Михаил Колесников

Алтунин принимает решение

Вторая книга романа Михаила Колесникова

Писатель Михаил Колесников - автор многих произведений о рабочем классе, о людях научно-технической революции. Его новый роман «Алтунин принимает решение» вводит нас в атмосферу дискуссий о путях современного промышленного прогресса. В докладе Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Л. И. Брежнева на XXV съезде КПСС говорилось о возрастающей роли темы рабочего класса в советской литературе: «Возьмите, к примеру, то, что ранее суховато называли "производственной темой". Ныне эта тема обрела подлинно художественную форму. Вместе с литературными или сценическими героями мы переживаем, волнуемся за успех сталеваров или директора текстильной фабрики, инженера или партийного работника...»

Молодой коммунист кузнец Сергей Алтунин, знакомый нам по роману «Изотопы для Алтунина» ("Роман-газета", 1974, № 19), в новой книге получает диплом инженера и становится хозяином родного кузнечного цеха. Алтунин видит, что цех работает с хронической недогрузкой, неритмично. Он ищет путей к принципиальной перестройке работы. Но оказывается, что такая перестройка упирается в проблему полной реорганизации управления и других цехов, а в конце концов - в проблему поглощения крупными заводами небольших однотипных заводов. Соответственно затрагиваются судьбы сотен, тысяч людей, многие из которых привыкли к устойчивости положения, определившимся заработкам.

Попытки Сергея Алтунина реорганизовать даже часть производства натыкаются на всестороннее сопротивление. Страсти между людьми разгораются, однако, преимущественно в результате столкновения самолюбий, тщеславия, защиты сложившихся деловых или дружеских взаимоотношений, ревнивой охраны достигнутого положения.

И здесь писатель поднимает еще одну важную проблему, во всеуслышание говорит о том, что стремление некоторых людей любой ценой удержаться в кресле, защищать во что бы то ни стало только свой стиль руководства, оберегать чистоту только собственного авторитета нередко дорого обходится нашему государству.

Опытный, заслуженный инженер Юрий Михайлович Самарин неплохо управляет кузнечным цехом, но он же и держит в тени превосходного экономиста Авдонину только потому, что она, кажется, "увела чужого мужа", не дает по-настоящему развернуться подлинным способностям инженера Голчина, наконец, начинает противиться всему, что должно придать работе новый ритм. Его нельзя назвать человеком недобрым, нечестным, недумающим. И вместе с тем вот что пишет о нем Колесников: "Властный Юрий Михайлович не терпел возражений, но, к чести его, следует сказать: если ему кто-то возражал или даже жаловался на него, он никогда не мстил за это, только посмеивался и навсегда терял интерес к таким людям, не считая их надежной опорой в своих делах". Разве мало мы несем потерь оттого, что кое-кто из наших руководителей и наверху и в самых низах "теряет интерес к людям" лишь потому, что мнения их не совпадают?

В романе ставится немало и других проблем: о роли руководителя в современном производстве и людях, призванных заниматься "малыми делами", об обстоятельствах, способствующих или мешающих проявлению лучших свойств человеческого характера, о передовом человеке и передовом коллективе...

Есть в романе и просчеты, ощущается некоторая однолинейность образов. Но главное - в нем убедительно показано, что рабочий человек - центральная фигура современности. Этот человек отличается высоким социальным достоинством, убежденностью, горячей преданностью нашим великим идеалам.

А.Овчаренко

1

Они сидели друг против друга тяжело и неподвижно, как чугунные статуи: плечистый, с виду неповоротливый Алтунин, прокоптившийся до черноты в своем кузнечном цехе, и начальник отдела кадров Пронякин, величественно прямой, будто вросший массивным телом в широкое кресло, излучающий волю и непреклонность.

- Ну как, Алтунин, надумал? — спросил начальник отдела кадров, и в его властном голосе послышались нотки раздражения.

- Заместителем к Самарину не пойду! Мой окончательный ответ.

- Но почему? Другой на твоем месте за такую должность обеими руками ухватился бы да благодарил Пронякина до конца дней своих. Вникни: заместитель начальника цеха! Где нынче видано, чтоб кузнеца, едва успевшего разделаться с институтом, сразу - в заместители начальника крупнейшего кузнечного цеха?..

Алтунин смотрел на его резко очерченное крупное лицо, на большие оттопыренные уши и улыбался про себя: он понимал, что происходит в душе этого человека, — Пронякин твердо убежден в том, что малейшее внимание такой важной в заводских масштабах фигуры, как начальник отдела кадров, должно восприниматься всеми назначаемыми на ту или иную должность с трепетом и благоговением. Тебя выдвигают - благодари, радуйся. На большие должности претендентов всегда в избытке, предложения, так сказать, превышают спрос - таково уж свойство человеческой натуры: стремиться к продвижению. В заместители к Самарину метят многие: взять хотя бы того же начальника участка Клёникова или начальника другого участка Голчина... Отменные мастера, с большим стажем! Но заводское начальство почему-то предпочло им Алтунина, которому совсем недавно исполнилось тридцать. За него - и директор, и партком, и главный инженер, и начальник отдела научной организации труда Карзанов. Загадка! Тот же Карзанов любит рассуждать о так называемом "дереве целей". Мол, для каждого предприятия или, там, цеха нужно формировать "дерево целей"; у отдельного человека тоже должно быть свое "дерево целей". А у этого Алтунина вроде бы и нет ничего такого: отказывается от большой должности! Непостижимо!

- Не понимаю тебя, Алтунин, — продолжал Пронякин вслух. — Как можно отказываться от выдвижения?.. И потом, я ведь все уже согласовал и с директором завода товарищем Ступаковым и с главным инженером. За твою кандидатуру - партком. Тебе не кажется нескромным пренебрегать таким вниманием и заботой?

- А разве я пренебрегаю? В другой цех - пожалуйста, хоть начальником, хоть мастером. Но не к Самарину. Вы забыли: я женат на его дочери. Тесть - начальник, зять - заместитель. Семейственность! Что скажут рабочие?

Пронякин рассердился.

- Да ничего не скажут! — почти выкрикнул он. — Чего плохого можно сказать о вас: оба члены партии, передовики производства. Я же тебя не в канцелярию устраиваю, не на тепленькое местечко, а на самое, можно сказать, горячее. Вон, Самарин таблетку валидола не выпускает из-под языка. Чуть что, за сердце хватается. Мы ведь тебя, если хочешь знать, заблаговременно на эту должность прочили. Кто же мог знать, что ты женишься на дочке Самарина? Будто других девок было мало. Глупая случайность.

- Ну, положим, не такая уж она глупая, да и не случайность вовсе.

- Ладно. Ну, а если бы, скажем, ты на моей дочери женился, что ж, выходит, я тебя должен был бы с завода увольнять?

- На вашей дочери, Виктор Николаевич, я бы не женился ни за какие коврижки: у нее музыкальное образование, певица, а все кузнецы, как вам известно, глуховаты - не нашли бы мы с ней общего языка.

- Ну и правильно. За такого, как ты, она и не пошла бы: велика невидаль - кузнец! К ней инженер Карзанов сватается - не тебе чета. Что ж, прикажешь по этому случаю увольнять его с работы? У тебя ложное представление о семейственности, Алтунин: семейственность - это когда к легкому хлебу с маслом родственника пристраивают, чтобы жевать сообща. А кто же согласится грызть стальную болванку, раскаленную до тысячи градусов?

- Не пойду, Виктор Николаевич. Этика не позволяет.

- Да пойми ты, наконец: нынче все упирается в людей. А где я их возьму? Кому-кому, а тебе-то известно, из-за чего мы не можем реализовать мощности: недостает квалифицированной силы! Об этом на всех собраниях талдычим. Ну, а если насчет этики, то как прикажешь поступать с Ковтуновыми: вся семья в одном цеху? Их династией называют, в президиум сажают. Почет. Не могу же я из-за каких-то там формальных соображений Ковтуновых на другой завод отдать: берите, мол, для вас воспитали отличных мастеров! И представь себе, у Ковтуновых все этично получается: план перевыполняют, в ударниках комтруда ходят, премии всем идут.

- А как Самарин относится к моему назначению?

- Буду, говорит, приветствовать. На Сергея всегда можно положиться, как на самого себя.

Алтунина распирала досада: он отлично знал, что раз все "согласовано", Виктор Николаевич останется глух к любым доводам. Однако ж не на того напал.

- Со своего завода уходить не хочу, — сказал Алтунин твердо. — Согласен быть мастером, а то и по-прежнему бригадиром на большом прессе, но от должности заместителя начальника цеха категорически отказываюсь. Все.

Пронякин набычился, глаза налились льдистой влагой.

- Ничего не выйдет, Алтунин. Ишь заладил: хочу - не хочу. Это обывательская разнузданность. Мы, когда этот завод строили, в землянках жили, и то никто не говорил: "Хочу - не хочу". У нас тогда в ходу другое слово было: "Надо". И сейчас надо, чтобы ты Самарина замещал. Для завода надо. Партийный билет в кармане носишь? То-то же! Нечего из себя менеджера корчить. Не наниматься пришел, чтоб условия ставить. Мы тебя растили, щадящие условия создавали, пока ты студентом-заочником был, мы теперь и распорядимся тобой. Баста! А впрочем, пусть еще Лядов тебе мозги вправит!

Он набрал номер телефона.

- Это я, Пронякин. Вот воюю с Алтуниным: уперся - и ни в какую... Не хочет. Может, к вам направить?.. Что? Хорошо.

Повесил трубку, сказал раздраженно:

- Из-за вашего благородия сам главный инженер решил сюда прибыть. Приду, говорит, поклонюсь Алтунину в ножки: я человек не гордый, не то, что он.

Пронякин явно иронизировал, но Алтунин не обращал на это внимания: он решил не поддаваться ни на чьи уговоры.

Лядов вошел в кабинет стремительно, протянул Сергею руку, поздравил с окончанием института и сразу же приступил к делу:

- Что вас смущает, Сергей Павлович? Родственные связи?

- Не одни они... Да и какие там связи? Мы с Юрием Михайловичем встречаемся только у большого гидропресса. На охоту третий год собираемся - все никак не получается. И не такой Юрий Михайлович человек, чтобы родственнику спуску давать: он меня за всякий пустяк поедом ест.

- Так в чем же закавыка?

- Не уживемся мы с ним.

- Почему?

- Долго рассказывать.

- А вы все же расскажите.

- У нас в кузнечном хроническая недогрузка оборудования. Гидропрессы и паровые молоты простаивают. Уникальный гидропресс не всегда работает в полную силу. А то вдруг подвалят нам дефицита, и начинается штурмовщина. Проводим собрания, совещания, а дело не улучшается, огромный убыток государству.

Лядов сощурил свои голубые глаза. Постоянная открытая улыбка исчезла с его лица, оно сделалось озабоченным и словно бы постаревшим. Алтунин впервые заметил седоватую прядь в волосах главного инженера.

- Все правильно, — сказал Лядов тихо. — У вас в цехе действительно велик резерв мощности, пропускная способность оборудования значительно превышает установленную для цеха производственную программу. А что делать? Вы-то сами предлагали что-нибудь Самарину в смысле ликвидации этой самой недогрузки? — И взгляд его вдруг стал острым, а в самом вопросе угадывался жгучий интерес: мол, все мы бьемся над тем, как ликвидировать недогрузку, и ничего пока не добились, может быть, ты подскажешь что-нибудь дельное?..

Они сидели перед распахнутым настежь окном. Вдали синела тайга, задернутая знойной пеленой, а совсем близко сверкала река, и по ней сновали катера, медленно проплывали самоходные баржи. Жаркое, тяжелое лето.

Лядов терпеливо ждал ответа на свой вопрос. Он не любил людей, которые винят в заводских или цеховых недостатках всех и вся, а сами ничего рационального предложить не могут. На собраниях и совещаниях принято валить все на плохое планирование. Наверное, и Алтунин станет критиковать работу производственного отдела завода и планово-диспетчерского бюро цеха. А дело-то вовсе не в планировании. Если бы даже в производственном отделе сидели гении планирования, они все равно не смогли бы обеспечить полную загрузку кузнечного оборудования.

С тех пор, как в кузнечном цехе установили гидропресс-гигант для ковки уникальных слитков, дела здесь с каждым годом шли все хуже и хуже: он, как прожорливый зверь, беспрестанно требовал пищи, заказы для него приходилось изыскивать по всей стране, а остальное оборудование, на котором раньше производились большие поковки, и вовсе простаивало. Возник парадокс (экономисты назвали его "парадоксом научно-технического прогресса"): приобретение новой, высокопроизводительной техники, такой, как уникальный гидропресс или автоматические линии, привело к снижению рентабельности завода. А, казалось бы, все должно быть наоборот. И никто определенно не мог сказать: то ли это временное явление, то ли неизлечимая болезнь, потому что при модернизации завода слишком увлеклись, потеряли перспективу, заграбастали новой техники больше, чем нужно. Но от фактов не уйдешь: кузнечный цех в самом деле работал с большой недогрузкой, а люди там хотели трудиться по напряженному графику.

Призывы к ритмичности, к повышению эффективности производства приобретали в этих условиях привкус чистейшей демагогии. Цех и так выполнял месячные задания, давая продукцию отличного качества, полностью удовлетворял нужды завода. Однако он мог бы удовлетворять в те же сроки нужды еще пяти таких же заводов. Потому и приходилось беспрестанно изыскивать заказы на стороне, сплошь да рядом не отвечающие заводскому профилю. Завод осваивает производство драг с большой емкостью черпаков и автоматикой для улавливания золотых самородков, а кузнечный цех, обслуживая всех, кого угодно, дает преимущественно непрофильную продукцию, вплоть до гаечных ключей и кастрюль. Другого выхода нет: без ширпотреба совсем было бы скверно.

Самарин приспосабливался, штопая дыры, как мог. Свой кузнечный цех он считал тем самым подразделением, которым жертвуют сознательно, бросая в бой, пока другие накапливают силы.

О накапливании сил заботился прежде всего главный инженер завода. Для чего он их накапливал? Этого Лядов не говорил пока никому. Сперва нужно все обдумать, взвесить...

Положение в кузнечном цехе в общем-то мало беспокоило его. Даже о выгодах только для своего завода он сейчас не очень заботился. Лядов брал выше. Намного выше! Он вынашивал идею, можно сказать, высшего экономического ранга.

Если каждое предприятие станет заботиться только о своей выгоде, забывая общегосударственные интересы, может быть нанесен тяжелый урон научно-техническому прогрессу. По такому именно пути пошли на соседнем заводе - Втором машиностроительном. Прикидываясь "маломощными", решительно избегают всяких дополнительных затрат на модернизацию. Воспользовавшись правом самостоятельно формировать номенклатуру, почти прекратили выпуск дешевых изделий, пользующихся спросом у населения; им дела нет до этих запросов, они блюдут свою выгоду - выпускают только освоенную продукцию.

Добившись от министерства заниженного плана, систематически перевыполняют его, а значит, числятся в передовиках.

- Живем не тужим, даже богатеем понемножку, — хвастал главный инженер Второго машиностроительного Пригожин, сидя за чашкой чая на квартире у Лядова. — С вами нам тягаться нечего. Вы большой корабль, вам и большое плавание, пока не пойдете ко дну со своими экспериментами, напоровшись на какой-нибудь финансовый риф. А наше дело - всегда быть рентабельными, не то нас прихлопнуть могут. Вот и боремся за существование: рентабельность, прибыль - превыше всего...

- Так только кулаки в былое время существовали, — напомнил ему Лядов. — А прихлопнуть вас все равно прихлопнут. Я тоже об этом позабочусь для общей пользы. На фоне больших производственных объединений ваш завод выглядит анахронизмом.

- На наш век анахронизмов хватит, — посмеивался в ответ Пригожин. — За научно-технический прогресс мы страдать не собираемся, усложнять номенклатуру своей продукции - тоже.

Потому и процветал Второй машиностроительный. Принося скромную пользу, работал по напряженному плану. Текучести кадров там почти не было, так как дирекция не жалела денег на материальное стимулирование. Рабочим выплачивались индивидуальные премии за выполнение и перевыполнение личных месячных планов, квартальные премии за достижение и превышение уровня выработки. Премиальные выплаты на Втором заводе достигали двадцати процентов прямой заработной платы всех работающих, и все-таки заводская мошна не скудела.

Но все эти полумеры были не для Лядова. Он заботился об ускорении научно-технического прогресса и хотел, чтоб коллектив их крупного завода не замыкался в узкопотребительских интересах, а жил большими перспективами, был социально активным, решал крупные производственно-хозяйственные задачи.

Приспело время готовить встречный план на новый год. В плане, конечно, должно быть отведено свое место и кузнечному цеху. А это твердый орешек! Вот почему Лядов и заинтересовался так соображениями Алтунина.

- Самарину я предлагал вот что, — произнес Алтунин, хмурясь. — Надо объединить кузнечные цехи - наш и Второго завода. Сделать один цех, который обслуживал бы оба предприятия. А вернее, ликвидировать кузнечный цех на Втором заводе.

Лядов оживился.

- Ну и что Самарин?

- Да я, говорит, и слышать о таком не хочу!

- Я тоже не хочу, — сказал Лядов разочарованно. — И знаете, почему? У меня даже закралось сомнение; уж не заимствована ли вами эта идея у главного инженера Второго машиностроительного товарища Пригожина? Он все время пытается повесить нам на шею свой кузнечный цех с устарелым оборудованием... У нас свои прессы и молоты простаивают, а мы еще чужие добавим. Нам самим в пору бы реализовать излишнее кузнечное оборудование, да как это сделать? На многих заводах кузнечные цехи работают теперь с хронической недогрузкой. Это большая и, по всей видимости, пока трудноразрешимая проблема. Нет, Сергей Павлович, не здесь надо искать выход из положения. Я вас не поддержу.

Алтунин был обескуражен. А он-то считал свою идею блестящей, оригинальной! Хотел решить труднейшую проблему единым махом...

- А теперь по поводу вашего назначения, — заговорил опять Лядов после короткой паузы. — Можете считать его временным, если хотите. Понимаю вашу обеспокоенность тем, что не сработаетесь с Юрием Михайловичем. Хотя вам, по-видимому, и срабатываться-то с ним не придется. Вы, разумеется, знаете, что у Юрия Михайловича неважно со здоровьем. Сердце сдает. Но могу сказать по секрету: его дела совсем плохи. Справлялся у лечащего врача. Требуется длительное санаторное лечение. И то возьмите в расчет - пенсионный возраст... Но раз сам на пенсию не просится, увольнять резона нет. А подлечить надо. Вот тут вы и должны прийти на выручку - дать Юрию Михайловичу хотя бы немного отдохнуть. Он просит назначить именно вас. Доверяет. Надо уважить. О перспективах сейчас говорить пока рано. Одно могу обещать: с поля боя всегда выведем с честью. А сработаетесь с Юрием Михайловичем, будем только рады.

Доводы главного инженера убеждали, и Сергей заколебался. Должность никак не прельщала его, но в данном случае речь ведь шла о том, чтобы дать Самарину возможность спокойно полежать в кардиологической лечебнице.

- Мне бы хотелось посоветоваться с Юрием Михайловичем, — попросил Сергей робко. — Я с ним об этом не говорил пока.

Главный инженер пожал плечами.

- Советуйтесь.

Цех встретил Сергея привычным гулом, грохотом, свистом пара и сирен. У пышущих жаром нагревательных печей сновали рабочие. Вот из одной печи выдвинулась подина, на которой лежали рядком нагретые заготовки. Подручный кузнеца Песков навел самозахватывающие клещи, подвешенные к мостовому крану, клещи зубасто захватили раскаленный добела толстый диск и понесли к ковочному прессу. Привычная картина, но наблюдательный глаз Алтунин а подмечал каждое движение и подручного Пескова и кузнеца Бовыкина.

Все, что здесь происходило, он воспринимал нутром, так как продолжал чувствовать себя таким же бригадиром, как вот этот Бовыкин с широким медно-красным лицом и выгоревшими бровями, плотный, сильный, всегда злобно-радостно возбужденный, будто не ковкой занят, а борьбой не на живот, а на смерть. Он, конечно же, заметил Сергея, но сейчас было не до обмена приветствиями: ковка не ждет!

Алтунин постоял несколько минут, залюбовавшись действиями бригады. Работали хорошо. Люди были убеждены, что все идет у них так, как и должно идти. Не важно, будет Алтунин заместителем начальника цеха или не будет, от того ковка не остановится. А с недогрузкой начальство как-нибудь справится. Должно справиться!

Ухали молоты, вздыхали гидропрессы, бешено вращались дробеметные аппараты, очищающие поковки от окалины. Все здесь шло своим чередом.

Группа рабочих была занята пуском газовой печи после ее ремонта. Опытный нагревальщик Коля Рожков перед устьем одной из горелок зажег костерок. Когда костерок разгорелся, Коля проворно приоткрыл задвижки на воздухо- и газопроводах. Вспыхнул голубым пламенем газ. Рожков увеличил подачу воздуха и газа.

Бригадир Каретников склонился у поворотного стола одного из гидропрессов. Проверяет длинным кронциркулем ширину кольца, пышущего белым жаром. Кольцо большущее. После каждого нажатия пресса оно поворачивается вместе со столом, а Каретников все колдует и колдует над ним со своим паучьим кронциркулем. Так же вот совсем недавно колдовал у раскаленных заготовок и Алтунин.

Постояв у этого гидропресса, Сергей заторопился к другому - уникальному. У Сергея были особые отношения с той гигантской машиной, занимающей целый пролет. Если кому-то - тому же Лядову - она казалась ненасытным зверем, то Сергей видел в ней совсем иное: не зверя прожорливого, а доброго работягу, который хочет трудиться по напряженному плану, скорее отработать средства, затраченные на его постройку, а ему не дают развернуться в полную силу... Недогрузка...

С непонятной грустью смотрел Сергей на эту голубовато-зеленую громадину высотой в многоэтажный дом, на массивные стальные колонны и рабочие цилиндры, там, наверху. Теперь за пультом управления другой бригадир - Носиков...

- Ладно, не осуждай, — сказал Сергей гидропрессу. — Я ведь не сам ушел от тебя - заставили. Ты у меня тоже с высшим образованием, да еще с программным управлением. Должен понимать. Я к власти не рвусь. Могу поклясться бородой начальника мартеновского цеха Мокроусова... Бывай!..

У кабинета Самарина Алтунин тоже постоял - перевел дух и лишь после того открыл дверь.

Самарин бросился навстречу, обнял. Они расцеловались трижды.

- Поздравляю с инженерским дипломом! Порадовал старика! — ворковал Юрий Михайлович. — Докладывай все по порядку. В отделе кадров был?

- Был.

- Оформился?

- Нет.

- Почему?

- Этика мешает делать карьеру.

Юрий Михайлович хмыкнул, сделал руки крендельками. Он был все такой же, каким Сергей знал его всегда: свекольно-красные пухловатые щеки, острый молодой взгляд, чуть с хитринкой, запрятанный в суженных веках. Такой - и не такой: шея заметно подсохла, спереди под кожей будто натянуты струны; седины прибавилось.

- А я тут для тебя всю документацию подготовил, — сказал он. — Хоть сегодня приступай к исполнению обязанностей.

Они присели на стулья.

- Не торопи, Юрий Михайлович.

Сергей думал, что Самарин рассердится. Но тот как-то сразу сник, опустил плечи, и взгляд его потерял молодую упругость.

- Тут такое дело. Сергей, — сказал он непривычно мягко и даже просительно, — худо мне. Даже моя старуха не знает, как худо. И Кирке ничего не говорил. Тебя тоже прошу не волновать их... Укладывают врачи в срочном порядке на углубленное обследование и лечение. Может, в Москву самолетом отправят.

- На сколько укладывают-то?

Самарин опять хмыкнул.

- Могут и совсем уложить. Живешь, пока мышь головы не отъела. Или как в наше время старики говаривали: живи - почесывайся, помрешь - свербеть не станет. А в общем-то на два-три месяца отпускают. Там видно будет.

- Два месяца! Так я за два месяца тут дров могу наломать... Может, кого другого на время замом? Того же Петра Скатерщикова. С отличием окончил.

- Молодец Петро. Его на Второй машиностроительный в начальники кузнечного цеха ставят. Говорят, дал согласие.

Алтунин был неприятно поражен. Только что виделись со Скатерщиковым в институте, а Петр даже словечком не обмолвился о том, что уходит на Второй машиностроительный. Может, боится спугнуть счастье? Мол, наболтаешь всем, а там, на Втором, раздумают... И все же мог бы по старой дружбе совета попросить. Но, оказывается, совет Алтунина, которого берут в свой цех всего лишь замом начальника цеха, Петеньке не нужен. Ну, дела!..

- Сам знаешь: нет другого. Да и не доверю я цех другому, — говорил между тем Самарин. — Очень уж сложная обстановка сложилась. Запутались мы с дефицитом совсем, все планирование пошло насмарку. Можно сказать, держимся на интуиции нашего экономиста Пудалова. Если бы не он, покатились бы вниз... А с другой стороны, хроническая недогрузка оборудования. Из-за нее непрофильной продукции даем иногда больше, чем основной. А у меня одна голова, и та на ниточке. Вся надежда на Пудалова...

Алтунин почему-то недолюбливал этого Пудалова. А почему, сам не понимал. Пудалова уважали все - и рабочие и инженеры: он знает номенклатуру деталей на память, играючи определяет размер партии и срок запуска штамповок, рассчитывает загрузку участков, ведет учет расхода материалов. Зовут его шутейно "наш компьютер папа Пуд".

"Папа Пуд" незаменим. Стоит ему заболеть или уехать в отпуск, как в цехе наступает период путаницы и неразберихи. Крепко забрал Пудалов в свои пухленькие руки всю производственную программу кузнечного цеха.

Самарин дорожит Пудаловым. И сейчас наказывал Сергею:

- Ты с Игорем живи в мире: он мужик толковый, хоть и с норовом. Смирен пень, да что в нем? А сам не мудри. Пообвыкни сперва. Помни главную заповедь всякого начальника: властью следует пользоваться осторожно.

Юрий Михайлович как-то незаметно отмел все возражения Сергея, похлопал его по плечу.

- Иди, иди в отдел кадров, оформляйся. Цех всегда был твоим, а подамся на пенсию - станешь вместо меня. Конечно, мне и сейчас можно бы в отставку, да хочется тебя поднатаскать, подготовить достойную смену. Вот и будут тебе эти два-три месяца вроде стажировки...

По дороге в отдел кадров Сергей завернул в бюро автоматизации и механизации, где по-прежнему работала Кира.

Ему хотелось сразу же после получения диплома броситься к ней, но не вышло: вызвал Пронякин. И теперь, поднимаясь на второй этаж административного корпуса, Сергей представлял, какой радостью осветится ее лицо: один из них стал инженером!..

Поженились они три года назад, и, казалось, нет на свете пары счастливей. Да так оно, пожалуй, и было сперва. Много ездили: в Ленинград, к Черному морю, в Москву, в страны народной демократии по туристическим путевкам. Открывали для себя огромность мира, захлебывались от восторга и новизны впечатлений.

Когда получили отдельную квартиру, Кира сказала:

- Начинается эпоха научно-технического прогресса в быту. У тебя есть серьезные возражения против холодильника "ЗИЛ", цветного телевизора и полированной стенки?

- Полированная стенка? Это где и что оно такое?.. И почему холодильник зовется "ЗИЛом"? Я думал, завод имени Лихачева выпускает только автомобили.

- Ты, Алтунин. глубокий невежда, отсталый человек. Но квартиру мы должны обставить по-современному.

- Современная мебель мне кажется вроде бы несерьезной. Раньше какой-нибудь шкаф-буйвол отражал сущность своего хозяина. А сейчас что? Стандарт, бутафория. Идешь по квартире осторожненько, как бы эту чертову фанеру не переломать.

- А еще водишься с научно-техническим прогрессом! В душе у тебя косматый консерватизм. Я старую мебель прямо-таки терпеть не могу. Так и кажется, будто старые вещи и старые стены впитали вместе с запахами и переживания всех своих прежних хозяев. Подходишь к древнему хромому столу, а он молча косится, наблюдает за тобой, осуждает по-стариковски: "Молодежь не та пошла! Вот в наше время..."

- Тебе бы, Кирюха, в научные фантасты!

- Обойдусь...

Стенка из полированного дерева заняла в их гостиной все пространство от пола до потолка. В нише появился зеленый диван. На ковре темно-коричневых тонов разместились зеленые же кресла облегченной конструкции, низкий столик. А над столиком повис светильник в виде молочно-белого шара.

Нечастым гостям Сергей говорил:

- Ей-богу, не виноват, все она. Я не привык к мещанскому уюту.

Кира не возражала и даже гордилась молчаливо порядком в квартире. Но книги и бумаги обладают, наверное, особым свойством - быстро захламлять человеческое жилье. Прошло каких-нибудь три месяца, и гостиная безнадежно утратила тот "мещанский" уют, который так согревает душу человеку, хорошо поработавшему в течение дня. И Сергей и Кира словно бы не замечали этой перемены. Им было не до уюта: трудились по восемнадцати часов в сутки, задыхались от нехватки времени. У каждого была своя жесткая программа. Оба знали: только великим, упорнейшим трудом человек по-настоящему может утвердить себя и свое дело. Живей, живей, без остановки!.. Тут у них было полное единомыслие. Они жертвовали театром, кино, урывками смотрели телевизор, сидя в тесном окружении все тех же книг и учебников.

В чете Алтуниных жило твердое убеждение: только знания являются прочным фундаментом всякой личности, каким бы делом эта личность ни занималась. Они оба принадлежали к той породе современной молодежи, которая очень четко и рационально формулирует свою программу: быть компетентными! Знание не только свет, знание - это компетентность, а с повышением компетентности возрастает удельный вес человека.

Ни Кира, ни Сергей не пеклись о карьере. Добиваться высот в любимом деле, которому посвятил жизнь, еще не значит быть карьеристом. Невежду на высоты выбрасывает волна случая, а они были слишком горды, чтобы брать не принадлежащее им по праву. Потому и работали так исступленно, просиживая вечера за одним столом в полном молчании, со сжатыми ртами, забыв друг о друге и обо всем на свете.

Лишь устав до изнеможения, Кира отрывалась от книги, смотрела на Сергея, и губы ее дрожали в усмешке. Тогда он швырял книгу, подходил к ней, прижимал ее голову к своей груди.

- Ну, старуха, будем шабашить! Хочешь, я тебе в чувствах объяснюсь?..

Случались, конечно, и ссоры, омрачавшие их семейную жизнь. Иногда Кира словно бы отчуждалась от него, уходила в себя, с удивлением оглядывалась вокруг, будто пыталась вспомнить что-то очень важное, но крепко забытое. И тогда Сергею казалось, что он знает Киру не больше, чем в первый день их знакомства: она вроде бы умышленно утаивала от него что-то основное в своем характере. А когда Сергей допытывался, сердилась:

- Не фантазируй. Никаких тайн от тебя у меня нет.

- У каждого есть свой скрытый мир, вторая натура.

- Слыхала. Но за тобой что-то ничего подобного не замечала. У тебя все на виду. Одна натура и один неизменный принцип: чем больше человек кует - тем выше ему цена; интеллект должен идти от кувалды и парового молота.

- А чего ты от меня хочешь?

- Да ничего не хочу. Разве можно требовать от человека, чтобы он был интереснее, чем есть на самом деле? Вот я вычитала в одной философской книжке: есть люди, которые всю жизнь произносят про себя бесконечный монолог - они всегда убеждены в своей правоте, для них все ясно. Но человек становится личностью в полном смысле лишь тогда, когда от монолога переходит к диалогу, к жестокому спору со своим воображаемым оппонентом, противником самого себя. Считается, что внутренний диалог - феномен культуры. Вот я иногда и пытаюсь выяснить, есть ли у тебя внутренний, беспощадный к тебе собеседник. Или ты только и занят тем, что произносишь свой железный монолог?

Она его дразнила, а он сердился всерьез, начинал казаться самому себе скучным, неспособным увлечь ее. Стремясь развить в себе культуру мышления, набрасывался на книги по философии, по психологии. Читал заграничных авторов, но та далекая жизнь, наполненная непонятными ему страстями, казалась мелкой, уродливой и не возбуждала желания окунуться в нее, прожить ничтожными страстями, без настоящей борьбы и без разумного утверждения своей личности. Для него это было вчерашним днем человечества. А его манило то, что пока еще за чертой горизонта: будущее. Именно потому Алтунин обратился к научной фантастике. И тоже разочаровался: в интерпретации фантастов, во всяком случае, многих из них, слишком уж увязших ногами в прошлом, будущее выглядело бездушным царством машин, якобы создающих удобства человеку, а сам человек представал заурядным обывателем с мелочными интересами, лишенным духовной мощи и духовной красоты. Сергей же и в этих книгах хотел ощущать кипение больших, социальных страстей. Но, видно, чтобы осмыслить будущее, нужно самому жить в нем постоянно, хотя бы разумом, видеть в сегодняшнем ростке завтрашнее дерево.

Алтунин пытался осмыслить свою собственную жизнь и находил в ней много несовершенств. Пока он был один, эти несовершенства как-то стушевывались; но теперь он каждый миг, каждый час находился на виду у другого существа, которое, конечно же, относилось к нему со скрытой улыбкой, а то и с откровенной иронией.

Будучи человеком физически сильным, Сергей при разговорах с Кирой частенько чувствовал себя духовно неуклюжим. Хотел ей нравиться, но не знал, как этого достигнуть. Если бы она могла догадаться, какие диалоги клокочут у него в голове, какие жестокие споры ведет он сам с собой! Да разве это мыслимо? А сам ведь тоже не скажешь ей об этом - нехорошо, нескромно духовно обнажаться до такой степени даже перед собственной женой.

Иногда ему начинало казаться, что Кира больше не любит его. Что-то было такое, что их сблизило на какое-то время, а потом она, сравнив его с кем-то другим, наверное, поняла, что у того, другого, ум острее, чувства тоньше, и появилась неудовлетворенность семейной жизнью, стремление к обособленности.

И тогда глухая тоска закрадывалась в сердце Сергея. Тоска и ревность. Раньше он не представлял, что можно так исступленно и мерзко ревновать, когда свет мутится в глазах, а жизнь становится постылой. Но пароксизм проходил, проносился опустошающий душу смерч, и Алтунин с удивлением спрашивал себя: что это было?

Но это было. Дикое, темное, со скрежетом зубовным. Можно укреплять свой дух чтением брошюрок по этике, но от ревности человек, наверное, не избавится никогда. Даже в отдаленном будущем. И сколько ни облагораживай себя, ссоры все чаще вспыхивают по пустякам. Кира с болезненным пристрастием оберегает свою независимость, считает позором отчитываться за каждый свой шаг. Где была, почему задержалась? Почему прогуливалась по городу с таким-то и таким-то? Она отмалчивается. А Сергей бесится. В конечном итоге дело не в самоотчетах, а в открытости поведения. Мужу всегда интересно, чем жила жена целый день. А когда он начинает рассказывать о себе, она вроде бы и не слушает. Она знает: в жизни Алтунина ничего примечательного быть не может. Куешь, ну и куй себе на здоровье!

Самая крупная ссора произошла вчера. Ссору, собственно, спровоцировал он, сам того не желая.

- Все! — сказал Сергей. — Завтра получу диплом, и ты уж изволь в награду родить мне сына. Недаром говорится: дом, где нет детей, мертв.

Он не предполагал, что эти в общем-то безобидные слова вызовут взрыв.

Но взрыв произошел. Он давно назревал, Алтунину хотелось иметь ребенка. Думалось: поженимся, пойдут дети. Как у всех нормальных людей. Вон Петя Скатерщиков, не успел жениться - и уже дитё. Так и должно быть. И мать Сергея, и Юрий Михайлович, и Кирина мать - Зоя Петровна ждали внука или внучку. Самарин спрашивал иногда вроде бы в шутку:

- Когда же у вас намечается демографический взрыв?

Сергей смущался, бормотал:

- Кира хочет сперва окончить институт.

Юрий Михайлович укоризненно покачивал головой.

- Отказываюсь понимать нынешнюю молодежь. Сперва - институт, потом - кандидатская, потом - докторская, а там и жизнь прошла без детского смеха. Мы в войну не боялись - рожали, воспитывали. И представь себе, тоже учились. Степень или диплом никогда не поздно получить, а вот детками обзаводиться нужно сразу же, чтоб, значит, семейное счастье не раскололось. Тут уж ты должен настойчивость проявить.

Что мог ответить ему Сергей? Он целиком был согласен с Юрием Михайловичем. А Кира твердила свое:

- Я должна окончить институт. Превратить меня в няньку еще успеешь.

- Ну, сделаешь перерыв в учебе, в работе, — увещевал он, — Многие так делают.

- Нет уж, избавь меня от этого. Я сама знаю, когда мне обзаводиться потомством.

От подобных разговоров обоим становилось тягостно. Ему хотелось, чтобы их семейная жизнь была крепкой, как безупречный стальной слиток, а в ней словно бы появлялись пустоты и рыхлоты. Кира все чаще задерживалась по вечерам в институте. Алтунин невесело шутил:

- Так происходит отмирание семьи. А мы-то раньше гадали, как это будет на деле?..

И вот вчера она с каким-то надрывом и злобой закричала:

- Тебе не надоело тянуть из меня жилы? Все, что ты говоришь, — грубо, бестактно. Я не хочу сейчас иметь ребенка! Понял? И отстань...

Он тоже обозлился.

- Почему? Не умеешь?

- Хочешь знать, почему? Так знай: я устала от тебя. У тебя примитивные, архаичные представления обо всем. Ты вызываешь во мне чувство протеста, и чем все кончится, не знаю.

Но усталой она не выглядела: высокая, розовощекая, голову держит прямо и гордо. Походка непринужденная, свободная, и молодые люди на улицах останавливаются, чтобы поглядеть ей вслед.

- Ты разлюбила меня?

Она не отозвалась. Этим Сергей был взбешен до крайности. Так вон, оказывается, что! Она от него устала... Может быть, уже появился хлюст, который увивается за ней и от которого она не устает? Не знает, видите ли, чем все кончится. Знает, конечно: задумала уйти. Ушла бы сейчас, да отец в плохом состоянии, боится своим поступком добить его...

Слепая ревность совсем захлестнула Сергея. Жизнь показалась никчемной, пустой. Ради чего все? Ради чего?.. Учеба, диплом, работа... Ей не нужны его усилия. Пусть все катится к чертям собачьим.

Не отдавая себе отчета, он кинулся к двери, но Кира загородила дорогу.

- Не теряй чувства юмора, Алтунин, не смеши людей. Я тебя люблю. Но ты и все вы решили извести меня, требуя, чтобы я немедленно рожала. Это нечестно. Тут и электронная машина зарычит. Окончу институт - рожу тебе в виде компенсации двойню.

И они помирились. Но тяжелый осадок на сердце остался.

...Сейчас Кира бросилась ему на шею, обдала лицо волной каштановых волос.

- Показывай диплом! Ты, Алтуня, — гений! Подарки получишь дома. И даже не хочу скрывать, какие: во-первых, японский магнитофон, о котором мечтал.

- А во-вторых? Видишь, я сгораю от любопытства.

- Во-вторых, я дарю тебе себя на целых двадцать четыре дня: достала две туристических путевки в Болгарию! Через пять дней едем.

Он легонько отстранил ее, наморщил лоб. Она посмотрела на него с удивлением.

- Ты не рад?

- Спасибо. Рад, конечно. Но тут непредвиденное обстоятельство... — Он запнулся.

- Никаких обстоятельств! Отступать поздно. Тебе положен отпуск. Мне - тоже.

Он совсем растерялся, не знал, как ей объяснить.

- Кира...

- Да.

- Я сейчас иду в отдел кадров.

- Ну и что?

- Юрия Михайловича кладут на углубленное обследование.

- Знаю. Но ты здесь при чем?

- Он просил меня принять должность заместителя начальника цеха, то есть заменить его. И Лядов просит.

- Ничего не понимаю. Зачем тебе это? Да и нехорошо как-то. Папа - трудный человек, ты же знаешь... Начнутся раздоры... Мне казалось, ты перейдешь на другой завод. Можно ведь и в другой город уехать, в Иркутск, например.

- Юрий Михайлович тяжело болен. Кто-то должен хотя бы на время... заменить...

Она горько рассмеялась.

- И ты растаял, согласился!

- Согласился.

Ее лицо сразу сделалось злым, губы превратились в узенькую белесую полоску.

Она поправила волосы, сказала с откровенной иронией:

- Все-таки я считала тебя умнее, Сергей. И человечнее. Клёников ждет не дождется должности зама, он ее заслужил, а ты становишься ему поперек дороги. Некрасиво. Все некрасиво. А еще об этике да моральной грани свободы любишь рассуждать. У Клёникова - семья, трое детей, а самому уже под сорок. Ты холодно лишаешь его будущего. Вот он, тут, весь твой гуманизм. Ну да ладно. Заменяй папу. В Болгарию поеду одна. Впрочем, не одна. Твою путевку передам кому-нибудь из института, хотя бы преподавателю сопромата Горскому или однокурснику Шадрикову.

Она била холодно, расчетливо, стараясь опять пробудить в Алтунине ревность. И он знал: уедет. Упрямая. Всегда настоит на своем. Чтобы проучить... За что?

"А вот возьму и откажусь от должности, — думал он ожесточенно. — Раз родная дочь не жалеет Самарина, почему я должен? Она права: найдут замену. Выпутаются. Тот же Клёников или Голчин... Может, в самом деле уйти на соседний завод или же уехать отсюда?.."

Самарина увезли в больницу ночью. Острый сердечный приступ. Сергей и Кира не сомкнули глаз до рассвета: волновались, караулили телефон.

- Прости меня, Сергей, за эгоизм, — сказала она просяще. — Я не знала, что папа так плох. Ни в какую Болгарию не поеду.

- Ну, это, положим, малодушие. Выкарабкается Юрий Михайлович. Поезжай.

- Нет. Не поеду. Ты можешь ехать, если хочешь.

- А что мне там делать без тебя?

- Отдохнешь. Иногда появляется желание хоть на несколько дней освободиться от всего. А с другой стороны, если ты уедешь, то кто же заменит папу? Кто?..

- Не знаю. Наверное, Клёников... Голчин - большая умница. Я ведь, по твоим представлениям, что-то вроде недоумка. А недоумок не может брать на себя такую ответственность. В Иркутск переберемся. Там пока-то раскусят...

- Не терзай меня. Я была неправа. Этого достаточно? Или стать на колени?.. Ну, поколоти меня!

Он притворно нахмурился.

- Ладно, в другой раз...

Зазвонил телефон. Оба кинулись к нему. В трубке гудел басовитый рык Пронякина:

- Сергей Павлович? Иди прямо в цех, а не в отдел кадров. Анкеты тебе в кабинет принесут: заполнишь, подпишешь. Цех без хозяина. А заказ срочный, сам знаешь...

Алтунин помолчал.

Начальник отдела кадров подул в трубку.

- Ты меня слышишь?

- Слышу.

- Так почему молчишь?

- Думаю.

- Некогда думать. Приказ директора: через полчаса быть в цехе.

- А почему бы не назначить Клёникова? Он достоин.

- Начальство лучше знает, кто чего достоин. Кандидатуру Клёникова отмел Лядов. И Ступаков его поддержал.

- Почему?

- Почему, почему... По тому самому. Значит, не подходит - и дело с концом. А если хочешь по-научному, то Лядов говорит: ваш Клёников не видит цех как единую систему. Уразумел?

- Уразумел.

- Тогда не трать времени на пустые разговоры.

- Хорошо. Выезжаю.

Кира обняла его, взгляд ее умолял: "Иди, Сережа, иди..."

2

Кабинет Самарина был просторным, здесь Юрий Михайлович собирал начальников участков и начальников смен, проводил совещания. Большой стол стоял у самого окна: на нем - телефоны, селектор, промышленное телевидение. Была тут и такая штука, как система радиопоиска - карманный транзисторный приемничек, который Самарин всегда носил с собой; где бы ни находился Юрий Михайлович - на участке ли, на складе ли - главный диспетчер завода с пульта-кодировщика мог вызвать его, передать оперативную информацию. Сейчас приемничек молчал: никто не вызывал Алтунина, не передавал ему информацию. На втором, узком и длинном столе, за которым во время совещаний рассаживались начальники участков, как всегда, лежали карандаши и чистая бумага. Все просто, современно. Ничего лишнего, что отвлекало бы внимание. Только кресло Самарина вносило некоторый диссонанс: громоздкое, глубокое, под белым чехлом и с вдавленным сиденьем.

Когда-то кузнец Алтунин заходил сюда с непонятной робостью, а теперь надо вот самому усаживаться в самаринское кресло. Но он отодвинул это кресло в угол и поставил себе стул. Обыкновенный стул с подушечкой из какой-то синтетики.

Алтунин все не мог освоиться с мыслью, что сейчас в кузнечном цехе он главное лицо. И главный ответчик за все: за ритмичность работы, за выполнение заказов, за состояние техники, за каждого человека. Решительно за все, что здесь случается и случится. Самая горячая точка разросшегося за последние годы кузнечного цеха не у паровых молотов, не у гидропрессов, не у нагревательных печей, а в этом вот кабинете.

Пока тут хозяйничал Самарин, можно было запросто обвинить его в утрате чувства технического прогресса, вгрызаться во всякую мелочь, строить из себя новатора или, как выражался сам ехидный Юрий Михайлович, "лежа на соломе, критиковать с ковра".

Чужими руками всегда легко жар загребать.

Теперь Юрий Михайлович в больнице. И выкарабкается ли? А если и выкарабкается, то отправят еще долечиваться в Москву или в Новосибирск, и застрянет он там на неопределенное время.

Сергей тяжело уперся руками в стол. Глухая тревога завладела им. Он не привык трусить, а сейчас омерзительный страх заполз в душу.

Чувство технического прогресса... Совсем недавно оно казалось Алтунину самым важным из всех. Их много, не прирожденных, а постепенно выработанных в себе чувств, в результате преодоления некой внутренней инерции. Но какое из них может сравниться с чувством ответственности?..

Сергею вдруг показалось, будто он перестал понимать что-то в происходящем на заводе. Очень уж на малом участке приходилось ему все эти годы решать производственные проблемы: бригада! Ведь бывает и так: в бригаде все хорошо, а в цехе плохо. Цех на первом месте, а завод в прорыве. Всякое бывает.

Раньше Алтунин считал это в порядке вещей: и штурмовщина и неритмичная работа в цехах - все воспринималось как неизбежность, глубокими корнями вросшая в основной производственный процесс. То была своеобразная форма приспособления к труднопостижимым процессам, которые начинаются где-то там, за воротами их завода: не выполняются в срок другими предприятиями кооперированные поставки, не поступают своевременно сырье и материалы, не хватает металла, рабочей силы, и так до бесконечности. Тогда мало заботились о прибыли, о рентабельности, о реализации изделий.

Потом началась ломка этого привычного уклада внутризаводской жизни. Завод перешел на новый порядок планирования и экономического стимулирования, на самоокупаемость, на полный хозрасчет. Сверху, из главка, указывали лишь номенклатуру важнейших изделий, остальное формировал сам завод. Здесь же, на заводе, разрабатывались проекты перспективных планов. Обиходными сделались такие слова, как прибыль, кредит, рентабельность, эффективность производства и управления.

Основным показателем в работе цеха стал конечный результат: отгрузка готовой продукции. Хорошо ее сделаешь - быстрее реализуешь! Плохо сделаешь - можешь вообще не реализовать, и не видать тебе фонда поощрения. Крепко сплетено. В большой чести оказались экономисты, всякого рода лаборатории экономики, общественные бюро экономического анализа и нормирования труда. За последние три года завод ни разу не хлопотал о дотациях: все делалось за счет внутренних резервов. И они, эти резервы, по всей видимости, неисчерпаемы - нужно лишь поискать хорошенько. Пока взято только то, что лежало на поверхности.

На первый взгляд все как будто бы хорошо. Но за этим кажущимся благополучием скрывается хроническая недогрузка молотов и прессов в кузнечном цехе. Она была там и раньше, но тогда за это расплачивалось государство. А теперь расплачивается цех. Поскольку в кузнечном цехе падала реальная прибыль, он становился как бы нерентабельным, а значит, снижался поощрительный фонд. Рабочие брали расчет и уходили на Второй машиностроительный. Удержать их было трудно.

Вот в этакой-то обстановке и принял Алтунин цеховое хозяйство из рук Самарина. Принял, вовсе не намереваясь в отсутствие хозяина проводить тут какие-либо реформы. Зачем? О тяжелом положении в цехе знает главный инженер, знает директор, знает партком. Этим как бы узаконивается все, и с Алтунина спрос невелик. Он должен хотя бы сохранить то, что есть, А вернется Самарин - можно спокойно работать за его широкой спиной. Начнутся конфликты с ним - есть другие цехи и службы, есть соседний завод. Можно, наконец, работать и в своем цехе, скажем, начальником участка или технологом. Лучше всего технологом, хотя Самарин не раз говаривал:

- Ежели у тебя не развиты черты, важные для управленческого труда, можно подаваться в технологи. А черты те: с одной стороны, умение ладить с людьми, а с другой - не давать людям садиться себе на шею.

Он, разумеется, шутил. Наука управлять куда сложнее! Но в одном Самарин был прав: управление производством - одновременно, наряду со всем прочим - предполагает и управление психологическим моральным климатом на предприятии. Когда Юрий Михайлович советовал Алтунину пользоваться властью осторожно, он, наверное, имел в виду как раз это. Алтунина всегда тянуло к технике, к технологии. Ему казалось, что именно здесь скрыты главные резервы производства. К управленческой деятельности в общем-то не рвался и не мог сказать наверное, развиты ли в нем те самые черты, которые Самарин определил, как "важные для управленческого труда". Опыт руководства бригадой ничего тут еще не доказывал.

И сейчас, оказавшись в самаринском кабинете, Сергей продолжал ломать голову, почему именно его, Алтунина, назначили заместителем начальника цеха. Конечно же, не потому только, что этого захотел Юрий Михайлович. У директора Ступакова железный характер, у него «по-родственному» не пройдет. Подай деловые качества... Почему не назначили Клёникова? Клёников не видит цех как единую систему? Формулировка явно лядовская. А откуда Лядов взял, будто Алтунин видит кузнечный цех как единую систему? И что это такое: единая система?..

Сергей почти неосознанно лукавил сам с собой. Он-то прекрасно понимал, почему не назначили Клёникова. О нем ведь и Самарин сказал как-то:

- Кабы на коня не спотычка, так ему и цены не было б. Клёников дальше своего носа ничего не видит. На участке - бог, а цех не потянет, хоть и хорохорится. Работать с людьми и умеет - не отнимешь, а вот самостоятельно решать задачи в масштабе цеха - пас. Широты не хватает.

Характеристика хоть и расплывчатая, но в ней тоже зерно есть: Клёников, выбившийся упорным трудом своим из кузнецов в начальники участка, где-то на полдороге утратил чувство перспективы, перестал учиться, не понимает, что основой современного руководства производством является научная организация труда. А Алтунин это понял: в институте втолковали, да и сам о многом стал догадываться, наблюдая за такими руководителями, как Ступаков и Лядов.

Было время, когда Сергей воспринимал директора завода просто как главное должностное лицо: оно всегда где-то там, в административных высях, отвечает за все и ни за что конкретно. У директора обширный штат заместителей, помощников, начальников служб. Сиди себе в кабинете, выслушивай доклады, покрикивай на отстающих, лишай их премии и тринадцатой зарплаты. Чего в том трудного?

Но теперь Алтунин, умудренный высшим образованием и опытом, смотрел на директора другими глазами. И чем больше осознавал он ту огромную ответственность, которая лежит на Ступакове, тем меньше его самого привлекала управленческая деятельность. Сергей словно бы стал побаиваться ее. Директор кипел в адовом котле огромных и очень часто неразрешимых проблем. Что ни вопрос, то глыба. Освоение новой продукции и повышение ее технологического уровня, например. Или совершенствование организационной и производственной структуры завода для углубления и развития специализации. Или совершенствование хозяйственного расчета, перевооружение основных цехов, внедрение автоматизированной системы управления... Тысячи вопросов и проблем, названия которых звучат как заклинания. Есть, наверное, и такие, о которых Алтунин до сих пор не имеет даже отдаленного представления.

Директор беспрестанно занят выработкой решений. И это мучительное, сложное дело. Чтобы выбрать из сотен других наилучший вариант решения и такой же оптимальный вариант методов и средств его реализации, Ступаков использует наиболее квалифицированных специалистов, привлекает партийную, профсоюзную и комсомольскую организации, весь многотысячный коллектив завода. Ему-то хорошо известно: принятое им решение будет определять и производственные успехи и психологический климат в коллективе. Он не просто администратор, он ученый, в совершенстве владеющий искусством анализа. Директор дотошно анализирует состояние своего завода, весь уйдя в себя. В его голове беспрестанно идет процесс выбора альтернатив. На заводе во всем свои альтернативы.

Ступакова считают властным. И это так. У него сильно развиты волевые качества. Без этого он тоже не был бы полноценным руководителем огромного завода. "Властная мотивация", так сказать, приказное воздействие на людей необходимы ему для реализации своих решений. Он командующий, для него наука управления - прежде всего наука побеждать.

Ни одному ученому не приходится сталкиваться с такой, например, штукой, как "комплексные производственно-хозяйственные задачи, имеющие уникальный характер". Звучит это вроде красиво, но за уникальные задачи Ступаков всякий раз расплачивается бессонными ночами, огромным нервным напряжением, своим здоровьем. За каждой из таких задач кроется то или иное непредвиденное обстоятельство, когда приходится срочно перестраиваться всему заводу: скажем, выполнение внеплановых заданий или грубое нарушение обязательств поставщиками сырья и материалов... "Уникальных" задач столько, что можно голову сломать. А ты думай. Думай и решай. Ты за все в ответе, никакой штаб тебе не поможет, если не умеешь командовать, распоряжаться, решать альтернативы, оперативно вырабатывать и реализовывать свои решения...

Теперь Алтунин, когда думал о Ступакове, представлялся сам себе маленьким и беспомощным. Чем выше звено управления, тем больше возрастает роль организаторского таланта и компетенции. Легче всего тому, кто изо дня в день занят повторным выполнением обычных задач. Куда проще уйти с головой в технику, в технологию, иметь дело с машинами, с готовой продукцией, а не с людьми. Управлять людьми и радостно и тягостно, так как все они и всегда чего-то ждут от руководителя. Сочувствия - вот чего страстно желает человеческая натура; даже самый расхлябанный работник ищет у руководителя сочувствия, считая претензии к нему со стороны коллектива завышенными.

До сих пор Алтунину приходилось иметь дело главным образом с рабочими своей бригады. Тут не требовалось особого искусства в смысле контактов с людьми. В бригаде он был первый среди равных - такой же рабочий. Знал сильные и слабые стороны каждого, мог оценить любого по его отношению к труду. А теперь надо вступать в деловые отношения и с заводским начальством и с руководителями других цехов, с экономистами, с технологами - с десятками и сотнями людей, о которых раньше знал только понаслышке. Раньше все они были как бы над ним, а сейчас он должен давать приказания многим из них. И приходится раздумывать над этим самым искусством контактов, искусством общения.

Искусство общения с людьми - дело тонкое, почти неуловимое. Как разговаривать, например, с тем же Клёниковым, который встретил выдвижение Алтунина недружелюбно, даже злобно? Едва цедит слова сквозь зубы, А общаться с ним нужно изо дня в день. У Клёникова - важнейший участок. Клёников - старший мастер, и у него в подчинении сменные мастера, для которых он авторитет. Мастера, конечно, ждали повышения для Клёникова, и кто-нибудь из них надеялся запять его место. А надежды-то не оправдались...

Поговорить с Клёниковым доверительно? Да он и слушать не станет. Клёников считает себя обойденным, в открытую обвиняет Самарина в семейственности, собирается куда-то писать, жаловаться. Он оскорблен до глубины души. Столько лет лез из кожи, чтоб вывести участок в передовые. И вывел, показал, на что способен. А тут приходит зятек - и пожалуйста: Клёников вроде бы недостоин выдвижения! Горько и противно. Никакими ссылками на прогресс и повышенные требования к стилю работы современного руководителя Клёникова не убедишь: он считает себя самым современным, самым деловым. Уж он навел бы порядок в цехе!..

Экономист Пудалов внешне любезен, но Сергей знает: этот привык безраздельно распоряжаться производственной жизнью цеха, подмял всех и своего не уступит. Он умнее Клёникова, внутренне сдержаннее и воспитаннее. Любит строить из себя этакого старого интеллигента, всемогущего спеца, которому ведомы производственные тайны, недоступные другим. "Новая интеллигенция" - тот же Алтунин - представляется ему чем-то наподобие инкубаторских цыплят: она многочисленна, но все одинаковы, как бы отштампованы; мыслят поверхностно, лишены глубины.

Алтунин не вполне понимал людей такой породы. Самолюбование, амбиция, спесь - зачем они? Пудалов требует преклонения перед его талантами, а Сергей привык называть вещи своими именами и опасается, что не сможет уловить в отношениях с ним ту незримую грань, через которую пока не стоит переступать. Пока!..

У каждого своя загвоздка. Даже самый скромный и незамысловатый на вид человек сплошь да рядом таит в себе такое, чему, наверное, и названия нет. Отношения с людьми в самом деле обязывают руководителя к дипломатии. Учись, Алтунин, скрывать свои чувства, контролируй себя!..

Он вызвал Пудалова.

Степенный, чуть одутловатый экономист появился в кабинете бесшумно. Когда наклонился, стало видно, как аккуратно зачесаны его очень редкие волосы на лобастой голове. Карие глаза его смотрели на Сергея иронично и в то же время настороженно. Ведь всего несколько дней назад Игорь Евсеевич Пудалов и в расчет не принимал этого Алтунина. Кто бы мог подумать, что Алтунин окажется во главе цеха! Но начальник есть начальник: даже если он мальчишка, нельзя откровенно выказывать неприязнь в нему.

У Игоря Евсеевича была манера держаться независимо при любом начальстве, а Сергей Алтунин, рассевшийся за самаринским столом, просто забавлял его. И тот сразу же уловил это: несмотря на внешнюю грубоватость и простоту, Алтунин был чуток. Во всяком случае, самому ему казалось, будто Пудалов у него на ладони, а Игорь Евсеевич считал, что все как раз наоборот.

Когда экономист присел на край стула, Сергей, продолжая изучать его лицо, спросил:

- Какой процент составляют у нас в цехе простои оборудования?

Вопрос был неожиданным, и Пудалов смешался. Даже порозовел.

- Что вы имеете в виду? — спросил он осторожно.

- Меня интересует величина простоев, связанных с переналадкой оборудования. Ну, и внутрисменные простои, ремонт.

Игорь Евсеевич скептически улыбнулся.

- Мы никогда не занимались учетом этого. Не было необходимости.

- Вы ошибаетесь. Экономисту всегда надо знать, куда разбазаривается время.

Глаза Пудалова глядели ровно, без выражения.

- Переналадка оборудования и ремонт - это необходимость, а не разбазаривание времени, — отозвался он со скрытой иронией. — Может быть, прикажете отменить ремонт?

Пудалов старался уклониться от серьезного обсуждения вопроса. Но Алтунин не допустил этого. Сказал сухо:

- Я помогу вам, поскольку интересовался простоями. Так вот, знайте: половина парка кузнечно-штамповочного оборудования постоянно находится в переналадке. Да плюс процентов двадцать пять его - в ремонте. Не говорю уж о внутрисменных простоях... Мы работаем вполсилы и тем самым наносим огромный урон государству. Вы согласны со мной?

Пудалов поджал губы, помолчал, что-то прикидывая в уме.

- Ваши выкладки впечатляют, — произнес он наконец. — Но не убеждают. Переналадку и ремонт нельзя ни отменить, ни сократить. И для возмущения оснований не вижу. Это все равно, как если бы мы стали возмущаться тем, что человек одну треть своей жизни спит, а в остальное время позволяет себе еще и лечиться. Что же прикажете делать?

- Вот за тем я и вызвал вас. Давайте обсудим положение, придумаем что-нибудь. Мрачная картина получается: дефицит, недогрузка и перегрузка оборудования, огромные потери рабочего времени.

- Ваш пессимизм навеян институтской теорией, с годами это пройдет, — успокоил его Игорь Евсеевич. — Теория - суть недостижимый идеал, к которому, однако, всегда стремятся; а практика - сама жизнь с ее сложностями, которые не в состоянии учесть даже совершеннейшая электронно-вычислительная машина. Мы работаем не вполсилы, а в режиме, отработанном годами. Вот теперь много пишут и говорят о равновесии в природе, мол, нельзя его нарушать: уничтожишь какой-нибудь вид животных или растений, и мгновенно размножается другой вид, приносящий гораздо больший вред человеку. Так и на производстве: система находится в равновесии. Потянешь за ниточку, и все придет в упадок, рассыплется...

Алтунин присвистнул.

- Ну и ну! С таким равновесием, как в нашем цехе, мы скоро в трубу вылетим. Не знал, что вы философ, Игорь Евсеевич. Философ-идеалист.

- Не больше, чем вы. Я не вижу выхода из создавшегося положения. Мопассан любил говорить, что больной желудок приводит к скептицизму, а у меня как раз больной желудок.

- В данном случае желудок - плохой советчик. Выход надо искать. Для начала мы введем подготовительную смену слесарей-наладчиков и транспортных рабочих, которые под руководством мастера или дежурного диспетчера должны будут обеспечивать переналадку оборудования до прихода в цех кузнечных бригад. Я и раньше предлагал это Юрию Михайловичу, да он не соглашался.

- А почему вы решили, что я соглашусь? — с вызовом спросил Пудалов. — Я имею прямое указание от Юрия Михайловича не способствовать никаким вашим нововведениям. И вы сами, насколько мне известно, обещали Самарину не заниматься перестройкой работы цеха.

Игорь Евсеевич преднамеренно провоцировал Алтунина на резкость. Ему хотелось, чтобы Сергей ответил: «А вашего согласия никто и не спрашивает! Хозяин здесь я». Но Алтунин смолчал, понимая, на что подбивает его этот экономист. Пудалову нужен скандал, чтобы сразу поставить новичка на место. Припугнуть его: «Будешь заниматься прожектерством - напишу Самарину, пожалуюсь».

- Я вызвал вас для консультации, — примирительно сказал Сергей после короткой паузы. — Если у вас есть иные соображения на этот счет, прошу.

Пудалов начинал нервничать. Игорь Евсеевич не ожидал, что новый заместитель начальника цеха проявит такую выдержку и такт. Получалось, что не он Алтунина, а Алтунин его ставит на место, действуя по правилу: единственный способ одержать победу в споре - это избегать спора.

- Тот же Мопассан говорил, — начал Игорь Евсеевич, — что мы вечные игрушки все обновляющихся иллюзий, бессмысленных и очаровательных. Давно ли мы добивались перевода на двухсменную работу! Доказывали неэффективность труда в три смены. И доказали. Наши требования администрация удовлетворила. Теперь является новая метла, извините за сравнение, и начинай все снова-здорово: оказывается, нужна дополнительная смена.

- Не дополнительная, а подготовительная.

— Но психологически ее воспримут как третью.

- И это все ваши сомнения?

- Нет, разумеется. Вернусь к философии: вы, уважаемый товарищ Алтунин, сами того не желая, можете нарушить равновесие, о котором я говорил.

- Каким же образом?

- Наш цех, несмотря на все изъяны, и так слишком передовой. Мы обгоняем всех. Юрий Михайлович всегда говорил мне: ты, Пудалов, сидя на колесе, гляди под колесо! Тот же совет я даю вам. Ну, посудите сами: вы хотите добиться ритмичной работы. А толк какой? Равномерной загрузки все равно не добьетесь. И все это знают, вплоть до Лядова и Ступакова. Вы утверждаете, что половина парка кузнечно-штамповочного оборудования постоянно находится в переналадке. Допустим. Введя подготовительную смену, мы оставим для двух рабочих смен чистое время, свободное от простоев. Но опять же - толк какой? Мы и так чаще всего страдаем от недогрузок, и если бы не дефицитные заказы, цех вообще большую часть времени простаивал. Кузнечный цех перерос потребности завода, непомерно разбух. Переналадкой оборудования в рабочие смены мы все это как бы маскируем. Неужели вам неизвестно, что даже на предприятиях массового производства не всегда удается обеспечить полную загрузку кузнечно-штамповочного оборудования? И лекарства против этой болезни нет.

Пудалов глядел на Сергея с торжеством: попробуй развяжи узелок! Не такие умы над проблемой бьются, да только ничего не выходит. Кланяйтесь Пудалову в ножки за изворотливость, за виртуозность... Фокусники пока что нужны...

Но Алтунин кланяться не собирался.

- Вы можете курить, — сказал он добродушно. — Я хоть сам и не курю, но к дыму привычный: у меня паровой молот всегда курил стальные сигареты. А разговор у нас будет длинным, Игорь Евсеевич. Вы имеете прямое указание от Самарина оберегать меня от прожектерства, врожденного моего качества... Правильно ли я вас понял?

- Ну зачем так?

- Шучу, шучу. Вы совершенно правы: я должен сперва изучить получше состояние цеха, произвести, так сказать, экономический анализ. И тут мне требуется ваша помощь. Даже не мне одному, а и Лядову и Ступакову.

Пудалов легонько заерзал на стуле, на его бледном, одутловатом лице появилась заинтересованность.

- Чем могу быть полезен?

- Дело вам знакомое: сверху требуют план повышения эффективности производства. Годовой план кузнечного цеха по развитию техники и производства, который войдет в техпромфинплан завода. Сам Лядов звонил.

- Да, да, знаю.

- Вот я и начал ломать над этим голову, но скоро понял: без ваших советов и конкретной помощи не обойтись. А план-то сдавать все равно придется! Все-таки прямое указание...

Экономист повеселел. Оказывается, этот Алтунин все же простак.

- Через час представлю план, — сказал Пудалов уверенно.

- Через час?

- Могу и через полчаса. Ведь подобные планы я составляю из года в год, текст можно на мраморной плите высечь - всегда одинаковый. Пункты не меняются,.. Все это чистый формализм. Для начальства утеха. Я уже говорил: повышать эффективность производства, производительность труда нет необходимости. И так трудимся с большим эффектом, хоть узду надевай.

Алтунин откинулся на спинку стула.

- Значит, ускорять технический прогресс нам не надо?

- Не надо.

- Вы меня неправильно поняли, Игорь Евсеевич, — сказал Сергей. — Я получил приказ: в течение июля составить план повышения эффективности производства, где были бы намечены конкретные пути. В течение месяца, а не за полчаса! А это означает вот что: мы создадим цеховую комиссию по разработке плана, возглавлять ее буду я.

- Комиссию?

- Да. И вы войдете в нее на правах моего заместителя по экономическим вопросам.

- Так солидно? И чем же мы будем заниматься в течение целого месяца?

- Анализом, Игорь Евсеевич, экономическим анализом. Выявлением резервов роста производительности труда. Тем, чего от нас требуют.

Пудалов понимающе улыбнулся.

- Если требуют, надо выполнять. Сделаем и анализ. А вот кому нужны наши резервы, ума не приложу.

- Были бы резервы!.. В конце месяца Лядов намечает провести общезаводскую производственно-техническую конференцию, и мне, возможно, придется выступить с нашими предложениями. Нужны данные.

По лицу Пудалова было видно, что всей этой затее он не придает ровно никакого значения. Ему показалось, будто и Алтунин тоже ко всему относится с иронией, но раз начальство требует - отпишемся... Может быть, и лучше, что Самарин оставил вместо себя Алтунина, а не крикливого, вздорного Клёникова, который ни со что не ставит экономистов.

- Мне можно идти? — спросил Пудалов, окончательно примиренный. Аккуратно пригладил обеими руками волосики.

- Что вы, Игорь Евсеевич! Мы с вами только приступили к делу. Вопросов масса... Попрошу вас сегодня же, в крайнем случае завтра утром представить ведомость цеховых расходов.

- Но...

- Завтра утром - и не позже. Расходы вы должны знать наизусть: во что обходится нам содержание оборудования, подготовка кадров и так далее. Хозрасчетные показатели участков тоже нужны... И еще мне хотелось бы посмотреть персональные лицевые счета экономии на каждого рабочего.

Пудалов досадливо передернул плечами.

- Не понимаю, что вы имеете в виду?

- Я имею в виду учет экономических результатов деятельности не всего цеха, не участка, не бригады, а отдельного рабочего. Если у нас такая форма учета не практикуется, поговорим об этом в другой раз. А сейчас вернемся к тому, с чего начали: в составлении цехового плана развития техники и производства должен участвовать весь коллектив - рабочие, инженеры, техники, служащие. Все! Проведем производственные совещания, рабочие собрания, пусть коллектив внесет свои предложения...

Разговор все меньше и меньше нравился Пудалову. Оказывается, Алтунин совсем не простак. Он хочет иметь ясное представление о кузнечном цехе. Зачем? А вот зачем. Как там теперь говорится: управляет тот, кто располагает наибольшим, количеством информации?.. Алтунину требуется исчерпывающая информация. И когда он ее получит, когда станет самым осведомленным человеком в цехе, померкнет звезда Пудалова. будет ликвидирована его монополия определять по интуиции размер партий и срок запуска штамповок, Алтунин не позволит ему распоряжаться бесконтрольно всей производственной программой кузнечного цеха. Он хочет управлять цехом сам. И чтоб его поддерживал весь коллектив. Старается сразу же завоевать расположение рабочих. Все знают, что песенка Самарина спета - отправят на пенсию, а во главе цеха поставят Алтунина, которого почему-то любит главный инженер. Власти Пудалова приходит конец. Из распорядителя он превратится в скромного помощника этого молокососа...

Из кабинета начальника цеха Пудалов вышел в расстроенных чувствах. А Сергей облегченно вздохнул: кажется, все обошлось. Будет работать и этот.

В общем-то Пудалов угадал верно: Алтунин хотел знать о своем цехе все. И приказ Лядова составить план повышения эффективности цеха в самом деле был отличным предлогом начать широкое обследование всех участков. Не будь приказа, Сергей все равно начал бы с технико-экономического анализа, без которого руководитель слеп. Нужно тщательнейшим образом проанализировать ритмичность работы и качество продукции, рост производительности труда и цеховые расходы, установить коэффициент износа основных фондов, то есть машин, коэффициент использования устаревшего оборудования...

Программа действий обширная, и очень важно включить в осуществление ее не только специалистов, не только партийно-хозяйственный актив, но и всех рабочих. Да, опора на коллектив! Расположение цехового коллектива ему хотелось бы завоевать.

Он вдруг ощутил острое желание заниматься всем этим. Техника, технология хороши. Но в управленческой деятельности тоже есть что-то бесконечно притягательное, влекущее. И главная ценность здесь не бездушные машины, не технология, а живые, конкретные люди, с их бесконечной гибкостью, с их потребностями, с их постоянным стремлением развивать свою индивидуальность.

Пусть в небольших масштабах, в масштабе бригады, но Алтунин уже испытал эту радость управления коллективом. Теперь все сделалось масштабнее, усложнилось. Но ведь и сам Алтунин стал масштабнее, усложнился. Ему захотелось понять коллектив всего цеха, управлять социальной активностью большого числа людей. Что может сравниться с этим?

Собрать бы, не откладывая в долгий ящик, партийно-хозяйственный актив, проанализировать сложившуюся в цехе обстановку, указать пути выхода из нее, раскрыть социальные и психологические возможности коллектива, его реальные силы, вдохновить людей, увлечь перспективами...

Но Алтунин понимал: пока не будет проведено технико-экономическое обследование, пока он не вооружен фактами, откровенного разговора с активом не получится. А нужно, чтобы активисты заговорили откровенно, критиковали, вносили предложения. Чтоб все они действовали заодно с Алтуниным, а Алтунин - заодно с ними.

Факты, факты!..

Для того, чтобы управлять, принимать оптимальные решения, нужны строго проверенные факты.

3

В кабинет вошла рослая женщина, лет тридцати, строгая, отрешенная от всякого кокетства. Она была в общем-то красивая, но ее темные глаза, обладающие упорной неподвижностью, производили неприятное впечатление. Все остальное не имело значения: точеная шея, правильные черты лица, тонкий нос, красивый рисунок губ, аккуратно уложенные светлые волосы... Значение имел только этот упорный, неподвижный взгляд. С такой фамильярничать невозможно. Да и не хочется.

На ней было платье из светлого ацетатного шелка, которое потрескивало при каждом ее движении от электрических разрядов. Хорошо сшитое платье с длинными рукавами и закрытым воротом. И это в жару!

- Плановик участка Авдонина, — представилась она.

- Садитесь, Нина Васильевна.

Она, не спуская взгляда с Алтунина, присела на стул, и с нее посыпались искры.

Авдонина была плановиком на участке Клёникова - лучшем участке цеха, — и ее тоже включили в комиссию по разработке плана эффективности.

- Мне нужны данные технико-экономического анализа по вашему участку, — сказал Алтунин.

Она молча положила на стол пухлую папку.

- Здесь все.

Он улыбнулся, раскрыл папку.

- Вижу, вы хорошо поработали. Я и за неделю не смогу разобраться во всех этих цифрах и выкладках. Лучше уж расскажите на словах, как вам удается работать с полной нагрузкой. Другие участки страдают от хронической недогрузки, а у вас - напряженный план.

- Товарищ Самарин считает так: в цехе должен быть хотя бы одни показательный участок. Мы и есть показательный. У нас наиболее производительное оборудование, живем в основном на непрофильной продукции. Ну, а что касается формальной стороны, я ответила здесь на все вопросы вашей анкеты: месячный план мы доводим до каждого рабочего места; сами получаем только количественные задания - план материальных и денежных затрат нам не дают.

В голосе Авдониной он уловил глубоко скрытую иронию: захотели сделать нас передовым участком - и сделали. Маленькая хитрость Юрия Михайловича. Обзавелся, так сказать, цеховой гвардией.

- Как вы думаете, Нина Васильевна, почему наш цех работает неритмично?

Она вздохнула.

- Это знают все, и этого никто не знает толком. Впрочем, не буду говорить за всех. Я могу отчитываться лишь в пределах нашего участка.

- А вы попробуйте рассуждать за весь цех, за весь завод!

Думалось, она откажется рассуждать "за весь цех", а тем более "за весь завод", но он ошибся. Авдонина не отказалась:

- Буду говорить только о внутренних причинах, о недостатках планирования. Прежде всего мы до сих пор не умеем производить выбор ведущей операции, а без этого невозможно определить размеры партий деталей и периоды запуска-выпуска...

Она заговорила специальным языком, понятным им двоим, и чем больше углублялась в дебри планирования, тем с большим уважением поглядывал Сергей на ее белый лоб. Свое дело она знала. И не только свое: Авдонина обладала масштабностью мышления. Методику расчета оптимальной партии деталей изложила блестяще!

Во всяком случае, она помогла Алтунину уточнить то, о чем он догадывался и сам: одной из причин неритмичной работы является, ко всему прочему, слабо налаженное материально-техническое снабжение. Необходим твердый график работы всего завода, а такого графика, судя по всему, нет.

- Пора вести оперативное планирование по карточке пропорциональности, как на Новочеркасском электровозостроительном заводе, — сказала она, и это заинтересовало Сергея.

Он попросил рассказать о картотеке подробнее. Она рассказала.

- Но для нашего цеха это не выход из положения, — поспешила добавить Авдонина. — Как бы мы ни совершенствовались в планировании, недогрузка все равно останется, даже может сделаться еще более глубокой...

- А где выход? Вы скажете - в более усердном поиске заказов на стороне? Но мы не можем жить и научно развиваться на случайных заказах. Наш цех сам превратился в завод, способный обслуживать несколько других предприятий. А наши услуги никому не нужны, так как все машиностроительные заводы имеют свои кузнечные цехи.

- Я не вижу выхода, — созналась она. — Может, передать кому-то лишние прессы и молоты?

- Кому?

- Да хотя бы Второму машиностроительному, который должен заняться модернизацией своего кузнечного цеха. Будет перераспределение имущества внутри одного ведомства, только и всего.

Сергей был приятно поражен.

- Вы и это знаете? Тогда скажите: как бы вы отнеслись к идее объединения кузнечных цехов двух заводов? Сразу же откроюсь перед вами: говорил об этом с Лядовым - он категорически против, считает, что незачем вешать себе на шею их металлолом.

- А его и не придется вешать. Металлолом при этом будет списан. Заодно и нам тоже нужно избавиться кой от какого старья. У нас еще много физически и морально устаревшего оборудования.

- Вы могли бы проанализировать это в масштабе нашего цеха? Ну, а данные о состоянии кузнечного оборудования на соседнем заводе берусь раздобыть сам. Вот и сравним.

- Если прикажете...

- Не приказываю, прошу. Я понял вашу мысль: идея объединения цехов не такая уж абсурдная.

- Ничуть не абсурдная. В этом случае мы отберем все самое лучшее из оборудования двух цехов и лучше станем обслуживать оба завода. А со временем, может быть, ликвидируются кузнечные цехи и на других машиностроительных заводах нашего промышленного района... Главное - начать.

Взгляд ее размягчился, потеплел. "Эге, куда хватила! — подумал Алтунин обрадованно. — У тебя, оказывается, размах пошире моего. И бесстрашие. Даже авторитет главного инженера не подавил в тебе самостоятельность мышления. Молодчина! "

- А я уж было совсем отбросил идею объединения! — сказал он вслух. — Раз Лядов против, о чем толковать? Но толковать, наверное, придется. Вы правы: главное - начать. Тут, как я понимаю, все дело в некотором психологическом барьере. Только удастся ли его преодолеть?

- Преодолеете. У вас союзники найдутся.

- Я хотел бы заручиться вашей поддержкой.

- Моей? — Она была изумлена, и взгляд снова сделался напряженным: уж не шутит ли заместитель начальника цеха? Рассмеялась коротким смешком. — Моя поддержка значит не так уж много.

Он поднял указательный палец, выражая протест, сказал:

- Можно согнуть стальную балку, но логику согнуть нельзя. На то она и логика. А кто из нас двоих чего стоит, еще нужно проверить. По-моему, вы переоцениваете мою власть, которую и властью-то назвать пока нельзя, и недооцениваете свой престиж. Власть и престиж - вещи не идентичные. Иногда наблюдаешь за иным начальником, как он силой власти пытается утвердить свой престиж, и посмеиваешься: чем усерднее он старается, тем больше роняет свои престиж в глазах подчиненных.

Теперь она восхитилась им:

- Не знала, что вы такой!..

Алтунин всегда ценил в людях самостоятельность и себя считал тоже самостоятельным. Убежден был: стоит проявить упорство, настойчивость - и добьешься своего. Так оно и выходило у него в недавнем прошлом.

Но теперь он начинал догадываться, что самостоятельность бригадира частенько опиралась на авторитет других: начальника участка, начальника цеха, главного инженера, секретаря парткома. Когда Алтунин был бригадиром, ему неизменно все шли навстречу. Легко дерзать в масштабе бригады. В масштабе цеха - куда трудней. Вот сидишь, обложившись бумагами, а в затылке чугунная тяжесть... Ты занят почти незримой работой - управлением. Должен бдительно следить, чтобы за стеной твоего кабинета, в цехе, все шло тютелька в тютельку.

Зазвонил телефон: какой-то агрегат вышел из строя. Срочно принимай меры!

Еще звонок: не завезли нужные материалы. И ты мечешься, проверяя и сравнивая нормативный запас материалов с фактическим. Иногда приходится в пожарном порядке составлять новый график.

Из таких моментов, или, как их называет Пудалов, "возмущений", и состоит твой рабочий день: словно играешь в азартную игру, где успех сменяется провалом, а провал успехом. Каждый удар парового молота отзывается в твоем сердце. Остановка машин без надобности, особенно простой гигантского уникального гидропресса ранят тебя глубоко и серьезно. Кажется, будто машины простаивают из-за твоей нерасторопности, неумения быстро принять решение. Нет ничего страшнее мертвой тишины машин.

Когда-то кузнец Алтунин допытывался у инженера Карзанова: для чего человек родится?

- А черт его знает, для чего, — отвечал инженер. — Не все, конечно, для великих дел. Кто-то должен заниматься и малыми делами.

Теперь Алтунин все больше и больше убеждался: человек родится для того, чтобы принять на себя свою долю ответственности за все, что происходит в мире. Если ты живешь бездумно, то вроде бы и не живешь вовсе, а существуешь.

Еще никогда ему не приходилось так много думать: успех работы большого рабочего коллектива постоянно зависит от руководителя, командира производства. Если ты в свое время не успел развить в себе способность к активному мышлению, к анализу, не научился сберегать свою энергию для достижения главной цели, — непременно растворишься в массе мелочей, утонешь в них.

С усмешкой вспоминал Алтунин институтского преподавателя психологии, молодого, розового, как бутон, кандидата наук Кукушкина, который внушал ему:

- Авторитарный, диктаторский стиль производства изживает себя. Авторитарный руководитель задерживает развитие коллектива и личности. У нас на производстве ценится демократический стиль руководства. Он наиболее типичен для нас. Будьте демократичны!

Хорошо давать однозначные рекомендации, если никогда и никем не руководил, а набрался мудрости только из книг. Жизнь производственного коллектива сложна, и тут все зависит от конкретных условий. Если нарушитель дисциплины садится тебе на шею, то стоит ли прибегать к демократическим средствам воздействия? Не лучше ли призвать его к порядку резко и решительно? Иногда полезно взять все в жесткие руки, чтобы пресечь безобразия, демагогию, расхлябанность...

Ты носишься с участка на участок, ища здесь разгадку всем загадкам, а потом после этих поисков, часто бесплодных, тяжело вваливаешься в кабинет, плюхаешься на стул и думаешь, думаешь, пока от напряжения не проступит на лбу пот...

Кира с испугом поглядывала на мужа: за несколько недель словно бы исчез прежний Алтунин - лицо потускнело и заострилось, вокруг глаз легли темные кольца, в жестах появилась вялость. Домой приходил полумертвый от усталости.

Однако на людях Сергей старался держаться молодцом.

Столкнувшись с парадоксами производства, он неоднократно уже пожалел, что учился все-таки недостаточно прилежно, наверное, что-то самое важное прошло на лекциях мимо его ушей. А скорее всего дело было в другом: мало кто из профессоров поспевал за жизнью - она ведь не стоит на месте, развивается. Если брать всю промышленность страны, то в ней свыше двух тысяч цехов и участков, изготавливающих поковки. Тут могут создаваться такие ситуации, какие профессорам и не снились. В действие приведены почти космогонические силы!

Алтунин здесь - ничтожно малая величина, и все же без его усилий, наверное, тоже не обойтись. Он не имеет права спокойно взирать на хаос в своем цехе, на своем заводе. Хаос, который притворился равновесием и выдает себя за устоявшиеся формы производственной жизни. Все эти недогрузки и авралы не только наносят вред государству, но и развращают рабочий коллектив: люди утрачивают чувство ответственности, чувство перспективы. А это страшнее всего. Без чувства перспективы человек словно утлый челн в бушующем океане.

А не теряешь ли ты, Алтунин, сам это чувство? В конечном-то итоге главное не в недогрузке цехового оборудования, не в простоях как таковых, а в том, что все это порождает в коллективе развинченность, необязательность, насильственно выключает человека из того режима, в каком можно наиболее полно проявить себя...

Всякие полумеры вызывали у Сергея раздражение. Он жаждал действия, но в новом своем положения чувствовал себя как бы со связанными руками. Его пока не ругали, не прорабатывали, все шло вроде бы так, как и должно идти. А сам-то Алтунин видел, что многое должно идти совсем иначе.

Комиссия по разработке плана повышения эффективности производства каждодневно напоминала ему об этом. Сведения поступали со всех участков, и Сергей изумлялся, как еще несовершенна организация сложного организма, именуемого кузнечным цехом. Возникало даже подозрение, будто Самарин умышленно загонял цеховые болезни вглубь, лавировал, выставляя напоказ все самое лучшее, прогрессивное: пресс-гигант, изотопы, манипуляторы и тому подобное. Создавался тем самым своеобразный фон благополучия и процветания, а на задворках тихо шло движение вспять: снижалась фондоотдача, повышалась себестоимость продукции, неимоверно возросло число вспомогательных рабочих, запятых преимущественно малопроизводительным ручным трудом, технологические маршруты сложны и запутанны- много времени тратилось впустую на получение производственного задания, технической документации, штампов, оснастки, на поиски нужной заготовки и доставку ее к рабочему месту.

Раньше Сергей как-то многого не замечал. А сейчас, когда ему пришлось заменить Самарина, глаз его обострился. Потери, потери, везде громадные потери!.. В цехе господствовала непокорная стихия, и справиться с ней лишь силой приказа не представлялось возможным. Требовалась сила ума. Требовалась выдержка. Требовалась мобилизация всего коллектива на борьбу за экономию в большом и малом.

Знакомясь с материалами комиссии, Алтунин испытывал моральное страдание. И чем больше он углублялся в эти материалы, тем сильнее страдал.

Вывод напрашивался сам собой... Кощунственный вывод! Требовалась большая смелость, чтобы сформулировать его. И Алтунин пока не решался на это, хотелось еще проверить, не ошибся ли в чем-то...

Сергея интересовали взаимоотношения Самарина с начальниками других цехов, но, несмотря на все старания, он так и не смог выяснить, каковы они. Тут имелась своя, отработанная годами "дипломатия", а Юрий Михайлович не просветил его на этот счет. Не успел.

Особенно много накопилось претензий к инструментальному цеху, и они оказались настолько существенными, что пришлось пренебречь дипломатией. Алтунин отправился к начальнику этого цеха Константину Петровичу Силантьеву с твердым намерением раз и навсегда все выяснить, обо всем договориться. Инструментальный цех велик, возможно, его начальник и не подозревает, сколько вреда приносят кузнецам инструментальщики. Ведь почти все штампы требуют трудоемкой и сложной доводки.

Так было всегда. Было! Но не должно быть. Инструментальный цех поставляет, по сути, брак. Почему кузнечный должен расплачиваться за него? Не экономнее ли доводку и испытание новых штампов проводить в самом инструментальном цехе? К тому же там это может быть осуществлено более квалифицированно. А в кузнечном цехе высвободится при том часть наладчиков и слесарей.

Алтунин не сомневался, что его доводы убедят Силантьева, и тогда не придется записывать в план повышения эффективности специальный пункт, как бы порочащий инструментальщиков. Лучше договориться по-доброму, без приказов сверху. Солидные люди должны вести себя солидно, без крика, без жалоб и взаимных обвинений, не противопоставлять один цеховой коллектив другому...

Сергей относился к начальнику инструментального цеха с почтением. Константин Петрович Силантьев был много старше его, приземист, широк в кости и всем казался человеком добродушным, свойским. Алтунина он тоже встретил по-свойски.

- Пришел? Рад, рад. Теперь мы с тобою должны дружить, прилаживаться друг к другу, склок не заводить, чтоб, значит, подчиненным не подавать дурного примера.

- Лично я, Константин Петрович, за политику взаимопонимания и уважения, — ответил на это Сергей.

- Ишь ты, дипломат! Выкладывай, с чем пришел.

- С мирным предложением. Чтоб уважение было прочным и взаимным, ваш цех не должен поставлять нам брак.

Добродушие мигом слетело с широкого лица Силантьева.

- Брак, говоришь! Какой брак? Мы брак не поставляем. Наш цех занимает первое место среди других цехов. О чем речь-то?

- Вести доводку и испытание новых штампов должны вы, а не мы. И еще об одном давайте договоримся, Константин Петрович: запасные штампы мы будем заказывать вам в исключительных случаях.

- Это почему же - в исключительных?

- Они нам практически не требуются. Все эти так называемые штампы-дублеры лежат на складе мертвым грузом.

Глазки Константина Петровича стали словно кусающие осы, и весь вид его выражал враждебность, ледяное высокомерие.

- Это ты, Алтунин, зря... — едва процедил он сквозь зубы. — Не ожидал от тебя.

- Чего не ожидали?

- По карману хочешь своего брата рабочего ударить! Или он тебе уже и не брат? Ты нас без ножа можешь зарезать, план сорвать - мы сразу в отстающие покатимся.

- Но зачем производить продукцию, которая никому не нужна? Производить заведомо в убыток заводу, государству?

Константин Петрович презрительно сплюнул.

- Молод ты, Алтунин, и ретив не в меру. С тобой водиться - что в крапиву садиться.

- Вас понял. Вы печетесь о выполнении плана своим цехом. Но за счет кого? За счет кузнечного цеха. Вы хотите "гнать план" любыми способами, числиться в передовых, а до того, что нашему цеху это влетает в копеечку, вам дела нет. Мы ведь тоже, как и вы, живем на внутризаводском хозрасчете. Извините, Константин Петрович, я считаю так: нужно заботиться о всех рабочих, а не только о рабочих своего цеха. Негодные штампы сегодня же возвращаем вам!

- Но они приняты ОТК!

- Будем разбираться, почему на негодной продукции стоит клеймо годности. Ваши штампы не соответствуют чертежам...

Вот так, казалось бы, обыкновенная производственная неурядица, но за ней - жесточайшие человеческие страсти и отношения. Невелика болячка, да сесть не дает. Константин Петрович уже ненавидит Алтунина за то, что тот схватил его за руку, уличил в паразитировании на слабостях планирования. И отныне Силантьев, привыкший ловчить, постарается нагнетать атмосферу взаимной неприязни. Да, взаимной, потому что сейчас почтенный Константин Петрович с его нелепыми претензиями словно бы уменьшился в глазах Алтунина, показался даже смешным. Неужели он не понимает, какой вред наносит заводу? Никому не нужных штампов-дублеров накопилось чуть ли не на пятьдесят тысяч рублей! И Алтунин вынужден что-то делать с ними, выяснить, как могло случиться подобное и кто в том повинен. А повинен-то, очевидно, не только Силантьев, но в такой же мере и Самарин. И чем дальше, тем вина обоих будет усугубляться. Не лучше ли разом покончить со всем этим, отсечь?.. Запасные штампы хранятся плохо. Учет их - ни к черту. Складских помещений для них не хватает. Штампы грудами лежат в проходах, у прессов, а инструментальный цех все "гонит" и "гонит" план.

Штампы загромоздили даже кабинет Силантьева. Вот они, милые, дорогие... Очень дорогие. Сталь для них требуется наилучшая, специальная, иногда с дефицитным молибденом. И лежат без пользы эти массивные куски стали, источенные так называемыми ручьями - фигурными полостями...

Зазвонил телефон, Силантьев снял трубку, сказал Сергею:

- Меня директор вызывает. Дотолкуемся в другой раз...

И трудно было понять, говорит он правду или хочет отделаться от Алтунина.

Некрасивый получился разговор. Плохой из тебя дипломат, Алтунин: с первого же захода поругался с другим начальником цеха. Так можно и со всеми разругаться, прослыть склочником. Но что делать? Пятьдесят тысяч - деньги немалые.

Странно, почему Юрий Михайлович шел на поводу у Силантьева? Заботился о том, чтобы инструментальный цех был в передовых, а о своем цехе не думал. Лежат на складе штампы-дублеры - ну и пусть лежат. Места не пролежат. Зато с Силантьевым добрые отношения...

Давно миновало то время, когда Алтунин делил людей на добрых и злых, на новаторов и консерваторов, на нравственных и безнравственных. Он стал догадываться: многое зависит от обстоятельств. Обстоятельства могут способствовать проявлению лучших свойств человеческого характера, а могут и не способствовать. И если не способствуют, то один может преодолеть все барьеры, а другой начинает приспосабливаться - умышленно или невольно. Обстоятельства создаются постепенно, незаметно, всем укладом жизни того или иного предприятия, и также постепенно они завладевают нами, подчиняют себе даже самых волевых.

Хорош или плох тот же Силантьев? Ни то и ни другое. Его цех передовой. Константин Петрович заботится о рабочих, об увеличении их заработка, добывает им квартиры, путевки, устраивает детишек в ясли и детские сады, не скупится на материальные и моральные поощрения. Рабочие любят его. А он любит свой цех. Казалось бы, все в порядке. Но любить свой цех можно по-разному. Вся беда в том, что Силантьев любит только свой цех, а другие цехи ему безразличны, не думает о том, что в тех, других, цехах, такие же рабочие. Он хочет быть передовым по всем показателям и с успехом добивается того. Но какой ценой? Все цехи находятся в жесткой зависимости от инструментального: Константин Петрович может обслужить в первую очередь, если ты сговорчивый, нравишься ему, а может зажать твой заказ, не считаясь ни с какими планами и сроками. Это ты полагаешь, будто его цех обслуживает тебя. А Константин Петрович полагает наоборот: все цехи должны создавать благоприятные условия для того, чтобы инструментальный считался передовым. Тебе не нужны штампы-дублеры низкого качества? Но на них ведь клеймо годности! Поступись, поступись в мелочах, если не хочешь крупных неприятностей. Константин Петрович - весь воля: он кого хочешь может заставить работать на свой цех. Силантьева ставят в пример другим начальникам: учитесь, мол, каждый месяц перевыполнение плана, все ударники, работа ритмичная, простоев оборудования не наблюдается.

С таким человеком лучше не связываться. И не связываются. Только Алтунин связался, потому что убежден: "удельных княжеств" не должно быть, это противоестественно. А вот попробуй доказать! Тебе, наверное, ответят:

- Сумей ты так. От твоего критиканства пока одна смута. Увлечемся твоими прожектами - растеряем и то, что имеем.

Очень трудно, очень сложно будет победить в схватке с Силантьевым, доказать свою правоту. А доказать нужно. Чтобы другим неповадно было...

В Алтунине росло и росло упорное желание свободы, независимости от таких, как Силантьев. Недаром профессора в институте утверждали, что одна из главных человеческих ценностей - свобода. Отвлеченные истины начинаешь понимать, когда сам испытаешь все на себе, Алтунину нужна свобода действий, а Силантьев держит за горло. И теперь он, конечно же, будет держать еще крепче: все срочные заказы кузнечного цеха станет мариновать, отодвигать напоследок. "Проучит" за строптивость!

Силантьев давно вообразил, что инструментальный цех - его вотчина, чуть ли не личная собственность. Он кого угодно может облагодетельствовать, а может и не облагодетельствовать - найдет тысячу отговорок... Кто ты такой, Алтунин, чтоб называть бракоделом всеми уважаемого и ценимого Константина Петровича? Сам-то ты еще неизвестно кто. Все хочешь перевернуть с налету, единым махом. Не выйдет! На чужой хлеб покушаешься. Такого тебе никогда не простят инструментальщики, у которых ты решил единым махом отобрать все премии и тринадцатое зарплаты. Погоди, они тебя образумят. Внукам закажешь. Самарин покрепче тебя мужик, да все терпел. И другие терпят. Понимают... А ежели уж считать убытки, то кузнечный цех приносит их не меньше, чем инструментальный. Ты подсчитай, подсчитай...

И Алтунин, не жалея себя, сидел, подсчитывал, анализировал. Комиссия продолжала свою работу. Она состояла из людей объективных: начальников участков, технологов, плановиков и экономистов, секретаря партбюро, членов цехового профсоюзного комитета. Эти люди понимали благие намерения заместителя начальника цеха и вскрывала недостатки безжалостно.

Материалы накапливались с каждым днем. Сергей вызывал членов комиссии, разговаривал с ними, уточняя их выкладки, их предложения. Эта работа целиком захватила его. Он почувствовал себя последователем. Добросовестным и страстным.

Иной ученый весь свой век бьется над исследованием какого-нибудь вида насекомых, даже микроба. А здесь-то - кипучая жизнь огромного цеха с его своеобразным укладом, с разными людьми и машинами - со всем комплексом качеств, присущих современному производственному коллективу. Тут и состязательность, и трудовое соперничество, и взаимопомощь - усложненные психологические связи. Ты как бы смотришь на экран телевизора, и перед тобой кадр за кадром проходят интереснейшие хитросплетения жизни, невиданной в прежние времена. Здесь - средоточие всего. Это капля самого времени, самой эпохи со всеми ее достижениями и противоречиями.

Сергею было интересно и жутковато. Не предполагал он раньше, что голые цифры, скупые их выкладки могут так много сказать человеку.

В кабинете, за ширмочкой, находился умывальник. Умаявшись над цифрами, Сергей шел за эту ширмочку и подставлял голову под струю холодной воды. А освежившись, опять усаживался за стол. И снова перед ним, как живые существа, копошились или пускались взапуски цифры. Одни из них что-то вкрадчиво нашептывали ему, другие кричали, третьи вопили.

Наконец Алтунин сформулировал тот вроде бы кощунственный вывод, которого так избегал, боясь ошибиться, и который все-таки разрушил его прежнее представление о Самарине: Юрий Михайлович далеко не идеальный руководитель, Более того; он не может руководить в новых условиях.

Раньше за все издержки в управленческой деятельности Самарина платило государство, а теперь с переходом завода на полный хозрасчет эти издержки ложатся тяжким бременем на завод, на цех. Сам же Юрий Михайлович остается пока материально безответственным. Но скоро это, по-видимому, кончится. Директор завода Ступаков неспроста напоминал: "Качество продукции зависит от качества управления". И предупреждал всех начальников цехов и участков: "За неэффективность решения буду прибегать к отрицательному стимулированию".

В переводе на житейский язык это означает: прежде чем отдать приказание, обдумай все как следует, взвесь, дабы не нанести ущерб цеху, заводу, государству. За необдуманные распоряжения поплатишься и своим карманом! Просто и убедительно.

Алтунину нужно принимать срочные меры по наведению в цехе порядка. Нельзя ждать возвращения Самарина или откладывать все до общезаводской конференции. Надо действовать сегодня, сейчас!..

Только как сказать обо всем этом Кире? Да и стоит ли посвящать ее во все? Авторитет отца для нее непререкаем. "Папа - человек особенный... Таких, как он, мало. Его нужно понять..." Папу она понимает, а Сергея не поймет, не захочет понять, не поверит: ведь внешне-то в цехе все благополучно.

Внешне - да. Но, к сожалению, Юрий Михайлович не усвоил одной важной истины: на каждом новом этапе развития производства руководителю нужно повышать качество своих решений, а кто не заботится об этом, тот сам себя лишает права быть руководителем.

Продукт труда руководителя - его решения. Экономическая реформа потребовала от него необыкновенной гибкости мышления, оперативности действий. Специальные научные институты занимаются теперь разработкой и проектированием технологии управления. Считается, что ритмичность и непрерывность производства тоже отражают уровень и культуру организации управления. Культуру!

Юрий Михайлович всегда заявлял себя культурным руководителем. Но не в этом прямом смысле. Тут он позволяет себе иронизировать!

- Технология управления?.. Резервы управления?.. Что это еще за невидаль такая? Зачем проектировать управление? Как его проектировать? Управление есть управление. Или недостаточно раз и навсегда установить, что должен делать тот или иной начальник? Ну, напиши инструкцию. А как эту инструкцию выполнять, как распоряжаться, командовать - дело мое. Управление - искусство, не наука. Напрасны попытки превратить его в точную науку. Искусство - я вам говорю! И не воображайте, будто Самарин такой уж простак. Нас тоже обучали в институтах. А потом, пока мы тут в поте лица управляли цехами, кто-то там, в тиши институтских кабинетов разработал для нас технологию управления. Каким же это образом удалось ему обогнать нас?.. Когда успел?..

Сергей отчетливо видел красные, вздрагивающие от досады щеки Самарина, сердито суженные глаза, и ему было жаль старика.

Зачем тебе, Алтунин, все эти споры с ним? Почему ты вгрызаешься в каждую цифру? Не окажется ли твой план повышения эффективности приговором Юрию Михайловичу? Ради чего стараешься? И не вправе ли каждый, тот же Силантьев или Клёников, заподозрить, будто ты ведешь подкоп под своего начальника, хочешь усесться на его место? Попробуй докажи, что все не так. Самарину люди посочувствуют, а тебя осудят. Не ты, а он создал этот цех и бескорыстно отдавал любимому своему детищу всего себя на протяжении почти трех десятков лет. Не жалел здоровья...

Все так. Но что делать, если недостатки прут наружу один за другим. Вот, пожалуйста, новый: оказывается, Самарин на протяжении многих лет не соблюдал элементарной нормы управляемости - держал в цеху рабочих больше, чем положено. Про запас. По-своему гарантировал себя от текучести кадров. Разумеется, такой скрытый резерв потребовал уймы денег... И вообще получается черт знает что: "лишние рабочие". Лишних рабочих быть не должно. Особенно когда в других цехах их не хватает.

Хочешь не хочешь, об этом тоже придется говорить на совещании партийно-хозяйственного актива, на рабочих собраниях, на общезаводской конференции...

4

На одном из совещаний комиссии разбушевался Клёников, неизвестно почему вообразивший, будто Алтунин собирается покрывать просчеты Самарина. Говорил он резко, почти кричал:

- Пора кончать с этим. Пусть Алтунин проявит принципиальность, несмотря на родственные связи... Толкуем-толкуем о правильной расстановке кадров, а на практике расстановка эта ведется по принципу: ты мне нравишься или ты мне не нравишься, захочу - назначу, не захочу - поди прочь. На других заводах организуют конкурсы на замещение вакансий бригадира, мастера, начальника цеха - это вполне соответствует духу времени. А у нас тесть подсаживает повыше зятя, а зять печется о тесте...

Это выступление не вызвало сочувствия, хотя все понимали, что Клёников обижен, травмирован. Все-таки можно бы выступить потактичнее.

Сергей сидел, опустив голову. Ему было стыдно - не за себя, за Клёникова. Нет, с таким не потолкуешь по душам. И о чем, собственно, толковать? Убеждать его, что сам Алтунин не только не стремился на должность заместителя начальника цеха, а всячески противился этому назначению? Извиняться, что ненароком "перебежал дорогу" Клёникову? Глупо это и совершенно бесполезно...

Выступивший после Клёникова начальник другого участка Виктор Голчин, несколько флегматичный с виду, рослый, русоволосый мужчина лет тридцати пяти, словно бы разговаривал сам с собой:

- С чем пора кончать? При чем здесь какие-то родственные связи? — И уставился круглыми зеленоватыми глазами на Клёникова. — Я не советую вам, Клёников, портить климат в цехе. Не советую. Оглянитесь сперва на себя... Комиссия наша работает объективно, председатель все время требовал и требует от каждого из нас исчерпывающих данных. Речь идет о недостатках в работе цеха, а вы почему-то истерики здесь закатываете. Кстати сказать, и товарищ Самарин никогда никому рот не зажимал. Так что давайте разберемся во всем спокойно... Почему я советую Клёникову оглянуться на себя? А вот почему: его участок - ни для кого не секрет - держится на наших плечах, это мы делаем все возможное, чтобы он был передовым. Передовым по форме, а не по существу. Я могу привести несколько цифр...

И привел. Цифры убеждали. Клёников бледнел, краснел, кривился, но опровергнуть их не смог. И даже не попытался.

Голчина дружно поддержали остальные члены комиссии. В том числе секретарь партийного бюро цеха Мухин, который настоятельно советовал Алтунину почаще консультироваться в отделе научной организации труда.

"Совершенно верно! — молча согласился с ним Сергей. — Без консультаций с Карзановым не обойтись".

Все шло, как и должно идти у серьезных людей, собравшихся обсудить серьезные вопросы.

Много говорили о почине коллектива Щекинского химкомбината, об инициативе строителей Злобина и Серикова. И сошлись на том, что в кузнечном цехе тоже можно с меньшим числом работающих давать больше продукции, ежели, как у щекинцев, сэкономленные средства пойдут на увеличение премий и доплат.

По-деловому были обсуждены и другие предложения: о переходе на нормативно-сдельную оплату ремонтных работ, о том, чтобы каждый участок, каждая бригада и даже каждый рабочий имели свои пятилетние планы; об изменении порядка начисления премий - давать их не за общие результаты работы цеха, бригады, а за выполнение определенных заданий. Договорились о необходимости учредить для рабочих специальные дипломы за освоение новой сложной продукции, а командирам производства присваивать звания - "Лучший техник", "Лучший инженер", с персональной надбавкой к должностному окладу...

Алтунин чувствовал новый прилив сил и готов был упорно, с одержимостью фанатика пробивать путь любой новаторской идее. И радовался, что он не одинок, что его поддерживает очевидное большинство членов комиссии. Им хочется, чтобы он нашел выход из того далеко не блестящего положения, в каком оказался кузнечный цех.

Этого же самого хотели все и от Самарина. Но Юрий Михайлович выхода не нашел - не хватило смелости, не пожелал вступить в конфликт с авторитетами. Его устраивал, пусть не вполне, но все-таки устраивал, существующий режим работы цеха: появился большой заказ - напрягай все силы; нет заказа - отдыхай, накапливай мощь про запас для будущих ударных дел...

Поблагодарив членов комиссии и отпустив их, Алтунин тотчас направился в отдел научной организации труда. Когда он вошел к Карзанову, тот сидел за столом, ероша темные волосы; на тонком лице его, возле рта, словно волна, то появлялась, то исчезала крупная складка. Скользнув рассеянным взглядом по фигуре Алтунина, он требовательно махнул рукой:

- Садитесь! И не мешайте...

Сергей уселся и стал терпеливо ждать: пока Андрей Дмитриевич не произведет откачку формул из мозга на бумагу, говорить с ним бесполезно. Близко посаженные глаза Карзанова совсем ушли под густую черноту бровей. Полосатая тенниска расстегнута, светло-серый пиджак висит не на вешалке, а на чертежной доске: куда брошен - там и повис. Наверное, сейчас Карзанов вел тот диалог с самим собой, о котором говорила Кира: губы его шевелились, глаза глядели стеклянно. "Вероятно, и у меня бывает такой же безумный вид, когда подсчитываю коэффициент использования основных средств", — невольно подумал Сергей.

С Карзановым они подружились давно - сразу же, как только Сергей возвратился на завод из армии. С тех пор прошли годы, и все-таки до сих пор Андрей Дмитриевич оставался для Алтунина загадочной и непостижимой личностью.

Припомнилось время, когда Карзанов возглавлял центральную заводскую лабораторию дефектоскопии. Вот тогда-то и началось приобщение Алтунина к техническому прогрессу. Приобщил Карзанов. Штат лаборатории был невелик, и Сергей добровольно вызвался помогать Андрею Дмитриевичу. После трудового дня в кузнечном цехе перетаскивал со склада тяжеленные контейнеры, привинчивал к гидропрессу чугунные блоки с крупицей цезия, монтировал с паяльником в руках схемы. В освинцованных перчатках, в защитных очках со специальными стеклами, в резиновом фартуке и белой шапочке, он сошелся на "ты" с гамма-дефектоскопами и радиоактивным кобальтом, контролировал качество изделий.

Часто вдвоем с Карзановым засиживались они в холле лаборатории. Карзанов внушал ему:

- Без изотопов комплексная автоматизация прямо-таки невозможна. Вон на Магнитогорском металлургическом комбинате с помощью изотопов исследуют кристаллизацию расплавленной стали, только что залитой в изложницу. Никакой другой прибор для подобных исследований не годится...

И еще он говорил тогда:

- На тернистой дороге к высокой цели нужно освобождать себя от ложных ценностей. Все, что мешает продвижению к ней, вы должны безжалостно отбрасывать. Имеете на это полное право, если хотите принести максимальную пользу человечеству. Притом надо стремиться занять командные высоты, если даже вы и не властолюбивы, — власть тоже помогает делу.

Но на поверку Карзанов оказался пророком, не следующим собственному учению: совсем недавно он отрекся от реальной власти, от своей высокооплачиваемой должности в бюро автоматизации и механизации завода, вызвавшись возглавить отдел научной организации труда. До того и отдела-то такого не было. Была лаборатория НОТ, влачившая жалкое существование, с ее рекомендациями мало считались. И ставка здесь ниже, однако и на это Карзанов махнул рукой. Остряки подшучивали:

- Зачем ему высокая ставка? Женится на дочери начальника отдела кадров, и все компенсируется. Она же певица, у нее меццо-сопрано.

- А ейный папаня Пронякин ревет на совещаниях не сопраной, а басом. И все насчет борьбы с текучестью кадров.

- Заревешь, ежели люди уходят "по собственному желанию"! Избаловался народ, раньше в бараках жили и не рыпались, потому что ценили труд. А сейчас не успел на завод прийти - подай двухкомнатную квартиру.

- Баловство, конечно, Я вот тоже подал заявление на трехкомнатную. Не дадут - эмигрирую на соседний завод...

Удивило многих и то, что ни Ступаков, ни Лядов не удерживали Карзанова в бюро автоматизации и механизации. Видно, и у них был какой-то дальний прицел. Возможно, решили придать отделу НОТ то значение, какого он заслуживает в теперешних условиях.

Карзанов потребовал невиданной привилегии: работников в отделе иметь столько, сколько нужно для подлинно научной организации труда. Ему разрешили это, заодно дали право самому комплектовать штат. И он, разумеется, размахнулся. В четырех бюро, сформированных Карзановым, насчитывается до сорока специалистов высокой квалификации: технологи, конструкторы, физиологи, социологи, психологи, дизайнеры.

Со временем изменилось и название нового заводского подразделения. Отдел научной организации труда, производства и управления - так оно именуется теперь. И подчиняется уже не главному инженеру, как подчинялась когда-то лаборатория НОТ, а непосредственно директору завода.

Первоначально отдел занимался главным образом разработкой проблем научного подбора и расстановки кадров, производственной киносъемкой, хронометражем, анкетированием, психологическими наблюдениями. Потом тоже последовали перемены.

- Все это, может быть, и хорошо, но в таких узких ботинках я ходить не могу и не хочу, — сказал Карзанов. — Мы должны загребать шире и глубже.

И он послал своих людей на другие заводы - за тысячи километров - изучать положительный опыт; распространил свое влияние на отдел труда и зарплаты, планово-экономический отдел, отдел главного технолога, отдел главного металлурга. Его инженеры занимаются даже исследованием условий быта рабочих и служащих, научным обоснованием строительства жилых домов и культурно-бытовых объектов...

Эти размышления Алтунина могли бы, наверное, продолжаться, но Андрей Дмитриевич закончил свое дело и оторвался от бумаг. Сказал несколько неожиданно:

- В сентябре у меня свадьба. Приглашаем вас с Кирой. Скоро получите письменное уведомление.

- Спасибо. Только что-то вы мало похожи на жениха: вид замотанный, глаза космические - отсутствующие.

- Женихами не рождаются, а становятся. И то не все... А что нового в вашей личной жизни и в цехе?

- В личной жизни - осваиваю многоканальный телевизор и холодильник "ЗИЛ". А в цехе новости вот какие: составляем план повышения эффективности, требуются ваши рекомендации. Но я пришел к вам еще и по сугубо личному, очень деликатному вопросу. Хотя в конечном счете он тоже имеет отношение к жизни цеха.

- Короче говоря, вы принимаете меня за древнегреческого оракула и хотите выяснить: "Идти ли мне войной против персов?"

- Вроде того.

- Валяйте, выясняйте.

- Разжился я фактами, замалчивать которые не могу. А если обнародую их, то получится вроде бы я, воспользовавшись отсутствием Самарина, занялся компрометацией его деятельности. Вот папка с материалами.

Сергей бросил папку на стол.

- Уразумел, — кивнул Карзанов. — Вам не хочется портить отношения с Юрием Михайловичем?

- Не хочется. Зачем их портить? Сродственники все-таки.

Андрей Дмитриевич взял папку и принялся изучать ее содержимое.

- Здесь все правильно, — сказал он наконец. — Если хотите знать, мои инженеры уже занимались обследованием вашего цеха и пришли к таким же выводам. Можете хоть сейчас получить копию их акта и валить все на нас: мол, копали, копали и подкопались. Так что вы не оригинальны, хотя обследование вашей комиссии носит более фундаментальный характер.

- Но отсюда следует, будто Юрий Михайлович управлял не так, как нужно?

- Попали в самую точку. Речь идет не об отдельных изъянах в его управлении, а о самой системе руководства цехом. Она не соответствует современным требованиям. И никакого ошеломляющего открытия здесь не нахожу. Посудите сами: современному рабочему за его трудовую жизнь приходится раз семь, а то и больше повышать квалификацию, учиться и переучиваться. Появились новые приемы труда - учись! Установили автоматическую линию - осваивай. Ведь, положим, наладчик станка и наладчик автоматической линии - качественно разные специальности: вторая требует от рабочего уже инженерных знаний. Вообще, если хотите, наше время предъявляет к квалифицированному рабочему такие же высокие требования, как и к инженеру. И было бы странно, если бы при этом не повышались требования и к управленческой деятельности. Квинтэссенция хозяйственной реформы - повысить научный уровень руководства. Научный!.. А вы думаете, Лядов и Ступаков не знают о том, что происходит в кузнечном цехе? Поверьте, они давно поняли: Самарин отстал, учиться не хочет и, наверное, не может - пенсионный возраст сказывается да и болезнь. В подобных случаях люди рассуждают одинаково: как-нибудь дотяну и без учебы. А без учебы совершенствовать методы управления невозможно. Ускоряется процесс - усложняется и система управления, возникает потребность в новых знаниях. Вы вот пишете об уродливых связях между вашим цехом и вспомогательными, с тем же инструментальным. И вы правы: вспомогательные службы тянут вас вниз, ставят вам разного рода ультиматумы, а вы ничего поделать не можете. Почему с этим мирился Самарин? Юрию Михайловичу невозможно преодолеть психологический барьер: он устанавливал отношения с другими начальниками цехов в течение четверти века. И тут его никакими приказами не свернешь с проторенного пути: все они связаны между собой крепчайшими нитями. Духовный капрон! Самарин лучше уйдет на пенсию, но не будет портить отношения с Силантьевым. Для подобных реформ нужен очень молодой человек, не опутанный связями и условностями. Среда, которую мы создаем вокруг себя годами, в конце концов становится очень вязкой, она может засасывать. Среду тоже нужно обновлять.

Он сидел, подперев тонким указательным пальцем лоб, и казался Сергею вечным, как памятник. Словно бы только вчера они прервали свой бесконечный диалог, а теперь снова продолжают его. Карзанов пел свою любимую песню - гимн научно-техническому прогрессу. И хотя в песне этой уже не было открытий для Сергея, слушал он ее с удовольствием.

- Беспристрастным анализом положения в цехе вы хотите помочь Юрию Михайловичу, и всякий поймет вас правильно, — уверял Карзанов. — И Самарин должен понять. Научно-технический прогресс немыслим без выявления всех резервов производства. И вы это делаете, а рекомендации Самарину дадим мы. Никто ведь не собирается снимать его с должности. Возможно, вас и назначили-то к нему заместителем, потому что предвидели, как вы себя поведете, верили в вашу добропорядочность. Вам легче, чем кому бы то ни было, воздействовать на Юрия Михайловича. У вас вообще бережная рука, хоть некоторым она и кажется жесткой... Так что отбросьте все сомнения и продолжайте действовать. Надо ввести подготовительную смену - вводите. Мы вас поддержим. Подготовительная смена действительно нужна. И оперативное планирование по картотеке пропорциональности пора ввести. Дерзайте! Труднее будет повысить уровень специализации цеха, но работать в этом направлении тоже необходимо. Перестройка производства на научных основах - процесс сложный и длительный. Одно упирается в другое. Вон автоматических линий настроили, а квалифицированных наладчиков не хватает, приходится вместо рабочих использовать инженеров. Разве это порядок? Но хорошо уже то, что есть стремление к порядку...

Карзанов опять углубился в изучение материалов, принесенных Алтуниным, и вдруг весь просиял.

- Вот это перл!.. — Он схватил руку Алтунина, сжал ее. — Сергей Павлович! У вас ярко выраженная склонность к тому, чем занимается наш отдел. Хотите, я поговорю со Ступаковым?

- О чем?

- О переводе вас из кузнечного цеха в отдел НОТ. Моим заместителем.

- Ну что ж. Говорите. Мне у вас тут нравится: прохладно и вид на сосновый бор.

- Я серьезно. Наш отдел сейчас занят рационализацией схем управления. Вы можете внести свой вклад. Или вас смущает зарплата?

- Нет, не смущает. Для энтузиаста элементы творчества в труде значат больше, чем повышение или понижение зарплаты. Кроме того, у меня жена работает - прокормит. Правда, у нее не меццо-сопрано, а контральто. Но скажите, пожалуйста, какой же перл вы отыскали в нашем "доносье" на Самарина?

- Перл величиной с гирю: я имею в виду ваше предложение насчет вспомогательных цехов. Гениальная простота. Мы как раз ищем вот это: как ликвидировать многоступенчатость и дублирование в аппарате управления?

- Гиря есть гиря. От гири сложности не требуется. Силантьев довел меня всякими своими фокусами до белого каления, вот и пришлось поломать голову, как поставить его на место.

В самом деле, после объяснения с Алтуниным начальник инструментального цеха продолжал вести себя так, будто и не было их разговора: по-прежнему в кузнечный цех поставлял штампы, нуждающиеся в доводке. Сергей протестовал, а Силантьев только ухмылялся, балагурил:

- Ретивый надсадится, горяченький надорвется. С твоим возвышением, Алтунин, все пошло кувырком. Жить стало невозможно. Ты позволяешь кузнецам работать на штампах, которые давно пора сдать в утиль. А у нас из-за этого план трещит. Если сюда добавить еще, как ты требуешь, доводку и испытание готовых штампов в инструментальном цехе, от нас рабочие разбегутся из-за низких заработков. Мы на тебя Ступакову жалобу напишем. Рабочие напишут.

Взвесив все, Сергей понял: с такими людьми, как Силантьев, бороться в одиночку бесполезно. Их можно призвать к порядку лишь строго рациональной организацией управления. Сейчас инструментальный цех подчиняется многим функциональным отделам и начальникам, а по сути - не подчиняется никому. Что, если подчинить его только производственно-диспетчерскому отделу? Вот тогда Силантьеву придется соблюдать все технические правила, проявлять оперативность, вертеться, упрашивать того же Алтунина не браковать штамп. Производственно-диспетчерский отдел шуток не любит.

То был первый импульс. Алтунин пошел дальше. Много ночных часов отдал он раздумьям над схемой рационального управления. И пришел к выводу: все вспомогательные цехи следует подчинить производственно-диспетчерскому отделу, вернее, его подотделу по вспомогательному производству, который придется создать. Мысль, наверное, в самом деле стоящая, если Карзанов ухватился за нее.

А Карзанов между тем продолжал:

- Вы правы, Сергей Павлович, нужна какая-то новая схема управления всем заводом, и тут мы с вами можем поработать.

- Работайте без меня, — сказал Алтунин, — У вас целый отдел.

- Ладно. Мы еще поговорим обо всем. У вас голова хорошо варит, а это важнее всего. И думаете многопланово, сразу в нескольких направлениях.

- Нужда заставит калачи печь. Меня, Андрей Дмитриевич, гложет еще одна забота. В кузнечном цехе, как вам известно, недогрузка оборудования - болезнь хроническая. Я возьми да и предложи Лядову: надо, мол, объединить наш кузнечный цех с таким же цехом соседнего завода. Главный инженер ни в какую: зачем, говорит, нам вешать себе на шею их металлолом? А так ли это? У меня сложилось твердое мнение, что объединение цехов выгодно для обоих заводов.

Карзанов слушал сосредоточенно. Опять ерошил волосы, уводил глаза глубоко под брови.

- Дайте ваши выкладки, — попросил он.

Сергей вынул из кармана заветный блокнот, передал его инженеру.

- Здесь данные только по нашему цеху. По соседнему не успел достать.

- Поможем, достанем, — обещал Карзанов, листая алтунинский блокнот и что-то прикидывая в уме. — Все это требует дополнительного изучения, но уже сейчас могу заверить: вы на правильном пути. Лядов, к сожалению, увидел в большой проблеме только одну сторону: желание соседнего завода избавиться от старого оборудования. И тут его коренная ошибка. Нам ведь тоже нужно избавиться от устаревшего оборудования.

- Значит, за идею стоит драть глотку?

- Несомненно. Правда, я не совсем уверен, что все это обрадует вашего приятеля Скатерщикова. Он, очевидно, будет против: не захочет лишиться своей нынешней должности.

- Поговорю с ним, — улыбнулся в ответ Сергей. — А заодно посмотрю там и оборудование.

- Ну что ж, желаю удачи, — напутствовал его Карзанов. — И насчет перебазирования в мой отдел подумайте. Ваше место здесь.

5

И вот Алтунин ступил на территорию чужого завода. Распаренное солнце недвижно висело над незнакомыми корпусами. Воздух горячий, плотный - хоть топором руби. Собаки и те забились в тень и лежали расслабленно, безучастные к грохоту и скрипу лебедок какой-то новостройки. Парень в каске решил запустить в них камнем, другой схватил его за руку:

- Не трожь: собаки украшают жизнь.

Алтунин прошел в кабинет начальника кузнечного цеха. Скатерщиков изумился, увидев его, засуетился. В синих глазах - растерянность.

- Чем обязан столь высокому гостю?

- Просто решил поглядеть, как ты тут обосновался. Не рад?

- Рад, рад. Боржому или нарзану?

- То и другое...

Они сидели и пили минеральную воду, вынимая бутылки прямо из холодильника, который стоял здесь же, в кабинете Скатерщикова. Петр выглядел свежим, сытым, ухоженным; на нем был легкий элегантный костюм кремового цвета. Так и должен выглядеть процветающий человек.

- Ты извини за вторжение, — произнес Алтунин смиренно. — Захотелось повидаться, посоветоваться. Доволен назначением?

Скатерщиков просиял, голос его смягчился.

- Доволен. Что тебя конкретно интересует? Секретов не держим. Особенно от братского цеха.

- Да все. На людей не мешало б взглянуть - как трудятся? Пройтись по цеху.

. — И только-то?

- А чего еще? У вас ведь недогрузок не бывает. Это у нас хронические недогрузки. Хоть вой! Ума не приложу, как выкарабкаться из них. Завод назад тянем. Может, подскажешь что? Должен же быть выход?

- Изволь! — И Петр широким жестом пригласил Алтунина следовать за собой...

Они шли по цеху, тонущему в голубоватом сумраке, переговаривались. Но Сергей подмечал здесь все. Иногда останавливался у парового молота или гидропресса, следил за действиями бригады.

Скатерщиков не мог взять в толк, что же все-таки интересует его бывшего наставника, а потому испытывал смутное беспокойство. Сергей это знал и делал еще более таинственный вид. Хмыкал, причмокивал губами, почесывал в затылке.

Когда вернулись в кабинет, Скатерщиков спросил:

- Ну и как? — На лице было выражение тревоги.

- Лихо. На таких гробах перевыполнять план! Хвала героям!.. Все-таки устаревших машин у вас больше, чем я предполагал. В утиль просятся.

- Что правда, то правда, — согласился Скатерщиков. — Со временем произведем замену, обновим парк. Но не с этого же начинать!

- А почему бы и нет?

- Чудак человек, новое оборудование - большие капиталовложения. Ну, представь себе: размахнусь я на миллионные затраты, а мне кукиш покажут. Средств у нас маловато... Я за реконструкцию с минимальными капитальными затратами. Мы ведь средний завод, не то что вы, богатыри.

- А поломки бывают?

- Не без того. Но к ним привыкли: все знают - оборудование старое. Выкручиваемся, и, как видишь, неплохо. С перевыполнением.

- Все ведь до поры до времени. А вдруг крупная авария? Отвечать придется. По закону... Свернут башку против часовой стрелки.

- Будем надеяться на теорию вероятностей: бог не выдаст - свинья не съест.

- Ну что ж, надейся, — согласился Сергей. — Надежды юношей питают... Только зачем надеяться на ненадежное? И до каких пор?

По-видимому, беспокойство еще больше завладело Скатерщиковым, он стал ерзать на стуле, судорожно пил минеральную воду стакан за стаканом. Откашлялся, вытер губы красным платочком.

- Вы с Кирой хотя бы к нам в гости зашли, на мальца поглядели. Очень забавный. Вырастет - директором будет. Кто бы мог предполагать: Скатерщиков - папаша!.. В субботу ждем дорогих гостей.

- Спасибо. В субботу никак нельзя.

- Что так?

- Иду в гости к теще на блины. Нужно проведать старуху. Тесть-то на кардиологическом обследовании...

По всему было заметно, что Скатерщиков не очень огорчен отказом Сергея: их пути расходились.

Да, было время, когда они считались закадычными друзьями. Вместе служили в армии. Потом Алтунин привел Скатерщикова на свой завод, в свой цех, сделал из него первоклассного кузнеца. Всякое случалось тогда в их жизни: удачи, успехи, бывали и ссоры, даже крупные. Но дружба не обрывалась. Только за последнее время ниточка этой дружбы сделалась очень уж тонкой, не толще волоса.

Скатерщиков давно уже не желал чувствовать себя подопечным Алтунина. А после того, как стал начальником цеха, и вовсе стремился как-то отгородиться от бывшего своего наставника.

Зачем же пришел Алтунин? С подвохом или без подвоха?

Повороты алтунинской мысли всегда были неожиданны, и они пугали Скатерщикова. Алтунин неизменно вовлекал его в какие-то свои дела, а в тех редких случаях, когда удавалось уклониться от этого, Скатерщиков только проигрывал. Однако быть постоянно неким производным от Алтунина он не соглашался. Тем более что с некоторых пор окончательно разучился понимать его.

"Почему мы принуждены всю нашу жизнь вращаться в строго определенном кругу одних и тех же лиц? — возмущался Скатерщиков. — Почему приходится вступать с ними в те или иные отношения, хотя и пытаешься избегать этого? Какой-нибудь Иван Иванович сидит, скажем, в главке или в министерстве, тебя он, может быть, даже не видал никогда, но все равно имеет влияние на твою судьбу, на твое продвижение. От его небрежно брошенного слова может зависеть твое будущее".

Воображаемый Иван Иванович больше всего злил Скатерщикова.

"Я работаю и работаю добросовестно, — продолжал он свои рассуждения. — За мой труд мне положено то-то и то-то. То, что положено, хочу получить, не кланяясь никому в ножки, не расточая благодарности".

Скатерщикову хотелось, чтоб завод был строго технической организацией и чтоб люди выступали здесь как некий элемент технологического процесса - не больше! Он не признавал полезности многообразия в отношениях между людьми на производстве. Каждый должен выполнять свои обязанности, и этого достаточно. Ему импонировал образ не любимого студентами профессора, который читал свои лекции в пустом зале, раз навсегда решив: вы не хотите меня слушать - ваше дело, этим вы только наказываете себя, лишаясь знаний, а я пунктуально буду выполнять свои обязанности - за них мне платят деньги.

Когда еще в институте между Скатерщиковым и Алтуниным заходил разговор о социологических аспектах управления, дело непременно кончалось ссорой. И оба не стеснялись в выражениях. У них вообще установился такой стиль спора: разговаривать грубо, обнаженно, злить друг друга, отстаивая свою точку зрения.

- В общем, ты за крайнюю формализацию отношений и против всякого незапрограммированного взаимодействия людей на производстве? Откуда ты набрался такого паршивого тэйлоризма?! — возмущался Алтунин. — Даже американец Элтон Мейо прогрессивнее тебя: он признавал роль человеческих отношений на производстве. А ты готов считать всех людей кибернетическими нуликами. Не хотел бы я оказаться в подчинении у такого фрукта, как ты.

- А я - у такого, как ты, — парировал Скатерщиков, — Можешь упрощать мои мысли сколько угодно, они оттого не станут хуже. Я против всякой расхлябанности и распущенности, против так называемой свободы поведения "от и до". Производительная сила обязана выступать только как таковая, поведение работника должно быть максимально предопределено технологическими факторами.

- А тебе, Петенька, грамота явно во вред пошла, — заключил Алтунин.

Оскомина от былых перепалок осталась до сих пор. И она раздражала Скатерщикова, хоть сейчас он чувствовал себя огражденным от Алтунина железобетонной стеной своей высокой должности. Вспомнил все, и словно бы вернулись давние обиды. Он задохнулся от гнева:

- А теперь признавайся, зачем пришел? Может, соскучился по мне?

- Нет, разумеется. Меня больше беспокоит низкий уровень концентрации кузнечного производства. Потому и пришел: посмотреть, нельзя ли вас к делу приспособить.

- Не пойму, куда клонишь?

Скатерщиков явно трусил.

- Хочешь знать, куда я клоню? Решил опять забрать тебя под свою эгиду. Вместе с твоим цехом. Только без металлолома.

- Каким же это образом?

- Именем закона научно-технической революции!

- А ты шутник, Сергей Павлович, — кисло улыбнулся Скатерщиков. — Да не обидчив я. И запугиваешь меня зря. Грозилась синица море зажечь... Не от хорошей жизни все это у тебя.

- Не от хорошей, — спокойно согласился Алтунин. — Хорошую жизнь общими усилиями делать будем. Да ты не робь, не робь, внакладе не останешься. Выслушай спокойно, без истерики, как и положено человеку, который учился на одни пятерки.

- Что-то больно уж длинная преамбула, — оборвал его Скатерщиков. — Ты, как тот самый меч, всегда висишь у меня над головой, я тебя бояться стал.

- Все равно. Пришел я с миром, а не с войной. Власть делить будем потом. Даже больше того: если у нас выгорит, готов пойти к тебе начальником участка, а то и мастером.

Скатерщиков снова осушил стакан с минеральной водой.

- Ты меня до инфаркта доведешь. Говори!

Порывшись в портфеле, Алтунин вынул исписанные листки, положил их на стол.

- Недавно в разговоре со мной, — начал он, — Карзанов высказался в том духе, что назрела пора производство поковок выделить в самостоятельную отрасль.

- Карзанов всегда мыслит широко. Но это пока неосуществимо. Во всяком случае, в обозримом будущем.

- Почему неосуществимо?

- Как будто не знаешь? А куда ты свой цех денешь с его уникальным гидропрессом? Это же миллионные убытки!

- А твой цех?

- Что мой?

- Сколько он стоит?

- Я его продавать не собираюсь.

- Твой цех, если хочешь знать, я и задаром не взял бы, но придется взять. Давай объединимся, и наш единый кузнечный цех будет обслуживать оба завода.

Скатерщиков протер красным платочком лоб.

- Да ты что, рехнулся? — спросил он, опасливо отодвигаясь от Сергея. — Как то есть объединимся? Кто нам позволит?

Алтунин развел руками.

- Ну вот, видишь, разволновался. Испей холодной водицы, успокойся.

Но Скатерщиков и не собирался успокаиваться.

- Я и слышать о таком не хочу! — кричал он, раздосадованный и красный. — Тут и обсуждать нечего. Все простаков ищешь, Алтунин?! Черт тебе союзник, а не я...

Он вел себя так, словно Алтунин уже отнимает у него цех, хочет лишить власти, до которой он с таким трудом дорвался. Его ноздри широко раздувались.

- Испей, испей, — уговаривал его Алтунин. — Эк тебя корчит, сердешный. Я же с миром, с миром... Промеж себя поговорим, и все. Перекуем те самые мечи, чтоб они не висели над головами...

Он откровенно развлекался, хохотал до слез. Потом отер глаза тыльной стороной ладони, сказал уже серьезно:

- Ну, хватит истерики! Выслушай и поступай как знаешь. Не бойсь, должности лишать тебя не собираюсь: будешь первым замом у Самарина, это намного почетнее, чем командовать таким клоповником, как твой цех.

Скатерщиков притих. Наверное, решил, что лучше выслушать Алтунина до конца, дабы знать, чего он хочет, и сразу принять контрмеры, задушить идею в зародыше. Сергей догадывался об этом - Петенька эластичен! — но не боялся его контрмер. И не привык он действовать исподтишка, всегда - с открытым забралом.

- Тут такое дело, Петр Федорович, — с подчеркнутой строгостью продолжал Алтунин, — мы с тобой инженеры и обязаны мыслить категориями научно-технического прогресса. А это значит мыслить непредвзято, без учета личной выгоды. Наш цех работает с недогрузкой - миллионные убытки государству; ваш пора обновлять - тоже миллионные затраты. У нашего завода, как ты знаешь, более высокопроизводительное оборудование. Если мы объединимся в один цех, можно будет повысить уровень специализации. Доходит?

- Концентрация капитала, одним словом, — отозвался Скатерщиков хмуро. — А на кой ляд мне все это нужно, ты подумал? Материальная заинтересованность, наверное, для кого-то другого придумана, а не для меня? Будь, Скатерщиков, бескорыстен, презирай высокую зарплату. Впрочем, для тебя идея всегда была важнее живого человека.

- Смотря какого человека. И не важнее, а выше.

Скатерщиков стукнул кулаком по столу.

- Я добился самостоятельности! Понимаешь? А ты тянешь меня назад, чтобы я у Самарина был на побегушках. Тут я фигура, начальник. А там кто я? Извольте выполнять приказы Юрия Михайловича! Да мне надоел его и твой деспотизм до смерти. Вы меня со своими изотопами мордовали, в черном деле держали. А я уже тогда мог бы стать фигурой. Я сам добился всего, сам!.. И отдавать ничего не собираюсь. Не хочу. Опротивели вы мне все с вашим кипением и борением, не хочу таскать для вас каштаны из огня. Ты знаешь, почему Карзанов до сих пор не женился, а от тебя жена скоро сбежит? Вы с ним лишены элементарной человечности, вы функция производства, и жизнь ваша лишь функция. Вы и любовь и семью - все подчиняете производственным интересам, да и невозможно представить вас вне производства. Вас там просто нет и не может быть. Ваш быт - это и не быт вовсе, так как и вне завода вы живете не высшими наслаждениями, какие дает человеку искусство, спорт, туризм, общество утонченных друзей, понимающих смак во всем, умеющих отличить хорошее вино от плохого, а все теми же заводскими делами, своей железной прозой. И даже не подозреваете, что люди и работают-то для того, чтобы жить вот такой полнокровной жизнью, развлекаться, холить себя, продлять свою молодость, воспитывать детей. Вы заражены гигантоманией, а я умею довольствоваться малым. Счастье, Алтунин, не в концентрации и даже не в реконструкции производства, а в том, чтобы быть независимым... Впрочем, не поймем мы друг друга: ты ведь никогда не был независимым. А я независимый, начальник, сам себе голова.

Сергей слишком хорошо знал Скатерщикова, чтобы придавать значение его словам. Обычные кривляния Петеньки, ребяческое дурачество: старается циничными выкриками разозлить Алтунина, вывести его из себя, увильнуть от сути разговора. Другой на месте Сергея стал бы негодовать, стыдить его, а Сергей лишь похохатывал. Никакими утонченными друзьями, умеющими отличать хорошее вино от плохого, Скатерщиков, разумеется, до сих пор не обзавелся - не до того: цех висит на шее, требует полной отдачи. Холить себя, развлекаться тоже некогда: на должности начальника кузнечного цеха за день так наразвлекаешься и нахолишься, что приходишь домой чуть тепленьким. А работать Скатерщиков умеет - чего не отнимешь, того не отнимешь: зубами вгрызается в дело.

- Все? — спросил Сергей, когда Скатерщиков изошел криком. — Экий ты, милой, гедонист с ватой в ушах. Рано стал заботиться о продлении молодости. Молодость продляют в старости... Я ему про дело, а он завел заигранную пластинку. Кого обмануть хочешь? Ну, при чем здесь твои мелкие, эгоистические интересы? Жить в обществе и быть свободным от общества?.. Речь идет о повышении уровня производства, а ты зубами держишься за должностишку. Не смеши людей. Мы ведь с тобой такое можем завернуть! И от непрофильной продукции избавимся и одним махом дадим основным производственным фондам максимальную нагрузку... Ритмичная работа... Это же все для человека, для наших рабочих, чтобы они могли проявить себя в полную меру да и денег больше заработать...

Скатерщиков нетерпеливо взглянул на часы, бросил сердито:

- Время зря тратим.

- Значит, не принимаешь? — Алтунин поднялся, сообразив, что его выдворяют.

- Не принимаю и считаю твою затею вредной. Смотри, допрыгаешься!

- Ну, как знаешь. Была бы честь предложена... Эх, Петро, Петро! Если тебе неизвестно, могу сообщить: ваш главный Пригожин за объединение кузнечных цехов!

Скатерщиков взглянул на него оторопело, застыл с пустым стаканом в руке.

- Разыгрываешь?

- Нет, не разыгрываю. Спроси у него сам. Так что союзники у меня будут...

Он вышел под разрумяненное солнце. Все так же верещали лебедки и так же расслабленно нежились в тени собаки. Все то же.

Можно было бы и не ходить к Скатерщикову: ведь наперед знал, чем все кончится.

Можно было бы. Но нужно.

6

Алтунин опять в родном цехе, где знает каждого человека, каждую машину. Здесь в отличие от Второго машиностроительного все в общем-то на уровне последнего слова техники: могучий гидропресс, занимающий целый пролет; длинный ряд серебристых камерных печей, в которых нагреваются многотонные слитки; ковочные манипуляторы - гигантские кузнечные клещи на колесах; защитные асбестовые экраны со слюдяными окнами; дымоуловители; сильные вентиляторы в подвале цеха.

Словно в бронетранспортере, сидит в кабине своего манипулятора Роман Царев, Через прозрачный экран видно его темное лицо, глаза прикрыты большими фиолетовыми очками - сразу и не узнаешь человека. Но это он, Царев. А у парового молота с правой стороны - Шадриков. Ему не больше восемнадцати - нос задорно вздернут, во всем облике лихость.

По малиновому туману полоснул резкий звук сирены. Царев и Шадриков напряглись, подобрались. Сейчас начнется ковка, многотрудная свободная ковка. Эти двое покажут, на что способна молодость...

Манипулятор развернулся, выхватил из печи пылающий, как солнце, пятнадцатитонный слиток, снова развернулся и бережно положил его на зеркало нижнего бойка молота. Царев без заметных усилий брал на себя рычаги, отталкивал их, жал на кнопки: слиток переваливался с боку на бок, поднимался, опускался. Кузнец Шадриков в это время нажимал на рукоятки управления молотом - и тяжеленная "баба" шмякала по слитку.

Стоило понаблюдать за этими двоими: они сегодня в первый раз вели такую ответственную ковку.

У каждого своя мера ответственности. Мера, применимая к Цареву и Шадрикову, для Алтунина - давно пройденный этап. Уровень его ответственности повысился настолько, что он лишь улыбается снисходительно, разглядывая сосредоточенные лица Царева и Шадрикова.

Конечно же, между Царевым и Шадриковым идет сейчас соревнование. А вместе, вдвоем, они соревнуются с экипажами других машин. Соревнование составляет сердцевину, сущность их труда - соревнование в ловкости, в силе, в умении. В таком каждодневном соревновании и формируются их характеры.

А с кем соревнуешься ты, Алтунин? Со Скатерщиковым? С Юрием Михайловичем? Или с тем незримым "оппонентом", который заключен в тебе самом? Со своей совестью?

Он прошел в пролет уникального гидропресса и здесь тоже некоторое время следил за тем, как идет ковка. На посту управления был Носиков, Он распоряжался передвижным столом пресса, перемещал туда-сюда стотонный малиновый слиток, бдительно наблюдал за стропальщиками, зацепщиками, крановщиками.

Взгляд Алтунина задержался на кабине крановщика. Там орудовал паренек в солдатской гимнастерке. "Свою гимнастерку он не снимает даже в лютую жару", — отметил про себя Алтунин.

Крановщик действовал уверенно, а все-таки в его движениях заметна была некая угловатость, неотработанность.

Года три назад в этой кабине сидел Олег Букреев. То был умелец высшего класса. Уже тогда трудовая его слава перешагнула порог заводской проходной. Наверное, во всех кузнечных цехах страны ходила по рукам брошюра Букреева, в которой он обобщил свой опыт. Алтунину довелось потрудиться вместе с Букреевым в одной бригаде. Они сдружились. Бригадир и крановщик часто хаживали вместе на охоту - оба ведь коренные сибиряки. У Олега и внешний вид "сибирский": широкое, скуластое лицо, густая чернота в бровях и шевелюре, кряжист, крепок. Разговорчивым нельзя назвать. Во всяком случае, душу свою выворачивать не любил.

С ним было и трудно и легко, смотря для кого. Для Сергея обычно легко, хоть в чем-то он и не понимал тогда Букреева.

Окончив институт на два года раньше Алтунина, Букреев продолжал еще некоторое время работать крановщиком. За выдающиеся трудовые успехи ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда. Петя Скатерщиков, у которого Олег побывал в подчинении, чуть не лопнул от зависти. А Сергей только радовался. Он-то знал: Букреев достоин.

Да, кузнечный цех вырастил немало подлинных мастеров своего дела. Растили их все: и партийная организация, и профком, и, разумеется, Юрий Михайлович Самарин. Вон как взлетел Букреев: сперва назначили начальником транспортного цеха; потом стал главным энергетиком, а совсем недавно его избрали секретарем парткома завода.

Алтунину трудно было представить Олега в этой роли. В памяти жил прежний Букреев - человек, увлеченный главным образом техникой и технологией. Но коммунисты захотели иметь во главе заводской партийной организации именно Букреева.

Сергей глядел на кабину крановщика, где управлялся теперь другой, всматривался в слаженную работу всей бригады гигантского гидропресса и вдруг засомневался: стоит ли в самом деле этот прекрасный, жизнедеятельный организм сливать, по сути, со вчерашним днем кузнечного производства? Пусть там пурхается Петенька и радуется своей должностишке...

Но сейчас же подал голос незримый "оппонент":

- А как же с хронической недогрузкой? Не хочешь ли ты увильнуть от этого неприятного факта? Пускай начальство думает - оно газеты читает? Так? А ведь у тебя есть еще одно соображение, правда, не такое уж оригинальное, но тоже в духе времени: если объединить цехи да приплюсовать к тому новую технологию, успешно применяемую на других заводах, о недогрузках скоро и помину не будет... Ну-ка, доложи свои расчеты кому следует!

- А кому? — спросил Сергей "оппонента".

- Тому же Букрееву, — уверенно ответил "оппонент".

"Да, к Олегу надо идти, в партком, — решил Сергей. — Вместе все обмозгуем..."

За свою трудовую жизнь Сергей привык к пожилым секретарям парткома: они всегда выглядели какими-то устоявшимися, вальяжными и в то же время свойскими. А Букреев всего лет на пять старше Алтунина. Может, и меньше того.

Но на заводе ему знали цену. И он знал здесь все - и хорошее и плохое. Не успел стать секретарем парткома, как сразу же занялся делом, вроде бы далеким от партийной работы: внедрением комплексной системы организации бездефектного труда.

Кое-кто из членов парткома пытался возражать: пусть, мол, занимается этим администрация, наша забота - идейно-нравственное воспитание коллектива.

- А бездефектный труд что, по-вашему? — возразил Букреев, — Мне представляется, что бездефектный труд не только мерило, но и средство нравственного воспитания людей. Неужто вы надеетесь справиться со всеми нашими трудностями при помощи только административных и организационно-технических мер? В наши дни главным методом и партийного и даже хозяйственного руководства становится не административный нажим, а формирование сознательного, дисциплинированного, четко организованного трудового коллектива...

Разговор этот возник на первом же заседании парткома, и Букреев всем дал почувствовать, что он не будет плестись в хвосте за остальными. Заявил себя как руководитель решительно и твердо.

Где всему этому научился Олег Букреев? Никаких ведь специальных курсов не кончал. Видно, и школой партийного руководства стали для него все тот же кузнечный цех, цеховая партийная организация.

Когда Сергей вошел в кабинет секретаря парткома, тот разговаривал по телефону. Но вот Олег положил трубку, и они поздоровались, крепко, до хруста сцепив друг другу пальцы обеих рук, — как привыкли всегда здороваться, демонстрируя силу.

Лицо Букреева стало словно бы тоньше, вытянулось, и оттого резче обозначились скулы. А глаза прежние - веселые, с прищуром.

- Небось о слиянии цехов толковать пришел? — сразу же ошарашил он Сергея. — Карзанов сказывал. Кое-какие данные принес о кузнечном цехе Второго машиностроительного.

- Ну, и как ты? — спросил Алтунин, замерев на полдороге к стулу.

- Садись лучше вон в то кресло, — указал Букреев. — Оно у меня для почетных гостей.

Сергей понял: разговор будет долгим. Уселся в душное зеленое кресло, словно утонул в перине.

- А ты, Сергей Павлович, что-то исхудал, — сказал Букреев. — Или заботы доконали?

- Доконали. Не столько заботы, сколько всякого рода нравственные переживания. Хочется всем богам по сапогам, а так не получается, Да и у тебя, Олег Иннокентьевич, лицо словно клещами прихватили: один нос торчит.

- У меня тоже переживания и тоже, представь себе, нравственные: раньше спорили, доказывали, а сейчас принято обмениваться мнениями. Считается, что убеждать человека в чем-либо - не значит спорить с ним. А иной раз хочется поспорить, поругаться. Вот мы тут бьемся над разработкой комплексной системы организации бездефектного труда и повышения качества продукции - натощак и не выговоришь. А штука эта состоит из сплошных конфликтов, так что приходится многих убеждать, многое разъяснять, обмениваться мнениями, как спаять в единое целое мероприятия не только инженерного, но и воспитательного характера. Здесь ведь такое дело: с одной стороны, моральное и материальное поощрение за работу без дефектов, а с другой - моральный и материальный спрос за дефекты, за брак то есть.

- Вижу, у тебя не легче, чем у меня. Я ведь тоже хочу все и всех спаять, слить, а не получается.

- Ну, ну, у тебя все идет правильно. Начал ты хорошо, ухватился за слабые звенья.

- Ухватился, а цепь ни с места. Стоим на якоре. И как тот якорь поднять, ума не приложу. Лядов категорически против слияния цехов.

- Знаю.

- А ты?

- Погоди насчет меня. Давай уясним позицию Лядова. Он говорит, любой вопрос должен решаться на том уровне руководства, на котором может быть решен с наибольшим знанием дела.

- А как это разжевать? На каком уровне можно решить вопрос о слиянии цехов?

- Ну, сперва, по-видимому, на уровне администрации двух заводов, а потом - на уровне главка, министерства. Ведь это только так говорится - "объединение двух цехов". А фактически-то вопрос стоит о ликвидации одного из них как малопроизводительного и совершенно бесперспективного.

- Значит, мне на эту тему можно больше не заикаться?

Букреев подпер широкой ладонью подбородок, взгляд сделался задумчивым.

- Ты не так меня понял, — сказал он. — Разве кто-нибудь, кроме Лядова, против объединения кузнечных цехов? Да, и Лядова можно, мне кажется, убедить.

- А если не убедим, если Лядов все-таки останется при своем мнении?

- Поставим вопрос на обсуждение.

- Со своими инженерами и техниками я могу обсуждать это?

- Разумеется. И с инженерами и с рабочими поговори... Как о возможном варианте ликвидации недогрузок. В данном случае ты имеешь право говорить пока лишь от своего имени. Идея твоя, ты первым и формируй вокруг нее общественное мнение. Необходимость подобных мероприятий массы чувствуют подчас острее и раньше, чем руководители... А теперь, Сергей Павлович, ответь ты мне на мой вопрос: кроме слияния цехов, есть другие пути ликвидировать недогрузку? Ведь Второй машиностроительный может воспротивиться. Или, скажем, в главке не согласятся. Что ж, так и жить нам тогда с недогрузками?

- Раньше мне казалось: объединение цехов - единственный путь. Но теперь сдается, что есть еще одна возможность.

- Какая же?

- Я имею в виду вот что: перенести из механических цехов в кузнечный формообразование деталей. Пускай кузнечный цех выпускает готовые детали... Да, готовые, не требующие дополнительной механической обработки на станках. Детали любого веса - от нескольких граммов до десятков тонн.

Букреев прикрыл левый глаз толстым веком, склонил голову набок. Поинтересовался:

- А экономический эффект? Может ведь получиться и так: недогрузку ликвидируем, а переход на твою технологию во столько обойдется, что лучше б уж мириться с недогрузкой. Мы все время, по сути, заняты техническим перевооружением завода. Количество машин растет, но на них тратятся колоссальные средства, а отдача незначительная. Пока все освоим, пройдут годы. Сам знаешь: вчерашний труд, который сидит в каждой машине, реализуется не сразу.

- Ты, Олег Иннокентьевич, случайно не интересовался, какой процент трудовых затрат приходится в нашем отечественном машиностроении на механическую обработку деталей?

- Как-то не приходилось, — смутился Букреев.

- А я знаю: почти сорок процентов. Крутятся-вертятся станки. Обтачивают болванки, снимают стружку, фрезеруют. Колоссальные отходы металла - из них второй Казбек или Эльбрус можно отштамповать! Неисчислимые затраты времени. Постоянная нехватка рабочих-станочников. Планы в механических цехах напряжены до крайности, штурмовщина - обычное явление, а мы, кузнецы, живем с прохладцей. По машиностроению в целом, на обработку металла расходуется каких-нибудь пять процентов труда. Сопоставь: сорок процентов - и пять. Разница огромная! Тут невольно задумаешься: как бы изменить соотношение?

- Да, задача заманчивая, — согласился Букреев. — Человеку, который решит ее, нужно памятник из золота отлить.

- Не надо. Обойдусь.

- Ты хочешь сказать, что уже решил эту задачу?

- Ну, не совсем... И я тут, собственно, ни при чем: не мной придумано. На других-то заводах - пусть немногих - такая технология оправдала себя, а мы боимся. Чего? Затрат? Они быстро окупятся. Специалистами подсчитано: замена механической обработки штамповкой дает возможность на каждом миллионе тонн использованного проката сэкономить почти триста тысяч тонн металла, высвободить пятнадцать тысяч станков и сэкономить труд тридцати тысяч рабочих. Вот каков он, экономический эффект!

Букреев совсем зажмурился, спросил, не скрывая восхищения:

- Откуда у тебя берется все?

- От нужды.

- Ну, генератор чудес!

- Работающий на холостом ходу. Вернется Самарин и похоронит мои хрупкие мечты под грудами облоя и окалины, а меня положит под гильотинные ножницы для прямолинейной резки листового металла.

- Не похоронит. Вопрос о подготовительной смене можешь считать уже решенным. Я говорил с начальством, возражений нет.

Но Алтунин вроде бы и не рад такой легкой победе. Заговорил каким-то тусклым голосом:

- Спасибо за помощь. Только скажи мне, Олег Иннокентьевич, ты ведь Самарина знаешь не хуже меня, как он воспримет это да и все прочее, за что я, как ты говоришь, ухватился? По-партийному скажи; может, стоит подождать его возвращения? Может, у меня просто выдержки не хватило? Тебе-то положение в кузнечном цеху известно получше, чем Карзанову или Лядову. Как ты скажешь, так и буду действовать.

Букреев помолчал. Набил маленькую свою трубочку волокнистым табаком, раскурил ее и только после этого сказал:

- Оракулом любит быть Карзанов, а я, брат, в оракулы не гожусь. За Самарина судить не отваживаюсь. За нас с тобой - изволь. И ты и я привыкли уважать Юрия Михайловича. Уважаем и любим его и сейчас. Помним, что он помог нам сформироваться... Можем ли мы быть ему судьями, если даже он делал что-то не так? Вопрос чисто риторический... Мы ведь не собираемся судить его. Не ставим перед собой такой задачи. А вот ликвидировать выявившиеся изъяны в работе кузнечного цеха обязаны. И немедленно, не дожидаясь возвращения Самарина. Изъяны вскрыла компетентная комиссия, и не так уж важно, что председателем ее оказался ты. Пожалуй, это даже хорошо. Так что не казнись душой и начинай готовить цех к перестройке на новую технологию. С Клёниковым посоветуйся. Нельзя от него отчуждаться: вам вместе работать и работать. Он норовистый, переоценивает себя, но работу-то любит?

- Говорить с Клёниковым бесполезно.

- Это ты напрасно... Пусть человек выскажется до конца. Будь хозяином. Чутким, справедливым. Без особой нужды не наживай недругов. Старайся, чтобы тебя поняли, и тогда поддержка обеспечена. Не впадай в роль борца-одиночки. Людей, людей вокруг себя группируй, находи пути к сердцу каждого... И не обессудь за традиционный для секретаря парткома вопрос: художественную литературу почитываешь или руки не доходят?

- Не доходят, Олег Иннокентьевич.

- У меня тоже не доходят, но все-таки почитываю. И ежели честно признаться, необходимость эту ощутил я в полную меру, только став секретарем парткома. До того все больше на техническую литературу налегал. По специальности. А теперь почувствовал - этого мало. Руководитель современного производства должен быть не только технически подкованным, а и духовно богатым. Иначе не возьмешь рабочего человека за душу. А взять обязан. Одним лишь материальным стимулированием нынче не всегда добьешься необходимого эффекта, К материальным поощрениям привыкли: никого не удивишь премией, тринадцатой зарплатой, путевкой в дом отдыха. Случается, даже поощряем не того, кого нужно поощрять.

Алтунин понял: это камень в его огород. Недавно кузнец Недопекин заявил: "Не дадите премию, уйду на соседний завод". Помялись, помялись и уступили шантажисту: премировали. А в цехе начались разговоры: теперь премию дают не за работу, а за то, чтобы только не уходил с работы. Досадно, но факт: разгильдяй Недопекин, которого и к молоту подпускать не следовало бы, взял администрацию за горло и вырвал то, что по праву принадлежало кому-то из передовиков. Тот не умеет брать за горло - совесть не позволяет, а Недопекин только это и умеет. В тот же день он с дружками своими пропил незаслуженную премию в ресторане-столовой "Голубой пресс", надебоширил, попал в вытрезвиловку и там цитировал дежурному милиционеру Козьму Пруткова: "Мы труда бежим, на печи лежим". А спрос за все опять же с Алтунина: плохо воспитываете. К таким следует применять "отрицательное стимулирование". Недопекину за сорок, а ты его воспитывай!..

- Я постепенно прихожу к выводу, Олег Иннокентьевич, — сказал Сергей, — что самый отвратительный человек - это человек безответственный. Все за него отвечают, а он ни за кого и ни за что. Даже за свои слова не отвечает. Дает обещания, клятвы и тут же с холодным цинизмом нарушает их. Надует кого-то и зубоскалит: "Обманули дурака на четыре пятака!" Можно бороться с воровством, с пьянством, а с безответственным человеком бороться почти невозможно.

- Тут ты и прав и неправ, — усмехнулся Букреев. — Безусловно, прав в том, что безответственность отвратительна. Но бороться с ней и можно и нужно. Это качество не врожденное, а приобретенное. Так же, как и высокая ответственность, добросовестность.

- Прискорбно, Олег Иннокентьевич, что сил и времени много тратить приходится на искоренение этого зла. А итог плачевный. Ты намекаешь мне на Недопекина, а я гляжу дальше. Безответственность многолика. Силантьев - тоже олицетворение безответственности. Вот вы дали ему нагоняй, а, думаешь, он перевоспитался? Как бы не так...

Но Сергею не хотелось распространяться об этом. Хватит!

Недавно на совещании у директора Алтунин предложил для упорядочения межцеховых отношений ввести специальные бланки, которые заполнялись бы при сдаче заказов в инструментальный цех, в каждом случае давалось бы описание задания и указывался срок выполнения. Заполненный бланк предлагалось скреплять двумя подписями: начальника цеха-заказчика и начальника инструментального цеха. За невыполнение заказа в срок, а также за брак Силантьев должен нести персональную материальную ответственность. Директор может лишить его премии, наложить взыскание.

Как и следовало ожидать, Константин Петрович встретил это предложение в штыки: вспылил, стал всячески оскорблять Алтунина, обвинил его в бюрократизме, крючкотворстве, оказенивании давно сложившихся отношений между начальниками цехов. Приземистый, широкоплечий, он стоял, скрестив руки на груди, широко расставив ноги, и метал молнии. Но Сергея поддержали другие начальники цехов - им надоел диктат Силантьева. И Ступаков резко оборвал его:

- Прекратите словоизвержение! Предложение Алтунина принимается. Сегодня же отпечатать бланки. За невыполнение заказов в срок применю к вам, Константин Петрович, отрицательное стимулирование на полную катушку.

Однако Силантьев не изменил своих отношении с кузнечным цехом. Он по-прежнему торговался с Алтуниным, всячески оттягивая сроки исполнения его заказов. По-прежнему поставлял ему штампы, требующие сложной доводки. Слышать не хотел о представлении вместе с каждым штампом пробных деталей, изготовленных на нем. Только ухмылялся:

- Пиши очередную кляузу, Алтунин. Может, меня попрут.

Сегодня у Алтунина снова произошла стычка с начальником инструментального цеха. Сергей сам понес Константину Петровичу бланк очередного заказа, объяснил:

- Если не получим этих штампов через две недели, сорвется ответственное задание.

- У тебя сорвется, а не у меня, — ответил Силантьев насмешливо. — У меня никогда не сорвется.

- Задание дано заводу, а не мне. Все мы несем за него одинаковую ответственность.

- Так уж и одинаковую? На каком это бланке записано? Заказ поручили тебе, вот и отдувайся. А от меня через две недели штампов не получишь. Можешь жаловаться Ступакову.

- Почему не получу?

- Не получишь - и все. А если по существу: у меня лежат шесть срочных заказов. Ты, Алтунин, будешь седьмым.

- Завод понесет колоссальный убыток.

- Ну, ты мыслишь в общезаводских масштабах, а я отвечаю за свой цех. За весь завод пусть дирекция отвечает.

Алтунин с удивлением посмотрел на него: "Неужто этого человека совсем недавно еще ставили в пример другим как образцового командира производства? Ему же на все начихать. Решительно на все, кроме собственной спеси".

Алтунин уже дважды предъявлял претензии на Силантьева за несвоевременную поставку оснастки. Директор сдержал свое слово об "отрицательном стимулировании" - срезал премию на двадцать пять процентов. Но Константин Петрович тверд, как железо.

У него сейчас в самом деле шесть срочных заказов. Правда, все они не такие важные, как алтунинский. Но это еще нужно доказать. На доказательства тоже потребуется время. Был бы Алтунин в добрых отношениях с Константином Петровичем, тот, конечно же, сразу бы выделил бригаду для изготовления ему штампов. Для других ведь делает исключения, нарушает очередность. И для него бы сделал. Только другие-то вон как разговаривают с начальником инструментального цеха: "Уважь, Константин Петрович", "Выручи, Константин Петрович", "Не погнушайся выпить со мной рюмочку, мы народ простой, мастеровой". А этот Алтунин - нахрапом. Нет, милок, нахрапом здесь не возьмешь!

- Так что заказ твой сумею выполнить только через три недели, — объявил Силантьев, не скрывая издевки. — Через три недели - и ни днем раньше. Исправляй в своем бланке дату готовности.

Алтунин весь кипит, но сдерживает себя.

- Вы меня убедили, — говорит он скучным голосом и свертывает бланк, сует его в карман пиджака. — Бывайте, Константин Петрович. Физкультпривет!

Силантьев растерялся. Откуда у Алтунина это спокойствие и такой бодряческий тон? Дело-то ему поручено нешуточное и действительно срочное. Спросил все еще насмешливо:

- Ты что же, решил не выполнять задания?

- А то уж не ваша забота, Константин Петрович. Не волнуйтесь, жалобу на вас писать не стану, надоело.

- А как же выкрутишься?

- Вас интересует это? Извольте: замышляю покушение на ваши монопольные права.

- Во как! Просвети, будь ласков, к чему мне готовиться?

- В перспективе, очевидно, станет вопрос о том, чтобы иметь у нас, как на большинстве машиностроительных заводов, не один, а три инструментальных цеха. Одному поручить изготовление штампов, другому - прессформ и приспособлений, третьему - режущих и мерительных инструментов. Однако это дело будущего. А сейчас я решил написать заявку в производственный отдел такого примерно содержания: "Ввиду перегруженности инструментального цеха внезаводскими заказами прошу разрешения заказать нужные нам штампы в инструментальном цехе Второго машиностроительного завода". Вот и все.

Глаза у Силантьева округлились, стали зелеными, как незрелый крыжовник.

- Тю! Ты что, сдурел?! Чтоб мы заказывали штампы черт те кому... Да кто тебе это позволит?

- Не ваша забота, не ваша забота, Константин Петрович. Простите, мне некогда.

Но Силантьев уже ловит его за полу пиджака, понимает, чем обернется алтунинская заявка лично для него.

- Ладно, шут с тобой, — говорит он примирительно. — Давай бланк. Постараемся за полторы недели сделать.

- Пардон, пардон, Константин Петрович, — возражает Алтунин. — Не могу я каждый раз уламывать вас.

Он выдернул полу пиджака из цепких рук Силантьева и широкими шагами направился к двери.

- Стой, лешак! — закричал Силантьев. — Ладно, сдаюсь... Это же нужно додуматься до такого: заказ - на сторону, инструментальный цех - разделить. А централизация? Ты же за нее глотку дерешь!

Сергей остановился. Вынул бланк, вернул его Силантьеву.

- Надеюсь, не подведете, Константин Петрович?

- Не подведу, не подведу. Экий чертяка!..

...Да, живописная сцена разыгралась.

А рассказывать об этом Букрееву не хочется. Нельзя же без конца жаловаться.

Но Силантьев едва ли "сдался" всерьез, не тот он человек. Значит, надо, как договорились с Карзановым, ускорить разработку предложения о вспомогательных цехах...

Словно угадывая ход его мыслей, Букреев сказал:

- Карзанов познакомил меня с твоими соображениями о подчинении вспомогательных цехов производственному отделу. По-моему, это правильно.

- Карзанов назвал мое предложение перлом величиной с гирю.

Букреев рассмеялся.

- Официально это будет теперь называться "Пирамидальная схема управления заводом". Такое название придумано тем же Карзановым. Вы ведь собираетесь пересмотреть внутризаводское управление снизу доверху с тем, чтобы любое должностное лицо имело в непосредственном своем подчинении не более четырех-пяти структурных подразделений. Генератор у тебя, Алтуня, набирает обороты.

- У тебя тоже! — сказал Сергей, улыбаясь.

Да, он знал когда-то совсем другого Букреева: тот не был так дотошен, методичен, утончен в смысле проникновения в чужую душу. Тот был даже несколько замкнут, сторонился людей, а этот, кажется, ищет встречи с ними, готов выслушать каждого и притом не изображает из себя этакого всемогущего деятеля. В нем многое изменилось, но многое и сохранилось от того Олега Букреева, который столько лет работал крановщиком в кузнечном цехе.

Встречаясь с прежним секретарем парткома, с Игорем Ивановичем Белых, Алтунин думал: вот на таких крепких, многое повидавших и испытавших на своем веку людях, и держится все. Они были как стальные опоры. К Белых чутко прислушивались и директор завода и главный инженер. Мнение его имело огромный вес. Даже неподатливый Лядов всегда смирялся перед Игорем Ивановичем, воспринимал его мнение как выражение воли всей заводской партийной организации.

"А имеет ли такой же авторитет Букреев? — спрашивал себя Сергей. — Способен ли он высказывать так же твердо свои соображения директору или главному инженеру? Испытывают ли они потребность советоваться с ним по важным вопросам или делают это только ради проформы? Ведь Олег годится в сыновья Ступакову..."

Алтунин постарался отринуть эти сомнения. Как бы там ни было, а самому ему объясняться с Букреевым было и легче и даже, кажется, приятнее, чем с Игорем Ивановичем. Букреев остро чувствовал все новое, необходимость нового. В нем угадывалась своя крепость, своя непреклонность.

Удивительный контраст: Скатерщиков и Букреев - люди одного поколения, имеют одинаковое образование, но почему Олег легко воспринимается в роли партийного вожака огромного заводского коллектива, а Петра на этом месте прямо-таки невозможно представить?

Может быть, в самом деле партийные руководители - люди особого склада? Почему мы верим им беззаветно, считаем их совестью народной?.. Многоопытный Юрий Михайлович Самарин может иногда слукавить. Такой же многоопытный Константин Петрович Силантьев ради узкоцеховых интересов способен даже на лицемерие. А вот молодой, по сути, только вступающий на стезю большого партийного руководителя Букреев никогда не позволит себе ничего подобного.

Прощаясь с ним, Алтунин напомнил:

- Завтра у нас в кузнечном соберется партийно-хозяйственный актив.

- Приду обязательно, — пообещал Букреев.

7

На собрании актива Алтунин не почувствовал атмосферы отчужденности. А это свидетельствовало, что видавшие всяческие виды инженеры и передовые рабочие признали его, понимают, к чему он стремится, и хотят помочь ему. Они как бы "в долг", авансом поверили, что Алтунин с его энергией добьется того, чего не смог добиться Самарин.

Это было и радостно и пугало. Даже Клёников присмирел.

"Вы пока лишь формально замначцеха, а не по существу. Еще нужно стать им, утвердиться..." - ворочались в мозгу беспощадные, даже циничные слова экономиста Пудалова, брошенные им недавно, когда Алтунин хотел призвать его к порядку.

Да, Сергею предстояло еще обрести себя в цеховом коллективе как бы заново, в ином качестве.

Он знал здесь каждого в лицо. Знал слабые и сильные стороны этих людей, их привычки, их прошлое. Клёников, Голчин, Ермаков, Щетинин, Миронов, Шилов были инженерами и занимали в цехе командные посты еще в ту пору, когда Алтунин стоял у парового молота. Наверное, каждый из них претендовал и претендует на что-то большее по сравнению с теперешним своим положением. Тот же Голчин, который сейчас горой стоит за Алтунина! Возможно, некоторые до сих пор считают несправедливостью назначение заместителем начальника цеха только что вылупившегося из института инженера Алтунина.

Но сейчас перед ними выдвинулось на первый план нечто неизмеримо большее: речь идет о судьбе цеха. Вот почему так внимательно выслушали они Алтунина и так деловито обсуждают его предложения.

А говорил он о необходимости искоренить все то, что мешает ритмичной работе цеха: ввести подготовительную смену, упорядочить отношения с инструментальным цехом и другими вспомогательными службами, разместить контролеров ОТК рядом с мастерами на участках - тогда сократятся затраты времени на сдачу продукции, упростить технологические маршруты, положить конец нарушениям технологической дисциплины, опираясь на опыт щекинцев, установить доплаты рабочим за совмещение профессий...

Не Алтунин придумал все это. Сама цеховая жизнь подсказала. Алтунин только правильно уловил веление времени и достаточно ясно сформулировал то, что накипело в душе каждого...

Цеховому экономисту Пудалову следовало бы выступить с экономическим обоснованием назревших внутрицеховых реформ. Или хотя бы не изображать из себя этакое "оппозиционное меньшинство".

Но Пудалову показалось, что он должен "дать отпор". Как можно обследовать, а тем более существенно изменять работу цеха в отсутствие "хозяина", когда тот болен!.. Не кощунственно ли это?..

- Мне нравится пафос товарища Алтунина, — начал Пудалов. — Как говорил Мопассан, человеческий мозг подобен цирковой арене, где вечно кружится бедная лошадь.

- К чему бы это? — подал реплику начальник участка Голчин. — Говорили бы по существу...

- Я никому не мешал высказаться, прошу и мне не мешать, — огрызнулся Пудалов. — Объясните, товарищ Алтунин, а зачем нашему цеху ритмичность? Мы и при сегодняшней нашей аритмии не в состоянии загрузить сполна высокопроизводительное оборудование. Вы хотите бороться с ветряными мельницами, и я с цифрами в руках докажу это. Поймите же наконец, что цех живет на дефиците. На дефиците! Как можно при этом ратовать за научное планирование и организацию ритмичной работы, за непрерывность, пропорциональность, прямоточность, добиваться увеличения пропускной способности цеха? Зачем?.. И на кой черт нам новации плановика Авдониной - "стандартплан", "условное изделие", планово-учетные карты? Нетрудно извлечь со склада и установить в диспетчерском бюро электронную картотеку. Не очень сложно на первый взгляд сократить внутрицеховой документооборот - товарищ Алтунин собирается решить эту задачу пересадкой всех участковых плановиков в мою рабочую комнату... Боюсь, однако, эти "дерзания" сразу же разобьются о нашу неподготовленность к ним: на участках ведь то отсутствуют нужные материалы, то нет заготовок, то технологическая оснастка оказывается непригодной. Хочешь не хочешь, а мы вынуждены запускать детали в производство случайными партиями, исходя из наличия заготовок и степени потребности в тех или иных изделиях. Никакая электронная картотека нас от этого не избавит. Мы с вами жилы рвем, увеличиваем количество переналадок, а съем продукции с единицы оборудования все равно остается низким. И пока штамповка будет вестись случайными партиями, количество переналадок оборудования не уменьшится. Может быть, кто-нибудь хочет мне возразить? Буду рад.

Всю эту тираду экономиста Алтунин выслушал спокойно, даже с улыбкой. Так же спокойно вел себя и секретарь парткома Букреев.

Все ждали, что скажут они в ответ на выступление Пудалова.

Алтунин поднялся, хотя до этого, как и все участники совещания, говорил сидя. Уперся ладонями в стол, сказал убежденно:

- Все, чем пугал нас здесь Игорь Евсеевич, — сущая правда. Мы поверили бы вам, Игорь Евсеевич, даже без цифр, которыми вы собирались сокрушить мое донкихотство. Но нельзя отменить требования технического прогресса. Да и не нужно их отменять. Мы хотим жить с перспективой. Есть ли выход из того далеко не блестящего положения, которое создалось в кузнечном цехе? Думаю, есть. Если бы мы, к примеру, объединили наш цех с кузнечным цехом Второго машиностроительного, то хроническая недогрузка исчезла бы сама собой: нам пришлось бы обслуживать оба завода. Одновременно облегчилось бы решение вопроса и о специализации производства. Я уверен, что ликвидировать или, на худой конец, существенно уменьшить хронические недогрузки кузнечного оборудования нам помогло бы переключение нашего цеха на формообразование деталей без последующей обработки их в механических цехах. Этим мы сразу убьем трех зайцев: обеспечим себя крупносерийными заказами, ослабим острую нехватку станочников и миллионы рублей сэкономим...

Встретив отрицательное отношение к объединению кузнечных цехов со стороны Лядова, Алтунин думал, что и партийно-хозяйственный актив отнесется к этой идее скептически. Но он ошибся.

- Так это же прекрасно! — воскликнул Голчин. — Мы должны зафиксировать предложение Сергея Павловича в своем решении и довести все до коллектива цеха, завода, до администрации.

- Вы забыли о Втором машиностроительном, — мягко напомнил ему Пудалов. — Вдруг они не захотят объединяться?

Голчин осекся.

- Все может быть, — продолжал между тем Алтунин. — Но насколько мне известно, главный инженер Второго машиностроительного товарищ Пригожин за объединение цехов.

- Так о чем же толковать?! — снова воспрянул Голчин. — Нужно объединяться...

- Не так это просто, Виктор Иванович. — подал голос секретарь парткома Букреев. — Предварительно нужно выслушать коллективы обоих заводов, узнать, что они думают об этом, хотя, конечно, такие дела не решаются простым поднятием рук. Я, со своей стороны, полагаю, что в первую голову стоит сконцентрировать наше внимание на подготовке цеха к выпуску готовых деталей без дополнительной механической обработки. Будем рассматривать это как первый шаг по пути ликвидации хронической недогрузки кузнечного оборудования.

Он помолчал, словно бы проверяя, понял ли его актив. И лишь убедившись, что понят правильно, заговорил снова:

- Подготовительная работа должна включать в себя и выяснение некоторых не вполне еще ясных вопросов. Скажем, возможно ли производство способом штамповки крупногабаритных деталей? Придется, очевидно, послать людей на другие заводы, где такая технология уже освоена или осваивается, поучиться у них, привлечь к делу специалистов НИИ. Помните, как мы ковали вал в сто сорок тонн, как бились за автоматизацию свободной ковки? Вот и теперь к новому делу надо готовиться так же основательно.

В кузнечном цехе Букреев чувствовал себя и воспринимался всеми как свой человек. Казалось, будто он и поныне трудится в бригаде уникального гидропресса. С ним можно было поговорить и поспорить о делах чисто профессиональных, на высоком профессиональном уровне. Совещание затянулось до позднего часа.

И хотя Букреев несколько охладил пыл Голчина по части объединения кузнечных цехов, тот возвращался домой в самом добром душевном расположении. По пути сказал Клёникову:

- Простаки мы с тобой, Алексей Степанович. Куда нам тягаться с Алтуниным? Вот голова! Универсал! Так что смиряй себя молитвой и постом и не лезь в замы начальника цеха. Нет у тебя такой головы. И у меня нет. Чего нет - того нет. А у этого парня она всегда была.

8

Зашагали идеи Алтунина из цеха в цех. Взбудоражили не только кузнецов, но и рабочих механических цехов, инструментальщиков. Перебрались на Второй машиностроительный завод, где их тоже встретили с одобрением.

Освоить технологию штамповки деталей, не нуждающихся в дополнительной механической обработке! Объединить кузнечные цехи! Об этом теперь громко говорили все.

Шла деятельная подготовка к общезаводской производственно-технической конференции.

Алтунин, не дожидаясь конференции, занялся перестройкой работы в цехе, пункт за пунктом выполняя свою программу. Ему позволили усилить цех технологами, и те шли сюда охотно. Алтунин сформировал из них творческую группу. Был разработан углубленный план повышения технического уровня производства с внедрением прогрессивного инструмента, штампов, оснастки...

Хочешь не хочешь, а начальнику инструментального цеха Силантьеву пришлось подтянуться. Его теперь даже не спрашивали, желает он подтягиваться или нет, — издали строжайший приказ, обязали, создали в инструментальном постоянную смотровую комиссию, в которую вошли передовики производства.

На производственных совещаниях начальник НОТ Карзанов доказывал: алтунинская технология останется пустым звуком, если не будет устранена основная причина отставания отдельных цехов - несовершенная организация управления и планирования.

- Дайте нам совершенную! — потребовал Ступаков.

Теперь Алтунину приходилось в довершение ко всему заниматься вместе с Карзановым разработкой "пирамидальной схемы управления заводом".

Из маленького зернышка, брошенного Сергеем на плодородную почву отдела НОТ, начало развиваться стройное дерево. Карзановская гвардия инженеров-организаторов отвоевывала первые плацдармы.

В производственно-диспетчерском отделе был уже создан подотдел по вспомогательному производству. Во главе его, по совету Алтунина, поставили старшего мастера Голчина, который сразу же занялся совместно с планово-экономическим отделом разработкой для каждого вспомогательного цеха технико-экономических показателей, оперативными графиками. Голчин проявил себя здесь лучше, чем на прежней работе, и не скрывал своего чувства благодарности к Алтунину.

- Что бы ни говорили, Алтунин - золотая голова! В душу мою заглянул и все понял. А Самарин глядел, глядел и ничего не разглядел. Столько лет держал на должности начальника участка, ни на шаг продвинуться не давал. А почему? Производственный эгоизм! Хвалился всем: "У меня начальники участков с высшим техническим образованием". Ну, были бы все с высшим, куда ни шло! А то ведь на весь цех - один я. И невдомек Юрию Михайловичу, что от бесперспективности я уже сохнуть стал.

Алтунин, разумеется, не слышал этих излияний. Он не любил, когда его благодарили. И чего греха таить, не о выдвижении Голчина заботился Сергей, рекомендуя его в производственный отдел, а только об эффективности работы нового подотдела, где требовался человек умный, оперативный, волевой. Голчин был таким.

Сергею неведомо было и то, что на подотдел этот метил Пудалов. Он узнал об этом значительно позже и удивился: "Пудалов? Почему Пудалов? Зачем? Чтобы с самого начала обречь дело на провал?" Но Игорь Евсеевич метил и, когда ничего не получилось, взбунтовался. Начальник подотдела по вспомогательному производству - фигура крупная, по сути, один из заместителей начальника производственного отдела! А к старости Пудалов все больше жался поближе к начальству...

Игорь Евсеевич был достаточно умен, чтобы не заявлять о своем недовольстве вслух. Негодовал молча: "Вот она, награда за многолетний бескорыстный труд. А все этот декоративный робот Алтунин!" Однажды, будучи в командировке в Харькове, Пудалов видел такого робота, сделанного очень искусно. Тот брал в стальную лапу графитовый порошок, совал в свою огнедышащую пасть, с огромной силой сжимал челюсти - и, пожалуйста, чудо: кристаллики алмазов. Подобные же чудеса совершает Алтунин.

Игорь Евсеевич без приглашения отправился к нему.

- Я по важному для меня делу.

- Какому же?

Пудалов замялся, носок левого ботинка нетерпеливо отбивал непонятный такт.

- Хочу подать заявление об уходе. По собственному желанию.

Алтунин резко выпрямился на стуле:

- Я вас чем-то обидел?

У Пудалова дрогнул в усмешке рот.

- При чем здесь вы? Вы для меня никогда всерьез не существовали. Да и не существуете!

Тонкий нос его задрожал от возбуждения, пальцы рук нервно переплелись.

- Вы должны как-то аргументировать свой уход, — спокойно сказал Алтунин. — В самый разгар перестройки работы цеха...

- Не беспокойтесь! — перебил его Пудалов. — Я ухожу, потому что получил приглашение на Второй машиностроительный завод от вашего приятеля Скатерщикова. Там условия лучше. Представьте себе, в цехе никогда не бывает недогрузок. Наоборот, цех едва справляется с заданием, потому и решили пригласить меня. Что ж, надо помочь! О том, что не желаю участвовать в ваших авантюрах, я, так и быть, никому ни слова.

Сергей пропустил мимо ушей последнюю его фразу - был всецело поглощен размышлениями о другом: "А Петенька как всегда, оказался шустрым: не успел сам обосноваться на новом заводе и уже переманивает кадры!"

- Почему не сказали о своем намерении раньше? — спросил он Пудалова.

- Не успел. Приглашение получил сегодня утром.

- И сразу согласились?

- Ну, окончательного ответа пока не дал. Однако утвердился в мысли: пора уходить отсюда. Не сработаемся мы: не люблю прожектеров.

Алтунин нервически рассмеялся.

- А вы фруктик, Игорь Евсеевич! От своего любимого начальника и друга Юрия Михайловича убегаете. Он-то с вами носился, потворствовал вам. А стоило ему заболеть - и дружба врозь. Хотя бы дождались возвращения.

Пудалов повел плечиком:

- Молодой человек! Мне не семнадцать, не тридцать и даже не сорок, чтобы верить в некую романтическую дружбу. Да и не существует ее в природе. Мушкетеры Дюма считались друзьями, но каждый из них преследовал свои, глубоко скрытые корыстные цели. А почему я должен всю жизнь ходить на поводке у Самарина? Вы сами носились со Скатерщиковым, воспитывали его, а он вот в самое трудное для вас время тащит меня в свой цех. И я уйду туда через две недели, а вам придется сесть в галошу со всеми вашими прожектами. Вы ждать возвращения Самарина не захотели, я - тоже.

Сергею стоило больших трудов держаться со спокойным достоинством. Его явно провоцировали на скандал.

- Я ни от кого не убегаю, — фиглярничал Игорь Евсеевич. — Лично вам я ничем не обязан. Ну, а песенка Самарина спета: если даже он вернется в цех, то ненадолго. Вас, наверное, учили в институте, что здоровье не последнее качество руководителя. А под вашим началом я не хочу ходить.

- Кого предложите на свое место? — спросил Сергей холодно.

Пудалов поморщился.

- Это уж не моя забота. Можете ставить хоть Авдонину.

- А в самом деле! — искренне обрадовался Алтунин. — Как это мне сразу не пришло в голову? Спасибо за добрый совет. Авдонина справится. Умная женщина.

Он говорил озабоченным тоном, а Пудалов принял его слова за издевку. Авдонину Игорь Евсеевич назвал, чтоб подчеркнуть свое полное безразличие к будущим делам цеха: после нас хоть потоп! Пудалов был убежден, что Авдонина через два дня превратит порядок в первозданный хаос.

- Хорошо, — заключил Алтунин. — Будем считать, что вы предупредили меня за две недели. Скажу начальнику отдела кадров, что возражений не имею. Вы свободны.

Все так просто? Пудалов чуть не лопнул от уязвленного самолюбия. Он-то рассчитывал, что Алтунин станет уговаривать его, убеждать. А тому все трын-трава. Чего доброго, и впрямь может Авдонину на его место поставить... Пусть ставит. Самарин его за это по головке не погладит. Самарин Авдонину терпеть не может.

И все-таки честолюбивая натура Игоря Евсеевича требовала оханий, сожалений. Он должен уйти как лицо глубоко оскорбленное, а не просто незаметно исчезнуть с цехового горизонта. Пусть говорят: "Такого специалиста Алтунин выжил! Недалекий человек. Самарин ничего подобного не допустил бы!" Да, самая убийственная штука - холодное безразличие.

Взвесив все, Игорь Евсеевич написал большую слезницу на имя директора. Мол, задумал уйти с завода, хочу напоследок выразить свое отношение к тому, что происходит в кузнечном цехе.

Заниматься коренной перестройкой работы в отсутствие начальника цеха прямо-таки непозволительно, бестактно, и очень жаль, что заводская администрация пошла на поводу у незрелого, неопытного инженера Алтунина, который по сущности своей или маниакальный прожектер, или просто слишком молодой человек, стремящийся всеми способами выдвинуться. А кто будет отвечать за ущерб, нанесенный им? Самарин? Ведь каких колоссальных затрат потребует переход цеха на технологию, предложенную Алтуниным. А окупится ли все это? Не ухудшится ли от того финансовое положение завода? И если окупится, то когда? В необозримом будущем?

Есть и еще один камень преткновения - вспомогательные подразделения. Новая технология обязывает их работать в ином режиме. А откуда там взяться иному режиму? Всем известно: в результате разделения труда на каждом заводе два вида производства - основное и вспомогательное - живут как бы самостоятельно, они давно обособились. Мы внедряем передовую технику в основные цехи, а о вспомогательных как бы забываем. И это привело вот к чему: уровень организации и механизации вспомогательных работ весьма низок, обслуживание очень дорого. В США на одного ремонтного рабочего приходится двадцать единиц оборудования, а наш вспомогательный рабочий за то же время успевает отремонтировать всего четыре единицы.

Наше вспомогательное производство с его большой долей физического труда, отсталой техникой, несовершенной организацией не подготовлено к осуществлению алтунинской технологии. Изготовление вполне законченных изделий в кузнечном цехе - это пока лишь голубая мечта, и она останется таковой на многие десятилетия.

Отдавая дань "хорошему тону", Пудалов оговорился: не собираюсь-де порочить молодого специалиста. И тут же набросился на Алтунина с новой яростью. Обвинив его в разбросанности, шараханье из одной крайности в другую, легкомыслии и даже авантюризме. Особенно возмущался Игорь Евсеевич взбалмошной идеей объединить кузнечные цехи двух заводов. Большей нелепости не придумать! Это все равно, что каждый раз ходить принимать ванну в чужую квартиру. Главк и министерство не допустят такого противоестественного объединения, если даже Алтунину удастся перетянуть на свою сторону дирекции обоих заводов.

Заканчивалось послание в минорных тонах. Пудалов скорбел, расставаясь с родным заводом. Но что поделаешь? Не желает он нести ответственность за проделки Алтунина, который, к слову сказать, вовсе не дорожит опытными кадрами. Вон и Голчина спихнул в какой-то там подотдел, обезглавив важнейший участок в цехе. Скоро вокруг Алтунина совсем не останется людей, столько лет державших кузнечный цех на своих плечах.

Ступаков прочитал пудаловское письмо и передал его Лядову.

- Разберись, Алтунин, по-моему, перехлестывает через край. Зачем отпустил Пудалова? И насчет Голчина мы зря его послушались. В самом деле, оголил участок. Что, кроме Голчина, некого было поставить на подотдел? Бесхозяйственность. Нельзя так бездумно разбрасываться кадрами.

Лядов знал Пудалова и тоже ценил его. Подосадовал на горячность Алтунина: как же не сумел он сработаться с ветераном цеха, можно сказать? У него, видите ли, нет возражений против ухода Пудалова. Почему нет? Почему не поговорил с ним по-человечески? Ведь не из корысти же Пудалов перебирается на соседний завод: зарплата там не выше, а работы больше.

Глухое сомнение зашевелилось в душе Лядова и в отношении других решений Алтунина. Может быть, прав Пудалов: ухлопаем уйму денег на перестройку работы в кузнечном цехе, а ничего не достигнем.

"Вызову-ка Алтунина! — решил главный инженер. — Но вначале нужно бы ознакомиться с материалами его комиссии. Работа не завершена? Ничего. Ознакомление предварительное. Скажу, что хочу проверить, все ли вопросы охвачены..."

Материалы были затребованы, и, знакомясь с ними, Лядов не раз покачивал головой. Ну и Алтунин!.. Есть сказка про терем-теремок. Цеховой теремок явно тесен этому добру-молодцу. Ворочается и ворочается, пока все не перевернет. А что, если назначить его вместо Блохина - взять к себе заместителем по вспомогательному производству?.. Блохин явно не справляется - не авторитетен, безынициативен, а этого только сдерживай...

Главный инженер по собственному опыту знал: не сразу человек, выдвинутый к руководству, обретает четкие черты руководителя. Алтунин пока действует почти интуитивно, и, к счастью, у него неплохо это получается: есть чутье на кардинальные производственные проблемы. А это хороший признак.

Объяснение с Алтуниным начиналось не очень любезно. Главный инженер сидел, положив локти на стол, весь какой-то нахохлившийся.

Едва Сергей переступил порог, как Лядов резко спросил:

- Почему от вас уходит Пудалов?

- Не хочет работать.

- Вот почитайте его письмо. Тут он объясняет все. Вы даже не потрудились отговорить его. "Против ухода возражений не имею" - и до свидания! Этак мы Второму машиностроительному всех специалистов отдадим. А сами с кем будем работать? Где возьмете экономиста?

Он не предложил Алтунину сесть, и Сергей стоял, переминаясь с ноги на ногу, читал слезницу Пудалова, возмущался: "Скверный старикашка!"

Обидный тон Лядова мало задел его: привыкай, Алтунин, выслушивать замечания начальства без обид. Обиды все равно не помогут. Будь тверд, как сказочный оловянный солдатик. Главному приспела пора разрядиться. Прочитав письмо Пудалова, сказал спокойно:

- Он совершенно прав. Я все понял.

- Что вы поняли? То, что вспомогательные цехи не готовы к обслуживанию вашей технологии? Да не висните надо мной грибовидным облаком, садитесь!

Сергей плотно уселся в кресло.

- Разрешите?

- Да.

- Вспомогательные цехи, тот же инструментальный, в самом деле сейчас не готовы к четкому обслуживанию нашего цеха. А когда они были готовы? Вы меня простите, Геннадий Александрович, но некоторые вспомогательные подразделения напоминают мне далекие неосвоенные пространства нашей планеты. Инструментальный цех я сравнил бы с Антарктидой. И сколько бы мы ни рассуждали об эффективности производства, оно будет неэффективным, если сегодня же не займемся перестройкой вспомогательных цехов. Это наше "государство в государстве". Когда заговариваешь о совершенствовании вспомогательного производства, все только улыбаются: оно же вспомогательное! Не хватало еще на это тратиться.

- А можно конкретнее?

- Пожалуйста. Наши основные цехи до сих пор вынуждены заниматься второстепенными, несвойственными им вспомогательными работами: я имею в виду доставку материалов, инструмента, ремонт оборудования, уборку помещений. Все это отвлекает силы от изготовления товарной продукции. Подобными делами должны заниматься специальные централизованные службы, каких у нас нет. Помню, когда я был в Дрездене по туристической путевке, меня поразил такой факт: в этом большом городе открыта посудомойка, обслуживающая сразу все рестораны и столовые. Моющие агрегаты обрабатывают за одну смену до пятнадцати тысяч тарелок. Там подсчитали: целесообразнее возить грязную посуду за десять километров в эту посудомойку, нежели иметь собственную. Дешевле и гигиеничнее.

- Любопытно.

- Вот и у нас бы сделать так: централизованно доставлять в цехи все виды металла и прочие материалы.

- Еще.

- Наши механические цехи сами собирают, дробят и транспортируют стружку. Тоже нерациональная трата сил и времени. Пусть сбором, транспортировкой и переработкой стружки занимается специальный комплексно-механизированный участок. У нас такого участка, к сожалению, нет.

- Вы меня раздражаете своей дотошностью, — признался Лядов. — И все-таки продолжайте.

- Нужно централизовать перевозки, объединить складской и железнодорожный цехи.

- Еще.

- Смазку оборудования пора проводить централизованно.

- Наподобие мытья ваших дрезденских тарелок?

- Вот именно.

- А инструментальный цех? — Лядов стряхнул усталость. Его теперь уже занимало: что еще может предложить Алтунин? — У вас были какие-то нелады с Силантьевым?

- Разногласия частного порядка, так сказать, на сугубо психологической основе: вначале мне показалось, будто он неуправляемый, а он все же управляемый.

- Вот как! — Лядов рассмеялся. — А я управляемый?

- Пока к окончательному выводу не пришел. Надеюсь постигнуть это после нашего сегодняшнего разговора.

- Ну и что инструментальный цех?

- Не вам мне говорить, что от работы инструментального цеха зависит многое. Очень многое! Внедрение передовой технологии, например, а значит, и качество наших изделий, снижение себестоимости, в конечном итоге - рентабельность завода.

- Допустим.

- Известно также и главное назначение инструментального цеха: обслуживать свой завод, основные наши цехи. Он существует, во всяком случае, должен существовать для нас - основных цехов, обслуживать нас в первую очередь. А товарищ Силантьев решил по-своему: главное - рентабельность инструментального цеха. Но какой ценой? Ценой превращения своего цеха в отдельный завод, занятый производством инструмента на продажу. Здесь-то он и процветает, а штампы в кузнечный цех поставляет скверные, сплошной брак. Я, разумеется, не против того, чтобы делались инструменты на продажу. Только следовало бы подсчитать, во что обходится у нас производство этих инструментов. Пожалуй, в несколько раз дороже, чем на специальном заводе. Тогда зачем такая нелепая коммерция? А пока Константин Петрович занимается коммерцией, мы за него штампы доводим; в других цехах сами затачивают режущий инструмент. Без коренной перестройки работы инструментального цеха не возможно внедрение новой технологии, о которой я пекусь. Наш цеховой скульптор-любитель Рожков показал мне сатирическую скульптурную группу из пластилина: два человека стоят вплотную и держат друг друга за горло. Спрашиваю: что это? А это, говорит, я изобразил момент перехода на вашу новую технологию: вы и товарищ Силантьев.

Лядов откровенно расхохотался.

- Пусть группу покажет мне. Тут что-то есть. Вы, надеюсь, все высказали по переустройству вспомогательного производства?

Алтунин не уловил его иронии.

- Я не сказал вам и малой доли того, что нужно сказать! — воскликнул он. — Вспомогательное производство сидит у меня в печенках. Имей я антигравитационную ногу, расшвырял бы все и построил заново!

Главный инженер смешно выпятил губы, причмокнув, спросил:

- Что за штука такая - антигравитационная нога?

- Так... фантастика. Где-то я вычитал: у человека была антигравитационная нога, и когда он приходил в ярость, начинал раздавать такие пинки, что все отлетали на десятки километров.

- М-да. Я бы приказал отобрать у вас такую ногу. Очень уж вы ретивы. Стараясь для пользы дела, тоже ведь можно наколбасить. Ну как бы вы заново построили наше вспомогательное производство?

- Прежде всего создал бы корпус вспомогательных цехов.

- Корпус?

- Да. В него можно было бы включить цехи режущего и мерительного инструмента, штампов, оснастки, запасных частей, специального оборудования, нестандартного оборудования, капитального ремонта и общезаводских энергетических установок. И чтоб там была своя заготовительная база: она должна заниматься подготовкой материалов и термической их обработкой.

Лядов схватился за голову.

- Достаточно! Теперь понимаю, почему от вас сбежал Пудалов. Он привык прыгать через барьеры, по другую сторону которых мягкие подушечки. А вы его сразу на шпиль Останкинской башни: прыгай! Жалко старика. Ну да ладно. Кого предлагаете вместо Игоря Евсеевича?

- Авдонину.

- Кто такая?

- Плановик участка. Дельная. Мыслит по-современному и интересно.

- Быть по сему! Поговорите с ней! И еще один вопрос: вы совершенно правы, когда утверждаете, что у нас на заводе низка организация труда на вспомогательных работах и невысока степень их механизации. Ну, а если бы предоставить вам возможность навести порядок в этом хозяйстве?

- Какую возможность? — насторожился Алтунин.

- Ну, назначим вас моим заместителем по вспомогательному производству.

Шутит или всерьез? Не поймешь... Лицо непроницаемо.

- А зачем, Геннадий Александрович?

- Как зачем? Для пользы дела.

- Пользы я в своем цехе больше принесу.

- Голчин тоже приносил немалую пользу в цехе, а вы его посоветовали в производственный отдел перевести. Самарин не отдал бы лучшего начальника участка. Самому нужен.

Значит, не шутит.

- Я не знаю... — промямлил Алтунин. — Я просто не знаю... Да и не справлюсь. Ну, свой цех - куда ни шло, там каждый болт моими руками ощупан. А тут, как я понимаю, придется отвечать и за инструмент, и за пар, за горячую воду и сжатый воздух, за изготовление нестандартного оборудования, средств автоматизации и механизации.

- Совершенно верно! — согласился Лядов. — А чем вам не нравится энергетика или та же механизация?

- Не мой профиль.

- Это у вас от цеховой узости. Мне нравится ваша энергия. Ну, а не справитесь, вернем в цех. Давайте договоримся так: сейчас в моде взаимозаменяемость кадров - будем считать, что вы в течение какого-то времени поработаете дублером Блохина. Месяца два-три. Как?

Что мог ответить Алтунин? Он был окончательно сбит с толку, боялся подвоха. Конечно же, Лядов дурачится. Иногда и Карзанов спрашивал в шутку: "Скажите, Алтунин, а что бы вы делали, если бы вас назначили начальником главка?" Ему Сергей отвечал не задумываясь: "Постарался бы не мешать подчиненным, ездил бы в заграничные командировки, а в остальное время рябковал".

Но тут, кажется, разговор идет всерьез. Для того, наверное, и вызвал Лядов, а вовсе не из-за Пудалова. Только зачем нужен именно Алтунин? Разве мало других инженеров? Есть более опытные, умеющие быстро адаптироваться. А Сергей Алтунин не умеет приспосабливаться.

Сейчас в самом деле принято так: скажем, начальника механосборочного на некоторое время переводят в механический цех, а начальника механического - в механосборочный. Раньше они все недостатки валили друг на друга, а поработав в чужом цехе, начинали лучше замечать и собственные грешки. Остроумно, ничего не скажешь. Но Алтунину почему-то не хотелось уходить куда-то "ради пробы", а если не удастся - возвращаться назад. Решил уйти - уходи. Отрежь сразу. Как ножом. И не возвращайся, если даже завалишься на новом месте. Не возвращайся!

- Подумайте, — сказал Лядов. — Речь идет не только о вашем выдвижении и продвижении. Для меня сейчас куда важнее другое: реализация мощностей! Были у нас на примете и другие лица для замены Блохина, но боюсь, они будут не лучше его - принесут с собой ту же рутину. А рутина - самое страшное, когда занимаешься реорганизацией и модернизацией производства. К сожалению, не всякому дано преодолеть психологический барьер. Я, грешным делом, тоже не всегда могу преодолеть его. Прикажут сверху - другое дело; в душе, может быть, и не согласен - очень уж круто надо поворачивать, — да куда от приказа денешься? Закрываю глаза и прыгаю: будь что будет! А без приказа порой одолевает робость. Хотя ведь твердо усвоил, что отстающее производство травмирует коллектив, работников. В морально-психологическом плане...

Сергею показалось, что разговор окончен, он поднялся. Но Лядов снова усадил его, протянул газету.

- Почитайте вот здесь, где отчеркнуто красным карандашом. Ваш единомышленник Пригожин агитирует за объединение кузнечных цехов. Слышал, вы на активе снова поставили вопрос об этом.

- Это наиболее верный выход из положения, создавшегося в нашем цехе. Карзанов поддерживает меня.

- Слышал. И Букреев поддерживает. Он разговаривал с директором, и Ступаков якобы тоже склоняется на вашу сторону. Так что скоро я окажусь а гордом одиночестве.

- А почему бы вам не поддержать нас?

- Не хочу. У меня есть своя задумка. Говорить о ней не буду. Рано. Так что на мою поддержку можете не рассчитывать.

- Да я, признаться, и не рассчитывал. Но объединение кузнечных цехов, а потом, по-видимому, и обоих заводов неизбежно.

- Уже лучше, — усмехнулся Лядов. — Во всяком случае, масштабнее. Почему бы в самом деле не прибрать их заводишко к рукам? А зачем?

- Как то есть зачем? Концентрация производства. Можно было бы Второй машиностроительный специализировать на производстве отдельных узлов к экскаваторам.

- Стоп! — Лядов словно бы испугался, даже голос понизил. — Категорически запрещаю высказывать подобные мысли вслух. Может быть, Пригожин потому и покладистый, готов уступить нам цех - лишь бы мы не поднимали вопрос о слиянии двух заводов. Они боятся такого объединения, боятся превратиться в наш придаток, перестать быть самостоятельными. А насчет специализации их на отдельных узлах для экскаваторов вы попали в самую точку. Голова у вас варит. Только, ради бога, не устраивайте лишнюю кутерьму! Прошу вас. Можете в конце концов сражаться за объединение кузнечных цехов, про себя рассматривая это как первый шаг к объединению заводов, но выше подниматься не советую.

- Обещаю, — успокоил его Алтунин. Мысль о слиянии двух заводов пришла ему только сейчас. Раньше о таком и не думал, хотя знал: оба машиностроительных предприятия, по сути, производят одну и ту жe продукцию. Да, да, пора было бы объединить их и таким образом сократить чуть ли не вдвое громоздкий административно-управленческий персонал. Но некие силы, должно быть, противятся этому.

Алтунин, сам того не желая, набрел, кажется, на заветную мечту Лядова. Молчи, Алтунин, молчи...

Он был в смятении. Предложение Лядова означало невиданный взлет. А с другой стороны, зачем бросать любимое дело и уходить в сферу, которая в общем-то никогда его не привлекала? Ради реализации мощностей? Но почему Лядов так уверен в нем? Или, может быть, тут иное: Алтунину отводится роль временной затычки? Уволят безынициативного Блохина и будут искать ему полноценную замену, а пока пусть займется вспомогательным производством Алтунин. На первый случай сойдет. Кстати, и кузнечный цех отдохнет от его прожектов. Всех он задергал там - и мастеров и рабочих. Индустриальный экстремист, вообразивший себя реформатором. Заладил, как шаман заклинание: специализация, пропорциональность, параллельность, прямоточность, непрерывность, ритмичность, автоматичность...

Сергей еще не знал, даст ли он согласие на новую должность или откажется от нее, но уже прикидывал: с чего там начать? Следует посмотреть, как распределены ресурсы во всем этом нескладном хозяйстве - где излишки, где недостача... Расставить людей так, чтоб никто не болтался без дела... Объединить электроэнергию, горячую воду, пар... Создать специализированные цехи по изготовлению крепежных деталей, редукторов, электроарматуры,..

Почувствовал, как горят от возбуждения щеки. Упрекнул себя: "Ишь, раскочегарился!" И постепенно стал остывать, пришли сомнения: "Почему другие живут спокойно, а я всегда попадаю в положение того осла, которому нужно выбрать из двух пучков сена один? Зачем мне это?.."

Вызвал Авдонину.

- Принимайте дела у Пудалова. Он уходит от нас. Будете экономистом цеха. Лядов не возражает.

Она сперва ничего не поняла. А когда поняла, сказала твердо:

- Спасибо за доверие и вам и товарищу Лядову, но я не могу.

Меньше всего ожидал Алтунин такого ответа. А он-то рассчитывал, надеялся...

- Вы не уверены в себе?

Она молчала.

- Что вам мешает?

Она ответила не сразу:

- Что мешает? Да как вам сказать... Сейчас я на месте, мной вроде бы довольны, уважают. А что будет, когда пойду на место Пудалова?

- Что же может быть? Еще больше уважать станут.

- Сомневаюсь. Вернется Самарин и скажет, что назначили меня без его согласия, что такой экономист ему не нужен.

- Он не может так сказать.

- Самарин все может. Вот если бы он сам предложил... Но он не предложит. Он меня недолюбливает.

Про себя Сергей вынужден был согласиться, что в общем-то так оно и может произойти. Крутой нрав Юрия Михайловича он знал. Но кем заменить Пудалова?.. Нужно все-таки уговорить Авдонину. Юрия Михайловича увезли на лечение, и когда он вернется, никто не знает, а цех не может обходиться без экономиста.

Сергею почти всю жизнь приходилось иметь дело с неподатливым материалом - стальными слитками. Когда-то ему казалось, что это самый неподатливый материал. А теперь вот убеждался: самый неподатливый материал - человек. Не в смысле воспитания, тут легче: воспитать можно любого, если постараться. Гораздо труднее переубедить воспитанного, образованного, знающего себе цену. У такого человека своя линия поведения, своя моральная сердцевина, до которой не так-то просто добраться. Внутренне он независим от тебя и, даже занимая самую скромную должность, не ставит себя ниже других. Очень часто людям выгоднее занимать именно скромную должность; особенно это относится к женщинам, у которых дети, многочисленные семейные заботы.

Авдониной, наверное, тоже выгоднее остаться экономистом участка, чем тянуть лямку за цех в целом. Потому и отказывается.

И другое верно: как ты можешь гарантировать ей что-то? Ты же калиф на час. Ответственность на тебя легла огромная, но действовать ты должен не от себя лично, а от имени и по поручению начальника цеха. Не поручал тебе Самарин заменять Пудалова Авдониной, и ничего ты не сделаешь, если он вернет ее на участок. А она не желает уронить при этом свой авторитет в глазах товарищей. Мы ведь все печемся всегда о своем авторитете. Человек даже умереть хочет авторитетным - такова уж наша природа.

Как же убедить Авдонину?

Сергей не умел обманывать людей, обещать им то, чего не смог бы выполнить. Но тут он положился на поддержку Лядова и объявил Авдониной:

- Могу вам твердо обещать: если справитесь с обязанностями экономиста цеха, на участок не вернем. Поверьте мне на слово. Хотелось бы сказать, что не тороплю с ответом, да это будет неправдой: без четкого планирования мы можем сорвать производственные программы других цехов. Или соглашайтесь, или отказывайтесь. Завтра утром должны дать ответ.

Его решительный тон произвел на Авдонину должное впечатление.

- Хорошо, подумаю, — прошептала она и вышла.

А он скрипел зубами от злости. Почему люди так боятся рисковать? Почему Алтунин никогда не боялся риска? Легче всего уйти в свою скорлупку...

Если бы пришлось убеждать не женщину, а парня, Сергей скорее нашел бы нужные аргументы. Можно было бы и просто отругать по-свойски: мол, учили тебя, учили, средства и силы тратили, а ты, вместо того чтобы расплатиться за это, забился в норку, пузцо отращиваешь и подсчитываешь, сколько лет до пенсии. Но с Авдониной подобный разговор исключался.

По пути домой Алтунин успокоился. Добродушно всматривался в лицо жены, наблюдал за ее проворными руками. Вся она аккуратная, домовитая. Кормит мужа. Мужа надо кормить. Чтоб не нажил язву желудка. Он часто представляется ей этакой хоть и разумной, но слепой силой, за которой следует присматривать, которую нужно направлять.

Кира не лишена своеобразного честолюбия. Так же, как и Карзанов, она считает, что человек должен ставить перед собой большую цель и добиваться ее, ломая все преграды. Наверное, и перед ним она поставила некую высокую цель. Какую?

Подобно многим женщинам, Кира твердо убеждена, хоть и говорит об этом шутливо, будто именно жены делают мужей личностями. Все это забавляет Сергея. Ведь даже в слабостях любимого человека мы видим достоинство. Сергей усвоил некритическое отношение к ее поступкам и словам. Она иногда это улавливала и сердилась.

- Я требую возражений! Откуда в тебе столько глупого самомнения? Нет, Алтунин, ты просто невыносим. Манера отмахиваться от всего - первый признак низкого интеллекта. Ты не мыслитель, а вечный троечник, и диплом тебе не следовало давать.

Он отшучивался:

- Твой отец обо мне лучшего мнения. Юрий Михайлович посчитал, что только я могу замещать его в цехе.

- Людям, в том числе и родителям нашим, свойственно ошибаться... Забыла сказать: звонил папа, дела у него идут на поправку. Скоро вернется.

- Скорее бы...

Но Юрий Михайлович все не возвращался, только позванивал изредка. Алтунин не мог сказать наверное: ждет ли он с нетерпением приезда Самарина? Где-то в глубине души опасался, что, вернувшись, начальник цеха не даст ему осуществить задуманное. Тогда работа здесь утратит для Алтунина свою привлекательность, придется приспособляться, а застой в работе - застой в душе...

Стараясь отвлечься от мрачных дум, попробовал возобновить разговор с женой:

- Кирюха, почему молчишь?

- Зачем ты уволил Пудалова? — спросила она сухо.

- Я его не увольнял. Сам захотел уйти на Второй завод.

- Но ты обязан был удержать его.

- У меня иной принцип: не хочет человек работать, фрондирует - пусть лучше уходит. Линия ясная и прямая.

- Улица прямая, да хата кривая. Он звонил папе, нажаловался ему. О всех твоих нововведениях рассказал. Папа сильно взволнован. А ему нельзя волноваться... Ну зачем ты отдал куда-то Голчина? На нем участок держался, и какой участок! Зачем затеял всю эту историю с переходом цеха на новую технологию, объединение цехов? Какой-то клубок нелепостей.

- Ты поешь с голоса Пудалова.

- У меня своя голова на плечах. Папа был уверен, что ты не станешь заниматься какой бы то ни было реорганизацией.

- Папа был уверен, а я не был уверен.

- Ты начинаешь грубить. Цех ваш меня интересует меньше всего - я переживаю за папу. Своими реформами ты можешь раньше времени свести его в могилу. Неужели ты этого не понимаешь? Инфаркт - и смерть.

- Не преувеличивай.

- Я не преувеличиваю. Папа не мог спокойно говорить по телефону. Грозится выписаться раньше времени. Ему известно, что ты хочешь вместо Пудалова поставить Авдонину.

По лицу Киры прошла тень.

- Ну и что?

- Зря старался.

- Почему?

- Папа ее терпеть не может.

- За что?

- Ну хотя бы за аморальное поведение.

- Первый раз слышу! Что она натворила?

- Увела чужого мужа.

Он рассмеялся.

- Тебе опасаться нечего: меня не уведет. Зачем ей два чужих мужа?

- А я и не опасаюсь. Но папа будет огорчен и, конечно же, постарается избавиться от нее.

- Ее кандидатуру поддержал Лядов.

- Ты мог бы посоветоваться со мной.

- Как-то не пришло в голову. Да и не понятны претензии к ней. Увела чужого мужа? Почему увела? Люди-то взрослые. Ну, полюбили друг друга... Бывает...

- Бывает, да не у всех... А только у таких, как эта раскрасавица Авдонина.

- Значит, получается так: если ты увела чужого мужа, то на участке работать можешь, а на повышение не рассчитывай - не положено уводить чужих мужей? В экономисты цеха нужно назначить бесполых ангелов наподобие Пудалова?.. Почему твой папа берет на себя роль судьи в таких сложных вопросах? Если уж он такой принципиальный, мог бы совсем не принимать Авдонину на работу. А он ее взял: прекрасный плановик. Потому и взял. Я руководствуюсь точно такими же соображениями.

- Ты не должен так говорить со мной. Ты ведешь себя отвратительно. Папа на тебя надеялся, верил тебе, а ты, воспользовавшись его отсутствием, занялся разного рода подкопами под него, чтобы в конце концов ему указали на дверь.

- Вот ты-то не должна говорить так со мной! — вспылил он. — Я никогда никакими подкопами не занимался. На кой черт мне все эти должностишки?

- Не лги, я все знаю. Пудалов рассказал. Тебе хочется занять место папы.

- Ну, если ты Пудалову веришь больше, чем мне, тогда другое дело.

- Ты черствый человек! Неужели не понимаешь, что я вынуждена спасать папу от тебя? Давай уедем отсюда?

- Куда?

- Хотя бы в Иркутск.

- Кира, нам нечего делать в Иркутске. Мое место здесь.

- Ах да, я опять забыла: здесь открывается необыкновенный простор для удовлетворения твоего непомерного честолюбия.

Он горько улыбнулся.

- Зачем ты так? Ты же знаешь, что все это неправда.

- Нет, правда! Ты честолюбец, скрытый карьерист...

Был ли Сергей Алтунин честолюбивым? На этот вопрос сам он ответить не смог бы. Если говорить откровенно, ему хотелось что-то значить в этом мире. И не столько для себя, сколько для Киры. Она должна гордиться им - его трудовыми успехами, умом, образованностью, способностью разбираться в высоких материях. Признавая роль общественных организаций в воспитании человека, он считал все же, что главное тут принадлежит самому человеку. Каждый должен сам создавать себя, а не полагаться всецело на других, на стечение событий и обстоятельств. В честолюбии нет большого греха, грех - тщеславие.

Он привык подхлестывать себя на пути к какой-то большой, еще не осознанной цели. И Кира всегда поощряла это.

- Колесо должно крутиться! — говорила ока. — Всякое прозябание означает постепенный распад личности. Энергичные люди даже в невероятно сложных и трудных условиях могут проявить себя в полную меру. Более того, эти невероятно сложные условия прямо-таки необходимы им для обостренной работы ума. Секрет успеха таких людей - в умении подчинять себе любые обстоятельства, никогда не останавливаться на полдороге.

Красивые слова!.. А теперь Кира вопреки им хочет остановить Алтунина на полдороге, и лишь потому, что дело касается самолюбия ее отца. Спорить с ней нет смысла. Легко провозглашать лозунги для других, куда труднее следовать этим лозунгам.

- Что случилось, Кира? Почему ты относишься ко мне почти с ненавистью? — допытывался Сергей. — Тебе хочется, чтобы я уехал куда-то, бросив начатое дело, во имя спокойствия твоего папы? Почему Юрий Михайлович вообразил, будто он непогрешимый, а все другие вроде бы придурки, и самый злостный из них Алтунин? У меня ведь тоже есть самолюбие. Твой отец, если хочешь знать, отстал от современных требований лет на десять.

- Замолчи! Ты не имеешь права говорить так о папе. Он тебя, можно сказать, за уши вытащил. Ты ему обязан всем, а расплачиваешься с ним черной неблагодарностью.

- Снова прошу: не преувеличивай. И пойми: если бы на месте Юрия Михайловича был мой родной отец и с такими же завышенными претензиями, я поступил бы точно так, как поступаю сейчас. Я ведь не для себя стараюсь, для завода. Работать по старинке дальше нельзя, невозможно! И отец твой, наверное, понимает это, только у него другой принцип перестройки: следовать не в авангарде, а в хвосте движения, ни с кем не ссорясь. Он против специализации отдельных цехов. А я хочу специализировать даже отдельные рабочие места. Юрий Михайлович утратил ощущение насущных потребностей времени - вот в чем его главная беда.

- А ты утратил человечность. Тебя придавили груды железа. Всякая там специализация для тебя важнее живых людей. Оглянись на себя: с этой перестройкой ты одичал, разучился нормально разговаривать. Где твое чувство юмора? Можно подумать, будто прогресс на тебе одном держится.

- Я не могу работать спустя рукава, уповая на дядю. Это - мое дело, и я отдаю ему все.

- Ну и отдавай. А ко мне со своими проблемами не лезь. Ты говоришь, что у папы завышенные претензии. Но он имеет право на них. А ты кто такой? Может быть, у тебя не завышенные претензии? Читала в газете: Алтунин предлагает заводской администрации перейти на пирамидальную схему управления. Не думай, что я такая уж дура набитая, разобралась во всем: начинаешь учить уму-разуму дирекцию завода. Где же твоя скромность?

- Не я придумал пирамидальную схему управления. Жизнь потребовала четко регламентировать круг задач и обязанностей каждого - от директора до мастера.

Но Кира его больше не слушала. Она была до глубины души оскорблена за отца: никто и никогда не смел отзываться так о Юрии Михайловиче Самарине. А Сергей не мог иначе, не умел он врать ни другим, ни себе. И не было у него чувства признательности Самарину за то, что тот якобы "вытащил его за уши". Алтунин достаточно пролил пота, чтобы не обманываться на этот счет. А кроме того, он не любил благодетелей. Дело есть дело, человек живет ради дела, а если ты не в силах сделать его лучше, чем другой, уйди!..

- Ладно, Кирюха, успокойся, — примирительно сказал Сергей. — Что-то мы с тобой в последнее время часто схватываемся. И ссоры наши какие-то ненормальные. Другие ссорятся на бытовой почве. А у нас - срам слушать - производственная перебранка, как на совещании у директора. Ну, поставь себя на мое место...

- Нет уж. На чужое место я никогда себя не поставлю. Совесть не позволит.

- А я, стало быть, бессовестный? По-твоему, мне следовало бы сделать красивый жест: ухожу, мол, по собственному желанию, а тестя не трогайте? Так?

- Именно так. Неужели ты всерьез воображаешь, будто папа хуже тебя произведет всю эту перестройку? У тебя нет ни стыда, ни совести. Ты вероломный, если уж называть вещи своими именами. Теперь я не знаю, чего еще можно ожидать от тебя. В случае чего ты ведь ради какой-то там специализации или концентрации так жe холодно предашь и меня. Для пользы дела. Променяешь на Авдонину, которая, дескать, в концентрации смыслит больше, чем твоя жена. Мне с тобой становится страшно...

Ее несправедливые, жестокие слова ранили Сергея. Ведь Кира знала, с каким нежеланием взвалил он на свои плечи сегодняшнюю ношу, и все-таки была беспощадна к нему. Почему она всегда стремится приспособить его к себе, к своим взглядам и представлениям? А когда он пытается поступить по отношению к ней точно так же, ускользает. Чувством своего превосходства над ним она не поступится никогда. И если раньше все это лишь забавляло его, то сейчас причиняло страдания.

Иногда Алтунин начинал думать, что личная его жизнь в общем-то не задалась. Он привык подходить ко всему по большому счету, оставляя в стороне соображения о собственной выгоде. Но Кира не может понять этого. Да и другие часто не понимают: успехи Алтунина почему-то не всегда радуют их. А ведь он все делал для других, старался, чтобы каждый его успех был общим успехом. Ему не нужны ни похвалы, ни награды - он даже стеснялся, когда его хвалили. Для него куда важнее было взаимопонимание. И на заводе и дома.

В институте он изучал социальную психологию и теперь четко делил все конфликты на две категории: конфликты психологические, выматывающие душу, когда взаимная неприязнь наносит большой вред делу; и другие конфликты, полезные делу, — так называемые "позиционные", вытекающие из неодинакового подхода различных специалистов к решению общей задачи. Разных подходов на производстве миллион, и Алтунин хочет выбрать из них лучшие. При том порой случаются настолько резкие споры, что "позиционный" конфликт готов вот-вот перерасти в психологический. Тут надо уметь поставить точку: приказать. Безвольных начальников-"демократов" не очень-то уважают. Твердость уважают больше. Демократизм не в уступках всем и каждому, а в справедливости. Будь справедлив, как электронная машина, и тебе простят и твою категоричность и твою сухость.

Но неужели он несправедлив по отношению к собственной жене? Почему она так жестока к нему?

В эти минуты горестных раздумий Алтунину в самом деле хотелось уехать куда-нибудь, начать все с самого начала. Он знал: то были минуты слабости, каким подвержен даже самый сильный человек. Если бы он все бросил и уехал, что подумали бы о нем рабочие, инженеры? Наверное, сказали бы: у Алтунина кишка тонка, сбежал от трудностей. А может, бросили бы вдогонку и совсем ужасное слово: "Предал".

Нет, Алтунин никогда никого не предавал. И не предаст! Но он не может кривить душой, не может пожертвовать интересами дела даже ради Киры, во имя их любви. Игра должна быть честной, ибо за ее результаты отвечаем все мы.

В такие трудные минуты Алтунин вспоминал своего отца, погибшего под Хайларом: каким ты был, папа? Наверное, кто-то корил тебя, когда ты добровольно ушел на фронт, оставив маму со мной на руках. Ну, хотя бы родичи мамины. Возможно, и сама мама не поняла, не оценила твоего поступка. Ведь у тебя была заводская бронь, а завод работал тоже на войну. Ты любил маму и, конечно же, любил единственного своего сынишку, а все-таки ты ушел на фронт. И не вернулся... Чем было продиктовано нелегкое твое решение? Очевидно, ответственностью за судьбы человечества. Ни больше ни меньше. По пустякам не жертвуют жизнью. Твоя гражданская совесть взяла верх над семейным благополучием, оказалась выше любви к жене и сыну. Это ведь так просто понять, хотя, по-видимому, не для всех одинаково просто. Зато понял я. И сам поступать иначе, чем ты, не могу. Совесть тоже становится семейной традицией...

В этот свой молчаливый разговор с отцом он не мог посвятить Киру. Зачем? У нее свой отец и своя любовь к нему, ей хочется, чтобы ни один волосок не упал с головы Юрия Михайловича. Чего еще требовать от дочери? А вот сам Алтунин должен быть объективнее.

Спасибо тебе, Юрий Михайлович Самарин, за все, что ты сделал для родного завода.. Однако для новых дерзаний с твоими устарелыми представлениями ты уже не годишься. И не вправе ты осуждать Сергея Алтунина за то, что тот продолжает свою, алтунинскую линию. Сергей хочет поработать и за своего отца. Поработать так, как не работал никогда. Гибель отца - своеобразная отправная точка в жизни Сергея. Он убежден, что каждый его поступок должен что-то прибавлять к торжеству того дела, за которое отдал свою жизнь отец.

Когда человек остается один на один с собой, такие рассуждения не кажутся высокопарными. В них предельное выражение его сущности...

Последняя размолвка с Кирой заставила Алтунина крепко задуматься и кое-что переоценить.

Нет, Кира не жестока к нему. Ее резкие, беспощадные слова продиктованы иным чувством. Она стремится вернуть Сергея на путь истины, с которого, как ей кажется, он начал сбиваться. Вообразил, видите ли, что все делает для других, для своего цеха, для завода! Как будто бы другие, такие же члены партии, тот же Клёников, или Голчин, или Силантьев, стараются не для завода, а для себя... И для кого старался Юрий Михайлович Самарин? Может быть, здоровье он потерял ради каких-то личных выгод? Откуда у Алтунина это высокомерие?.. Как бы там ни называлась эта его комиссия, но факт остается фактом: он якобы поймал Самарина за руку и хочет публично на заводской конференции ткнуть старика носом в какие-то сомнительные недостатки, предать всю его долгую и многотрудную работу в кузнечном цехе осуждению и позору. Пудалов прав: порядочные люди так не поступают, даже если бы речь шла не об отце твоей жены.

Кире нет никакого дела до процентного выражения правоты и неправоты Сергея. Она знает одно: ее отец тоже жертвовал всем для общего дела. Юрия Михайловича уважают все. А почему? Потому что он всегда был честен и гуманное отношение к людям ставил на первое место. Он был и остается высокопорядочным человеком.

Именно порядочность, гуманность Кира привыкла считать основой личности. И все время ревниво следила за тем, чтобы муж ее тоже был порядочным и гуманным. Внутренне она упорно сопротивлялась наветам Пудалова. Но когда услышала по телефону полный ярости голос отца, поняла: где-то она недоглядела за Сергеем, и надо теперь действовать решительно, сразу поставить его на место: не зарывайся!

Все оправдания Сергея кажутся ей смешными, нелепыми. Ее нравственно-этический консерватизм трудно пробить таким общим аргументом, как польза цеха, польза завода. Пользу заводу приносил Самарин: он-то знал, какие резервы нужно пускать в ход, а какие приберечь про запас. А вот будет ли польза от тех резервов, какие раскопал Алтунин, еще неизвестно. Экая беспардонная наглость: решил объявить Самарина отсталым человеком!.. Даже открытые недоброжелатели ее отца никогда не позволят себе такого.

Кире было стыдно за Алтунина. Ей казалось, что все близкие Самариным люди так же сурово осуждают мужа и упрекают ее: куда же ты смотришь? Осади его, осади! Ты жена...

Да, выходит, и гуманизм пора осмыслить с новых позиций, чтобы он не хватал за ногу своими устарелыми догмами, превратившимися в собственную противоположность. За ложно усвоенный гуманизм, за неправильно понимаемый демократизм слишком дорого приходится расплачиваться сотням, а то и тысячам людей, когда речь идет о большом деле. Гуманизм, он ведь никогда не существовал сам по себе. А Кира усвоила его как неизменную школьную истину, не научилась отличать гуманизм подлинный от гуманизма слюнявого, показного.

Юрий Михайлович со всеми жил в мире, умел жить в мире - вот главный постулат Киры. А во сколько обошлось это мирное сосуществование с Силантьевым за четверть века, ее не интересует. Это она относит в разряд бездушного рационализма. Нельзя, мол, все мерить рублем; этак можно дойти до абсурда - сойтись на том, что весь род людской живет себе в убыток...

Но самое страшное было не в ее жестоких словах, хоть они и глубоко ранили. Любят ведь и честолюбцев, и карьеристов - любовь не всегда предъявляет крайние требования к любимому. Дело в другом: Кира почему-то отходит от Алтунина, замыкается в себе. Что за этим кроется? Все их отношения за эти годы представлялись некоей цепочкой, и он с болезненным любопытством "ощупывал" каждое звено этой цепочки, пытаясь понять, где самое слабое место. Может быть, отсутствие общих забот, как он думал совсем недавно? А общие заботы - это дети. Но в детях ли дело? Случается, расходятся и многодетные, в долгой дружбе и любви живут и те, кому не повезло на детей. Всякое бывает.

Он привык видеть Киру рассудочной. Но теперь ее рассудочность была уже не рассудочностью, а чем-то иным, и это страшило его.

Он почему-то все чаще вспоминал историю взаимоотношений Киры с Карзановым. Да, до того как Сергей и Кира узнали друг друга, она считалась невестой инженера Карзанова, и все находили их блестящей парой, пророчили им счастье и долгую любовь. Алтунин тогда был простым кузнецом у молота и, конечно же, мать Киры его всерьез как жениха не принимала. Может быть, и Кира, поняв, что любит Сергея, старалась заглушить в себе эту любовь, но заглушить не смогла? Она отказалась выйти замуж за Карзанова. Сергей не расспрашивал, почему так случилось. Вспомнились ее слова: "С тобой все кажется устойчивым... Без тебя какая-то пустота вокруг..." Значит, с Карзановым она не чувствовала устойчивости мира? Ей нужен был Алтунин как некая точка опоры. А Карзанов, увлеченный своими научными делами, показался ей черствым, лишенным души человеком, для которого ничего, кроме его изотопов и научно-технической революции, на свете не существует. "Я с таким даже на необитаемом острове не стала бы жить", — говорила она позже. Она наделяла Карзанова теми же отрицательными качествами, какими наделяет сейчас Сергея.

Вот почему ему становилось страшно. В ее глазах он превратился в этакого отпетого карьериста, бездушного, себялюбивого, способного на всякие аморальные поступки. Он сам своим поведением убил в ней любовь, растоптал ее. С таким человеком жить бок о бок она просто не может.

Он вызывает в ней чувство брезгливости.

Бей себя в грудь, доказывай - она верит только фактам. А факты в ее интерпретации - целиком против Алтунина. И вот Кира без устали «спасает» папу от Алтунина. А он с опаской ждет, чем все это кончится. Когда становится особенно невыносимо, в его ушах словно бы начинает звучать давний, полузабытый хриплый женский голос:

С той тоски, с досады, эх, пойду-выйду,

выйду на реку!

Эх, пойду-выйду на реку!

Эх, во реченьке утоплюсь,

эх, во реченьке утоплюсь!

Эх, во садочку задавлюсь!..

У дверей самаринского кабинета Сергея ждала Авдонина. Одета она была в то самое трескучее платье из светлого ацетатного шелка. Только выглядела бледнее обычного. И он сразу догадался: решилась!

- А я не сомневался: Авдонина ситуацию поймет! — сказал Алтунин с наигранной веселостью. — Можете хоть сейчас приступать к исполнению новых своих обязанностей. Поздравляю!..

9

Кузнечный цех неожиданно получил большой заказ. Его могло хватить на полгода, а то и на больший срок. О недогрузке машин теперь не было и речи. Начался самый настоящий аврал.

Несмотря на это, Алтунин упорно занимался разработкой и освоением новой технологии, создал из лучших кузнецов опытные бригады, отдал в их распоряжение самое прогрессивное оборудование. Хорошо, что Пудалов не путается в ногах. Он ушел к Скатерщикову, и Сергей вздохнул с облегчением.

Как-то проявит себя Авдонина? Пока что упрекнуть ее не в чем. Ставит все на строго научную экономическую основу, и ей вроде бы это удается.

Не оставляли Алтунина и заботы о подготовке к заводской конференции. Он понимал: его выступление там должно носить, так сказать, программный характер. Все свои наблюдения он свел в одно. Будет говорить не только о кузнечном цехе, а о перестройке работы в заводском масштабе. Завод-то тоже переживает переломный момент. Об этом появилась недавно пространная статья в городской газете.

Автор статьи оставался в неизвестности. Вместо его фамилии под статьей был псевдоним - "Экономист". Но по всем его рассуждениям, широким обобщениям и выводам чувствовалось, что человек этот обладает незаурядной эрудицией и остротой мысли. А в еще большей степени - бесстрашием.

В статье утверждалось, что де под влиянием научно-технического прогресса происходит повышение уровня концентрации производства. Этот процесс закономерен, остановить его нельзя. Мелкие фабрики и заводы не имеют права на существование - им не под силу самостоятельно решать вопросы совершенствования техники и технологии, у них меньше возможностей для осуществления новых методов хозяйствования.

Таинственный автор предлагал не больше не меньше, как создать на базе завода тяжелого машиностроения, где трудился Алтунин, крупный промышленный комплекс, производственное объединение, куда войдут многие предприятия, выпускающие однородную продукцию, а также ряд вспомогательных производств, научно-исследовательские и проектно-конструкторские организации.

Это было не только смело, а даже дерзко. По идее автора статьи, головной завод должен стать как бы ядром своеобразной промышленной галактики, располагающей колоссальными возможностями для специализации, кооперирования и комбинирования производства. Ведь каждый из заводов-спутников, заводов-филиалов, включенных в эту галактику, специализируется на выпуске лишь отдельных видов деталей, узлов, агрегатов. Для каждого из них будут четко определены номенклатуры изделий и оптимальные производственные программы. А это, в свою очередь, позволит повысить уровень технологической специализации и на головном предприятии.

Преимущества таких крупных производственных объединений представлялись очевидными. Больше того, "Экономист" заявлял категорически: только в рамках крупных производственных комплексов можно эффективно решать задачи научно-технического прогресса, совершенствовать производственный аппарат, быстро обновлять продукцию, успешно осуществлять комплексную механизацию и автоматизацию, резко сократить административно-управленческие расходы, ликвидировать зависимость заводов-изготовителей от поставщиков, дисциплинировать заказчика. Эти мощные комплексы, поставленные на хозрасчет, способны будут принять на себя ряд функций министерства и целиком заменят собою существующие ныне главки.

Короче говоря, главки предлагалось упразднить, сосредоточив планово-регулирующие и контрольные функции в министерстве, а функции оперативно-хозяйственного руководства - в объединении, в руках генеральной дирекции, которой будут подчинены управленческие аппараты всех заводов и других предприятий данного комплекса. Пусть такое крупное объединение имеет как бы замкнутый цикл выпуска продукции, пусть оно обладает полной оперативно-хозяйственной самостоятельностью!.. Ну, а если рассуждать о частностях, то, конечно же, на объединенных предприятиях удастся сократить число мелких, слабо оснащенных цехов, таких, например, как кузнечный цех Второго машиностроительного завода. Это произойдет само собой, без дискуссий...

- Ну, а каково на сей счет ваше просвещенное мнение? — спросил Сергей Авдонину.

- Замечательно! — ответила она. — Удивляюсь только: почему эта мысль не пришла в голову вам?

- Не тот уровень мышления. Не по Сеньке шапка... А все-таки отчаянный парень этот "Экономист": в главках-то ведь тоже сидят люди; а раз сидят, то убеждены, что без них нельзя обойтись. Они ему еще покажут! У меня аж мороз продирает по коже. Как вы думаете, кто он, этот "Экономист"? В самом деле экономист? Замахнулся-то как! Кулачище невероятной величины и силы. Да я в сравнении с ним прямо-таки экономический пигмей.

- Самобичеванием заниматься не следует, — возразила Авдонина. — Ваша идея объединения цехов мне кажется более реальной. "Экономист" замахнулся действительно широко, но что еще выйдет из этого? На осуществление его идеи, даже если она будет принята, уйдут годы и годы. Не так-то легко сломить все преграды на пути к такой почти глобальной концентрации. Заводы, которым надлежит стать филиалами, сами с усами; они разбросаны по всей Сибири и Дальнему Востоку, у них разное подчинение. И сколько бы "Экономист" ни обещал им широкую хозяйственную самостоятельность, будут противиться, найдут защитников и покровителей. А ваше дело верное.

И очень хорошо, что не вы выдвинули глобальную идею. Вас бы, пожалуй, и слушать не стали. Чтобы выдвигать глобальные идеи, нужно в самом деле быть влиятельным экономистом, располагать куда более обширными данными, чем те, какие имеются у нас. Ну, представьте себе: предложили бы вы создать объединение. И каждый бы вправе был сказать вам: наведи сперва порядок у себя в цехе.

- Значит, нужно нам продолжать свою линию?

- Разумеется...

- А кто. по-вашему он, этот таинственный "Экономист"?

- Ума не приложу. На Пудалова, во всяком случае, не похож.

Они стали перебирать знакомых экономистов, но все они не отличались широтой мышления. Этот "Экономист" отлично разбирался в делах их завода. Может быть, кто-нибудь из главка?

- Вам не кажется, что это Лядов?

- Лядов? А зачем ему собственный завод, где он ходит в главных, растворять в целой куче других заводов?

- Вы уклоняетесь от ответа.

Он задумался. Может быть, в самом деле Лядов?.. И все-таки Лядов казался Алтунину вроде бы "помельче" мышлением, чем газетный "Экономист". Лядов - практик, а не теоретик. Не станет осторожный Лядов предлагать упразднить главки. Очень уж смело... Правда, тот же Лядов как-то сказал на совещании:

- Наше время требует от каждого смелости мышления. А за смелостью мышления приходит и смелость реализации. Не надо ждать, пока за нас кто-то помыслит. И осторожничать следует в меру: не за лампасы бояться нужно, а за то, чтобы не отстать от других. Загляд наперед требуется...

Теперь Сергей просматривал каждый номер газеты: не появится ли новая статья "Экономиста"? При встрече с Лядовым он всматривался в его лицо, но Лядов был всегдашним, обыденным, говорил о делах сугубо практических.

- Я прочитал в газете статью "Экономиста", — сказал ему Сергей. — Здорово написано! Вы читали?

- Читал.

- И как относитесь к мыслям автора?

- Положительно. Хотя статья, на мой взгляд, дискуссионная.

Вот и весь разговор. Лядов был ровен и скучен.

Через несколько дней в той же газете выступил главный инженер Второго машиностроительного завода Пригожин. Он обрушил на "Экономиста" увесистые удары. Обвинил его в попытке увести общественное мнение от конкретных дел в дебри теоретических абстракций. Разумеется, он, Пригожин, не ученый-экономист, он практик, но практике в таких вопросах принадлежит не последнее слово. Во всяком случае, ему не нужно скрываться под псевдонимом, он может открыто излагать своп соображения.

На предприятиях машиностроения одним из основных условий ритмичной работы являются кооперированные поставки. Каждый завод при составлении графика выпуска изделий исходит из того, что смежники (которых "Экономист" хочет сделать филиалами) выполнят договорные обязательства в установленные сроки и полностью. Но, как показывает практика, этого еще никогда не случалось. Отсутствие дисциплины в кооперировании - тяжелейший порок производства, и формальным сведением заводов в объединение устранить его не удается. Скорее получится обратное: воцарятся неразбериха и анархия. Очень сомнительно, чтобы администрация головного завода сумела бы обеспечить оптимальный ритм производства на всех заводах огромного объединения. Может, в будущем мы и придем к этому, но начинать нужно с малого...

И снова Алтунин ломал голову: кто же прав, "Экономист" или Пригожин? Пригожин с цифрами в руках доказал, что эффективность укрупнения предприятий не беспредельна. Она зависит от многих факторов: скажем, от уровня развития техники и технологии, от характера продукции того или иного завода, наконец, от транспорта, от размещения сырья, от территориальной рассредоточенности предприятий. Не следует забывать, что речь идет о концентрации производства в Сибири. Здешние расстояния и транспортные трудности могут стать неодолимым препятствием при осуществлении благих пожеланий "Экономиста".

И снова Сергей ощутил существенные пробелы в своем образовании. А все потому, что, учась в институте, экономической стороне производства не придавал должного значения, больше налегал на технологию.

Попробуй теперь разберись в возникшем споре, если и у той и у другой стороны все строго мотивировано. Хочется склониться на сторону Пригожина, так как он за объединение кузнечных цехов. Суждения же "Экономиста" не только отодвигают решение этого вопроса на неопределенное будущее, но предполагают еще и переключение головного завода на производство продукции, в которой завод экономически не заинтересован, скажем, на изготовление для золотодобывающей промышленности уникальных драг с большой емкостью черпаков. Алтунин знал, что каждая такая драга сейчас пока обходится их заводу много дороже, чем платит за нее заказчик.

И все-таки откуда-то из глубины сознания шли импульсы в пользу "Экономиста". В принципе Сергей был тоже за то, чтобы каждый завод выпускал только новые, высокопроизводительные машины. Тут уж пусть экономисты постараются - определят разумные оптовые цены на уникальное оборудование, приемлемые для заказчика и не наносящие ущерба заводу-изготовителю...

Как всегда в подобных случаях, Сергей обложился специальной литературой. Исполнение совета Олега Букреева - читать побольше литературы художественной - снова было отложено до иных времен. В порядке самооправдания Алтунин старался убедить себя, что лицо эпохи определяет не столько художественная литература и не искусство в целом, сколько состояние производства. Каков уровень производства, таков и облик занятых на нем людей. Вот ведь на какие обобщения пошел сам он вслед за "Экономистом"!

Нестерпимо захотелось побывать на других заводах тяжелого машиностроения: на "Уралмаше" - "отце всех заводов", на электростальском. Сергей стал даже подумывать, что неплохо бы вместо Кавказской Ривьеры махнуть туда во время отпуска, хотя Кира, конечно, воспротивится этому.

О черт! Все же самое увлекательное в нашей жизни - наша работа. Работа не ради самой работы и не только для себя, а работа для всех, точнее, на всех! Скажи, Алтунин, почему она гасит в тебе тягу к театру, кино, художественной литературе? Ведь ты прекрасно понимаешь, насколько прав Букреев, утверждая, что человек катастрофически обедняет себя, если не соприкасается с искусством. Человек без искусства почти мертв; какие бы высокие экономические или технические мысли ни будоражили его, он может упустить что-то очень важное, если не освежает свою душу из родника искусства.

Может быть, и Петенька по своему прав, назвав тебя, Алтунин, всего лишь функцией производства? Ты же и в кинотеатре и перед экраном телевизора терзаешься все теми же производственными проблемами. Талантливые люди разыгрывают для тебя сцены из якобы сконцентрированной действительности, побуждая учитывать чей-то опыт, а ты равнодушен к нему. Даже любовные перипетии киногероев не вызывают отклика в твоей душе.

Ты зачерствел, Алтунин, не видишь солнца. Брось все, иди в тайгу, броди с Кирой по солнечным полянам, читай стихи, горлань песни, катайся на байдарке. Общение с природой необходимо. Ты заметил, что в городах люди стали обзаводиться всякого рода живностью: собаками, кошками, хомячками, белками? Это своеобразный сенсорный голод человека, зажатого железобетонными стенами, заводскими корпусами, шеренгами автоматических линий.

Но ты почему-то безразличен и к этому. Тебе некогда заниматься с собачкой. Байдарка давно сгнила. Тайга не манит, как манила когда-то. И пусть! Ты ведь живешь не на показ. Сейчас тебе нужна полнейшая концентрация энергии и волевые усилия для осуществления задуманного. Надо успеть сделать как можно больше до возвращения Самарина. А он вернется скоро.

Статья неведомого '"Экономиста" посеяла большую смуту в душе Алтунина. Раньше ему казалось грандиозным делом объединение двух кузнечных цехов. Еще более масштабным представлялось стремление Лядова объединить оба завода. Но ведь это тоже полумера! Только объединение машиностроительных заводов всего промышленного района в одно экономически целое сполна отвечает требованиям технического прогресса. "Экономист", несомненно, ухватил быка за рога!

И все-таки на заводской конференции Сергей решил отстаивать "ближайшую задачу" - идею объединения цехов. Это его масштаб.

10

Юрий Михайлович вернулся на завод помолодевшим, свеженьким, отдохнувшим. Он хозяйским глазом окинул цех и заторопился в свой кабинет, плюхнулся в кресло, не приглашая Алтунина сесть. Но Алтунин уселся сам на стул с синтетической подушечкой. Уселся плотно, всей тяжестью, так что ножки стула слегка разъехались.

- Ну вот что, Сергей, — сказал Самарин сурово, — порезвился - хватит.

- А я не резвился.

- Можешь не оправдываться: все знаю. Переоценил я твое благоразумие, как-то упустил из виду, что ты смолоду болеешь прожектерством и эту болезнь из тебя каленым железом не вытравить.

- Тому виднее, у кого нос длиннее. Чем я провинился, Юрий Михайлович?

- Он еще спрашивает! За короткий срок столько наколбасил, что другому и десяти лет не хватило бы. Рассорился со всеми. Даже с Силантьевым ухитрился испортить отношения. Пудалова упустил. Неужто ты не понимаешь, что этому человеку цены нет? А Голчина подарил в какой-то никому не нужный подотдел.

- Я никого никому не дарил. А Пудалов сделался тормозом в работе цеха. Потому и не стал его упрашивать.

Щеки Самарина побагровели.

- Да как ты смеешь, молокосос!? Я твою Авдонину сегодня же выдворю на участок. И чтоб ноги ее не было в комнате Пудалова.

- На участок мы уйдем с ней вместе.

- Это еще что за фокусы?

- Кандидатуру Авдониной поддержал главный инженер, и только он может снять ее с должности.

- Ну, это мы еще посмотрим. Я уже договорился с Пудаловым. Он согласен вернуться на прежнее место. И подготовительную смену ко всем чертям! Глупая затея... Пойди сейчас же извинись перед начальником инструментального цеха. Ты что, захотел войны с Силантьевым? Я сам поговорю с ним, он простит.

- Не надо. Я не считаю себя виноватым перед ним.

- Ты должен заботиться о цехе, а не о себе.

- Я и забочусь о цехе.

Самарин поднялся, упер руки в бока, прошелся по кабинету. Спросил, ехидно прищурив глазки и как-то странно усмехнувшись:

- О чем собираешься говорить на общезаводской конференции?

- О слиянии кузнечных цехов.

- Краем уха слышал. Нам что, своих забот не хватает? Зачем тебе потребовалось их поношенное барахло? Они давно мечтают от него избавиться, чтоб не разоряться на обновление парка. Пригожин, он похитрее всех - палец в рот не клади. Норовит и своего дружка Лядова провести на мякине. Дружба дружбой, а денежки врозь. Да и дружбы никакой нет - одна видимость: просто положено главным инженерам соседних заводов жить в мире. А цену один другому знает, и каждый держит ухо востро.

Все это Сергей уже слышал. И совсем не верил в возможность разубедить Самарина. Тем не менее он попытался высказать свои доводы.

- Ведь после слияния кузнечных цехов мы станем обслуживать два завода...

- Уникальные заказы со Второго машиностроительного и без того передаются нам, — перебил его Самарин. — Так что зря ты обрадовался и пошел на сговор с Пригожиным. Мог бы, по крайней мере, подождать моего возвращения.

- Я ведь не с бухты-барахты, все подсчитал; экономистов пригласил.

- Зря тратил время. Мы с Лядовым не позволим объединять цехи. Не позволим! И твою возню с новой технологией прекращаю, опытные бригады сегодня же распущу. Лишних технологов - вон!

Всего этого Алтунин ждал. Но Юрий Михайлович сразу же взял сварливый, категорический тон. а Сергей не любил, когда с ним разговаривают так.

- Вы намерены перечеркнуть все мои начинания? — спросил он, едва сдерживая закипающее раздражение.

- Не начинания, а безответственные действия! — отрубил начальник цеха. — И ты сам будешь помогать мне распутываться во всем.

Алтунин поднялся.

- Обойдетесь и без меня. Рад вашему возвращению. Я ведь временно замещал вас. Ежели что сделал не так, не обессудьте: по молодости, по глупости.

Юрий Михайлович, по-видимому, понял, что зашел слишком далеко и продолжал уже спокойнее:

- Не без того. Поработаешь с мое, поймешь, где собака зарыта. А зарыта она в отношениях с людьми. Главное для руководителя - отношения, приноровление к каждому, даже самому никудышному. У каждого свое самолюбие, свой выверт.

- Ну, ко мне это не относится, у меня самолюбия нет. Одни выверты.

- А ты не заносись. Если бы не мороз, то овес до неба б дорос. Присаживайся, присаживайся, разговор еще не окончен.

Сергей снова опустился на стул. Самарин тоже присел.

- Давай так договоримся, Сергей, — сказал он совсем умиротворенно, — вы с Киркой поезжайте в отпуск, отдохните, наберитесь сил, а я за это время все опять на место поставлю. Чтоб, значит, нареканий на тебя не было. Как начальник цеха, я имею право не соглашаться с твоими нововведениями, и все поймут правильно.

- А куда Авдонину?

Юрий Михайлович с подозрением взглянул на Сергея.

- Далась тебе эта Авдонина. Уж не закружила ли голову? Она из таких... Авдонину с почетом вернем на участок. Могу даже вместе с ее электронной техникой отправить - пусть там подсчитывает. С Пудаловым я все уладил. Он тут погорячился, а теперь осознал.

- За отпуск спасибо, — произнес Сергей безразлично, как бы отсыревшим голосом, — а Авдонину возвращать на участок нельзя: я заверил ее, слово дал, что этого не произойдет. Она талантливый экономист. И это не только мое мнение, так считает и главный инженер.

- Ну, тут уж я без тебя разберусь! — вспылил Самарин. — Считай, что с завтрашнего дня ты в отпуске.

Сергей снова встал, выпрямился и сказал:

- В отпуск я не пойду!

- Это еще почему?

- Я не дезертир. Не могу бежать, оставив на произвол судьбы людей, которые мне поверили, пошли за мной. Вы хотите разбить у них веру в меня? Да после этого мне не только им, а и всем остальным в глаза будет стыдно глянуть.

Самарин грустно вздохнул.

- Все понятно. Авторитет свой хочешь за счет цеха сберечь. Ему, видите ли, стыдно будет инженерам в глаза глядеть, он их повел за собой, они в него поверили. Экий вождь краснокожих выискался. Самомнения в тебе, как в нашем уникальном гидропрессе. Кто в тебя поверил? Мастера? Да они просто считают, что в любой бане березовый веник - хозяин. Зачем им было на первых же порах ссориться с тобой? Им с тобой предстоит еще пуд соли съесть. Они-то догадливее тебя, знали: вернется Самарин, и все встанет на место.

Сергей прикидывал: как поступить? Подать заявление об уходе "по собственному желанию"? Средство в подобных случаях испытанное. И жест эффектный. Да ему-то не нужны ни жесты, ни эффекты.

Алтунин опять уселся на стул и заговорил, все тем же отсыревшим голосом:

- Вашим заместителем я не хотел быть и не буду. Прошу перевести меня в технологи. Там обещаю работать без "вывертов". Заявление подам хоть сейчас. После общезаводской конференции попрошусь в отпуск. А сейчас не до отпуска: я председатель комиссии и обязан отчитаться.

Трудно было понять, какое впечатление произвели его слова на Юрия Михайловича.

- Ты все сказал? — спросил Самарин угрюмо.

- Все.

- Хочешь, чтоб я плясал под твою дудку? Так?

- Ничего я не хочу.

- А почему ставишь ультиматум?

- Это не ультиматум, а просьба. Я на собственной спине прочувствовал все несовершенство ваших методов управления цехом и не мне вам помогать в этом. Не могу я так больше.

По всей видимости, Самарину хотелось накричать на Алтунина, но он сдерживался. Спросил, не повышая голоса:

- Может, назовешь начальника цеха, который управляет другими методами?.. То-то же. Тебе хочется, чтоб начальники цехов подлаживались к тебе. А таких начальников в природе не существует. Тут уж, поверь мне, старику: видал я, перевидал всяких... И ультиматум твой отклоняю: переводить тебя в технологи не собираюсь. Можешь жаловаться.

- В таком случае мне ничего не остается кроме как пойти в партком.

- Иди, иди. Вы с Олежкой Букреевым в старой дружбе, он тебя в обиду не даст.

Всем своим видом Самарин выражал одно: я хочу тебе добра, а ты не понимаешь собственной пользы. Учись приноровлению к людям, то есть, говоря по-современному, адаптируйся. Сможешь - будет из тебя начальник, не сумеешь - пеняй на себя. Слушай старших, они знают толк во всем.

Конечно же, Кира была права: не следовало поддаваться ни на какие уговоры Пронякина и Лядова. Надо было сразу махнуть на Дальний Восток или в Иркутск. Почему он сам приковал себя к этому заводу? Потому что здесь работал отец? Не все ли равно, где работать? Не смешна ли слепая приверженность к чему бы то ни было?.. Жалко Авдонину: наобещал ей с три короба, а теперь извольте, товарищ Авдонина, опять на участок...

Наивен ты, Алтунин! Как можно было обещать ей что-то, зная характер Самарина. О, Юрий Михайлович умеет настоять на своем. Свои методы руководства он считает наилучшими. А разве ты, Алтунин, доказал, что твои методы лучше? Не успел? Вот и расплачивайся за это. Увы, непрерывность, пропорциональность, прямоточность остались всего лишь твоей голубой мечтой. И стандартплан не привился в кузнечном цехе. По-видимому, нужны годы, а не месяцы, чтобы все это внедрить. Впрочем, в должности заместителя начальника цеха ты не сделаешь этого и в течение многих лет. У тебя право совещательного, а не решающего голоса.

Как же вести себя дальше? Он не знал. Завтра опять выходить на работу и делать вид, будто ничего особенного не случилось? Вернулся настоящий начальник цеха - только и всего... Жаловаться Лядову? Глупо. На что жаловаться? На то, что твои начинания не поправились начальнику цеха? Лядов и так обо всем узнает, и Букреев узнает... Может быть, в самом деле принять предложение Лядова - пойти к нему в замы! Или податься в отдел научной организации труда, к Андрею Дмитриевичу? Лучший выход трудно придумать...

И все-таки Алтунин ощущал, как внутри у него все словно бы рвется, сочится кровью. Он успел вжиться в роль начальника цеха. Даже сейчас, когда все уже кончено, он продолжает размышлять о том, что нужно бы сделать в цехе завтра, послезавтра. Невозможно остановить полет мысли, иначе будет крушение, срыв.

Никто, разумеется, не подозревает о том, как тяжело сейчас Алтунину. Кира тоже не подозревает и ничего не должна знать о его тягостном объяснении с Юрием Михайловичем. Для нее, любящей отца нежной любовью, будет не под силу постигнуть весь этот разлад. Зачем же терзать ее? Сдерживай, сдерживай себя, Алтунин, и не разводи страсти-мордасти. Тебе трудно работать с Юрием Михайловичем, ты не в состоянии преодолеть этот психологический барьер? Честно откажись. Не страдай. В стране много кузнечных цехов, и в каждом найдется место для тебя. Надо уехать. Уехать! И чем скорее, тем лучше. Скажут, удрал от Самарина? Ну и пусть. Ведь Самарин не боится таких разговоров. Почему Алтунин должен заботиться о репутации Самарина, если сам Самарин не хочет заботиться о ней? Жаль только, что пострадает репутация дела, которое затеял, но не довел до конца...

На автобусной остановке по дороге домой увидел Авдонину.

- Я рада, что встретила вас именно здесь, — сказала она. — Ну вот, Сергей Павлович, и кончились наши взлеты и падения.

Она была неестественно оживлена, глаза приобрели необычайную для них подвижность.

- Не совсем вас понимаю, — отозвался он скрипучим голосом. — Почему кончились? Что-нибудь случилось?

- Ничего особенного. Я ведь не дурочка. Обладаю кое-каким даром предвидения.

- А зачем он вам?

- Сейчас уже не нужен. Не стала ждать, когда Юрий Михайлович укажет мне на дверь. Сама подала заявление об уходе. Меня берет Скатерщиков вместо Пудалова.

Алтунин печально улыбнулся.

- Зря поторопились. Я собирался за вас драться.

- Спасибо. В некоторых случаях положено проявлять оперативность.

- Вы в самом деле оперативная. Желаю удачи на новом месте. Может быть, там ваш талант будет оценен по достоинству. И все же на вашем месте я не торопился бы. Заберите заявление...

Он не стал садиться с ней в один автобус: говорить больше не о чем. А ехать всю дорогу и молчать вроде бы бестактно.

Демонстративно зашагал обратно к проходной.

Вот все и устроилось с Авдониной. Оказывается, и драться-то не за что. Заявление она не заберет. А жаль. Почему сдалась без боя? За других умеет постоять, а за себя даже не пытается. Пусть так. Но речь-то идет не только о ее трудоустройстве] Речь опять же идет о деле, о важном, большом деле. Она хорошо за него взялась. Пудалов мизинца ее не стоит. Эх, Авдонина, Авдонина... А вот возьму и уйду на участок! Начальником смены. Пусть Клёников мной покомандует. Или к Петеньке махну. Не откажет. Скатерщиков в таких случаях не теряется. Авдонину вон мигом переманил. Везет тебе в жизни, Петенька. И должность свою сохранил и отличного экономиста заполучил. Ковать вам не перековать...

Неожиданно им овладело веселое настроение. Домой вернулся, насвистывая легкомысленный мотивчик.

- Как прошла встреча с папой? — спросила Кира. — А я тут вздремнула. Духотища - дышать нечем.

- Встреча прошла на высшем уровне. Ну, слегка пожурил за крайности. Сливать цехи не хочет. Подготовительную смену отменил. Авдонина сама подала заявление об уходе. Ее переманил Скатерщиков. Видишь, как все ловко?

- А Пудалов?

- Обратно.

- Значит, крах всем твоим затеям? Я же предупреждала...

- Почему же? Можно ведь приспособиться, плюнуть на все. Не огорчать же из-за каких-то там производственных пустячков Юрия Михайловича. Начальник-то он, а не я!

Некоторое время она изучала его лицо.

- Что у тебя в карманах, Алтунин?

- Сосновые шишки.

- В тайгу ходил?

- Нет, не ходил. Подобрал возле проходной.

- Ну ладно. Садись ужинай. Судак фри.

- Где ты его взяла?

- Сама приготовила. Тает во рту. Попробуй.

Преодолевая отвращение к еде, он проглотил несколько кусочков рыбы, похвалил.

Она подошла сзади, обхватила его плечи руками.

- Ты не сердись на него. Ладно?

- А я не сержусь. Просто ломаю голову, как мне из всего этого выпутаться.

- Поедем в отпуск, а там видно будет.

- Нет. Выход нужно искать сейчас. Сегодня. Я ведь не хочу причинять ему никаких обид. А выпутаться должен. Знаешь, пойдем в кино!

- На последний сеанс?

- А не все ли равно? К искусству приобщаться никогда не поздно.

- Тоже верно.

Она снова его любила. Но счастливым себя он не чувствовал.

11

На заводе существовал своеобразный культ Самарина. Самарин незаменим! В это верил и сам Юрий Михайлович. До недавнего времени не сомневался в том и Алтунин. Он привык, как все, уважать Самарина. Нельзя не уважать ветерана завода, многоопытного командира производства.

Такой человек мог позволить себе фамильярное обращение даже с директором. Ступаков давно знал и ценил Самарина. Они считались почти друзьями. И это дружеское расположение к Самарину самого директора, словно броня, защищало Юрия Михайловича от критики. Он считался непогрешимым. Да, в общем-то при прежнем порядке вещей он и был непогрешимым. Отличался находчивостью, оперативностью. Лезть к начальству по пустякам не любил, решения принимал самостоятельно и отвечал за них сам, никогда ни за кого не прятался. Самаринская добросовестность ставилась в пример другим начальникам цехов. Юрий Михайлович радел о деле и только о деле. Он любил дело, которое ему доверено, и не жалел на него ни своих сил, ни своего времени. Собственно, у него и не было своего времени. Даже получив очередной отпуск, Самарин старался не уезжать далеко от родного завода, чтоб в случае чего сразу же оказаться в кузнечном цехе и принять необходимые меры.

Разумеется, имелись у него и слабости. У кого их нет! Уважая себя, Юрий Михайлович был слишком уж категоричен в своих требованиях и к подчиненным и к начальству. Он полагал, что любое его мнение относительно кузнечного цеха должно восприниматься всеми, как неопровержимая истина. Кто лучше Самарина знает этот цех? Может быть, Лядов или Ступаков? Как бы не так! Самарин - здесь хозяин и волен наводить в своем цехе порядок теми способами и средствами, какие находит нужными. Он носит партийный билет в кармане, за всю жизнь не получил ни одного взыскания и впредь не оступится. Заводскому начальству нужен результат, а какими методами это достигается, не так уж важно. Не было бы только нарушения законности и трудового права.

Властный Юрий Михайлович не терпел возражений, но, к чести его, следует сказать: если ему кто-то возражал или даже жаловался на него, он никогда не мстил за это, только посмеивался и навсегда терял интерес к таким людям, не считая их надежной опорой в своих делах. А возражать-то Самарину осмеливался лишь тот, кто сам в совершенстве знал свое дело. С другими Юрий Михайлович и разговаривать не станет. Неряхи, верхогляды, интриганы, подлизы вызывали у него физическое отвращение.

Он считал себя тонким психологом и гордился этим.

- Тут, брат Серега, — поучал он Алтунина, — долговременное прогнозирование нужно. Я изначально стараюсь угадать, что в ином желторотом заложено. Ежели, говорят, смолоду ворона в поднебесье не летала, под старость и подавно не полетит.

Очевидно, от сознания собственной незаменимости Самарин явно переоценивал и свои физические возможности. К тяжелому сердечному заболеванию отнесся как к явлению временному. Когда спрашивали о самочувствии, даже кокетничал:

- Старость - не радость, а пришибить некому.

Вернувшись из кардиологической лечебницы, он опять взвалил на себя все цеховые заботы, как бы забыв о существовании заместителя. Сергей чувствовал, что Юрий Михайлович разочаровался в нем бесповоротно. Теперь и думать нечего о возможности сработаться. Нужно уходить к Карзанову. Тихо, скромно: пригласили - он и пошел. Для пользы дела. Оповещать всех о том, что не сработался с Самариным, нет никакой необходимости.

Сергей совсем уже решил подавать заявление об уходе из цеха, но когда поговорил об этом с Карзановым, тот отсоветовал:

- Мы ждем вас не дождемся. Мне нужен умный заместитель. С окладом урегулируем. И все же рекомендую сперва отчитаться на конференции, задать там тон, используя положение заместителя начальника цеха. А потом - к нам. Тогда ваш переход в отдел НОТ всем покажется закономерным, логичным: услышав, до чего дошли вы своим умом, люди поймут, что вам-то и следует заниматься научной организацией труда. И для Самарина так удобнее.

- Сплошная дипломатия, — усмехнулся понимающе Сергей. — Ладно, будем щадить репутацию старика. А я как-нибудь и без репутации обойдусь. Придумал нелепую технологию - долой!

- Вашу технологию внедрять все равно придется: обяжем Юрия Михайловича властью директора. Даже можем поручить вам контроль за ее внедрением.

- Нет уж, увольте. Я лучше буду заниматься другими цехами. Инструментальным, например. Хочется заставить товарища Силантьева работать по-научному.

- Договорились. Неволить не буду.

- Спасибо...

И все-таки Алтунин был расстроен: из-за самолюбия Юрия Михайловича может пострадать большое дело. Ох, уж эта игра самолюбий. Если бы Юрий Михайлович не был отцом Киры... Если бы! Но он отец Киры, и с этим надо считаться.

Отношения с Юрием Михайловичем становились все более натянутыми. Самарин, казалось, не замечал Сергея. Они почти не разговаривали. Начальник цеха демонстративно уклонялся от разговоров со своим заместителем.

По вечерам Сергей донимал Киру:

- Ну объясни ты своему папе: нельзя так! Если он хочет, я хоть завтра же уйду. Карзанов приглашает к себе в отдел НОТ. Лядов предлагает одну должность.

Кира отмахивалась.

- Ты заместитель у папы, ты и объясняйся с ним. А еще лучше бы уехать. Нам надо уехать, Сережа. Если ты меня в самом деле любишь, давай уедем...

- Люблю. Но не понимаю, потому должен куда-то уезжать. Просился у твоего папы в технологи, а он делает вид, будто не слышит. Чего он меня бойкотирует? Не оправдал его надежд? Каких надежд? На что он надеялся? Я не призовая лошадка, на которую делают ставки.

- Ты не должен ссориться с папой, — твердила Кира, — щади его и меня...

12

Производственно-техническая конференция проходила во Дворце культуры завода. Открыл ее Лядов. Алтунин сидел в президиуме за бесконечно длинным столом, внимательно изучая наполненный людьми зал. Были тут гости и с соседнего машиностроительного: Пригожин, Скатерщиков, передовые рабочие, главным образом из кузнечного цеха. Интерес к конференции был, по-видимому, велик, в огромном зале пустых мест не просматривалось.

Когда в президиуме появился Ступаков, крупный мужчина в сером пиджаке, по залу прошел гул. Присутствие директора завода повышало значимость конференции. Уселся он рядом с Лядовым, о чем-то негромко переговаривался с ним. Заметив Алтунина, приветливо кивнул головой.

Сергей разглядывал высокий бледный лоб директора, ямочку на его подбородке, аккуратно подстриженные седые, слегка волнистые волосы, большие спокойные глаза. Перед этим человеком ему придется выступать сегодня, отстаивать свои предложения. А Ступаков, наверное, будет слушать с таким же вот бесстрастным спокойствием - сразу и не определишь, как он относится к твоим словам.

Ступакова Алтунин помнит с тех пор, как стал помнить себя. Алтунину казалось, что в этом городе, на этом заводе Ступаков был всегда. Сергей ходил в первый класс, а Ступаков уже был. И вроде бы он внешне не менялся. И самое удивительное состояло в том, что Анатолий Андреевич Ступаков никогда не выпускал из-под своего надзора Сергея Алтунина - обыкновенного рабочего, каких на заводе тысячи.

Он знал в лицо и помнил по фамилиям очень многих рабочих. И, когда те здоровались с ним, нередко останавливался, расспрашивал:

- Слышал, вы осваиваете наладку автоматической линии? Все ли хорошо? Помощь требуется?..

Он слышал и помнил обо всем - так казалось Алтунину. Рядом со Ступаковым как-то легко постигался смысл недавнего разговора с Карзановым о тайнах управления, о недостатках в руководстве.

- Запомните, — настаивал Карзанов, — самый умный руководитель не может на длительный срок компенсировать недостатки, имеющиеся в самой системе управления... Управленческую деятельность я считаю деятельностью высшего порядка. Да, да. Если хотите знать, в специальной литературе зафиксировано: публичные выступления и доклады - работа более тяжелая, нежели ручной труд; особо же тяжелым трудом считается руководство коллективом. Вы блаженствовали, пока стояли у своего парового молота? Блаженствовали! А теперь вот вашему блаженству пришел конец...

"Да, пожалуй, Андрей Дмитриевич прав, — думал сейчас Алтунин, — выступать перед такой массой народа да еще в присутствии директора потруднее, чем ковать железо..."

Сегодня и Ступаков и Лядов чувствовали себя именинниками, были приятно возбуждены: долгая и изнурительная тяжба с заказчиками окончилась полной победой. Только что получили бумагу из министерства: отныне заказчики будут возмещать расходы завода-изготовителя на освоение новой техники. Так что можно строить самые совершенные драги, самое совершенное горное оборудование. Цена на новое изделие будет отражать фактические затраты на него.

Уничтожен самый тяжелый и самый неприятный производственный конфликт, который вот уже столько лет наполнял сердца горечью.

В том была огромная заслуга Лядова, который не раз ездил в Москву доказывать, что затраты на освоение новых изделий, таких, как уникальная драга или уникальные установки для бурения нефтяных скважин глубиной чуть ли не до восьми километров, невозможно возместить только из заводских фондов; нужно временно повысить цены на эту продукцию и, таким образом, переложить часть дополнительных затрат на заказчика.

Освоение новой техники - огромная проблема. Она не так проста, как может показаться несведущему человеку. Фонд освоения новой техники должен быть мощным. Гораздо мощнее того, что предоставляется даже такому, казалось бы, крупному предприятию, как их завод. Может быть, действительно наиболее верный выход в том, что предлагал некий "Экономист", — в создании гигантских промышленных комплексов. Они-то смогут поднять на свои плечи любую ношу...

О бумаге из министерства Алтунин уже слышал краем уха. По выражению лиц директора и главного инженера он мог судить о значимости этого события. Но кто знает о всех перипетиях Лядова в разных инстанциях? Такие, часто драматические, усилия в общем-то остаются известными лишь узкому кругу лиц. А по существу, и эти неведомые усилия определяют психологический климат на заводе. Что известно о терзаниях главного инженера тому же Алтунину? Заместителю начальника цеха незачем залетать в такие выси, где и Лядов-то может выглядеть лишь робким просителем. Но Лядов добился своего. И меньше всего напоминал он при том робкого просителя.

- Вас давно пора перевести на хозрасчет, — сказал главный инженер завода одному почтенному работнику из министерства.

И тот даже не рассердился, согласился:

- Прогрессивная идея. Главки мы уже переводим на хозрасчет. Нужно бороться за развитие и углубление хозрасчетных отношений по всей цепи: бригада - участок - цех - завод - главк - министерство. Непрерывный хозрасчет!..

Сергей встретился глазами с Букреевым, тот ободряюще улыбнулся: мол, все в порядке, в случае чего, поддержу.

На другом конце стола сидели Самарин и Клёников. Юрий Михайлович, судя по всему, наставлял начальника участка, но тот хмуро молчал - слушал и не слушал. О чем они там толкуют? Будет ли выступать Самарин? Получится очень нескладно, если после отчета Алтунина Юрий Михайлович начнет вносить свои коррективы, сводя все на нет.

Алтунину не хотелось, чтобы Самарин выступал. И в то же время он не боялся его. Пусть говорит что хочет, главное уже сделано: люди прониклись необходимостью упорядочения работы в кузнечном цехе. Сейчас, перед лицом передовиков завода, Сергей обрел внутреннюю свободу, знал, они тоже поддержат его. Должны поддержать! Он это угадывал чувством, которому нет названия.

После краткого вступительного слова Лядова на трибуну пошли один за другим председатели цеховых комиссий. Все они были также немногословны, говорили только самое главное - о резервах производства и резервах экономии.

Дошла очередь и до Сергея. Он тоже постарался изложить суть дела коротко. Но когда заговорил о слиянии кузнечных цехов двух заводов, из зала стали подаваться реплики. Должно быть, не все сразу поняли, о чем идет речь. Сергей видел удивленные лица, неопределенные улыбки.

Как это объединить цехи разных заводов? Что это значит? Где территориально будет размещаться такой странный цех? Кто ему начальник?

Пришлось пояснять. А развивая эту мысль дальше, Алтунин сказал, что неплохо было бы объединить и некоторые другие вспомогательные подразделения, в частности инструментальные цехи.

Кто-то не вытерпел, крикнул:

- Может, прикажете объединить оба завода?

- Тоже было бы неплохо, — спокойно отозвался Сергей.

Тут уж начался такой шум, что председательствующему пришлось призывать участников конференции к порядку.

Всего перевидали эти люди на своем заводском веку, но того, что предлагал Алтунин, еще не видели. А он все.нагнетал и нагнетал:

- Нужно и у себя на заводе вплотную заняться совершенствованием структуры управления. Почему бы не объединить всякого рода лаборатории, бюро, отделы? Например, технический отдел - с отделом информации, отдел маршрутной технологии - с отделом нормативов. Можно объединить и кое-какие цехи...

Время у Сергея вышло, но интерес к его предложениям был настолько жгучим, что ему продлили регламент. Это было выступление человека, убежденного в необходимости того, что он предлагает. Алтунин доказывал, как еще плохо в цехах да и на заводе в целом осуществляется управление резервами. Резко критиковал работу снабженческой службы завода, у которой нет прочных хозяйственных контактов с заводами-поставщиками, нет должной строгости в договорных отношениях с ними.

Сергей оговорился, что он не стал бы вторгаться в эти сферы, если бы они не наносили урона кузнечному цеху. Почему поставляется нержавеющая сталь вместо двухслойной? Это ставит под угрозу выпуск плановой продукции. Вся беда, по-видимому, в том, что планы снабжения и производства по-настоящему не координируются. Работникам служб снабжения, должно быть, неизвестна истинная потребность завода и каждого из цехов в сырьевых ресурсах. Планы нужно координировать задолго до начала нового хозяйственного года! Снабжение цехов материалами должно быть бесперебойным. Без четко организованного снабжения и сбыта трудно рассчитывать на повышение эффективности производства...

Говорил он свободно, вовсе не страшась нажить себе недругов. Когда задел коммерческую службу, заместитель директора Бобров сразу же помрачнел, нахохлился, бросил недобрый взгляд в сторону Алтунина и стал что-то записывать в свой блокнотик. Зато Ступаков широко улыбнулся...

Выступление заместителя начальника кузнечного цеха выгодно отличалось от отчетов председателей комиссий других цехов. Те сосредоточились на внутрицеховых неурядицах, а этот замахнулся пошире.

Алтунину долго и шумно аплодировали. А он, вернувшись на свое место за длинным столом, дрожал от возбуждения, хотя со стороны казалось, будто у него каменно-спокойное лицо. И обычная застенчивая алтунинская улыбка.

Самарина он не упомянул ни разу, и все оценили его такт. Букреев прислал записку: "Молодец, Алтуня. Так держать".

Лядов спросил, не хочет ли кто прокомментировать выступление Алтунина. Сергей замер: сейчас слово возьмет Юрий Михайлович и камня на камне не оставит от его предложений. Но Самарин сидел с виду безучастный ко всему, даже не взглянул в сторону Сергея.

Слова попросил Клёников. Многие знали об отношении его к Алтунину и ждали: сейчас начальник участка в присущей ему резкой форме начнет "изобличать" заместителя начальника цеха, обвинять в самоуправстве и других смертных грехах. Ждал этого и Сергей - внутренне съежился, насторожился. Ему сделалось вдруг противно, хоть вставай и уходи...

Но Клёников обманул всеобщие ожидания. Он торжественно объявил, что коллектив его участка всецело приветствует начинания Алтунина и будет всячески их поддерживать. Клёников, оказывается, сам давно мечтал перевести формообразование деталей из механических цехов в кузнечный. Но мечта навсегда останется мечтой, если не найдется человек, который способен превратить ее в конкретную задачу. Хлопотливое это дело, однако начинать его пора. Нельзя откладывать! И мысль о слиянии цехов нравится Клёникову, И вообще выступление Алтунина открыло ему глаза на многое...

Сергей видел, как изменился в лице, багрово покраснел Юрий Михайлович. Для него, наверное, выступление Клённкова явилось еще большей неожиданностью, чем для Алтунина. На кого, на кого, а на Клённкова он мог рассчитывать всецело. А что получалось? Начальник лучшего участка, зная об отношении Самарина к алтунинским начинаниям, в безоговорочной форме публично поддержал Алтунина. Да еще от имени коллектива!.. Что за всем этим кроется? Клёников перестал бояться Самарина, поднялся над своими обидами и претензиями к Алтунину?.. Он же прекрасно знал, что Самарин собирается отменить все нововведения Сергея, оставить в цехе все по-старому. Тут бы Клёникову и встать на сторону Юрия Михайловича. А он не встал. И всем видом своим - строго официальным, деловым - старается подчеркнуть, что у него есть своя голова на плечах. Терять независимость он не собирается. Работать по старинке больше не хочет.

Остренький подбородок Клёникова был воинственно вздернут.

Константин Петрович Силантьев, так же как и Сергей, был председателем цеховой комиссии. Но вместо того чтобы отчитываться за работу своей комиссии, он тоже начал комментировать выступление Алтунина. Стоял у микрофона широкий, приземистый, вобрав круглую голову в плечи, только без всегдашней его деланно-благодушной улыбки, и говорил:

- Я тоже, как и товарищ Клёников, хочу сперва выразить мое отношение к тому, что предлагал здесь Сергей Павлович Алтунин. Внутрицеховых наших дел коснусь потом. Хотя получится, собственно, одно и то же, поскольку инструментальному цеху досталось от Алтунина больше всех...

Сергей заметил, как встрепенулся Самарин: старый друг, с которым Юрий Михайлович трудился рука об руку четверть века, расскажет сейчас о всех сложностях обстановки и в своем инструментальном и в самаринском кузнечном цехах. Им и без новой технологии, без всяких там слияний и объединений забот хватает. Если Серёньку не поставить на место здесь, на конференции, на него потом совсем управы не будет. Самому Юрию Михайловичу как-то неудобно выступать с критикой собственного заместителя, которого сам себе выбрал, а Силантьеву все удобно: этот найдет на ретивую лошадку и кнут и вожжи...

— Я поначалу был настроен против Алтунина и его реформ, — продолжал Силантьев. — Но постепенно пришел к выводу: молодой инженер удивительно быстро разобрался в том, над чем мы бьемся годами. Возьму лишь одну сторону его выступления. Мне нравится идея объединения некоторых цехов нашего завода и Второго машиностроительного. Особо приветствую объединение цехов инструментальных. Это, безусловно, снизит себестоимость инструмента. Сейчас, когда мы изготовляем его небольшими партиями, он обходится в пять раз дороже, чем покупной, изготовленный на специализированных инструментальных заводах. Думаю, что товарищ Пригожин разделяет это мое мнение - их карликовый инструментальный цех и вовсе разорителен для завода. Мы должны объединиться и в конечном итоге перейти на изготовление для обоих наших заводов только такого инструмента и такой оснастки, какие не поддаются стандартизации. А все остальное будем покупать. Так выгоднее.

И снова Алтунин не верил своим ушам: это же говорит Силантьев! Злобно-мелочный Константин Петрович... Да и не такой уж он мелочный! Умница. Перспективу видит, А Юрий Михайлович видеть ее не хочет.

Преданные друзья Юрия Михайловича словно сговорились против него. Почему все они так быстро "перевоспитались"?

Идет большой, серьезный обмен мнениями. Без нервозности, без взаимных упреков и обличений. Обсуждается план повышения эффективности производства.

Но под внешним, спокойствием бурлят страсти, кипят, бушуют. Здесь собрались люди, глубоко озабоченные положением заводских дел. Каждый предлагает то, без чего дальнейшее движение невозможно.

О чем тут спорить? Существуют объективные показатели эффективности производства в том или ином цехе. От них не уйдешь, не спрячешься. Обобщающий показатель - прибыль: разница между себестоимостью и выручкой. Как ни крутись, как ни выкручивайся, а придешь к тому же. Авторитетом тут не придавишь. И отмолчаться трудно.

Сергей исподтишка наблюдал за Юрием Михайловичем. Тот сидел не поднимая головы, мрачный, отчужденный. Ради чего страдает этот человек? Почему отказывается признать очевидные вещи? Ведь понимает же он, что состояние кузнечного производства не отвечает в полной мере современным требованиям!

Где она, твоя правда, Юрий Михайлович?..

С хмурого Самарина Сергей переводит взгляд на Пригожина и Скатерщикова.

Рослый и рыжий Пригожин, весь испятнанный веснушками, почему-то у всех вызывает чувство симпатии. Сергею он тоже нравится. Взгляды их встречаются, и главный инженер Второго машиностроительного дружески улыбается Алтунину как единомышленнику.

У Скатерщикова вид натянутый, грустный. Петенька, наверное, с тоской думал, что алтунинская затея с объединением цехов все-таки может увенчаться успехом, и тогда ему, Скатерщикову, придется пойти на понижение, смириться с должностью начальника участка. Их с Алтуниным все считают друзьями, но ни один заклятый недруг не наносил еще Скатерщикову столько морального и материального ущерба, как Алтунин.

Думалось, Скатерщиков попросит слова и постарается обосновать нецелесообразность объединения цехов. Но он, как и Самарин, замкнуто молчал. Молчал и Пригожин, еще до конференции исчерпавший свои аргументы в двух газетных статьях. Все и так знали: он - за!

Выступил секретарь парткома Букреев. Говорил он красиво, даже не без изящества, что как-то не вязалось с прежним мужиковатым обликом того Букреева, которого так хорошо знал Алтунин. Наверное, Сергей заблуждался в своем убеждении, будто хорошо знает Олега.

Секретарь парткома повел речь о нравственном прогрессе в развитом социалистическом обществе, о том, что этот прогресс становится одним из важнейших показателей всестороннего развития личности. Роль нравственных начал в жизни общества возрастает. В наше время значение административного регулирования взаимоотношений между людьми уменьшается, зато сфера морального воздействия расширяется и углубляется.

Он говорил также, что современный руководитель должен обладать универсальными познаниями. Обязан знать сильные и слабые стороны своего производства в целом, иначе не сможет эффективно управлять им. Социалистическое управление всегда и везде является управлением коллективами. И таким оно останется даже при самой развитой электронно-вычислительной технике.

- Вы как руководители, как активисты производства, — убежденно сказал Букреев, — не только управляете производством, вы формируете его каждый день, каждый час, и в то же время на примерах своей деятельности и с ее помощью воспитываете новую личность. Это почти незримая работа, но без нее не было бы нашего производства. Этой работой заняты мы все, а образцы ее показывает товарищ Алтунин...

- "Зачем Олег так? Это же нескромно", — мысленно упрекнул его Сергей. Смущенный и растерянный, он плохо слушал последующие выступления. Внимание напряглось только, когда послышался низкий голос Ступакова:

- ...Ну, а что касается объединения кузнечных цехов, у главка и министерства возражений нет. Вчера получили разрешение. Теперь все зависит от нас самих, от цеховых коллективов, от их руководителей - товарищей Самарина и Алтунина, с одной стороны, и товарища Скатерщикова - с другой.

Зал снова всколыхнулся, Сергей был удивлен и обрадован. Значит, наверху возражений нет? Когда успели запросить?! Выходит, и Ступаков основательно готовился к конференции... Теперь Юрию Михайловичу, хочешь не хочешь, придется принять под свое начало кузнечный цех Второго машиностроительного. И у Алтунина забот прибавится. Как хорошо, что не ушел к Карзанову, не согласился стать заместителем главного инженера по вспомогательному производству!.. Он сам будет заниматься объединением цехов, не передоверяя этого никому другому. Даже Юрию Михайловичу!

Алтунин чувствовал себя победителем и едва дождался закрытия конференции. Хотелось немедленно броситься в цех и вновь, в который уж раз, прикинуть, как все будет выглядеть после объединения. Понимать-то он понимал: дело это не такое простое и быстрое, на него уйдет немало времени, будут еще большие трудности. И все-таки радость победы подхлестывала его.

Когда расходились из зала конференции, Сергей задержал Скатерщикова.

- Как, жив?

- Благодаря твоей милости дышу на ладан... Не знаешь, случаем, что это такое: дышать на ладан?

- Не знаю.

- Все-таки ты, Алтунин, фантомас какой-то: всех под микитки - и меня и Самарина. Позвони, когда проснется человеческая совесть. Впрочем, надеяться на это не приходится. Я успею отбыть "по собственному желанию" в неизвестном направлении. Объединяйтесь без меня.

- Зря торопишься.

- Ты что-нибудь предлагаешь?

- Пока останешься в своем цехе, который теперь будет называться участком. А как только завершим объединение, станешь либо вторым замом у Юрия Михайловича, либо меня сменишь.

- Не верю я тебе.

— Поверь еще один раз.

— С меня довольно. Мне тут делать больше нечего. Неужели ты воображаешь, что я смирюсь с должностью начальника участка? Объясни мне: за что ты меня все время наказываешь?.. Ну да ладно, не трудись. Заявление об уходе "по собственному желанию" я уже заготовил.

Скатерщиков выглядел довольно жалко. Щегольской его кремовый костюм почему-то обвис, синие глаза словно бы выцвели. Сергею стало жаль Петеньку.

- Зря убиваешься. Давай договоримся так: после объединения я сразу же уйду на участок, а кадровиков и Лядова уговорю поставить на мое место тебя. И Самарина сагитирую. Он будет только рад.

Эти искренние, от души идущие слова не произвели впечатления на Петра.

- Ты всегда мягко стелешь, только спать почему-то бывает жестко, — отмахнулся он. — Не нужно мне твое самопожертвование. Нам лучше разойтись так, чтоб и не встречаться больше. Уеду куда-нибудь. Черт с тобой, с твоими идеями. Надоел ты мне хуже горькой редьки. За какие такие грехи я каждый раз должен страдать? Кто ты такой, чтоб все время выбивать у меня из рук будущее? Ты исковеркал всю мою жизнь. Обвиняешь меня в карьеризме, а сам ты и есть злейший карьерист - непременно желаешь выскочить в знаменитости.

Что мог ответить ему Сергей? Продолжать с Петенькой разговор не имело смысла. Сейчас им было очень трудно понять друг друга. Алтунин всегда считал Скатерщикова умным и сильным парнем, способным своротить гору. Когда он дрался за свое изобретение, его можно было и понять и даже оправдать. Но за что он борется сейчас? За то, чтобы ходить в начальниках цеха, хотя бы и очень убогого? Смешно.

13

Нет радости на сердце Алтунина. Когда усталый он возвращается домой, Кира встречает его молча. Он идет на кухню ужинать. А Кира на целый долгий вечер отгораживается от него учебниками. Сердится за отца.

Самарин словно бы устранился от цеховых дел. Сергею пришлось перебраться из его кабинета в комнату начальника участка. Приказа о слиянии цехов пока нет. Освоением новой технологии Самарин заниматься не хочет. Опытные бригады, правда, не распустил, но в дело это не вникает, отмахивается от него. Все конфликты с инструментальщиками теперь приходится улаживать Алтунину, так как Юрий Михайлович не желает разговаривать с Силантьевым. Даже новый большой заказ цеху он целиком переложил на Алтунина: делай как хочешь.

Но подготовительную смену отменил решительно, и все были в растерянности.

Зачем он так?.. Неужто только из-за самолюбия?.. При чем здесь сотни рабочих кузнечного цеха, которые давно знают Самарина и привыкли уважать его? Что он хочет сказать таким своим поведением всем этим людям, верившим в него? Я прав, все остальные ошибаются? В чем ошибаются? Или он в самом деле так уж прочно верит в свою непогрешимость?..

Горечь, горечь... Во всем горечь, недоговоренность. Почему Алтунину всякий раз нужно продираться сквозь джунгли человеческих самолюбий? Люди очень уж субъективны во всем, и как-то не верится, что когда-нибудь в отдаленном будущем искусство управления ими превратится в науку управления. Каждый вольно или невольно привносит свой субъективизм даже в производственные отношения. А самое тяжелое впечатление производят люди, привыкшие распоряжаться, командовать и вдруг отошедшие от горячей суматохи жизни, оставшиеся наедине со своим блистательным прошлым. Не у каждого хватает силы воли включить себя в новый ритм, почувствовать себя полезным и стать им в иной сфере деятельности. Кажется, Хемингуэй сказал, что с годами приходит смирение. А если оно так и не пришло?.. Речь, наверное, должна идти не о смиреннии, а о переоценке собственных возможностей.

Сергею было больно и обидно. Снова и снова делал он попытку объясниться с Юрием Михайловичем, Казалось: стоит найти нужные слова - и он все поймет. Ведь находили же они раньше общий язык. Нельзя жить, сосуществовать так дальше. Нужно работать, выслушивать советы и распоряжения начальника цеха... А у него словно бы этакое пренебрежение к Алтунину. Почему Юрий Михайлович не хочет понять, что Сергей старается не для себя, не для своей карьеры, а для пользы цеха? Или Самарин всерьез убежден в своем единоличном праве приносить эту пользу? Как это он любит говорить: "За мое ж добро, да мне же переломили ребро". У него как и раньше все шуточки да прибауточки, только из них теперь всякий раз сочится злая ирония: "Я его калачом, а он меня в спину кирпичом..." О ком это? Об Алтунине или же о Силантьеве, или о Клёникове? Поди - догадайся. Отношение к определенной группе людей, которые, по разумению Юрия Михайловича, словно бы в чем-то предали его. В чем? Мол, сам знаю, что для цеха хорошо, что плохо, — вы мне не указ. Не твоим смыслом хлебать молоко кисло, обольешься и пресным. Наживи свою болячку, да и лечи ее, а мою не трожь. Не суйся, середа, наперед четверга! Накручивает и накручивает свою ветхозаветную мудрость. Самарин сам по себе, а прогресс сам по себе. Вроде бы они разучились понимать друг друга.

Сергей помнил другого Юрия Михайловича. Того самого, который и воплощал для Алтунина все передовое, новаторское, не боялся ломать устаревшие нормы и представления. Да, этот человек создавал завод, цех, не щадя себя, он был душой цеха, совестью большого коллектива, его бессменным руководителем и вдохновителем.

Теперь Сергей вспоминал, что их кузнечный цех, где всегда, благодаря усилиям Самарина, шло обновление техники, этот цех как-то незаметно превратился в этакую автономную единицу, в своеобразный завод в заводе. Руководство почему-то считало, будто кузнечный цех весь на виду, сюда не насылали грозных комиссий с ревизорскими полномочиями; и постепенно единственным ревизором и инспектором, контролером стал сам Самарин.

- У меня в цеху все в порядке! — вот как он докладывал на совещаниях начальству. И ему верили.

В то время Алтунин был членом партийного бюро, и ему казалось вполне естественным такое положение, когда Самарин, признавая на словах огромную роль партийной организации в жизни цехового коллектива, на самом деле "мягко" не допускал контроля партийного бюро ни над своими действиями, определяющими жизнь цеха в целом, ни над другими важными делами, касающимися выполнения заказов, расстановки кадров, материального и морального поощрения. Во всяком случае, к помощи партийного бюро он прибегал очень редко. Так они и существовали как бы отдельно друг от друга: Самарин и партийное бюро. Самарин предпочитал все важные вопросы решать единолично, даже не советуясь с инженерами. По сути, в течение многих лет он хозяйничал в цеху бесконтрольно. И никому не приходило в голову положить этому конец. Никто не дерзнул бы, поскольку всегда считалось, что в цеху все в порядке.

Почему было так? Может быть, Юрий Михайлович боялся контроля с чьей бы то ни было стороны? Нет, он никогда ничего не боялся. Просто не верил, не мог поверить, будто люди, которых он по сути воспитал, поставил на ноги, могут разобраться в делах цеха лучше, чем он сам. Где-то в глубине сознания они, наверное, продолжали оставаться для него все теми же мальчишками, какие пришли к нему в цех из-за школьной парты. Вот в чем все дело. По всей видимости, он даже не "индивидуализировал" их по-настоящему, полагая, что особенности каждого человека важны прежде всего при расстановке рабочей силы, кадров вообще.

Он хотел всю эту глыбу, именуемую кузнечным цехом, держать на своих плечах.

Вот так, в который уж раз, объяснял себе Алтунин поведение Самарина, И все же вынужден был сознаться, что не продвинулся ни на шаг в понимании этого человека. Он боялся, что так и не сможет понять, ибо их мышление на разном уровне, и у каждого из них как бы своя правда. Но ведь двух правд не бывает, не может быть! Должно же существовать то, что принято называть объективной истиной?!

Решив объясниться с Самариным во что бы то ни стало, Сергей как-то под вечер зашел к нему. Юрий Михайлович расслабленно сидел в своем кресле, руки его свешивались чуть ли не до пола. При появлении Алтунина он не изменил позы, сказал бесцветным голосом:

- Садись.

Сергей сел. Так они сидели некоторое время молча. Самарин не расспрашивал о делах, да и сам Алтунин, по всей видимости, его не интересовал.

- Выполнение заказа идет нормально, — доложил Сергей, — Правда, бригада Каретникова чуть кольцо не запорола.

Обычно, когда докладывали о том, что такой-то и такой-то чуть не запорол деталь, щеки Самарина начинали еще сильнее багроветь, становились почти черными; но сейчас доклад он выслушал равнодушно. И только когда Алтунин сказал, что подготовительную смену все же надо восстановить, Самарин зашевелился.

- За этим и пришел? — спросил он. — Дополнительную смену я отменил и восстанавливать не буду!

- Но почему?

- Не хочу.

Разумеется, он мог позволить себе разговаривать так с собственным заместителем. Не хочу - и все!

- Вам виднее, — смиренно ответил Алтунин. Он боялся, что Самарин вдруг замкнется и снова придется уйти ни с чем. Он понимал также, что от сегодняшнего их разговора многое будет зависеть, и потому решил не раздражать Юрия Михайловича своим упрямством. Нужно проявить выдержку. Все должно стать на свои места.

- Юрий Михайлович, — начал он, пристально вглядываясь в лицо Самарина и удивляясь тому, как оно постарело за последнее время, — я пришел попросить у вас совета: что мне делать дальше?

Самарин неопределенно хмыкнул.

- У тебя и без меня довольно советчиков. А свои советы я тебе уже дал, да только ты и без них обходишься. Мои почёски не в почётку, так я понимаю.

- Вы хотите от меня слепого повиновения?

- Ничего я не хочу.

- Ну, хорошо. Пусть я в чем-то не прав. У меня нет такого опыта, как у вас. Вы упросили меня остаться на какое-то время за вас, я согласился, старался исполнять обязанности честно, а теперь получается, будто я в чем-то провинился перед вами. Но в чем я провинился? Ведь вся эта перестройка необходима! И заводская конференция мои предложения приняла. Даже Силантьев все понял, можно сказать, "перевоспитался".

- Я считал тебя сообразительнее, Сергей, — сказал Самарин с глухой насмешкой. — Силантьев "перевоспитался"! — смех один, да и только. Много ты на себя берешь. Да нет в природе такой силы, какая могла бы перевоспитать этого шкуродера. Промеж себя начальники цехов говорят: где Силантьев прошелся, там куры три года не несутся. Он смирился, а не перевоспитался. И не Алтунин со своими великолепными идеями смирил его, а директор. Директора Силантьев побаивается, знает: Ступаков не любит, когда становятся поперек научному прогрессу. Пройдет годик - второй, Силантьев и научный прогресс к своим интересам приспособит - и опять будет ходить в передовых да на нас покрикивать, держать нас в кулаке. Я-то его получше твоего знаю: мироед новой формации, буйвол рогатый.

- А вы поперек прогресса становиться не боитесь, — сказал Сергей. — Ведь, насколько я помню, вы всегда были горячим сторонником и проводником этого самого прогресса, а теперь вроде бы отвернулись от него?

Юрий Михайлович поглядел на него с любопытством. Спросил:

- А откуда ты взял, что твои прожекты и есть прогресс, а не регресс? Ведь сам признаешь, что по этой части у меня опыта больше, чем у тебя.

- Сама жизнь подсказывает.

- Ну, разным людям она подсказывает разное. Я на своем веку повидал всякое. Раньше говорили: без жернова на шее дна не достать. А мой жернов - цех, всю шею перетер. А ты поносил его два дня и вообразил, что уже дна достиг, все понял, во всем разобрался. Не верю я во все эти твои затеи - вот что. Пустая трата сил и времени.

- Но почему? Я ведь все - в дело, с расчетом, с выкладками...

- Вот-вот, — подхватил Юрий Михайлович, — расчет, выкладки, одним словом - красивая теория. Ты в юности, слышал, радиотехникой увлекался, приемнички мастерил?

- Было. Потом бросил.

- Я ведь тоже в своей юности ею увлекался. Есть там такая штука - колебательный контур, на нем вся радиоппаратура держится. Теоретически считается, что колебания тока в контуре должны быть вечными. Но колебания, если не питать контур энергией, очень быстро затухают. Почему?

- Окружающая среда, ток попусту расходуется на нагрев деталей и проводов.

- Все правильно. Теория и практика не сходятся. Теория требует высокого коэффициента полезного действия, а практика дает низкий КПД. Да, в природе в большинстве случаев так. У самой природы, если разобраться по существу, весьма низкий КПД: из миллиона икринок вылупляется десятка два рыбешек. Так вот: в теории у тебя все красиво получается. И ничего вроде бы противоестественного в ней нет. А вот что получится изо всего этого на практике, не знаю. Возможно, даже ты прав на все сто процентов. Но вся беда в том, что наше производство, наш завод не готовы к осуществлению таких идей. Организационно не готовы. Чтобы перестроить все на новый лад, потребуются годы и годы, а ты решил все совершить с налету, одним директорским приказом. Тут и главк ничего сделать не в силах - нужна необыкновенная энергия, какой во мне уже нет, да и ты не подымешь, надорвешься. И главный твой враг - инерция. У меня на преодоление этой инерции вся жизнь ушла. И думаешь, я ее до конца преодолел? Как бы не так! Маскировать ее приходится всякими громкими фразами, создавать видимость отсутствия этой инерции.

- А не лучше ли избавиться от нее совсем?

- Попробуй. Что мне было отпущено, я сделал, дошел до своего горизонта, как считаю, с честью.

- Но почему вы словно бы все время сердиты на меня? Я ведь и хочу попробовать, померяться силой с той самой инерцией среды, о которой вы толкуете.

Самарин поджал губы, и Сергею показалось, что разговор окончен. Но Юрий Михайлович заговорил снова.

- В тебе очень много самомнения, Сергей, — сказал он. — Все - я да я. Видите ли, я сержусь на него. Экая грандиозная фигура! Да ты для меня просто - резвый бычок. Моя судьба никогда не зависела от твоих курбетов - хоть на голову становись! — и не будет зависеть. Разве в тебе дело? Дело в тех, кто стоит за тобой: они бесцеремонно дают мне понять, что Самарин устарел, не нужен заводу, износился - на пенсию пора. И получается так, что в этом хоре громче всех твой голос слышен...

- Да мне такое и в голову не приходило!..

- Не перебивай! Возраст мой, конечно, пенсионный и вроде бы на покой пора, но когда увидал, что ты тут без меня натворил, испугался: уйду - загубят цех! Потому и не хочу уходить, на бровях буду ползти, но не уйду. Нельзя! Слишком круто вы берете.

- Но ведь Ступаков верит!

- Вы и Ступакову голову заморочили. Да ежели б я уверен был, что цех со всеми этими объединениями по миру не пустишь, разве стал бы задерживаться на должности?! Думалось, в надежные руки передам. У всяких ученых - продолжатели, ученики. А кто у меня? Может, себя причислишь к продолжателям?.. То-то и оно...

Он опустил голову и больше не заговаривал. Сергей понял, что разговор окончен.

- Так я пойду? — спросил он. Самарин не отозвался. Сергей поднялся и вышел из кабинета. Разговор произвел тяжелое впечатление. Была непривычная опустошенность в словах Самарина. Даже показалось, будто кузнечный цех он считает чуть ли не своей собственностью, которую надо уберечь от лихих людей, наподобие Алтунина. Почему он не хочет причислять Алтунина к своим ученикам и продолжателям?

Но из-под всех этих производственных проблем пробивалась живая боль человека, незаслуженно чем-то обиженного. И невольно закрадывалась мысль: да уж не специально ли отменил Самарин некоторые нововведения Алтунина, чтобы посмотреть, как к этому отнесется начальство? Юрий Михайлович хочет стоять на капитанском мостике и командовать до конца, хоть и понимает, что "дошел до своего горизонта". У каждого свой горизонт. И не лукавит ли он, утверждая, что с легким сердцем ушел бы на пенсию, если бы удалось передать цех в надежные руки? По этой логике, такими надежными руками следовало бы считать руки самаринского любимца Скатерщикова. Но о Скатерщикове он не упомянул в разговоре ни разу. Не лучше ли все-таки назвать вещи своими именами: Юрий Михайлович утратил чувство времени, поставил себя особняком от всех?..

Загляни, Алтунин, далеко за черту горизонта: что ждет тебя там? Каким ты будешь, добравшись до пенсионного возраста? Не задубеешь ли, не очерствеешь, не утратишь ли ощущение времени?..

Но заглядывать так далеко не хотелось. Зачем? Даже если бы тот Алтунин на пенсионного будущего положил тебе руку на плечо и дружески перечислил все свои ошибки, совершенные тогда-то и тогда-то, ты, наверное, все равно не внял бы голосу рассудка, а продолжал идти напролом... Голос рассудка? Что это такое?

Может быть, все же перейти в Карзанову или уехать, как советует Кира? Но вот-вот будет приказ о слиянии цехов, и Сергей не может устраниться от этого: затеял - доведи до конца...

В комнате начальника участка раздался телефонный звонок. Алтунин снял трубку, но никто не отозвался. Он уже хотел положить трубку, когда услышал голос Киры:

- Папу увезли в больницу. У него инфаркт. Я ухожу к маме, она в тяжелом состоянии, считает виноватым во всем тебя.

Голос исчез, а Сергей сидел совершенно ошеломленный и раздавленный. Почему Зоя Петровна и даже Кира взваливают на его плечи такое несправедливое обвинение?..

Он позвонил Лядову.

- Знаю. Зайдите.

Главный инженер морщил лоб, чувствовалось, что и он расстроен.

- Все получилось плохо, — сказал Лядов. — Хуже некуда. Доконали-таки старика общими усилиями. Но ничего другого поделать было нельзя. Юрий Михайлович пытался поставить свой принцип выше интересов цеха, завода.

- А как все произошло?

- Пудалов, черт бы его побрал! Не посоветовавшись ни с кем, Самарин предложил Пудалову вернуться в цех. Но место занято Авдониной, которая, по общему мнению, справляется с обязанностями гораздо лучше Пудалова. Ступаков деликатно посоветовал Юрию Михайловичу оставить Авдонину экономистом цеха, пусть, мол, доведет до конца дело с оперативным планированием. А Пудалову обещал место в планово-экономическом отделе. Но Юрий Михайлович ни в какую: "Пудалов мне нужен. Место Авдониной на участке. Цех не готов к внедрению ее методов оперативно-календарного планирования". "Подготовьте", — сказал директор. Самарин заупрямился: "Не буду!" Оперативно-календарное планирование назвал игрой в бирюльки. И подготовительную смену отказался восстановить, хотя польза от нее явная. Анатолий Андреевич не привык, чтобы с ним так разговаривали, но тут сдержался, понимал: волновать Самарина не следует. Спокойно порекомендовал привлечь на помощь Авдониной специалистов из научно-исследовательского института. А Самарин свое: "От ее нововведений пользы не вижу. Везде эта затея кончается одинаково - нормативный комплект планово-учетных карт перестает играть сколько-нибудь существенную роль, система разваливается и плановики возвращаются к привычным графикам и ведомостям дефицитных деталей". Директор слегка пожурил Юрия Михайловича за то, что он противится научным методам планирования, не помогает вам внедрять новую технологию. Самарин вспылил и здесь же, в директорском кабинете, написал заявление об уходе на пенсию. Сколько ни уговаривал его Ступаков взять заявление обратно, он этого не сделал. А потом ему стало плохо.

- Что же делать, Геннадий Александрович?

- Во всяком случае, сейчас рассматривать заявление Юрия Михайловича мы не можем. Бестактно и даже противозаконно. Так что продолжайте руководить цехом. На быстрое выздоровление Самарина надеяться не приходится. Был конь, да изъездился... Еще в то время, когда Юрий Михайлович лежал в кардиологической лечебнице, лечащий врач сказал Ступакову: "Никаких нервных нагрузок Самарин переносить не способен. Лучше всего отправить его на пенсию. С почестями". И мы тогда же в спешном порядке представили Юрия Михайловича к правительственной награде. Только после награждения директор собирался тактично намекнуть ему насчет пенсии. А он, наверное, и без намеков догадался, к чему идет дело, оскорбился и вот подал заявление...

В критических ситуациях Сергей привык принимать мгновенные решения и тут же действовать. Он поехал на квартиру Самариных. Вбежал на третий этаж, позвонил. Открыла Кира. Лицо у нее было бледное, опухшее от слез.

- Кира! — начал Сергей с порога. — Зачем ты так жестоко?.. В чем я виноват?

Она прервала его.

- Ты не должен приходить сюда больше. Нельзя волновать маму. Все вы бесчеловечные, жестокие, довели папу до инфаркта. А ты самый жестокий и вдобавок тупой. Хочешь и маму доконать? Не смей приходить! Оставь меня в покое. Я тебя ненавижу и презираю...

Кира расплакалась и захлопнула дверь перед самым его носом. Он уселся на ступени лестницы и сидел там до поздней ночи. Но никто так и не вышел к нему.

Что это, очередная размолвка или конец?

Смутно и пусто было на сердце Алтунина. Домой возвращаться не хотелось. Лестничный пролет показался ему глубокой черной трещиной, протянувшейся по земле между ним и Кирой. Вспомнились слова Карзанова: "Трещина - болезнь, болезнь - трещина". При чем здесь болезнь? Почему Кира не хочет понимать его? Она же знает, он меньше всего повинен в случившемся.

Вот теперь-то ты, Алтунин, действительно остался один на один со своей горечью. Даже самый близкий тебе человек - жена отгородилась от тебя, замкнулась в своих непонятных обидах, ушла...

...Изредка он встречал Киру - по пути на завод или с завода. Несколько раз пытался заговорить с ней, но она смотрела сквозь него, будто и нет его вовсе. Сергей словно перестал существовать для Киры. Ей нет никакого дела до его мучений. В ней, должно быть, давно все умерло. А может, и с самого начала они не были "подходящей" парой. Во всяком случае, она долго не считала его подходящим женихом. И если холодно, непредубежденно проанализировать их последующую совместную жизнь, тоже ведь мало обнаружится взаимного понимания. Но, осознав все это, Сергей не стал любить Киру меньше. Он любил ее по-прежнему горячо и знал, что не полюбит больше никого и никогда. Разве можно любовь начать сначала, повторить? Когда говорят, полюбил другую, — это ложь. Подлинное чувство приходит только раз в жизни.

Человек сам себе не нужен. Это ощущение особенно остро возникало у него по ночам, когда он лежал на диване и прислушивался к шуму дождя. Осень. В тайге было сыро и неуютно, туда не тянуло. Скорее бы зима! Алтунин любил зиму. Она приносила ровное настроение.

Он пытался читать серьезные книги, но прежняя ненасытная жажда приобретения новых знаний неожиданно покинула его. Измышления же фантастов теперь совсем не трогали его, не раздражали, как бывало когда-то, а только вызывали зевоту. Телевизионные страсти навевали тоску. Потоки музыки лились мимо Алтунина.

Как-то взял он томик стихов. Взял от скуки. Раньше Алтунин не очень-то любил стихи. А тут вдруг произошло чудо: раскрыл томик наугад - и ушел весь в беспокойные, сочащиеся кровью строки: "Я любил... Не стоит в старом рыться. Больно? Пусть... Живешь и болью дорожась... Я зверье еще люблю - у вас зверинцы есть? Пустите к зверю в сторожа. Я люблю зверье. Увидишь собачонку - тут у булочной одна - сплошная плешь - из себя и то готов достать печенку. Мне не жалко, дорогая, ешь!"

Болью дорожась?.. Так не говорят в обыденной жизни. Но по-другому не скажешь. Болью дорожась...

Он читал и читал, постепенно проникаясь радостью обновленного ощущения себя. Остыл чай с тонким ломтиком лимона в стакане. А Сергей все читал и находил в стихах отзвук собственных переживаний.

Пройду,

любовищу мою волоча,

В какой ночи,

бредовой,

недужной,

какими Голиафами я зачат -

такой большой

и такой ненужный?..

Значит, кто-то уже переболел всем тем, чем болен ты, Сергей. Значит, все это лишь болезнь. Болезнь - трещина... От нее или умирают, или выздоравливают. Поэт умер. Но он был поэтом. Поэты умирают не так, как другие люди, — у них тоньше нервная организация. А какая нервная организация у тебя, Алтунин? Никто, должно быть, и не догадывается, что все твои душевные силы напряжены до предела... Что же, собственно, произошло? Слег Самарин. У его пожилой жены тоже плохо со здоровьем. Вот дочь и ушла на время к маме, чтобы мама не чувствовала одиночества, чтоб было кому подать стакан воды... Обычный житейский случай, каких много. Но так ли все?..

Мысли Алтунина возвышались над этой, как ему казалось, несущественной стороной человеческого бытия. Он почувствовал себя неким пришельцем из будущего, удивляющимся своеобразию жизни и отношений между людьми в этом странном двадцатом веке, где многое только еще очищается от наносного, накопленного прошлыми веками. Великие мыслители далеких веков даже на прогулки выходили со шпагами. Тогда часто возникали ссоры из-за какого-нибудь пустяка: косого взгляда, неосторожного слова. В своих книгах мыслитель прославлял торжество разума, создавал атмосферу, родственную будущим столетиям, а очутившись на улице, сливался со всеми уродливыми проявлениями той среды, в которой должен был существовать. Наверное, и Декарту и Фихте приходилось не раз пускать в ход шпажонку? Все были тогда отъявленными задирами. И за любовь дрались. И умыкали возлюбленных. Сейчас все это кажется дикостью. Все усложнилось до крайности. И быт, и любовь, и трудовые отношения.

Среду составляют люди. Какие люди - такая и среда. Ты, Алтунин, живешь в здоровой среде, где в общем-то все идет так, как должно идти. И тем глубже твое личное несчастье. Для тебя самого оно слабо мотивировано, кажется капризом Киры. А если разобраться поглубже, то никакого каприза и нет: есть холодное, давно выношенное ею решение. Умерла любовь! Можешь нести на ее могилу самые красивые цветы, но она не воскреснет. Она живет лишь в тебе одном...

И почему ты свои трагедии приплетаешь к заводским делам, словно бы ищешь оправдания самому себе? Дескать. Кира ушла из-за отца. Откуда ты это взял? Так удобнее, легче замаскировать свое неумение удержать любимую женщину? Не удержал. Не смог. Не сумел. Тебя все привыкли видеть сильным, удачливым, а ведь есть и слабая сторона в твоей натуре: эмоциональная ограниченность. Ты слишком много придавал значения машинам, технологии, всяким там графикам и планам, производственным успехам. И как-то не принимал всерьез искусство, литературу, музыку. Тебе всегда казалось, будто кто-то другой, а не ты рожден для всего этого. Есть полотна Гогена, Врубеля, экзотические цветы, какие-то далекие страны; жили, живут и вечно будут жить Григ, Моцарт. Другие наслаждаются этим, а Сергею Алтунину некогда. Все время некогда!.. И не заметил ты, Сергей, как стал вырождаться в некую производственную функцию. Потому что не стремился развить в себе вкус, духовную утонченность, без которой все труднее и труднее жить в людском обществе. Неужели ты всерьез верил в то, что твоя жена из вечера в вечер будет разделять с тобой только твои железные интересы? Почему ты всегда думаешь только о себе, живешь только своими заботами? Почему мало задумывался над тем, что гармония в отношениях между людьми, а тем более между женой и мужем, может появиться лишь при постоянном обмене духовными ценностями, взаимном воспитании друг друга? А ты все продолжаешь жить, пусть неосознанно, по замшелому принципу: мужчина охотится на мамонта, женщина поддерживает огонь в очаге.

Вот и погас огонь в очаге, и никому не нужен твой мамонт.

Из какого будущего пришел ты, Алтунин? Тебе до будущего еще шагать да шагать. На что надеешься, отсиживаясь дождливыми осенними вечерами в своей пустынной квартире, которую ни разу не убирал с того самого дня, как ушла Кира?

Неуютно и пасмурно у тебя на душе. Потому и пристрастился незаметно к стихам. Они не утомляют, в них всегда находишь отклик на собственную боль. То, что раньше казалось непонятным, игрой слов, заумью, вдруг постигается мгновенно.

Взял с книжной полки другой томик стихов и сразу же наткнулся на строчки, подчеркнутые Кирой: "Ни тоски, ни любви, ни обиды, все померкло, прошло, отошло..." Вот и разгадка. Кира читала эти стихи. Что она думала в те минуты? "Все померкло, прошло, отошло... Только встречным случайным я был, только встречным я был на пути..."

С болезненным интересом стал он перелистывать книгу за книгой из своей скромной библиотеки и, обнаружив пометки, сделанные рукой Киры, замирал, стараясь разгадать скрытый ее внутренний мир, ее отношение к нему, Алтунину, как будто она только и жила этим отношением. Ему и в голову не приходило, что строчки, подчеркнутые Кирой, могут относиться к кому-то другому. Был только он. Алтунин, с его обидой и горечью. Он должен выяснить все до конца.

И продолжал вести разговор с Кирой. Немой разговор. Она своими пометками в книгах уже дала ответы на все его вопросы, а он все уточнял, спорил, доказывал ее неправоту.

Алтунину казалось: в этом немом диалоге он узнал о Кире больше, чем за всю их совместную жизнь. Хотя, делая пометки на страницах книг, она, конечно же, меньше всего думала о том, что Сергей будет заниматься расшифровкой ее мыслей. Пожалуй, даже убеждена была, что ему до всего этого нет ровно никакого дела, он слишком занят своими железками, своим цехом...

У каждого в душе есть интимный уголочек, куда не дозволено заглядывать даже самому близкому человеку. Но Сергей заглянул туда. Любовь и страдания дали ему особую чуткость ко всему, имеющему хоть малейшее отношение к Кире: к ее поступкам, словам, мыслям. Во всяком случае, ему так казалось. Он был уверен, что постигает скрытый смысл того, что спрятала она за крылатыми фразами поэтов. Зачем выражать чувства своими словами, если кто-то другой уже сумел выразить их более талантливо? Вон кузнец Недопекин любит к месту и не к месту цитировать Козьму Пруткова: "Ах, и вам ли, люди добрые, нас корить-бранить стыдно б, совестно: мы работали б, да хотенья нет; мы и рады бы, да не хочется". За спиной Алтунина раздавалось иногда: "Тебе, Алтунин, и горький хрен - малина, а мне и бламанже - полынь". Что такое бламанже, Недопекин, разумеется, не знает, но Козьму Пруткова выучил лучше, чем инструкцию по обслуживанию молота...

Что узнал о Кире Сepreй, вчитываясь в отмеченные ею строки? Он и сам не мог бы определить точно. Некую почти неуловимую сторону ее души. Для него это было не так уж мало. Книги она читала вдумчиво, не ради отдыха. Она серьезно относилась и к поэзии, и к живописи, и к музыке. В этой области она знала намного больше, чем Алтунин. Потому, должно быть, он и кажется Кире грубым, примитивным. С другими она охотно рассуждает о прелюдиях Шопена, о сонате ля мажор Моцарта, о колоссальной духовной силе Рембрандта, а вот с мужем своим никогда на эти темы не заговаривает. Раньше, правда, пыталась говорить, словно бы делан ему одолжение. Но потом отказала и в одолжениях. В последнее время все их разговоры всегда сводились к заводским делам.

- У тебя своя мера красоты, — обычно отмахивалась она, когда он восхищался какой-либо кинокартиной, телепередачей или книгой. — Понятие о пластике слова, пластике движений у тебя, если хочешь знать, чисто армейское или кузнецкое. Я же видела, как ты дремал на "Бахчисарайском фонтане".

Да, дремал. Потому что устал смертельно, намаявшись в цехе.

Алтунин был убежден, что вернейшим признаком высокой культуры человека является его умение разобраться во всем - и в сложной машине, и в замысловатом чертеже, и даже в произведениях искусства. А Кира словно бы умышленно сужала понятие культуры, сводя все к эмоциональной сфере. По ее представлениям, человек вправе считать себя культурным, если он свободно постигает самовыражение того или иного поэта, живописца, композитора, умеет разгадывать плотно завуалированную целевую установку их творчества - ведь добросовестный художник через себя выражает истинный дух эпохи. Сepreй вынужден был признаться, что не подготовлен к разгадыванию такого рода шарад. А Кира возмущалась:

- У тебя эмоциональная глухота. Пойми: портрет - это не фотография. В каждом портрете заложена идея, проявляется отношение художника к человеку, к своему времени. Нужно уметь находить эмоциональный ключ к произведениям искусства. Ты видишь социальное проявление художника лишь в картинах на социальные темы - "Бурлаки", "Отказ от исповеди" и тому подобном. Это у тебя опять же от неразвитости. Отношение художника к действительности проявляется и в том случае,когда он решает чисто живописные и пластические задачи.

В такие минуты Алтунин пристально смотрел на ее смуглый выпуклый лобик и гадал: откуда у нее все это? Почему он как-то упустил эту сторону самообразования? В портретах Алтунин привык ценить прежде всего сходство с лицами реально существующих или существовавших людей, а оказывается, это не самое главное. Важнее правда настроения. Не документальная подлинность, а творческое сходство.

Что под всем этим следует понимать, Алтунин долго не мог уловить, хоть и старался. Только теперь, после глубоких личных потрясений, он словно бы прозрел, стал постигать многое из того, о чем толковала Кира.

Раньше, бывало, очутившись с Кирой в картинной галерее, он равнодушно проходил мимо темных полотен великих мастеров, изображавших богинь, герцогинь и дожей: то были существа чуждого мира, далекого прошлого. А теперь, раскрыв альбом с репродукциями, Алтунин подолгу вглядывался в лица давно исчезнувших людей и находил в них те же самые черты, те же выражения чувств, какие присущи и современному человеку. Они жили, любили, страдали и ушли, оставив в искусстве отражение своей эпохи.

Вскоре после женитьбы Сергею удалось добыть две туристические путевки в Германскую Демократическую Республику. В Дрездене Кира первым делом потащила его в картинную галерею, в так называемый Цвингер. Кира замирала у каждого полотна, глаза ее сняли незнакомым блеском.

- Это же "Саския с красным цветком"!

Сергею Саския не понравилась.

- По-моему, она беззубая.

Сказал так и раскаялся. Во дворе знаменитого Цвингера Кира пристыдила его:

- Алтунин, это же последний портрет Саскии, написанный при ее жизни. В нем гимн любви Рембрандта к Саскии, гимн ее материнству. Через год она умрет во время родов.

Он прикусил язык. Невольно подумал: "Может быть, Кира не хочет иметь ребенка потому, что боится? Если могла умереть жена великого Рембрандта, то жена простого кузнеца может и подавно".

К своему стыду, он должен был сознаться, что без особого волнения стоял и у знаменитейшей "Сикстинской мадонны" Рафаэля. Лицо младенца показалось ему дегенеративным, но он промолчал, боясь снова вызвать гнев Киры.

Сейчас, наверное, он на все взглянул бы другими глазами. Там были Тициан, Джорджоне, Веронезе и еще целый сонм великих художников. Алтунину думалось, что не хватит и пяти жизней, чтоб запомнить их всех, а Кира знала манеру каждого и даже издали угадывала, какому мастеру принадлежит то или иное полотно. Манера - и есть тот ключ, о котором толковала ему Кира. У кузнеца Алтунина тоже своя манера ковать. По виду его изделий Самарин безошибочно определял: алтунинская работа! У каждого настоящего мастера должна быть своя манера: будь ты художник, кузнец, директор. В манере и проявляется глубоко скрытая сущность каждого.

В Веймаре они опустились в роскошный сводчатый склеп Гете и Шиллера. Стояли в благоговейном молчании перед красными массивными саркофагами с черными металлическими кольцами. Для Сергея то было как бы формальное, не прочувствованное благоговение: он не прочел ни одной книги этих классиков немецкой литературы и не знал, в чем их величие. Но он искренне развеселился, когда узнал, что красивый мавзолей с колоннами был построен в свое время для герцогов Тюрингии. Шиллеру после смерти места там не нашлось. Саркофаг Гете стоял у подножия лестницы. И только после того, как образовалась ГДР, восторжествовала справедливость: саркофаги ничтожных герцогов были отодвинуты в темный угол, а мавзолей стал памятником великим писателям. Вот так: хоть через сто лет, а каждый оценен по достоинству. Умей ждать!

"Надо почитать Гете и Шиллера", — решил он тогда. Но времени не было. Правда, пытался читать "Фауста", да ничего не понял. Показалось скучно. И отложил.

Но сейчас, когда он снова раскрыл "Фауста", волна необычной фантазии поэта захлестнула его. Он понял Фауста. Может быть, через того же Самарина понял, как человеку не хочется стареть и как с годами усиливается желание быть всегда молодым. Очевидно, когда Сергей сам станет стариком, он поймет Фауста еще глубже. Оказывается, литературу, искусство мы понимаем через свои переживания, главным образом через них, а не умозрительно. Мы ищем в искусстве созвучия, подтверждения нашему жизненному опыту. И чем богаче собственный опыт, тем шире, глубже наше понимание одного и того же произведения искусства, Потому-то оно и неисчерпаемо для всех поколений и всех народов.

И уже на собственном опыте, а не на опыте других Сергей понял жгучую любознательность Фауста, готового ради того, чтобы проникнуть в тайны мироздания, принять вечные адские муки. Познавать, познавать, искать прекрасное! Трагедия познания, вечная неудовлетворенность, вечный поиск и трагедия любви...

Здесь, на земле, живут мои стремленья,

Под солнцем, здесь, мои мученья...

Хорошо было тогда в Веймаре на дорожках огромного парка, пронизанного солнцем! Сергей захватил с собой кинокамеру, снимал Киру на фоне гигантских буков и лип, в загородном домике Гете возле его кожаного чемодана и черного кованого сундука, у памятника "Доброму счастью" - каменного шара на постаменте (вот, оказывается, какое оно, доброе счастье!).

Чемодан Гете... Кира с грустью посмотрела на него и сказала:

- После смерти от великого человека остается его кокон - жилище, вещички.

Сергей не стал возражать, но подумал: и от Гете и от Шиллера остался их труд. Именно по их труду, а не по жилищу и вещичкам мы судим о них.

Отснятые тогда ленты сохранились, Кира не взяла их, но Сергею было бы мучительно увидеть все снова на экране. Он не запускал проекционный аппарат.

Болезненное увлечение Алтунина поэзией не притупляло, не заглушало его внутреннюю боль. Боль оставалась. И оставалось то, что составляло словно бы стержень его жизни: он по-прежнему жил и дышал заводом. Только там Сергей Алтунин мог проявить себя в полную меру. Только там. Без заводских забот жизнь показалась бы ему совсем пустой, никчемной.

14

Появился приказ о слиянии кузнечных цехов. Алтунин обрадовался. Наконец-то!..

Теперь всем не терпелось поскорее заняться объединением. Всем, кроме Скатерщикова, который продолжал числиться начальником цеха и будет числиться им до тех пор, пока всякого рода комиссии, осуществляя так называемый правовой режим имущественных фондов двух предприятий, проведут тщательное обследование и учет их кузнечного оборудования. Потом все изношенное, устаревшее физически и морально, будет списано, все ненужное продано другим заводам. Останется только первоклассная техника. И вот тогда-то неизбежно должна произойти какая-то перемена в служебном положении Петра Скатерщикова.

Сергей наведался к нему. Тот даже не поздоровался, глядел поверх головы Алтунина. Наконец сказал:

- Ну что ж, радуйся! Твоя взяла, как всегда... А тестя угробил. И жена, говорят, от тебя все-таки сбежала.

Сергей не обиделся. Стоит ли обижаться на Петеньку?

- Ладно, Петр Федорович. Ты же знаешь: подковырками меня не проймешь.

- Знаю, сквозь твою буйволиную кожу ничто проникнуть не может: зубки крошатся.

- Я приехал договориться.

- Нам не о чем договариваться.

- Придется все же попробовать. Еще раз хочу сказать тебе: как только закончим объединение, я уйду из цеха.

Скатерщиков недоверчиво покосился на него.

- Куда ты уйдешь?

- Карзанов к себе берет. Инженером-организатором. Должностишка подходящая: деньги - навалом и почет. Соблазнился.

- Обманываешь, поди?

- Клянусь на "Основах кузнечно-штамповочного производства". Уступаю тебе свое место, а оно, брат, с перспективой!

- Какая еще перспектива?

- Юрий Михайлович подал заявление об уходе на пенсию. Скоро станешь опять начальником цеха. И какого цеха!

- Да не может быть, чтобы Юрий Михайлович подал в отставку! Оклемается. Нужно к нему в больницу съездить. Жаль старика. Я ведь его люблю.

- Пока к Юрию Михайловичу не пускают.

- Съезжу, когда станут пускать...

Скатерщиков все еще глядел на Алтунина с подозрением. Не мог он вот так сразу поверить, что Алтунин отдаст ему объединенный цех, а сам уйдет на накую-то должностишку к Карзанову. Алтунин - прирожденный командир.

- Ты, Сергей Павлович, не хитри, — попросил Скатерщиков. — Признавайся, что под всем этим кроется.

- Этика, Петр Федорович, только этика. Я ведь с самого начала отказывался замещать Самарина, но обстоятельства заставили. А теперь вот передаю все в твои надежные руки, только пообещай, что будешь внедрять новую технологию формообразования.

- Если не надуваешь, могу пообещать хоть полцарства.

А что ему было делать? Уезжать в другой город? Зачем же, если появляется возможность стать заместителем начальника огромного объединенного цеха? А то и самим начальником... Это же куда лучше, чем искать счастья на стороне. Время в самом деле не ждет.

- Прости меня, Сергей Павлович, — сказал он, помолчав, — ежели что не так у нас получилось. Войди в мое положение: не успел ведь и полгода побыть начальником цеха... Я не шкурник, не обыватель...

- Бить себя в грудь будешь перед Пронякиным, когда вызовут в отдел кадров, — прервал его Алтунин.

Скатерщиков покачал головой.

- Не понимаю тебя все-таки, Сергей. Закамуристый ты. Хотелось хоть бы раз проникнуть под твою толстенную кожу, узнать, чем дышишь...

Успокоив Скатерщикова, Сергей мог рассчитывать на его помощь, только бы Петенька не заартачился. По глазам видно: не вполне поверил, что фортуна опять поворачивается к нему своим сияющим ликом. Небось побежал наводить справки: действительно ли Самарин просится на пенсию?

А помощь Алтунину нужна, нужна. Нелегкое это дело - сформировать единый, крепкий коллектив из двух цеховых коллективов. Коллектив не скопище людей, он возникает и формируется не сразу. Теперь Алтунин у часто приходят на ум рассуждения Лядова о травмированном коллективе. В общем-то коллективы обоих цехов травмированы перестройкой. Строго говоря, это уже "красивые развалины" двух коллективов. И Алтунин изо всех сил старается воздвигнуть на этих развалинах новое прочное здание. Восстановить и среди инженеров и среди рабочих временно утраченное чувство локтя. Не допустить анархической безответственности, равнодушия, формализма.

Он торопится. Очень торопится.

Ему уже почти безразлично, что может о нем подумать Самарин. Пускай думает, что хочет. Самарин подал заявление об уходе, значит, сам отстранил себя от всего. Решен вопрос о его увольнении или не решен - только еще решается, — какое значение имеет это? Фактически Самарин ни за что не отвечает. За все отвечает Алтунин.

В институте Алтунину внушали, что наибольшая эффективность руководства трудовыми коллективами достигается в том случае, когда в одном лице совмещается руководитель и лидер. Формулу эту он запомнил, а расшифровать ее до конца то ли не сумел, то ли не успел. Кто такой лидер? Это, должно быть, тот, кто ведет за собой других, даже не обладая официальной властью, высокой должностью. В силу своих особых внутренних качеств. Есть ли такие качества у самого Алтунина, он как-то не задумывался да и не хотел задумываться. В нем жило убеждение, что человека, личность как таковую нельзя "формализовать", подгонять под определенные стандарты. Работа, которой он занимался, ставила перед ним далеко не стандартные задачи, и решать их приходилось по-разному. С одним лишь неизменным стремлением: сделать дело самым добросовестным образом - только и всего. На лидерство Алтунин не претендовал, хотя люди обычно поддерживали его, потоку что он сам всегда думал о людях, о заводе, о цехе.

Этими же думами и стремлениями преисполнен он и сейчас. А ради чего старается? Ведь все равно твердо решил уйти из цеха. Передать бы без хлопот все с рук на руки Скатерщикову. Петенька не пропадет. Он тоже чувствует пульс жизни. Знает, например, что сейчас в способах руководящего воздействия возрастает значение стимулирования, и будет щедро стимулировать, несмотря на свою склонность к более жестким способам управления. Продолжая давний спор с Алтуниным, он и теперь не прочь пофилософствовать на эту тему.

- Вот говорят о стиле руководства, об особенностях служебного поведения руководителя, обусловленных его личными качествами. Сплошной индивидуализм. Я против. Улавливаю явную тенденцию к постепенному снижению роли личных качеств руководителя. Только сведя их к нулю, мы будем иметь подлинно научное управление.

Философствовать об управлении куда легче, чем управлять огромным трудовым коллективом. Пусть же Петенька на практике убедится, каковы здесь истинные, а не придуманные им тенденции...

Объединение цехов продвигалось успешно. Этому немало способствовал главный инженер Второго машиностроительного Пригожин: он усердно помогал многочисленным комиссиям, всячески облегчал и ускорял их работу.

На это же были направлены и усилия Алтунина. В разгар перестройки он словно бы забыл о себе, о неурядицах в своей личной жизни. Да ее, по сути, и не было теперь. Жизнь Алтунина всецело сосредоточивалась у прессов и молотов, в бригадах и комиссиях. Интерес к литературе, к стихам вспыхнул и погас...

Понятие "личная жизнь" лишилось для него всякого смысла. Чего ты, Алтунин, не женился на той девушке, которая так любила тебя? Простая и сердечная Аня Бобкова сумела бы устроить твою личную жизнь. Была бы у тебя крепкая семья и все, что положено при этом: дом, хозяйка, детишки.

Что для тебя важнее, Алтунин: семья или любовь? Семьей обзавестись можно быстро. А вот обзаведешься ли любовью? Настоящей, единственной...

Но про себя он знал: никогда не полюбит никого, кроме Киры. Она ранила его слишком глубоко. Может быть, есть другие, лучше ее, да зачем они ему?..

Когда от тебя уходит близкий человек, есть в этом всегда что-то недосказанное. То же бывает, когда человек умирает. Разговаривал, смеялся - и вдруг умер, унес с собой что-то.

Самое главное между Кирой и Сергеем осталось недосказанным. Ее уход к больной матери, у которой якобы отнялись ноги, можно было истолковать как угодно. Но он-то знал: не к маме она ушла, а ушла от него, не смогла над чем-то подняться, что-то понять. Ушла, сама не зная, чем все кончится. Сергей все еще не воспринимал ее уход как окончательный разрыв. Кира сложна, поступки ее неоднозначны. Возможно, она ушла, как уходит иногда человек в горы или в тайгу для того только, чтобы остаться на какое-то время в одиночестве, стряхнуть какой-то груз с души, что-то переосмыслить.

Кира умная, в этом Сергей не сомневался. Рано или поздно она поймет: до инфаркта ее отца довели не Алтунин, не Лядов, не Ступаков, сам довел себя. Постепенно, методично. Нужно было бы раньше уйти на покой, как советовали врачи. Но Юрий Михайлович, привыкший к накалу внутризаводских страстей, не смог перешагнуть роковой барьер. Как это кузнечный цех будет существовать без Самарина? Экая нелепость. Алтунин - мальчишка, которому следовало бы дать ремня...

Юрий Михайлович и Зоя Петровна прожили по-своему бурную жизнь, постоянно чувствовали себя хозяевами положения. Он начальник цеха, она до недавнего времени правила жилищно-бытовым отделом Второго завода. Оба всегда знали, чего хотят. Жалеть таких людей прямо-таки нескромно. Можно жалеть лишь о том, что они уже не в состоянии идти вровень со временем, оставаться такими же полезными и нужными, как в былые времена.

Конечно же, Юрий Михайлович не за жизнь свою испугался, когда сердчишко стало сдавать, а за то, что может вдруг оказаться заживо выключенным из общего потока, сделаться ненужным. Не исключено, что он понял и то, чего не поняла Кира, — цех может обойтись без Самарина. Будет ли там начальником Алтунин или кто другой, цех не остановится, возможно, даже станет работать лучше, без авралов и недогрузок... Силантьев-то понял это. И Клёников понял. Потому и отошли они от Самарина. Быстро сообразили: задавать тон в нынешней обстановке, когда идет такая перестройка всего производства, им не удастся. И Самарину не удастся! Но дело здесь вовсе не в Алтунине. Существуют иные, более глубокие причины, подчинившие себе и Алтунина, понуждающие его портить отношения со многими людьми и у себя в цехе и за его пределами.

Силантьев будто совсем забыл недавние свои распри с заместителем начальника кузнечного цеха. Сразу после конференции сказал Юрию Михайловичу:

- А зятек-то твой, выходит, пошустрее нас с тобою. Я его пытался зажать, да не вышло. Век живи - век учись... Ходят слухи, что Карзанов переманивает его к себе. Гляди, не упусти. Ему цены нет.

Самарин не ответил ему. И даже руки не подал на прощание. Молча отвернулся от Силантьева, вроде бы не замечая его протянутой руки.

Разительные перемены произошли и с Пудаловым. Оказавшись на положении заместителя у Авдониной, он утратил всю свою былую заносчивость. Стал просто суетливым, ворчливым старикашкой.

Пудалов не на шутку был напуган и инфарктом Самарина, которого всегда считал несокрушимым, и всем тем, что последовало за этим. Теперь в кузнечном цехе заправляли молодые люди, не проявлявшие никакого интереса к Пудалову. Его можно заменить любым плановиком, и ничего не изменится, так как новая система управления цехом, внедряемая Алтуниным, была рассчитана не на искусное маневрирование, а на жесткое обеспечение каждой бригады всем необходимым для ее работы.

Наверное, Пудалову сперва казалось, что Алтунин станет его преследовать, сводить счеты. Но, как выяснилось, именно Алтунин определил его в заместители к Авдониной и сумел при этом сохранить ему прежнюю зарплату. После этого Игорь Евсеевич испугался еще более. Ему вдруг почудилось: перед ним не живой человек, со всеми присущими любому смертному слабостями, а некий обособленный от всего человеческого холодный рассудок, который поделил всех остальных людей на полезных и бесполезных для производства. Это в самом деле было бы страшно. И Пудалов подобрался, решил быть полезным, спрятал свои обиды глубже, как это сделал и Скатерщиков. Впрочем, Скатерщикова он перестал понимать: почему тот с такой готовностью, так охотно и даже весело выполнял все распоряжения Алтунина?

Сергею сейчас не хватало времени на какие-то там личные отношения со своими сотрудниками: он должен был прежде всего для себя лично прояснить всю систему работы и тут же твердой рукой проводить эту систему в жизнь. Надо разобраться с кадрами. Скажем, из двух экономических бюро нужно сформировать одно, а куда девать людей, высвободившихся при этом? Конкретная работа, требующая нервов, объективности, рассудительности. Обиженных не должно быть. Для каждого рабочего и служащего ты воплощаешь справедливость. Ты же начальник. Серьезному начальнику обзаводиться любимчиками нельзя. Иначе ты сам, своими руками разрушишь единство коллектива. За каждой даже самой маленькой должностью живой человек с его претензиями, иногда с завышенной самооценкой и всегда с понятным желанием быть необходимым при любой перестройке. Он верит в твою проницательность, верит в то, что все, происходящее с ним, не игра случайностей, а жизненная целесообразность.

И тут же Алтунину приходится заниматься повышением уровня специализации рабочих в цехе, упрощением технологических маршрутов, бесчисленным множеством других нововведений. Дохнуть некогда. Он весь воля, порыв, устремленность.

А вечерами два раза в неделю этот серьезный, обремененный столькими заботами начальник до позднего часа на ледяном, пронизывающем ветру топчется в скверике возле дома Самариных. Считает дрожащие от холода звезды и ждет, не покажется ли Кира. По вечерам она в институте.

Кира не должна знать об этом. Потому-то он и прячется в жиденькой тени деревьев, сливается с ними.

Сводит от холода ноги в ботинках. Все электрические фонари глядят в упор на промерзшего насквозь Алтунина. Зачем он здесь?

Она появляется всегда неожиданно. И всегда одна. Сергей чувствует, как исступленно колотится его сердце. Хочется побежать к ней навстречу, но он еще плотнее прижимается к холодному стволу дерева. Кира, прикрывая лицо перчаткой, проносится в нескольких шагах от него, ничего не подозревая, ни о чем не догадываясь, и скрывается в подъезде.

Какой жизнью живешь ты, Кира?

Не было еще случая, чтобы он пропустил эти часы возвращения ее из института...

А наутро опять цеховые заботы. Кого-то надо послать в школу мастеров. Кому-то помочь в устройстве с жильем. Проследить, овладевают ли нагревальщики профессией кузнецов-штамповщиков...

...Алтунин застыл у штамповочного агрегата, ревниво наблюдает, как идет освоение предложенной им новой технологии. Первой ее ступени.

Кузнец Гордеев захватывает клещами раскаленную заготовку, перекладывает ее из одного "ручья" в другой - поковка готова. Кузнец бросает ее на транспортер. Она ползет к кривошипному прессу. Здесь поковку берет подручный, укладывает в матрицу, нажимает кнопку; ползун пресса с обрезным пуансоном приходит в движение - и вот вам готовая деталь! А на обработку такой же детали на станке потребовалось бы несколько часов.

Сергей сам вооружается клещами, хватает еще горячее изделие, внимательно разглядывает его. Отличное качество! Агрегат можно автоматизировать, чтоб штамповать детали еще быстрее при минимуме мускульных усилий. Кстати, кривошипные прессы Второго машиностроительного легче будет приспособить к новой технологии.

- Дай-ка я попробую, — обращается Алтунин к Гордееву и становится на его место. А в голове новая мысль: освоить штамповку поковок из жидкого металла! Залил расплавленный металл в полость штампа, сжал - и получай поковку самой сложной конфигурации! Надо заняться этим.

И так будет без конца, пока жив Алтунин. Он не может не думать, не изыскивать новые и новые способы кузнечной обработки металла.

15

На дворе падал снег. Ноябрь, а снег покрыл землю толстым, пухлым пластом. Еще не зима, но ее дыхание вселяет бодрость после тяжелого, жаркого, недужного лета. Кухта повисла на деревьях. Реку стало затягивать прозрачной коркой льда. Необыкновенная легкость в теле. Только на душе у Алтунина по-прежнему тяжело.

Самарин все еще лежал в больнице и не велел пускать к себе никого, кроме жены и дочери. Начальство решило, что Алтунин будет и дальше возглавлять кузнечный цех. Пока в качестве заместителя Самарина. А поправится Юрий Михайлович, потолкуют с ним спокойно еще раз и отпустят с миром на заслуженный отдых. Тогда и последует приказ о назначении Алтунина начальником цеха.

Все это сообщил Сергею Лядов. О прежнем своем намерении сделать Алтунина заместителем главного инженера по вспомогательному производству он на этот раз помалкивал. Нужно сначала стабилизировать работу объединенного кузнечного цеха. Тут Алтунину все карты в руки.

Но Алтунин думал по-другому. Цель его достигнута - цехи объединены. А преемником Самарина он быть не желает. Пусть не говорят, будто Сергей уселся в кресло Юрия Михайловича насильственно, выпихнув тестя на пенсию.

Алтунину ничего не надо. Ничего! Он тихо уйдет в отдел научной организации труда. С Карзановым работать интересно. А что касается пользы дела, то ее можно приносить на любом участке. Вероятно, там он будет даже полезнее и уж, во всяком случае, спокойнее душой: производственные конфликты перестанут, наконец, вторгаться в его личную жизнь.

В кузнечном цехе Алтунин свое дело сделал; недогрузки оборудования ликвидированы, об аритмии остались лишь неприятные воспоминания, успешно началось внедрение новой технологии. Доведет все до конца Скатерщиков. Он, наверное, истерзался неопределенностью своего положения: числится начальником цеха, которого в природе не существует. А в том цехе, что существует, место заместителя начальника занято Алтуниным, начальник то ли уйдет, то ли не уйдет на пенсию. Начальник болен, лежит в больнице. Может лежать там и месяц, и другой, и третий - куда ему торопиться? А потом, чего доброго, пожелает остаться на своем боевом посту, и Алтунина могут не отпустить в отдел научной организации труда. Что тогда?.. Неопределенность всегда мучительна.

Странное настроение завладело Алтуниным. Он вдруг почувствовал себя совершенно независимым ни от кого и ни от чего. Как много нравственных сил было затрачено им на перестройку работы цеха по-новому! А теперь, когда эта перестройка вчерне закончена, когда почти все организационные трудности остались позади, кажется, будто гора сама по себе сдвинулась с места, и ты тут ни при чем. Но она сдвинулась, черт возьми! И не важно, что о тебе не будут слагать легенды в объединенном кузнечном цехе. Дело ведь не в тебе как таковом. Ты просто первым подвернулся начальству под руку в нужную минуту. Умей же и отойти в сторону своевременно. Вглядись в перспективы, которые открываются перед тобой на новом месте, у Карзанова.

Конечно, так сразу отойти невозможно. Свербит душа. И те, кто поддерживал тебя в эти месяцы - начальники участков, технологи, кузнецы, вспомогательные рабочие, должны понять твой уход правильно. Ты не от них уходишь. Ты уходишь, чтобы опять явиться к ним, но уже в другом качестве. Может быть, в том качестве, какое позволит тебе делать для цеха, для завода гораздо больше, чем ты сделал до сих пор. И еще Петру на первых порах придется помогать без устали.

Странно ты живешь, Алтунин! У других все получается как-то легче, веселее. А ты всегда словно воз везешь. Почему так? Неужели и Лядов и Букреев живут точно так же? Или Ступаков? На директоре завода лежит такое бремя, а ведь незаметно, чтобы он надрывался. Живи спокойнее, Алтунин, будь хладнокровнее. Очень уж ты нетерпелив. А громадные дела только еще начинаются, только разворачиваются. Завтра сегодняшние твои хлопоты тебе самому покажутся не такими уж значительными. Только ощущение их необходимости как некой отправной точки не изгладится никогда.

И еще одно ощущение прочно завладело им: словно бы он духовно вырос за последние месяцы, обрел незнаемую раньше устойчивость. Или, как говорил оператор уникального гидропресса, бывший матрос Пчеляков, — "остойчивость".

И все-таки... Все-таки он никак не мог представить себе, что уйдет из цеха. Из своего цеха. Станет для него как бы посторонним. А уходить пора...

При одной мысли, что кузнечный цех перестанет быть его цехом, он испытывал острую боль. Было что-то глубоко неправильное в том, что он должен уйти. Что? Он не знал, но настроение полнейшей независимости сразу пропадало.

"Прощай, мои любимый!" - так мог бы сказать он цеху, и это не звучало бы смешно. Да, любимый. Здесь Алтунин вырос, окреп, здесь светлое начало его жизни, здесь работал его отец...

Алтунин водил по цеху Скатерщикова и давал настолько пространные наставления, что у того вытягивалось лицо.

- Ты случаем не топиться собрался?

- С чего взял?

- Очень уж подробно наставляешь меня, будто прощаешься.

- Хочу передать тебе цех еще до возвращения Самарина. Договаривайтесь тут с ним без меня.

- А сам куда?

Сергей раздражался:

- Я же говорил, в отдел НОТ. Карзанов торопит. Вакантная должность. Претендентов много. Кадровики на Карзанова наседают. Дальше ждать он не может... Быть замом у Карзанова ничуть не хуже, чем у Самарина. От тесного общения с Юрием Михайловичем я ведь тоже мог получить инфаркт. Хватит!.. И тебе пора определяться. А то сидишь, как на вокзале, — ни туда, ни сюда. Я ведь обещал тебе продвижение, вот и продвигайся. Мне здесь делать нечего: цехи, по сути, объединены, технологию свою я почти внедрил. Для меня важно было завести механизм. А тебе - следить, чтоб часы не отставали. По-приятельски могу посвятить в некоторые таинства управления: всегда ориентируйся на успех, а не на спасение от неудач, тогда все будет в порядке. Помни наставления институтских профессоров: руководитель не должен "нарушать равновесия" и портить психологический климат в коллективе. Учти и мой горький опыт: я и климат "портил" и "равновесие нарушал", за что и расплачиваюсь - приходится уходить из цеха. Ну, ничего: до пенсии осталось каких-нибудь тридцать лет, дотяну. Как поется в известной опере про научно-техническую интеллигенцию прошлых веков: "Люди гибнут за металл..." И еще: никогда не огорчайся, если тебе недодали по линии материального и морального поощрения.

Сергей наблюдал за выражением лица Скатерщикова, ждал ответных шуток, восторженных восклицаний, но Петр молчал. Лицо у него сделалось каким-то неприятным, словно бы озябшим.

- Думал, разыгрываешь, а теперь вижу, в самом деле навострил лыжи из цеха, — сказал наконец Скатерщиков упавшим голосом.

- Тебе не нравится?

- Нравится. Но все-таки не уходил бы ты до возвращения Самарина.

- Почему?

- У нас же был уговор: пока все не определится с Юрием Михайловичем, не уйдешь. Не справлюсь я. Разве не понимаешь? Одно дело было на Втором машиностроительном, а тут объединенный цех. Не потяну. Я ведь только хорохориться горазд. А сейчас стал соображать, какая глыба висит над начальником такого цеха. Хотелось бы пообвыкнуть. Ну хотя бы с полгодика. Куда тебе торопиться? Мне нужна стажировка. А тут все сразу: объединенный цех, большой заказ, твоя технология, с которой до сих пор не ладится. Доведи ты все до конца. Хотя бы с внедрением технологии.

- Ерунда. Справишься и без меня. За месяц такую технологию все равно не освоить. Нужно время и время... А я-то думал: обрадуется Скатерщиков! Почему не порадовать приятеля?

- Нет, нет, я категорически против! - вспылил Петр. — Смертный приговор себе подписывать не буду. Мне нужно в режим войти... Издергал ты меня, замотал. Я интерес к жизни терять начинаю. Ты убил во мне тягу к карьере.

- Это у тебя от переоценки ценностей. Пройдет.

- Ну вот что, Алтуня, откровенность за откровенность. Пока ты по ночам перед самаринским домом протаптываешь великий белый путь, я стою за углом дома и наблюдаю, не выкинешь ли какой-нибудь фортель. Я привык к этому: появилось свободное время, можно и за другом присмотреть. А останусь один - лишнего времени не будет. И натворишь ты массу глупостей.

Сергей побагровел от смущения.

- Я тебя в надсмотрщики не нанимал! - сказал он сердито, наступая Скатерщикову на носки ботинок. — Ты что, за идиота меня принимаешь?! Если замечу твой присмотр, поколочу. Так и знай!.. Благодетель выискался!

- Да ты и есть полоумный, — не стерпел Скатерщиков. — Все это замечают. Один ты не замечаешь.В отпуск тебе пора. Заработался. Подлечи нервы.

- Я без тебя знаю, куда мне пора.

- Нет, нет, из цеха ты не уйдешь. Я, как та старушка, на рельсы лягу, а не выпущу тебя. Опомнись! Ты затеял огромное дело, все перевернул, а теперь хочешь взвалить этакую тяжесть на меня? Чем я провинился? Неужели не понятно: твое дело еще не стало моим. Да и не со всем, что ты здесь натворил, я согласен. В эффективность твоей прогрессивной технологии, признаться, не очень верю. Ведь то, что делается пока на опытном агрегате - кустарщина. Детали-то небольшие! Ты мне дай крупную деталь повышенной точности. А не сделаешь этого, так все тихо и отомрет, не развившись. Знай: если уйдешь, все поверну на свой лад, и твоей технологии капут!

Скатерщиков не притворялся: он в самом деле был встревожен, страшился остаться один на один с огромным цехом. Что-то невероятное происходит с Петенькой: он вроде бы потерял уверенность в себе. Или же стал серьезнее, с повышенной ответственностью относиться к каждому своему поступку. Понял, не все дается с кондачка. В дело нужно вжиться, врасти, думать не о своем продвижении, а о движении вперед всего производства, уметь почти мгновенно суммировать хорошее и плохое...

- Ты, Петро, не валяй дурака... За мной все-таки не подсматривай, — уже примирительно сказал Сергей. — Ну, а я обещаю тебе насчет ухода из цеха подумать. Возможно, ты прав. Уйти никогда не поздно.

Скатерщиков просиял, почти запел:

- Не уходи! Тебя я умоляю. Подучи, подучи, поднатаскай меня, у тебя всегда это здорово получалось.

Оставив Скатерщикова, Алтунин вернулся в кабинет Самарина. Уселся на свой стул с синтетической подушечкой.

Беспрестанно звонили телефоны, приходилось брать сразу по две трубки. Неистовствовала внутризаводская связь.

Но вот зазвонил городской телефон. Кто бы это? Ошибка, наверное. Алтунин нехотя поднял трубку и вздрогнул от неожиданности. В трубке послышался хорошо знакомый голос:

- Это я, Самарин. Звоню из больницы.

- Как вы себя чувствуете, Юрий Михайлович? — радостно закричал Сергей.

- Об этом потом. А сейчас слушай: говорят, будто ты собираешься к Карзанову податься? Не смей уходить из цеха! Не потянет Скатерщиков. А ты все правильно ведешь. Раз начал - доведи до конца. Уразумел?

- Уразумел...

Самарин повесил трубку. А Сергей все не верил: позвонил Юрий Михайлович! Не вытерпел... Еще не пришел как следует в себя после инфаркта, а все-таки позвонил. Значит, по-прежнему болеет за цех. Боится, как бы не загубили дела. Не отделяет себя от цеха, от завода. Не может отделить.

"Ты все правильно ведешь"... — от этих слов Юрия Михайловича особенно ликовала душа. Понял, оценил... Вот она, высшая награда!..

Мела поземка. Путаясь в полах пальто, Алтунин возвращался домой. Шел тяжелой походкой, словно волочил привязанные к ногам гири. Было поздно: часов десять, не меньше. Снег крутился и крутился, скользил тонкими полосами. Холодно и неуютно было Алтунину. Улицы пустынны. Только у своего дома замедлил шаг и поднял голову. Что-то в облике дома поразило его. И не сразу понял, что. А когда понял, отчаянно заколотилось сердце. Задохнулся, прислонился к холодному фонарному столбу: в окнах его квартиры горел свет. В обеих комнатах и на кухне. Повсюду!

Он стоял и смотрел на этот веселый желтый свет, а по щекам сползали слезы - наверное, от жестокого мороза и ветра.

Не стал подниматься на лифте. Единым рывком взлетел на пятый этаж. Не стал вынимать свой ключ, нажал на звонок. Точка, тире. Так они всегда узнавали друг друга. Прислушался. За дверью гудел пылесос. Но вот шум замер.

Мучительная, глухая тишина.

Дверь раскрылась. И он увидел Киру в красном переднике, с пылесосной трубой в руке.

Схватил жену в охапку, прижался дрожащими губами к ее лицу.

- Маме уже лучше, — сказала она. — У папы дела тоже идут на поправку. Скоро выпишется. Ух, Сережа... Ну побей меня, побей... Хоть раз в жизни. Соскучилась я по тебе, как никогда...

16

Всякий раз, когда директору завода случалось заговаривать с Алтуниным, жестковатый взгляд Ступакова несколько смягчался, в глазах теплилась доброта, и в самой манере обращения его с молодым инженером проявлялось что-то отцовское. Но сегодня Ступаков словно оделся в броню деловой официальности.

Здесь же, в директорском кабинете, сидели главный инженер Лядов и секретарь парткома Букреев. Сидели молча, и лица их были непроницаемы. Это не понравилось Сергею.

- Ваше желание работать в отделе НОТ можно было бы приветствовать, — сказал ему Ступаков, — если бы не одно обстоятельство... Затем и вызвали вас...

Он придвинул пепельницу Букрееву, но тот курить не стал: считал неприличным дымить в чужом кабинете.

Упершись локтями в стол и положив ладони на плотные щеки, директор неожиданно спросил:

- Вы читали в газете статью Геннадия Александровича Лядова?.. Ну ту, где утверждалось, что-де под воздействием научно-технического прогресса происходят серьезные структурные изменения во всей нашей промышленности. И что дальнейшее совершенствование управления промышленностью, развитие хозрасчета непременно пойдут по пути создания мощных производственных объединений... Об этой статье много было толков.

Сергей бросил восторженный взгляд на главного инженера. Так вот кто тот таинственный "Экономист"! Не зря ему казалось тогда... Ответил Ступакову поспешно:

- Да, да. читал! Очень внимательно. Статья меня заинтересовала. Я ее даже сохранил.

Директор слабо улыбнулся. Но на этот раз улыбка его была непонятной для Алтунина - что-то тревожное крылось за ней.

- Статья заинтересовала не только вас, но и кое-кого из министерства, — сказал Ступаков. — Заинтересовала настолько, что, наверное, скоро заберут у нас Геннадия Александровича.

- Заберут?

- Да. Ему как раз и хотят поручить заняться тем вопросом, какой он поднял: созданием крупнейшего в нашем промышленном районе производственно-хозяйственного комплекса из заводов, научно-исследовательских, конструкторских, проектных, технологических и прочих учреждений, имеющих отношение к машиностроению. Наш завод станет головным. А ваш кузнечный цех с обожаемым вами гидропрессом-великаном наконец-то заработает по самому напряженному плану: ведь на всех других заводах объединения кузнечные цехи будут ликвидированы.

Алтунин не удержался от восклицания:

- Вот это здорово! Наконец-то...

Ступаков снова улыбнулся, но быстро погасил улыбку. И от этого на душе у Алтунина сделалось еще тревожнее.

- Основное хозрасчетное звено, — продолжал директор, — будет теперь подчиняться непосредственно министерству.

- Минуя главк? — догадался Сергей.

- Мы перейдем на так называемую двухзвенную систему управления, — пояснил Ступаков. — Главк упраздняется.

Алтунин находился в состоянии умственного оцепенения: все вот так сразу?! Это были новости, о которых не принято распространяться, пока не подписаны соответствующие приказы. А Ступаков рассказывал обо всем, не таясь. И кому?.. При чем здесь Алтунин? Зачем его вызвали?

В директорском кабинете Сергею доводилось бывать не так уж часто и только вкупе с другими работниками из цехов. А тут вызвали одного. Притом сразу после того, как он подал заявление о переводе в отдел НОТ. Конечно, служащему отдела научной организации труда тоже полезно знать то, о чем говорит Ступаков. Но это естественней было бы довести до него через Карзанова.

Мелькнуло предположение: может быть, опять станут сватать на должность заместителя главного инженера по вспомогательному производству? Ну что ж, послушаем. Все скажут, что нужно. Все разъяснится. Вот уж разъяснилось, кто такой "Экономист". И кажется, Алтунин понял, как вызревало то дерзновенное решение, в которое посвятил его Ступаков... Сперва Лядов мечтал объединить два соседних машиностроительных завода, но эта идея не соответствовала масштабу его ума, показалась мелковатой. В прошлом году он побывал в Ленинграде, ознакомился с работой машиностроительного объединения "Электросила" и научно-производственного объединения "Позитрон". Потом выехал в Москву, на автомобильный завод имени Лихачева. Этот завод показался Лядову чуть ли не идеальным производственно-хозяйственным комплексом. Вот где уровень технологии и организации производства соответствует современным требованиям! Впечатлениями, вынесенными оттуда, он поделился с инженерами и рабочими своего завода - выступил с интересной лекцией во Дворце культуры. Затем постепенно эти впечатления откристаллизовались в статью, и она сделала свое дело.

- Геннадий Александрович, — говорил между тем директор, — с весны, наверное, целиком переключится на осуществление своего замысла. Как вы, должно быть, догадываетесь, он войдет в управление новым машиностроительным объединением, возможно, станет там техническим директором. А наш завод останется без главного инженера. Уже сейчас нужно позаботиться о замене. Наметить кандидатуру...

Недоумение все больше и больше завладевало Алтуниным: чего от него хотят? Уж не ответа ли, кого назначить вместо Лядова? Мысль эта была настолько нелепой, что Сергей сразу же отбросил ее.

В глубине зрачков директора возникло что-то колючее. Что? Почему он так пристально смотрит на Алтунина?

Заметив, что Букреев резко отодвинул от себя массивную чугунную пепельницу, директор перевел свой сверлящий взгляд на него, сказал сердито:

- Не играй с посудой, разобьешь. Кури! Вижу, слюну глотаешь. Кури, кури свою трубочку с вонючим руном. Не стесняйся.

Букреев закурил, жадно затянулся дымом. Что-то тут, в директорском кабинете, накалялось и накалялось.

- Дайте мне сигаретку, — попросил Лядов у Букреева. Тот всегда имел и сигареты.

Главный инженер тоже задымил, хотя все знали, что он некурящий. Они вдвоем окуривали теперь директора, который не переносил запаха сигарет.

Ступаков поднялся, демонстративно открыл окно - с улицы пахнуло пронизывающим холодом. Двадцатиградусный мороз ворвался в кабинет, распустил по нему белые усы: эй, не простудитесь!

Ступаков холода не боялся. Если ему хотелось вежливо выдворить кого-то из назойливых начальников служб или отделов, он распахивал окно во всю ширь, и те начинали пятиться к двери, а потом вылетали из кабинета, как сверчки. Но сейчас директору никого выдворять не требовалось.

- Ладно! Будем закругляться, — сказал Ступаков и, захлопнув окно, вернулся к столу. — Так вот какое дело, Сергей Павлович: все мы, и я, и Лядов, и партком, обсуждая назревшую ситуацию, дружно назвали вашу кандидатуру. Кстати, советовался я и с Самариным, ездил к нему в больницу. Он тоже «за».

Сергей не понял. Еще больше забеспокоился.

- Мою кандидатуру? Куда?

Ступаков покачал огромной седеющей головой, сладко зажмурился. Снова подпер щеки руками. Широко раскрыл глаза. Жесткие, непреклонные.

- Куда?.. Объясни ему, Олег Иннокентьевич. Если мой голос не доходит до него, может, голос партии дойдет.

Теперь поднялся Букреев, подошел к Алтунину, обнял его, словно стальными обручами сдавил.

- Поздравляю, Сережа. Быть тебе нашим главным инженером...

Алтунин отшатнулся.

- Да ты что? Ты что?! — Он пытался вырваться из объятий Букреева, но тщетно: хватка у Олега медвежья. — Какой из меня главный?..

- Сейчас из вас главный - никакой, — согласился Лядов. — Но главные не падают с неба готовыми. Пошлем вас на учебу. Сдавайте дела Скатерщикову - и через неделю в школу! Тетрадочками в линеечку запаситесь.

Они все улыбались ему, потешаясь над его растерянностью, а он бурчал невнятно:

- Почему я?.. Почему меня?.. Почему?..

Из директорского кабинета вышел, натыкаясь на стены и на людей, скопившихся в приемной. Надел пальто. Шапку забыл на вешалке.

Не сразу сообразил, что идет уже по заснеженной улице. Куда?..

Снегом запорошило буйную алтунинскую шевелюру, но он не замечал этого. И холода не чувствовал. Шел, потом куда-то ехал на трамвае. Потом снова шел и шел. Остановился только когда почувствовал тепло и увидел женщину в белом халате.

Просторная комната. На скамейках сидят какие-то люди с авоськами и сумками.

- Вы к кому? — участливо спросила у Сергея женщина в белом.

- К Самарину. К Юрию Михайловичу Самарину. В третью палату... К начальнику цеха.

Он заторопился, заговорил, заикаясь от возбуждения:

- Очень нужно!.. Алтунин я... Очень, очень нужно...

Content

Михаил Колесников
Алтунин принимает решение