крепкая решетка. Не будь ее, любой мог бы соскользнуть с летного поля в поток, проплыть под изгородью и, двигаясь по руслу, миновать спущенных с привязи собак. Кто бы ни строил эту крепость, он такого не допустил бы. За изгородью поток растекался по сверкающей на солнце сети ирригационных каналов.

Около полудня на летном поле произошло два события. Из ангара выкатили “Хокер-1000”. Декстер испугался, что серб собрался куда-то улететь. Однако выкатили его лишь для того, чтобы вслед за ним извлечь из ангара маленький вертолет. Вертолет тоже никуда не полетел, его выкатили для технического обслуживания двигателя.

Второе событие было таким: со стороны полей к воротам летного поля подкатил джип. Открыв с помощью пульта ворота, сидевший за рулем человек вывел джип на летное поле и подъехал туда, где под него уходила вода. Там он остановился, достал с заднего сиденья корзину и бросил в воду несколько извлеченных из нее куриных тушек. Вода должна была пронести тушки под полем и прижать их к решетке. Кто бы в этой воде ни обитал, он явно питался мясом. Декстеру сразу пришли на ум пираньи. Раз они едят кур, значит, съедят и пловца.

К полудню землю тяжелым одеялом накрыл зной. Батракам разрешили укрыться в тени, съесть то, что они принесли с собой в холщовых сумках, и передохнуть в ожидании последних трех – с четырех до семи – трудовых часов.

В четыре удары по рельсу призвали их к работе. Подобравшись к краю гряды, Декстер смотрел на крошечные фигурки, снова разбиравшие свои мотыги и тяпки.

Слева от него к подъемным кранам подъехал и остановился багажником к морю пикап. Батрак в заляпанном кровью комбинезоне выволок из пикапа стальной лоток, прикрепил его сзади к кузову и начал, орудуя вилами, переваливать что-то на получившийся скат. Груз пикапа, что бы он собою ни представлял, соскальзывал вниз, в море. Декстер подкрутил окуляры бинокля. Следующая порция груза пошла вниз. Это была черная шкура с целой бычьей головой. Еще в Нью-Йорке, разглядывая снимки, Декстер удивлялся отсутствию в поместье выходов к морю. Ни ступенек, ни площадки для ныряльщиков, ни причала, ни пирса. Теперь, глядя, как в море спускают прикормку, он понял, в чем дело. Вода вокруг мыса наверняка кишела акулами.

Примерно в это же время полковнику Морено позвонил по сотовому его агент, находившийся в Суринаме. Англичанин Нэш в маленькой частной компании взял напрокат “форд-фиесту”. Агент продиктовал номер машины. Морено немедленно отдал приказ: обшарить все дороги, парковки и гаражи в поисках “форда” с какими угодно номерами.

Сумерки, а следом и тьма наступают в тропиках с пугающей быстротой. В сумерках Декстер наблюдал, как усталые батраки возвращаются по домам – подходят к воротам, сдают орудия труда, проходят по одному внутрь, где каждого из них проверяют, и строятся в пять колонн по двести человек.

Они вернулись в поселок, где их встретили еще двести, в поле не выходившие. В домиках и бараках зажглись первые огни. На далеком острие треугольника засверкал белыми огнями особняк серба. На летном поле механики, завершив работу, закрыли ангар и укатили на мопедах к своим домам, стоявшим на дальнем его конце. Когда все было закрыто и заперто, Мститель приготовился к спуску с гряды.

За день, проведенный им на краю гряды, Декстер выяснил две вещи, которые не отразились на фотографиях. Первое: склон был не так уж и крут. По нему вполне можно было пройти туда, где – метрах в тридцати над землей – он становился отвесным. Впрочем, у Декстера имелось с собой предостаточно альпинистских веревок. Второе: склон был совершенно голым. С него удалили все до последнего куста и деревца. Однако низенькие пеньки на склоне остались, образуя сотни зацепок и опор.

К десяти вечера встал тонкий месяц, дававший достаточно тусклого света, чтобы человек, ползущий по склону, видел, куда он ставит ногу, но не позволявший различить его с мыса. Неторопливо передвигаясь от пенька к пеньку, Декстер начал спускаться на летное поле. Когда склон стал слишком крутым, он воспользовался веревкой.

На летном поле Декстер провел три часа. Много лет тому назад один из клиентов обучил его искусству вскрытия замков, а отмычки, которые Декстер прихватил с собой, были изготовлены мастером своего дела. Он отыскал боковую дверь ангара и уже через полминуты оказался внутри.

Для того чтобы отремонтировать вертолет, нужен хороший механик. Для того чтобы повредить его так, что даже хороший механик ничего не заметит, нужен еще лучший. Когда Декстер закончил возиться с вертолетом, хвостовой ротор его был поврежден весьма основательно. Взлететь вертолету не удастся, а починить его будет очень непросто.

Дверца “Хокера-1000” была открыта, так что Декстер смог заглянуть в самолет и убедиться, что серьезным внутренним переделкам салон не подвергался.

Заперев ангар, он проник на склад и забрал оттуда то, что ему требовалось. И наконец, пробежался трусцой на дальний край взлетной полосы, к домикам аэродромной обслуги, и последний час провел там. Утром один из механиков с раздражением обнаружит, что кто-то позаимствовал его оставленный у изгороди велосипед.

В свое орлиное гнездо Декстер вернулся мокрым от пота, хоть выжимай. Чтобы возместить потерю влаги, он позволил себе выпить пол-литра воды. А после заснул.

В семь утра Пол Деверо разбудил Макбрайда в его номере отеля “Камин Реал”.

– Новости есть? – спросил Деверо.

– Никаких, – ответил Макбрайд. – Судя по всему, он вернулся сюда под видом англичанина Генри Нэша, специалиста по развитию курортов. А потом испарился. Машину установить удалось – “форд”, взятый напрокат в Суринаме. Морено ищет его по всей стране. Возможно, сегодня появится что-то новое.

– Худо дело, – сказал Деверо. – Придется мне потревожить нашего друга. Непростой будет разговор. Я подожду до десяти. Если до этого времени появятся новости, звоните сразу.

– Разумеется, – ответил Макбрайд.

Однако новостей так и не появилось, и Деверо позвонил сербу.

В половине одиннадцатого утра Декстер обнаружил, что внизу, в поместье, поднялась суматоха. Из-за ограды особняка начали вылетать джипы, из ангара выкатили вертолет.

Появилась команда вертолета. Через несколько минут она уже сидела в кабине. Заработал двигатель, несущий винт быстро набрал обороты. Застрекотал и хвостовой. Затем у него, по-видимому, надломилась ось. Послышался скрежет металла, механик отчаянно замахал двум сидевшим в прозрачной кабине пилотам и чиркнул ладонью по горлу. Пилот заглушил двигатель. Несущий винт остановился, команда выбралась наружу. Несколько человек собралось у хвоста, разглядывая поврежденный винт.

Охранники заполнили опустевший поселок и принялись обыскивать лачуги. Другие покатили на джипах по полям, чтобы уведомить надсмотрщиков о том, что следует быть начеку, – возможно, в поместье объявился чужак.

Охранников было, по прикидкам Декстера, около сотни – с таким многочисленным врагом ему предстоит иметь дело.

Незадолго до полудня Пол Деверо позвонил своему находящемуся в самом эпицентре бури помощнику:

– Кевин, вам придется нанести нашему другу визит. Он в очень дурном настроении. Я и описать не могу, насколько важную роль играет он в проекте “Сапсан”. Нельзя допустить, чтобы он сейчас улизнул. Когда-нибудь я смогу вам объяснить, как важен для нас этот человек. Пока же оставайтесь с ним рядом до нейтрализации незваного гостя. По-видимому, вертолет нашего друга сломался. Попросите у полковника джип. И позвоните мне, когда доберетесь до места.

Сразу после часа дня Декстер увидел внизу, справа от себя, синий “лендровер” – тот миновал дом охраны на перевале и покатил в поселок. Борта машины украшали эмблемы полиции Сан-Мартина, рядом с водителем сидел пассажир.

“Лендровер” пересек поселок и остановился у ворот сетчатой изгороди. Полицейский вылез, предъявил охранникам удостоверение. Те позвонили, надо думать, в особняк, чтобы спросить, пропускать ли гостей. Тем временем из машины вылез и пассажир. Он обернулся, оглядывая гряду. Высоко вверху окуляры мощного бинокля сфокусировались на его лице.

Кевин Макбрайд работал с Деверо над проектом “Сапсан” вот уже два года – с самого первого контакта и вербовки серба. Он полагал, что знает о Зиличе абсолютно все, но при этом никогда с ним не встречался. Это сомнительное удовольствие Деверо неизменно приберегал для себя.

“Лендровер” подъехал к окружающей особняк стене. В воротах открылась дверь, показался крепкий мужчина в свободных брюках и хлопчатобумажной рубашке. Полы рубашки прикрывали висящий на ремне “глок” калибра 9 мм. Макбрайд узнал мужчину – в деле имелась его фотография. Это был Кулач, телохранитель, которого Зоран Зилич привез с собой из Белграда. Кулач подошел к машине со стороны пассажира и поманил его рукой. Прошло уже два года с тех пор, как Кулач покинул родной дом, однако по-прежнему говорил только на сербскохорватском.

– Muchas gracias. Adios, – сказал Макбрайд полицейскому-водителю.

Тот кивнул, ему не терпелось вернуться в столицу.

За огромными механическими воротами стоял стол. Макбрайда быстро обыскали, потом выложили на стол его кейс и обыскали тоже. С высокой террасы особняка спустился и встал, ожидая, когда с мерами предосторожности будет покончено, дворецкий.

Кулач что-то удовлетворенно пробормотал. Все трое, с дворецким во главе, поднялись по ступеням. Особняк Макбрайд видел впервые. Три этажа, ухоженные лужайки – более всего он походил на роскошную виллу французской Ривьеры.

Они очутились в мощенном каменными плитами патио, посреди которого сверкал синевой плавательный бассейн. За бассейном стоял накрытый для обеда большой белый мраморный стол. На столе посверкивали серебро и хрусталь.

Дворецкий жестом указал Макбрайду – садитесь. Телохранитель остался стоять. Затем из дома появился мужчина в белых свободных брюках и кремовой шелковой рубашке-сафари.

Макбрайд с трудом узнал того, кто был некогда Зораном Зиличем, беглецом от правосудия. Новое лицо его почти не сохранило сходства с фотографией в досье ЦРУ. Швейцарский хирург потрудился на славу. Балканскую бледность сменил загар, и лишь тонкие белые шрамы темнеть не желали. Впрочем, Макбрайду говорили когда-то, что уши, подобно отпечаткам пальцев, составляют отличительный признак человека и никогда не меняются, разве что за них возьмется хирург. Уши Зилича, как и отпечатки его пальцев, остались прежними. Когда он пожимал Макбрайду руку, тот обратил внимание на карие глаза серба, похожие на глаза дикого животного.

Зилич уселся за стол, телохранитель неторопливо удалился.

Хорошенькая девушка в униформе горничной наполнила шампанским два высоких бокала. Зилич вгляделся в янтарную жидкость, потом залпом поглотил ее.

– Этот человек, – произнес Зилич по-английски, – кто он?

– Точно мы не знаем. Работает по частным контрактам. Очень скрытен. Известен лишь по выбранному им кодовому имени.

– Что за имя?

– Мститель.

Серб обдумал услышанное, пожал плечами. Когда две другие девушки принялись расставлять блюда с едой, он сказал:

– Почему вы так затянули все это, мистер Макбрайд?

– Мы о нем ничего не знали, пока вы не пожаловались на самолет, облетавший ваше поместье. Мистер Деверо считал, что мы сможем найти этого человека и остановить его. Однако он проскользнул сквозь наши сети.

Они закусили холодным лобстером под майонезом, мускатным виноградом, персиками и крепким черным кофе. Затем дворецкий предложил кубинские сигары и тут же удалился.

– Я в это время отдыхаю, сиеста, – объявил серб. – Но прежде чем я уйду, позвольте вам кое-что сказать. Я сам проектировал эту крепость вместе с майором ван Ренсбергом, с которым вам еще предстоит познакомиться. Я считаю, что она – самое, вероятно, безопасное место на Земле. Не думаю, что этот ваш наемник сумеет проникнуть в нее. А если сумеет, живым он отсюда не уйдет. Мимо вас этот человек проскочить смог. Мимо моих систем безопасности он не проскочит. Майор ван Ренсберг покажет вам, как у нас тут все устроено. Потом вы можете позвонить мистеру Деверо и сказать, что кризис миновал.

Зилич встал и вышел из-за стола. Макбрайд остался сидеть. Внизу в воротах открылась дверь, и в патио поднялся еще один мужчина. Макбрайд знал его по фотографии в деле, однако сделал вид, что не знает. Адриаан ван Ренсберг был южноафриканцем, ярым приверженцем апартеида. Он с радостью поступил на службу в страшное Бюро государственной безопасности и сделал там неплохую карьеру. А после избрания Президентом ЮАР Нельсона Манделы счел за лучшее бежать из страны. Впоследствии он привлек внимание Зорана Зилича и получил хорошо оплачиваемый контракт на проектирование и строительство укрепленной гасиенды на Эль-Пунто, а там стал и начальником ее службы безопасности. Он даже придумал для себя особую форму – солдатские башмаки, тропический камуфляж и опушенный шкурой леопарда тропический шлем.

– Макбрайд? Американец?

– Да.

– Майор ван Ренсберг, начальник службы безопасности. Я проведу вас по поместью. Скажем, завтра с утра, в восемь тридцать?

Арендованный “форд” нашли на стоянке курорта Ла-Байя. Номера на нем оказались местными, но поддельными. В бардачке валялось голландское руководство по обслуживанию. Много позже кто-то припомнил, что видел туриста с большим рюкзаком, пешком уходившего с курорта. Направлялся турист на восток.

Полковник Морено приказал полицейским и солдатам вернуться по казармам. Утром, сказал он, им предстоит подняться в горы и обшарить там все, от дороги до вершины гряды.

12. Изъятие

Второму закату, за которым Декстер наблюдал из своего укрытия на горной гряде, предстояло стать и последним.

Он доел остатки припасов, допил воду. Большой рюкзак можно будет бросить. Все, что ему требовалось, – принесенное с собой и украденное прошлой ночью – умещалось в рюкзачок поменьше. Крупные размеры сохранил лишь моток веревки, надетый Декстером на плечо, – моток этот придется спрятать так, чтобы его не нашли.

Было уже за полночь, когда он покинул стоянку и начал осторожно спускаться по склону, от зацепки к зацепке, от пенька к пеньку, пока не пришлось воспользоваться веревкой. На земле Декстер оказался между скальным отвесом и задами церкви.

Отхожее место было в деревне общим – глубокая, накрытая досками канава. В досках были проделаны круглые дыры, прикрытые круглыми же крышками. Набрав в легкие побольше воздуха, Декстер поднял одну из крышек и бросил в черноту веревку. Если удача его не подведет, веревка больше не понадобится.

Лачуги, в которых жили батраки, были крохотными, зато у каждого имелась своя. Они стояли по пятьдесят в ряд лицом друг к другу, образуя улицы из ста хибарок. Улицы вели к главной дороге, а та к площади с умывальниками, кухнями и обеденными столами под навесами из пальмовых листьев. На площадь Декстер выходить не стал – держась в тени лачуг, он вернулся к церкви. Замок на ее двери поддался через несколько минут.

Богатством убранства церковь не отличалась. То, что требовалось, – ризницу – Декстер отыскал в тыльной ее части. Оставив дверь церкви незапертой, он вернулся к хижинам, в которых спали батраки.

Расположение нужной ему лачуги Декстер запомнил, наблюдая за поселком сверху. Он видел выходившего из нее к завтраку мужчину. В бинокль мужчина выглядел человеком примерно одного с Декстером возраста, роста и телосложения. По этой, собственно, причине Декстер его и выбрал. Пятая лачуга слева, на третьей после площади улице. Замка у нее на двери не было. Декстер вошел внутрь и замер, дожидаясь, пока глаза после лунного света снаружи свыкнутся с мраком.

На нарах похрапывал человек. Три минуты спустя, когда зрение Декстера восстановилось, он присел, достал кое-что из рюкзака, а затем приблизился к нарам. От влажного комка ваты в его руке исходил сладкий запах хлороформа.

Человек на нарах всхрапнул разок и погрузился в сон совсем уж глубокий. Декстер некоторое время придержал вату у его носа, чтобы обеспечить бедняге долгие часы беспамятства. Потом взвалил его на плечи и бесшумно отправился назад, к церкви.

Вновь оказавшись в ризнице, он клейкой лентой стянул лодыжки и запястья спящего и ею же залепил рот. Запирая церковную дверь, Декстер с удовлетворением перечитал приколотое к ней объявление – удача на его стороне.

Вернувшись в хижину, он рискнул включить фонарик, чтобы осмотреть земные сокровища ее обитателя. Таковых имелось не много. Стены украшали лишь колышки с двумя висевшими на них одинаковыми комплектами рабочей одежды – грубыми штанами и рубахами. Пара эспадрилий стояла на полу. Помимо них, рабочую одежду дополняло соломенное сомбреро. Имелся также холщовый мешок для еды, которую батрак брал с собой на плантацию. Декстер выключил фонарик и взглянул на часы – 4.05.

Он разделся до трусов, отобрал то, что намеревался взять с собой, завернул все в свою потную майку и сунул сверток в холщовый мешок. Остальное придется бросить. Уже ненужные вещи он уложил в рюкзачок и отнес в нужник. После чего осталось лишь ждать ударов ломом по рельсу. В 6.30 утра поселок начал оживать.

В отхожее место Декстер не побежал. Минут через двадцать, глядя в щель между досками, он убедился, что улица опустела. В надвинутом на глаза сомбреро, опустив голову, он поспешил к нужнику – один человек из тысячи облаченных в эспадрильи, штаны и рубахи.

Он сидел над круглой дырой, пока остальные завтракали. И лишь когда в третий раз ударили по рельсу, Декстер присоединился к очереди батраков у ворот.

Пятеро охранников сидели за столами, проверяя бирки и занося номера в регистрационные книги. В свою очередь Декстер подошел к столу, предъявил, как и прочие, зажав в двух пальцах, бирку, наклонился и закашлялся. Охранник ладонью резко отвернул его лицо в сторону, взглянул на номер и взмахом руки велел Декстеру убираться. Чего этот охранник желал меньше всего, так это чтобы ему в нос бил запах чили. Батрак заковылял за мотыгой – ему предстояло сегодня пропалывать посадки авокадо.

В 7.30 Макбрайд одиноко завтракал на террасе. Грейпфруты, яичница, тосты и сливовый джем сделали бы честь и пятизвездочному отелю.

В 8.15 к нему присоединился серб.

– Думаю, вам пора укладываться, – сказал он. – Когда ван Ренсберг покажет вам поместье, вы, я полагаю, согласитесь: шансы этого наемника пробраться сюда равны одному проценту, а шансов выбраться у него попросту нет. Вам не имеет смысла здесь задерживаться. Скажите мистеру Деверо, что я готов, как мы и договорились, в конце месяца выполнить мою часть нашего с ним соглашения.

В 8.30 Кевин Макбрайд забросил свои вещи на заднее сиденье джипа и уселся впереди бок о бок с начальником службы безопасности.

– Что именно вы хотите увидеть? – спросил майор ван Ренсберг.

– Мне было сказано, что проникнуть сюда дело для незваного гостя решительно невозможное. Как насчет моря?

– Давайте покажу.

Южноафриканец тронул джип с места и подвел его к ближайшему береговому обрыву.

– Отсюда видно, – сказал он, – что поместье окружено морем. Сканирующий море радар, замаскированный под телевизионную тарелку, извещает нас обо всем, что приближается по воде.

– Средства перехвата?

– Два патрульный катера, один постоянно в море. Вокруг мыса полуторакилометровая запретная зона. В нее допускается только грузовое судно, доставляющее припасы.

– А под водой? Хорошо обученный подводник?

Ван Ренсберг иронически фыркнул:

– В море полным-полно акул.

– Хорошо, как насчет пути, по которому я попал сюда вчера?

В ответ ван Ренсберг вручил Макбрайду бинокль.

– Взгляните. Гряда с обеих сторон доходит до самой воды. Днем перебраться через нее невозможно, вас мигом заметят.

– А ночью?

– А, значит, собак вы не видели? Свора из двенадцати псов. Доберманы. Натасканы так, чтобы не трогать никого, одетого в форму охраны поместья, и еще с десяток старших начальников, во что бы те ни были одеты. Псов спускают на закате. После этого любой работник и любой чужак вынужден оставаться за изгородью. Как и этот наемник – как бы он поступил?

– Понятия не имею. Будь у него хоть капля здравого смысла, наверное, убрался бы отсюда подальше.

Ван Ренсберг рассмеялся:

– И правильно сделал бы. – Он взглянул на часы. – Одиннадцать. Я отвезу вас на пропускной пункт на перевале. Полиция Сан-Мартина высылает “лендровер”, чтобы забрать вас и доставить в отель.

Они ехали через поместье, когда рация майора издала щелчок. Тот выслушал сообщение сидевшего в подвале особняка оператора. Сообщение ему понравилось. Отключив рацию, майор указал на горную гряду:

– Люди полковника Морено обнаружили стоянку американца. Брошенную. Похоже, вы были правы. Думаю, он увидел достаточно и смылся.

Макбрайд различил вдали ворота и белые хижины поселка.

– Расскажите мне о работниках, майор. Сколько их? Как вы их набираете?

– Их около тысячи двухсот. Это все нарушители закона. У нас здесь исправительный лагерь, мистер Макбрайд.

– А охрана, персонал поместья?

– Тут дело другое. Мы все – наемная рабочая сила. Каждый, кто работает в пределах стены, окружающей особняк, там же и живет. Когда наш наниматель здесь, за стену никто не выходит. Только охранники в форме да несколько командиров вроде меня. Прислуга – никогда.

– А не может посторонний проникнуть в поместье под видом работника?

– Нет. Управляющий поместьем каждый вечер приезжает в поселок, чтобы отобрать работников на следующий день. Отобранные сходятся к воротам на восходе солнца, после завтрака, и их проверяют, по одному. Сколько их требуется, столько и пропускают.

– И сколько же?

– Около тысячи каждый день. Двести остаются в поселке. Больные, уборщики, повара.

Снова защелкала рация. Ван Ренсберг, выслушав через наушники сообщение, нахмурился.

– Что значит “распсиховался”? – спросил он. – Ладно, скажите ему, чтобы успокоился. Буду через пять минут.

Он снял наушники.

– Отец Висенте, наш священник. От чего-то паникует. Придется заехать к нему.

Слева показался ряд батраков, махавших под яростным зноем тяпками и мотыгами. Несколько голов на краткий миг поднялось взглянуть на проезжавшую мимо машину. Худые лица, кофейно-карие глаза под соломенными шляпами. Впрочем, глаза одного из батраков были голубыми.

Отец Висенте, пузатый коротышка в не слишком чистой белой сутане, подпрыгивал от нетерпения на верхней ступеньке церковной лестницы.

– Скорее, полковник, – выпалил он и ринулся внутрь.

Двое мужчин выбрались из машины, взбежали по ступеням и последовали за ним.

Покрытая пятнами сутана пронеслась по центральному проходу, миновала алтарь и приблизилась к ризнице. Отец Висенте театрально распахнул ее дверь.

Они заглянули внутрь. Батрак лежал там, где его и обнаружил священник. Запястья батрака были обмотаны клейкой лентой, лодыжки тоже, широкая полоса ее закрывала рот. Глаза при появлении ван Ренсберга наполнились ужасом.

Южноафриканец, наклонившись, содрал ленту со рта:

– Какого дьявола ты тут делаешь?

Батрак испуганно залепетал объяснения, священник пожал плечами:

– Он говорит, что ничего не знает. Вчера ночью заснул, проснулся здесь. Голова очень болит, он ничего не помнит.

Батрак был раздет до трусов.

– Скажите, пусть лучше вспомнит хоть что-нибудь, – рявкнул священнику ван Ренсберг.

Священник перевел.

– Майор, – сказал Макбрайд, – давайте по порядку. Как его имя?

Отец Висенте уловил смысл сказанного:

– Его зовут Рамон.

– Где его хижина? – спросил американец.

Последовал обмен фразами на местном испанском.

– В трехстах метрах отсюда, – сообщил священник.

– Может быть, стоит туда заглянуть? – сказал Макбрайд.

Он вытащил из кармана складной нож и разрезал ленту на запястьях и лодыжках батрака.

Освобожденный от пут батрак отвел ван Ренсберга с американцем на свою улочку, показал им хижину, однако внутрь заходить не стал.

В хижину вошел ван Ренсберг, за ним Макбрайд. Ничего интересного они там не обнаружили, если не считать комка ваты, найденного американцем под нарами. Американец понюхал вату и протянул ее майору.

– Хлороформ, – сказал Макбрайд. – Его вырубили во сне. Бедняга, скорее всего, ничего и почувствовать не успел. Он не врет.

– Да на какого черта это было нужно? – спросил южноафриканец.

– Вы, помнится, говорили об ошейниках с бирками? На Районе такого нет.

Смысл услышанного дошел до ван Ренсберга мгновенно. Он вернулся к стоявшему на площади “лендроверу” и отстегнул от приборной доски портативную рацию.

– Чрезвычайная ситуация, – сообщил он оператору. – Включить сирену, сигнал – побег заключенного. Затем по трансляции приказать всей охране собраться у главных ворот.

Через секунду над мысом пронесся протяжный вой сирены. Следом послышался голос оператора:

– Всей охране собраться у главных ворот. Повторяю, всей охране собраться у главных ворот.

Дневная смена состояла из шестидесяти охранников, остальные отдыхали в казармах. На призыв откликнулись все.

Ван Ренсберг проехал на джипе сквозь ворота, подождал, пока охранники соберутся, и влез с мегафоном в руках на капот.

– В поместье проник посторонний, – сказал он. – Переодет работником. Он даже похитил ошейник и бирку. Дневной смене – собрать и пригнать сюда всех работников. Без исключения. Остальным обыскать все сараи, конюшни, мастерские. Любого человека в рабочей одежде, который попытается бежать, пристреливать на месте. Начинайте.

Сотня мужчин растеклась по территории поместья.

О том, что Макбрайду предстояло уехать, ван Ренсберг уже забыл. Он больше не обращал внимания на сидевшего в задумчивости американца. А тот думал об объявлении, приколотом к двери церкви. Оно гласило: “OBSEQUIAS POR NUESTRO HERMANO PEDRO HERNANDEZ. ONCE DE LA MAÑANA”.

Испанского человек из ЦРУ толком не знал, однако смысл объявления понял: “Похоронная служба по брату нашему Педро Эрнандесу. В одиннадцать утра”. Видел ли это извещение Мститель? Понял ли смысл увиденного? В десять пятьдесят священник должен был открыть ризницу и обнаружить там батрака. Почему же было не привязать Района к нарам, где его до заката никто бы не нашел?

Майор переговаривался с механиками аэродрома.

– Что с ним такое? Мне нужно, чтобы он мог подняться в воздух. Поторопитесь!

Майор отключил рацию, выслушал Макбрайда, смерил его свирепым взглядом и прорычал:

– Ваш земляк просто-напросто совершил ошибку. Дорогостоящую ошибку – она будет стоить ему жизни.

Прошел час. Первые колонны рабочих подходили к воротам поселка. Стояла уже середина дня. Зной лупил Макбрайда по голове, точно кувалдой.

Переминавшаяся у ворот толпа все росла. В 13.30 началась проверка бирок. Когда последний из батраков ушел в поселок, начальник проверявших их охранников сообщил:

– Одного не хватает.

Ван Ренсберг подошел к его столу, заглянул через плечо.

– Номер пять-три-один-ноль-восемь.

– Имя? – спросил майор.

– Рамон Гутьеррес.

– Спустить собак, – приказал ван Ренсберг.

Тот, кого все искали, находился в самой середине поместья – бежал между рядами укрывавшей его с головой кукурузы. Еще в начале утра он за два часа трусцой добежал от своего рабочего места до окружавшей особняк стены. Расстояние это для человека, привыкшего пробегать половину марафонской дистанции, пустяковое, однако Декстеру приходилось уклоняться от встреч с другими батраками и охранниками.

Декстер добежал до дороги, пересекавшей кукурузное поле, упал на живот, огляделся. Двое охранников катили к главным воротам. Он переждал немного, проскочил дорогу и скрылся в персиковом саду.

Снаряжение, которое Декстер утром взял с собой – положив в холщовую сумку и в трусы, надетые на нем под свободными и длинными трусами, – он уже почти израсходовал. Все, что у него осталось, – это водонепроницаемые часы на запястье и пояс с прикрепленным к нему сзади ножом. В плоских карманах пояса лежала клейкая лента и все остальное.

Впереди послышалось журчание воды. Декстер добрался до потока, остановился и отступил шагов на двадцать. Здесь он разделся, оставив на себе только пояс и нижние трусы.

Со стороны полей сквозь давящий, цепенящий зной донесся лай собак. Как ни слаб дующий с моря бриз, псы учуют его запах через несколько минут. Декстер проделал все необходимое аккуратно, но быстро, потом отошел к потоку, скользнул в него и понесся по течению.

Несмотря на уверения, что собаки ни за что его не тронут, ван Ренсберг, ехавший по главной дороге от ворот в глубь поместья, закрыл в джипе все окна.

За джипом катил грузовичок с кузовом в виде стальной клетки и помощником старшего псаря за рулем. Сам старший псарь сидел рядом с майором в “лендровере”. Он-то первым и услышал, что псы перешли с басовитого лая на возбужденное тявканье.

– Они что-то нашли, – воскликнул псарь.

Ван Ренсберг разулыбался:

– Где?

– Вон там.

Макбрайд сидел, ссутулясь, сзади и радовался, что его защищают борта и стекла машины. Он не любил злых собак.

Псы действительно что-то нашли, однако в голосах их звучала скорее боль, чем возбуждение. Южноафриканец, повернув к персиковому саду, увидел всю свору. Псы вились посреди дороги вокруг кипы окровавленного тряпья.

– Загоните собак в машину, – крикнул ван Ренсберг.

Старший псарь выбрался наружу и посвистел, призывая собак к порядку. Те, не протестуя, но все еще повизгивая, попрыгали в грузовичок, где их и заперли. Только после этого ван Ренсберг и Макбрайд вылезли из джипа.

– Значит, вот где они его сцапали, – сказал ван Ренсберг.

Псарь, озадаченный поведением доберманов, подобрал окровавленную рубаху, поднес ее к лицу и тут же отдернул.

– Острый перец, – воскликнул он. – Молотый зеленый чили. Тут им пропитано все. Неудивительно, что бедняги визжат. Не от волнения – от боли.

– Когда у них восстановится нюх?

– Ну, не сегодня. Может быть, завтра.

Они нашли штаны, также густо посыпанные чили, соломенную шляпу, даже эспадрильи. А вот ни тела, ни костей не было – ничего, кроме окровавленной одежды.

– Что же он сделал? – спросил ван Ренсберг.

– Порезал себе руку, вот что он сделал, ублюдок. Порезал ножом руку и испачкал рубаху кровью. Он знал, что собаки учуют кровь и надышатся перцем.

Ван Ренсберг пригляделся к одежде:

– Он разделся. Теперь мы ищем голого человека.

– Не уверен, – отозвался Макбрайд.

Охранников своих южноафриканец одел по-военному. Все они носили одинаковую форму – солдатские башмаки до середины икр, штаны цвета хаки, широкие кожаные ремни и блеклые камуфляжные рубашки. Один перевернутый шеврон обозначал капрала, два – сержанта. У четверых младших офицеров на погонах были ромбовидные нашивки.

Один такой погон, правда без ромба, Макбрайд и обнаружил на колючем кусте, рядом с которым, по-видимому, произошла стычка.

– Не думаю, что он гол, – сказал Макбрайд. – Похоже, на нем камуфляжная рубашка, правда, без одного погона, штаны-хаки и башмаки. Ну и такая же шляпа, как на вас, майор.

Физиономия ван Ренсберга посерела. Однако то, что они видели, говорило само за себя. Две рассекавшие почву борозды наверняка были оставлены пятками тела, которое проволокли до самого потока.

– Тело сбросили сюда, – пробормотал майор.

Где-то на трех тысячах гектаров поместья находился профессиональный убийца – вооруженный, с прикрытой тропическим шлемом физиономией, намеревающийся снести голову его хозяину. Майор ван Ренсберг включил рацию:

– Двадцать человек охраны к особняку. Расставить их вокруг дома. Немедленно.

Они с Макбрайдом уселись в джип и понеслись к особняку.

Времени было – 15.45.

После палящего зноя вода ласкала ему кожу. Однако скорость, с какой вода неслась между бетонных берегов к морю, все возрастала. Там, где он вошел в поток, Декстер еще мог выбраться на другой берег. Но до места, в которое он намеревался попасть, было пока что далеко.

Из снаряжения у него осталась маленькая складная кошка и семь метров двойного шнура. Несясь по извилистому потоку, Декстер раскрыл три лапы кошки и затянул петлю шнура на правом запястье.

Поток повернул еще раз, и Декстер увидел дерево. Оно стояло на краю летного поля, у самой воды. Две толстые ветки нависали над потоком. Оказавшись рядом с деревом, Декстер откинулся назад и, взмахнув рукой, метнул кошку.

Он услышал треск ломаемых металлом сучьев, пронесся под деревом и ощутил правой рукой болезненный рывок – кошка вонзилась в ветвь, он больше не летел по руслу потока.

Подтянувшись на шнуре, Декстер выбрался на берег и растянулся на земле. Кошки среди ветвей видно не было. Декстер потянулся вверх, обрезал ножом шнур и отправил его дальше по течению. Он знал, что находится метрах в десяти от ограды летного поля, в которой сорок часов назад прорезал проход. Ближайшие к Декстеру псы находились в километре от него, по другую сторону потока.

Две ночи назад, лежа в темноте у изгороди, он сделал в ней вертикальный и горизонтальный надрезы, так чтобы получилось треугольное отверстие, оставив одну из проволок целой – поддерживать натяжение сетки. Резак Декстер спрятал в высокой траве под изгородью, где теперь его и отыскал.

Прорезы он скрепил тогда тонким проводом в зеленой изоляции. На то, чтобы размотать его, ушла минута. Декстер перерезал оставшуюся проволоку и прополз сквозь проход. Не поднимаясь, развернулся и снова скрепил прорез. Его почти не было видно даже вблизи.

По сторонам от взлетно-посадочной полосы росла высокая трава. Декстер нашел в ней велосипед и все остальное, им спрятанное, оделся, чтобы не обгореть под солнцем, и неподвижно залег в ожидании дальнейшего. В километре от него собаки отыскали окровавленную одежду – Декстер услышал их подвывание.

Когда майор ван Ренсберг на своем “лендровере” подъехал к воротам особняка, вызванные им охранники уже были там. Из стоявшего у ворот грузовика выпрыгивали бойцы с винтовками М-16. Молодой офицер построил их в колонну, ворота распахнулись. Солдаты трусцой вбежали в них и рассыпались по парку. Ван Ренсберг последовал за ними, ворота закрылись.

Прямо перед Макбрайдом были ступени, по которым он поднялся на террасу с бассейном, когда впервые приехал сюда, однако южноафриканец увлек его направо от террасы. Макбрайд увидел дверь и ворота подземного гаража. Поджидавший их дворецкий провел обоих внутрь – по коридору, потом по лестнице в жилую зону.

Серб сидел за столом в библиотеке с чашкой кофе. Он жестом пригласил обоих вошедших тоже сесть. Его телохранитель Кулач маячил на заднем плане, подпирая спиной полки с ни разу не раскрытыми редкими первоизданиями.

– Докладывайте, – без церемоний приказал серб.

Ван Ренсбергу пришлось признаться в том, что кто-то в одиночку проник в его крепость, пробрался под видом батрака на плантацию и, убив охранника, переоделся в его форму, а тело убитого бросил в оросительный канал.

– И где он теперь?

– Между стеной, окружающей особняк, и изгородью, окружающей поселок и аэродром, сэр.

– Что вы намерены предпринять?

– Каждый, кто состоит под моим началом, будет вызван по радио и проверен на подлинность, сэр.

– Quis custodiet ipsos custodes? – спросил Макбрайд. Другие двое непонимающе уставились на него. – Прошу прощения, – сказал он. – Кто охраняет самих охранников? Иными словами, кто проверяет проверяющих? Как вы узнаете, что человек, говорящий с вами по радио, не лжет?

Наступило молчание.

– Верно, – произнес наконец ван Ренсберг. – Придется собрать людей в казармах, чтобы каждого проверил его командир. Позвольте я схожу в радиорубку и отдам приказ?

Зилич кивнул, отпуская его.

Вся процедура заняла час. Солнце опустилось за горы. Стало темнеть.

Ван Ренсберг вернулся:

– В казармы вернулись все. И все восемьдесят человек проверены их офицерами. Значит, он еще бродит где-то снаружи.

– Или внутри, – отозвался Макбрайд. – Среди тех, кто патрулирует территорию вокруг особняка.

Зилич повернулся к главе службы безопасности.

– Вы впустили их сюда без проверки? – ледяным тоном осведомился он.

– Разумеется, нет, сэр. Это же отборные люди. Ими командует Джанни Дюплесси. Будь среди них хоть одно незнакомое лицо, Джанни мгновенно бы его обнаружил.

– Давайте его сюда, – приказал серб.

Несколько минут спустя в дверях библиотеки появился молодой южноафриканец Джанни Дюплесси.

– Лейтенант Дюплесси, вы отобрали двадцать человек и доставили их сюда на грузовике?

– Да, сэр.

– Простите, но, когда вы входили через ворота, каково было ваше построение? – спросил Макбрайд.

– Я возглавлял колонну. За мной следовал сержант Грей. За ним солдаты, по трое в ряд, шесть рядов. Восемнадцать человек.

– Девятнадцать, – произнес Макбрайд. – Вы забыли о замыкающем.

Наступила тишина, в которой тиканье часов на каминной полке казалось неуместно громким.

– Что еще за замыкающий? – шепотом спросил ван Ренсберг.

– Не поймите меня неправильно. Я мог и ошибиться. Но, по-моему, я видел, как из грузовика вылезли девятнадцать человек, которые и вошли в ворота. Я тогда не увидел в этом ничего странного.

В этот миг часы ударили шесть и одновременно взорвалась первая бомба.

Бомбы были маленькие – не больше мячиков для гольфа – и совершенно безвредные, скорее хлопушки, чем настоящее боевое оружие. Каждая была снабжена восьмичасовым таймером – около десяти утра Декстер перекидал через стену с десяток таких. Звук получался очень похожим на выстрел из мощной винтовки.

Кто-то крикнул: “Ложись!” – и все пятеро попадали на пол. Кулач перекатился и встал с пистолетом в руке над телом хозяина. Затем первый из людей наружной охраны, решив, что заметил стрелка, выстрелил в ответ. Грянули еще две бомбочки, и поднялась пальба. Окно разлетелось. В ответ Кулач пальнул в темноту.

Сербу этого более чем хватило. Он пробрался на четвереньках в дальний конец библиотеки, прошел по коридору и спустился в подвал. Макбрайд последовал за ним. Кулач прикрывал отступление.

Внизу находилась радиорубка. Дежурный оператор повернул к влетевшему хозяину побелевшее лицо, он пытался связаться, пробиваясь сквозь сумбур звуков, с охраной.

– Назовите свой номер. Где вы? Что происходит? – вопил он, пытаясь перекричать звуки пальбы.

Зилич потянулся к пульту, переключил тумблер. Наступила тишина.

– Свяжитесь с аэродромом. Поднимите по тревоге всех пилотов, весь наземный персонал. Мне нужен вертолет, немедленно.

– Вертолет неисправен, сэр.

– Тогда “хокер”. На взлет, сейчас же.

– Сейчас же, сэр?

– Сейчас. Не завтра, не через час. Сию минуту!

Донесшаяся издали стрельба заставила лежавшего в траве человека привстать на колени. Уже сильно стемнело, еще несколько минут, и наступит полная темнота. Он поднял велосипед, уложил в корзинку на руле ящик с инструментами и покатил по взлетно-посадочной полосе к ангару на ее дальнем конце. Комбинезон механика с буквой “Z” – корпорация “Zeta” – на спине делал его в густых сумерках неотличимым от всех прочих, а в панике, которой предстояло вот-вот подняться, никому до него не будет дела.

Серб повернулся к Макбрайду.

– Мы расстаемся, мистер Макбрайд. Боюсь, в Вашингтон вам придется возвращаться самостоятельно. Проблема, которая у нас здесь возникла, будет улажена, я найму нового начальника службы безопасности. Скажите Деверо, что от нашего с ним договора я не отказываюсь, однако ближайшие несколько дней собираюсь провести в гостях у моих друзей из Эмиратов.

Гараж располагался в конце подвального коридора. Кулач уселся за руль бронированного “мерседеса”, его хозяин расположился на заднем сиденье. Макбрайд остался растерянно стоять посреди гаража, дверь которого пошла вверх. Лимузин, набирая скорость, вылетел наружу и скрылся.

Когда “мерседес” поднесся к ангару, тот уже был залит светом, “Хокер-1000” выкатывали на бетонную площадку. В освещенной кабине пилотов капитан Степанович и сидевший рядом с ним второй пилот – молодой француз – проверяли показания приборов.

Сидя в машине, Зилич и Кулач смотрели, как открывается дверь “хокера”, как с шипением опускается трап. Потом Кулач вылез из машины и поднялся по трапу в салон. Он взглянул на закрытую дверь кабины экипажа. Подошел к хвостовому туалету. Распахнул дверь. Пусто. Вернулся к трапу и позвал хозяина. Серб выскочил из автомобиля и побежал к трапу. Едва он оказался в самолете, дверь салона захлопнулась.

Капитан Степанович поднял самолет в воздух, убрал шасси, передал управление французу и занялся прокладкой курса. Ему уже несколько раз приходилось летать в ОАЭ, однако тридцатиминутной готовности от него до сих пор никогда не требовали. “Хокер”, кренясь на правый борт, набрал высоту три тысячи метров.

Как и в большинстве малых реактивных самолетов, в “Хокере-1000” имелся роскошный туалет, занимавший практически весь хвостовой отсек. И, как во многих из них, задняя стена туалета сдвигалась, открывая доступ к маленькому багажному отделению. Туалет Кулач проверил, а багажное отделение – нет. После пяти минут полета оттуда вышел, сдвинув стенную панель, человек в комбинезоне механика, извлек из коробки с инструментами автоматический “ЗИГ-Зауэр” калибра 9 мм, снял его с предохранителя и шагнул в пассажирский салон. Двое мужчин, сидевших лицом друг к другу в креслах дорогой кожи, молча уставились на него.

– Вы не посмеете выстрелить, – произнес серб. – Пуля пробьет корпус, и нас вынесет отсюда.

– У меня особые патроны, – ровным голосом сообщил Декстер. – Заряд вчетверо меньше обычного. Проделать в вас дырку они способны, но корпуса им не пробить. Скажите вашему малому, чтобы достал свой инструмент – двумя пальцами – и опустил его на ковер.

Последовал обмен фразами на сербскохорватском. Лицо Кулача потемнело от гнева, однако он извлек свой “глок” из кобуры под мышкой и уронил на ковровую дорожку.

– Отбросьте его ногой ко мне, – сказал Декстер.

Кулач подчинился.

– Теперь тот, что под штаниной у лодыжки.

Кулач вытащил из носка маленький запасной пистолет и тоже бросил на пол.

Мститель извлек пару наручников и бросил их на ковер.

– Наденьте на левую лодыжку вашего приятеля. Сделайте это сами. И чтобы я все время видел ваши руки, иначе вы лишитесь коленной чашечки. Поверьте, стреляю я метко.

– Миллион долларов, – произнес серб.

– Займитесь делом, – ответил американец.

– Наличными. В любой банк, какой назовете.

– Я начинаю терять терпение.

Наручники щелкнули. Кулач поморщился, когда они впились ему в ногу.

– Пропустите цепочку за ножкой кресла. И застегните второй браслет на правом запястье.

– Десять миллионов. Нужно быть идиотом, чтобы отказаться от таких денег.

Ответом стали еще одни наручники.

– Левое запястье, захлестните цепочку за цепочку вашего друга, потом запястье правое.

Двое скованных друг с другом мужчин скорчились бок о бок на полу.

Декстер переступил через них и подошел к двери кабины пилотов. Капитан, открывая ее, полагал, что за ней стоит хозяин. Дуло пистолета уткнулось ему в висок.

– Капитан, – сказал воздушный пират, – вы с вашим другом профессионалы. Я тоже. Давайте ими и останемся. Профессионалы не делают глупостей, если их можно избежать. Согласны?

Капитан кивнул. И попытался заглянуть в салон.

– Ваш хозяин и его телохранитель разоружены и скованы. Помощи ни от кого не предвидится. Пожалуйста, сделайте то, что я скажу.

– Чего вы хотите?

– Измените курс. Обогните восточную оконечность Кубы. И никакой полетный план вам не понадобится.

– Пункт назначения?

– Ки-Уэст, Флорида, – ответил человек с пистолетом.

Путь из Сан-Мартина в Ки-Уэст Декстер знал наизусть, однако это знание ему не понадобилось. Авиационные приборы “хокера” были настолько просты, что кто угодно мог спокойно считать с жидкокристаллических дисплеев курс и маршрут, по которому шел самолет.

Через сорок минут Декстер различил под правым крылом размытые очертания Гренады. Еще через два часа показалось южное побережье Доминиканской Республики. А еще через два – самолет находился тогда между берегом Кубы и самым большим из Багамских островов, Андросом, – Декстер наклонился к французу, пристукнул дулом пистолета по его наушнику и сказал:

– Отключите приемоответчик.

Второй пилот так и сделал. С отключенным приемоответчиком, который должен раз за разом бесконечно посылать опознавательный сигнал, “хокер” превратился в песчинку на экране радара – если кому-то придет охота внимательно вглядываться в этот самый экран. А для тех, кто вглядываться не станет, “хокер” просто перестал существовать. Впрочем, вскоре его стали воспринимать как нарушителя воздушного пространства. К югу от Флориды лежит зона действия боевой авиации, защищающей Соединенные Штаты от контрабанды наркотиков. Всякий, кто появляется в ней без полетного плана, затевает игру в кошки-мышки с весьма хитроумным оборудованием.

– Опуститесь до ста метров над уровнем моря, – распорядился Декстер. – Быстро. Отключите все навигационные огни и свет в кабине.

– Уж больно низко, – сказал пилот, когда нос самолета круто наклонился вниз. В кабине стало темно.

В ста сорока километрах к юго-востоку от островов Исламорада “хокер”, снизившийся до ста метров, несся к архипелагу Флорида-Кис. Поскольку он шел практически на уровне моря, ему долго удавалось дурачить радары.

– Аэропорт Ки-Уэста, полоса два-семь, – сказал Декстер.

Место приземления он изучил основательно.

Их засекли в восьмидесяти километрах от места посадки. Через несколько секунд два истребителя “Ф-16” на авиабазе Эглин были приведены в боевую готовность, поднялись в воздух и устремились на юг.

В самом аэропорту Ки-Уэста прозвучал сигнал тревоги. Местоположение самолета, вторгшегося в воздушное пространство, свидетельствовало о его намерении идти на посадку, что было, вообще-то говоря, не так уж и глупо. После того как подобные нарушители с погашенными огнями и отключенным приемоответчиком перехватывались истребителями, им как раз и предлагали приземлиться. Причем только один раз – война с наркоторговлей дело не шуточное.

В пятнадцати километрах от аэродрома “Ф-16” засекли “хокер”. Внезапно по обеим сторонам от него появилось по истребителю.

– Неопознанный “хокер”, приказываю садиться. Повторяю, приказываю садиться, – произнес голос в шлемофоне Степановича.

Степанович выпустил шасси. “Хокер” начал заходить на посадку. Наконец шасси коснулись бетона. Все – самолет на территории США.

Весь последний час Декстер провел с наушниками на голове и микрофоном у рта. Когда шасси “хокера” ударились о посадочную полосу, он нажал кнопку передачи.

– Неопознанный “хокер” вызывает диспетчерскую Ки-Уэста. Слышите меня?

– Слышу вас хорошо, – последовал ответ.

– Диспетчер, в этом самолете находится виновный в массовых казнях человек, убивший на Балканах американского гражданина. Он прикован к креслу. Пожалуйста, сообщите об этом начальнику местной полиции.

Не дожидаясь ответа, Декстер повернулся к капитану Степановичу.

– Сдайте на дальний край полосы и остановитесь там, – сказал он. После чего поднялся и сунул пистолет в карман.

Автомобили аварийно-спасательной службы уже устремились к “хокеру”.

– Откройте, пожалуйста, дверь, – сказал Декстер.

Он вышел из кабины пилотов, прошел по салону, в котором уже зажегся свет. Двое прикованных друг к другу мужчин моргали, привыкая к нему. В открытую дверь Декстер увидел несшиеся к самолету спасательные и полицейские машины.

– Где мы? – крикнул Зоран Зилич.

– В Ки-Уэсте, – ответил Декстер.

– Зачем?

– Помните луг? В Боснии? Весной девяносто пятого? Американского мальчишку, умолявшего о пощаде? Ну вот, все это, – он махнул рукой, – подарок от его дедушки.

Декстер спустился по трапу, подошел к носу самолета и выпустил две пули по колесам. До ограды аэродрома было всего двадцать метров. Декстер перебрался через нее, углубился в мангровые заросли, и скоро его темный комбинезон растворился во мраке.

Огни аэропорта мерцали среди древесных стволов за его спиной, а Декстер уже обходил болото, приближаясь к дороге.

Вытащив из кармана сотовый, он набрал номер. Далеко от него, в Уиндзоре, провинция Онтарио, на звонок ответил мужской голос.

– Мистер Эдмонд?

– Да, я.

– Посылка из Белграда, которой вы интересовались, только что доставлена в аэропорт Ки-Уэста, штат Флорида.

Больше Декстер ничего не сказал и торжествующего рева на другом конце не услышал. Телефон полетел в солоноватое болото и сгинул в нем навсегда.

Через десять минут одного из сенаторов оторвали от ужина, а еще час спустя двое федеральных маршалов спешно вылетели из Майами на юг.

А тем временем водитель грузовика, гнавший свою машину из Ки-Уэста на север, заметил на дороге одинокую фигуру. Решив, судя по комбинезону, что это такой же шофер, как и он, водитель остановил грузовик.

– Я в Маратон, – сказал он. – Сгодится?

– Маратон – то, что нужно, – последовал ответ.

Времени было 23.40.

Все 9 сентября ушло у Кевина Макбрайда на то, чтобы добраться до дома. Майор ван Ренсберг, утешаясь тем, что хотя бы хозяин его в безопасности, доставил человека из ЦРУ в Сан-Мартин-Сити. В Вашингтон Макбрайд попал поздно и чувствовал себя очень усталым.

Утром в понедельник он вошел в кабинет начальника довольно рано, однако Пол Деверо уже сидел за столом. Вид у него был неважный. Он вроде бы даже постарел. Указав Макбрайду на стул, Деверо подтолкнул к нему по столу газету.

Это был номер “Майами геральд”. На первой странице красовался репортаж об аресте подозреваемого в массовых казнях человека, реактивный самолет которого приземлился в аэропорту Ки-Уэста.

– О господи, – прошептал Макбрайд. – Мы же думали, что он скрылся.

– Как видите, нет. Похоже, его перехватили, – сказал Деверо. – Вы понимаете, что это значит, Кевин? Два года работы над проектом “Сапсан” отправились на дно Потомака. Без серба нам делать нечего.

И Деверо, слово за слово, рассказал о придуманном им плане величайшего в столетии удара по терроризму.

– Когда он должен был лететь в Карачи, а оттуда в Пешавар? – спросил Макбрайд.

– Двенадцатого. Мне были нужны эти десять дней. – Деверо встал, подошел к окну и уставился в него. – Я сидел здесь с самого утра, с той минуты, как меня разбудили, сообщив по телефону новость, и спрашивал себя – как ему это удалось, чертову Мстителю?

Макбрайд сочувственно молчал.

– Он далеко не глуп, Кевин, – продолжал Деверо. – Глупец меня бы не обошел. Он умен, умнее, чем я думал. Он постоянно находился на шаг впереди меня. Видимо, он знал, с кем имеет дело. И предупредить его мог только один человек. Знаете кто?

– Не имею ни малейшего представления.

– Этот сучий ханжа из ФБР, Колин Флеминг. Но даже если он предупредил Мстителя, как тому удалось меня обставить? Он, видимо, догадался, что мы заручимся поддержкой посольства Суринама. И изобрел профессора Медверса Уотсона, придурковатого коллекционера бабочек. Отличная приманка. Мне следовало понять это, Кевин. Профессор для того и был выдуман, чтобы отвлечь на себя внимание. Два дня назад я получил известие от наших людей в Суринаме. Знаете, что они мне сообщили?

– Откуда же?

– Что англичанин Генри Нэш, настоящее его прикрытие, получил визу в Амстердаме. А мы об Амстердаме и не подумали. Умный, очень умный сукин сын. Ну вот, Медверс Уотсон погиб в джунглях. Как и было задумано. И это дало Мстителю шесть дней, которые ушли у нас на то, чтобы понять – нас надули. К тому времени он был уже в Сан-Мартине и наблюдал за поместьем с горной гряды. А после в игру включились вы.

– Я тоже упустил его.

– Только потому, что этот идиот южноафриканец не захотел вас слушать. Разумеется, усыпленного хлороформом батрака и должны были обнаружить утром. Разумеется, должна была подняться тревога. И собак спустить тоже были должны. Чтобы все попали в его третью ловушку, решив, будто он убил охранника и занял его место.

– Тут есть и моя вина. Я действительно думал, что в сумерках в ворота прошел лишний охранник. А его, похоже, не было. К ночи их всех пересчитали.

– Да, но было уже поздно. Он захватил самолет. – Деверо отвернулся от окна, подошел к своему помощнику. И протянул ему руку: – Мы все наделали ошибок, Кевин. Он победил, я проиграл. Но я ценю все, что вы сделали. Что касается Колина Флеминга, этого ханжи, предупредившего Мстителя, я с ним еще поквитаюсь. А сейчас нам придется начинать все сначала. УБЛ никуда не делся. И замыслы его тоже. Соберите завтра всех к восьми утра. Подумаем, как нам действовать дальше.

Макбрайд повернулся, чтобы уйти.

– Знаете, – сказал Деверо, когда Макбрайд уже был на пороге, – если я чему-то и научился за тридцать лет работы, так только одному: существует такая мера преданности, которая даже сильнее чувства долга.

Эпилог. Преданность

Кевин Макбрайд пересек холл и зашел в туалет. Он чувствовал себя опустошенным. Многодневные разъезды, тревоги, недосыпание – все это вымотало его. Он смотрел в зеркало на свое усталое лицо и размышлял о последнем дельфийском изречении Деверо. Приведет ли проект “Сапсан” хоть к каким-то результатам? Попадет ли саудовский террорист в расставленную ему ловушку? Появятся ли его приспешники через десять дней в Пешаваре? Перехватит ли спутник тот самый звонок?

Слишком поздно. Зилич никуда уже поехать не сможет, разве что в зал суда, а оттуда – в тюрьму самого строгого режима.

Макбрайд раз десять ополоснул лицо и снова взглянул на человека в зеркале. Пятьдесят шесть, скоро уже пятьдесят семь. Тридцать лет службы, в конце декабря на пенсию.

Весной они с Молли купят, как он ей и обещал, большой жилой трейлер и отправятся в Скалистые горы. Его ждет сказочное рандеву с форелью Монтаны.

Молодой агент, совсем новичок, вышел из туалетной кабины и начал мыть руки в соседней раковине. Они с Макбрайдом кивнули друг другу, улыбнулись. Макбрайд оторвал бумажное полотенце, вытер лицо.

– Кевин, – сказал молодой человек, – можно задать вам один вопрос?

– Конечно, спрашивайте.

– Вопрос несколько личный.

– Ну, тогда я, может быть, на него и не отвечу.

– Эта татуировка у вас на левой руке. Ухмыляющаяся крыса со спущенными штанами. Что она означает?

Макбрайд по-прежнему смотрел в зеркало, однако видел он в нем двух молодых вояк, накачавшихся пивом и вином, хохочущих в теплой сайгонской ночи, пока над ними трудятся китайские татуировщики. Двух молодых американцев, расстающихся, но связанных узами, разорвать которые не сможет ничто. И видел попавшую к нему несколько недель назад папку, в которой упоминалась татуировка на левой руке, изображающая ухмыляющуюся крысу. И слышал приказ найти ее обладателя и сделать так, чтобы его убили.

Он вернул на запястье часы и застегнул рукав. Взглянул на дату в окошечке часов – 10 сентября 2001 года.

– Это целая история, сынок, – произнес Барсук, – и случилась она очень далеко и очень давно.

Фредерик Форсайт

Фредерик Форсайт способен полностью опровергнуть распространенное представление о писателе как о человеке, оторванном от жизни. Форсайт обожает путешествовать, расспрашивать знатоков своего дела и придумывать новые сюжеты. Прежде чем начать писать “Мстителя”, он побывал в Белграде, в Объединенных Арабских Эмиратах, ну и, разумеется, в Вашингтоне и в Нью-Йорке.

Когда дело все же доходит до сочинительства, Форсайт относится к нему, как чистокровный фаворит к призовым забегам. Первый из его знаменитых романов, “День Шакала”, был написан за тридцать пять дней. “Мститель” отнял почти восемь недель.

Форсайту, сыну английского лавочника, было шесть лет, когда он попытался проехаться автостопом на танке, который направлялся в Нормандию. Позже он был матадором в Испании, пилотом ВВС и одним из самых известных иностранных корреспондентов английской прессы.

Ныне писатель живет в Хертфордшире, Англия, продолжая накапливать знания по части глобальной политики и сочиняя захватывающие романы.

Content

Фредерик Форсайт
Мститель

Аннотация

1. Мальчик в защитной каске

2. Жертва

3. "Туннельная крыса"

4. Охотник

5. Адвокат

6. Убийца

7. Отец

8. Противостояние

9. Голос

10. Джунгли

11. Бдение

12. Изъятие

Эпилог. Преданность

Фредерик Форсайт