Нина Георгиевна Шнирман

Счастливая девочка растет. Повесть-воспоминание

Око за око

Воскресенье, мы обедаем — я так люблю, когда мы все вшестером за столом — Мамочка, Бабуся, Папа, Ёлка, Анночка и я. Сидим и разговариваем. А Мишенька — ему пять месяцев — спит в коляске в столовой, с нами, за буфетом между роялем и родительской кроватью — мы это место называем спальней.

Война закончилась две недели назад, и у меня сейчас совсем другие мысли: завтра Папа уезжает в Германию демонтировать там какие-то заводы и ещё что-то. Он объяснил нам, что такое демонтировать. Я тогда спрашиваю:

— А зачем у них всё это забирать? Почему?

Мамочка говорит, что раз они на нас напали, столько городов разбомбили, разрушили, столько заводов и фабрик уничтожили — значит, сейчас, после нашей победы, мы имеем право у них что-то отобрать — всё равно это не заменит «наших потерь»!

— Вот именно, не заменит! — говорит Ёлка и делает кривую голову.

Бабушка вдруг говорит громко и грозно:

— Око за око, зуб за зуб! — И как стукнет кулаком по столу.

Мы с Анночкой немножко испугались, потому что Бабушка так никогда не делает.

— Мама! — говорит наша Мама немножко строго. — Ты Мишеньку разбудишь и напугаешь!

— Да! Око за око и зуб за зуб! — повторяет Бабушка тихо, но грозно.

Мне так в груди стало неприятно и даже холодно. Я не понимаю: Бабушка такая добрая… Даже зуб, по-моему, у человека отнять нельзя, а уж глаз вынуть — просто ужас какой-то!

— Ну Бабушка, — говорю, — как же можно у человека глаз вынимать?!

— А ты что хочешь? — спрашивает меня Бабушка, и совсем недобро спрашивает. — Тебя по одной щеке ударят, а ты другую подставишь?

Ёлка хмурится и опускает голову — она всегда так думает.

Я рассердилась — не нравится мне этот разговор — и говорю:

— Не подставлю! Но я, Бабушка, око у человека вынимать не буду! И зуб не буду!

— А тебе, Мартышка, — Папа говорит неожиданно весело, — недавно зуб вынули и отобрали.

— Не отобрали! — сержусь я. — Мне его выдрали, потому что он молочный и качался. Мама меня послала в поликлинику — мне его щипцами… раз… положили на ладошку, и доктор сказал: «Маме отнеси!» Я отнесла!

— Нинуша! — смеётся Мамочка. — Это же всё в переносном смысле — всё, что Бабушка говорит, всё это не имеет прямого смысла.

Я знаю, что такое «в переносном смысле», но всё равно у меня какая-то получилась картинка в голове, и она не уходит — это про «око за око», — и мурашки по спине. Анка сидит и глазами моргает, Ёлка хмурится.

Бабушка вдруг встаёт с кресла, делает так сильно рукой по воздуху, как будто она хочет его замесить, и говорит опять тихо, но грозно:

— Терпеть я не могу всю эту толстовщину! — И уходит из комнаты.

— Это ваш Дедушка был толстовцем! — смеётся Мама.

— Но ведь Бабушка Дедушку любила, тогда почему?.. — удивляюсь я.

— Любила, — кивает головой Мамочка, смотрит в окно и говорит как будто никому: — Стоял у нас на рояле… нет, рояля тогда ещё не было… стоял у нас на пианино маленький бюст Толстого — вы знаете, что такое бюст? — Это она у меня и Анночки спрашивает.

— Ну Мама! — Я даже удивилась, ведь мы уже большие — мне восемь, Анночке шесть.

— Конечно знаете! — Она кивает головой и продолжает: — И вот стоял он, стоял и вдруг… раз — упал и разбился!

— Ой! — сказала Анночка.

— Кто-то пыль вытирал и случайно его столкнул, — говорю, — потому что пыль бывает очень неудобная — когда много всего стоит, а вытирать надо.

— Да-а, — улыбается Мама, — пыль надо вытирать, — смеётся и продолжает: — Папа мой, ваш Дедушка, купил новый бюстик, поставил на то же место… и через месяц он тоже разбился!

— Вот и понятно! — Я радуюсь, что догадалась. — Наверное, место у него было неудобное.

— Очень неудобное — три бюста разбилось! — Мама смеётся, смеётся, потом машет рукой, как будто сама себе машет, и говорит: — Все могут выйти из-за стола, а я пойду Мишеньку кормить. — И уходит за буфет.

Ёлка вдруг странно улыбается — она иногда улыбается совсем непонятной улыбкой.

Анночка встаёт и спрашивает меня:

— Мы будем в «эвакуацию» играть?

— Будем-будем! — говорю. — Иди, сейчас приду.

Она кивает головой и уходит в детскую.

Папа встаёт из-за стола и садится за свой письменный стол. Он вынимает из ящика какие-то «инструменты», раскладывает их, поднимает голову и улыбается мне. Я очень люблю смотреть на Папины глаза — они такие добрые, красивые, и ещё кажется, что там, внутри, за ними есть какая-то удивительная жизнь.

— Пап, — спрашиваю, — ты в Германии долго будешь?

— Недолго, — говорит Папа, — не больше месяца.

Ну, думаю, ничего себе — недолго! Месяц — это очень долго! Это ужасно долго! А я очень люблю с Папой разговаривать!

Я улыбаюсь Папе и иду в детскую — будем с Анкой в «эвакуацию» играть. А Ёлка никуда не идёт и всё улыбается непонятной улыбкой. Из коридора вижу Бабушку на кухне — стоит неподвижно, наверное, задумалась.

И я вспоминаю: пыль-то я совсем неправильно вытираю! Столько красивых вещей — я их люблю, а ведь могу случайно и столкнуть! Надо сначала всё снять, пыль вытереть, потом всё на место поставить. Да!

Но это всё-таки лень!

Надо подумать!

Дворец

Мы с Бабушкой на трамвае приехали в Останкинский дворец, а он закрыт — входная дверь заперта! Рядом с дверью стоит маленькая худенькая пожилая женщина и говорит:

— Для посетителей и экскурсий дворец закрыт.

Я не понимаю, как дворец может быть закрыт — он должен быть всегда открыт, там ведь никто сейчас не живёт, а всем хочется посмотреть, по-моему, это какая-то глупость.

Ёлка ворчит:

— Я говорила, я говорила! — И отходит от двери.

Мы с Анкой идём за ней, я расстраиваюсь и сержусь, потому что очень не люблю, когда хочу что-то сделать, а мне мешают, и даже не просто мешают, а не дают это сделать.

— Давайте посмотрим его снаружи! — говорю, потому что я никогда не видела дворец — только на картинках.

Немножко отходим от него и разглядываем — мне кажется, что на картинках в книжках дворцы как-то… волшебнее и роскошнее, а это просто красивое здание. Оно очень красивое, но не очень-то дворцовое.

— Дети, идите сюда! — зовёт нас Бабушка. — Сейчас для вас откроют дворец! — И у неё очень торжественный голос.

Прибегаем к входу, маленькая женщина вынимает из кармана ключ, отпирает дверь, распахивает и говорит тоже торжественно:

— Проходите, пожалуйста!

Мы кричим:

— Спасибо! — И заходим внутрь.

Ой! Ой! Мы все просто остолбенели от восторга — там так красиво, такой простор, такая высота… а пол, он совершенно удивительно красивый!

— Какая прекрасная зала! — говорит Бабушка.

Мы с Ёлкой вздрагиваем, таращимся друг на друга, потом, не сговариваясь, хватаем Анку, бежим к стене, делаем вид, что разглядываем её, и хохочем.

— Почему зала́?! — хохочу я и остановиться не могу.

— Да откуда я знаю? — хохочет Ёлка.

Анка вдруг перестаёт хохотать и говорит:

— Какой красивый дворец!

И мы начинаем ходить по залу и всё разглядывать — так всё красиво и необыкновенно, это действительно настоящий прекрасный дворец! Подходим к Бабушке с пожилой женщиной, Эллочка спрашивает:

— А для чего этот зал?

— Для приёмов, танцев и театральных представлений! — гордо говорит пожилая женщина.

— Для танцев, — повторяет Ёлка задумчиво… И вдруг отбегает от нас, выпрямляется, разводит руки в стороны, как будто собирается улететь, и начинает кружиться, но она не просто кружится — я чётко чувствую ритм, который в ней звучит, и вижу по движениям: она танцует вальс.

Мы недавно по книжке все втроём — Ёлка была главной — научились танцевать вальс. Мамочка посмотрела и доучила то, что мы делали плохо. А потом сказала:

— Девочки, в вальсе особенно важна прямая спина, радость внутри вас и чувство, что с каждым витком вы взлетаете всё выше и выше!

Я хватаю Анночку — когда мы с ней танцуем, я танцую за мужчину — и говорю:

– «На сопках Маньчжурии»!

И мы поём и танцуем вальс под собственное пение. И с каждым витком мне кажется, что мы становимся легче и легче и вот-вот взлетим.

Мы опять ходим и всё разглядываем, очень долго разглядываем удивительный пол. Вдруг Ёлка меня спрашивает:

— А ты бы могла здесь жить?

Какой странный вопрос! Я думаю, думаю и говорю:

— Могла бы!

— А я бы не могла, — говорит Ёлка, — здесь такое огромное пространство, такой высокий потолок, ужасно неуютно — я бы не смогла здесь жить!

— Огромное пространство — разве плохо? — удивляюсь я.

— А помните, — говорит Анночка, — Мама рассказывала, что у неё в детской была ширма с очень красивыми китайскими рисунками? — И она ведёт нас в правый угол зала. — Вот здесь, — говорит, — можно поставить две большие ширмы — и получится наша детская.

Ёлка хмыкает, пожимает плечами и спрашивает:

— А куда ты денешь этот высоченный потолок?

— Я никуда его не буду девать, пусть остаётся, — отвечает Анночка.

Я поражаюсь: какая она иногда бывает умная, ведь ей всего шесть лет! Мы-то с Ёлкой взрослые — мне восемь, Ёлке одиннадцать.

К нам подходят Бабушка с пожилой женщиной.

— А здесь ещё есть другие комнаты? — спрашивает Анночка у женщины.

— Да! — радуется женщина. — Здесь ещё много комнат: столовые, гостиные, спальни, но они пока все заперты — даже я не могу их отпереть.

Я думаю: а где сейчас те люди, которые здесь жили, ели, спали?

— Дети, нам пора уходить! — говорит Бабушка. — Вам понравился дворец?

— Очень! — не сговариваясь, говорим мы хором пожилой женщине. — Большое спасибо!

Женщина улыбается и говорит:

— Для вас и ваших внучек дворец всегда открыт!

И мне кажется, что она уже не такая пожилая и не такая худенькая.

Мы едем домой на трамвае, я сижу с Ёлкой. Ёлка молчит-молчит, а потом вдруг говорит:

— Конечно, у нас маленькая квартира, но она очень-очень уютная!

— Что-о? — Я даже подскочила на сиденье. — У нас «маленькая квартира»?!

— А ты что считаешь? — Ёлка делает кривую голову и тонкие глаза. — Тридцать шесть квадратных метров жилой площади — это много? Ведь нас семь человек!

— Ничего не знаю про… квадратные метры, — говорю, — но у нас очень много замечательных и красивых вещей и везде можно пройти!

— А как ты пройдёшь в столовой к окну, если кто-то на рояле играет? — спрашивает Ёлка очень ехидно.

Я расстраиваюсь и сержусь — не знаю, что сказать, как ответить, потому что там действительно не пройти к окну, если кто-то играет на рояле.

— Ну ведь не обязательно к окну идти, если кто-то играет на рояле! — говорю.

— Нинуша! — Ёлка так бывает похожа на Маму, когда говорит «Нинуша». — Мы называем эту комнату столовой, а там на самом деле на двадцати квадратных метрах три комнаты — столовая, папин кабинет и родительская спальня. Да ещё рояль! Мама мне сказала, что только такой замечательный конструктор, как Папа, мог втиснуть в эту комнату столько вещей.

Я чего-то не понимаю, не знаю, что сказать, и поэтому молчу. Ёлка тоже молчит и смотрит в окно. А я думаю: сейчас приедем домой и я всё у Мамы расспрошу, как это Папа взял всё и втиснул в одну комнату, если Ёлка говорит, что это три комнаты?

Думаю о дворце: это так замечательно, что мы сможем туда ходить!

И ещё я думаю о Ёлкином странном вопросе — могла бы я там жить или нет? Я очень люблю нашу квартиру — она большая и замечательная, я бы хотела жить в ней! А дворец можно было бы оставить, как свою дачу… ну так… понарошку.

Когда Папа был маленький, у них была своя дача в Мустомяках.

Но потом она почему-то сгорела!

Папа приехал из Германии

Входит Мама и говорит торжественно: «Сюрприз!» И мы бежим в столовую. А там стол совсем к левой стенке сдвинули — на полу около рояля и Папиного стола огромная куча каких-то коробок и вещей, Папа рядом стоит и улыбается сюрпризной улыбкой. Мы все втроём бросаемся на него, он обнимает нас, а потом здоровается с Бабушкой, почему-то за руку, — потом спрошу у Мамы.

— Мышка, ты с чего начнёшь… смотреть? — спрашивает Папа у Мамы.

Мамочка быстро, но внимательно осматривает кучу и показывает на вторую коробку сверху.

— Вот с этого, — говорит.

— Начинай, — кивает Папа, и улыбка у него становится такая сюрпризная, что я уже просто терпеть не могу.

— Мама, Мамочка! — кричу я. — Открывай скорей!

Мама берёт коробку, ставит её на кресло, открывает, вынимает и говорит тихо и медленно:

— Чер-но-бур-ка!

Бабушка хлопает в ладоши, качается и говорит, по-моему, со слезами, но, может, мне кажется:

— Вавочка, милая, теперь тебе зимой будет всегда тепло!

— И красиво! — добавляет Элл очка.

Вдруг я вижу — а раньше не видела, не заметила — у самой стенки, то есть у стенного шкафа, задвинутое столом, стоит что-то большое. Я подхожу — ой, ой, ой! — это же большой, очень красивый велосипед, но немножко не похож на Папин.

— Папа! — кричу. — Почему он такой… красивый?

— Верхней перекладины нет, — смеётся Папа. — Это дамский велосипед!

И тут же открывает одну из коробок и говорит:

— Девочки! Вам я привёз по два нарядных платья — для зимы и для лета, немножко белья и по паре нарядных туфель. У Мартышки и Анки зимние платья одинаковые — я думаю, они вам понравятся. И ещё, — тут Папа делает загадочное лицо, — есть маленький сюрприз, но этот сюрприз на троих!

Анночка вдруг спрашивает:

— Папочка! А где он?

— Пошли в ванную! — зовет Папа. Он вынимает откуда-то небольшую коробочку — такие бывают из-под шоколадных конфет, у Мамочки есть, — берёт из кучи большую картонку и смеётся: — Пошли!

В ванной Папа часто занимается фотографией, у него есть для этого несколько деревянных досок, он кладёт их на ванну рядом — получается как стол, и на этот «стол» он кладёт картонку — ух, как темно и здорово, сейчас сюрприз будет! — и велит нам:

— Закройте глаза! — Мы закрываем глаза, что-то шуршит, и Папа говорит: — Открывайте!

Ой, ой!!! Мы обалдели все втроём! На картонке лежит очень много разных фигурок — и все они светятся! Мы наклоняемся и разглядываем их: вот это кошка… вот это ягодка… какой-то человечек… жучок… а это… не может быть… я как закричу:

— Па-ро-ход!!!

— Папочка, что это? — умоляет Анночка.

— Это брошки вам на троих, общие, — будете носить, когда захотите, и вечером, в темноте, они будут светиться.

У Папы такой голос, хоть он немножко и притворяется, что ему всё равно, но я слышу — он ужасно радуется!

— А как же их носить? — удивляется Ёлка.

— Сзади у каждой брошки булавка, — объясняет Папа, — открываешь булавку и прикрепляешь куда хочешь.

— Девочки! — прошу я. — Можно, я немножко сейчас пароход поношу, потом вы?

— Можно, можно! — разрешает Ёлка. — А я поношу этого человечка! — Ёлка берёт человечка в руки, разглядывает и говорит торжественно: — Это матрос!

— Папочка! — просит Анночка. — Прикрепи мне, пожалуйста, вот этого жучка! — И она берёт жучка в руки. — Он очень красивый!

Папа прикрепляет слева на груди на платье Анке жучка, мне — пароход, а Ёлке — матроса. Мы смотрим друг на друга — брошки так ярко светятся в темноте! — и мы кричим «ура!». Хохочем и опять кричим «ура!».

Папа открывает дверь и говорит:

— Идите, пусть Мама и Бабушка посмотрят!

Вбегаем в столовую. Бабушка сидит на кресле, Мамочка рядом с ней на стуле, они обе, глядя на нас, ну… на наши брошки, сначала охают, а потом хлопают в ладоши. Входит Папа, он сдерживает улыбку, но она не сдерживается.

— Жоржик, милый! — Мама смотрит на Папу и улыбается, у неё есть такая улыбка и качание головой — только для Папы. — Ты замечательно придумал!

— Вавочка, а теперь ты сделай нам сюрприз, — просит Бабуся и руки к груди прижимает. — В Палате мер и весов в Ленинграде, где мы жили, где работал ваш дедушка, — объясняет она, — мне все говорили: «Надежда Ивановна! Вавочка у вас просто как статуэтка!»

Мамочка смеётся и говорит:

— Девочки, вот вам ваша коробка — идите в детскую, примеряйте, радуйтесь, и ты, Мамочка, с ними, а я пока тут что-нибудь придумаю и позову.

В детской мы раскладываем на Ёлкиной атаманке всё, что Папа нам привёз. Я никогда не видела столько красивых вещей. Вообще-то я никогда не обращала внимания на вещи, особенно на свои, — мне как-то это было неинтересно, и всё казалось одинаковым. Когда меня спрашивали: а какое на ней было платье? — я не могла ответить, не помнила. Потому что мне неинтересно, во что одет человек, а вот что он говорит, мне интересно! Я могу запомнить любое количество текста с одного раза, любое количество музыкального «текста», любой самый длинный разговор — не хочу, но запоминаю. А вот, во что одет человек, не помню — неинтересно. Кроме Мамочки — я знаю и могу подробно рассказать все её платья, туфли, бусы, шляпы, их немного, но они все очень красивые — я ни у кого таких не видела! А Бабушка говорит: ваша Мама украсит любое платье!

И сейчас я разглядываю все эти прекрасные платья, туфли, шёлковые рубашечки и удивляюсь: как я раньше могла не замечать вещи? А Ёлка как будто подслушала мои мысли и говорит:

— Никогда у нас не было таких красивых вещей! Никогда! Только до войны у меня были шёлковые трусики, но они были одноцветные!

Совсем недавно я случайно услышала, Бабушка сказала Мамочке:

— Вавочка, у Ниночки осталась только одна ночная рубашка! Это невозможно, когда воспаление лёгких, она в одной лежит, а другая сохнет. Я из своей ей рубашку перешью.

— Но у тебя одна ночная рубашка! — говорит Мама.

— Посплю пока в старом сарафане — он уже весь как сито, ходить в нём нельзя!

И совсем недавно у нас было только по одному платью.

Когда я очень удивляюсь, я забываю дышать, и сейчас я не дышу — в самом низу моей стопки лежат шёлковые трусики, они в каких-то чудных цветочках, цветных разводах — я даже представить себе не могла, что трусики могут быть прекрасными! Я начинаю дышать, быстро снимаю свои трусики и надеваю эти, прекрасные! Ёлка смотрит на меня, хмурится, потом тоже быстро снимает свои трусики и надевает подарочные — они у неё тоже прекрасные!

Бабушка хлопает в ладоши, прижимает руки к груди, она смеётся, но, как всегда, непонятно — она плачет или смеётся, хотя она, как и все мы, хохотушка.

— А ты почему не надеваешь? — спрашиваю у Анки.

— Я их поберегу! — объясняет Анночка.

— Для чего их беречь? — Ёлка делает кривую голову и тонкие глаза. — Смешно!

— Вот будет праздник — я их надену! — Она так спокойно и уверенно говорит, как взрослая.

— Мамочка! Девочки! — зовёт Мама из столовой.

Мы вбегаем в столовую. Между обеденным столом и Папиным «письменным» стоит Мамочка — я никогда не видела её такой прекрасной!

На ней большая белая, с волнистыми полями и чёрной лентой блестящая шляпа, она как будто сплетена из белых и немножко чёрных лент, моё любимое платье, на шее белые новые бусы, на руках новые длинные белые шёлковые перчатки с чёрными пуговками, левая рука согнута — на ней висит новая чёрная кожаная (так Бабушка сказала) сумка, на ногах новые замшевые туфли на блестящем каблуке, и весь носок у них как будто обсыпан конфетти! Все хлопают в ладоши, я тоже, но я ничего не могу сказать, хочу, но не могу — потому что я не могу найти слов, правильных слов, для моей любви и восхищения!

Мы ложимся спать. Я сижу в ночной рубашке на своей кровати и разглядываю трусики и брошку-пароход, они рядом на стуле. Не буду ложиться, если лягу, сразу засну, а мне ещё хочется всё вспомнить и посмотреть на свои трусики и пароход!

Взрослые часто говорят, что у них что-то не помещается в голове, у меня всегда в голове всё помещается! И сегодня Папка привёз такой замечательный сюрприз — он весь поместился у меня в голове, я сижу и всё вспоминаю.

Входит Бабушка, у неё мокрые глаза и руки прижаты к груди.

— Жоржик! — Она говорит очень серьёзно, ласково, и мне опять кажется, что ей трудно не плакать. — У меня лет тридцать не было таких красивых, удобных, мягких туфель! Большое вам спасибо! И они мне удивительно по ноге!

— Я рад, Надежда Ивановна. — Папа кивает головой и немножко смущается.

— Посмотри, Мышка, я думаю, тебе понравится! — И Папа что-то протягивает Маме.

Мама не просто охает, а прижимает «это» к лицу, и я вдруг вспоминаю: война, Свердловск, сорок третий год, лето, Мамин день рождения, Папин подарок, который дарит Ёлка, и что-то блестящее, прекрасное, лёгкое, жёлтое летит над столом — крепдешиновая косынка! И сейчас и тогда Мама прижимает «это» к лицу. Потом она ставит «это» на рояль, я вздрагиваю — Мамочка очень бережёт рояль. Мы все — нас трое и Бабушка — подходим к роялю и видим: на рояле стоят игрушечные, волшебные, маленькие-маленькие ярко-жёлтые босоножки.

— Это Мишке на следующее лето, — объясняет Папа.

— Правда, они похожи на сыроежки?! — У Мамы немножко хриплый голос.

Два радиоприёмника, большой и поменьше, пишущая машинка с русскими буквами и пишущая машинка с английскими буквами, машинка для точки карандашей, чемодан с «отрезами материалов»… Папа говорит:

— Мышка, только что открылось академическое ателье, может, ты сошьёшь себе там несколько платьев, а то ведь у тебя уже совсем ничего нет!

Мамочка открывает следующую коробку… а там шёлковые перчатки — длинные, короткие, белые, чёрные, жёлтые, коричневые, с полосками, с дырочками, с пуговками, с кнопками. Мама охает! И шёлковые чулки. Мама опять охает, а под чулками коробочка — Мамочка её открывает и говорит:

— Жоржик, милый, ну как ты догадался?!

В коробке бусы — это называется «бижутерия», — они все три одинаковые по форме, но разные по цвету — белые, нежно-голубые и нежно-зелёные.

Лучше всего — Мамочка между столами в Папиных сюрпризах и босоножки-сыроежки. Они стоят сейчас на рояле — это чудо, как Мишенькины пальчики и брошка-пароход!

Я думаю: на свете нет брошки лучше!

Потому что это па-ро-ход!

Мальчик Алёша

Мы ужинаем, Бабушка вдруг говорит:

— Дети, завтра пойдём в Ботанический сад.

Анночка спрашивает:

— А можно, Алёша с нами пойдёт?

Бабушка говорит, что нельзя, потому что Алёшина бабушка разрешает ему без неё быть только во дворе с Анночкой или у нас дома.

Наши соседи по лестнице очень странные люди — они похожи на засохшие растения, но почему-то их совсем не жалко, и когда о них думаешь, то о них совсем нечего подумать — они ни с кем не разговаривают, не улыбаются, не смотрят в глаза, а когда с ними поздороваешься, тихо и безразлично говорят: «Здравствуй».

Зимой, когда ещё была война, к ним приехал внук Алёша — и он оказался весёлый, добрый, хороший и даже красивый — совсем-совсем на них не похож! Он на несколько месяцев младше Анночки и немножко ниже её, но они оба красивые — только Анночка беленькая, а он чёрненький. Бабушка их скоро познакомила, они так подружились и стали почти всё свободное время проводить вместе. В школу-то они ещё не ходят!

Я увидела их первый раз вдвоём зимой во дворе. Они стояли рядом: пальто, и валенки, и шапки — всё белое — и смеялись — в снегу же поваляться — это так здорово! Подхожу к ним и спрашиваю:

— Хорошо повалялись?

Алёша вдруг сделал такой небольшой шаг вперёд и в сторону — получается, перед Анночкой, — это было странно — он выпрямляется, вскидывает голову и смотрит мне прямо в глаза, спокойно смотрит, но я сразу понимаю: он заслоняет Анночку от меня, он защищает её… от меня!

И в груди у меня что-то закололо!

Мамочка уже покормила Мишеньку и ужинает с нами — это так хорошо, без неё всё мне кажется немножко ненастоящим.

— Бабушка сказала, что вы теперь с Алёшей в шахматы играете? — спрашивает Мамочка Анку. — Нравится тебе?

— Очень! — радуется Анночка.

— Могу себе представить их шахматы! — Ёлка хмыкает и пожимает плечами.

— А кто же чаще выигрывает? — спрашивает Папа.

Анночка задумалась, потом говорит:

— Не знаю!

— Очень интересно! — говорит Папа, и сразу видно, что ему очень интересно. — Вы сегодня играли?

— Играли, — кивает Анночка.

— Ты играла белыми или чёрными?

— Белыми.

— И какой же ты сделала первый ход?

— Е2 — Е4.

— Прекрасно! Дальше что?

— Дальше мы ели друг у друга — пешки ели, слонов ели, коней и ладьи!

— Дальше, когда много всего съели, что было потом?

— Потом… — Анночка немножко думает и говорит: — Алёша съел моего короля.

— Очень интересно! — радуется Папа. — И что было потом?

— Мы играли дальше, ведь ещё остались фигуры, — объясняет Анночка.

— Так-так! — Папа просто в восторге. — Доедали оставшиеся фигуры!

Мамочка закрыла лицо руками. Я чувствую — хохочет, но старается хохотать тихо.

— Вы что, с ума сошли? Обалдели? — кричит Ёлка, она редко кричит, а сейчас от возмущения вся стала красная. — Если вы съели короля, это всё! Конец партии! Нельзя играть без короля!!!

Мамочка снимает очки и вытирает платком глаза. Потом надевает очки, смотрит на Папу, и они начинают хохотать вместе.

— Анночка, извини. — Мама сквозь смех еле говорит. — Это мы не над тобой смеёмся… просто мы с Папой… вспомнили… как мы с ним в шахматы играли… нам они так нравились!

— И мне шахматы очень нравятся! — радуется Анночка.

— Да какие это шахматы?! — кричит Ёлка. — Это жуткая глупость, а не шахматы!

— Ну, деточка, так ли уж это важно! — вдруг говорит Бабушка. — Ну съели они короля — разве в этом дело? Важно, что у неё теперь есть друг! Они вместе играют, гуляют, я её во двор с ним совершенно спокойно отпускаю, как с Ниночкой.

Я вздрагиваю — «как с Ниночкой»! Значит, Бабушка думает, что Алёша… он что?., он Анночке… как я?

— Алёша такой хороший мальчик! — радуется Бабушка. — Очень хороший, добрый, воспитанный!

Я молчу, а в груди у меня что-то колет.

— Оба они — просто загляденье! Чудная пара! — Бабушка улыбается и кивает головой. — А как они хорошо играют — я ими просто любуюсь!

— Особенно в шахматы они хорошо играют! — Я всегда стараюсь молчать, когда Бабушка Алёшу хвалит, но сейчас у меня в груди так сильно что-то колет, что я не могу молчать.

И я думаю: до чего же мне надоел этот «мальчик Алёша»! Знаю я, что он хороший, о-очень хороший, и Анночка его любит. И он её любит.

Но он мне надоел, как говорит Мамочка, «хуже горькой редьки»!

Надоел! Страшно надоел!!!

А ведь никому не расскажешь!

Как смеётся зайчик

Мамочка покормила своим молоком Мишеньку и посадила его на их с Папой кровать — она широкая, называется «полутораспальная». Я стучу по буфету.

— Заходи, Нинуша, заходи! — говорит Мамочка.

— Можно, я с ним посижу? — спрашиваю.

— Посиди, милая, только на руки его не бери, — предупреждает Мама. — Он стал очень тяжёлый. А я пойду пелёнки простирну.

Я сажусь рядом с Мишенькой на кровать, Мамочка собирает пелёнки и уходит за буфет. Я беру Мишеньку за руку, он тянется второй рукой, улыбается и нежно-нежно гладит меня по лицу. Смеётся. Какой у него удивительный смех — он очень мелодичный^ но это не просто музыка, а что-то ещё! Мамочка говорит, что он смеётся как зайчик! А я не знаю, как зайчики смеются, но когда Мишенька смеётся и гладит тебя по лицу, хочется выдохнуть: «Ой», потом «Ах», — взять его на руки, гладить и целовать! Но нельзя! Во-первых, Папа говорит, что «сюсюканье» с мальчиком до добра не доведёт! А Мамочка с Бабушкой говорят, что мы можем только гладить его по головке и играть его пальчиками. «Вас трое, а он один, вы его своими ласками замучаете!» Я помню, что в Свердловске, в эвакуации, Бабушка то же самое говорила про Лёвочку. Он жил в соседней комнате, его Ревекка родила, и он почти каждый день приползал к нам в комнату.

Странная история произошла у меня с Лёвочкой. Я очень хорошо его помнила — лицо, рубашечку, голую попу. Но с тех пор, как родился Мишенька и Мама стала сажать его на кровать, я пытаюсь вспомнить Лёвочку… и не могу! Как только я пытаюсь вспомнить, мне кажется — вот, я вижу его лицо, но оно сразу расплывается и превращается в Мишенькино.

Мамочка говорит, что Мишенька ей послан «в награду»! Он самый спокойный из всех четырёх детей. Когда ночью он хочет есть, он никогда не плачет, он начинает тихо сопеть. Тогда Мама быстро вскакивает с кровати, вынимает его из коляски, а коляска в пятидесяти сантиметрах от кровати, кладёт Папе на ноги — а у Папы сон как у меня, — меняет ему пеленки и кормит молоком. А Мишенька ей улыбается.

Правда, с Мишенькой произошла одна история, которая очень удивила Маму. Это было в январе сорок пятого года, Мишеньке был примерно месяц. Мама его покормила, хотела пелёнки сменить, но у неё что-то закончилось, и она оставила его открытым, побежала в ванную, крикнула Папе: «Последи за Мишенькой!» Вернулась, проходит между буфетом и роялем к себе в спальню и видит: в открытом рояле вода.

— Жоржик, откуда в рояле вода?! — Она очень удивилась. Очень!

— Мишка написал! — И Папа победно усмехнулся.

Так рассказывала нам это Мамочка.

— Но от Мишки до рояля почти метр! — Мамочка рассказывала, что никак не могла понять: ну как он мог туда написать?

— Мышка, это мальчик! — сказал Папа. — Вот его пися, вот он писает! — И Папа начертил в воздухе дугу. — А вот он рояль!

Мама говорит, что они так смеялись, на какой-то момент даже о Мишке забыли!

Раньше Ангелом была Анночка, теперь она стала Принцессой — так её Папа зовёт.

А теперь у нас Ангел — Мишенька!

Опять лагерь

Мне очень не хотелось ехать в лагерь — опять Анночки не будет, потому что, как и в прошлом году — так Мамочка объяснила, — Папа с трудом даже две путёвки достал. Но зато там будет эта дурацкая Соня, наша пионервожатая, с ней надо воевать, а я не люблю воевать, но иногда приходится. Ёлка сказала, что, может, Сони совсем и не будет. Я очень удивилась: как это, лагерь будет, а Сони не будет! Потом, там очень скучно и только один родительский день!

И мы опять стоим на платформе, нас очень много. Опять эта женщина дирижирует, а мы кричим: «До отхода пять минут, до свиданья, Гозенпуд!»

Нас опять с Ёлкой растаскивают по разным вагонам, но я уже знаю, как будет, а когда знаешь, то не так расстраиваешься! И вдруг я вижу: там, где должна стоять Соня, стоит совсем другая девушка. Я подхожу к ней ближе, у неё такое милое-милое, доброе лицо. И красивое! Она замечает меня и улыбается, я тоже ей улыбаюсь. Я очень рада, что она не Соня!

— Как тебя зовут? — спрашивает она, и голос у неё приятный.

— Нина, — говорю.

Она берёт меня за руку и спрашивает:

— Ниночка, мы сейчас войдём в вагон, я всех рассажу, хочешь со мной сидеть?

— С удовольствием! — Я говорю и улыбаюсь, я радуюсь, потому что она мне очень нравится.

Мы едем в лагерь, я сижу рядом с нашей пионервожатой, её зовут Наташа, она меня обо всём расспрашивает, а я ей всё рассказываю. Ей всё-всё интересно — и про нашу семью, и про школу, и про эвакуацию, и про то, что было до войны. Она иногда вздыхает, иногда гладит меня по голове, удивляется, как я могу помнить то, что было до войны. Я смеюсь и говорю:

— Я — это ерунда, а вот у нас Анночка в два года песню сочинила!

— А у вас дома кто-нибудь поёт? — спрашивает Наташа.

— Все поют, кроме Папы и Мишеньки, — говорю, — но самый лучший голос у Бабушки!

— Ты, наверное, очень хорошо поёшь, — говорит Наташа задумчиво.

И тут я чувствую: сейчас будет что-то не то.

— Спой нам, Ниночка, что хочешь, что любишь, спой, пожалуйста! — просит Наташа.

— Спой, спой! — вдруг кричат девочки вокруг, они тоже меня почему-то очень внимательно слушали.

Вот я и влипла — Элл очка объяснила, что это не значит к чему-то прилипнуть, а это значит — попасть в такую историю, в которую ты совсем не собирался попадать, и это тебе неприятно. Я не очень-то люблю петь незнакомым людям… и я никогда не пела в вагоне! Но ничего не поделаешь — придётся петь! И потом, они все такие симпатичные, надо спеть — я же не капризная и не кривляка.

— Я спою «Рябину», хорошо? — спрашиваю у Наташи.

— Замечательно! — радуется Наташа.

Я вспоминаю Бабушку, когда она поёт, и тоже стараюсь стать выше, строже и дальше от всех. Начинаю петь — я очень люблю эту песню, — но мне мешает стук в вагоне, и вдруг поезд останавливается и стук прекращается. И я слышу, как ко мне возвращается мой голос, и тогда мне так легко и хорошо петь! И я пою всё лучше и лучше, и мне всё проще и проще петь! Вагон дёргается, опять едет и стучит, но мне это уже не мешает, голос у меня стал сильный и пухлый, и он возвращается ко мне через стук вагона.

Спела! Совсем неплохо спела! И вдруг все как захлопают — вокруг собралось очень много народа. Я смущаюсь, а Наташа меня обнимает и говорит:

— Девочки, давайте выберем Ниночку председателем совета отряда!

Какой ужас! Вот это я влипла по-настоящему: песню спеть можно, но… Председатель совета отряда — зачем мне это надо?.. И в лес не смогу так часто бегать!

— Выбираем, выбираем! — кричат девочки.

Наташа смотрит на меня, смеётся и говорит:

— Ниночка, теперь ты председатель совета отряда!

Наверное, у меня становится какое-то неправильное лицо. Наташа опять смеётся, гладит меня по голове и говорит:

— Ты умная, добрая, сестрёнок своих любишь и брата — вот если девочки поссорятся, ты ведь их помиришь?

— Конечно помирю! — Я говорю это очень уверенно, потому что знаю: обязательно помирю.

Мне в этом году в лагере совсем не плохо, хоть никаких кружков опять нет и купаться нас не водят, но всё знакомое, Наташа очень хорошая, опять Тася — главная пионервожатая, она такая симпатичная! Узнала меня и говорит, смеётся: «Ты у нас теперь начальство!» — потому что я два раза в день теперь на линейке ей рапортую. Утром: «Десятый отряд построился! К проведению дня готов!», и вечером: «Десятый отряд для проведения вечерней линейки построился!» Но вот плохо, что я не могу ей отдать пионерский салют — мне очень нравится пионерский салют! И галстук нравится, но я ещё не пионерка, я октябрёнок, мне только восемь лет, а в пионеры принимают в десять, тогда у меня тоже будет пионерский галстук! И я буду Тасе отдавать пионерский салют!

И теперь я не могу вечером говорить Ёлке «спокойной ночи», потому что я должна как председатель совета отряда следить за «порядком отхода ко сну»! Сначала я расстраивалась, а потом привыкла: мы с Ёлкой после ужина встречаемся и всё друг другу рассказываем. А за «порядком отхода ко сну» я слежу так: вот сыграли отбой — мы идём в свою палатку, там холодно, и я знаю, что простыни будут влажные и противные, но я их не боюсь, я на второй день придумала: надо быстро лечь и сразу всё к себе прилепить — тогда, только ты положишь голову на подушку, уже другой день и играют побудку. А «порядок отхода ко сну» у нас такой: девочки сразу начинают играть в каких-то дурацких «мертвяков» и рассказывают совсем непонятные и «страшные» истории, а я быстро ложусь и сплю.

В первые дни девочки стеснялись играть, но и спать не ложились. А мне ужасно хотелось спать! Тогда я решила с ними поговорить.

— Девочки, — говорю, — если вам хочется перед сном во что-то поиграть, но не до потолка, или поговорить — играйте, говорите, свет выключайте, а я буду спать, хорошо?!

Девочки ужасно обрадовались.

— А мы тебе не будем мешать спать?

— Нет, нет, совсем не будете! — радуюсь я и добавляю: — Я очень крепко сплю! Но вы играйте не очень громко и не очень долго. Если вожатые придут, у нас будут неприятности!

Сегодня Ёлка ко мне подходит после завтрака — у неё очень хитрое лицо — и говорит:

— А завтра будет родительский день!

— Завтра?! — Я очень удивляюсь и очень радуюсь.

— Да! — У Ёлки очень торжественное лицо. — Они в этом году сделали два родительских дня, ведь у нас не обычная смена, а санаторная — сорок дней!

— В прошлом году тоже была санаторная! — говорю мрачно. — А родительский день был только один — совсем обалдели!

— Ну вот, они исправились! — смеётся Ёлка. — Завтра Мама с Папой приедут!

— А как же Мамочке Мишеньку кормить? — пугаюсь я.

— Мишеньке уже восьмой месяц, у Мамочки стало мало молока! — Ёлка говорит совсем как взрослая. — Осталось одно утреннее кормление. Дядя Миша велел его сохранить подольше! Остальные кормления — всякие там кашки.

И настал родительский день! Уже когда я бежала на линейку, я заметила, что лагерь изменился — как-то его украсили и ещё что-то непонятное. Я поймала Ёлку до завтрака и спросила про непонятное.

— Это всякие соревнования, аттракционы, ну, всякие интересные вещи! — Ёлка так важно сказала, а я подумала, что соревнования — это очень интересно! Наверное, можно будет побегать и попрыгать!

После завтрака на автобусах привезли родителей. И вот Мамочка с Папой. Я к ним помчалась, они оба меня обняли, а Папка меня как подкинет наверх и застонал, притворяется:

— Какая Мартышка стала тяжёлая, просто толстая Мартышка!

Мы хохочем, потому что я очень худая и ко мне часто пристают: «Ой, какая ты худая!»

Подходит Ёлка, у неё важный и загадочный вид. Родители обнимают её, а она вдруг непонятно откуда достаёт небольшой пакетик, протягивает его Маме и говорит:

— Это небольшой сюрприз!

Мама разворачивает пакет — а там конфеты, нам в полдник иногда дают конфету, и вот она их все собрала и теперь дарит родителям!

Я ужасно расстроилась и рассердилась: тоже мне старшая сестра, ведь могла мне рассказать, я бы тоже конфеты собрала! И я начинаю быстро и сильно думать. И придумала!

Мамочка говорит:

— Спасибо, Елочка, мы очень тронуты!

Они «тронуты»! Хорошо!!!

— Пойдёмте, я вас сейчас чем-нибудь угощу! — говорю я спокойно.

— Ну, Нинуша, совсем не обязательно нас чем-то угощать! — И Мамочка гладит меня по голове.

Мне так хорошо, когда она меня гладит, но я говорю строго:

— Обязательно!

И веду их к яблоку — я его почти сразу заметила и подумала: оно большое, висит очень высоко, его без рук не укусить. А с руками нельзя! Но я уверена: сейчас посмотрю, подумаю, придумаю… и укушу — мне для Мамочки надо, она очень любит яблоки.

— Да-а! — качает головой Папа. — Вряд ли мы здесь угостимся! Мартышка, оно очень большое — челюсть можно вывихнуть!

— Не вывихну! — говорю я мрачно.

— И очень высоко висит! — расстраивается Мамочка.

Около яблока стоят какая-то пионервожатая и три мальчика в очереди. Подхожу к пионервожатой, говорю вежливо, но очень уверенно:

— Я — четвёртая!

Она смотрит на меня и печально кивает головой.

Я обо всём забываю, смотрю на яблоко и на то, как его пытаются укусить. Даётся три попытки. Первый мальчик, довольно высокий, стоит под яблоком, прыгает, яблоко на верёвке отлетает в сторону. Пионервожатая успокаивает его, как качели, оно опять висит — мальчик опять прыгает. Третий раз — то же самое, он уходит.

Второй мальчик отходит от яблока, разбегается, не допрыгивает, ударяет яблоко лбом, оно отлетает в сторону, возвращается назад, но, как маятник у нас в стенных часах, отлетает в другую сторону. Мальчик подпрыгивает, но ему не допрыгнуть — слишком высоко. Женщина возвращает яблоко на место, мальчик прыгает и отходит. Но я уже всё поняла и всё придумала, и помог мне придумать этот второй мальчик! У меня сильно бьётся сердце, я сейчас укушу яблоко — только скорей бы этот третий ушёл. Он не укусит, он всё делает как первый. Всё! Три попытки кончились!

Моя очередь. Я подхожу к женщине и прошу её:

— Будьте добры, не подходите ко мне, чтобы яблоко вернуть, я буду подряд прыгать два или три раза, ведь это и есть три попытки?

— Да-а, три попытки! — Она очень удивилась.

— Спасибо, большое спасибо! — И я ей улыбаюсь.

Она тоже улыбается растерянной улыбкой и отходит довольно далеко.

Я тоже отхожу далеко от яблока и смотрю: моя дорожка к яблоку должна быть продолжением хода маятника, когда я ударю его головой. И я уже наметила себе место, где надо подпрыгнуть, чтобы точно ударить яблоко головой. Всё! Помчалась!

Бегу, подпрыгиваю в нужном месте и ударяю яблоко лбом и носом — значит, чуть выше, чем нужно, подпрыгнула. Яблоко летит туда, куда надо. Я отбегаю назад, но недалеко и слежу за яблоком. Оно летит обратно, я точно запоминаю, где оно было ниже всего, — по земле запоминаю. Оно долетает почти до меня — нитка длинная и летит обратно! Всё! Сейчас я его поймаю!!! Оно долетает с той стороны до самого высокого места и летит обратно. Я бегу, подпрыгиваю чуть раньше места, которое я заметила на земле, и чуть выше, с широко раскрытым ртом. Яблоко ударяет мне прямо в рот своим закруглением, близко к черенку. Я быстро и очень сильно кусаю, очень сильно дёргаю… и стою на земле с яблоком в зубах!

— Да-а! — говорит Папа задумчиво. — Не думал, что получится! Надо было фотографировать. А яблоко надо помыть, — заканчивает он.

— Сейчас помою! — Я от радости просто кричу. — Стойте, никуда не уходите, я быстро! — И мчусь на кухню — я знаю, где она.

Вбегаю, там несколько толстых женщин, они смотрят на меня с удивлением. Я быстро говорю:

— Яблоко укусила! Мне надо его помыть и Маме подарить!

Женщины охают. Одна из них говорит:

— Такая малышка… укусила — давай помою!

Она моет яблоко, я беру его, кричу «спасибо» и мчусь обратно.

Папа достаёт из кармана перочинный ножик, отрезает надкушенное и отдаёт мне. Я отдаю яблоко Мамочке, она предлагает:

— Оно большое, давайте разделим на четверых!

— Терпеть не могу яблоки! — говорит Папа.

— И я не очень люблю, — говорит Эллочка.

— А мне совсем не хочется! — говорю я.

Мама смеётся, берёт яблоко и говорит:

— Нинуша, как ты здорово это придумала с прыжками и как точно сделала, ведь без всякой тренировки!

— Пошли! — говорю я гордо. — У меня для вас есть ещё одно угощение!

Когда мы шли к яблоку, я заметила, как ребята скачут в мешках, — ну уж тут-то я всех обскачу. И я веду их к соревнованию в мешках.

Пришли. Я подхожу к женщине, которая здесь всем распоряжается, и спрашиваю:

— Скажите пожалуйста, а какой приз, если выиграю?

— Кулёк с изюмом! — говорит женщина.

Я говорю нашим:

— Ждите! — И становлюсь в очередь.

Прыгают все, бедные, очень плохо — путаются в мешке, падают сами, мешок с них падает. Здесь выиграть очень просто, думаю. Прыгают по двое. Подходит моя очередь. Смотрю на девочку, с которой буду прыгать, — чуть выше меня, глаза растерянные. Надеваю мешок, быстро допрыгиваю до конца, получаю кулёк с изюмом и даю его Папе. Папа смотрит на кулёк, на меня и вдруг говорит:

— А почему с тобой прыгала такая дохлая девочка, ты её специально выбрала?

— Я никого не выбирала! — Папка вечно что-нибудь придумает.

— Жоржик! Жоржик! — смеётся Мамочка. — Там очередь, никого нельзя выбрать, ты же всё видел! А девочка обыкновенная, просто Нинуша у нас очень ловкая и быстрая!

— Ты фотографировал? — спрашиваю Папу.

— Фотографировал, — улыбается Папа.

— Пошли на Бабушкину поляну! — говорю.

И мы с Ёлкой ведём их в лес, на поляну, где ровно год назад мы сидели с Бабушкой и ели чудный черничный пирог, который она испекла рано утром и днём привезла нам в лагерь прямо в чудо-печке.

Мы сидим в лесу, на поляне, Мамочка ест яблоко, Папа что-то Ёлке рассказывает, а я думаю: ведь год назад, когда мы сидели с Бабусей на этой поляне, была война, она ещё не закончилась, и не было Мишеньки. Правильно Мамочка сказала тогда, в День Победы: теперь все люди будут счастливыми!

И у нас появился Мишенька, я с сентября пойду в Эллочкину школу на Безбожном — это очень хорошая школа, и в лагере хорошо, и Сони нет.

И осенью нам с Анночкой сошьют новые пальто, и не только зимние, но и демисезонные! И я стала лучше петь и немножко могу аккомпанировать себе на рояле!

И теперь мы все счастливые!

Костёр

Бывает, что ты ждёшь чего-то не очень приятного и интересного, а получается всё очень хорошо. Но бывает и наоборот!

Несколько дней назад у нас был после ужина костёр. Уже темнело, нас, весь лагерь, привели на большую поляну, а там много толстых дров горит, и огонь поднимается высоко-высоко — это очень красиво и даже волшебно! Я никогда не сидела около костра!

Нас посадили вокруг него довольно далеко, по отрядам. Мы сидим, молчим, все смотрят на огонь и на искры, которые разлетаются от огня высоко и далеко в небо. Я смотрю и думаю: так можно долго-долго сидеть, смотреть на огонь, и в голове нет никаких мыслей — там всё время меняются картинки, это очень хорошо, спокойно, но совсем не скучно!

— Давайте что-нибудь споём! — вдруг предлагает какой-то женский голос.

Все кричат:

— Давайте! Давайте!

— У нас в отряде Ниночка замечательно поёт! — слышу Наташин голос. — Ниночка, спой «Рябину»!

Вот ведь как я влипла со своим пением в поезде! Но придётся петь, отказаться просто невозможно! И я начинаю петь, радуюсь, со мной пытаются петь несколько голосов, но сразу перестают — им очень низко, у меня низкий голос, я, правда, могу петь и очень высоко, но «Рябину» мне нравится петь низко. Девочки низко не поют, а мальчишки, по-моему, вообще не умеют петь — они умеют только драться и плеваться!

Я пою — хорошо петь, когда тебе никто не мешает! И вдруг на втором куплете вступает голос — низкий, хороший и поёт очень чисто. Я сразу начинаю внимательно и сильно искать, откуда идёт голос, кто поёт? И нахожу. Это взрослая женщина, я её не знаю, может, на кухне работает, но поёт хорошо. Она видит мой взгляд и так радостно мне кивает — я тоже ей киваю и сразу стучу себя по груди и показываю два пальца, потом указательным пальцем на неё машу и показываю один палец. Она улыбается, сразу кивает головой, и я знаю: она поняла, следующий куплет она поёт первым голосом, а я вторым.

Мы дома, когда поём вместе, часто так делаем — стучим себя по груди и показываем один палец. И все понимают: ты сейчас будешь петь первым голосом, если два пальца — будешь петь вторым. Так очень здорово, потому что иногда нужно укрепить первый голос, иногда второй, а иногда, когда песня длинная, хорошо просто меняться голосами.

И мы начинаем третий куплет (дома мы поём семь куплетов): «Грустно, сиротинке, я стою, качаюсь, как к земле былинка, к тыну пригибаюсь!» Как хорошо у нас получается! Голоса почти сливаются, я убираю звон из своего голоса, убираю силу — и тогда они сливаются. Никогда не пела с чужим человеком, а вот, оказывается, можно очень хорошо петь, надо только немножко под него подстроиться. Хорошо получается на два голоса — жаль, мы уже начинаем предпоследний куплет. Мы всё время смотрим друг на друга, и вдруг она стучит себе по груди и показывает два пальца: она хочет, чтобы в последнем куплете первый голос пела я! Я киваю головой.

И вот начинается последний куплет. Я не убираю из голоса звон и силу, не убираю — это первый голос, и кажется, что наши голоса взлетают вместе с искрами и огнём высоко-высоко! Спели. Все хлопают и кричат!

Потом мы поём вместе с ней на два голоса «То не ветку ветром клонит», «Куда, куда, тропинка милая, куда ведёшь, куда зовёшь?». И я думаю: всем ведь сейчас, наверное, хочется попеть, надо придумать что-то для всех.

И после «Сулико» я предлагаю, громко предлагаю:

— Давайте все вместе споём, все-все, — я возьму повыше, и все смогут петь. Будем петь «Ночь тиха».

И я начинаю:

Ночь тиха, не видна в небе луна,

Как усталый солдат, дремлет война.

И тут уже, по-моему, все-все поют:

Только вдали за рекой

Где-то боец молодой

Песнь поёт, и звучит тихо она.

Я очень люблю эту песню — мы часто её дома поём, и у нас очень хорошо всё звучит и хорошо всё получается. Я всегда бываю так счастлива, когда мы дома все вместе поём! И сейчас я счастлива — как это замечательно, когда поёт много много людей, и мне кажется, что, когда мы сейчас пели все вместе, все были счастливы.

Какая я была дурочка — не хотела петь в вагоне, не хотела петь у костра…

А это так прекрасно!

Эллочка помогла

Со мной случилась одна неприятность. У нас в лагере был замечательный костёр, всё было так неожиданно и чудесно! На следующий день Ёлка меня похвалила, она ужасно смешно сказала: «за организацию мероприятия». Мы с ней страшно хохотали, но вообще Ёлка не так уж и часто хвалит — и мне было очень приятно. А после мёртвого часа весь наш отряд с Наташей пошёл в лес — правда, мы ушли недалеко. Я здесь почти каждый день бываю одна или с Ёлкой, но всё равно, прекраснее леса на свете только музыка.

Мы сели на полянке рядом с Бабушкиной, и я стала рассказывать, как мы с Ёлкой в Свердловске, в эвакуации на «Уралмаше», летом ходили в лес. Вот мы шли первый раз. Идём по узкой дорожке, а со всех сторон чудный лес с цветами, бабочками и земляникой. Одна бабочка пролетела от меня совсем близко, низко и полетела в лес. Я за ней — и наткнулась на колючую проволоку! Я очень удивилась, потому что её не заметила. Оказалось, что по всей дороге слева и справа натянута колючая проволока и в лес войти нельзя. Я расстроилась, даже остановилась, а Ёлка стала меня утешать и сказала, что после войны её снимут.

Наташа внимательно слушала и сказала, что я очень хорошо рассказываю. После ужина мы с Ёлкой поболтали, вспомнили Свердловск, наши прогулки в лес. В общем, получился чудный день! Сыграли отбой, мы пошли в свои палатки, девочки сразу стали играть в «мертвяков», а я пощупала простыни — ух какие они были холодные и влажные! Завтра пойду в камеру хранения и возьму там из своего чемодана кофточку, буду в ней спать. Села на кровать близко от подушки — сейчас от моего тепла здесь немножко нагреется. Сижу, спать хочется, но и нагреть хочется! Вдруг в палатку входят две женщины — одна незнакомая, а вторая — та, с которой мы вчера пели у костра. Они меня сразу видят, быстро ко мне подходят, та, с которой мы пели, берёт меня за руку и говорит:

— Ниночка, мы уже небольшой костёр разожгли, пойдём попоём!

Я ужасно растерялась, сижу как дурочка и молчу. Та, которая со мной пела, говорит:

— Не бойся, мы с вожатыми договорились… мы немножко, пару песен.

Встаю, иду за ними. Приходим к костру — он не намного меньше вчерашнего, но вчера вокруг него сидели мы, а сейчас сидят взрослые.

Та, с которой мы пели, садится, сажает меня рядом и говорит смущённо:

— А меня тоже Нина зовут.

Я почему-то обрадовалась и говорю:

— Как здорово — обе Нины!

И мы начинаем петь, мы поём много разных песен, и русских народных, и военных. С Ниной хорошо петь, а теперь мы ещё сидим рядом — это правильно для пения на два голоса, быть рядом. Нам иногда подпевают. Но я чувствую, что со мной что-то не то, не сразу чувствую, но всё сильнее и сильнее: очень жарко груди, очень холодно спине и как будто немножко тошнит. Нина замечает что-то и говорит:

— Давай спинку потру, зябко тебе?

Какая-то вожатая (Наташи нет) говорит:

— Ниночке спать пора, да и прохладно, иди спать!

Я встаю, улыбаюсь всем и говорю:

— Спасибо, так хорошо попели! Спокойной ночи!

Они чуть не хором мне отвечают:

— Это тебе спасибо!

Иду в лагерь, даже бежать не могу, захожу в палатку… а все уже спят.

На следующий день всё прекрасно — вкусный завтрак, нас здесь очень хорошо кормят, так мы с Ёлкой считаем. Потом мы опять с Наташей и всем отрядом гуляем по опушке леса. Лес всегда разный — вот ты входишь в него в том же месте, но что-то изменилось! Он всегда разный, но всегда прекрасный! После обеда мы с Ёлкой обсуждаем, какой сюрприз приготовить Мамочке с Папой на родительский день. После ужина я иду в камеру хранения, и мне выдают там мою кофточку — теперь спать будет теплее.

Играют отбой, и почти с последней нотой в палату входит Нина с другой женщиной. Я так и села на кровать. Они быстро подходят, Нина берёт меня за руку, улыбается, тащит к выходу и при этом говорит:

— Со всеми договорились, Ниночка, не волнуйся — сейчас от души напоёмся!

Мы опять поём у костра — теперь я в кофточке и спине не так холодно, но быстрее, чем вчера, мне становится не по себе: опять жарко груди, спине всё равно холодно и тошнит сильнее, чем вчера. Мы уже довольно долго поём, и я вдруг понимаю: надо скорей идти и ложиться. После очередной песни я встаю и говорю:

— Большое спасибо, но мне уже пора! Спокойной ночи!

Все сразу засуетились, громко мне говорят разное: «Конечно, иди спать!», «Это тебе большое спасибо!», «Наверно, замёрзла», «Спокойной ночи!».

Машу им рукой и тащусь в лагерь. Медленно иду — тошнит. Пришла — все спят. Вот хорошо, думаю, а то мне сейчас совсем не хочется разговаривать! Я снимаю кофточку, кладу её на подушку — подушка холодная и влажная, не хочется на неё ложиться. Раздеваюсь и ложусь.

Утром просыпаюсь от горна — побудка, быстро одеваюсь, подгоняю девочек, бежим на линейку, рапортую Тасе. Но помню всё, что было вчера вечером, — ив груди помню, и в голове помню! Надо что-то придумать, так я больше не могу, но и жаловаться взрослым нельзя: Нина же не виновата, что я… слабоватая оказалась. Надо посоветоваться с Ёлкой.

После завтрака встречаю её и всё рассказываю. Я никогда не видела Ёлку в таком бешенстве!

— Вот чертовки! Дуры толстые! Идиотки! — Она сквозь зубы просто шипит, глаза у неё светлеют и леденеют, а ноздри — как у Мамочки, когда она очень сердится.

Но вдруг лицо у неё становится растерянным, она хватает меня за руку и быстро спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь? Сейчас как ты себя чувствуешь?

— Неплохо! — говорю и улыбаюсь, чтобы она так не расстраивалась.

– «Неплохо!» — повторяет она мрачно.

Она меня очень внимательно оглядывает, опускает голову, думает. Я жду.

Ёлка поднимает голову. Я так рада — у неё обычное лицо, только немножко тонкие глаза.

— Сделаем так! — Она говорит очень спокойно, и я понимаю, что всё будет теперь хорошо. — Сегодня сразу после ужина не жди отбоя, а сразу иди в палатку, там какие-то девочки уже будут обязательно. Ты им скажешь: «Девочки, я сегодня немножко устала и сейчас лягу спать». И быстро ложись!

— А если девочки начнут… что-нибудь про… лазарет? — Я расстраиваюсь, потому что зачем мне лазарет?!

— А ты им ответишь, вернее, засмеёшься и скажешь: «Ну какой лазарет? Просто я вчера не выспалась!» И они это знают, потому что вчера заснули, а тебя ещё не было.

— И позавчера меня не было, — добавляю я и смеюсь.

— Ух, чертовки! — Ёлка опять становится мрачная, но ненадолго. — Значит, повторяем: сразу после ужина приходишь в палатку, предупреждаешь девочек, что просто очень хочешь спать, быстро ложишься… ну а засыпаешь ты в ту секунду, когда кладёшь голову на подушку!

— Они придут, обязательно придут… и начнут меня будить, — говорю.

Тут у Ёлки становится такое лицо… оно всё больше морщится, и она через хохот с трудом говорит:

— Ну… пусть… будят!

Мы обе хохочем.

После ужина я бегу в палатку — там довольно много девочек — раскрываю кровать, надеваю кофточку и говорю:

— Девочки! Я очень хочу спать. А вы занимайтесь своими делами, как всегда.

— А ты не заболела? — спрашивает одна девочка.

— Что ты! — машу я рукой. — Я прекрасно себя чувствую, просто сегодня недоспала. Вы ведь заметили, все вчера заснули, а меня нет.

— Да-да! Мы заснули, а тебя не было! — несколько девочек сразу хором говорят.

— Ну вот! — радуюсь я. — Очень спать хочется, спокойной ночи!

И падаю на подушку.

Открываю глаза — надо мной очень много глаз. Ничего не понимаю, но по освещению понятно, что утро. Я моргаю глазами — глаза надо мной отодвигаются, я поднимаюсь на подушке, сажусь, прислоняюсь к спинке кровати — вокруг меня собралось очень много девочек, ну просто все, наверное. И у всех взволнованные лица!

— Что случилось? — спрашиваю.

— Ты что, не помнишь? — спрашивает одна девочка почти с ужасом.

— Что я не помню?

— Что вечером было!

— А что было вечером?

— Ты что, ничего не помнишь, что было, когда ты заснула?!

— Ну как я могу помнить, если я спала! — Я уже сердиться начинаю.

— Но ты говорила! Разве можно во сне говорить, если только не бредишь?

— И что я говорила?

Девочки молчат.

— Галя! — Я подружилась с одной девочкой, она спокойная и «рассудительная». — Я ничего не понимаю! Расскажи мне, пожалуйста, что случилось, когда я заснула.

Галя садится в ноги моей кровати, девочки рассаживаются рядом, и она рассказывает:

— Ниночка, ты ведь вчера раньше легла? Раньше, и сразу заснула. А мы тут играли, разговаривали, и вдруг приходят эти женщины, которые к тебе раньше приходили, и только они входят, играют отбой. Та, которая с тобой пела, спрашивает: «А где же Ниночка?» Мы ей говорим: «Она спит!» А та, которая с тобой не пела, говорит: «Ещё рано, мы сейчас её разбудим!» — и громко говорит: «Ниночка, просыпайся!» Ты спишь и не просыпаешься. Та, которая с тобой не пела, садится к тебе на кровать и очень громко говорит: «Ниночка, просыпайся!» Ты спишь. Она начинает трясти тебя за плечи — ты не просыпаешься. Тогда та, которая с тобой пела, говорит: «Может, не будем её будить — очень крепко спит!» — «Подумаешь, крепко спит! Попоём — ещё крепче заснёт! — И опять начинает кричать: — Просыпайся!» — и трясти!

— А вы что? — спрашиваю.

— Мы сначала растерялись, а когда она сказала «подумаешь…», мы решили позвать Наташу, — объясняет Галя. — Но эта, которая с тобой не пела, вдруг так разозлилась и говорит: «Сейчас она у меня быстренько проснётся!» Схватила тебя за плечи, посадила, к себе подтянула и как начнёт трясти и кричать: «Просыпайся! Просыпайся!» Мы очень испугались, а ты вдруг довольно громко и понятно, но с закрытыми глазами говоришь: «Пошли к чёрту!»

Я захохотала — остановиться не могу, так это всё неожиданно и смешно. Девочки тоже захохотали. И вдруг я смеяться перестала и думаю: неужели я могла так сказать?! Я спрашиваю у Гали:

— Неужели я их к чёрту послала? Ужас какой! Просто не верится. Взрослых людей взяла и послала к чёрту!

— Да-да! — хохочет Галя. — Ты очень чётко сказала: «Пошли к чёрту!»

— И что дальше было?

— Они обе так испугались… Эта трясти тебя перестала, руки отпустила, ты сразу бряк на подушку, на правый бок повернулась, спишь! — Галя очень довольна. — И они сразу убежали!

— Ну неужели ты ничего не помнишь? — удивляется одна девочка.

Тут я обозлилась и спрашиваю сухо:

— Неужели ты считаешь, что я могла наяву, то есть в сознании, а не во сне послать взрослых к чёрту?

— Нина очень хорошо воспитана, — говорит спокойно Галя. — Она нас хоть раз послала к чёрту?

После завтрака встретились с Ёлкой. Я всё ей подробно рассказала, и мы долго хохотали.

— Теперь они к тебе больше не придут! — сказала Ёлка.

— Ты уверена? — Мне очень хотелось ещё раз это услышать.

— Абсолютно уверена. Так же, как я уверена в том, что никто не сможет тебя разбудить, если ты этого не хочешь!

Я обрадовалась, но мне было неудобно перед Ниной — мы так хорошо с ней пели. А я её к чёрту послала! Я сказала Ёлке, она подумала и ответила:

— Нина хорошая, она поймёт: это не ты сказала, а кто-то из глубины твоего сна!

Мэри

Как всё здорово! И в лагере было хорошо, и домой вернулись — это замечательно, я скучаю без дома, особенно скучаю без Мамочки и Анночки. Анночка так обрадовалась, и я её сразу научила делать «ласточку» и «кольцо». У нас опять в лагере не было никаких кружков, но было много свободного времени, и мы друг другу показывали, кто что умеет.

31 августа был самый наш любимый праздник — годовщина свадьбы Мамы и Папы. Бабушка сделала очень много вкусных вещей, а мы с Ёлкой и Анночкой нарисовали праздничный весёлый плакат. И пришли, конечно, Садовские и Соболевы. Я показала им, как я стойку делаю. Дядя Миша сказал, что это ерунда, а не стойка, потому что я её об дверь делаю. Тётя Зина сказала, что он «дурак» и просто завидует. Папа хмыкнул, а Мамочка очень смеялась!

А сегодня 1 сентября 1945 года. Я иду в третий класс, в новую Ёлкину школу. Она на Безбожном переулке, почти у самой Мещанской, туда идти совсем недалеко — Банный, Капельский и Безбожный. По Безбожному ходит трамвай, и на последнем вагоне сзади мальчишки висят!

Я очень радуюсь новой школе — в Железнодорожной, когда ушла Мария Григорьевна, стало плохо, а теперь всё будет очень хорошо!

И вот я в новой школе, сижу недалеко от дверей, меня туда учительница посадила — по-моему, она хорошая и добрая. Я разглядываю девочек — хорошие девочки, улыбаются, разговаривают, но ко мне ещё никто не подходил. Ладно, потом со всеми познакомлюсь. Первый урок — арифметика, с арифметикой здесь у девочек не очень, ну и там было не очень! Я разглядываю девочек и вдруг вижу какую-то странность у одной. Она сидит на первой парте, в ряду, который у окна, но сидит не у окна. У неё красивые светлые волосы, они как-то непонятно все сверху собраны, а оттуда много локонов, локоны струятся вниз, до лопаток — они очень аккуратные и ровные. Очень красивая причёска! Но я ни в одной школе — а я уже учусь в четвёртой школе: две простых, две музыкалки — и два раза в лагере была — ни разу не видела такой причёски… у девочки! Учительниц тоже таких не видела. Меня вызывают к доске, я быстро пишу всё что надо, учительница меня хвалит, ставит пятёрку, я сажусь на место.

Звенит звонок. Сейчас, думаю, пойду знакомиться. И тут происходит странная вещь: учительница выходит из класса, а все девочки не идут, а просто бросаются к девочке с локонами, облепляют её так, что она и не видна, но сразу слышится шипящий гул: жу-жу-жу-жу-жу! Я смотрю — в классе за партой сижу только я, все остальные около той, с локонами.

Плохо дело, думаю, надо приготовиться — к чему, правда, не знаю, но чувствую, что-то будет! И сразу приготовилась. Девочки на меня всё время оглядываются, потом опять туда носами. Это смешно! По-моему, уже скоро переменка кончится, а они всё жужжат! Вдруг одна девочка отходит от этой плотной кучи, идёт ко мне. Ага, началось! Я выпрямляюсь, как Мамочка, откидываюсь немного на парте и делаю, как Ёлка, кривую голову. Девочка останавливается около меня, с ноги на ногу качается и молчит. Я тоже молчу, но сразу вспоминаю: где-то мы это читали — в Америке мужчины кладут ноги на стол, — и я думаю: вот здорово было бы сейчас ноги на парту положить, и усмехаюсь. У девочки в глазах то страх, то нахальство. Я молчу и спокойно на неё смотрю. И она наконец говорит, нахально говорит:

— Мэри сказала, чтобы ты к ней подошла!

В музыке есть очень много разных… действий, они обозначаются знаками. Есть такое действие — пауза, в это время никто не поёт и не играет. И я делаю паузу. У неё глаза бегают и моргают, и сама она не может стоять — качается и вихляется. Я паузу закончила и говорю спокойно:

— Если Мэри надо, она может сама ко мне подойти!

Девочка вздрагивает, поворачивается и бежит к Мэри.

Звенит звонок — переменка кончилась, но они всё равно там жужжат. Входит учительница и строго говорит:

— Почему вы не на своих местах?

Все быстро рассаживаются. Учительница другая, ведёт русский язык, она тоже хорошая и добрая, всё время улыбается, зовут Ксения Кузьминична. Седые волосы у неё собраны в большой пучок, глаза голубые, а платье тёмно-синее с белым воротничком. Она вызывает по очереди двух девочек — они читают из учебника. Первая неплохо читает, вторая спотыкается. Потом учительница вызывает меня, я выхожу к доске, она спрашивает очень ласково:

— Как тебя зовут?

— Нина, — говорю.

— Ниночка! — Она говорит это так ласково, что непонятно, как дело дальше пойдёт. — Почитай нам, пожалуйста, из этой книжки про осень! — И протягивает мне книжку.

Я беру книжку — она для взрослых, мелкий шрифт, но я уже много таких книжек читала — и читаю про осень. С выражением читаю. Она внимательно слушает и одновременно очень внимательно меня разглядывает.

— Спасибо! — вдруг говорит и берёт у меня книжку. — Ты хорошо читаешь! У тебя здесь учится сестра? — И улыбается такой улыбкой, что я немножко пугаюсь. Кажется, что на её лице что-то защёлкнулось, и непонятно, как это расщёлкнется обратно.

— Да, Элл очка, она в шестом классе учится! — Я знаю, она сейчас будет говорить, какая Ёлка умная и какая она отличница, но всё равно это приятно.

— Эллочка, — говорит учительница торжественно, — лучшая ученица в классе! И я уверена, что ты тоже будешь лучшей ученицей в классе! — Она расщёлкивает свою защёлкнутую улыбку и просто мне улыбается.

Ну уж нет, думаю, нам дома хватает одной отличницы! А у меня совсем другие планы. И улыбаюсь.

— Садись, Ниночка! Пять!

Я сажусь на место и думаю: две пятёрки ни за что, а потом будете тройки ставить из-за одной помарки. Ладно, пока всё хорошо!

На переменке выхожу в коридор — какой он широкий, длинный, окна большие, мне очень нравится эта школа. В коридоре много девочек — они смеются, разговаривают, иногда подпрыгивают, правда, никто не бегает. Ну ничего, я буду бегать — они привыкнут. Я иду, подпрыгиваю, всё разглядываю — здесь можно хорошо, очень хорошо побегать!

Вдруг чувствую, на меня кто-то смотрит. Я иногда чувствую, что на меня смотрят, и всегда ищу — откуда смотрят, кто смотрит? А тут искать даже нечего — не очень далеко, вижу, стоят две девочки, одна, по-моему, из нашего класса. Они видят, что я смотрю на них, прижимаются друг к другу плечами, головы чуть опускают и идут на меня. Мне становится смешно — сейчас вы у меня, как два мячика, разлетитесь!

Я делаю костяное лицо, наклоняю голову и быстро иду прямо на них, как будто я целюсь между ними. Не успеваю дойти — они отскакивают в разные стороны, а я иду дальше и подпрыгиваю. И почти сразу ко мне сзади подбегает одна из этих девочек, про которую я решила, что она из нашего класса. Она запыхающимся голосом говорит:

— Я тебя спросить хотела…

Я улыбаюсь ей и спрашиваю:

— Как тебя зовут?

Девочка как будто пугается или смущается, но тихо говорит:

— Валя.

— А меня зовут Нина, — говорю. — Что ты спросить хотела?

— Я хотела тебя спросить: тебе нравится… Мэри? — Она опять то ли смущается, то ли пугается. — Она у нас в школе самая красивая!

Вспоминаю лицо Мэри — оно какое-то немножко кукольное и совсем незапоминающееся, смотрю на Валино лицо, мне становится её жалко, и я понимаю, как я могу ей помочь.

— У Мэри очень красивые волосы, — говорю, — а причёска такая красивая — я ни у одной девочки такой красивой причёски не видела, только на картинках! — И я говорю правду, действительно ни у одной девочки не видела такой красивой, необыкновенной причёски.

Валя так радуется, как будто её очень похвалили… или что-то очень хорошее подарили. Она хватает меня за руку, тащит к окну и начинает вперемешку рассказывать, что у Мэри мама генеральша, папа генерал, у них есть домработница, а у мамы есть синий шёлковый халат с большими красивыми цветами, она его утром надевает и целый час делает Мэри локоны на щипцах…

— На каких щипцах?! — Я так удивляюсь, что даже Валю перебиваю. — Я знаю только щипцы для сахара!

— Я не видела, но есть специальные щипцы для волос, чтоб локоны делать! — Валя так радуется, что даже опять хватает меня за руку. — Я Мэри всё расскажу, что ты сказала… ты сказала ещё… про картинки…

— Я сказала, что «ни у одной девочки я такой красивой причёски не видела, только на картинках!».

Мне очень жалко Валю и почему-то жалко Мэри. Наверное, потому, что ей из-за этих локонов приходится на целый час раньше вставать.

Дома я всё рассказываю за обедом. Нас только четверо — Папа на работе, Ёлка во второй смене, Мишенька ещё в коляске.

— И докуда же у неё локоны? — спрашивает Анночка.

— Лопатки почти закрывают, — говорю.

— Как красиво! — восхищается Анночка.

— Да-а! — задумчиво говорит Мама. — И как только этой девочке разрешают в школе ходить с такой причёской, сейчас с этим очень строго.

— Папа — генерал! — говорю. — Мама — генеральша!

— Генеральша — это серьёзно! Это очень серьёзно! — смеётся Мамочка.

— Почему? — спрашиваю.

— Понимаешь, Нинуша, — объясняет Мамочка, — во время этой войны генеральшами…

— Вавочка, «диван»! — спокойно, но строго говорит Бабушка.

— Да что же это такое за «диван»! — кричу я. — Вы последнее время так часто говорите вдруг, на самом интересном месте, «диван» — и всё, разговор прекращается! Что это значит — «диван»?

— Нинуша, не кричи, пожалуйста! — Мама недовольна. — Обо всём можно поговорить без крика. «Диван» — это сокращение поговорки: «Диван перед маленькими детьми!» Когда в компании в разговоре участвуют взрослые и дети, а дети неглупые и понимают всё, о чём идёт речь, иногда взрослые забываются, как я сейчас. И тогда кто-то из взрослых напоминает: в разговоре участвуют дети и тема, которая сейчас возникает, не детская. Для этого существует такая смешная фраза: «Диван перед маленькими детьми!» — это быстрое напоминание тому, кто забылся.

И тогда я говорю то, что давно хотела сказать, но как-то не получалось, случая не было. А сейчас как раз про это, и я говорю:

— Мамочка, Бабуся, как я хочу скорей вырасти, стать большой, взрослой, сидеть с вами за ужином долго-долго, обо всём разговаривать без всяких «диванов», ложиться спать когда захочу, чтобы у меня была интересная работа — у Папы же очень интересная работа… И ещё много всего. Я очень хочу поскорее вырасти!

— Нинуша! — У Мамочки почему то становится печальное лицо. — Тебе плохо живётся?

— Замечательно! — Я хватаю Маму за руку. — Я замечательно живу!

— Девочка моя, не спеши вырастать! — Мамочка гладит меня по руке, потом обнимает. — Детство — это самая золотая пора жизни! Не спеши, не спеши, моя родная!

Мне так хорошо, когда Мамочка меня обнимает, но я думаю: как это — не спешить! Я очень, очень хочу поскорее вырасти и я буду спешить!

Я буду очень спешить!

Влюблённые

Анночка уже давно влюбилась в Исю. Ися — племянник Михлиных и сейчас живёт в их старой квартире в нашем доме на Мещанской, в которой они жили до войны. А Михлины, к сожалению, живут теперь опять в Ленинграде. Ися — «аспирант», ему двадцать три года, он высокий, худенький, очень хороший и добрый. Он тоже любит Анночку, но её, правда, почти все любят — мне кажется, что её нельзя не любить.

Сегодня я пришла из школы — она плачет. Я спрашиваю:

— Что случилось?

Она говорит, что случилась ужасная история! Я расстроилась и говорю:

— Рассказывай быстро, какая история случилась.

А история такая: Папа недавно завёл какой-то странный дневник и ставит каждый день туда отметки по поведению — Ёлке, мне и Анночке. И вот сегодня приходит Ися и видит этот дневник. И говорит:

— А ну-ка посмотрим, Анночка, какие у тебя отметки по поведению?

А Папа вчера, не разобравшись, в чём дело, взял да и поставил Анке двойку по поведению — до этого у неё одни пятёрки были. Анночка мне объяснила, что я что-то сделала не так, а Папа решил, что это сделала Анночка! И она не смогла ему это объяснить, а он поставил ей двойку! И вот эту двойку на следующий день увидел Ися, очень удивился и сказал:

— Ты такая хорошая, послушная девочка, почему же у тебя двойка по поведению?

Анночка заплакала и тоже ничего не смогла ему объяснить. Мне так стало её жалко… Анночка, бедная, и так из-за всего этого расстраивается, так тут ей ещё мою двойку поставили! Мне безразличны почти любые отметки, а уж то, что Папка за поведение ставит, — совсем безразлично. Я говорю: хочешь, я пойду и всё Исе объясню? Она говорит:

— Нет! Не надо! — И так решительно и серьёзно говорит, что я понимаю, что не могу нарушать её запрет.

Тогда я думаю, но уже про себя, что пойду поговорю с Мамой — уверена, что она в своих очень разных новых делах просто не заметила этот дневник. А сейчас нужно Анночку чем-нибудь отвлечь и насмешить.

— Знаешь, Анка, — говорю, — в тебя уже давно влюбился мальчик со второго этажа — из того двухэтажного дома на Переяславском.

— Знаю, — говорит Анночка грустно, и большие-большие слёзы текут у неё по лицу. — Когда я к окошку подхожу, он всегда будильник заводит, и он звенит.

Я хохочу и говорю:

— А когда я подхожу к окошку, он сразу отходит от окошка — хочешь, посмотрим?

— Давай посмотрим! — говорит Анночка и уже не плачет.

— Подойди к окошку! — говорю.

Она подходит, я незаметно из-за занавески смотрю.

У окошка стоит грустный мальчик, видит Анночку, улыбается, заводит будильник, будильник звенит, Анночка его слушает, потом отходит от окна.

Я говорю ей:

— Теперь смотри незаметно из-за занавески!

Она становится за занавеску, и я подхожу к окну. Мальчик смотрит на меня… и отходит от окна.

— Видишь, — говорю, — он меня просто видеть не хочет! А в тебя он влюбился и будильником звенит!

И мы обе хохочем!

Страшные сны

Мне приснились два страшных сна. Раньше мне никогда не снились сны. Папа сказал, что сны снятся всем, просто не все их помнят. Я не знаю про всех, но я обычно кладу голову на подушку, открываю глаза — а уже новый день!

А тут подряд два дня я просыпаюсь не от того, что новый день, а от страшного сна. Первый страшный сон мне приснился вчера. Сон такой: я слышу странный шум… или гул, но я не на земле — где-то высоко в небе. И я вижу, как передо мной, но чуть ниже, летят бомбы — я знаю, что это бомбы, они гудят, свистят, я вижу, как они долетают до земли и там — взрыв. Мне так страшно, я хочу крикнуть, но не могу, мне кажется, что я громко кричу, но я не слышу своего голоса. Вокруг нет ни одного человека — только небо и бомбы летят, летят вниз… и взрывы. Я опять кричу… и просыпаюсь. Лежу в своей кровати мокрая, как при воспалении лёгких. Входит Бабуся.

— Ты уже проснулась, деточка? Сама проснулась! Доброе утро! — радуется Бабушка.

— Доброе утро, Бабуся! — говорю.

Бабушка внимательно смотрит на меня, трогает мне лоб, спрашивает:

— Деточка, ты хорошо себя чувствуешь? Ты совершенно мокрая!

— Мне было жарко, сейчас я умоюсь быстро до пояса — всё прекрасно! — улыбаюсь Бабушке и даже рукой машу.

Сегодня мне опять приснился страшный сон! Я на земле — и здесь вся наша семья, кроме Мишеньки. Мама, Папа, Бабушка, Эллочка, Анночка и я — мы все стоим, прижавшись друг к другу, около какого-то большого камня или кучи земли. Воют самолёты, свист падающих бомб и взрывы. Мы все смотрим наверх — там очень много самолётов, из всех падают бомбы, но перед нами и около нас. И вот один самолёт прямо над нами — из него падают бомбы, они сейчас нас взорвут. И у меня в груди такая… тоска… я никогда не знала, что такое тоска, а теперь я знаю — эта тоска, потому что мы сейчас все умрём. Бомбы всё ближе и ближе — сейчас мы все умрём, и вдруг быстрая мысль в голове, так Мамочка говорила во время войны: «Если уж суждено погибнуть, то это счастье, если мы погибнем все вместе, всей семьёй!» И сразу тоска проходит — мы же здесь все вместе, вся семья, и это большое счастье. Бомбы совсем близко, а мне не страшно, потому что мы умрём все вместе. И я чувствую такую нежную радость, как будто всех обнимаю… и просыпаюсь.

Весь день я вспоминаю эти сны, ну, конечно, не всё время, но иногда в голове выскакивает, и я думаю: с кем поговорить про сны? Поговорить обязательно надо — я никогда не видела в жизни во время войны бомбёжки, я думала, что бомбы круглые, а в моих снах они совсем не круглые, а такие длинноватые и внизу как плохо заточенный карандаш.

И ещё почему-то, не знаю почему, но знаю, что надо поговорить… про эти страшные сны. Вечером я дожидаюсь, когда Папа останется за столом один с газетой — иногда так бывает, потому что, когда все за столом, он никогда даже в руки газету не берёт. А когда он остаётся один, он берёт газету и читает.

Я подхожу к столу и говорю:

— Пап, мне очень надо с тобой поговорить!

Папа сразу откладывает газету и говорит серьёзно:

— Давай поговорим, Мартышка. Садись!

И я рассказываю ему оба сна. Он подпирает лоб руками, и я не вижу его глаз, совсем немного думает, потом выпрямляется, смотрит на меня.

— Помнишь, недавно, в начале сентября, вы уже в школу пошли после лагеря, мы говорили об этой трагедии — Хиросимы и Нагасаки? Японцы второго капитуляцию подписали.

— Конечно помню! — говорю.

— Помнишь, что ты сказала?

— Да! Я сказала, что американское правительство — они не люди, а звери! Бабуся сказала, что даже звери просто так не убивают, а только когда есть хотят. А ты сказал, что это… очень… масштабная человеческая трагедия… с огромными последствиями! Так? И ещё ты в конце сказал, что это политика. Политика войны!

— Слово в слово! — говорит Папа. — Теперь о твоих снах. На тебя ведь очень сильное впечатление произвела трагедия Хиросимы и Нагасаки?

— Такое сильное и ужасное… что мне, с одной стороны, иногда не верится, что это могло быть, а когда верится… очень хочется забыть!

— Так! Теперь скажи, ты видела когда-нибудь бомбёжку?

— Никогда не видела!

— Нет, видела! И не раз! Но ты видела её не в жизни, а в кино. Ведь с сорок третьего года, когда вы вернулись из эвакуации, вы не часто, но иногда ходили в «Перекоп» на Грохольском. А в кино перед любым фильмом показывают «Новости дня», вот там ты и видела эти бомбёжки. Особенно типична съёмка с самолёта. В твоём первом сне ты «на небе» и вниз летят бомбы — это съёмка с самолёта. Да и внизу, на земле, тоже очень много было съёмок бомбёжек. А в сентябре, сейчас, вы были в кино?

— Нет, очень было много разных занятий — в третьем классе больше предметов, — объясняю Папе. — На скрипке занимаюсь, немножко пою, Бабушке на кухне помогаю…

— Так что кадров этой трагедии ты не видела. Во сне всё очень сложно и перепутано. Но, если примитивно… можно сказать, что ты видела трагедию Хиросимы и Нагасаки, только кадры были из хроники войны с фашистами. Кстати, и на Хиросиму и на Нагасаки было сброшено всего по одной бомбе. Но теперь, Мартышка, больше ты таких снов никогда не увидишь. Никогда! Потому что Вторая мировая война закончилась. Американцы же больше никогда ни на кого не сбросят атомную бомбу. У тебя больше никогда не будет таких снов. Это я тебе обещаю!

— Спасибо, Папочка. Большое тебе спасибо! — Я улыбаюсь ему, машу рукой, иду в детскую.

Я знаю: если Папа что-то обещал, так всё и будет!

Правда, мне как-то неудобно, что я не рассказала ему о своей радости из второго сна — радости, что мы умрём все вместе…

Но это оттого, что я немножко смутилась об этом говорить.

Конкурс

— Нинуша! — Мама говорит серьёзно, но и с какой-то радостью. — В воскресенье ты приглашена участвовать в конкурсе пения — московском или всесоюзном, я не знаю. Тебя выдвинул на конкурс пионерский лагерь «Поречье», мне сегодня звонили. Конкурс будет проходить в Доме учёных.

— А Наташа там будет? — спрашиваю.

— Не знаю. Главное, чтобы там была ты! — смеётся Мама. — С тобой поедет Бабушка — это далеко и на разных транспортах. Мне очень жалко, что я поехать не могу, Мишка вылезает из кровати и ползает по всему дому, боюсь, Папа с Ёлкой за ним не углядят.

— Мамочка, ну зачем мне этот конкурс? — Я расстраиваюсь, потому что никогда не была на конкурсе… и мне туда совсем не хочется. Глупость, наверное, какая-то этот конкурс — и всё!

— Нинуша, — смеётся Мамочка, — ведь ты никогда не была на конкурсе — откуда ты можешь знать, нужен он тебе или не нужен?

— Ой! Ну ладно, — говорю, — пусть будет конкурс.

— Теперь, Нинуша, — Мама говорит очень серьёзно, — нам нужно решить одну не самую простую проблему. Это ноты. У тебя контральто, а все ноты для сопрано. Что бы ты хотела спеть?

– «Рябину» и «Ночь тиха». Буду петь а капелла. Тебя же не будет, чтобы транспонировать это на два тона вниз! Я могу спеть и как в нотах, но мне больше нравится петь низко… и, кроме того, редко кто хорошо аккомпанирует — только ты и Александр Сергеевич!

— Александр Сергеевич — прекрасный скрипач, — говорит Мама задумчиво, — но на рояле он играет как прекрасный пианист. Я такого больше никогда не видела и не слышала. Теперь о конкурсе. По телефону дама, которая нам звонила, просила меня проследить, чтобы ты не забыла ноты песен, которые будешь исполнять. Я сказала: не беспокойтесь, Ниночка к конкурсу готова!

— Но ведь нот-то нет! Они скажут: «Где ноты?», а когда узнают, что нот нет, просто нас с Бабусей выгонят! — И я начинаю хохотать, потому что получается какая-то глупая история.

— Нет, Нинуша, — Мама говорит очень серьёзно, — я тебе сейчас расскажу, как всё будет. Вы приедете в Дом учёных, найдёте там человека, который составляет концерт…

— Какой концерт? — удивляюсь я.

— Конкурс всегда проходит в форме концерта — в зале зрители, вас объявляют — всё как на концерте, только в конце объявляют: первое место в конкурсе получила или получил… Вернёмся к нашему делу. Вы нашли эту женщину. И вот теперь, Нинуша, слушай внимательно и запоминай. Она спросит: «Как твоя фамилия?» И тут ты, как ты очень хорошо умеешь, быстро, чётко, уверенно и без остановки скажешь: «Меня зовут Нина Шнирман, меня представил на конкурс академический пионерский лагерь „Поречье“, я пою „Тонкую рябину“ и „Ночь тиха“ — а капелла, так как у меня контральто, а все ноты этих песен для сопрано, я учусь в третьем классе музыкальной школы по классу скрипки!» И тут без перерыва — мамочка, запомни, без перерыва — ты говоришь: «У Ниночки абсолютный слух, а её Дедушка был концертмейстером скрипок в Мариинском театре!»

Я начинаю хохотать. Мамочка с Бабушкой тоже смеются.

— Ну Мамочка! — хохочу я. — При чём тут Дедушка?

— А при том, — говорит Мамочка очень серьёзно, — что для концерта, где все поют под аккомпанемент рояля, для пения а капелла нужны веские основания, ведь тебя устроители конкурса не слышали и не знают. Вот основанием и будет Дедушка. Знаешь, что она скажет, когда услышит про Дедушку?

— Что? — поражаюсь я.

– «Ну, тогда понятно, — скажет эта женщина, — откуда у девочки абсолютный слух!» Вот что она скажет, запишет названия песен, которые ты поёшь, и спросит тебя: «А ты не боишься петь а капелла?»

Я опять начинаю хохотать.

— Вот-вот! — смеётся Мама. — Ты засмеёшься и скажешь: я всегда пою а капелла!

В воскресенье мы с Бабушкой приехали в Дом учёных. Прошли за кулисы, а там очень неприятно — все бегают, что-то спрашивают, и у всех такие лица, как в магазине, когда люди карточки отоваривают и не знают, в какую очередь лучше бежать.

Находим эту женщину Она не смотрит на меня и уставшим голосом спрашивает: «Как твоя фамилия?»

Дальше происходит… просто волшебство, такое чувство, что мы читаем текст по книжке — до последнего слова всё происходит так, как сказала Мама. Я говорю последнюю фразу: «Я всегда пою а капелла!» Женщина кивает и, уходя, говорит: «Ты где-то посередине… тебя объявят… будь поближе к кулисам!»

И вот меня объявляют, я выхожу на сцену — свет в глаза яркий, но мне кажется, что всё-таки не такой яркий, как на концерте для раненых в Свердловске, в «Мадриде», в сорок третьем году. Я подхожу ближе к залу и кланяюсь. Бабушка сказала, что поклон — это уважение к людям. Зал сильно хлопает. А я смотрю поверх зала и думаю: сейчас вам всем будет очень жалко бедную рябину, потому что мне её очень жалко, она такая красивая и такая несчастная — и ничего нельзя изменить! И я начинаю петь: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…» И у меня странное чувство, будто по залу прошла какая-то волна, а потом стало так тихо, кажется, что в зале никто не дышит, но я об этом не думаю, а уже пою: «С ветром речь веду я о своей невзгоде…» Закончила — в зале тихо-тихо, а потом начинают так хлопать, что я волнуюсь, кланяюсь и опять смотрю поверх зала. Зал перестаёт хлопать, и я пою «Ночь тиха». Закончила — и тут они так начинают хлопать, что у меня сердце очень сильно начинает бить в грудь. Я быстро кланяюсь и ухожу за кулисы. А там стоит эта женщина вместе с объявляльщицей, и у них очень странные лица. Они обе что-то мне кричат и толкают меня обратно на сцену. Я слышу, там хлопают. И вдруг слышу, что обе женщины кричат: «Выходи на поклон!», а я не хочу, но они меня выталкивают. Я тогда не выхожу на середину сцены, а здесь, рядом с кулисами, подхожу близко к залу, улыбаюсь всем, кланяюсь и убегаю. И убегаю далеко, мимо этих женщин, чтоб они меня больше не выталкивали.

Что за безобразие — человека выталкивать!

Иду совсем за другие кулисы и осторожно подсматриваю в зал. Бабушку ищу — вот она сидит, пятый или шестой ряд, сбоку, и вытирает глаза платком! И начинаю слушать концерт — это ужас какой-то, как все плохо поют. Самое неприятное — почти все поют фальшиво, у меня от этого прямо живот начинает болеть, совсем не могу фальшь слышать. И Папа не может. Когда мы в столовой с Мамочкой играем — я, естественно, на скрипке, а Мама мне аккомпанирует, — я иногда немножко сфальшивлю — на скрипке фальшь может получиться, даже если слабо струну прижмёшь, — Папа сразу кричит: «Мартышка, фальшивишь!» А я ему отвечаю: «Знаю!»

Мама с Ёлкой всегда очень смеются.

Слушаю этот концерт и думаю: как могли взрослые люди послать на конкурс детей, которые совсем не умеют петь? Но вот слышу такой хороший, нежный голос. Я подсматриваю на сцену — чей голос? Тоненькая, симпатичная девочка — голос нежный, и поёт очень чисто.

За ней на сцену выходит мальчишка, толстый и нахальный, поёт противно, фальшиво, но очень уверенно и громко. Я ухожу подальше — надоел мне этот концерт! Хожу, вспоминаю Свердловск, концерт нашей музыкальной школы, как я там опозорилась — хором дирижировала и спиной к залу поклонилась. Смешно! Ко мне подходит Бабушка:

— Ну всё, концерт окончен. Сейчас объявят победителя!

Я радуюсь и говорю:

— Вот и замечательно! Пошли, Бабусь, домой!

— Да как же так, деточка?! — удивляется Бабушка. — Надо же узнать, кто победил!

И я слышу голос объявляльщицы со сцены, и тут же ко мне подбегает женщина, которая меня записывала, она улыбается Бабушке и тащит меня.

А голос на сцене говорит: «…и победителем конкурса стала Нина Шнирман — пионерский лагерь Академии наук ‘Поречье’». И меня выталкивают на сцену. Все очень громко хлопают. Я подхожу к женщине, она что-то говорит, хлопать перестают, но я не понимаю, что она говорит, только вдруг слышу и понимаю: «… небольшой приз победителю нашего конкурса». На сцену выходит девушка, что-то передаёт женщине, а та передаёт мне — и у меня в руках маленькая, тоненькая то ли тарелочка, то ли блюдце. Я говорю женщине громко: «Большое спасибо!», потом поворачиваюсь лицом к залу, говорю: «Большое спасибо!» — и кланяюсь.

Мы едем домой. Бабушка меня обнимает за плечи и говорит:

— Деточка, как чудесно ты спела!

Я спрашиваю:

— Бабусь, как тебе это блюдце? — Потому что мне оно совсем не понравилось, а я хотела его Мамочке подарить.

— Прекрасная тарелочка! — говорит Бабушка очень серьёзно.

Приезжаем домой, нас все встречают в прихожей. Мамочка говорит:

— Победила!

Я киваю головой, протягиваю Маме блюдце и говорю:

— А это мой тебе подарок, правда, очень маленький!

Мама берёт блюдце, переворачивает его и охает:

— Спасибо, милая, замечательный подарок!

Мы все всемером обедаем. А Мишенька сидит на таком необыкновенном раскладном высоком стуле — Мамочка говорит, что мы все на нём сидели, когда были маленькие. И я вспоминаю, как Анночка на нём сидела до войны.

Рассказываю про конкурс — все смеются. Я, конечно, рассказываю немножко смешнее, чем было на самом деле, потому что там всё было неинтересно и глупо, а мне хочется, чтобы было смешно, но я рассказываю правду, просто, когда что-то описываешь, можно про одно сказать — это будет, как говорит Папа, «информация», а можно про другое — тогда это будет смешно. И я рассказываю про толстого мальчишку — у него два живота и два подбородка, и он так нахально поёт… и все его подбородки и животы трясутся в такт.

— Вот видишь, Нинуша, — говорит Мамочка, — ты на конкурс идти не хотела, а стала его победителем!

— Мамочка, ты не представляешь, как там все ужасно пели — фальшиво, только один красивый голос, у одной девочки… Вообще, нормально пели там только человек… пять, не больше!

— Но ты победила! — говорит Ёлка гордо. — Не важно, сколько там человек, ты победила!

— А как ты сама считаешь, — спрашивает Папа, — как ты спела?

— Неплохо! — говорю. — Совсем неплохо!

И я думаю: почему у меня в груди вдруг такая радость — и когда мы с Бабушкой домой ехали, и сейчас?

И понимаю: я впервые пела в таком большом зале и люди, которые меня слушали, очень тихо дышали!

Я больше не Шнирман

С конкурса прошло несколько дней. Вечером садимся всей семьёй ужинать, и вдруг Папа говорит задумчиво:

— Да-а-а! А я ведь больше не Шнирман и даже не Георгий Львович!

— Как это? — поражается Ёлка, и глаза у неё становятся большие-большие.

— Ну вот так получилось — больше не Шнирман!

— Нет, Папочка, ты Шнирман! — Анночка говорит очень уверенно.

— Не-ет, не-ет! Я больше не Шнирман, — качает Папа головой печально, но я вдруг чувствую, что здесь что-то не то, здесь что-то вроде шутки.

— Жоржик! — смеётся Мама. — Ну хватит! Расскажи!

— Прихожу я сегодня по делам в Президиум Академии наук, — рассказывает Папа. — Встречают меня там знакомые и малознакомые люди, и все говорят: «Вот отец той девочки, которая так замечательно поёт!» И пальцем на меня показывают. И никто мне не говорит, — я чувствую, как Папа с трудом сдерживает улыбку, — «Здравствуйте, Георгий Львович!» или «Вот Шнирман пришёл!». Нет! Все говорят: «А вот отец той девочки, которая так замечательно поет!»

— Ну, Пап, знаешь… — Я даже не понимаю, сержусь я или мне смешно. — Ты Большой Учёный… а тут какой-то дурацкий конкурс, где никто петь не умеет! Тоже сравнили в вашем Президиуме!

— Скажи, Мартышка, — Папа говорит вполне серьёзно, — вот ты что-то хорошо делаешь, а рядом человек это же делает хуже тебя. Ты что, считаешь, что он никуда не годится?

— Да, — говорю, — он никуда не годится! Потому что в конкурсе пения не могут принимать участие люди без голоса, без слуха и без всяких чувств!

— А кто может принимать участие в конкурсе? — спрашивает Мама. — Назови конкретно!

— Бабушка, — начинаю я перечислять, — ты, Ёлка, Анночка, я, Бебочка даже могла бы принимать в нём участие — у неё хоть и слабый голосок, но она чисто поёт и с чувством! Нина с нашей кухни в лагере, дядя Шура…

— Ты ещё назови мою крёстную! — предлагает Папа.

— А что твоя крёстная?

— А моя крёстная была оперной певицей, — сообщает Папа, — и, когда она пела в комнате, стаканы лопались!

— Нинуша, — говорит Мама, — у тебя редкий, очень красивый голос, ты прекрасно поёшь, и я была уверена, что в конкурсе ты победишь.

И тут я понимаю: Папа эту смешную историю рассказал, потому что он очень радуется, что я победила в конкурсе!

И даже гордится! И Мамочка так обо мне сказала…

Тогда я думаю: может, я действительно хорошо пою?

Англичанка

Ну как она сегодня это сделала! Просто что-то необыкновенное! Я всегда из школы не иду, а бегу, но сегодня я так быстро бежала, что даже немножко устала — очень хотелось скорее дома всем рассказать.

— Что, Нинуша, что, милая? — Мамочка мне дверь открывает и смеётся. — Что у тебя такое случилось, интересное?

— Мамочка! — кричу я. — Она сегодня его так швырнула, что у меня глаза вылезли на лоб!

— Это кто, ваша англичанка, да? — Мамочка смеётся, потом немножко задумывается.

Я раздеваюсь, мою руки и опять кричу:

— Англичанка! Англичанка!

— Ты прости, Нинуша, я, может, не очень последнее время внимательно слушаю, — говорит Мамочка. — Англичанка портфель швыряет. Ты расскажи поподробнее.

— Каждый урок английского у нас начинается так, — рассказываю я. — Звенит звонок, открывается дверь в класс, мы видим только руку или руку и ногу, и… на учительский стол летит портфель! И прямо посередине — плюх! После этого входит наша англичанка.

— И что, она ни разу не промахнулась? — Маме очень интересно.

— Ни разу, — говорю, — а стол от дверей далеко — он первый в среднем ряду!

— Хорошо, что язык у вас с третьего класса. Во многих школах — с пятого. Нинуша, она тебе нравится?

— Очень нравится! А сегодня я даже руки её не видела, портфель летит — и прямо на стол — плюх!

— А как у тебя с английским?

— Хорошо, — говорю, — четвёрки, пятёрки!

— Интересно, как сейчас преподаётся язык? — задумчиво говорит Мамочка. — Покажи мне, пожалуйста, ваш учебник английского.

Вынимаю из портфеля учебник, даю Маме, мы садимся за столовый стол и листаем учебник.

— Какой последний текст ты знаешь? — спрашивает Мама.

— Вот этот, — показываю.

— Нинуша, прочитай, мне очень интересно!

Я читаю — текст небольшой. Закончила. Мама думает, берёт меня за руку:

— Этот текст, Нинуша, ты читала не по-английски, ты читала его по-русски.

— Почему? — Я ужасно удивляюсь.

— А потому что есть такое важное, очень важное понятие — произношение и «тьюн»! — Мама говорит очень серьёзно. — Ну, про «тьюн» сейчас вообще забудем, а вот произношение у тебя русское! Нет такого английского слова «зис»! И нет такого английского слова «зе»! Сейчас я тебе прочитаю, как это звучит на родном языке текста. На английском!

Мамочка читает. Как красиво и совсем по-другому! Я расстраиваюсь.

— Расстраиваться не надо! — говорит Мама. — Ты читаешь так, как тебя научили, а учили тебя уже почти месяц. Сейчас я тебя быстренько переучу!

И Мамочка показывает мне, как надо правильно произносить — язык, губы, зубы, — всё очень понятно, я пару раз за Мамой повторила и потом снова прочитала весь текст.

— Другое дело! Это уже практически по-английски — теперь надо подправить только «t» и «table».

Подправляем, я опять читаю.

— Хорошо! — говорит Мама. — А теперь прочитай, пожалуйста, следующий текст.

Читаю. Мамочка кивает головой и говорит:

— Теперь немножко займёмся транскрипцией, ты тогда сможешь сама правильно читать любой текст!

Мама объясняет мне транскрипцию — слова берём из нового текста. Всё так здорово и просто — я читаю новый текст, и всё звучит по-другому.

— Теперь всё хорошо, как надо! — улыбается Мамочка. Приползает Мишенька, он очень смешно ползает — одна нога прямая, второй загребает.

— Кто к нам приполз? — Мама спрашивает так деловито, что я понимаю: надо ответить по-английски.

— Воу! — отвечаю.

Мамочка берёт Мишеньку на руки и добавляет нежно:

— Little boy!

Я смотрю на Мишеньку и удивляюсь: как же мы раньше без него жили?

Вечером, когда все собрались за ужином, я рассказываю про нашу англичанку. Папа тоже спрашивает:

— Неужели ни разу не промахнулась?

— Ни разу! — смеюсь я.

— Эллочка, а кто у вас английский преподаёт? — спрашивает Мама.

— Да эта же ворона! — Ёлка говорит так презрительно, что я даже обижаюсь.

— Никакая она не ворона! — Я очень сержусь. — Обычная женщина!

— Обычные женщины портфелями не швыряются! — Ёлка пожимает плечами и продолжает: — Но дело даже не в портфеле — она же страшно неопрятная, толстая, вечно не на те пуговицы застёгнута! А голова, причёска! — Тут Элка даже глаза закатила. — Страшные растрёпанные чёрные волосы!

— Какой ужас! — Бабушка прижимает руки к щекам и качает головой. — Ну разве можно такого человека допускать до преподавания?!

— Бабушка! — кричу я. — Элка всё преувеличила и обезобразила! Она совсем не очень толстая, просто нехудая, ходит в чёрной юбке, чёрном пиджаке и белой кофточке, и никакие пуговицы не путает — я не видела, и причёска у неё нормальная — ну, нет пучка сзади!

— Она называет вас «идиотками» и «баранами»? — спрашивает Ёлка ехидно.

— Называет, — отвечаю я уже совсем спокойно. — Ну и что? Ксенична, между прочим, называет нас «убийцами», «предателями» и «гнилыми душами»!

— Ксенична! — Ёлка делает кривую голову. — Ксенична — вообще змея!

— Да что же это за школа такая! — Мама начинает хохотать, и все за ней тоже начинают хохотать, Мишенька на своём высоком стуле просто заливается. — Это не школа, — еле-еле выговаривает Мама через хохот, — это просто какой-то… зоопарк. Ворона… змея… кто у вас ещё там есть?

— Лебедь! — хохочет Ёлка. — Он наш географ… — Ёлка совсем захлёбывается от смеха. — Он говорит: «Садитесь, ставлю вам… птицу… лебедя!»

— Лебедь — это кто? — стонет Мама.

— Это двойка! — кричит Ёлка.

Когда мы отхохотались, я рассказываю:

— А мне сегодня англичанка говорит: «Шнирман, перестань жевать!» А я ещё только полбутерброда съела — очень есть хочу — и всё доела. Она видит, что я уже всё доела, и говорит: «А вот твоя сестра никогда на уроках не жуёт!»

— Полная чепуха! — пожимает плечами Ёлка. — Очень часто ем, только я ем незаметно, а ты небось сидишь и нахально ешь в открытую!

— Да… наверное, — расстраиваюсь я.

— А ты, Ниночка, — вдруг говорит Анночка, — левой ручкой рот закрой, голову наклони, тогда будет незаметно.

Ведь в школе-то она не учится, но такая умная!

— Что-то вроде этого! — одобряет Ёлка.

Мамочка уложила Мишеньку в коляску, села за стол — мы его уже прибрали после ужина. Я сразу села на своё место, рядом с ней.

— Скоро Мишеньку будем в твою кровать перекладывать, а тебе придётся на раскладушке спать.

— Мне очень понравилась раскладушка, — говорю. — И Мишенька с нами будет — он такой чудный!

— Скажи, Нинуша, тебе действительно нравится ваша англичанка? — спрашивает Мамочка и внимательно смотрит на меня.

— Действительно нравится, — киваю я.

— А за что она тебе нравится? — спрашивает Мамочка очень серьёзно.

Я думаю, думаю и потом вдруг сама понимаю то что раньше не понимала.

— Мне кажется, что она не только женщина… но ещё немножко девочка!

— Я тебя понимаю, — говорит Мама.

И гладит меня по голове!

Калугина

У меня опять воспаление лёгких, я лежу у Бабушки на кровати — на моей теперь живёт Мишенька, — хотя я и раньше всегда болела на Бабушкиной кровати, она широкая и очень хорошая. И читаю пьесы Островского — это не просто интересно, это удивительно!

Приходит Бабушка и приносит вкусное горячее тёплое молоко. Я его пью, а Бабуся сообщает:

— У нас новый доктор, говорят, очень строгая!

— Строгая, — смеюсь я, — лучше, чем глупая.

Бабушка качает головой и уходит.

Я открываю книгу и продолжаю читать. Я забываю обо всём, я ничего не вижу и не слышу, я потрясена тем миром, в который попала, я в восторге и обалдении. Меня восхищают имена людей, которые там живут, новые слова, которые на самом деле старые, я понимаю это и почти всегда понимаю их смысл. Я в восторге!

— Деточка! — слышу я, как через стенку. — Деточка, к тебе доктор пришёл!

При слове «доктор» я поднимаю голову от книжки и вижу: в комнату входит маленькая, худенькая, очень пожилая, очень уставшая женщина, всё лицо у неё в морщинах. Она подходит близко к кровати, я откладываю книгу к стенке и улыбаюсь ей. И тут с ней происходит какая-то удивительная перемена — она разводит руками, улыбается доброй, нежной, искренней улыбкой, часть морщин уходит, и, обращаясь то ко мне, то к Бабушке, говорит:

— Да что же это за пышечка у нас здесь лежит?

— Ниночка! — радуется Бабушка и подставляет стул для доктора совсем близко к кровати.

Доктор садится на стул, берёт меня за руку, проводит по ней очень легко, чуть трогает лоб и гладит по голове.

— Ниночка, как ты себя чувствуешь? — Она внимательно смотрит мне в глаза и одновременно с обеих сторон двумя руками греет деревянную дудку, которой будет потом слушать. Я понимаю, мне Папа объяснял, что это делают, чтобы не прикладывать к телу холодное.

— Спасибо, я хорошо себя чувствую, — говорю. — Я читаю пьесы Островского — это очень интересно!

— Ах ты, умница моя, Островского читает! — Она смотрит на Бабушку, потом опять обращается ко мне: — Я тебя совсем немножко послушаю, мучить не буду.

Она слушает меня, приговаривает всё время что-то ласковое: то про кожу, то про «глазки», то про «губки», то «красавица растёт!». Ничего на мне этой дудкой не чертит, тихонько шею щупает, подмышки, просит рот открыть — говорит, что я замечательно горло показываю. Потом Бабушке говорит:

— Какие вы молодцы — и банки уже поставили! — А потом мне: — Пышечка моя, ты скоро поправишься, но не спеши, я к тебе ещё несколько раз приду, ты мне про Островского расскажешь. А сколько тебе лет?

— Мне скоро уже будет девять лет!

Она смотрит на Бабушку, потом опять на меня, улыбается так ласково, встаёт и говорит:

— Поправляйся, моя пышечка! Скоро увидимся. А я сейчас с Мамочкой твоей, с Бабушкой поговорю.

— Спасибо! — говорю. — До свидания.

Она, улыбаясь, кивает мне, и они выходят вместе с Бабушкой.

Я лежу, и мне так хорошо и в груди и в голове — может, температура падает. Я думаю о Калугиной, мне очень «пышечка» понравилась! Какое-то такое милое слово и вкусное. И мне сразу, вот сразу, понравилась Калугина — она добрая, искренняя, она любит тех, кого лечит, она настоящий доктор, когда она сидит рядом, трогает тебя, слушает, становится легко и прохладно. И как это замечательно: ты первый раз видишь человека — и кажется, что он родной, что он тебя любит, а ты любишь его! У меня так было уже несколько раз — на Уралмаше с Еленой Григорьевной, в Москве — с Марией Григорьевной, с Александром Сергеевичем, с Наташей…

И я вспоминаю того, другого доктора — может, она была и не плохая, но очень глупая, Мамочку совсем не хотела слушать, меня чуть не задушила, то злилась, то пугалась. А как разозлилась, когда увидела следы банок у меня на спине! Да ну её!

Открываю глаза. Мамочка сидит рядом, за руку меня держит, смотрит на меня.

— Мамочка! — говорю. — Мамочка!

— Хорошо поспала?

— Замечательно!

— Как тебе доктор понравилась? — Гладит меня по голове, кладёт руку на лоб.

— Очень! Очень понравилась! Даже хочется, чтобы поскорее ещё пришла.

— Завтра собирается тебя навестить, она не только человек хороший, она доктор прекрасный, несколько ценных советов нам дала. — И Мамочка суёт мне градусник под мышку, встаёт и, выходя из комнаты, смеётся и спрашивает: — Весь не сгрызёшь?

— Теперь, — говорю, — всё надо на четверых делить!

И я вспоминаю — это одно из самых первых воспоминаний моей жизни, — как я градусник надкусила, всё помню в самых мельчайших подробностях!

У меня уже три дня нормальная температура, завтра можно на улицу бежать! Мы с Калугиной очень подружились, но правильно Бабушка тогда сказала, что она строгая. Она пришла, опять всё было хорошо, пышечкой меня называла, сказала, что «три дня нормальной температуры — это прекрасно», но на улицу ещё два дня не выходить. Потом, на третий день, с Мамой немножко «прогуляться» и только на четвёртый день — в школу.

Не нужна мне эта школа… а вот на улицу побегать, поиграть..

Я пыталась её немножко обхитрить, сказала, что мне девять лет и у меня было девять воспалений лёгких — значит, я уже к этой болезни привыкла, быстро и хорошо болею. Она сказала, что всё наоборот, и она мне это потом объяснит, а сейчас, она сказала, мы все вместе будем бороться, чтобы ты этим не болела.

— У тебя дома так хорошо, посиди ещё несколько денёчков дома! — Смотрит на меня, улыбается и вдруг спрашивает: — Понравился тебе Островский?

— Не просто понравился, — говорю, — а я потрясена! Мне кажется, что я столько людей… повидала, даже иногда с ними поговорила, столько домов видела разных — и внутри и снаружи, жизнь — совсем не такая, как у нас, но веришь всему-всему! Но «Грозу» я больше никогда читать не буду — это так страшно… так бесчеловечно! И ещё мне очень не понравилась одна вещь…

— Да что ты говоришь! — удивляется Калугина. — Какая же?

— Эта глупая сказка в стихах про Снегурочку и все эти лели, мизгири, купавны — ужасная ерунда. А Берендей… Ух… он такое сказал!

— Что-то нехорошее сказал? — расстраивается Калугина.

– «Снегурочки печальная кончина и страшная погибель Мизгиря тревожить нас не могут!» Значит, ему на всех наплевать — и другим пусть будет наплевать!

— Да, уж он их не пожалел! А скажи, какая-нибудь вещь тебе понравилась больше всего?

– «Волки и овцы» — больше всего! Ещё «Лес»! Но, вообще, все вещи замечательные!

— Это очень хорошо, что ты читаешь замечательные вещи! — Она гладит меня по руке. — Поправляйся, моя пышечка, я через пару дней зайду.

Улыбнулась… и ушла.

Я лежу и думаю про Островского. Он написал столько необыкновенных, прекрасных пьес — ну ведь можно ему простить эту ужасную «Грозу» и дурацкую «Снегурочку»?

И простила!

Шкаф и буфет

Я сижу на шкафу — очень давно не сидела — и любуюсь люстрой. Она когда-то висела у Мамочки в детской, а теперь висит в детской у нас.

Теперь мне никто не мешает сидеть на шкафу, а раньше все мешали, кроме Мамочки и Анночки. Но как-то раз пришла Мамочка, быстро влезла ко мне на шкаф, и мы так с ней замечательно сидели и разговаривали — Мамочка тоже очень любила эту люстру! И ещё она рассказывала мне, где что у неё в комнате стояло.

И вдруг — это тогда же было — приходят Папа с Бабушкой. Бабушка руки прижала к груди, качается, чуть не плачет и говорит:

— Вавочка! Ну Вавочка!

Папа говорит:

— Мышка! В чём дело?!

Мамочка говорит:

— Всё прекрасно, сидим с Нинушей, любуемся люстрой! Кстати, проверила — абсолютно безопасное залезание: подоконник, навалка почти одновременно с подтягиванием — и всё, спокойно залезает на шкаф.

— Мышка! — говорит Папа очень серьёзно. — Именно навалка — самое опасное место: куча мягких, деревянных и железных игрушек, ведь нет твёрдой основы!

— Жоржик! Только что проверила — безопасно… для Нинуши. Она всё быстро делает. В общем, под мою ответственность — разрешаю!

И теперь мне никто не мешает. Анночка очень любит, когда я сижу на шкафу, я придумываю всякие небольшие истории из наших вещей и рассказываю ей.

Сейчас я в комнате одна, любуюсь люстрой, комнатой и, как всегда, удивляюсь: стоишь на полу — одна комната, влезешь на шкаф — совсем другая!

Входит Мамочка, улыбается, одним пальцем меня манит, другой палец ко рту прижимает. Это значит: слезай, идём со мной, но тихо.

Я тихо слезаю, тихо выходим вместе в коридор, Мамочка на цыпочках подводит меня к приоткрытой двери в столовую, и я вижу что-то невероятное: Мишенька сидит около среднего нижнего отделения буфета, дверца открыта, и вокруг него на полу лежит почти вся посуда из этого отделения — а там много больших тяжёлых вещей, — ив руках у него большое блюдо! Он видит нас и начинает торопиться. Когда он, правда очень ловко и аккуратно, ставит последнее блюдо, Мамочка подхватывает его на руки, чуть подбрасывает, он хохочет-заливается. Мамочка прижимает его к груди, он нежно гладит её по лицу и говорит: «Мамотька!»

Ему десять месяцев, он говорит очень много слов, и Мама считает, что к году он начнёт разговаривать. Но с посудой — это, конечно, нечто невероятное, я никогда такого не видела. И особенно меня поразило выражение его лица: восторг и жадность!

Мамочка уносит его в детскую, возвращается и говорит:

— Бабушка уже один раз это видела, теперь он будет делать это каждый день. Вернее, будет пытаться — наверное, не надо ему мешать. Ещё пока не знаю — подумаю!

— Мамочка, — спрашиваю, потому что очень удивилась, — Анночка так никогда не делала?

— Никто из вас троих так никогда не делал. Он ведь мальчик!

— Ну и что же? — удивляюсь я. — Он же совсем маленький, ему ещё года нет. Бабушка говорит, что он — «дитя», а я думаю, что раз он «дитя», то он ещё не мальчик и не девочка — просто что-то вроде… ангела!

— Нет, Нинуша! — смеётся Мамочка. — Уже вот тут, — Мамочка гладит свой живот, — он был мальчиком. Наверное, он так мир познаёт, ведь посуда — это очень интересно, там такие разные вещи рядом: селёдочница, блюдо и фарфоровая подставка для яиц. Это же совсем на игрушки не похоже! Будем следить за процессом. — Мамочка смеётся. — Пойду постираю. — Она машет мне рукой и уходит.

Я остаюсь… и очень удивляюсь. Ну хорошо, он — мальчик. Но при чём тут посуда? Посуда — это же совсем неинтересно! Вот чашки красивые — это интересно. У нас есть несколько зелёных маленьких тоненьких рюмочек — это очень интересно. Но вот вся посуда в среднем отделении — да совсем это неинтересно!

Сидеть на шкафу очень интересно, действительно мир познаёшь: снизу комната одна, сверху — другая, хотя не все это понимают. Но зачем он вынимает всю посуду, да ещё с такой радостью и с такой жадностью? И всё хочет вынуть. До конца! Что здесь интересного?

Нет! Пытаюсь понять, но не могу.

Не по-ни-маю!

Но это очень смешно!

Мой день рождения

Сегодня 20 ноября 1945 года — мой день рождения, мне исполнилось девять лет. Утром на моём стуле было столько подарков — все замечательные! Но самый замечательный от дяди Миши Шнирмана — маленький, по длине меньше пенала, чемоданчик. Он синевато-серый, совсем как настоящий, очень красивый, а внутри конфеты. Мамочка меня спросила, что мне понравилось больше всего. Я сказала, что чемоданчик и лента, чтобы бантик делать. Мамочка, по-моему, была очень довольна.

Но я банты не люблю, особенно когда бант такой же, как голова, по размеру и сидит на макушке и у девочки короткие волосы! Мне нравятся не очень большие банты. Вот если хорошая коса, то на ней мне нравится бант. Если косы корзиночкой подвязаны, и косы нормальные, и с каждого бока по банту — тоже неплохо. А мне подарили такую красивую ленту! Мне очень нравится, что она не одноцветная, а в сиреневые и синие полосочки. Мамочка сделала бант и прикрепила его мне к волосам. Я побежала, посмотрела в зеркало — мне понравилось!

Когда у тебя одно платье, то ты его надеваешь и на праздник. А когда у тебя есть два простых платья да ещё два нарядных, понятно, что простые ты не будешь надевать! Но два нарядных — одно летнее, другое зимнее, и оба очень красивые… Что делать?

Мамочка посоветовала мне надеть летнее, потому что у нас дома тепло, даже жарко. Я надела. Ой, какое оно красивое: нежно-голубая клеточка, короткий рукав — Бабушка говорит, что это называется рукав «фонариком», — и белый воротничок. Мне кажется, что оно самое красивое из всех платьев, что Папа нам привёз из Германии. И мне это было как-то немножко неловко — вдруг девочки расстраиваются? Я подошла к Анке и так, между прочим, спросила, нравится ли ей её летнее платье, потому что зимние у нас одинаковые, очень красивые, из тёмно-зелёного бархата в мелкую полосочку, с полупрозрачным платочком слева на груди, и на платочке ещё что-то очень красивое то ли нарисовано, то ли приклеено. Анночка сказала, что ей неудобно, но ей кажется, что её летнее платье с курочками и цыплятами самое красивое! И когда была годовщина родительской свадьбы, она хотела спросить, нравится ли мне моё голубое в клеточку, потому что мы тогда уже надевали их второй раз.

Тогда я пошла к Ёлке и спросила, нравится ли ей её платье. Она сказала, что очень нравится. Очень!

Какой замечательный день рождения! Я пригласила Лену и Догмару — они из нашего дома. Приехали Шнирмана — дядя Шура, тётя Галя, Аллочка и Бебочка — с ней мы очень дружим, и мне грустно, что скоро они уедут обратно в Ленинград. Конечно, пришли Садовские — тётя Зина, дядя Миша с Инушкой, это их дочка, она на два года старше Ёлки. Инушка очень симпатичная и весёлая.

Детей посадили за отдельный стол, а рядом сделали стол для взрослых.

Пока суетились, конечно, за Мишенькой недоглядели, и он начал вынимать посуду из буфета.

Мамочка с тётей Зиной и дядей Шурой очень смеялись, а дядя Миша сказал:

— Ну вот, хорошо, сын хоть хулиганом будет! А то эти три по струнке ходят.

Тётя Зина рассердилась и кричит:

— Кто это у них тут по струнке ходит?

Бабушка, как всегда, сделала очень много вкусных вещей. Мы с Анночкой ей помогали как могли. И такой получился вкусный хворост! Но когда Бабушка бросала его в кипящее масло, она попросила нас из кухни уйти — кухня очень маленькая, масло кипящее может в лицо брызнуть.

А потом мы играли в разные игры, и Мамочка с нами даже поиграла в «кольцо ко мне» и в шарады. Раньше она играла с нами во все игры, но сейчас надо Мишенькой заниматься.

Я часто думаю об этом: вот можно в обычные дни играть в какую-то игру, и будет очень хорошо, и будешь смеяться и радоваться. Но когда ты в эту же игру у нас дома играешь в праздник, то ты, кроме радости, чувствуешь какое-то необъяснимое счастье!

Может быть, счастье нельзя объяснить словами, а его можно только чувствовать?!

Перелом

Я люблю Александра Сергеевича — он добрый, хороший, он замечательно играет не только на скрипке, но и на рояле! Но когда я прихожу на урок, я всегда чувствую себя немножко виноватой, потому что или я совсем урок не выучила, или я его выучила очень плохо.

Помню, как в Свердловске, в эвакуации, когда я скрипку бросила, Ёлка сказала, что очень скоро, если я буду нормально заниматься, у скрипки будет красивый звук и он будет похож на человеческий голос. Но я тогда была маленькая и глупая — мне ещё шести не было. Правда, в школу я опять стала ходить, потому что она мне очень нравилась, но на скрипке играла… мало. А сейчас я взрослая, мне уже девять лет. И после конкурса я подумала, что ведь голос у меня совсем не прямой — он вибрирует, и я сама правда не знаю как, но могу им управлять — больше сделать вибрацию, меньше, могу совсем голос сделать прямой, но это некрасиво. И я удивилась: а почему я на скрипке не вибрирую? Ведь все скрипачи вибрируют. Вот Александр Сергеевич, у него замечательный звук — он вибрирует, пальцем вот так дрожит, то быстрее, то медленнее — и получается очень красиво!

Тогда я пошла в ванную со скрипкой и пюпитром — я иногда там занимаюсь, когда везде кто-то есть или я мешаю, — поставила пюпитр и решила, что сейчас научусь играть красивым звуком — как будто я сама пою!

Мне повезло, потому что Александр Сергеевич задал мне новую вещь — не этюд, а что-то вроде «Песни без слов». Я открыла её, быстро пропела — она оказалась красивой и без всяких пассажей, напевная. Я подняла скрипку и стала медленно играть и вибрировать — это оказалось очень просто, и звук получился совсем другой, почти красивый! И я стала её играть-играть-играть — раз пять сыграла, и каждый раз в вибрации что-то менялось и добавлялось, и мне казалось, что мне помогает вибрировать то, что я про себя её пою.

И вот, не знаю на какой раз, получилось! Получилось! Красивый звук! Я опустила скрипку, у меня сильно стучало сердце от радости, я повернулась к зеркалу — щёки стали красные и очень странные глаза. Я толкнула дверь ногой, вышла со скрипкой и пюпитром, пошла в детскую — она прямо напротив, два шага, — села на Бабушкину кровать, поставила рядом пюпитр, положила скрипку и смычок на кровать и стала «остывать» — мне было жарко! К счастью, в комнате никого не было и никто не заходил. Мне очень надо было сейчас быть одной, чтобы всё, что я сделала, всё это оставалось у меня в груди, голове, руках — во мне. Я повернула голову, стала смотреть в окно — там были голые ветки дерева. Я ни о чём не думала. Не знаю, сколько прошло времени, но я почувствовала, что мне не жарко, встала с Бабушкиной кровати, убрала пюпитр, уложила скрипку в футляр и решила, что ни с кем об этом говорить не надо — просто завтра приду на урок… и сыграю. Александр Сергеевич будет мне аккомпанировать.

На следующий день я пришла в музыкальную школу на урок скрипки.

— Ну что, Нинуша, разобрала новую вещь? — У Александра Сергеевича такая добрая и чудесно круглая улыбка.

— Разобрала, — говорю.

Александр Сергеевич садится за рояль и говорит:

— Ставь пюпитр с нотами.

— Я помню, мне ноты не нужны! — говорю уверенно.

Александр Сергеевич кивнул головой, сыграл небольшое вступление, и я вступила, И мне было так странно и просто играть! И я меняла звук и даже темп в одном месте сбила — я сделала длиннее паузу, чтобы то, что я сыграю потом, было бы совсем другим: вроде человек пришёл в то же самое место, а там уже зима. Александр Сергеевич вместе со мной сделал эту паузу, и мы сыграли до конца. Я опустила скрипку, Александр Сергеевич молчит, смотрит то на меня, то на рояль. Молчим. И вдруг он говорит:

— Хорошо, Нинуша! Очень хорошо!

Встал из-за рояля и стал ходить по классу. Ходил, ходил, остановился около меня и говорит:

— Давно не видел я Варвару Николаевну. Как братик?

Я рассказала ему про посуду, про то, как много он говорит и какой он чудный. Александр Сергеевич кивал головой и потом попросил меня, чтобы я передала его просьбу Мамочке: будет время — со мной вместе забежать.

Мамочка пошла со мной на следующий урок, а по дороге, как будто случайно, спрашивает:

— Всё у тебя там хорошо?

— Всё хорошо! — говорю.

Пока Мамочка разговаривала с Александром Сергеевичем, я пробежалась по всей школе. Я люблю нашу музыкальную школу, она совсем не похожа на обычную — все называют тебя по имени, а не по фамилии, все улыбаются, многие со мной разговаривают, а я очень люблю разговаривать, даже спорить, но не про какую-нибудь ерунду, а про что-нибудь интересное — про музыку, про книги, про театр, про разные игры и про многое другое.

Потом был урок. Мамочка меня ждала, и мы вместе пошли домой. Мамочка сначала молчала, а когда мы вышли на Первую Мещанскую — наша школа между Грохольским и Склифосовским, — она говорит:

— Александр Сергеевич сказал, что у тебя произошёл перелом и появился настоящий скрипичный звук! Он сказал, что многие кончают школу, но у них так и не появляется настоящий звук. У тебя он появился очень рано, поэтому понятно: если ты будешь «заниматься на скрипке» — а ведь он даже не представляет себе, что очень часто ты вообще не играешь… так вот, если ты будешь заниматься, из тебя получится блестящая скрипачка! Он так и сказал: «блестящая», потому что техника берётся трудом, а звук — это от природы. Его так же, как тембр голоса, нельзя сделать чарующим!

Вот! И опять, как с пением, я влипла — придётся заниматься! А потом ещё на какой-нибудь конкурс пошлют!

Я стала заниматься по полчаса каждый день — это очень много, все довольны, даже мне приятно играть новым звуком.

Сегодня я пришла на урок, настроила скрипку и должна была сыграть этюд. Открывается дверь, и не просто открывается, а как будто её сломать хотят, и в класс вбегает преподаватель по скрипке Титушин — высокий, худой, глаза немножко сумасшедшие, — за руку тащит очень взрослого мальчика лет тринадцати-четырнадцати. И кричит:

— Александр Сергеевич! Посмотрите на этого болвана — он в шестом классе и до сих пор не умеет вибрировать! Пусть Нинуша ему покажет, может, ему стыдно станет — такая малышка уже играет, а он всё ещё пиликает! Нинуша, покажи, как ты вибрируешь!

Я в ужасе смотрю на Александра Сергеевича, а он в ужасе смотрит на Титушина. Потом вдруг делает мне знак рукой, такой успокаивающий, садится за рояль и говорит:

— Нинуша, давай сыграем «Песню без слов»!

И мы её сыграли. Титушин посидел с опущенной головой, потом вскочил и заорал:

— Ты слышал, болван, ты понял?! — Схватил бедного мальчика за руку и просто вылетел вместе с ним в коридор. Потом, наверное ногой, дверь как захлопнет!

Александр Сергеевич почесал в затылке — это такая у него привычка, она мне очень нравится, и говорит:

— Ну давай, Нинуша, заниматься!

«Евгений Онегин»

Наконец настали каникулы — это всегда прекрасно и волшебно! Мамочка сказала, что у неё есть для меня и Ёлки сюрприз. Конечно, как всегда, будет много походов для нас троих — ив Кукольный, и в Детский театр, и в Цирк! Но Мамочка, Ёлка и я — мы пойдём в Большой театр на оперу «Евгений Онегин»! И будем сидеть там «в первом ряду третьей ложи бенуа справа». Мамочка сказала, что для неё это — лучшее место в Большом театре, есть, правда, ещё царская ложа!

Я так обрадовалась, что уже больше не могла ни о чём думать и целый день бегала к Маме, Папе и Бабушке и просила их рассказать мне, что же это такое — «ложа бенуа» и «царская ложа». И все мне отвечали одно и то же: скоро пойдёшь в театр и всё сама увидишь. И тогда я подумала: что я к ним пристала, прямо как маленькая!

Мы в Большом театре. Зал — это целый дворец: ярусы, сцена, занавес, партер. Мы в нашей ложе бенуа, чуть выше партера — царская ложа, кажется, что всюду золото и бархат — я не очень люблю золото, когда его люди носят, а здесь это замечательно! И много-много свечей — Мамочка сказала, что это не свечи, а лампочки, похожие на свечи. И оркестровая яма! Яма — некрасивое слово, но там сидит такой большой, замечательный оркестр! Мамочка говорит: они сейчас будут настраиваться. Я жду. И вот оркестр начинает настраиваться — каждый музыкант настраивает свой инструмент, музыки как будто нет, звучит много-много разных инструментов. Можно подумать, что это просто шум музыки, но для меня это не шум — это уже музыка, я слышу, как подстраиваются многие инструменты, и в груди у меня растёт и растёт восторг — сейчас из всего этого получится какая-то большая, стройная и прекрасная музыка, потому что её написал Чайковский! Скорей! Скорей! Я не заметила, как появился дирижёр. И стал гаснуть, медленно гаснуть свет. Погас! И началась увертюра — никогда не слышала такой прекрасной музыки, кажется, что она идёт отовсюду — такая красивая, но такая печальная!

Опера потрясающая, в смысле музыки, ну и слова, конечно! Играет огромный оркестр — это такой восторг в груди! Но меня немножко удивили певцы — они так странно ходят и совсем странно садятся на стул. Но хуже всех был Ленский — у него был такой голос, как будто его… немножко прищемили. Но когда Онегин его застрелил, я почувствовала ужас. Я не понимаю, как он мог убить своего лучшего друга! Я знаю: сам Пушкин был убит на дуэли, и я не понимаю, неужели люди тогда могли так делать — они договаривались о каком-то месте, где людей мало, ехали туда в каретах или верхом, разговаривали, чуть ли не шутили — потом стреляли друг в друга и кого-то убивали. Мне кажется, что это какая-то чудовищная и невозможная глупость. И преступление!

Опера замечательная, я запомнила её наизусть! Но в арии Ленского «Куда, куда, куда вы удалились…» есть странная, и очень странная, строчка — не хочу о ней думать, но всё время вспоминаю: «Благословен и день забот, благословен и тьмы приход!» Вот что такое «тьмы приход»? Почему-то я думаю, что это не ночь!

Даже не заметила, как домой приехали, а дома, как всегда, замечательная ЁЛКА. Её ставят в угол между шкафом и Папиным письменным столом, и ветки закрывают половину стола, но всё равно, когда там стоит ёлка, за столом работать нельзя, зато есть чудесная ёлка! Правда, я в сорок четвертом и сорок пятом годах очень расстраивалась, что пропали нарисованные Мамочкой игрушки со свердловской ёлки — остались только Три поросёнка. И Анночка с Ёлкой расстраивались! Но сейчас мы уже привыкли и не расстраиваемся, наверное, ещё потому, что очень много красивых и разных игрушек у нас на ёлке.

Мы сели все за стол, и я просто не могла дождаться, когда смогу всё-всё высказать. И вот, когда Мамочка закончила свой рассказ, я сказала, что замечательная, необыкновенная музыка, замечательная опера, но Онегин — негодяй и подлец, он убил просто так, ни за что, своего лучшего друга, и я даже не очень понимаю, как Татьяна, которая написала ему в юности такое удивительное письмо — но он тогда же ещё никого не убил, — почему она его не разлюбила, не стала презирать, не возненавидела?! А в конце сказала: «Я вас люблю…»

Мама, Папа и даже Элка стали то по очереди, то хором говорить про другие времена, про «законы чести» и про то, что если человек отказывался стреляться, его считали трусом и другие люди за трусость могли вызвать его на дуэль и убить… Я сказала:

— Ну и что, это всё тут совсем ни при чём — какая разница, кто, что о тебе думает, а вот застрелить человека не на войне, а в мирной жизни, просто так — это ужасное преступление!

А Мамочка вдруг говорит:

— Нинуша, это длинный и серьёзный разговор, ты лучше расскажи про буфет и что мы там ели!

Я сначала немножко растерялась, но потом, как только вспомнила про буфет, сразу стала рассказывать, потому что там необыкновенный буфет и мы там ели необыкновенные вещи.

Дело в том, что для лож бенуа есть отдельный буфет. И когда мы только туда пришли — это я всё рассказываю нашим за столом, — Мамочка мне сказала: «Нинуша, видишь эту дверь и комнату, видишь, стоит несколько столиков, в антракте пробегись, сядь за один из этих столов, из стопки на середине стола возьми три тарелки, поставь их на стол — одну около себя и ещё две там, где рядом стулья. Посередине стола стоит ещё ваза с пирожными, бутылки лимонада и стаканы, выбери пирожное, какое хочешь, и положи себе на тарелку, а тут и мы подойдём и сядем за стол».

Анночка захлопала в ладоши, а потом спрашивает:

— Ниночка, а какое ты пирожное выбрала?

— Эклер! — говорю.

А потом Мамочка стала рассказывать, как они подошли, сели рядом со мной и выбрали себе тоже по эклеру, подошла женщина, открыла бутылку лимонада, а Мамочка попросила её открыть вторую. Она улыбнулась и открыла.

— Ниночка, а какое пирожное ты выбрала потом? — спрашивает Анночка.

— Больше я уже ничего съесть не смогла, — говорю. — Эклер очень большой и очень сытный.

Мы ложимся спать, я раскладываю посередине комнаты свою раскладушку и думаю: какой замечательный день! Я ведь никогда не была, как говорит Бабуся, «в опере». И какая замечательная опера! Эту музыку невозможно забыть! Ёлка с Анкой что-то у меня спрашивают, я что-то им отвечаю, ложусь, говорю «спокойной ночи» и вдруг вспоминаю: «Благословен и день забот, благословен и тьмы приход!» Тьмы приход — это что? Нет, не хочу сейчас!

И я быстро кладу голову на подушку.

Помогите

Я очень люблю всю нашу семью, мне кажется — конечно, я не буду ни с кем об этом говорить, — что у нас самая замечательная семья на свете!

Анночку я не просто люблю, а после одного случая в 1941 году в эвакуации — она тогда очень испугалась и свалилась за сундук, и я не сразу её вытащила — я всегда, когда могу, за ней слежу, чтобы с ней что-нибудь не случилось.

Я думаю, что если бы она была похрабрее и не плакала так часто, то с ней бы вообще ничего не случалось, потому что… вдруг меня рядом нет или этого Алёши?

И я решила тренировать её на храбрость. Я придумала смешную и глупую короткую игру — мне казалось, что если я её натренирую ничего в этой игре не бояться, то она станет значительно храбрее! А уже потом я её научу: если на тебя какой-нибудь мальчишка кричит или говорит, что сейчас тебя поколотит, надо крикнуть на него ещё сильнее, а голоса у нас у всех очень громкие, ногой топнуть и показать ему кулак — но это потом, потому что я знаю, сразу всему научить нельзя! И я решила начать её тренировать с этой игры — играем дома, и нас всего двое.

Я рассказала ей про игру, а про топать ногой и про кулак пока рассказывать не стала — она может испугаться, потому что она ещё не храбрая. И я рассказала ей, для чего эта игра, что я хочу, чтобы она ничего не боялась. А игра такая: я зарываюсь на нашей вешалке под все пальто, только ноги видны, она в это время сидит в детской, когда я зарылась как следует, я начинаю оттуда несчастным-несчастным глухим голосом, как будто я задыхаюсь, громко, чтобы было из-под пальто слышно, стонать: «Помогите!» Игра, конечно, очень глупая, но я знаю Анку — она боится, даже когда на неё кричат. Я уверена, что она уже в первый день перестанет бояться, ведь она знает, что там я, и будет просто хохотать, потому что, как говорит Бабуся, «мы все — хохотушки».

А ей надо — ну это, по-моему, просто ерунда, — надо разгребать все пальто, смеяться и говорить: «Я знаю, кто там сидит!»

А я буду говорить: «Нет, я не Ниночка… Помогите!» А она должна хохотать и говорить: «Нет, ты Ниночка!» Добраться до меня и закричать и захохотать: «Это Ниночка!» А я, пока она до меня не доберётся, всё время буду стонать: «Помогите, помогите!»

Анночке эта игра, по-моему, сразу не очень понравилась, она всё выслушала и говорит:

— А вдруг мне будет страшно?

Я очень удивилась и говорю:

— Анночка, ну ведь ты знаешь, что под пальто я, Нина, и там не может быть никого другого?

— Да, знаю, — говорит.

— Ну давай попробуем, — прошу её.

— Хорошо! Давай попробуем! — Она соглашается, и я вижу, что ей самой интересно.

Она идёт в детскую, я зарываюсь в пальто, там душновато, и начинаю глухим голосом стонать:

— Помоги-и-и-те!

Прибегает Анночка и спрашивает дрожащим голосом:

— Ниночка… это ты?

Я тогда совсем несчастным и глухим голосом вою:

— Я не Ниночка! Помоги-и-и-те!

Анночка начинает быстро-быстро разгребать пальто и кричит, слышу по голосу, что очень боится:

— Ниночка, ну ведь это ты?

— Я не Ниночка! — тихо вою из-под пальто. — Помоги-и-и-те!

— Ты Ниночка! Ну скажи, что ты Ниночка!

Непонятно уже, где она пальто разгребает, потому что от страха ничего не соображает. И вдруг я разозлилась — ну ведь всё ей объяснила, и прекрасно она знает, что это я, так чего реветь собирается? — и как завою голосом совсем далёким, неизвестно откуда идущим:

— По-мо-гы-тэ-э! — Вот, думаю, какой хороший голос получился — прямо страшный!

А у Анночки руки слабые, она плохо разгребает, потом от страха, наверное, всё упускает — и заплакала:

— Ниночка, это же ты???

Но я продолжаю своим страшным, тихим голосом стонать:

— Я не Ниночка! По-мо-гы-тэ-э!

Тут она до меня докопалась, плачет, я схватила её за руку, привела в детскую, сели мы с ней на Бабушкину кровать. Я вытерла ей слёзы — у неё всегда в кармане платочек есть — и спрашиваю:

— Анночка, ну почему ты плакала?!

— Потому что очень страшно! — говорит Анночка, и так печально говорит.

— Ну почему тебе страшно, ведь ты же знаешь, что это я, Ниночка!

— Но я же тебя не вижу!

Так, думаю, с первого раза не получилось. Ну ничего, я тоже стойку в первый день сделать не смогла — всё падала, только на второй получилось. И всё равно стойка у меня плохая — на руках я пока ходить не могу.

— Пойдём покачаемся на трапеции! — предлагаю.

— Пошли! — Она радуется, смеётся, даже не верится, что только что плакала.

На следующий день зову Анку:

— Давай тренироваться на храбрость!

Она говорит:

— А как?

Я думаю: неужели забыла вчерашнюю игру?

— В «Помогите» будем играть — это же тренировка на храбрость! — говорю.

Анночка задумалась, стала грустная и говорит:

— Мне не очень хочется в эту игру играть.

Я удивилась, расстроилась и спрашиваю её:

— Ты хочешь храброй стать?

— Хочу! — говорит, и мне кажется, что говорит уверенно.

— Тогда давай играть — тренироваться!

— Давай! — соглашается она вдруг очень просто, и лицо не грустное.

Она опять идёт в детскую, я зарываюсь в пальто и начинаю выть оттуда этим замечательным, страшным, тихим голосом:

— По-мо-гы-тэ-э! — И мне самой вдруг становится ужасно смешно от этого голоса! Я боюсь расхохотаться, но тут прибегает Анночка. Она, не добежав до вешалки, кричит отчаянным голосом:

— Ниночка! Это же ты?!

А я вою, как из какой-то глубокой ямы:

— Я не Ниночка! По-мо-гы-тэ-э! — И самой невозможно смешно от этого голоса.

Анка кричит:

— Ниночка, скажи, что это ты!

Слышу, плачет. Просто рыдает, пальто быстро-быстро гребёт, до меня догреблась. Я хватаю её, опять веду в детскую, садимся на Бабушкину кровать, слёзы ей вытираю — мне её очень жалко, но почему-то мне очень смешно из-за своего дурацкого «страшного» голоса! Я совсем не понимаю, как можно меня бояться. Ведь я так Анночку люблю, и она это знает, тогда почему она меня боится? Надо подумать! А пока надо её развеселить. Пошли, говорю, попоём, я две новые песни подобрала на рояле! И мы бежим в столовую.

Вечером — мы уже поужинали — Мамочка Мишеньку уложила в детской, зовёт меня в родительскую спальню. Садимся на их кровать, и Мамочка меня спрашивает:

— Нинуша, что за игра, в которую вы с Анночкой вчера и сегодня играли?

Я ей всё очень подробно рассказала: и почему я эту игру придумала, и как в неё играть, и что у нас пока ещё ничего не получается — ну, в смысле «храбрости». Мамочка взяла меня за руку и сказала очень серьёзно:

— Нинуша! Две вещи хочу тебе сказать. Во-первых, никогда больше не играй с Анночкой в эту игру Ты не делаешь и не сделаешь её этим храбрее, но ты её сильно пугаешь, а ей это не нужно, она и так очень пугливая. Во-вторых, подумай, мне не нужно, чтобы ты дала мне ответ, мне нужно, чтобы ты сама себе ответила, ведь ты умная, добрая и честная девочка: не хотела ли ты её немножко попугать? Иногда люди хотят сделать что-то хорошее, а получается плохо — по разным причинам, и знаешь, бывает, человек сам не понимает, почему так плохо получилось, а иногда знает, но не хочет даже себе в этом признаться. Я уверена, что ты хотела её сделать храбрее, я знаю, как ты её любишь. Подумай об этом… для себя!

Пока Мамочка это говорила, у меня в душе всё перемешивалось — и удивление, и расстройство, и негодование, и грусть — ив конце вдруг так закололо, как будто это стыд и я сделала что-то плохое!

— Мамочка, можно, я пойду? — Я спустилась с кровати и добавила: — Я пойду подумаю!

— Да-да! Иди, моя родная! — Мамочка погладила меня по голове.

Я пошла на кухню, там Бабуся что-то варила, и я встала у окна.

— Посмотри, деточка, в окно, посмотри на небо! — говорит Бабуся. — Там облака такие удивительные картины делают!

Я покивала головой и стала думать.

Всё-всё подряд вспомнила, все свои чувства, и поняла: я честно, очень честно хотела её сделать храбрее. Но когда в первый раз разозлилась, я перестала думать о главном — Мамочка мне как-то говорила, что когда человек сильно сердится, он может забыть о главном. А главное здесь — это Анночка и её страх! И во второй раз я забыла про Анночку, потому что мне было очень смешно.

В общем, я придумала глупость, но не потому, что я злая, а потому, что я, как говорит Эллочка, легкомысленная.

Но все равно — грустно!

Миса-Миса

Мамочка уложила Мишеньку спать. Все дома, кроме Ёлки — она, бедная, ходит в общеобразовательной в третью смену, поздно приходит — в общем, ужас! Что за смена такая дурацкая!

Вдруг Мамочка зовёт нас из столовой, а Бабушку из кухни, прижимает палец к губам, мы останавливаемся около детской, Мама чуть-чуть приоткрывает дверь, и я слышу, как Мишенька поёт:

Миса-Миса, Миса-Миса,

Да-а-гой!

Миса-Миса, Миса-Миса,

За-а-той!

Потом какие-то не очень понятные слова, потом опять «Миса-Миса…».

Я говорю:

— Так ведь он мой «Гавот» поёт, ну, который я на скрипке играю!

Мамочка говорит:

— Да! И на него положил… слова! Сам себе колыбельную поёт!

— Забавно! — говорит Папа и уходит в столовую к себе за письменный стол.

— Чудо, а не ребёнок! — говорит Бабуся и уходит на кухню.

— Какой он замечательный! — говорит Анночка нежно и уходит в столовую — она там за столовым столом рисует.

Мы остаёмся в коридоре с Мамочкой.

— Мамочка, — спрашиваю, — помнишь, как Анка перед войной песню сочинила — «Маленька девочка»? Ей тогда было всего два года и два или три месяца.

— Да! — говорит Мамочка. — А ведь Мишеньке уже целый год и почти два месяца!

— Нет, не в возрасте дело, — говорю, — а просто это не его музыка, не он её сочинил — хотя у него очень как-то мило получается, но это…

— Плагиат! — И Мамочка начинает хохотать, но тихо.

— Ну… что-то вроде этого, — говорю. — Хотя поёт он чудесно!

— А он чисто поёт? — спрашивает Мамочка вдруг серьёзно.

— Чисто, — говорю, — даже форшлаг делает голосом, а это трудно!

— Может, у него и слух абсолютный, как ты думаешь? — Она опять спрашивает очень серьёзно.

— Конечно абсолютный! — Я говорю уверенно, потому что в этом не сомневаюсь. — И память Папина — нотка в нотку всё запомнил — весь «Гавот».

— Но всё-таки это плагиат, — заканчивает Мамочка опять очень серьёзно.

— Да! — говорю, улыбаюсь ей, машу рукой и иду в столовую.

Когда подхожу к столовой, слышу, что Мамочка тихо хохочет.

Мамочка часто смеётся — она очень весёлая и большая «хохотушка»!

Наверное, что-то весёлое вспомнила!

Положа руку на сердце

Наша арифметичка очень симпатичная, но её немножко жалко.

Она пожилая, маленькая, на ней всегда одно и то же серое и старое платье. Седые волосы у неё так же, как и у всех учительниц, стянуты назад в пучок, а там, где у всех людей живот, там у неё — вот так мне кажется — подложен маленький тазик! Знаю я, что никакого тазика там нет, но, когда её вижу, всегда вспоминаю про тазик.

Она никогда не кричит, никого не ругает, и я иногда думаю, что она всех немножко боится.

Сегодня в самом начале урока она вдруг говорит своим тихим и добрым голосом:

— Дети, я не буду ставить двойки! Скажите положа руку на сердце, кто из вас сегодня не сделал домашнее задание? Поднимите руки!

Я, конечно, задание не сделала и подняла руку. Смотрю — я одна не сделала домашнее задание, больше никто руку не поднял. Она оглядела класс, потом сказала тихо и ласково:

— Шнирман, двойка!

Все девочки стали на меня смотреть, в классе было удивительно тихо.

Я очень старалась, чтобы по моему лицу никто не догадался, что я думаю и чувствую. А я чувствовала такое невыразимое удивление, но это удивление скоро перешло во что-то скользкое и мерзкое.

Арифметичка начала свой урок, и он прошёл как всегда.

Потом всё было обычно. У меня нет подруг в классе, но отношения со всеми хорошие. Валя в переменку пыталась мне что-то сказать — про это, но я приветливо махнула рукой и сказала:

— Да всё это ерунда! — И стала обсуждать с ней очень важное событие — у нас на углу появилось мороженое.

Стоит женщина в белом халате, перед ней большой сундук на колёсах — там не очень большая дырка, в ней много мороженого. В левой руке у женщины круглая такая формочка на палке, в правой — ложка, как большая, очень большая, столовая, на сундуке лежат в бумаге вафельные кругляшки. Она берёт одну кругляшку, кладёт её на дно формочки, потом ложкой из сундука вынимает мороженое, мнёт и распределяет его в формочке, потом берёт вторую кругляшку, кладёт её сверху, потом что-то делает с ручкой — и у неё в руке круглое мороженое, а сверху и снизу вафельные кругляшки.

Я пришла домой, Ёлка ещё не ушла в свою третью смену. Мы сели обедать — все, кроме Папы, он на работе. Я уже суп съела и всё ещё не рассказываю — на двойку наплевать, но про такую подлость даже рассказывать очень трудно. Но рассказала. Все сначала просто онемели.

Потом Ёлка как-то даже сквозь зубы говорит:

— Вот гадина!

У Мамочки стало костяное лицо, правда ненадолго. Бабушка лицо руками закрыла и говорит:

— Какой ужас! Пожилой человек — какой позор!

У Анночки такое жалостливое лицо, и она говорит:

— Ниночка, не расстраивайся, ты ведь правильно руку подняла!

Мишенька на своём большом стуле сидит и видит, что все очень серьёзные, — и тоже стал очень серьёзным, смотрит на всех подряд — пытается понять, что случилось?

А у Мамочки уже обычное лицо, и она говорит:

— Нинуша! История, конечно, очень гадкая, но я надеюсь, что ты не станешь распространять это на всё человечество?

Я задумалась, потом отвечаю:

— На всё человечество это не надо распространять, но… учителям, наверное, лучше не верить!

— Знаешь, Нинуша, — просит Мамочка, — расскажи-ка ты нам, пожалуйста, про вашу преподавательницу арифметики — ну какая она была до этого случая. Что ты о ней думала?

И я тогда всё-всё рассказываю, даже про тазик рассказала!

— И тебе было её жалко, потому что она очень пожилая, — говорит Мамочка задумчиво, — наверное, одинокая и бедная в прямом смысле этого слова — у неё очень мало денег, у преподавателей маленькая зарплата, и у неё старое, очень старое платье, в котором она ходит на работу.

— Ну и что ж, что она бедная — мы тоже были бедными, до того как Папа не привёз нам из Германии все эти замечательные вещи.

— Сейчас, после войны, — говорит Мамочка грустно, — почти вся страна бедная!

— А ты помнишь, Мамочка, — говорю, — как у меня осталась после эвакуации только одна ночная рубашка и Бабуся сшила из чего не знаю мне вторую рубашку. Иначе как болеть воспалением лёгких? Одна рубашка на тебе — одна сохнет.

— Девочка моя! — серьёзно говорит Мамочка. — Я всё помню. Очень хорошо помню. Теперь давай вернёмся к вашей учительнице. — И все Мамочку так внимательно и серьёзно слушают. — Что такое преподаватель, Нинуша? Это бесконечные тетрадки — их очень много, — это домашние задания и контрольные. Да и классные задания! Это тетрадки, тетрадки, тетрадки — и все их надо проверить!

— Ну и что? — удивляюсь я. — Надо проверять — она же учительница!

— Да, это не повод, чтобы сделать такую гадкую вещь, — говорит Мамочка. — Но это возможная причина. И я тебе советую её простить… и забыть про этот случай! А всегда вспоминать своих замечательных педагогов: Елену Григорьевну в эвакуации — первую твою преподавательницу по скрипке, Марию Григорьевну из железнодорожной школы, Александра Сергеевича, Наташу — твою пионервожатую… Они все педагоги, все чудесные люди… и ты всех их любишь!

— Деточка! — вдруг вступает Бабушка. — Хороших людей на свете больше, чем плохих!

— Ты в этом уверена, Бабушка? — спрашивает Ёлка немножко сурово.

— Уверена! — У Бабушки такой голос, что понятно: она уверена.

Я думаю… надо её простить, а не сердиться, потому что Бабуся как-то сказала, что на сердитых воду возят.

И вдруг я очень ясно понимаю смысл этой поговорки!

Далеко

Вдруг уехал Алёша — он уехал так же быстро и непонятно, как приехал!

Я думала, что Анночка будет очень плакать, но она не плакала — сидела на своей кровати, рядом лежала книжка, у неё было грустное, задумчивое, но какое-то необычное для меня лицо.

— Анночка, — спрашиваю, — а куда он уехал?

— Не знаю! — говорит Анночка.

— А где он раньше жил?

— Не знаю!

— Бабушка его с дедушкой что-нибудь говорят?

— Ничего не говорят!

— А наша Бабушка у его бабушки спрашивала?

— Да! Бабуся сказала, что я хочу ему письмо написать — нельзя ли узнать его новый адрес. Алёшина бабушка сказала, что они не знают его адреса!

— Да что они, обалдели?! — Я так рассердилась, что даже закричала. — Как это — бабушка с дедушкой не знают адреса своего внука? — Но я сразу успокоилась, потому что, когда сердишься, ничего хорошего не получится, а мне надо Алёшин адрес узнать. Но как?

— Скажи мне, — и говорю так спокойно и уверенно, как Мамочка, — вот когда вы с Алёшей играли, гуляли, разговаривали, он никогда не рассказывал, откуда он приехал?

— Никогда!

— А ты спрашивала?

Анночка вздохнула так печально, что мне просто плакать захотелось, а я ведь никогда не плачу. Она подумала, а потом сказала:

— Я как-то раз у него спросила: «А где твой дом? Где ты живёшь с мамой и папой?» Он сказал: «Далеко!» — и он так сказал… что я больше никогда не спрашивала!

И тут я придумала, по-моему, очень здорово и говорю:

— Пойду у Мамы спрошу, ведь мы знаем их фамилию — Лемлейн, и он работает в Академии наук.

— Да! — обрадовалась Анночка. — Спроси, Ниночка!

Я побежала к Маме, она за столовым столом штопала наши чулки и носки. У неё для этого есть такой деревянный гриб — она снимает очки, на гриб чулок натягивает и штопает. Она так красиво штопает — так голову сделает, так откинет, как будто она рисует, а ведь она очень хорошо рисует, но и штопка у неё очень красивая!

— Мамочка, — прошу я её, — надень очки, пожалуйста, мне надо с тобой серьёзно поговорить.

— Рассказывай! — Мама быстро откладывает штопку и надевает очки.

— Алёша уехал и не оставил Анночке своего адреса. Наверное, он торопился! Бабушка пошла к Лемлейнам — они сказали, что его адреса не знают!

— Грустная история! — И тут у Мамочки стало такое лицо, что я как-то заволновалась. — А что мы можем сделать в этом случае, Нинуша, как ты думаешь?

— Да… да очень просто! Мы знаем Алёшину фамилию, его дедушка работает в Академии наук, и Папа там же работает. Вот пусть всё и узнает про Алёшу. Анночка так расстроилась!

— А как фамилия Алёши? — спрашивает Мамочка, и у неё спокойное, но совсем непонятное для меня лицо.

— Лемлейн его фамилия! — Я даже удивилась, почему Мама спрашивает.

— Почему ты так считаешь? — И опять у неё непонятное лицо.

— Ну, бабушка-то с дедушкой Лемлейны? — Вообще ничего не понимаю!

— Твоя Бабушка, с которой ты живёшь, моя мама и мой папа, твой дедушка, — Шаховы, а вы, все четверо моих детей, — Шнирманы!

Какая же я дура… совсем не подумала про то, что у Лемлейнов может быть совсем не сын, а дочка. Дочка вышла замуж, и мы не знаем фамилии её мужа.

— Нинуша, я поговорю с Папой, и мы подумаем, что мы можем… сделать. — Мамочка снимает очки и берёт в руки штопку. — Извини, милая, у меня большая штопка, но мы можем продолжать разговаривать.

Как это странно, но я почему-то иногда знаю, что будет дальше, потом! И я знаю не маленькие события, которые произойдут, а знаю что-то крупное и серьёзное. Вот сейчас я знаю: передо мной «Диван перед маленькими детьми». Он очень большой, холодный и странный — я такого никогда не чувствовала.

— Мамочка, я тогда пойду, — говорю спокойно, — Анночку немножко развеселю.

— Иди, родная! — радуется Мамочка. — Утешь её хоть немножко!

Я выхожу из столовой, останавливаюсь в коридоре, быстро думаю, как утешить, и придумала.

— Мамочка сказала, что они с Папочкой подумают, что можно сделать. А я вот уже подумала! — говорю почти весело. — Ведь Алёша может тебе сам письмо написать!

Анночка качает головой, и непонятно, «да» это или «нет». Потом говорит:

— Помнишь, как в прошлом году Ися уехал?

— Конечно помню! — говорю.

И сразу всё вспоминаю: Анночка плачет, Ися её утешает, по голове гладит и говорит: «Анночка, не расстраивайся, я не навсегда уехал, я ведь буду в Москву приезжать, в гости к вам буду приходить!» — «А когда ты приедешь?» — Анночка так обрадовалась, что плакать перестала. «Первый отпуск будет — сразу приеду!» — смеётся Ися.

— Он сказал, что приедет в отпуск… но не приехал! — Анночка не плачет, но лицо у неё такое… мне кажется, лучше бы она плакала.

— А ты помнишь, как ты всё время к Маме приставала: «Почему Ися уезжает?», а Мамочка нам объяснила, что Ися кончил «аспирантуру» и уехал работать по профессии в Ашхабад. И отпуск у него будет через год, а год ещё не прошёл!

— Да! — говорит Анночка, и у неё уже совсем другой голос. — Я всё вспомнила.

Я думаю, надо её сейчас отвлечь на что-то серьёзное, и знаю на что!

— Анка, — говорю так, как люди важное дело вспоминают, — ведь ты в этом году пойдёшь в школу, сразу во второй класс — в прошлом году ты болела, и родители решили: пойдёшь не в шесть, а в семь лет, но сразу во второй класс. Ты же готовишься, вот давай порешай что-нибудь, попиши!

— Сейчас себе столик приготовлю! — радуется Анночка. — Попишу красиво!

У нас в детской есть маленький низкий столик для занятий — народу много, всем надо заниматься.

— А я пойду в ванную, — говорю, — позанимаюсь на скрипке.

— Позанимайся, Ниночка! — радуется Анночка. — Бабушка недавно Мамочке сказала: «Ниночка за ум взялась — на скрипке каждый день занимается!»

Я так захохотала — это ужасно смешно: «за ум взялась». Анка тоже стала хохотать.

Мы стоим с ней обе и хохочем!

Кино

Мы уже совсем большие — Эллочке двенадцать, мне девять, Анночке семь лет, и мы по воскресеньям иногда ходим в кино, в «Перекоп». Одни!

На обратном пути мы на Безбожном, если не зима, покупаем круглое мороженое — у него вафли с двух сторон. Мамочка нам всегда даёт деньги на кино и на мороженое. Но мы никогда у родителей ничего не просим — мы с Эллочкой почти сразу поняли в эвакуации, когда голодали, что ничего нельзя просить. Правда, мы тогда уже были большие — мне четыре с половиной, а Ёлке семь с половиной лет. Ты попросишь хлеба, а дома нет ни одного кусочка, и Мама заплачет — я никогда не видела, чтобы она плакала, только тогда в Свердловске! И с тех пор мы никогда ничего не просим — вдруг нет, и Анночка уже к трём годам перестала просить.

А сейчас мы хорошо живём, но семья большая — нас семь человек! Ты что-нибудь попросишь, а на это денег нет, и тогда Мамочка очень расстроится.

Сегодня мы пошли на фильм «Глинка». Я так радовалась, ведь Глинка — композитор, значит, будет много музыки. А прекраснее музыки ничего на свете нет! И кино я очень люблю!

Вот тебе и «Глинка»! По-моему, это самый плохой фильм, который мы видели, — глупый, скучный и, как сказала Ёлка, «пошлый и бездарный»!

Анночка сказала, что смотреть можно, совсем он не такой плохой. И мы стали вспоминать фильмы, которые мы в «Перекопе» видели. Очень много хороших фильмов: «В шесть часов вечера после войны», «Кащей Бессмертный», «Иван Грозный» — хороший, но немножко страшный, «Небесный тихоход», «Пятнадцатилетний капитан» — очень хороший фильм, мы книжку читали, и всё равно нам очень понравилось. «Близнецы» — очень хороший и смешной.

Но больше всего нам понравился фильм «Слон и верёвочка». В нём всё замечательно — и артисты замечательные, и музыка, и сюжет, и девочка, главная героиня, — всем она так понравилась! Но у меня было и осталось одно «но». Весь фильм — а это по сюжету не один день, — так вот, весь фильм пятилетняя девочка учится прыгать через верёвку!

А нас с Ёлкой Мамочка перед войной научила прыгать через верёвку… за пять минут. Через час мы уже прыгали вперёд, назад, на одной ноге, на другой, по очереди и даже ноги крестиком. Мне тогда было три с половиной года, а Ёлке — шесть с половиной. Ведь прыгать через верёвку очень просто!

Мы купили на Безбожном мороженое, Ёлка, как всегда, сказала:

— Девочки, ешьте медленно! — Она ведь старшая сестра и заботится о нас, потому что я могу забыть и съесть очень быстро, особенно если интересный разговор. И я решила спросить у Ёлки, тем более что мы как раз по дороге обратно этот фильм вспоминали.

— Ёлка, — говорю, — «Слон и верёвочка» — фильм замечательный, но скажи, фильм — это жизнь, это про настоящую жизнь должно быть?

Ёлка опускает голову, думает, долго думает.

— С одной стороны, да, — говорит она серьёзно, — а с другой стороны, нет!

— А с какой стороны «нет»? — спрашиваю.

— Представь себе, — Ёлка уже говорит задумчиво, — мы сейчас пришли домой, Мама нас спрашивает про фильм, который мы смотрели, ну и вообще, как прогулялись. Мы все рассказываем разное, потому что у всех свой, то есть разный взгляд на жизнь.

— Да! — серьёзно говорит Анночка. — Вам фильм не понравился, а я думаю, что его можно смотреть — совсем он не такой плохой.

Я чувствую, разговор сейчас пойдёт в другую сторону.

— Хорошо, — говорю, — но жизнь, настоящая жизнь там должна быть?

— Конечно! — говорит Ёлка.

— Тогда почему она так долго не могла научиться прыгать через верёвочку? — спрашиваю. — Мы же с тобой научились за пять минут! Где же эта настоящая жизнь?

— Ах вот ты про что, — улыбается Ёлка, немножко думает и говорит: — На самом деле и в фильме «Слон и верёвочка» — настоящая жизнь, и у нас — настоящая!

— Ну тогда почему мы за пять минут прыгать научились, — возмущаюсь я, — а она, бедная, целый фильм мучилась?

Ёлка засмеялась и сказала гордо:

— А у кого ещё есть такая Мама, как у нас? — И сама себе ответила: — Ни у кого!

Чинар и прекрасная леди

Мы с Анкой сбежали с нашего третьего этажа, вышли во двор погулять. Вижу — стоят эти двое, наши главные дворовые хулиганы, они всегда маленьких обижают, и ещё третий, он из последнего подъезда, тоже последнее время стал хулиганом. Хорошо бы их поменьше было на свете, этих мальчишек! Они всегда ходят с палками, толкают кто послабее, палкой тычут, стукнуть могут этой же палкой!

Я говорю:

— Анка, постой здесь, сейчас соберу девочек на круговую лапту!

Стала собирать — чего-то мало для лапты, и Лена не выходит, а я ей в стенку постучала. Слышу, Анночка кричит. Я обернулась — она лежит на асфальте, уже приподнялась и платком колено вытирает. Мне кажется, что это кровь. А рядом стоят эти трое… и смеются!

Тут я в такое бешенство пришла — подскочила, помчалась на них на троих, они даже разойтись не успели. Мы все упали, вскочили и стали драться. С двумя можно драться, а вот с тремя уже очень трудно, но я молочу их куда придётся: один палку выронил, я её схватила и кого-то сильно стукнула, но палку не удержала — она улетела.

Они меня всё-таки повалили, а я уже в крови — колени, все руки, лицо, плечо, — и вдруг мне под руку попадается какой-то большой тяжёлый камень — наверное, кусок асфальта. Я его хватаю — и одновременно мысль: сейчас кого-нибудь убью! Дёрнулась, хочу подняться, а мальчишки почему-то отступают, меня кто-то поднимает, камень из руки вынимает. Я голову повернула — Чинар. Он говорит спокойно:

— Сестру забери — домой идите! — И слышу его голос: — Трое на одну девчонку!

Я плохо соображаю и думаю: жалко, надо было стукнуть кого-нибудь этим камнем. Меня немножко встряхивают за плечи, я начинаю соображать, смотрю на Чинара и говорю: «Спасибо!» Он кивает головой. Я подхожу к Анке, она смотрит на меня с ужасом, и мы идём домой. Слышу, кто-то визжит, тихий голос Чинара:

— Если ещё хоть раз кого-то из них тронете…

Опять кто-то визжит.

Дома, как всегда, Бабуся плачет, глядя на нас, Мамочка быстро моет, мажет йодом, завязывает. И вдруг, когда мы уже в «приличном» виде, из столовой выходит Ёлка. Но это не просто Ёлка — на ней новое голубое крепдешиновое платье, на голове невозможно красивая соломенная шляпка!

Анка хлопает в ладоши и кричит:

— Элл очка, какая ты красивая!

А я кричу:

— Ёлка! Ты не просто красивая — ты настоящая леди!

Ёлка улыбается, но потом хмурится.

— Что случилось? — спрашивает. — Почему вы обе в таком виде?

Я быстро рассказываю, у неё становятся светлые, просто белые глаза, тонкие ноздри, и она говорит:

— Я сейчас! — И быстро выходит из квартиры.

— Мамочка, она куда? — спрашиваю.

Мамочка разводит руки в стороны. Идём в столовую. Сидим ждём. Я думаю о Чинаре.

Рядом с нашим большим каменным домом есть маленький деревянный.

Вообще, я не знаю, кто там живёт, но точно знаю, что там живёт наш дворник и его сын Чинар. Чинар, наверное, на год или два старше Эллочки. У него серое лицо, серые глаза, он очень плохо одет, быстро ходит, никогда не улыбается, а когда я с ним здороваюсь — а я с ним всегда здороваюсь первая, потому что младший должен первым здороваться со старшим, — он, не глядя на меня, кивает головой.

Я спросила у одной девочки из нашего двора, почему Чинар никогда не играет с нами в лапту и почему никто с ним не разговаривает, и он… ни с кем не разговаривает. Девочка засмеялась и сказала:

— Он же сын нашего дворника-татарина, кому он нужен?

Я очень удивилась и поразилась:

— А при чём тут папа — дворник и татарин? Если он татарин, он что, с нами в лапту играть не может?

Девочка на меня посмотрела, пожала плечами и сказала:

— Спроси у своей мамы, она тебе всё объяснит!

Пришла домой, всё Маме и Бабушке рассказала, Анка тоже слушала.

Мама с Бабушкой долго молчали. Бабушка сидела, закрыв лицо руками, Мама куда-то смотрела. Потом Мама говорит:

— Помнишь, Мамочка, когда в начале тридцать седьмого арестовали Лялиного отца, весь двор от них шарахался, мы были единственной семьёй, которая с ними общалась. А когда мы позвали Лялечку к Ёлке на день рождения, ко мне потом приходила её мама — она так плакала, так меня благодарила, это было очень тяжело. Но я тогда думала: тридцать седьмой год, страх — понятна хотя бы причина. Но что сейчас?

Мамочка говорит, а у меня такие странные мысли: почему Лялиного отца «арестовали» — он не хулиган, не вор, он не может быть «врагом народа», он хороший, добрый и научный работник, я его знаю, он живёт в нашем подъезде?

— В кого превращаются наши люди… страшно подумать! — Бабушка смотрит прямо и строго. — Что будет лет через… двадцать — тридцать?

— Мамочка! — прошу я её. — Я ничего не понимаю… тридцать седьмой год… двадцать — тридцать лет? Ну почему они не хотят играть с сыном дворника?

— Если дети не хотят играть с сыном дворника и татарином, — говорит Мамочка спокойно, — значит, их родители плохие, глупые и ничтожные люди.

Я вспомнила нашего дворника. Когда я училась в железнодорожной школе, я каждое утро проходила мимо него. Зима, на улице темно, наш дворник подметает и убирает снег. Я говорю ему: «Доброе утро!», он кивает мне головой, и я понимаю: он меня слышит и тоже желает мне доброго утра.

Скрипит входная дверь, и почти сразу в столовую входит Ёлка. Анка начинает плакать, а я в ужасе, как Бабуся, прижимаю руки к лицу. Весь верх платья в крови, дивная шляпка разорвана, а Ёлка строго говорит:

— Я никому не позволю бить моих сестёр!

Мамочка быстро снимает с неё платье и шляпку, кладёт всё это на стул, сажает Эллочку на другой стул, откуда-то у неё появляется вата, она скручивает две ватки и суёт их Ёлке в нос, в ноздри.

— Ты молодец! — Мамочка берёт вещи со стула, быстро идёт к дверям и говорит: — Это кровь из носа, сейчас всё пройдёт. Эллочка, запрокинь как следует голову и сиди тихо. А вы, — это мне с Анкой, — тоже сидите тихо и с ней пока не разговаривайте! — И уходит.

Мы очень тихо сидим, потом я не выдерживаю и спрашиваю:

— Эллочка, у тебя ничего не болит?

Эллочка чуть улыбается и так делает глазами, что нам понятно: у неё ничего не болит. Приходит Мамочка, в руках у неё мокрая ватка. Она внимательно осматривает Ёлку, потом вынимает из её ноздрей вату и спрашивает:

— Всё хорошо?

— Да! — отвечает Ёлка.

Мамочка осторожно и аккуратно вытирает следы крови у Эллочки на лице, шее и груди. Потом разрешает ей сесть нормально — кровь из носа уже не идёт.

— Эллочка! — говорю — я так расстроена, просто ужас. — Из-за меня такое платье испортилось, и шляпка разорвалась, а Папа тебя даже сфотографировать не успел — какая ты была красавица леди!

— Ещё успеет сфотографировать, ведь мы скоро в Ленинград Эллочку повезём, — улыбается Мамочка.

— Но всё платье в крови и шляпка разорвана!

— Кровь с платья в холодной воде отошла — платье высохнет и будет как новое! — Мамочка говорит спокойно, но радуется.

— А шляпка? — Я очень волнуюсь.

— А шляпку я тоже в холодной воде быстро оттёрла, потом мы с Бабушкой натянули её на кастрюльку нужного размера — завтра она уже высохнет, и я её очень незаметно, с внутренней стороны, зашью.

— Значит, она будет красавица леди? — Мы с Анкой кричим почти хором.

— Она у нас и так красавица! — говорит Мамочка гордо. — А теперь, в новом платье и шляпке, будет прекрасная леди!

Очень скромный платочек

Рисунки, рисунки и рисунки! Вот что я всегда дарю Мамочке на день рождения. Но я рисую очень плохо, просто не умею рисовать, хоть всегда очень стараюсь. А Ёлка, мало того что у неё всегда рисунки были хорошие, так она теперь уже на два Мамочкиных дня рождения дарит ей замечательные носовые платочки: сначала она их подрубает, а потом очень тонким крючком, нитками мулине обвязывает кружевами в несколько рядов, да ещё чуть-чуть разными цветами. Обалдеть можно от восторга!

И в этом году я решила, что тоже обвяжу кружевами платок Мамочке в подарок. Пошла сначала к Бабусе с Анночкой, всё им рассказала — они так обрадовались, что я даже немножко испугалась. И сказала им, что очень сомневаюсь в своих возможностях. Очень сомневаюсь!

Бабуся дала мне маленький кусочек ткани — вроде небольшого платочка. Потом они вместе с Анночкой рассказали, как надо это подрубать, Бабуся дала нитку с иголкой, Анночка вдела нитку в иголку и показала — сделала два стежка.

Я пошла, села на Ёлкину кровать, смотрю на этот маленький платочек — он такой маленький! А стороны-то у него четыре! Сделала несколько стежков, вся вспотела, потому что очень волнуюсь: вдруг криво будет?

И рассердилась на себя: Анночка на два года младше, а какие ровные стежки делает. Хватит дурака валять — надо спокойно, не спеша подрубать платок — ничего сложного здесь нет. Сижу и так спокойно делаю стежок за стежком, не спешу, а когда не спешишь, быстрее получается. Нитку новую вдела. Короткую, потому что Бабуся очень хорошо и смешно говорит: «Длинная нитка — ленивая девка». Сижу, подрубаю, спина заболела. И вдруг — раз! — я уже всё подрубила! Ух, как я рада! Поднимаю голову — Ёлка стоит и смотрит на нас, на меня и на платочек.

— Ну вот! — говорит Ёлка. — А то всё «не могу, не могу» — всё ты можешь! Нормально платок подрубила. Сейчас поем и покажу, как кружева вязать.

Она поела и показала. Я где-то читала про «испанский сапог» — почему вспомнила сейчас, не знаю. Конечно, «испанский сапог» хуже, но вязать какой-то фитюлькой мулине — это тоже пытка. Я видела, как Бабуся шерсть вяжет крючком — каждое движение заметно, ну, в смысле, что-то прибавляется. А тут надо десять стежков сделать, чтобы что-то заметить!

Пришла Бабуся и говорит: «Дети, пора спать!»

Как я обрадовалась! Помчалась, всем сказала «спокойной ночи», быстро свою раскладушку разложила… и голову на подушку!

Три дня обвязывала — хорошо, что уже обе школы кончились, времени много, и перерыв можно сделать. Обвязала! Положила на наш маленький столик, чтобы посмотреть, что получилось. И сразу вспомнила Диккенса и все его при юты для сирот — вот у них, наверное, там как раз такие носовые платки — их очень плохо одевали и кормили.

Пошла к Бабушке на кухню показать платочек. Бабушка посмотрела, руки к щекам прижала и говорит:

— Деточка! Какая ты молодец! Твоя Мамочка так будет рада!

Ну ладно, думаю, это ничего, хорошо, что не говорит, что платок замечательный.

Пошла показала Ёлке с Анночкой — они его с таким интересом разглядывали, как будто каждую ниточку хотели разглядеть.

— Молодец! — сказала Ёлка. — Захотела и сделала, и платок получился нормальный.

— Ты Мамочке связала платок в подарок? — спрашиваю у Ёлки.

— Давно связала, — кивает Ёлка.

— Покажи его, пожалуйста, — прошу, — и положи сюда, на столик.

Ёлка голову опустила, думает. Полезла куда-то в свою атаманку, вынула маленький бумажный кулёчек, развернула, вынула платочек и положила на наш столик — мы с Анкой ахнули. По размеру платочек такой же, как у меня, но он мало заметен, потому что это не платок, а сплошные кружева — кружева, как волны. И так замечательно цвета подобраны! Очень красиво!

И тогда я рядом положила свой платок. У Островского не так уж часто, но бывают описания очень красивых дамских платьев, и рядом можно из его же пьес найти какую-нибудь служанку из бедной семьи — ну, как она одета. Вот такая же разница между нашими платками.

— Смотрите, девочки, — говорю, — Ёлкин платочек для прекрасной дамы, а мой — для сироты!

— Нет, Ниночка! — вдруг очень серьёзно говорит Анка. — У сирот не бывает платочков.

— Почему? — удивляюсь я.

— Потому что у сироты нет Бабушки, Мамочки, Папы, нет сестёр и брата! — очень уверенно объясняет Анночка. — Кто ему платочек обвяжет?

Мы с Ёлкой переглянулись.

— Нинуша! — говорит Ёлка, а я так люблю, когда она меня Нинушей называет, как Мамочка. — Как ты считаешь, в такой платочек кто-нибудь сморкается?

— Нет, конечно! — говорю, и самой как-то об этом неприятно думать — уж очень у Ёлки платок красивый, да и в мой не надо сморкаться.

— Вот именно! — радуется Ёлка. — Эти платочки совсем для другого: пот стереть с лица, крошки с губ стряхнуть, пятнышко какое-то случайное на лице или руке вытереть. И у каждой женщины должны быть такие платочки. Так вот! — И тут Ёлка говорит почти торжественно: — Мои платочки Мама будет носить по праздникам, они праздничные, а твой платочек она будет носить каждый день — он для каждого дня. Она его несколько раз за день из кармана вынет и подумает: «А это Нинуша для меня обвязала!»

Я глажу Ёлку по плечу. Платок не изменился, а я счастлива!

Красный галстук

Скоро мы едем в лагерь — там будут Наташа, лес, костёр, петь будем около костра — здорово! Вот только у меня нет красного галстука, потому что я ещё октябрёнок. И я знаю, что Наташа меня опять сделает председателем, а мне очень хочется на линейке отдавать Тасе пионерский салют, но без красного галстука ничего не получится. А мне очень хочется! Потом, в лагере я единственный председатель — не пионер. И я думаю: ведь мне через четыре месяца и десять дней будет десять лет и тогда меня примут в пионеры. У нас в классе все пионерки, кроме меня, потому что я на два года младше.

И я решила: пойду сейчас к Маме, всё ей объясню — она мне купит пионерский галстук, и я буду, как все председатели, отдавать Тасе пионерский салют! Папа, наверное, будет против… но Мамочка его уговорит.

Бегу к Маме, всё ей рассказываю — она немножко думает и говорит:

— По-моему, можно тебе купить пионерский галстук — ты уже почти в пионерском возрасте, вечером с Папой поговорим. Я думаю, всё будет в порядке — и завтра куплю тебе галстук!

Вечером, уже довольно поздно, после ужина, даже бедная Ёлка пришла из своей третьей смены, мы все, кроме Мишеньки, сидим в столовой за столом и разговариваем.

— Нинуша, — говорит Мамочка, — мы с Папой посоветовались — завтра поеду и куплю тебе галстук!

— Ура! — кричу.

Как всё замечательно получилось!

— Какой галстук? — удивляется Ёлка.

— Пионерский, — говорит Мама.

— Но ведь она ещё не пионерка? — опять удивляется Ёлка.

— Ну и что! — улыбается Мамочка. — Она уже практически пионерского возраста, и я считаю, что может носить пионерский галстук.

— Нет! Она не имеет права носить пионерский галстук! — И у Эллочки становится такое строгое и холодное лицо, что я просто вдруг замираю — я не понимаю, что случилось с Ёлкой.

— Почему? — спрашивает Папа.

— Потому что её ещё не приняли в пионеры и она ещё не пионерка!

— Ну, это формализм, — говорит Папа спокойно. — Мартышка по возрасту уже практически пионерка, можно ей купить галстук!

— Нет, это не формализм! — И тут у Ёлки становится костяное лицо.

— А что это? — опять спокойно спрашивает Папа.

— Принцип! — Ёлка говорит спокойно и холодно. — Это вопрос принципа!

— Объясни, пожалуйста, нам, — и у Мамы тоже становится костяное лицо, — суть этого принципа!

— Суть этого принципа очень проста! — Ёлка говорит сухо и как-то… жёстко, как с совсем посторонними и неприятными ей людьми. — Человек не может сам взять и стать пионером. Его должны туда принять! И он должен произнести пионерскую клятву!

Мамочка смотрит на Папу, Папа смотрит на Маму, и у них обоих такой странный, необъяснимый взгляд — ну… как будто всё кончено, очень серьёзное будто произошло… и ничего нельзя поправить.

Анночка смотрит то на меня, то на родителей, то на Ёлку — она очень волнуется! Бабушка сидит, закрыв лицо руками. А мне вдруг становится так плохо в груди — я никогда, никогда не видела, чтобы в нашей семье кто-то с кем-то разговаривал как с врагом! И мне хочется крикнуть: «Не надо! Не надо!!!»

Мамочка встаёт и говорит почти обычным голосом:

— Уже поздно, девочки, пора спать! Всем спокойной ночи! — И, проходя за буфет, в их спальню, добавляет: — Нинуша, на минуточку зайди!

Я встаю и прохожу в их спальню за буфетом. Мамочка садится на кровать, сажает меня рядом, обнимает и говорит:

— Извини, родная, я не смогу выполнить своё обещание!

— Ничего, Мамочка, всё хорошо! — Мне так хорошо, когда Мамочка меня обнимает — не хочу ни о чём думать, особенно о плохом.

— Иди, милая, уже поздно! — И Мамочка целует меня.

Я бегу, целую Папку в щёку, он гладит меня по голове, бегу на кухню — Бабуси там уже нет. Подхожу к окну, а за окном ещё не совсем темно. Я разглядываю дерево — на нём много листьев, двухэтажный дом, в котором живёт влюблённый мальчик, в доме, на обоих этажах, темно. Я думаю: какой разный вид из окна утром и вечером! И вспоминаю, как Мамочка посмотрела на Папу, а Папа посмотрел на Маму, и понимаю: это какой-то очень большой, холодный и скверный «диван».

Да ладно, думаю, обойдусь без салюта!

Как дома

Как я рада — Папка в этом году смог достать три путёвки и мы едем в лагерь втроем! Анночка радуется, но немножко волнуется — я понимаю, ведь для неё это всё в первый раз! И я ей всё рассказываю заранее — как надо делать кровать, где мы умываемся, как бежать на линейку, какая у нас столовая, как надо заранее подумать, если холодно, сходить в камеру хранения и взять что-то тёплое, как мы будем петь у костра и какая у нас хорошая пионервожатая Наташа. Но самое главное, объясняю я ей, это то, что мы всегда будем вместе — значит, у неё не будет никаких сложностей.

— А вдруг меня куда-нибудь запихнут? — говорит она с тревогой.

— Как это… запихнут? — Я очень удивилась.

— Ну я же младше тебя на два года, а ты рассказывала, что отряды — по возрастам. Вы же с Эллочкой всегда были в разных отрядах!

Анка очень умная, но я её успокаиваю:

— У нас с Эллочкой три года разницы. Кроме того, я — председатель совета отряда, всё там переверну, но ты будешь в моём отряде!

Входит Мамочка и, наверное, слышит последнюю фразу.

— Нинуша! — говорит Мама. — А ведь если Наташи не будет, ты вряд ли будешь председателем совета отряда.

Я вздрагиваю — действительно, если Наташи не будет — а это очень грустно, — то я, конечно, не буду… Да, но я уже очень большая… Соня вряд ли там будет… И самое главное — со многими людьми, почти со всеми, можно договориться, и мне кажется, что у меня это получается!

— Мамочка, но Тася там будет наверняка! Она ко мне очень хорошо относится — всё будет хорошо! Я рада, что всё будет хорошо в любом случае — я в этом уверена!

— Да, Тася действительно к тебе неравнодушна! — смеётся Мама.

И опять был перрон, поезд, в вагоне Наташа обнимала уже и меня и Анночку — она ей очень понравилась. Мы приехали в лагерь, и нас запихнули не в палатку, а в дом. А это хорошо — там тепло и простыни не становятся влажными и мерзкими!

Наташа ещё в поезде «выбрала» меня председателем, а сейчас надо было выбирать звеньевых — в три звена, — правда, зачем всё это нужно, кому нужны эти звеньевые — непонятно, но так всегда делается. И тут я подумала: а что, если сделать Анку звеньевой? Тогда вообще никто не посмеет на неё косо посмотреть! Я говорю Наташе:

— А что, если мы выберем Анночку звеньевой третьего звена — младшего?

Наташа говорит:

— Конечно выберем — она такая чудная девочка и умная!

Выбрали Анку звеньевой — и тут произошла одна неприятность. В палатке мы спали все вместе — весь отряд. А здесь комнаты на восемь — десять человек — одно звено. И я почему-то должна спать с первым звеном — так полагается. Таким образом из-за моей глупости Анка попадает в другую комнату — хоть она и в этом доме, и рядом, но она спит в другой комнате! Анночка очень расстроилась, я её утешила, говорю:

— Да я вообще от тебя не отойду, пока ты не заснёшь! — А сама думаю: ведь первый раз будет ночевать «не дома»!

Первые три дня всё было очень хорошо — мы в лес ходили, потом убежали втроём, и мы с Ёлкой показали Анке Бабушкину поляну. Анка каждому цветку радовалась, каждой бабочке! А на четвёртый день подходит ко мне Наташа, у неё смущённое лицо, и она говорит:

— Ниночка, нам с тобой посоветоваться надо, понимаешь, ко мне сегодня подошли девочки из Анночкиного звена и говорят: «Наташа! Зачем нам нужна звеньевая, которую спать укладывают?» Что будем делать?

У меня сердце сразу тук-тук-тук — ах вы, чертовки, думаю! Но потом сразу успокоилась, я даже не говорю теперь себе: «Нина, сядь!», я просто говорю про себя твёрдым голосом: «Нина!» — и… успокаиваюсь.

Я так спокойна, даже улыбаюсь, — и говорю Наташе:

— Это моя ошибка — не надо ей быть звеньевой! Она очень умная, но ещё даже в школу не ходила — с сентября пойдёт сразу во второй класс! Но она никогда не была в большом коллективе… в смысле — детском коллективе. Давайте выберем другую звеньевую… но Анночку переведём в мою комнату!

— Ты умница! — говорит Наташа. — Пойду с завхозом поговорю, чтобы кровать перенесли… и там всякие формальности. Ты настоящая умница! — И она уходит.

Когда я вижу, что она действительно пошла к завхозу, я мчусь в наш дом, вхожу в Анночкину комнату: грустная Анночка сидит на своей кровати, все девочки в другом конце комнаты, в кучке, — мне сразу всё понятно!

— Анночка, — говорю спокойно, — пойди, пожалуйста, в мою комнату, я скоро туда приду.

Анночка встаёт, выходит, а я спокойно, но уже совсем другим голосом говорю:

— Девочки, подойдите ко мне, надо поговорить!

Девочки подходят, лица у всех озабоченные и немножко тревожные, только у одной маленькая ухмылочка на лице. Я сразу почему-то думаю: это она всё затеяла и она станет звеньевой!

— Анночка не хочет больше быть у вас звеньевой, — говорю я спокойно и сухо. — Мы с Наташей решили, что она будет жить в моей комнате, и сегодня проведём выборы звеньевой вашего звена.

Маленькая ухмылка на лице девочки становится большой! И тут меня как будто раздувает от бешенства — я становлюсь выше, больше, страшнее и ору на них, глядя им по очереди в глаза своими, наверное, довольно жуткими глазами:

— Но если хоть кто-нибудь из вас дотронется до её мизинца, скажет хоть какую-нибудь гадость или посмеётся над ней — я голову оторву тому, кто это сделает! Я вам всем за неё оторву головы! Всем оторву!

Я быстро выхожу из комнаты и ногой как дам по двери — она так хлопнула, что непонятно, почему в ней стёкла не вылетели! Выбегаю на улицу, останавливаюсь. Стою — и становлюсь всё меньше, меньше и меньше. И начинаю думать: а что это я сейчас сделала? Зачем я наговорила всю эту чертовню про оторванные головы? Как я могу голову оторвать?! Что за идиотизм и глупость?! Быстро возвращаюсь в дом, вхожу в их комнату — ужас! — они так и стоят, как тогда, когда я орала на них, такое впечатление, что они… застыли, даже эта, с ухмылкой, но ухмылки уже нет, есть только оцепенение!

Мне неприятно, что я их так напугала, не просто неприятно, а как-то очень тяжело на них смотреть. Что делать? Думаю! В музыке после такого фортиссимо можно сразу… на пиано! В музыке можно, а с ними, наверное, надо постепенно.

— Девочки! — говорю спокойно, но уверенно и твёрдо. — Ведь вы понимаете — всё это в переносном смысле. Нельзя ведь человеку голову оторвать! Нельзя! Это просто такое выражение — конечно, неприятное выражение. Но подумайте сами, разве можно человеку оторвать голову, подумайте! И я никому не собираюсь отрывать голову! Ведь голову оторвать — это значит убить человека! Разве я могу это сделать?!

Делаю паузу и смотрю на них, они уже все немножко оживились, но лица тревожные.

И тогда я говорю тихо и спокойно, как Мамочка:

— Девочки! Не обижайте Анночку!

И тут они совсем пришли в себя, близко ко мне подошли и почти хором говорят: «Она такая хорошая!», «Она такая добрая!», «Она во второй класс сейчас пойдёт!», «Мы не будем её обижать!» И вот самое главное: «Ниночка, не волнуйся! Мы никогда не будем её обижать! Мы будем с ней дружить!»

— Хорошо! — опять говорю, как Мамочка. — Всё в порядке, девочки!

Улыбаюсь им, машу рукой и ухожу. Иду в нашу комнату — там Анночка на моей кровати сидит, но уже не грустная! Спрашивает меня немножко лукаво:

— Ты на них накричала? Они испугались?

Вот это да! Я так орала, что через комнату всё слышно было!

— Знаешь, Анночка, — рассказываю ей, — я сначала не сдержалась и наорала на них… глупости всякие говорила! Потом вернулась… и мы спокойно всё решили. Они обещали тебя не обижать и дружить с тобой! А с Наташей я договорилась так: ты теперь не звеньевая и будешь жить вместе со мной, скоро тебе кровать сюда принесут!

— Значит, мы теперь будем вместе жить? — радуется Анка и улыбается, улыбается!

— Да, вместе! — говорю.

Я так рада, что она со мной, что уже не ругаю себя за всю эту идиотскую историю с Анкой-звеньевой.

— Как дома! — говорит Анночка и смотрит на меня… как дома!

Мы танцуем

У нас в лагере произошло такое замечательное событие, что мы все втроём, даже Ёлка, ждём вечера! Потому что вечером мы танцуем!

Не знаю, когда построили этот зал для танцев — Ёлка называет его верандой, — не помню, был ли он в прошлом году, но это не важно, важно, что это замечательное место для танцев, там даже в дождь можно танцевать — он попадает только на ступеньки веранды и ещё на пол — на метр от края, не больше. В общем, здание такое: две ступеньки — и ты входишь в очень большой деревянный зал, он широкий и глубокий, и даже потолок высокий — это большой дом, где нет передней стены. Там много электрических лампочек — терпеть не могу тусклый свет, — а в заднем левом углу пианино, но на нём редко играют, потому что у нас есть Яш А — он играет на аккордеоне, учит нас танцевать, всё время шутит, говорит что-то очень симпатичное и весёлое. Он молодой, высокий, у него чёрные кудрявые волосы, приветливое и доброе лицо. Анночка сразу в него влюбилась — по-моему, все девочки в него влюбились. Кроме меня и Ёлки — про себя я знаю точно, а если на Ёлку посмотреть, то даже и думать нечего — не влюбилась!

То ли ужин сделали раньше, то ли отбой играют позже, но мы долго танцуем — это так здорово! Яша уже научил нас танцевать вальс — правда, мы втроём уже танцевали его дома, — танго и фокстрот. Сначала мы танцуем то, чему мы научились раньше, а потом учим новый танец. Яша рассказал нам, что мы ещё научимся танцевать падеграс, падекатр, падепатенер и гавайский вальс. И потом он назвал ещё какой-то танец, но я не поняла его название. А гавайский вальс — это, наверное, что-то необыкновенное!

Мы приходим туда не строем, но как-то вроде отрядами. Самое смешное, что приходят мальчишки — зачем они тут нужны, совсем непонятно — ни один мальчишка не танцует и даже не пробует, но их никто и не заставляет — кому они нужны? Вот говорят, что девочки кривляки! Но я считаю, судя по нашему двору и лагерю — а я в лагере уже третий раз, — мальчишки такие же кривляки, как девочки. Только кривляются по-разному: девочки вертятся и хихикают, а мальчишки щурятся, ухмыляются, иногда плюются, но здесь им плеваться не разрешают.

Девочки танцуют с девочками — и у меня получается одна неприятность. Ёлка всё время заставляет меня танцевать с ней, а я хочу иногда потанцевать с Анночкой — она сидит на скамейке, и у неё нет пары. Я очень расстраиваюсь из-за этого и говорю Ёлке: сейчас я буду с Анкой танцевать! Ёлка сердится, она считает, что Анка ещё маленькая, чтобы танцевать, а я так не считаю! Но я иногда бросаю Ёлку и танцую с Анночкой — она так радуется!

Какая это замечательная вещь — танцы! Как жалко, что дома нет места потанцевать! Но зато здесь мы теперь можем каждый вечер танцевать — это огромная радость.

Сегодня мы будем разучивать падеграс, но сначала мы станцуем всё, что выучили раньше, потом разучим падеграс, а потом ещё будем танцевать то, что заиграет Яша — он такой молодец, всё очень интересно организовал!

Яша объявляет танго. Мы танцуем с Ёлкой, я иногда смотрю на Анночку и решаю: следующий танец буду танцевать с ней! Танго закончилось, Яша объявляет: «Танцуем вальс!» И тут происходит очень странная, но интересная вещь — я ещё не успеваю сказать Ёлке, что сейчас буду с Анкой танцевать, а Яша вдруг снимает аккордеон, ставит его на скамейку, за пианино садится какая-то женщина — так было уже два или три раза, но тогда Яша куда-то уходил. А сейчас он выпрямляется, поправляет воротничок рубашки… и идёт — я сразу это поняла, почувствовала, — он идёт к Анночке! Подходит к ней, голову наклоняет, протягивает руку — она улыбается ему, встаёт, кладёт свою руку на его руку, и он ведёт её в центр зала. «Тысяча чертей!» — как иногда говорят герои американских книг, когда им что-то очень нравится. «Тысяча чертей!» Где она всему этому научилась? Ей всего семь лет, но сейчас, издалека, она мне кажется почти девушкой. Женщина за пианино начинает играть вальс, Анночка с Яшей танцуют. Они танцуют одни — совсем одни посередине зала! Потом ещё несколько пар начинают танцевать, но к ним не приближаются. Весь лагерь смотрит на Анночку с Яшей, и я вижу: Анночка похожа на Маму — какое-то естественное изящество, спокойная улыбка, и она так легко танцует, в этом зале никто ещё так красиво не танцевал, ни одна пара, и мне приходит в голову такая «книжная» мысль: так танцуют принцессы на балу!

Музыка кончается, Яша берёт Анночку за руку, ведёт её к скамейке, к тому месту, где она сидела, наклоняет голову, Анночка садится, он что-то говорит ей — она с улыбкой отвечает ему. Он ещё раз наклоняет голову и отходит, идёт, берёт свой аккордеон и объявляет:

— Танцуем фокстрот!

Все, по-моему, так обалдели, что не сразу встают со скамеек или не сразу отходят от стен. Яша всё это замечает и громко и очень весело кричит:

— Танцуем! Все танцуют фокстрот! — Начинает играть, девочки начинают танцевать, а я кричу Ёлке:

— Стой здесь, сейчас приду! — И бегу к Анке. Анночка сидит, улыбается, я кричу ей: — Вы замечательно танцевали — следующий танец буду с тобой танцевать!

Анночка кивает головой, улыбается, но по её улыбке я понимаю: она ещё не здесь!

Прибегаю к Ёлке, танцуем, я говорю:

— Как они замечательно танцевали!

— Да! — говорит Ёлка, улыбается и качает головой. — Не ожидала от них, совсем не ожидала!

А я давно знаю: Анночка — принцесса!

Мои дети никогда…

Сегодня второй родительский день — мы так всегда его ждём, но в этот раз Мамочка приедет одна — Папа уехал в какую-то командировку. Он теперь часто куда-то ездит надолго, но Мамочка приедет — и мы счастливы. А Папа приезжал в первый родительский день и очень много нас фотографировал. Мы с Анночкой не любим фотографироваться, потому что Папка всегда ставит нас так, что солнце прямо в глаза, а потом говорит: «Улыбайтесь! Откройте глаза! Почему у вас у всех глаза закрыты?» Мы говорим: «Из-за солнца!» Тогда он нам в десятый раз объясняет, почему мы должны стоять лицом к солнцу, а он спиной, а мы ему в десятый раз объясняем, что мы не можем под ярким солнцем открыть глаза! Мамочка обычно смеётся и предлагает открывать глаза на счёт «три»!

Мамочка приехала — нам так хорошо, что даже вспомнили Свердловск: там тот, кто с Мамочкой сегодня сидел, назывался Привилягой. Но Мамочка сидела у окна — и Привиляга была одна. А сейчас, так как у Мамочки две руки, две Привиляги! Но меняемся!

Мы сидим на Бабушкиной поляне, гуляем по лесу, рассказываем Мамочке в основном про танцы — она почему-то очень удивилась, что нас учат танцевать танго и фокстрот!

— А это что, плохие танцы? — спрашивает Ёлка.

— Замечательные! — отвечает Мамочка.

— Тогда почему ты удивляешься? — говорит Ёлка подозрительно.

А я по Маминому выражению лица — у неё такое редкое выражение лица, как будто что-то вспоминает, радуется и печалится, почему не знаю, — понимаю: это «диван», очень грустный «Диван перед маленькими детьми».

— Элка! — возмущаюсь я. — Ты что, не понимаешь, что это «диван»?!

И тут Мама с Ёлкой начинают хохотать! Мы с Анночкой удивляемся: чего они хохочут?

Потом Мамочка рассказывает про Мишеньку и Бабусю. Мишенька сам себе поёт колыбельные песни, а Бабуся поёт ему днём. Мамочка говорит, что он слушает её с такой же внимательностью и радостным желанием, как и мы.

Мы так много и так хорошо говорили, но сейчас будет ужин. Мамочка сказала, что нам после ужина дадут ещё минут пятнадцать. И только потом их увезут.

— Ужинайте спокойно! — говорит Мамочка. — У нас после ужина ещё будет много времени, чтобы попрощаться.

Мы ужинаем — мы с Анкой за одним столом, а Ёлка от нас далеко, даже в другой палатке. Всё так хорошо, мы с Анкой такие счастливые, но вдруг я слышу какой-то странный… гул — ничего не понимаю! А гул усиливается, как будто приближается. У Анки становится тревожное лицо.

— Да не обращай внимания, ешь спокойно! — говорю.

И сама спокойно ем — мало ли что там гудит? Но гул всё ближе. В нашу палатку из соседней вбегает довольно большая девочка и кричит:

— Сейчас родителей посадят в автобус и увезут, и мы с ними не сможем попрощаться! — А лицо уже зарёванное.

У Анки начинают дрожать губы. Я встаю и говорю:

— Не может этого быть! Глупости это и чепуха!

В нашей палатке все сразу немножко успокаиваются, но совсем ненадолго, просто на несколько секунд. Потому что вдруг гул врывается в нашу палатку — это не какой-то там гул, а это, оказывается, ревёт весь наш лагерь — наша палатка последняя, и вот докатилось до нас.

Мгновенно зарыдала вся палатка — у меня начинает сильно биться сердце, я никогда не плачу, но в горле что-то скребётся, что-то в груди переворачивается, и я вдруг как зареву! Вскакиваю, хватаю Анку за руку, за нами вскакивают все остальные, и мы не выбегаем, а прямо вываливаемся из палатки. И вижу: из всех палаток вываливаются зарёванные лица! А перед палатками огромная толпа родителей — и все женщины рыдают… Я сразу вижу Мамочку… но она не рыдает, ищет нас глазами. А где Ёлка? Вот бежит зарёванная Ёлка — ищет Маму! Я кричу: «Ёлка!» — и показываю рукой, куда бежать. Рядом с Мамой рыдает женщина, а Мамочка ей что-то говорит.

Мы бежим к Мамочке, она замечает нас, у неё становится сначала очень удивлённое лицо, она широко-широко разводит руки — и вот мы все прижались к ней, она обнимает нас крепко-крепко! Целует, обнимает, опять целует и обнимает. Мы уже совсем немножко всхлипываем, и тут она начинает… хохотать! Ей даже приходится снять очки, чтобы вытереть слёзы от смеха. От удивления мы совсем перестаём плакать!

— Девочки! Милые мои! — говорит Мамочка и смех прямо еле-еле сдерживает. — Мы, толпа родителей, стоим и слышим: дети плачут всё больше и больше. Кто-то из родителей говорит, что по лагерю прошёл слух и все дети считают, что родителей увезут и не дадут попрощаться. Мужчины нервничают, женщины плачут. Дама рядом со мной рыдает и спрашивает меня: «Почему вы так спокойны, ведь бедные наши дети там рыдают!» — я ей отвечаю: «МОИ ДЕТИ НИКОГДА НЕ ПЛАЧУТ!»

Отец родной

Вот мы уже вернулись из лагеря, отпраздновали день свадьбы родителей. И пошли в школу — ив такую и в музыкальную. Анночка пошла во второй класс простой школы и в первый — музыкальной, по классу рояля. И у неё и у Ёлки там преподавательницы так себе — не то что мой Александр Сергеевич! Мишка наш чудный, так замечательно говорит, поёт и очень ласковый.

Сегодня на большой переменке к нам пришла старшая пионервожатая. Я почему-то не могу её запомнить и, когда вижу, думаю: «Это кто такая?» Она сказала, что проведёт с нами беседу «Самая прекрасная страна в мире!». Я думаю: ведь это и без неё все знают, зачем проводить беседу?

Я не понимаю, зачем некоторые люди рассказывают, проводят беседы о том, что известно всем? Зачем они это делают? Я слышу, она говорит слово «Сталин». Я не слушаю её беседу и начинаю думать о Сталине. Его любит вся страна. Очень давно, когда я ещё была маленькая, я прочитала стихи Квитко про Сталина. И я была потрясена, ведь можно попасть в любую самую ужасную историю и в любом месте нашей огромной страны, но человек, попавший в беду, знает: он не погибнет, потому что Сталин спасёт его. Это очень важно человеку знать, что о нём всегда думают и его всегда спасут! Я очень люблю Сталина! Но я совсем не могу представить себе Сталина просто как человека! Как он сидит и ест — не могу себе представить, как он ложится спать… У некоторых людей есть пижамы — не могу себе представить Сталина в пижаме. И я сейчас думаю: если я не могу себе представить некоторые вещи, то лучше их и не представлять! Какое счастье, что я родилась в нашей семье, а наша семья родилась в нашей Прекрасной Стране! Страшно думать о людях, которые живут при капитализме. Какие они несчастные и какая тяжёлая у них жизнь! Когда я читаю об их жизни, я поражаюсь, почему они это терпят, почему они, как мы, не сделают Революцию и не станут свободными, счастливыми людьми?

И вдруг я слышу фразу: «Сталин — он всем нам отец родной! Всем и каждому!» Я знаю, что Сталин всех нас любит, как и мы его. Но «отец родной» — это совсем другое дело!

Я пришла домой и всё-всё пересказала Мамочке и мысли все свои пересказала — даже про пижаму! И спросила про «отца родного». Мамочка очень внимательно меня выслушала. Немножко от меня отвернулась и думает. И тут у меня вдруг такая тревога в груди: а вдруг Мамочка Сталина не любит так, как я? Нет, этого быть не может, как можно его не любить, потому что мне иногда кажется, что я люблю его больше, чем… просто человека! Но это очень трудно самой себе объяснить, потому что трудно понять. Мамочка поворачивается и говорит:

— Нинуша! Отец родной у каждого человека, у любого человека, один! Твой отец родной — Георгий Львович Шнирман! А Сталин — руководитель нашего государства и руководитель коммунистической партии.

Нет, Мамочка Сталина любит так же, как я!

Я видела много портретов Сталина — у него красивое, благородное лицо!

Мне очень хочется увидеть его не на портрете, а так, вблизи.

Может, когда-нибудь это случится?

Так хочется поскорее вырасти!

Сюрприз

Родители уезжают в санаторий — врач сказал Мамочке, что непонятно, «как она ноги таскает», — по-моему, ужасная глупость, потому что она очень красиво ходит. А про Папу он сказал, что семнадцать лет без отпуска — это хуже, чем безобразие! Я не понимаю, что может быть хуже, чем безобразие. Пошла к Бабусе, Бабуся объяснила, что родители очень устали — война, голод, работа почти без выходных по двенадцать часов, жизнь в разлуке, четвёртый ребёнок — им надо отдохнуть. А врач очень хороший! Тогда я всё поняла: Бабуся тоже всё очень хорошо объясняет.

— А где этот санаторий? — спрашиваю.

— В Кисловодске! — Бабуся улыбается. — Это горы, очень много солнца и почти нет дождей! Замечательный климат — они прекрасно отдохнут!

— На чём они поедут? — спрашиваю, и уже одна мысль в голове крутится.

— На поезде поедут.

— А это далеко, ехать долго?

— Наверное, — Бабуся задумывается, — суток двое! Поточнее Папа скажет.

— Знаешь, Бабуся, — говорю, — я хочу им в дорогу испечь что-нибудь вкусное! Но ты не обижайся — я хочу испечь сама!

— Замечательно, деточка! — радуется Бабуся. — Знаешь, как родителям будет приятно! Дочка в дорогу испекла! Да, а что бы ты хотела испечь?

— Я сама не знаю, что лучше в дорогу испечь. Давай посоветуемся.

Бабуся думает, а я смотрю на её «Кулинарную книгу» — вот кому действительно надо голову оторвать, так это автору этой книги! Я её много раз смотрела… Что он там пишет! Какие продукты! Какие названия! Да где же это, чёрт побери, всё можно взять?

— Деточка, — говорит Бабуся задумчиво, — наверное, лучше всего в дорогу на поезде испечь печенье к чаю. Вот тебе книжка, найди в кондитерском разделе «Печенья» и смотри, — тут Бабушка становится очень серьёзной, — смотри сразу, какие продукты нужны для этого печенья. Всё, что есть в доме, ты знаешь.

— Спасибо! — говорю довольно мрачно, потому что знаю… что есть в доме.

Сажусь на табуретку за столик у стены — у нас очень маленькая кухня, но есть маленький столик и есть две табуретки. Нахожу нужный раздел, смотрю, листаю — «мускатный орех», «оливковое масло», «сливки», «цукаты», «шоколадная кроша» — и всё время чертыхаюсь, про себя конечно! И вдруг — неужели нашла?!

— Ба-а-а! — кричу. — «Овсяное печенье» — у нас всё есть!

— Замечательно! — Бабуся даже в ладоши захлопала. — У нас для него всё есть. И самое главное — и Вавочка и Жоржик любят овсяное печенье!

Как я рада! И начинаю работать — геркулес проворачиваю через мясорубку два раза, делаю тесто — оно очень простое. Ставлю противень на стол и говорю:

— Бабусь! Зажигай духовку!

Бабуся составляет всё с плиты, зажигает духовку, а я мою и чищу одну картофелину, отрезаю у неё верхушку, насаживаю на вилку и маслом смазываю противень, чтобы не пригорало. Потом десертной ложкой раскладываю по всему противню тесто, а потом небольшим ножичком его приминаю и с боков… покрасивее делаю. Ух как здорово всё получилось!

— Бабуся, — прошу, — разреши, я сама его сейчас в плиту поставлю.

Бабушка тяжело вздыхает и говорит:

— Но вынимать буду я!

Очень трудно было терпеть, пока оно пеклось, — я убегала, прибегала, несколько раз просила Бабусю дать мне проверить поточенной, как карандаш, спичкой, готово ли печенье. Бабуся говорила, что ещё очень рано проверять. А потом я на минуту выскочила в ванную — лицо и руки умыть холодной водой, в кухне очень жарко от плиты, — вернулась — Бабуся плиту закрывает и говорит:

— Минут через пять можно вынимать!

Я разложила на столе такую специальную бумагу — пергамент, Бабуся так ловко и аккуратно вынула противень из плиты и потихоньку стряхнула все печенья на пергамент. Я быстро ножичком распределила их по столу — чтоб они друг друга не касались. Здорово, я так счастлива! Но смотрю — я думала, что они получатся красивыми, а они… довольно страшненькие получились, в смысле формы. Я Бабусе говорю:

— Страшненькие получились почему-то!

— Первый блин у тебя, деточка, не комом! — Бабушка говорит очень уверенно.

— А прикрывать будем? — спрашиваю.

— Нет, пусть остывают и сохнут, — объясняет Бабуся. — А ты пока пойди, поделай свои дела — они высохнут не скоро, здесь очень душно, да и у тебя, наверное, дел много.

— Бабуся, — говорю, — спасибо тебе большое!

— Не за что, деточка! — смеётся Бабушка.

Я прибегаю в детскую — там Мишенька сидит на коврике около кровати, что-то собирает или разбирает. Я сажусь рядом — он смотрит на меня, улыбается и спрашивает:

— Нинотька, ты где?

— Я на кухне — сюрприз делаю! — И щекочу его за щёчку.

Он смеётся и тоже щекочет меня, а я смотрю на его пальчики и опять удивляюсь. Потому что его пальчики — это чудо, а чуду всегда удивляешься. Встаю, глажу его по головке — она у него большая, — ставлю около Элкиной кровати маленький столик и быстро калякаю домашнее задание по русскому. Бегу на кухню. Бабушка видит меня и смеётся, я трогаю печенье — горячее, чёрт!

Ухожу, беру скрипку с пюпитром, иду в ванную — надо новый этюд разобрать. Разобрала — ничего этюд, не самый противный! Всё на место поставила, положила, пошла на кухню, потрогала печенье — оно уже не очень горячее. Взяла самое маленькое и некрасивое, съела — кошмар какой, дрянь получилась у меня ужасная, не просто невкусно, а противно!

— Бабуся, — говорю, — дрянь получилась ужасная!

Бабушка смеётся:

— Деточка, все кондитерские изделия, ну практически все, едят холодными! Через полчаса, ну через сорок минут, когда печенья остынут, они будут очень вкусные!

Прихожу на кухню через сорок минут — печенья остыли, пробую — не противно, но и не очень вкусно, жирные какие-то! Наверное, масла положила больше, чем нужно! Но всё-таки есть можно — не дрянь!

— Бабуся, — прошу, — надо какую-нибудь коробочку — всё туда аккуратно положу, ленточкой завяжем, и перед самым отъездом дам родителям.

— У меня есть такая коробочка! — радуется Бабушка. — Она в этом шкафчике.

Я очень люблю «этот шкафчик» — в сорок третьем году, когда я пошла в первый класс, меня невозможно было разбудить в школу. Бабуся заворачивала меня, спящую, в ватное одеяло, которое она сначала грела над газом, приносила на кухню, сажала на этот стол, и я сидела на столе между шкафчиком и стеной. Потом она кормила меня с ложки завтраком — я всё равно не просыпалась… но ела. Потом она меня одевала — тут я иногда просыпалась. Окончательно я обычно просыпалась, когда Бабуся надевала на меня пальто.

Но однажды был такой случай. Я сплю и слышу голос: «Деточка, просыпайся! Просыпайся!» И меня трясут. Я открываю глаза и вижу, что я стою в прихожей, в валенках, зимнем пальто и шапке, и за шапку меня трясёт Бабуся и говорит настойчиво: «Деточка, просыпайся!»

Я так удивилась, что стою в прихожей одетая… что сразу проснулась!

С Мамочкой недавно об этом говорили — только Бабуся могла такое сделать!

А сейчас Бабуся открывает дверцу шкафчика… и вдруг в кухню входит Папа и спрашивает:

— Чем так вкусно пахнет?

Я очень расстроилась — ну я же хотела коробочку с печеньем им дать перед отъездом, это был бы сюрприз! А теперь что?

— Пап, — говорю, — я хотела сделать вам сюрприз к отъезду — испекла овсяное печенье, и сейчас мы с Бабусей хотели его в коробку положить, а тут вдруг ты приходишь!

— Мартышка, ты сама печенье испекла? — У Папы какой-то странный, очень мне непонятный голос.

— Сама! — говорю и думаю: а что тут такого?

— Я только уже готовое из плиты вынимала! — добавляет Бабушка.

— А можно попробовать? — И Папа смущённо улыбается.

— Конечно можно! — радуюсь я.

Папа берёт одно небольшое печенье, ест, немножко думает, потом говорит:

— Вкусно, Мартышка! Очень вкусно! Спасибо за сюрприз! — И уходит.

— Я говорила, что будет вкусно, — смеётся Бабушка, — а ты волновалась!

Она вынимает из шкафчика коробку для печенья, мы аккуратно там его раскладываем, остаётся два печенья. Я радуюсь, сейчас Мамочке снесу попробовать. Но вдруг прямо вздрогнула — про Бабусю-то я забыла! Протягиваю ей одно печенье, а Бабуся говорит:

— Спасибо, деточка! Снеси Мамочке, я овсяное не очень люблю!

Новые пальто

Родители вернулись из Кисловодска такие счастливые, такие загорелые, и Мамочка прибавила пять килограмм — врач сказал ей, что она молодец. Сначала она там две недели спала, а потом вдруг «выспалась» и пришла на завтрак в столовую, и все сразу набросились на Папу: «Георгий Львович, а где вы прятали вашу очаровательную жену?» Папа очень много потом Мамочку фотографировал и назвал её Гвоздь Кавказа — она всегда становится около самой пропасти!

И мы все счастливы, что они вернулись, — без родителей дом какой-то… странный: за столовым столом два главных места, они пустые. И потом, я заметила, что очень часто жду — вот сейчас Мамочка придёт… а сейчас уже Папа пришёл! И мы очень мало пели. Но хозяйство мы вели хорошо — Ёлка карточки отоваривала, я ходила на рынок раз в три дня — Мамочка не разрешила мне много носить, а я обещала!

Мамочка сказала, что теперь мы будем делать много замечательных дел и начнём с новых пальто — нам сошьют их в ателье — не академическом, но ателье. Бабуся хотела сама нам их сшить, но Мамочка ей не разрешила — Папа теперь на новой работе, у него больше зарплата, и «мы можем себе это позволить!», а шить пальто — тяжёлая работа.

Ёлка и Анка и Мамочка очень радостно обсуждают фасоны, отделку, а мне неудобно им сказать — как будто я им радость хочу испортить, — но мне это всё как-то неинтересно, мне бы хотелось, чтобы так: раз — и новое пальто уже дома, на вешалке! Ой! Я знаю, что это глупые мечты. И думаю: надо, чтобы как-то это всё побыстрее сделалось. Пошла к Мамочке, и так мне повезло — на столовом столе лежат два материала.

— Нинуша! — И Мамочка кладёт руки на материалы. — Это твоё новое пальто. Ты фасон… придумала?

— Ой! — говорю.

— Посмотри, я набросала один фасон. — И она показывает мне рисунок. — Может, тебе это понравится?

Чудный рисунок — девочка на меня немножко похожа, на ней очень красивое пальто — к низу расширяется, а воротничок, манжеты и полоски на карманах из другого, клетчатого, материала. Смотрю — оба материала лежат на столе.

— Какое красивое пальто! — говорю. — Мамочка! Пошли скорее и сошьём его!

Мы с Мамочкой в ателье — там не очень интересно и душно. Непонятно откуда выходит женщина, на плече у неё висит сантиметр — Мама сказала, что это закройщица. Мама с ней здоровается, я тоже говорю «добрый день!», Мамочка вынимает из сумки материалы, рисунок и говорит:

— Хотели бы у вас сшить моей дочери вот такое пальто! — И показывает рисунок.

— Ага! — Закройщице рисунок понравился.

— Вот материал! — И Мамочка выкладывает на стол оба материала.

Закройщица меня обмеряет, говорит, что я такая худая, что во мне никаких сантиметров нет — один рост. Я разозлилась, вижу, Мамочка хочет ей какое-то замечание сделать, и сама ей быстро делаю подковырку:

— Вот и хорошо, — говорю, — материала меньше надо!

Она как захохочет, у меня даже в ушах зазвенело!

В общем, примерка через неделю — и мы уходим.

Теперь надо Анночке пальто заказывать. Мамочка сказала, что Анночка придумала очень интересный фасон и хочет сама нарисовать и объяснить его закройщице. Я говорю:

— Закройщица-то противноватая и глупая — может, ты лучше сама всё нарисуешь, а то она бедную Анночку совсем затюкает!

— Нет, не-ет! — смеётся Мамочка. — Анночка сейчас в шитье разбирается не хуже меня, а может, и лучше! Ей очень нравится шить, и Бабушка её учит. Ты не представляешь, какие подробности шитья она мне вчера рассказала!

— Вот это здорово! — говорю, потому что я сама шить не умею и очень не люблю.

Анночка с Мамочкой идут в ателье. Долго они там были, приходят — Анночка очень довольна, Мамочка смеётся.

— Да-а! — смеётся Мамочка. — Закройщица Анночку на всю жизнь запомнит! Может, сегодня и утопится!

Бабушка очень неодобрительно качает головой.

И Мамочка рассказывает, как было дело. Анночка сразу, после того как поздоровались, стала объяснять про кокетку и рисовать фасон пальто. Закройщица обозлилась и заорала:

— Эта сопля что, шить меня будет учить?!

Анночка боится, когда на неё кричат, а тут, как будто ничего и не было, просто повторяет:

— Кокетка должна кончаться вот здесь, но не здесь!

Мамочка говорит, что, как только услышала слово «сопля», сразу спокойно попросила:

— Вызовите, пожалуйста, директора ателье!

— Да зачем вам директор? — почти кричит закройщица. — И она вам то же самое скажет!

— Директора мы вызовем, чтобы он научил вас простой вежливости, — говорит Мамочка опять очень спокойно и спрашивает: — А вы не знаете слово «кокетка»?

Закройщица обалдела, молчит. Анночка тем временем уже всё нарисовала и говорит:

— Так как застёжка потайная, на кокетке будут три ложные пуговицы! — Вынимает их из кармана, кладёт на стол и показывает уже совсем онемевшей закройщице, где эти пуговицы на рисунке. И добавляет: — А по три пуговицы поменьше, но такие же, тоже ложные, будут на каждом обшлаге!

— Анка! — кричу я в восторге. — Какая ты молодец!

— Да нет, — удивляется Анночка, — я просто объяснила ей фасон пальто!

«Мороз, Красный Нос»

Ёлка всё-таки права: Ксенична — змея! Я сначала думала, что она добрая и хорошая, а потом поняла — нет, это просто мне хочется, чтобы она была добрая и хорошая. Но это не так, у неё два лица — одно звериное, другое неестественно доброе!

Я помню первый раз, когда я увидела, как одно превращается в другое. Я отвечала урок, стояла рядом с её столом лицом к классу, девочки немножко зашептались. Она вдруг приподнялась со стула, вдавила руки в стол и зарычала низким голосом — и каждое следующее слово было громче: «Предатели!» — я вздрогнула, «Убийцы!» — я с ужасом смотрела на бедных предателей и убийц: они перестали шептаться, но выглядели совсем неплохо, и тут она застонала-закричала очень страшным голосом: «Гнилые ду-у-ши-и-и!»

Когда ты слышишь голос человека, всегда можно представить его выражение лица в этот момент — я представила, и у меня даже сердце стало сильно биться в грудь от этих «гнилых душ». Сейчас она ко мне повернётся, потому что она меня прервала, чтобы что-нибудь сказать, — какое у неё будет лицо, представить себе даже невозможно. И немножко страшно!

Она медленно села, повернула ко мне голову — я увидела её добрую, защёлкнутую улыбку, и она сказала тихим напевным голосом: «Продолжай, деточка!»

Сегодня был обычный урок, обошлись без «убийц» и «гнилых душ», в конце урока она улыбнулась своей этой улыбкой, но я вдруг почувствовала, что в её душе есть какая-то большая, тайная радость!

— Дети, — сказала она, — мы будем проходить великого русского поэта Некрасова. Он написал изумительную поэму «Мороз, Красный Нос». Завтра урок — тот, кто выучит наизусть к завтрашнему уроку весь текст из учебника, получит пять с плюсом! — И улыбка её стала настолько сильной, что мне было непонятно, как она её уберёт.

Я быстро пролистала учебник, нашла — ну страниц двенадцать стихотворного текста, может — четырнадцать. Так, как «учат» наши девочки, за один день не заучить.

Но я никогда ничего не учу — я просто читаю, представляю — и всё запоминается. Можно, как говорит Папа, «сфотографировать», я умею, но стихи фотографировать мне не нравится. Ксенична, ты попалась!

Вечером, когда Ёлка пришла из своей жуткой третьей смены, я даже ей поесть не дала, села с ней на её атаманку и говорю:

— Ёлка! Я хочу Ксеничну уесть!

Ёлка очень обрадовалась.

— А как? — У неё даже глаза заблестели и ещё больше засинели.

Я ей всё рассказала.

— Сколько страниц? — спрашивает.

— Ну, двенадцать, может — четырнадцать, не посмотрела точно.

— Сокращённый вариант, — говорит Элка задумчиво. — Ну, это вообще ерунда. Как будешь делать?

— Вечером перед самым сном в кровати, — рассказываю, — медленно прочитаю, там, где нужно, у меня само собой по пути — потому что я как будто иду и всё вижу — какая-то приметина возникает, что-то указательное и напоминательное. Как только закончу — сразу голову на подушку!

— Хорошо! — одобряет Ёлка. — Утром что?

— Утром до еды, — говорю, — книжку раскрою, но смотреть не буду и тихонько всю дорогу пройду — вслух. Если где-то запнусь, сразу там что-то поставлю, чтоб не заблудиться.

— Урок какой у Ксеничны? — спрашивает Ёлка деловито.

— Первый, — говорю.

— Хорошо! — радуется Ёлка. — Только ни вечером, ни утром постарайся ни с кем не разговаривать.

Вечером разложила свою раскладушку, села, всем сказала «спокойной ночи», открыла учебник и начала медленно читать. Вещь-то какая хорошая, и так ясно всё видится! Закончила:

Ком снегу она уронила

На Дарью, прыгнув по сосне.

А Дарья стояла и стыла

В своём заколдованном сне…

Грустно! Быстро положила книжку под кровать… и голову на подушку.

Открываю глаза — сразу всё помню, беру книжку из-под кровати, открываю и тихонько, уже без книжки, всё рассказываю.

Поела, оделась, побежала в школу позднее обычного, чтобы в класс войти за минуту до Ксеничны. Всё правильно рассчитала, забежала в класс, села за парту — и тут Ксенична входит.

Лицо у неё такое скромное, спокойное. Села, головку наклонила и говорит:

— Сегодня, дети, мы прикоснёмся к жизни великого русского… — И начинает рассказывать про Некрасова.

Я сразу «выключаю звук» — надо по возможности быть «одной». И я по-прежнему «стою в начале дороги» и спокойно жду. И вдруг слышу слово «дети». Готовлюсь — как-то собираюсь, становлюсь выше, строже, дальше.

— Вы помните, — продолжает Ксенична скромно-скромно, — я сказала, что тот, кто выучит весь текст из учебника наизусть, получит пять с плюсом! Кто выучил, поднимите руку! — И тут её большая тайная радость уже не прячется.

Поднимаю руку — она смотрит на меня, и у неё такое изумлённое лицо — оно очень искренне изумлённое. Весь класс смотрит то на меня, то на неё, она не может сразу прийти в себя, но всё-таки приходит и говорит каким-то немножко осипшим голосом:

— Шнирман!.. К доске!

Выхожу к доске, смотрю поверх класса, делаю паузу и почти так же, как начинаю петь, начинаю рассказывать. Чувствую, немножко тороплюсь, совсем успокаиваюсь, и ритм пришёл нужный. Я говорю, всё вижу, и мне кажется, что я немножко пою, — и вдруг понимаю: стихи и пение — это совсем разные вещи, но в одном они похожи — надо голосом владеть. И слышу — всё лучше и лучше говорю. Я так радуюсь, потому что чувствую: голос мне подчиняется!

Уже близко к концу я говорю всё медленнее и медленнее, потому что так надо — это не я, это Некрасов придумал. И последняя фраза получилась хорошая — утихающая, прощальная. Закончила!

Смотрю на девочек — у многих грустные глаза, у некоторых — изумлённые. Ксенична молчит, потом говорит громко и торжественно:

— Пять с плюсом! Садись… Шнирман. — Хотя обычно она меня зовёт Ниночкой.

Я сажусь. Она уже почти пришла в себя и говорит своим обычным голосом:

— Дети! Вот пример того, что терпение и труд — всё перетрут!

Я про себя так хохочу, потому что именно за эту поговорку она мне однажды влепила пару. Я никогда не спрашиваю учителей, за что они мне поставили такую или другую отметку. Поставили… и поставили! Но тогда она сама меня задержала после урока и пристала:

— Ниночка! Я никак не ожидала от тебя такой грубейшей ошибки!

И показывает мне на одно слово — оно жирно так подчёркнуто и перечёркнуто. А фраза в диктанте была такая: «Терпение и труд — всё перетруд!» — так у меня было написано. Она говорит: что это за слово безобразное — «перетруд»? Я говорю:

— Обыкновенное слово!

Она закипает и ласково спрашивает:

— А какая это часть речи, Ниночка?

— Существительное! — говорю.

— Что-о-о? Какое существительное? — Она от возмущения забыла про все свои кривляния и как заорёт: — Это — гла-гол!

— Да какой глагол? — Я тоже возмутилась и почти кричу: — Труд — это тяжёлая вещь, может быть — очень тяжёлая! А терпение, Ксения Кузьминична, это значительно хуже труда! Так что «терпение и труд» — это такой ужасный перетруд, что хуже некуда! Перетрудился человек от этого терпения — ну всё же понятно!

Пришла домой — еле-еле до ужина дожила, только Мамочке без подробностей рассказала. Вечером, когда уже был второй ужин, с Ёлкой, всё рассказала с подробностями.

— Да! — Ёлка была в восторге. — Ты Ксеничну уела!

— Страниц сколько? — спрашивает Папа.

— Четырнадцать! — говорю.

Бабуся и Анночка хлопают в ладоши.

— Немного! — говорит Папа. — А сколько раз прочитала?

— Два — один раз вчера вечером, второй — сегодня утром.

— А прочитала бы ещё сегодня… днём один раз — и всё это попало бы в длинную память — на всю жизнь! А так через месяц забудешь, потому что в короткую попало!

— Скажите, девочки, — спрашивает Мама, — я не очень понимаю, в чём тут уедание Ксении Кузьминичны?

— Мамочка! — говорит Ёлка торжественно. — Ксенична — змея, но змея глупая. Она русичка и, это моё предположение, наверное, за всю свою жизнь выучила «из стихов» только эту часть поэмы — и учила её лет пятьдесят, у неё явно плохая память, она никогда ничего не читает наизусть — всё по книге. А это она за пятьдесят лет выучила! Теперь смотри! — У Ёлки замечательно ехидный голос. — Она задала выучить четырнадцать страниц текста за один день — понятно, что никто за один день этого сделать не сможет. А про нашу память она ничего не знает и, естественно, не догадывается. Значит, план у неё, возможно, был такой: спросить, кто, мол, выучил поэму «Мороз, Красный Нос»? Она уверена, что руки никто не поднимет, — понятно, что никто не выучил. Тогда она скромно встаёт и говорит: «Тогда послушайте, дети, что написал гениальный русский поэт!» И сама бы всё прочитала. А тут Нинка — ба-бах! — И Ёлка хохочет.

— Какие у меня недобрые, чёрствые дети! — смеётся Мамочка.

— Да! — хохочет Ёлка. — Мы недобрые и чёрствые!

— И уели Ксеничну, — добавляю я, — потому что она — змея!

Перед лицом своих товарищей

Иду припрыгиваю по школьному коридору, мне навстречу — «А это кто такая?» — старшая пионервожатая. Увидела меня.

— Ты почему без галстука? — так строго спрашивает.

— Я — не пионерка, — говорю спокойно.

— Ты в каком классе? — Губы поджала, а сама радуется — поймала шпиона.

— В четвёртом! — Я тоже радуюсь, потому что знаю всё, что сейчас будет.

— В четвёртом все уже давно пионеры — почему тебя не приняли?

Вдруг мне так захотелось эту дурочку разыграть: мол, второгодница я, двоечница, на учёте состою в тубдиспансере — меня туда действительно почти запихнули. Но потом сразу расхотелось.

— В пионеры принимают в десять лет, — говорю скучным голосом, — а мне десять лет исполнилось только три недели назад.

Она растерялась, стоит думает.

— А ведь как раз три недели назад у нас был большой приём в пионеры, почему тебя не было? — уже осторожно говорит.

— А у меня как раз тогда было воспаление лёгких, — говорю совсем скучным голосом.

— Воспаление лёгких? — Она даже испугалась, бедная. — Знаешь, в школу приняли двух новеньких, они откуда-то посреди года приехали, им тоже недавно по десять исполнилось. И ещё одна девочка болела. Мы через пару дней — как раз начальство подъедет, — мы вас вчетвером примем. Да! — Чувствую, испугалась. — А как же нам быть с пионерской клятвой? Ты за два дня выучишь?

— Я её уже знаю! — говорю.

И протараторила ей клятву эту. А знала я эту клятву потому, что после той истории с красным галстуком, который Ёлка не разрешила родителям мне купить, я на следующий день спросила у Ёлки:

— А что это за клятва такая?

Ёлка её сразу мне «произнесла», ну а я, естественно, её запомнила!

— Знаешь, мы как сделаем: ты громко будешь её говорить, а девочки будут за тобой повторять! — Она так вдруг обрадовалась.

Я смотрю на неё и думаю: она ведь совсем не плохая, надо узнать, как её зовут, неудобно ведь без имени разговаривать.

В общем, приняли нас в пионеры, пришла я домой в красном галстуке и вдруг как-то очень… ярко вспомнила, как этот галстук мне нужен был тогда для пионерского салюта на линейке в лагере. А сейчас он мне не нужен — ну буду носить, конечно, как все. И тут я обиделась на Ёлку. Тогда не обиделась, а сейчас просто обозлилась! Ну, Ёлка, думаю, я с тобой после ужина поговорю!

Мы поужинали, все ещё за столом сидят, и я спрашиваю Ёлку:

— Скажи мне, пожалуйста, вот тебя принимали в пионеры — перед лицом каких таких «товарищей» ты давала пионерскую клятву?

— Я тебя не понимаю! — говорит Ёлка сердито.

— Прекрасно понимаешь! — говорю и стараюсь говорить спокойно.

— Все могут выйти из-за стола — ужин окончен! — говорит Мамочка. — Анночка, пойдём, я тебе нарисую то, что обещала.

Мы все говорим хором «спасибо!», и через минуту мы с Ёлкой остаёмся вдвоём. Мы сидим друг напротив друга.

— Меня сегодня приняли в пионеры! — И я смотрю прямо на Ёлку. — Я произнесла такую фразу: «…перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…» А кто были эти товарищи — три девочки, которых я видела первый раз?

Ёлка стала какая-то озабоченная! Молчит, думает.

— И ты, когда тебя принимали в пионеры, — перед кем ты клятву давала, перед какими товарищами? Ты ведь не со своим классом вступала в пионеры — ты этих девочек первый раз видела!

Ёлка вдруг стала грустная. Молчит.

— Клятва, — говорю, — ведь очень серьёзная вещь! А то, что у нас было, это, по-моему, всё несерьёзное и… непонятное!

— Да, — говорит вдруг Ёлка, — ты права — непонятное!

И мне становится так жалко её — ну чего я полезла, всё она понимает. Только зря её расстраиваю!

— Ёлка, да ну их всех — и школу эту, и пионеров, у нас совсем скоро КАНИКУЛЫ — вот что самое главное! Спать будем сколько хотим! По театрам будем ходить! Здорово!

— Да, это здорово, — улыбается Ёлка.

Но улыбка грустная!

Кармен

Как замечательно — КАНИКУЛЫ! Зимние КАНИКУЛЫ! И у Мамочки опять для нас сюрприз — Большой театр, опера «Кармен». Мамочка говорит, что мы будем потрясены! И места замечательные — первый ряд второй ложи бенуа справа.

Мне вдруг захотелось красиво одеться — театр, тем более Большой театр, — это как раз то место, где надо быть красиво одетой. Но мы едем туда по морозу — в рейтузах и валенках. Что делать? Иду к Мамочке — она говорит, что это очень хорошо и правильно — в театре быть красиво одетой. Рейтузы и валенки снимем в уборной, сдадим их на вешалку, а нарядные туфли возьмём с собой.

И вот мы в театре — приехали пораньше, переоделись, мы все втроём нарядные. Гуляем по театру, и всё мне кажется родным и прекрасным. И даже толстые женщины в длинных, как сказала Мамочка, «вечерних» платьях с белыми тусклыми волосами, очень красными губами и ногтями кажутся мне симпатичными — они часть театра!

Купили программку, смотрю — «Кармен… Вера Давыдова». Мама говорит, что очень хороший состав певцов.

— Кармен — она кто? — спрашиваю.

— Цыганка, — говорит Мамочка.

Я про себя расстраиваюсь — к нам часто приходят молодые цыганки, они просят милостыню, и у них обычно один ребёнок на руках или совсем маленький рядом, а второй — в животе, это всегда видно. Бабушка их кормит на кухне и часто даёт какие-то старые вещи. У цыганок некрасивые тёмные лица и очень много юбок.

— Будет табор, — говорю немножко грустно.

— Нет! — смеётся Мамочка. — Скоро всё увидишь сама!

И начинается опера, увертюра! Какая музыка! У меня дыхание сжимается, и я действительно потрясена! Появляется Кармен — она стройная, красивая, у неё красивый голос, я очень рада, что она не похожа на этих цыганок, которых бабушка кормит. Она ходит, бегает, поворачивается, смеётся — живая красивая женщина, а не «оперная певица».

От этой прекрасной музыки в груди всё время что-то дрожит!

В антракте мы опять, как и тогда, едим пирожные, но у меня всё время какая-то тревога в груди. Мама говорит, что ей очень нравится Вера Давыдова — лучшей Кармен она не видела! Они обсуждают что-то с Ёлкой, а я волнуюсь — и, хотя всё вроде пока ничего, мне кажется, что всё это не к добру.

Вот она поёт «У любви, как у пташки, крылья…» — это единственное место в опере, то есть эта ария, которое мне не очень нравится как ария, — но я всё равно чувствую себя заворожённой. Зачарованной!

Кармен пляшет на столе — это так здорово.

И вот оно — я так и знала: «У вала близко Севильи…» Она Хозе разлюбила и рассталась с ним! Да что же это такое! «За мною юноши толпою, но не по вкусу мне они! Располагать хочу собою и новой жду снова любви!» Чёрт, мне это совсем не нравится!

Появляется другой мужчина — она изменяет Хозе!

Она гадает на картах — как страшно, я чувствовала, что это будет!

Сначала как будто ничего, но потом: «… неумолимы карты, и всё прочитаешь — ответ один: умрёшь! Да, если смерть близка, напрасно убегаешь! Всё в картах прочитаешь! Ответ один — умрёшь! Опять! Ещё! Опять мне смерть!»

Как она поёт, какая музыка — мне холодно в спине! Я знаю: она умрёт!

И вот появляется этот Тореадор — как она могла в него влюбиться, не понимаю. Он уходит на бой с быком.

И начинается ужасная сцена — Кармен и Хозе. Она так вызывающе себя ведёт — зачем? «… Но я горда и тебя не боюсь!» Как просит и умоляет её Хозе, как он благороден: «Кармен, но ещё есть время, да, ты ещё подумай… позволь, позволь спасти тебя, а вместе и себя!» Она опять за своё: «Бесполезны все просьбы, знаю я, что убьёшь ты меня! Но даже под угрозой смерти — нет! нет!» — и потом такая высокая, звенящая нота: «Не-е-ет!!! Не уступлю я никогда!» — на низком контральто, две октавы этой ужасной фразы, она в конце даже топает ногой — уже понятно: её жизнь, вернее её смерть, — решена!

Хозе — ясно, что в последний раз, — спрашивает: «Я или он?»

«Он! Он!» — не поёт, а буквально кричит она. И начинает что-то судорожно стаскивать с руки… с пальца — я не сразу понимаю что, но она поёт с такой ненавистью и презрением: «Вот кольцо, что ты дал мне, возьми его обратно! Возьми его!»

И вот дальше она делает ужасную вещь — она бросает, нет, не бросает, а с огромной силой швыряет кольцо, подаренное ей Хозе.

Они на большом расстоянии друг от друга — Хозе идёт к Кармен, в руках у него нож. Она рвётся туда, на арену, где, судя по крикам, побеждает её Тореадор. Хозе подходит к ней вплотную, загораживая дорогу к арене. Не пропускает!

«Итак, умри!» — кричит Хозе и ударяет её ножом в грудь!

Она падает — сразу отовсюду выбегает много людей.

У меня текут по лицу слёзы, я больше не могу, не знаю что, но не могу! Чувствую Мамину руку на плече и начинаю плакать, сдерживая рыдания.

Хозе падает на колени рядом с убитой им Кармен, вокруг очень много людей: «Арестуйте меня! — просит он. — Пред вами её убийца! Ах, Кармен! Ты теперь моя навеки!!!»

Он прижимается к ней и рыдает.

И я тоже рыдаю. Какая ужасная история с ними получилась!

И этот мажорный аккорд в конце — это невозможно слышать!

Мне так жалко их обоих… но почему-то мне особенно жалко Хозе!

Какая ужасная история!

Маленькие женщины

Мы упросили Бабусю ещё раз прочитать нам «Маленьких женщин» Луизы Олкотт — в детстве она нам её читала, очень хорошая книжка, такая семья там настоящая, любящая: четыре сестры, мама, раненый папа далеко от них в госпитале лежит. Мы давно все умеем читать и читаем сами, но иногда Бабусю просим — это как… театр дома!

Вскоре после того, как мы её перечитали, я пришла к Ёлке и говорю:

— Знаешь, у меня есть одна идея!

— Какая? — спрашивает Ёлка.

— Давай, как в «Маленьких женщинах», напишем пьесу, поставим её — почти без декораций, но с костюмами — ив воскресенье сами приготовим завтрак для всей семьи. Объединим эти два события, и получится: в воскресенье кормим всю семью завтраком, а после завтрака устраиваем представление — для Мамы, Папы и Бабушки! Но завтрак в «Маленьких женщинах» — ну, помнишь, как Джо клубнику посыпала солью вместо сахара, — это такая глупость, этого быть не может!

— Клубники у нас нет, так что и думать про это нечего, — говорит Ёлка спокойно. — Но вообще — хорошая идея! — Ёлка кивает головой, потом немножко думает — я очень люблю, когда она так думает, обязательно придумает что-нибудь хорошее. — Знаешь, написать пьесу и поставить её, чтоб не стыдно было, — это займёт очень много времени, а у нас с тобой с временем не так уж! Давай возьмём хорошую сцену из хорошей пьесы на двоих и поставим её. Завтрак — это прекрасно!

— А почему на двоих? — спрашиваю.

— Ну, Анка, я думаю, не рвётся! — говорит Ёлка.

— Давай спросим! — предлагаю.

— Давай!

Идём к Анночке, всё ей рассказываем — ей всё очень нравится, а про пьесу она говорит так:

— Хорошо! Ну пусть будет совсем маленькая роль, я сама не знаю, вдруг я забуду, что-нибудь испорчу?

— Ладно, дадим тебе маленькую роль, — говорю. — И всё ты прекрасно сможешь!

Начинаем с Ёлкой думать про пьесу — я хорошо знаю Островского, предлагаю сцены на двоих или троих. А Ёлка вдруг говорит:

— Островский — это прекрасно, но я хочу тебе предложить другое. Помнишь «Двенадцать месяцев» Маршака, сцену урока принцессы — как она капризничает, кривляется и издевается над своим профессором арифметики и чистописания, паршивая девчонка? Это смешная и не очень большая сценка!

— А как же Анка? — спрашиваю.

— Там, по-моему, входит дворецкий с подносом, на подносе бумага, и говорит: «Ваше высочество! Подпишите, пожалуйста, указ!»

— Здорово ты придумала! — говорю. — Сценка действительно очень хорошая. А если там нет дворецкого, то… мы его сделаем!

Ёлка смеётся и говорит:

— Ты будешь принцессой, а я профессором.

— Ну… не знаю, — говорю. — По-моему, я не очень-то… принцесса!

— Да ты что! — возмущается Ёлка. — Замечательная будешь принцесса! И по возрасту получается правильнее!

— А когда всё это устроим? — спрашиваю. — Из-за этой твоей дурацкой третьей смены у нас очень мало времени вместе.

Ёлка опускает голову и опять думает.

— Сделаем это через воскресенье. Но ты должна кое-что подготовить!

— Всё подготовлю, всё сделаю! — радуюсь я. — Что готовить?

— Во-первых, твой костюм принцессы — у Мамы попроси крепдешиновое платье, туфли на каблуках и бусы… не крупные. Но не проболтайся!

— Ну, Элка… знаешь! — обиделась я.

— Ладно… дальше я найду книжку и дам тебе текст — свой текст запомнишь, а мой отметишь на полях, но самым мягким карандашом, чтобы потом можно было стереть! В следующее воскресенье отрепетируем, а второй раз — в субботу, перед выступлением. Да, а завтрак… не проблема?

— Это самое простое! — говорю.

Пришла к Маме и прошу у неё всё, что Ёлка сказала, только, говорю, не спрашивай, пожалуйста, зачем — это сюрприз.

Мамочка всё быстро достала, а туфли летние, на каблучке, — я их ещё до войны помню — так люблю!

— Давай примерим платье! — предлагает Мамочка.

Примеряем, я смотрю на себя в зеркало — ужас! Никакая я не принцесса, а какое-то существо… ненормальное. Мамочка смеётся.

— Сейчас сделаем очень красиво! — Она завязывает довольно туго на моей талии пояс от платья, вытягивает часть платья, и оно нависает мешком над поясом — тоже страшненько!

Мамочка берёт с туалета две маленькие английские булавки — мешок этот почти весь перегоняет назад, что-то там делает… Вот это да! Получился почти нормальный человек. Надеваем бусы — хорошо, надеваем туфли — хоть у Мамочки и тридцать третий размер ноги, но… мне ещё только девять лет. Ой, как же я хочу скорее стать взрослой! Мамочка говорит, что опасно ходить в таких больших туфлях — полтуфли свободны, — можно ногу сломать. И говорит, что, когда я вырасту, нога у меня будет маленькая.

— Ходи как на лыжах! А тебе «по сюрпризу» много надо ходить? — спрашивает.

— Очень мало! — радуюсь я.

— Чудесно! Забирай всё, а Ёлке скажи, чтобы булавки сзади застёгивала, не сильно натягивая.

Я в ужасе смотрю на Маму — я же ничего ей не рассказывала!

— Нинуша! Ты же не можешь сама себе сзади две булавки застегнуть! — смеётся Мамочка и расстёгивает мне сзади обе булавки.

В субботу мы очень хорошо порепетировали, даже придумали принцессе — она у нас всё время за столом сидит, — так мы придумали ей несколько смешных капризных кривляний за столом. Ёлка себе сделала чудный плащ такой, без пуговиц, и чёрный длинный колпак — ну, похоже, как в магазине из бумаги большой кулёк крутят, килограмм сахара или крупы. Нет, два килограмма! С Анкиным нарядом тоже всё хорошо — поднос у нас дома есть, на голову ей вместо парика вату надели, нашли коротенькие штанишки и старую Мамочкину безрукавку — по-моему, очень хороший дворецкий. Но совсем неожиданно у нас получилась какая-то глупость. Анка-дворецкий должна выйти на сцену один раз, подойти ко мне-принцессе и сказать: «Ваше высочество! Подпишите, пожалуйста, указ!» Я подписываю — она уходит.

Выходит она первый раз, подошла ко мне — молчит и смотрит. Я тихонько подсказываю: «Ваше высочество! Подпишите, пожалуйста, указ!» Мы с ней бились минут пятнадцать — полностью фразу не говорит: то «Ваше высочество» не скажет, то «пожалуйста» забудет. Ёлка обозлилась, и я уже начинаю злиться.

— Почему ты пять слов сказать не можешь? — спрашиваю.

— Здесь всё очень интересно — вы… в костюмах… так хорошо играете! — объясняет Анночка.

Ах вот как, думаю! Тебе интересно! Времени нет, а тебе всё время будет интересно! Ну всё — надо её припугнуть! И говорю:

— Тебе интересно — ты пять слов сказать не можешь! Ну а Бабусе, Мамочке и Папе не будет интересно — ты роль заучить не можешь, значит, сюрприз не получится! Из-за тебя!

— Нет! Получится! — говорит Анночка, серьёзная стала. — Сейчас всё скажу!

И сказала!

В пятницу, за день до сюрприза, Ёлка у меня вечером спрашивает:

— Ты согласовала с Мамой и Бабушкой завтрак?

Я как сумасшедшая побежала… и согласовала. Мамочка «согласовалась» быстро, но Бабуся — не очень! Она так вздыхала, руки к щекам и к груди прижимала! Я расстроилась и говорю:

— Бабуся, ну мы что, обед будем готовить, пироги печь? Мы просто сварим какао и на двух больших сковородках сделаем «скупого рыцаря» и зальём его яйцом. Всё вам подадим, ну и себе, конечно! Быстро посуду помоем — и потом главный сюрприз — в детской!

— Ну хорошо, деточка, хорошо, милая! — Бабушка вроде согласилась, но почему-то была очень расстроена.

И вот воскресенье, день сюрприза! Мы встали пораньше — будильник поставили, — сели, а Бабушки уже в комнате нет. Мы быстро оделись, даже не умывались, побежали на кухню и так ласково Бабусю оттуда вытолкали — она смеётся, а мы ей говорим:

— Бабуся, иди в столовую, мы туда через двадцать минут завтрак подадим!

— Хорошо, детишки! — Идёт в столовую.

В кухне я командую — какао варится, «скупой рыцарь» жарится. Вдруг открывается дверь — Бабуся! А кухня маленькая — нам там всем просто не поместиться.

— Что, Бабуся? — спрашиваю.

— Детишки, извините, я на окне свои очки забыла!

За двадцать минут Бабуся к нам приходила четыре раза — по-моему, она на кухне забыла все свои личные вещи. И платок носовой, и баночку с лекарством, и даже пипетку.

— Да что же это такое? — говорю. — Ну всё забыла, бедная!

— Да ничего она не забыла! — пожимает плечами Ёлка. — Проверяет нас!

Завтрак прошёл хорошо. Папа, правда, что-то начал говорить про «скупого рыцаря», но Мамочка сказала: «Ёжик!», и Папа засмеялся. Потом мы убрали со стола, помыли посуду и в детской натянули толстую бельевую верёвку, на неё повесили большое одеяло — это занавес. Посадили за занавес, на Бабушкину кровать, Бабусю, родителей и Мишеньку, переоделись в столовой, Анке велели ждать в коридоре и начали представление.

Всё шло хорошо — зрители смеялись, я радовалась, Ёлка, думаю, тоже. И вот должен прийти дворецкий — я так громко-громко захохотала, это у нас условный знак. Входит Анка с подносом, подходит к нам… и молчит. Я закрылась от зрителей тетрадкой и говорю очень тихо:

– «Ваше высочество! Подпишите, пожалуйста, указ!»

Анка молчит. После третьего раза я встала, аккуратно сделала несколько шагов в Маминых туфлях, встала спиной к зрителям и смотрю на Анку. Она вдруг говорит:

— Ваше высочество! — И молчит!

Я понимаю — больше ничего не скажет. Тогда беру с её подноса бумагу и говорю капризно учителю:

— Вот вы тут с какой-то арифметикой, а мне надо указ подписать! — Подхожу к столу, подписываю бумагу, кладу ей на поднос и говорю опять капризно: — Дворецкий, можете идти!

Анка вдруг радостно улыбается, кланяется мне и уходит.

Когда сцена кончилась, зрители очень хлопали! Бабушка с Мамой очень нас хвалили, а Папа вдруг говорит:

— Здорово ты, Мартышка, выкрутилась, когда Анка всё забыла!

Ёлка нахмурилась, у Анночки брови поехали под чёлку, а я говорю спокойно:

— Я не выкручивалась — у нас всё по сценарию! Просто, Папочка, ты забыл «Двенадцать месяцев».

Мамочка вечером нас очень похвалила, а я думала совсем о другом. Вот тебе кажется, что ты делаешь сюрприз, а он для кого-то совсем не сюрприз! Бабушка всё утро волновалась. Анка сомневалась — и получилось плохо. Ёлка сказала: «Я думаю, Анка не очень рвётся!» Нет, Ёлка ошибается, я вспоминаю, как Анночка с Яшей танцевала в лагере — весь лагерь обалдел! Нет, она очень рвётся! Но тогда почему она взяла и онемела на сюрпризе? Я запуталась и ничего не понимаю! Сюрприз — это совсем не просто развлечение.

Нет, сюрприз — это серьёзная вещь!

Попробовала

Всё! Сегодня я это сделаю! Во-первых, мне очень хочется, я уже давно подготовилась, и… надо же когда-то попробовать! После Мещанской уже ничего не страшно — там, я думаю, никакой милиции нет. А на Мещанской она есть, но тоже не страшно — милиционер всё время поворачивается и довольно долго стоит, ну, предположим, спиной. Если повернётся не вовремя, ничего, подожду следующий трамвай. Да и чего милиционера особенно бояться — ну свистнет!

Когда меня Мамочка перевела в третий класс в эту школу, на Безбожном, я сразу подумала: вот было бы здорово прокатиться сзади на трамвае, там всегда мальчишки катаются — на ходу виснут, на ходу спрыгивают, а милиционеры им свистят. Все про них говорят, что они хулиганы! Ну не знаю, какая мне разница, мы ведь друг другу не будем мешать, там много места — втроём спокойно можно проехаться!

В прошлом году я часто об этом вспоминала и думала: вот бы здорово так прокатиться! И всё — потом забывала. А в этом году я решила — обязательно прокачусь! И стала готовиться. Когда трамвай стоит около нашей школы на остановке, я подхожу к последнему вагону, смотрю, куда ноги ставить, где руками лучше держаться. Несколько раз подходила, проверяла. Один раз после уроков перешла Мещанскую, посмотрела, где следующая остановка. И вспомнила, как говорит Ёлка, «надо быть благоразумной». Значит — на ходу не прыгать и не спрыгивать. На остановке туда залезу, а на следующей сойду. Мешает портфель, но я просто немножко натяну его на кисть правой руки, так, чтобы кисть была свободна. В общем, всё у меня готово, всё я придумала — сегодня после уроков прокачусь!

Уроки кончились, и я стою на остановке. Уже один трамвай пропустила и всё из-за милиционера — трамвай подошёл, а он вдруг повернулся и прямо на меня смотрит! Я знаю, что он на меня не смотрит и ничего не знает про мою затею, да и вообще, девочки не катаются сзади на трамвае, хотя, правда, я не так уж много трамваев видела.

Подходит трамвай, я стою рядом с ним, там, где буду залезать. Трамвай звенит — сейчас поедет, а милиционер взял и отвернулся, вот молодец! И сзади на вагоне пусто — никто не едет. Я сразу залезла, прямо посередине, крепко за всё схватилась, удобно устроилась — и мы поехали! Ух как здорово, мы переезжаем Мещанскую! Я еду на трамвае сзади — ура! И вдруг меня что-то слева задело, я повернула голову — мальчишка, почти парень, оборванный, грязный, а глаза какие-то пустые. Я чувствую, что-то не так, надо держаться крепче. И только я ещё крепче сжала руки и даже быстро вжалась в трамвай, парень сильно ударил меня ногой в колено! Очень больно, но самое неприятное — очень страшно. Я понимаю, что он хочет меня столкнуть! Я знаю, что нельзя бояться, даже если очень страшно, и говорю про себя: «Держись крепко, всё будет хорошо!» Стало лучше, но болит нога и всё равно страшно! И вдруг меня кто-то задевает справа, я поворачиваю голову — второй мальчишка-парень, тоже прыгнул на ходу. Я так почему-то удивилась и смотрю на него с удивлением. Он ухмыльнулся. Мы уже переехали Мещанскую и дальше едем.

Они начинают о чём-то говорить, а я почему-то ничего не понимаю — но говорят они по-русски! И тут у меня в голове: нет, чёрт побери, вы меня не скинете, я так в трамвай вцеплюсь, что вы трамвай перевернёте, а меня не скинете!

И вдруг слышу: «… да пусть едет, чего тебе, жалко?» Это правый говорит левому. Ага, может, этот, левый, больше не будет пытаться? Мы едем, а у меня только одна мысль — скорей бы остановка!

Наконец остановка. Я, когда готовилась, представляла себе: остановка, я так лихо спрыгиваю, портфель правильно беру — и пошла, гордая и счастливая! А сейчас я с трудом сползаю — руки онемели, болит нога, и кажется, что я не смогу на ней идти. Трамвай звенит, уезжает, а я стою на путях и никуда не иду — у меня дрожат ноги, начали дрожать руки и сердце сильно бьёт в грудь! На меня кто-то смотрит, я плохо соображаю, но всё-таки понимаю, что надо уйти с трамвайных путей и идти домой.

Я схожу с трамвайных путей, болит нога, и почему-то болит грудь. Иду к Мещанской, мимо проезжает следующий трамвай, я смотрю, кто там висит. А там никто не висит! Выхожу на Мещанскую, перехожу на свою сторону, иду домой и думаю: не повезло, на мой трамвай сразу двое вскочили, а на этом никого не было. Теперь в следующий раз надо стоять на остановке минут пять и смотреть, нет ли этих мальчишек — их сразу видно! Если их нет, можно спокойно ехать!

«Можно спокойно ехать!» — как будто чей-то голос у меня в голове говорит. «Можно спокойно ехать!» — это Папин голос, и я сразу всё вспоминаю. Всё вспоминаю, как будто это было совсем недавно — ну неделю назад. А это было давно, в прошлом году.

Мы все сидим в столовой за столом — ужин, наверное. Я рассказываю про новую школу, про Мэри, про то, какая школа большая и красивая. И про трамвай рассказываю, что он мне очень нравится! Всё рассказала! А Папа вдруг, как иногда говорит Бабуся, «ни к селу ни к городу» начинает рассказывать, какие ужасные вещи происходят с людьми, то есть с мальчишками, которые ездят сзади на трамвае. Они часто падают, например, если трамвай резко затормозил или ускорился — мальчик падает, в лучшем случае себе что-то ломает или получает сотрясение мозга. А в худшем случае его переезжает трамвай, который едет следом. Папка любит такие вещи рассказывать! Потом он рассказывает про милицию: милиционеры этих мальчиков ловят, ведут их в милицию, а если у них нет родителей, куда-то их сдают. «А вот самое интересное», — я просто помню, как Папка это сказал, потому что «самое интересное» сюда совсем не подходит — ничего здесь интересного нет! Так вот «самое интересное» происходит с мальчиками, у которых есть родители! Этих родителей вызывают в милицию, а мальчик тем временем там сидит и ждёт! В милиции всё-всё записывают, мальчика «ставят на учёт»! А родителям на работу пишут бумагу: «Ваш работник такой-то такой-то имеет сына такого-то, такого-то возраста, который сегодня за хулиганство поставлен на учёт в милиции». И заканчивает Папа фразой: «Они-то думают, что можно спокойно ехать, а с ними случаются вот такие вещи!»

И тут я подошла к какому-то дому, прислонилась к нему спиной, бросила портфель рядом, стою и вижу: я слезла с трамвая, стою на путях, на меня кто-то смотрит, ко мне подходят два человека, берут меня за руки, кто-то кричит: «Милиция!», приходит милиционер, берёт меня за руку и ведёт в милицию. В милиции меня проводят в комнату — там за столом сидит мужчина, он спрашивает мою фамилию, адрес, телефон, всё записывает, звонит по телефону, разговаривает с Мамочкой — она очень скоро приходит, а потом приходит и Папа!

Я поднимаю с тротуара портфель, иду и думаю: Папа приходит в свой Президиум Академии наук, а там говорят: а вот отец девочки-хулиганки, которую поставили на учёт в милиции. Я думала, что я совсем неплохой человек! Оказывается, я просто дрянь, вот сейчас, сегодня, десять минут назад я могла опозорить всю нашу семью. Я так её люблю… но что толку от такой любви, если уже почти взрослый человек не думает о семье, а думает только о своих развлечениях!

Смотрю и не понимаю, где я. Потом соображаю — это наш рынок, я прошла мимо дома! Поворачиваюсь, иду домой, мне стыдно, холодно, и очень мерзко на душе. Никому, конечно, рассказывать не буду, да я последнее время совсем не всё рассказываю — не потому, что я делаю что-то плохое, скрываю, нет, просто так само собой получилось.

И вдруг мне становится легче — я понимаю: сегодня ничего ужасного не произошло. Всё обошлось, я сейчас буду дома, а не в милиции. Мне так повезло — меня не сняли с трамвая, не поймали, я не буду в милиции! Меня не «поставят на учёт»! Всё замечательно!

Но я поняла для меня, наверное, самое важное: теперь я никогда не опозорю свою семью!!!

Иван-царевич

Он такой чудный — Мамочка зовёт его Мишенька под вишенькой! Ужасно умный! Вот мы с ним часто играем в одну игру: я — крепость, он на меня нападает. Я лежу на родительской кровати, он сидит в ногах, должен добраться до головы, а я ногами легонечко его откидываю обратно. Он входит в азарт, начинает меня лупить своими кулачонками, чтобы пробраться к голове, — я хохочу и говорю:

— Зря стараешься, мне не больно — я деревянная!

Поиграли так несколько раз, он опять слышит: «… я деревянная!» Вдруг остановился, смотрит на меня с улыбкой — два года ему и несколько месяцев — и говорит:

— Если ты деревянная, значит, у тебя и голова деревянная?

Я очень сильно задумалась — что ответить?

А последнее время к нам стали часто приходить просить милостыню. Я так не люблю слово «нищий»: «нищий», «тощий», «кащей». Но ничего не поделаешь, их всё равно называют «нищими», даже у нас дома. Бабушка говорит, что это всё «погорельцы с Юга» — она их очень жалеет, всегда пускает в дом, кормит, а иногда, если что-то найдёт, даёт им нашу старую одежду.

Нам с Анночкой тоже их очень жалко, а Мамочка говорит, что в дом, где много маленьких детей — они беззащитны, — нельзя пускать без разбора так много посторонних людей. И когда Бабушки нет дома, Мамочка дверь не открывает. Стучат, она спрашивает: «Кто там?», из-за двери говорят: «Подайте, Христа ради!» Мамочка отвечает: «Ничего нет!»

Когда мы были маленькие, мы дома играли вдвоём или втроём. У Мишки компании нет — хотя все с ним чем-то занимаются, но он придумывает для себя небольшие сценки.

Стучит в стенку соседней квартиры и кричит, а голос у него громкий: «Лена! Я сейчас приду».

Или бежит к входной двери и три раза своей маленькой ручкой довольно громко стучит по ней, потом спрашивает: «Кто там?», наклоняет голову, делает паузу — ждёт ответа, там ему «отвечают», он переспрашивает: «Иван-царевич?», там «подтверждают», он кивает головой и радостно сообщает: «Ничего нет!»

Я стою в коридоре и смотрю, как Мишенька с Иван-царевичем переговаривается, хохочу — вдруг вижу, что Мама с Бабушкой тоже смотрят.

Мамочка смеётся, а Бабушка вдруг качает головой и говорит:

— Дожили! Уже Иван-царевич милостыню просит!

Я думаю: ну что такого, ну просит Иван-царевич милостыню, что тут такого, чтобы расстраиваться?

По-моему, очень смешно! И всё!

«Казаки-разбойники»

Чего-то мне надоели «казаки-разбойники»! Вообще немножко надоели все старые игры — хочется играть в новые. Мамочка рассказала про волейбол и теннис — замечательные игры, но в нашем дворе их «организовать» нельзя.

А «казаки-разбойники» мне, наверное, потому надоели, что, когда мы были маленькие, мы в них действительно играли — прятались недалеко, выслеживали, догоняли, ловили, убегали, а потом все во дворе собирались и обсуждали, кто что здорово сделал или кто совсем дурак! А последнее время, если ты «разбойник», то ты убегаешь далеко от дома, очень далеко, там немного сидишь — всё равно тебя никто не найдёт — и сразу домой. И все «разбойники» так делают. А «казаки» бегают, как дурачки, около дома и рядом, но никого нет, и они тогда тоже домой идут! Это уже вообще не игра, а «полная глупость», как Ёлка любит говорить.

Сегодня я не смогла отказаться, так уж получилось. Но решила — играю последний раз. Попала в команду «разбойников», дали сигнал, и я помчалась — вот бегать я очень люблю! Бегу, несусь, ни о чём не думаю! Бегу в сторону Крестовского рынка, потом куда-то завернула, потому что мне не важно, куда бежать, главное подальше — там уж точно никогда не найдут! Вдруг как-то бежать стало неудобно — всё куда-то заворачиваю, заворачиваю, и под ногами пыль и камни. Остановилась.

Смотрю вокруг — что это за место такое, это совсем не Москва, а что-то непонятное и странное! Сарайчик, к нему боком другой, а слева страшненький домик наполовину в землю врос. И всё нелюдимое, я кричу: «Здравствуйте! Кто-нибудь дома есть?» — никто не отвечает, и никого не видно. Мне очень хочется поскорее отсюда уйти, но я понимаю, что забежала, как дурочка, в какое-то не очень хорошее место, и теперь надо подумать, как отсюда выбраться. Назад лучше не ходить — я бежала не глядя, ничего не помню, — буду очень долго искать дорогу домой. Надо попробовать вперёд, для начала хотя бы посмотреть.

Сделала несколько шагов между сарайчиками и «домом» и упёрлась в невысокий забор — через него видно: небольшой пустырь, а дальше обычные небольшие дома. Вот туда мне и надо, но забор весь в колючей проволоке, его никак не перелезть. Правда, под такой забор можно подлезть — всегда найдётся или ямка какая-нибудь, или просто лаз мальчишки сделали. Ищу, ищу — быстро нашла, за сарайчиками. Лаз небольшой, но мне вполне хватит. Я около него легла — он шире меня, это самое главное, а по толщине я везде пролезу. Поползла — небольшое углубление, и голова уже там, на пустыре, — как здорово! Я ещё несколько ползков сделала и стала вставать — ой, ОЙ! — как больно, очень больно, я даже вскрикнула, и сердце сильно застучало! Почему так больно? Обернулась, посмотрела — это я рано встала, и колючая проволока мне спину, наверное, продрала! Ладно, надо скорей домой идти! Иду, иду, вижу рынок, сворачиваю — знаю, где короче пройти. Но иду плохо, всё хуже и хуже. Чувствую, что-то по ногам течёт, посмотрела — кровь. На ногах нет ран — значит, из спины. У Папы есть такая поговорка хорошая: «Дураков не сеют и не жнут!» — это про меня. И я уже очень плохо иду. И тогда я себе говорю: «Нина, всё хорошо, всё очень хорошо! Иди, не позорь семью!»

Звоню в дверь. Мамочка дверь открывает — смотрит на меня, и глаза у неё становятся широкие-широкие. Она прижимает палец к губам — мол, тихо, под мышки меня берёт, тащит в ванную, это близко. Быстро туда затаскивает и быстро запирает дверь.

— Что, Нинушенька? — спрашивает тихо. — Где?

— Спину поцарапала, — говорю, — или продрала, не знаю…

Мамочка быстро снимает с меня платье и тихонько охает. Она ставит одну из Папиных фотографических досок на ванну и сажает меня — я сижу на доске, ноги в пустой ванне. Мамочка включает воду и газ, пробует рукой воду, говорит мне очень тихо:

— Рубашка в одном месте присохла — надо размочить, я сделаю немножко тёплую…

В дверь стучат, и Бабушкин голос спрашивает тревожно:

— Почему вы заперлись? Что случилось?!

— Всё хорошо! — говорит Мамочка. — Я Нинуше коленку мажу!

И поливает мне спину водой — вода тепловатая, но мне холодно, и вдруг кажется, что я куда-то вся стекаю.

— Почему вы заперлись? Открой дверь! — У Бабушки какой-то двойной голос — то ли с рыданием, то ли с гневом.

— Держись за меня! — говорит Мамочка, и у неё уверенный голос. — Сейчас быстро промоем — стрептоцид, йод, забинтуем — у меня здесь всё есть! Раны глубокие — придётся потерпеть!

— Хорошо! — говорю и держусь за неё.

— Открой дверь! — И Бабушка вдруг как стукнет кулаком по двери.

— Мама! — У Мамочки сухой, почти спокойный голос. — Всё в порядке!

— Открой дверь, изверг! — кричит Бабушка и как даст несколько раз кулаком по двери.

Мы с Мамочкой смотрим друг на друга с изумлением. Я собираю все свои силы и говорю почти нормальным громким голосом:

— Ба! Ну что ты, коленок драных, что ль, не видела?

— Ну хорошо, деточка, хорошо, милая! — Бабушка тихо плачет, потом отходит от двери.

Вечером я лежу вся забинтованная на Бабушкиной кровати на боку. Все ко мне «приходят в гости»: Мишенька гладит меня по голове, Анночка говорит, что Мамочка сказала: «Нинушенька быстро поправится, на мне и на ней всё как на собаках заживает!» Ёлка говорит:

— Видишь, как здорово, — в школу теперь несколько дней можно не ходить!

Приходит Папа, берёт стул, садится рядом:

— Ну, Мартышка, расскажи вкратце!

Я рассказываю. Папа внимательно всё слушает и, когда я заканчиваю, говорит:

— Мартышка, когда ты в следующий раз полезешь в собачий лаз, ты…

Я его прерываю и говорю:

— Не собачий лаз — это мальчишки делают!

Мы начинаем спорить — Папка страшный спорщик, но, вообще-то, мы все страшные спорщики, а тут Папка быстро сдаётся.

— Хорошо, не важно, как назвать, — говорит он, — но если ты подлезаешь под забором или каким-то другим препятствием, то запомни: после того как голова оказалась за препятствием, как бы на свободе, ты, не меняя позы, вжавшись в землю, ползёшь не меньше десяти ползков по-пластунски — я тебе объяснял, что это такое. Потом голову поворачиваешь, смотришь, что сзади, и только после этого встаёшь.

— Поняла! — говорю.

И так вдруг хочу спать — боюсь, что прямо при Папке засну, а это очень некрасиво!

— Пора тебе спать, Мартышка! — Папа гладит меня по голове, встаёт, делает один шаг и говорит: — Значит, теперь ты знаешь, как себя вести, когда в следующий раз ты полезешь в собачий лаз!

Я начинаю хохотать!

Больно в спине, но всё равно хохочу!

Удивительный подарок

В этом году мы хотим сделать Мамочке на день рождения настоящий взрослый подарок. От нас троих! И мы несколько месяцев копим деньги, которые нам Мамочка даёт на завтраки, кино и мороженое. Это всё Ёлка придумала, она такая молодец! Но она нам не разрешила «экономить на завтраках», а только на мороженом. Потому что, сказала она, завтраки вообще не обсуждаются, кино тоже — дома спросят, что смотрели, как понравилось и что именно понравилось. Остаётся мороженое — но копили долго и много накопили — всё-таки нас трое!

— А что мы купим? — Мы чуть не хором с Анкой спрашиваем.

У Элки загадочное лицо, и она говорит:

— Мы пойдём с Ниной вдвоём, я уже наметила тут, недалеко, один хороший магазин. Чтобы не вызывать подозрений, ты, Анночка, — она так хорошо и ласково ей говорит, как Мамочка или Бабушка, — вызовись с Мишенькой погулять, ты ведь часто с ним гуляешь!

— Да! Пойду погуляю с Мишенькой! — Она так серьёзно это говорит, потому что понимает: подарок Мамочке — дело серьёзное.

А мне немножко стыдно — я почти всегда Мишеньку на Анку перекладываю. Бабушка сейчас, летом, часто нас просит: девочки, погуляйте с Мишенькой, ты часочек и ты часочек! Это нам с Анночкой. Дома я с ним чем угодно могу заниматься и занимаюсь, но на улице сидеть в песочнице или гулять за ручку — он пока не рвётся бегать — больше десяти минут не могу. Улица и двор — они для того, чтобы бегать, носиться, играть во что-то очень интересное! А песочница всегда мне казалась чем-то очень унылым, непонятным и мучительным! Я себя помню с двух с половиной лет — так вот, с этих самых двух с половиной лет я никогда не сидела в песочнице! И обычно я через десять минут «гуляния» с Мишенькой прошу Анночку:

— А ты с ним не поиграешь в куличи?

— Конечно поиграю! — всегда говорит Анночка.

Мы с Ёлкой доезжаем до Грохольского, идём по Мещанской, выходим на Садовое — там есть комиссионный магазин, и в нём продаются старинные красивые вещи. Мы заходим туда — у меня, как говорят взрослые, «разбегаются глаза»! Сколько здесь совсем разных вещей: подсвечники, лампы, фигурки, тарелки огромные и маленькие, сервизы, блюдца, чашки, рюмки, вазочки, корзиночки! И вдруг я думаю: так с ума можно сойти и ничего не выбрать. И я начинаю каждую вещь примерять к нашей квартире, но ничего не примеряется — не знаю, куда поставить, а если всё-таки ставлю, красиво не получается. Тогда я говорю Ёлке:

— Мы так с ума сойдём! Давай подумаем и поищем что-то!

— Я уже придумала, — говорит Ёлка. — Будем искать чашку с блюдцем, тоненькую и изящную!

— Как Мамочка! — говорю.

— Да! — радуется Ёлка.

Как хорошо иметь старшую сестру, да ещё такую умную! И мы подходим к месту, где много чашек, и… ищем. Молча ищем. Трудно, потому что они далеко, а я знаю, что далеко и близко одна и та же вещь выглядит по-разному. Но мне кажется, что я нашла две чашки. Я говорю:

— Ёлка, я две чашки нашла!

— Какие? — спрашивает Ёлка и улыбается.

Я показываю. Ёлка опять улыбается и просит продавщицу:

— Покажите нам, пожалуйста, вот эти чашки!

Продавщица осторожно снимает их с полки и ставит перед нами на прилавок. Они обе очень красивые.

— Какую бы ты выбрала? — спрашивает Ёлка, но я почему-то чувствую, что она уже выбрала!

— Не знаю, — говорю, — обе красивые, маленькие!

— Я бы выбрала вот эту! — И Ёлка показывает на нежно-зелёную.

— Почему? — спрашиваю.

— А ты возьми их по очереди и приподними, — улыбается Ёлка.

Продавщица испуганно дёргается и хочет что-то сказать.

— Не волнуйтесь, у нас дома есть такие чашки, — говорит Ёлка, как Мамочка. — Мы очень аккуратно!

Приподнимаю сначала нежно-зелёную, а потом розовую. Ух ты! Розовая значительно тяжелее! Откуда Ёлка всё знает? Ёлка смотрит на меня, смеётся и говорит:

— На взгляд видно, что розовая толще — значит, тяжелее!

Мы покупаем нежно-зелёную чашку, едем домой, дома запираемся с Анкой в ванной, ставим две Папины фотографические доски, а на них — чашку с блюдцем. Анка прижимает руки к щекам и говорит с восторгом:

— Какая красивая!

— Чего-то не хватает. — Ёлка так задумчиво говорит и серьёзно.

Она опускает голову и думает.

— Чего не хватает? — удивляется Анночка.

— Чашка пустая! — Ёлка говорит это себе, а не нам.

— Мамочка чай туда будет наливать, — говорю.

— Завтра рано утром идём на рынок за цветами! — У Ёлки даже глаза заблестели. — И купим там ещё немножко вишни или черешни — что будет — и положим в чашку.

Я охаю от восторга, Анка хлопает в ладоши!

Мамочкин день рождения! Мы утром ставим цветы в вазы, а потом торжественный момент — дарим подарок, хором поздравляем с днём рождения! Эллочка просит:

— Мамочка, разворачивай аккуратно!

Мамочка аккуратно разворачивает и застывает — любуется. Она качает головой, как будто сама себе не доверяет, берёт чашку в руки, разглядывает, ставит на стол, обнимает нас всех троих, целует по очереди.

— Девочки мои ненаглядные, спасибо! Какой удивительный подарок! Какие вы уже большие! — Она смотрит на нас, у неё странная улыбка, такая странная, что я волнуюсь. — Совсем взрослые! — говорит она кому-то невидимому. — Как быстро выросли! — И уже нам говорит с такой любовью: — Спасибо, мои хорошие!

Ну ведь это замечательно, что мы так быстро выросли! Правда, мы с Анкой ещё не совсем выросли, но скоро будем совсем взрослые.

Смотрю на Бабушку — она не плачет, не смеётся, но у неё в точности такая же улыбка, как у Мамочки, даже не верится, в точности такая же! Как будто она тихо, неслышно для нас говорит с кем-то, кого здесь нет! И она смотрит то на Мамочку, то на нас, то на Мамочку, то на нас. Потом смотрит куда-то далеко и качает головой.

А Мамочка повторяет: «Удивительный подарок!»

Провожаю папу в Ленинград

Папка теперь очень часто ездит в командировки — то в длинные, то в короткие. А сегодня уезжает на неделю в Ленинград. Бабушка утром мне говорит:

— А почему бы тебе Папу не проводить на вокзал — он сегодня в Ленинград уезжает.

Я говорю:

— Я бы с удовольствием проводила! Пойду спрошу у Мамы!

Мама улыбается:

— Нинуша! Конечно, пойдём проводим! Папа будет очень рад!

— А поезд поздно уходит? — Я боюсь, что, если поздно, Мамочка меня может не взять, а сейчас сказала, что возьмёт, потому что про время не подумала.

— Он на дневном едет, — говорит Мамочка.

Здорово — значит, меня точно возьмут провожать!

И тут приходит Бабушка и говорит:

— Деточка, я тебя пораньше обедом покормлю, а то вы на вокзал, обратно — это много времени, ты есть захочешь!

— Спасибо, Бабуся, я очень люблю пообедать пораньше! — говорю, потому что я не могу сразу много съесть, а потом очень быстро опять есть хочу.

Пообедала — наверное, первый раз одна обедаю, — но Бабуся со мной сидит, сама не ест и так ласково на меня смотрит. Я уже почти всё съела, а Бабуся вдруг говорит:

— Ты вот Папу пойдёшь провожать, может, наденешь своё нарядное платье? Я думаю, Папе это будет приятно!

— Конечно надену! — говорю, мне самой это платье очень нравится.

— Тогда иди, деточка, надевай, — говорит Бабушка, — вам скоро уходить.

Я побежала, платье надела и думаю: надо же, как повезло, Папка так часто сейчас в командировки ездит и ни разу меня не брали провожать. А сейчас взяли! Почему-то дома никого нет, я бы Анночку взяла, ведь ей, наверное, тоже очень хочется Папу проводить.

Стоим около поезда — Мамочка с Папой такие весёлые и такие счастливые! Они почти всегда весёлые и счастливые, но сейчас, мне кажется, они по-другому счастливые. Папа спрашивает:

— Мартышка, а ты не хочешь посмотреть, как выглядит купе мягкого вагона?

Я говорю, что, конечно, очень хочу, и Мамочку с нами зову. Мамочка улыбается, и мы все втроём заходим в тамбур вагона. Папа что-то отдаёт проводнице, Мамочка говорит, что это билет.

Заходим в вагон. Как там красиво! По всему коридору ковёр, а на окнах занавески! Входим в Папино купе — я никогда такого не видела: справа диван, я сразу на него села, а он мягкий! У окошка столик, слева дверь и небольшая лесенка, она не такая, как у нас дома, а с двумя ногами. Я спрашиваю:

— Пап, зачем тебе лесенка?

Папа смеётся и говорит, что лесенка не для него, а для того, кто поедет на второй полке, — и показывает вторую полку, она сейчас откинута, и я её не заметила.

— А кто поедет на второй полке? — спрашиваю.

Папа разводит руками. Действительно, думаю, глупости спрашиваю — откуда он знает, кто билет купил на эту полку?

— Поезд отправляется через пять минут! — говорит кто-то громко, наверное, из радио. — Просьба провожающих покинуть вагоны!

— Пора! — говорит Папа и улыбается.

Мы идём по коридору, выходим в тамбур — там никого нет. Мама целует Папу, он обнимает её — я вижу только его спину. Ой, поезд сейчас поедет, и я не успею его поцеловать — тогда поглажу по руке, думаю. Папа вдруг поворачивается ко мне лицом и спрашивает:

— Мартышка, а ты не хочешь со мной в Ленинград прокатиться?

— Как… прокатиться? — спрашиваю, потому что вдруг ничего не понимаю!

— Нинуша, ты хочешь с Папой в Ленинград поехать? — спрашивает Мамочка и улыбается, так радостно улыбается!

— Хочу! — Я говорю очень тихо — конечно, родители не могут так шутить, но это такое счастье, почти как волшебство! А билет-то, думаю, как же?

— А билет? — спрашиваю.

— Уже у проводницы, — говорит Папа.

— Поезд отправляется через две минуты! — сообщает радио. — Просьба провожающих покинуть вагоны!

— Ну вот, скоро в Ленинграде будете! — Мама целует меня, гладит Папу по щеке и выходит из вагона. — Вам там очень хорошо будет!

Мы с Папой из тамбура смотрим на Мамочку, она смотрит на нас — то на Папу, то на меня, как будто сравнивает.

В тамбур входит проводница — у неё строгое и суровое лицо.

— Отправляемся сейчас! — говорит. — Проходите в своё купе!

— Там Мама! — И я показываю рукой на Мамочку.

— Ладно! — кивает головой проводница.

Поезд скрипит, скрежещет, чем-то стучит и трогается. Я машу Маме рукой, проводница становится боком, и мы с Папой можем помахать Мамочке. Мама делает несколько быстрых шагов, потом останавливается, машет нам, мы машем ей… и вот её уже не видно.

Мы пьём чай в купе — проводница принесла — и едим оладьи, которые нам в дорогу испекла Бабушка. И чай вкусный, и оладьи вкусные, и всё так замечательно! Входит проводница — стаканы в подстаканниках забрать.

— Ленинградцы? — спрашивает.

— Да! — кивает головой Папа. — Но сейчас в Москве живём.

Проводница качает головой и уходит.

Папка столько мне сегодня интересных вещей рассказал, показал — мы долго с ним в окно смотрели, но сейчас чувствую, надо ложиться спать.

— Пап, можно мне на верхней полке? — спрашиваю и на всякий случай добавляю: — В эвакуацию я тоже на верхней ехала.

— Конечно можно, — разрешает Папа очень серьёзно. — Лесенка-то для кого? Для Мартышки! — И вдруг сам смеётся.

А я думаю: какой они мне необыкновенный сюрприз сделали!

Дядя Миша

Я не помню дядю Мишу — последний раз он был в Москве в 1939 году Мамочка сказала, что мне тогда было два с половиной года. Но мы с ним переписываемся с тех пор, как я научилась писать. Анночка и Ёлка тоже с ним переписываются — и он всегда отвечает на наши письма. И я очень хорошо знаю его по фотографиям. И я его люблю, а он тоже всех нас любит, он отвечает на каждое-каждое наше письмо, а ведь нас много! Иногда он пишет большие фотописьма — и тогда кажется, что его видно и слышно. И на день рождения всегда на стуле утром лежит его подарок среди других.

Поезд уже в Ленинграде на Московском вокзале. Он замедляется, замедляется и останавливается. Мы с Папой выходим из вагона, и я сразу вижу дядю Мишу — он в точности такой, как на всех фотографиях. Я мчусь к нему — он меня сразу замечает, руки разводит, наклоняется, я обнимаю его, целую и говорю:

— Дядя Миша! Как я рада!

Он гладит меня по голове и вдруг спрашивает:

— Нинуша, а тебе не противно целовать такого старого пня, как я?

Я ужасно удивилась, но почти сразу отвечаю:

— Ну что ты говоришь, дядя Миша?!

Подходит Папа, ставит чемодан — сейчас они обнимутся крепко-крепко, поцелуются и опять обнимутся! Они совсем неподвижно стоят, смотрят друг другу в глаза, потом дядя Миша протягивает Папе руку, а Папа долго её жмёт, и они всё время смотрят друг другу в глаза. Я остолбенела, онемела и, по-моему, обалдела! Почему?! Почему они жмут друг другу руки, как какие-то просто знакомые или даже незнакомые, которые знакомятся? Я, конечно, ничего не говорю, но у меня это совсем не укладывается в голове, ведь Мамочка несколько раз говорила, что дядя Миша им с Папой как отец — он на шестнадцать лет старше Папы. Папа так любит дядю Мишу, а дядя Миша очень любит Папу! Я всё помню — и про «мужское воспитание», и про то, что с Мишенькой нельзя сюсюкать. Но сейчас я ничего не понимаю!

Мы приезжаем на машине на улицу Писарева, в дом, где вырос Папа. Красивый дом, очень красивая лестница, высокая-высокая дверь. Она открыта, мы заходим в прихожую — там стоит маленькая, пожилая, странная женщина в платочке — я знаю, это Текля, бывшая «прислуга» их семьи, а сейчас домработница тёти Томуси — Папиной старшей сестры.

— Здравствуйте, Текля! — говорит Папа совсем необычным голосом.

— Жоржик! Жоржик! — Текля качает головой и смотрит на него, как Бабуся на нас смотрит — очень похоже.

Мы сидим в столовой тёти Томуси и пьём чай втроём — я, Папа и дядя Миша, потому что все разъехались на лето. Я очень рада, что мы в квартире одни, только с дядей Мишей и Теклей. Раньше мне было совсем всё равно, сколько людей, кто со мной разговаривает, кто с кем-то другим. А сейчас мне очень не нравится, когда на меня набрасывается много народа! Потом, они же все родственники и одних я знаю, а других не знаю! Так что всё здорово!

— Мартышка, — говорит Папа, — у меня сегодня дела, а дядя Миша хочет показать тебе Горздрав — он там работает.

— Горздрав! — говорю. — Какое звонкое слово! Конечно пойдём!

Папа с дядей Мишей переглядываются так быстро-быстро, и я понимаю, что слово-то звонкое, но место, наверное… не звонкое!

Мы с дядей Мишей в Горздраве — он недалеко от Невского проспекта.

В этом самом Горздраве, к сожалению, нет ничего интересного — там такая же толкучка, как в магазине или на конкурсе, и душно.

— Ты здесь работаешь? — спрашиваю.

— Да! Нинуша (дядя Миша зовёт меня, как Мамочка, — Нинуша), у меня сейчас есть одно небольшое дело, но я хотел, чтобы тебя один хороший дядька послушал — сердце, лёгкие!

Если бы это был не дядя Миша, я точно бы отказалась, потому что мне очень надоели врачи, кроме Калугиной, — меня не знаю кто запихнул в тубдиспансер, я там «на учёте», как хулиганы в милиции. Но дяде Мише я отказать не могу.

— Да, конечно… пусть слушает! — говорю.

Дядя Миша чуть улыбается, мы заходим с ним в какой-то кабинет, и он говорит:

— Нинуша, когда освободишься, жди меня в общем зале. — И уходит.

За столом сидит пожилой, большой, серьёзный мужчина. Он меня разглядывает, я тоже его разглядываю, но Мамочка сказала как-то, что пристально разглядывать людей — неприлично, поэтому я делаю это «не пристально». Но, вообще, разглядывать людей и разговаривать с ними — это очень интересно!

— Садись! — И он показывает мне на стул рядом со столом, напротив него.

— Спасибо! — говорю и сажусь.

— Рассказывай, что тебя беспокоит! — спрашивает он.

— Ничего не беспокоит, — говорю.

— Совсем ничего? — Он удивляется и немножко хмурится.

— Совсем! — радуюсь я, потому что меня действительно сейчас ничего не беспокоит.

— Я тебя сейчас послушаю — сними платьице. — Он говорит серьёзно и опять меня разглядывает.

Я снимаю платье, рубашку, и он меня слушает. Так меня ещё никогда не слушали — он слушает там, где все, потом шею слушает, около ключицы слушает, живот слушает. Потом простукивает мне всю грудь и спину.

— Когда последнее воспаление лёгких было? — спрашивает.

— Этой зимой, — отвечаю.

— Ты, может быть, знаешь, сколько у тебя было воспалений лёгких?

— Десять! — говорю.

— Сколько тебе лет? — И он почему-то хмурится.

— Десять.

Стучится и входит дядя Миша.

— Нинуша, подожди меня, пожалуйста, в коридоре! — просит дядя Миша. — У меня есть маленькое дело с доктором.

— Хорошо! — говорю. — До свидания! — Это уже доктору, и улыбаюсь ему на прощанье.

Выхожу в коридор-зал. Там по-прежнему все куда-то спешат и душно.

Вдруг вижу мужчину — он очень толстый, но живот у него такой большой, что кажется, его надули — он похож на дирижабль. Я его неприлично разглядываю, а он пыхтит и с кем-то разговаривает.

— Очень толстый, да? — Дядя Миша берёт меня за руку. — Хочешь, мы ему в живот пальцем потычем? — спрашивает он тихо, но очень серьёзно.

— Нет, не будем! — быстро говорю и думаю: это шутка или не шутка?

Уже вроде вечер, но очень светло — мы ужинаем в столовой тёти Томуси.

До этого я успела осмотреть всю квартиру — семь комнат, одна из них совсем маленькая, без окон — для прислуги, кухня тридцать метров, чёрный ход. Но квартира мне не понравилась — в ней очень неуютно, темно, пахнет мерзким котом Мурзиком — он живёт у дяди Шуры с тётей Галей, он такой злобный, кидается, пытается расцарапать, пришлось даже дать ему по морде полотенцем.

Но самое главное — это вещи. Все вещи в комнатах очень красивые сами по себе. Но такое грустное чувство — кажется, что они все давно умерли, их никто не любит. Даже очень красивый камин в зале у дяди Шуры — совсем-совсем неживой!

— А где ты спишь? — спрашиваю у дяди Миши.

— Здесь! — И дядя Миша хлопает рукой по дивану, на котором они сейчас сидят.

Я всё время потихоньку разглядываю дядю Мишу, потому что обязательно должна вспомнить одну вещь. Нет, это не вещь — это глаза дяди Миши, очень синие глаза. Как только я его поцеловала на вокзале и близко увидела его глаза, я сразу поняла, что видела их раньше, очень давно, но где и когда — не помню. Но если я понимаю и вспоминаю, что я что-то не помню, я обязательно должна это вспомнить! И всегда вспоминаю!

И сегодня целый день у меня в голове вдруг что-то вспыхнет, выскочит, зашевелится — потом опять забуду, потом опять выскочит, я чётко вижу его синие глаза и ещё что-то голубое.

Мне так хочется вспомнить, что я сейчас начинаю смотреть ему прямо в глаза так, чтобы больше ничего не видеть. Смотрю и вижу только его глаза! Глаза вдруг ко мне немножко наклоняются. Вспомнила!!!

— Я тебя вспомнила! — кричу. — Дядя Миша, я вспомнила тебя… не тебя, а твои глаза!

— А где? — спрашивает дядя Миша и почему-то волнуется. — Где и когда?

— Не знаю, где и когда! — Я очень тороплюсь, потому что боюсь: вдруг уйдёт эта «картинка», я должна быстро её рассказать. — Я сейчас тебе расскажу то, что вспомнила!

И я рассказываю:

— Я открываю глаза, наверное, проснулась, вокруг какие-то вещи, надо мной что-то белое — я не знаю, где я. Вдруг часть белого становится голубым, из этого голубого высовывается голова, она наклоняется ко мне, я вижу синие глаза — это твои глаза, глаза смотрят на меня, и я слышу голос: «Спи, маленькая!», очень ласковый голос. Голова исчезает, исчезает всё голубое, надо мной, как и вначале, только белое. Я закрываю глаза.

Папа с дядей Мишей смотрят друг на друга и почему-то волнуются!

— Миша, это тридцать девятый год! — говорит Папа. — Мы с тобой на грузовике перевозим их на дачу. И ты с Мартышкой ехал в кузове.

— Да! Помнишь, мы устроили ей там что-то вроде кроватки. — И у дяди Миши на бледных щеках появляются два розовых пятна. — Я над ней высоко повесил белую простыню, чтобы солнце не мешало. Она крепко спала, вдруг зашевелилась, я часть простыни откинул, наклонился к ней — она смотрит на меня большими-большими глазами! Я сказал ей: «Спи, маленькая!» — и вернул простыню на место. Она сразу заснула!

— Как хорошо, что ты вспомнила! — радуется Папа.

— Да! — подтверждает дядя Миша.

И они смотрят на меня так, как будто я их общая дочка!

Но я не сказала, что голос был не просто «ласковый», а такой же нежный, каким со мной говорят только Мамочка и Бабушка!

В гостях у Михлиных

Когда я сегодня проснулась, а я спала в огромной комнате дяди Шуры и тёти Гали, дядя Миша уже ушёл на работу. Мы с Папой позавтракали, я спросила, почему с нами Текля не завтракает и вчера за ужином её не было.

Папа немножко расстроился и сказал, что «здесь такой порядок». Я спросила, кто завёл этот порядок. Папа сказал, что завела его тётя Томуся и ничего изменить нельзя — Текля не придёт!

— А мы с тобой сейчас пойдём в гости к Михлиным! — объявил Папа.

— К Михлиным! Ура! — закричала я, потому что очень их люблю.

— А у Михлиных теперь есть сын Гриша. Он приёмный сын — они его обожают! — говорит Папа.

Я знаю, что такое «приёмный сын», и очень радуюсь за тётю Витю и дядю Зяму. Мамочка рассказывала, что они очень хотели детишек, но у них не было. А теперь есть! Это так здорово!

Мы пришли к Михлиным, дверь открыла тётя Витя — она обнимала меня, целовала, а в это время по длинному, широкому коридору на самокате катался маленький мальчик. Я успела заметить, что у него милое личико, чёрные глазки, он на какую-то самую маленькую секунду взглянул на меня и больше не смотрел, очень серьёзно и внимательно катался на самокате.

Мы с Папой и тётей Витей пошли в одну из комнат — там сидел дядя Зяма. Он тоже обнимал и целовал меня, потом сказал, что скоро я буду выше него, — мы все смеялись и радовались! Мне столько надо было рассказать им обоим: и про эвакуацию, и про их замечательную книгу «Как Братец Кролик победил Льва», которую тётя Витя подарила нам прямо около поезда, когда они провожали нас в эвакуацию, и про музыкальную школу, и про простую, и про Ксеничну, и про лагерь, и про Анночку, и про Мишеньку, потому что Эллочку они видели в прошлом году. Очень много хотела рассказать!

Стали разговаривать, и я сначала не совсем понимала, что происходит. Тётя Витя или дядя Зяма спрашивали о наших — я начинала рассказывать, но очень скоро кто-то из них меня прерывал, и они рассказывали про Гришу. Или же они спрашивают, я рассказываю быстро и коротко, но всё равно чувствую: они невнимательно слушают и ждут, когда я закончу, чтобы самим рассказывать про Гришу.

И вдруг я почувствовала в груди такую странную грусть — я очень редко грущу, — и не то чтобы она была очень сильная, но она какая-то очень длинная — как будто она идёт из моего самого глубокого детства.

У тёти Вити приходящая домработница — она вкусно готовит, мы все вместе обедаем, прощаемся и уходим. Гриша не приходит с нами прощаться, он ещё маленький — может, он боится, что мы у него отнимем родителей. А может, что-то другое, но мне это не важно, мне важны «новые» Михлины, которым я теперь почти не нужна. Но это относится не только ко мне, им не нужна теперь вся наша семья, теперь у них есть Гриша. Но они же раньше его совсем не знали и не могли любить, как они любили нас! А теперь они его любят больше, чем нас! Нет, даже не так: нас они просто забыли!

Мы идём по улице, я на всё смотрю, но ничего не замечаю, как будто я то ли сплю, то ли плохо вижу. Мне очень грустно, а это плохое чувство.

— Мы с Михлиными дружим с тридцать четвертого года, с Ленинграда, — говорит Папа и мне и не мне, а до этого мы оба молчали. — Мы подружились, когда Ёлка родилась. Потом, в тридцать пятом, вместе с Академией наук, вернее с нашим институтом, переехали в Москву и до сорок первого года жили в соседних подъездах. Представляешь, Мартышка, — это он уже мне говорит, и с каким-то особым чувством, — у нас с твоей Мамой четверо детей за это время стало, а у них — никого! Совсем одни! И вот теперь у них есть сын! Теперь они счастливы! Очень счастливы!

Когда Папа сказал: «Теперь они счастливы!», я вздрогнула и как будто… проснулась. Значит, раньше они были несчастливые! Потому что они были одинокие! Как же я это совсем не поняла? Бедные Михлины, они столько лет были несчастливые! И всё равно нас очень любили! А теперь у них есть сын — они теперь неодинокие!

— Мартышка, — вдруг говорит Папа, — что-то мне мороженого захотелось, ты со мной за компанию не съешь?

— Съем, — говорю.

И я вдруг думаю о себе и о Папе: как мне с ним хорошо и просто. Как интересно с ним гулять и разговаривать — он рассказывает удивительные вещи, и совсем не только про Ленинград, и не только про их жизнь в Ленинграде, а иногда про другое, но всегда очень интересное.

И ещё я заметила: с тех пор как мы сели в поезд и до вот этой минуты, которая сейчас идёт, он не сделал мне ни одного замечания. Ни одного! А в Москве он часто делает мне замечания.

Мы медленно едим мороженое, а Папка рассказывает мне, как его Папа, мой дедушка Лев Александрович, делал дома мороженое и что домашнее мороженое ещё вкуснее, чем покупное. И он тоже научился делать мороженое, и, когда в магазинах будут продавать сливки, он обязательно сделает нам домашнее мороженое.

— Неужели сделаешь? — поражаюсь я.

— Мартышка, я всегда выполняю свои обещания, — говорит Папа серьёзно. — Я и сейчас мог бы сделать, но нет сливок, а без сливок настоящее мороженое не получится. Хочешь, расскажу интересную историю про сливки?

— Конечно хочу! — радуюсь я.

И Папа рассказывает очень интересную и смешную историю. Его тогда ещё не было на свете, а дяде Мише было четырнадцать или пятнадцать лет. Был праздник, а на праздник его мама, моя бабушка Анна Моисеевна, готовила много вкусных вещей, а Папины тётушки, сёстры его отца, ей помогали. И они очень любили делать домашнее масло из сливок — сливки долго взбивали, и получалось масло. Дядя Миша решил пошутить. Он стал им помогать, и как только маленький кусочек масла «завязывался», он их отвлекал, а масло вынимал и съедал. Так у них в тот раз масло и не получилось! Я страшно хохотала. И понимаю вдруг — грусти нет, всё хорошо. Михлины теперь счастливые! Потому что они неодинокие! А Папа как будто мои мысли подслушал.

— Всё хорошо, Мартышка! — И по голове меня вдруг погладил.

И я вспоминаю, как до войны Бабушка сказала: сварю-ка я похлёбку из чечевицы. Анночка заплакала и стала просить: «Не ешьте тётю Витю!» И вспоминаю, как Мамочка рассказывала: когда начались первые бомбёжки, как только выла сирена, вбегал дядя Зяма, хватал первого попавшегося под руки ребёнка и бежал с ним в бомбоубежище, оно было в нашем подъезде. А Папа бежал на крышу фугаски сбрасывать и гасить!

И я думаю о Михлиных с любовью!

Свет и тень

Опять проснулась сегодня сама. И стала разглядывать этот огромный, удивительный зал — я никогда не видела ещё такой большой комнаты, где живут и спят люди. А здесь живут и спят мои двоюродные сёстры — Бебочка и Аллочка. А дядя Шура, их папа, — Папин старший средний брат, он старше Папы на девять лет, он замечательно поёт, но почему-то занимается совсем другим — он раньше был врачом-психиатром, а теперь он уже вообще непонятно кто — ну, мне непонятно.

Я попросила Папу, нельзя ли мне спать на раскладушке — у девочек какие-то странные кровати, одна очень выпуклая, а другая наоборот. Папа достал мне раскладушку. Я сейчас на ней лежу и всё разглядываю.

Здесь есть три удивительно красивые вещи: эркер, два огромных трюмо и камин.

Но я сейчас разглядываю одну интересную, но странную вещь — картину на стене. Эта картина чем-то меня удивляет, а чем, я не понимаю. Пытаюсь понять — и не понимаю! Картина мне даже, пожалуй, нравится, но я не могу понять, почему она кажется мне странной.

Это пейзаж: ночь, луна, тёмное небо, пруд или кусок реки, нет, это пруд, окружённый деревьями и кустами. Всё такое заросшее, замшелое и даже немножко болотистое. Там есть одно дерево — его что-то оплетает, посмотришь сейчас — вроде какое-то растение с ним почти сливается, посмотришь через минуту — вроде его леший обнимает! Но не в этом дело, даже на старых обоях иногда разные рисунки в одном и том же месте проступают — как посмотреть!

— Ну что, Мартышка, проснулась? — Папа рядом стоит, улыбается — я не слышала, как он подошёл. — Картину изучаешь?

— Да! — говорю. — Не понимаю, почему она мне кажется странной.

— Ты долго её разглядывала? — спрашивает Папа.

— Долго!

— Сейчас объясню и покажу, — смеётся Папа. — Ты даже удивишься, как это просто!

— Давай объясняй! — тороплю его.

— Видишь луну?

— Вижу!

— Видишь большое дерево?

— Да!

— Луна светит на большое дерево — как должна расположиться тень при этом положении и, соответственно, освещении луной?

— Ой! — Я так удивилась, потому что тень от дерева идёт совсем неправильно, она не может так идти — вбок идёт!

— Папка, — шепчу я. — Так тут ещё несколько теней от кустов — они совсем неизвестно куда идут!

— Вот видишь! — говорит Папа довольно серьёзно. — Свет и тень! Тень положи по-другому — другой пейзаж.

— А кто художник, как его зовут? — спрашиваю.

Папа думает — по-моему, не очень хочет мне рассказывать, а может — другое!

— Это был Шурин пациент, художник, я не знаю фамилии! — Папа вспоминает это с чувством радости, но почему-то ещё и сожаления. — Знаю только: он был душевнобольной и очень привязался к Шуре. Видишь, картину ему нарисовал!

— А душевнобольной… это сумасшедший? — И сама чувствую, что вопрос дурацкий.

— Многие так говорят! Но сумасшествие — это болезнь, и я называю таких людей душевнобольными, — спокойно объясняет Папа.

— А почему сейчас у дяди Шуры нет пациентов, почему он больше не врач? — Я уже давно это хотела спросить, и вот очень кстати получилось.

— Да-а! — говорит Папа и хмурится. — Свет и тень!

— Почему? — Я не понимаю, про что он.

— Не важно! В общем, Шура был блестящим учёным, с Павловым работал, в Институте мозга работал! — Папа говорит громко и довольно резко. — Его научные труды печатались в Германии, Франции — много где! К тридцати годам он уже был известным учёным.

— А Мамочка очень любит дядю Шуру, но сказала, что он стал заниматься какой-то «лженаукой»! Почему? — Меня тогда это очень удивило.

— А в тридцать лет он женился на Гале. Она потихоньку-потихоньку его и перевела в эту «лженауку», называется она «педология»!

Какое название-то отвратительное, думаю. Смотрю на Папу — он расстроился. Надо его приободрить, как говорит Мамочка.

— Пап! — говорю. — Ну что я валяюсь? У нас же очень много интересных дел!

— Да! — радуется Папа. — У нас очень много интересных дел. Для начала позавтракаем!

Папа идёт на кухню за чайником и завтраком. Я быстро одеваюсь, убираю раскладушку.

Смотрю на картину — и мне всё понятно!

Думаю о дяде Шуре — и мне совсем всё непонятно!

Эрмитаж

Опять я сегодня проспала дядю Мишу — когда проснулась, он уже давно был на работе. А Папа не стал слушать моё недовольство про то, что они без меня позавтракали, и сказал:

— Мартышка, у нас сегодня замечательный поход — идём в Эрмитаж!

Мамочка рассказывала ещё в прошлом году про Эрмитаж, когда они Ёлку возили в Ленинград. А потом Ёлка рассказывала. Мне было очень интересно, как люди рисовали двести или даже триста лет назад. Ёлка сказала, что они замечательно рисовали, значительно лучше, чем сейчас рисуют! Я сказала, что, наверное, это так же, как с музыкой: раньше композиторы писали замечательную музыку, а сейчас пишут какую-то дребедень.

Мы тогда сразу с Ёлкой вспомнили, как были первый раз на утреннике в консерватории с Бабусей. Был Моцарт, Чайковский и «Петя с Волком». «Петя с Волком» оказалась страшная гадость — зачем нам это слушать? Мы сразу Бабушке сказали, что это не музыка, а безобразие, а Бабушка ответила, что споры на концерте «неуместны». Тогда мы дома Маме пожаловались на «Петю с Волком», она ответила, что «вы ещё просто до этой музыки не доросли!». И объяснила, как дорастают до современной музыки, живописи, литературы и даже театра! Ёлка нахмурилась, а я сказала, что не хочу «дорастать» до «Пети с Волком»!

Когда мы с Папкой подошли к Эрмитажу, я попросила его немножко постоять и осмотреть его с улицы — он очень красивый и благородный!

Зашли внутрь — а я никогда не была в музее и не знаю, как себя там вести. Раньше у меня никогда не было таких мыслей, я везде вела себя так, как считала нужным. Мамочка говорила, что я правильно себя веду, потому что главное — не обижать людей, не делать им плохо, а наоборот — помогать, если помощь нужна, даже совсем незнакомым. Но в музее никого нет — одни мы и, как сказал Папа, «экспонаты».

И всё началось с этих дурацких шкур лошадей, которым пять тысяч лет.

Мы к ним подходим, и Папка говорит таким заманчивым голосом:

— Представляешь, этим шкурам пять тысяч лет!

И он так это сказал, что я сразу остановилась и стала на них смотреть. Ничего в них нет хорошего, ничего интересного нет, и вообще, шкура — это совсем не приятно. Но я стою и смотрю на них и чувствую себя очень глупо, потому что не знаю, как себя вести и сколько надо стоять около шкур лошадей, которым пять тысяч лет.

А Папа вдруг говорит:

— Ну, пошли смотреть, тут так много всего интересного! Или тебе очень шкуры понравились?

Ах ты, Папка, думаю, «пять тысяч лет, пять тысяч лет!», а теперь смеёшься надо мной.

— Понравились! — говорю независимо. А сама думаю: всё, буду себя вести так, как всегда себя веду. И смотреть буду то, что мне нравится.

Мы ходим по Эрмитажу — какие необыкновенные картины, как смотрят на тебя глаза с некоторых картин! Мне ужасно нравятся натюрморты — они замечательно нарисованы: виноград можно взять и съесть! И вино можно выпить из бокала!

Папа спрашивает, нравится ли мне Рембрандт. Я говорю, что не очень — он замечательный художник, я это чувствую, но всё такое тёмное, мрачное.

Папа объясняет, что краски и лаки со временем меняют свой цвет, поэтому неизвестно, как выглядели эти картины при жизни Рембрандта.

Вообще-то, мне вроде понравились и «Даная» и «Саския», но не совсем — у Данаи ужасный живот и лицо так себе, а Саския — я знаю, что она жена Рембрандта, но поза у них какая-то… неискренняя! Папа сказал, что это «очень известные картины»! Ну, что поделаешь!

И ещё мне не нравятся толстые, неопрятные, все в складках и каких-то вмятинах голые женщины — на них совсем неприятно смотреть, и я не понимаю, зачем художники их рисовали, неужели не было других, стройных? А у Тициана и Рубенса других, по-моему, нет. Спрошу у Мамы.

Папа сказал, что сейчас мы пойдём смотреть две картины — он считает, что они мне очень понравятся! Это Мадонны Леонардо да Винчи.

Я пока не могу от них уйти — я их сравниваю: это «Мадонна Литта» и «Мадонна Бенуа», картины небольшие — женщина с младенцем на руках. Я чувствую их любовь и нежность. Хотя у «Литты» есть ещё что-то. И я решаю: мне больше нравится «Литта». Но обе — прекрасные картины!

— Папа, — говорю, — он такой гений, а жил в пятнадцатом веке!

Папа смеётся и говорит, что гениальность не имеет отношения к времени, гениальных людей не так много, и они «разбросаны» по векам. А мне стыдно Папе признаться, что я считала — ну семнадцатый век — восемнадцатый… а в пятнадцатом веке, мне казалось, люди-то ещё еле-еле разговаривали. Это всё оттого, что я очень мало знаю! Ладно, всё-таки мысль у меня про пятнадцатый век хоть и глупая, но смешная — Маме расскажу!

К нам подходит смотрительница этого зала — в каждом зале на стуле сидит худенькая строгая женщина, смотрительница зала, так Папа объяснил. И она спрашивает: нравятся ли мне Мадонны? Я отвечаю, что очень нравятся. Она кивает головой и отходит. Я говорю Папе:

— Как здорово, что мы здесь совсем одни — никто нам не мешает смотреть, никто ничего не говорит, тихо, мне нравится!

Папа отрицательно качает головой, у него становится серьёзное и немножко грустное лицо.

— Нет, Мартышка! В музее должны быть люди, много людей — они должны видеть эти гениальные картины!

— А почему их нет? Почему мы одни? — спрашиваю.

— Город ещё не пришёл в себя после блокады, — говорит Папа.

И тогда я понимаю, какую глупость я сказала, потому что знаю очень много о блокаде Ленинграда — родители рассказывали.

— Он придёт в себя, — говорю, — и тогда люди пойдут смотреть картины!

— Да! — улыбается Папа. — Он очень скоро придёт в себя!

А я смотрю на «Мадонну Литта» и думаю: раньше слово «гений», когда говорили о картинах в журналах или альбомах, было для меня просто словом.

А теперь я стою около картины, нарисованной в пятнадцатом веке, и любуюсь ею!

Вот такие у меня сейчас мысли!

Над городом

Ну почему я так долго сплю?! Почему я сплю дольше всех в нашей семье?

Когда дома я просыпаюсь в воскресенье, все уже давно проснулись и умылись — одна я валяюсь.

— Пап, а Пап, — спрашиваю, — я что, опять дядю Мишу проспала?

— Мартышка, дядя Миша очень много работает, — объясняет Папа. — И с тех пор как мы уехали в Москву, у него практически нет семьи — хоть вокруг в доме все родственники. Вся жизнь у него на работе.

— Так что, мы вообще с ним больше не увидимся? — Я ужасно расстроилась и рассердилась. — Ты что, разбудить меня не можешь — мы бы хоть вместе позавтракали!

— Миша не разрешил тебя будить и сказал, что сегодня придёт с работы пораньше — вместе поужинаем.

Я вижу, что Папа радуется и тому, что я хочу с дядей Мишей позавтракать, и тому, что дядя Миша хочет с нами поужинать.

Мы завтракаем, и Папа говорит — ив голосе у него не только радость, но и что-то вроде гордости:

— Сегодня пойдём в Исаакиевский собор! Если ты не против, прогуляемся, он здесь недалеко.

Мы идём в Исаакиевский собор, Папа держит меня за руку — у него крепкая, тёплая рука. Мне очень нравится, что Папа держит меня за руку — ведь я уже взрослая, и мы идём с ним и держимся за руки, как друзья.

В Москве он всегда работает — никогда ещё с ним так не гуляли.

Он рассказывает совершенно удивительные вещи — про дома, про булыжник, про то, как мосты разводят. А я вдруг удивляюсь: когда я первый раз вышла на Невский проспект, я как-то даже немножко съёжилась — он такой красивый, но такой строгий, немножко суровый и совсем тебе не улыбается. Река Нева — широкая, серая, холодная, она блестит, но блестит… как металл — так тогда, в первый день, мне показалось.

А сейчас у меня такое чувство, что Ленинград и не суровый и не холодный и что он мне улыбается очень сдержанной улыбкой, как дядя Миша. Они так похожи с дядей Мишей — прямые, строгие, скромно одетые, сдерживающие свою любовь и радость, но мне она видна. Я понимаю, что нельзя человека сравнивать с городом, но почему-то сравнивается!

Издали вижу: мороженое вроде продают. Подходим ближе — пирожки, а я очень люблю пирожки и сразу смотрю совсем в другую сторону.

— Мартышка, а Мартышка, — просит Папа, — что-то хочется пирожок съесть — ты мне не составишь компанию?

— Конечно составлю! — радуюсь я.

Папа покупает четыре пирожка и говорит, что два сейчас съедим, а два потом, и эти «два потом» нам женщина кладёт в бумажный пакет.

Мы подходим к Исаакиевскому собору, и я сразу понимаю — передо мной чудо. Чудо, по-моему, невозможно объяснить, рассказать — там есть что-то, для чего нет слов, а может, я их просто не знаю! Обходим его, отходим, любуемся. Я не понимаю, как можно было его построить — эти огромные колонны, огромные куски мрамора или гранита, как и кто его мог построить?! И потом, он очень высокий!

— Ну как тебе? — гордо спрашивает Папа.

— Это чудо, Папа! Но я не понимаю, как его можно было, как говорит Бабушка, сотворить.

— Да! Это отдельная, замечательно интересная история — я потом тебе всё расскажу, подробно расскажу! — радуется Папа. — А сейчас пойдём, найдём сторожа — вдруг он нам его откроет, тогда поднимемся на смотровую площадку, и ты увидишь город сверху — это незабываемое зрелище!

Когда мы подходим к собору ближе, я вижу странные вмятины, царапины, сколы на фасаде, как будто его кусали очень маленькие хищники.

— Пап, что это? — И я показываю на одну вмятину.

— Немцы из пушек и пулемётов обстреливали непрерывно — это от пулемёта, — говорит Папа задумчиво.

И вдруг я понимаю, что в голове у меня всё время крутится одна мысль.

— Но ведь он очень высокий! — говорю.

— Сто метров с небольшим, — отвечает Папа.

— А в городе есть кто-нибудь выше него? — выспрашиваю.

— Самое высокое здание, — вспоминает Папа.

— Но в него ведь ни одна бомба не попала — это удивительно! — говорю.

— Сие есть тайна великая для меня. — Папа задумчиво качает головой. Потом он вдруг как-то встрепенулся и говорит мне бодро и весело: — Знаешь, Мартышка, пойдём-ка мы с тобой и поищем сторожа — собор явно закрыт!

Сторож — пожилой, худой, строгий — горбится, смотрит на нас ещё издали и, когда мы подходим, сообщает:

— Собор закрыт.

— Здравствуйте! — говорю я сторожу и улыбаюсь ему немножко нежно, как нечужому человеку, потому что иногда мне хочется обнять всех блокадников.

— Здравствуй! — Он улыбается и качает головой.

— Добрый день! — говорит Папа, и я чувствую, как он волнуется и как трудно ему будет говорить то, что он собирается сказать. — Мы ленинградцы — я родился и вырос на улице Писарева. Сейчас мы живём в Москве. Это моя средняя дочь, я привёз её, чтобы показать наш город!

Папка, бедный, он очень волнуется, не улыбается и очень серьёзно смотрит своими огромными глазами на сторожа.

Сторож вдруг выпрямляется и говорит гордо:

— Лучше, чем от нас, нигде город не увидишь! Пошли!

Мы идём, он отпирает дверь, и мы входим в собор.

Там темно и холодно. Папа крепче держит меня за руку, мы куда-то подходим и останавливаемся.

— Вот по этой лестнице прямо к колоннам и выйдете, — объясняет сторож.

Я уже в темноте пригляделась, всё вижу, но лестницы-то никакой нет! Оглядываюсь — где она? Папа со сторожем тихо смеются.

— Мартышка, вот она, лестница! — показывает мне Папа на что-то непонятное и объясняет: — Это лестница винтовая. Представь себе, что ты идёшь внутри очень большой и длинной пружины.

Тогда я сразу её вижу — вот это да, никогда не видела винтовых лестниц и никогда по ним не ходила! Сторож мне говорит:

— Идти вам очень высоко, а ступеньки тут не такие, как на обычной лестнице, здесь высокие ступеньки. Так что спешить не надо, а то очень устанешь и можешь до верха не дойти.

— Спасибо! — говорю. — Я постараюсь!

И мы начинаем подниматься. Действительно, ступеньки очень высокие, и я не сразу к ним приспосабливаюсь. Но потом немножко думаю и приспосабливаюсь — сразу удобнее идти, но я не очень понимаю, что имел в виду сторож, когда сказал, что я могу не дойти до верха.

— Мартышка, — просит Папа, — я немножко устал, давай отдохнём!

— Давай-давай! — говорю, а сама волнуюсь, вдруг Папке тяжело, — Мамочка говорила, что у него «было что-то с сердцем».

Отдохнули, пошли дальше. Папка идёт первый, медленно идёт, наверное, быстрее не может. Не так уж долго идём, вдруг он опять останавливается.

— Давай ещё отдохнём, — говорит просительно.

— Конечно, отдохнём, — говорю.

Смотрю на него — он очень хорошо выглядит, совсем не запыхался, разглядывает всё вокруг, иногда на меня посматривает. И мне кажется, что совсем он не устал. Значит, он думает, что я устала? Папка, я сейчас тебя обхитрю!

— Пап, ты знаешь, что такое «набивалочки»? — спрашиваю весело.

— Нет! — удивляется Папа. — Даже никогда не слышал.

— Это такая игра на двоих. Прыгаем через верёвку. Правила такие: кидаем монетку, орёл прыгает. Прыгает, пока не споткнётся. Предположим, я споткнулась на двухсотом прыжке. Теперь Лена, которая со мной играет, должна отбить эти двести и, не переставая, прыгать дальше, пока не споткнётся. Предположим, она после двухсот прыгнула без остановки ещё триста — теперь я должна отбить эти триста и без остановки набивать ей как можно больше!

— Твой лучший результат? — спрашивает Папа.

— Семьсот! Двести с чем-то отбила, четыреста, почти пятьсот, набила! — говорю гордо, потому что это очень хороший результат. И получился у меня только раз!

— Да-а, Мартышка! Это совсем неплохо! — смеётся Папа.

Дальше мы идём без остановок до самого верха, так что мысль моя была правильная.

И мы выходим на воздух! Мы наверху! Мы над городом!

— Ты не боишься высоты? — спрашивает Папа.

— Я ничего не боюсь, Папка, милый! — кричу. — Я птицей сюда прилетела и сейчас полечу над городом!

— Нет, — серьёзно говорит Папа, — летать не будем. Я тебе сейчас всё покажу и расскажу.

И первое, что он мне показывает, — это крышу нашего дома на Писарева. Объясняет, что рядом. И начинает «экскурсию» по крышам. Но я довольно скоро перестаю понимать, какой дом, какой театр, какая канавка… Мне кажется, что я теряю чувство реальности, и мне кажется, что мы на огромном пароходе медленно плывём, если немножко поворачиваться, медленно плывём по какой-то удивительной реке. Потом я опять ощущаю себя на огромной высоте над городом, который совсем недавно стал мне улыбаться.

Я не лечу над ним, я над ним парю — это мой город! Я испытываю какой-то невероятный восторг. И очень хочется взлететь!

Мы долго ещё ходим там наверху и разглядываем город, потом спускаемся вниз — спускаться по таким высоким ступенькам хуже, чем подниматься. Но я так счастлива, и у меня такое удивительное чувство, что я стала выше, сильнее, умнее и что во мне появилось какое-то могущество, которого никогда раньше не было. Вернее, моя обычная уверенность в том, что я всегда смогу сделать всё, что мне надо, теперь превратилась в могущество! Я чувствую себя такой счастливой!

Вдруг вспоминаю: мы с Папой летим! Это до войны, на даче, значит, мне три с половиной года. Папа приехал из Москвы и катает меня на велосипеде.

Но это чувство полёта я ощущаю и сейчас!

— Пап, помнишь, как до войны ты летом на даче катал меня на велосипеде?

— Конечно помню, — смеётся Папа. — Тебе понравилось!

— Мне не просто понравилось, — говорю, — а мне казалось, что мы с тобой летим!

Мы стоим около Исаакиевского собора и едим пирожки «на потом».

— Сейчас мы с тобой пойдём в одно удивительное место, — говорит Папа, и у него очень загадочная улыбка.

— Это тоже будет чудо?

— Поехали, — говорит Папа, — ты всё поймёшь и тебе очень понравится! — смеётся Папа.

— Папа! Папочка! Неужели есть люди, которым не нравятся чудеса? — кричу.

И думаю: сколько чудес за один день!

«Норд»

Мы проехали на троллейбусе, немножко прошли пешком — мы на Невском и остановились около красивого невысокого здания. На нём вывеска: «Кафе „Норд“». Я думаю: кафе — это очень хорошо, но какие там могут быть чудеса?

Заходим внутрь. По-моему, Папа волнуется. Делаем несколько шагов, к нам подходит пожилой мужчина, одетый как-то по-театральному или даже по-цирковому. Папа что-то тихо ему говорит, мужчина кивает головой, правую руку поднимает и приглашает нас так, как будто давно нас ждал: «Прошу!» Мы идём вместе с ним — я удивляюсь: мы идём по кругу, а здание снаружи совсем не круглое. Я никогда не была в кафе, но, думаю, это кафе необыкновенное, тут, наверное, любые чудеса могут быть! Потому что мы проходим мимо очень красивых, полукруглых… почему-то я их сразу назвала ложами, как в Большом театре. По большому полукругу идёт красивый зелёный бархатный диван, перед ним в середине стол, несколько кресел, тоже из зелёного бархата. Спинка у этого огромного дивана высокая-высокая, но не до потолка. Мы проходим мимо одной ложи — там сидят двое, проходим мимо второй — там никого нет, проходим к третьей — мужчина заходит в неё, приглашает нас, показывает на диван и опять говорит, как самым любимым гостям: «Прошу!»

Мы садимся на диван, он кивает головой, делает что-то вроде полупоклона и уходит. Сразу приходит другой пожилой мужчина, в руках у него два тонких журнала. Он здоровается с нами, один журнал даёт Папе, другой — мне. Я сразу вспоминаю Мамочку, улыбаюсь ему и говорю приветливо: «Благодарю!»

Оказывается, что это совсем не журналы, — это меню, а человек, который их нам принёс, — официант. Папа всё рассказал, когда официант ушёл. Я говорю Папе, что мне ужасно нравится эта ложа — нас никто не видит, и мы никого не видим, как будто мы в отдельной комнате.

Мы едим пирожное, мороженое, пьём чай с лимоном — это так вкусно!

— Пап, и что здесь «удивительное»? — спрашиваю.

— Сейчас расскажу, — говорит Папа очень серьёзно.

И рассказывает.

— Тридцать первого августа двадцать девятого года мы с твоей Мамой пошли в ЗАГС, зарегистрировались и стали официально мужем и женой. Потом мы приехали в лучшее кафе-кондитерскую Петербурга и Ленинграда — мы приехали сюда, в «Норд», и здесь отметили это событие! Здесь мы отпраздновали нашу свадьбу. У нас был один гость — дядя Шура, потому что дядя Миша не смог по работе. Мы съели по пирожному, выпили чай с лимоном — тогда это было очень шикарно, вышли на Невский, Шура посадил нас в открытую машину — это был вообще немыслимый шик, и мы вдвоём поехали на Писарева. А в руках у Мыш… твоей Мамы был букет астр!

Мы оба молчим и пьём чай с лимоном. Папа чуть улыбается и смотрит куда-то далеко, а из глаз его сейчас идёт так много света, больше, чем обычно. В моей голове и в груди всё мчится, мелькает, и я никак не могу это успокоить. И вдруг вижу сцену из какого-то фильма: свадьба, старый человек, наверное уже пьяный, кричит: «Горько! Го-о-рько!» Невеста с женихом встают и целуются, быстро целуются. Тогда все начинают кричать, а народу за столом очень много: «Горько! Горько!» И бедные жених с невестой опять целуются у всех на глазах — теперь уже целуются долго.

И у меня в голове быстро пробегают все наши праздники — я не видела, чтобы Папа когда-нибудь целовал Маму при людях… и даже не видела, чтобы он её обнимал! Только при нас — и то очень редко.

«Это удивительное место!» — сказал Папа. И они оба удивительные, и Мамочка и Папа. Зачем им это «горько», целоваться при людях? Зачем целоваться жениху и невесте при людях? По-моему, это ужасная глупость и неприятность! Сразу в голове и груди у меня всё успокаивается. Я сижу сейчас на зелёном диване в этом кафе — сейчас июнь 1947 года, значит, почти восемнадцать лет назад они здесь праздновали втроём их свадьбу — даже не верится, что я здесь сижу!

Потом дядя Шура посадил их в открытую машину, они поехали по Невскому проспекту, и Мамочка держала в руках букет астр, подаренных ей Папой.

Я думаю, что ни у кого на свете не было такой замечательной свадьбы!

Море и «летающие человечки»

— Сегодня мы поедем на море, это Финский залив, — говорит Папа очень просто, как будто мы в булочную идём, — и будем там купаться, если ты захочешь.

— Папка! Как я могу не захотеть купаться в море! — Я просто завопила от радости. — Я же море никогда не видела, а тут я море увижу и купаться в нём буду.

Мы стоим около моря и любуемся им, день такой тёплый, даже жаркий, совсем нет ветра, а по морю бегут и переливаются маленькие-маленькие волны. Мы на море одни.

— Хочешь купаться? — спрашивает Папа.

— Ну Папа! — смеюсь я.

Мы раздеваемся, бросаем свою одежду недалеко от воды, Папа берёт меня за руку, и мы идём в море. Вода кажется мне тёплой, и мы как-то незаметно доходим до места, где вода мне уже до подбородка, а плавать я не умею. В лагере за три санаторные смены — они по сорок дней — нас водили купаться один раз.

— Мартышка! — говорит Папа. — Есть два предложения: здесь болтаться или пойти подальше, где мне по горло, там я буду держать тебя за руку, а ты будешь плавать с небольшой поддержкой.

— Пошли скорее! — кричу я. — Туда, где тебе по горло!

И я как будто плыву — от счастья я кричу, перехватываю руку, бью ногами и руками по воде, мне кажется, что я плыву, на глубине от радости я кричу всё громче и громче!

— Не кричи, Мартышка, а то воды можешь нахлебаться, — предупреждает Папа.

Я бы плавала ещё и плавала, так это замечательно, но Папка вытаскивает меня из воды, говорит, что так долго купаться нельзя, можно «переохладиться». Он вытирает меня полотенцем, мы одеваемся, садимся на полотенце и опять любуемся морем.

— Здесь поблизости есть парк с аттракционами — качели, карусель, «летающие человечки», много всего, — говорит Папа задумчиво. — Он, конечно, закрыт, но мы можем туда пойти — вдруг нам что-нибудь откроют?

— Пошли скорее! — Я вскакиваю, потому что читала о таких парках, но никогда в них не бывала — мне сразу так туда захотелось!

Мы идём в парк и разговариваем. Папа рассказывает мне обо всяких аттракционах.

— А ты слышала когда-нибудь или, может, читала о «летающих человечках»? — спрашивает Папа.

— Не слышала, — говорю, — и не читала.

— Это очень интересный аттракцион, уникальный, я бы сказал, но требует мужества и физической подготовки.

Я очень удивилась: ну, физическая подготовка — это хоть и не очень понятно зачем, но всё-таки хоть как-то понятно, но при чём тут «мужество»? Всё, что я знаю про все эти развлечения, — не нужно там никакого мужества!

— Пап, — говорю, — это же всё развлечения, при чём тут мужество?

— А вот я сейчас тебе всё о нём расскажу — суди сама. — Папа говорит очень серьёзно, совсем не шутит.

— Расскажи, — говорю, — это интересно!

— Представь себе длинную — шестиметровую — толстую, как ствол высокого дерева, металлическую трубу, а вообще — конструкцию, — объясняет Папа. — Одна часть этой трубы врыта в землю, именно в этом месте находится механизм, на противоположной части закреплено мягкое кресло со спинкой и подлокотниками. И вот садишься ты в это кресло… — Тут Папа улыбается.

— Папа, давай про мужество, — говорю я сухо, потому что уже надоело терпеть, хочу знать, какое такое там нужно «мужество»!

— Вот как раз сейчас, — радуется Папа, — оно тебе и понадобится. Только ты села в кресло, как служитель этого аттракциона нажимает кнопку, и вся конструкция — представь себе, лежит сложенный циркуль на столе, ты одну ножку держишь, а другую поднимаешь на девяносто градусов, — вот эта конструкция поднимает тебя на шестиметровую высоту.

И вдруг я страшно рассердилась и на тех, кто этот дурацкий аттракцион придумал, и на Папу — ведь я давно всё знаю и про градусы, и про силу тяжести, и знаю, что такое перпендикуляр — Ёлка рассказала.

— Но ведь я свалюсь из этого кресла раньше, чем оно дойдёт до девяноста градусов, — говорю я спокойно, но сержусь ужасно.

— А ты держись, крепко держись за подлокотники, ногами можно обхватить стержень, на котором это кресло насажено, — говорит Папа, и не шутит, серьёзно говорит.

— Дальше что? — спрашиваю, а сама просто в бешенстве, даже не верится, что Папа мне такое предлагает.

— Дальше вся эта конструкция продолжает своё движение и зависает, описав дугу на сто восемьдесят градусов, ну и ты, соответственно, висишь вниз головой, — заканчивает Папа спокойно.

— А разве можно висеть вниз головой, если тебя не привязали или не приклеили? — Я говорю спокойно, но лицо у меня, по-моему, уже костяное.

— Ну я же тебе говорил, — Папа разводит руками, — что этот аттракцион требует мужества и физической подготовки.

— Никакого мужества здесь не надо! — Я говорю пренебрежительно и пожимаю плечами, как Ёлка. — Здесь нужны сообразительность и сильные руки.

— Значит, ты представляешь, как это можно проделать? — радуется Папа.

— Конечно представляю, — говорю спокойно, и вдруг бешенство моё становится таким же спокойным, как однажды в Свердловске, в эвакуации, весной сорок третьего года, когда Мама тащила меня за руку с зелёной поляны, окружённой снегом. — Когда эта дурацкая конструкция поднимется градусов на пятнадцать, я перевернусь в кресле на сто восемьдесят градусов, буду сидеть коленками на сиденье, руками обхвачу низ спинки кресла. И когда эта… идиотская штуковина, как ты говоришь, зависнет, сделав дугу в сто восемьдесят градусов, я буду уже давно висеть ногами вниз и просто спрыгну с неё.

— Не получится! — почему-то радостно говорит Папа.

— Почему? — спрашиваю.

— Дело в том, что эта штуковина зависает над прудом, — улыбается Папа, — а плавать ты не умеешь.

— Зато ты прекрасно плаваешь, — говорю вдруг совсем спокойно. — Когда я туда, предположим, свалюсь, ты меня вытащишь.

— Конечно вытащу! — говорит Папа очень уверенно. — В этом ты можешь не сомневаться. Так ты хочешь прокатиться на «летающих человечках»?

— Хочу! — говорю сухо, но твёрдо.

Мы в парке одни, идём мимо каких-то аттракционов, я ничего не вижу, я в каком-то оцепенении. Ведь час назад Папа кричал: «Осторожно, воды нахлебаешься!», а сейчас он не боится, что я ещё до пруда свалюсь с довольно большой высоты, и собирается меня вытаскивать из пруда.

Я свалюсь туда в своём замечательном нарядном голубом платье, которое он мне привёз из Германии, и, когда он вытащит меня, я буду вся в водорослях и тине! Ой! Ой! Какая гадость! Всё, больше ни о чём не думаю — надо осмотреть как следует спинку кресла, чтобы понять, где там удобнее держаться. Вообще, у меня сильные руки — я каждый день на трапеции подтягиваюсь, меня Папа научил. Никуда я даже и не подумаю свалиться! Но от Папки я этого никак не ожидала.

И вдруг, как-то неожиданно, мы оказываемся около этих «летающих человечков». Три конструкции, о которых рассказывал Папа, и никого рядом.

Папа идёт искать служащего, а я залезаю в кресло и начинаю осматривать его спинку. Жёсткая, без углублений — держаться будет неудобно. Сбоку спинки и сиденья какие-то железки с узким углублением — вот ведь какое свинство, как следует и зацепиться не за что! Ну, ничего не поделаешь! Слезаю, делаю несколько шагов — пруд, в который я могу свалиться. Тины нет, водорослей и ещё каких-то растений — очень много.

— А вот и заведующий этим замечательным аттракционом! — слышу сзади Папин голос.

Оборачиваюсь — Папа, рядом с ним худой пожилой мужчина, он смотрит на меня, улыбается усталой улыбкой.

— Добрый день! — говорю и улыбаюсь ему — он же ни в чём не виноват!

— Здравствуй, здравствуй! — улыбается мужчина. — Залезай, садись в кресло, сейчас мы тебя устроим как следует!

Я ничего не понимаю, но, естественно, быстро залезаю и сажусь в кресло.

Папа и мужчина подходят ко мне вплотную с двух сторон. Они что-то разглядывают, лица у них озабоченные.

— Тут двух не хватит! — говорит служащий.

— Тут и четырёх не хватит! — говорит Папа уверенно. — Может быть, у вас есть длинная толстая верёвка? Мы тогда её вдвойне скрутим и уже ремни ею обвяжем.

— Есть! — радуется служитель. — Сейчас всё принесу!

Я по-прежнему ничего не понимаю. Правда, при слове «ремни» я начинаю как-то выходить из костяного состояния. Но на Папку не смотрю.

Приходит служитель с кучей каких-то непонятных вещей. Но они почти сразу становятся понятными — это ремни, которыми человека в кресле закрепляют, чтобы он не мог никуда свалиться. Но ремни рассчитаны на взрослых, а я небольшая да ещё очень худая.

Сначала служитель закрепляет на мне два ремня, смотрит, качает головой, ещё два ремня закрепляет — вот для чего нужны эти странные железки с небольшими узкими углублениями в боках сиденья и спинки кресла, в них ремни вставляют.

— Теперь давайте верёвку скрутим, — говорит Папа.

Они скручивают верёвку, Папа просит служащего держать один конец, а сам начинает очень внимательно и медленно обвязывать ремни и меня с ними этой скрученной верёвкой. То сверху поведёт, то снизу — в общем, колдует. Потом сам завязывает морским узлом.

И я сижу в этих четырёх ремнях и двух рядах верёвки — один на уровне груди, другой внизу живота, — как в корзинке!

— Ух, какой папаша-то у тебя молодец! — говорит служитель одобрительно.

— Ещё какой молодец! — смеюсь я. — Вы даже и не представляете, какой он молодец! — И незаметно для служителя показываю Папке кулак.

Папа смеётся.

— Ну, поехали! — говорит служитель и отходит от меня.

— Поехали! — кричу я.

И я лечу наверх — какое замечательное чувство, потом падаю вниз, но ремни держат меня, очень надёжно держат, зависаю над прудом, вишу вниз головой и так счастлива — ведь это удивительно, висеть вниз головой над прудом и не падать туда. Поднимаемся обратно. И так три раза. Останавливаемся — сижу в кресле, подходит служитель.

— Хочешь ещё, — спрашивает, — или развязать?

— Если можно, — говорю, — очень хочу ещё!

Идём с Папой из парка, держимся за руки.

— Понравились тебе «летающие человечки»? — спрашивает Папка и улыбается.

— Очень понравились! — говорю.

— Не сердишься? — смеётся.

— После такого замечательного летания сердиться невозможно! — говорю и размахиваю его рукой.

Я иду и думаю: как часто Ёлка бывает права. Она иногда говорит, что я легкомысленная и самонадеянная. Всё точно! Как я могла подумать, что я удержусь там больше десяти секунд. И вообще, почему я часто думаю, что я всё могу? Это глупо!

Но море — замечательное!

Аттракцион — удивительный!

А Папка — лучше всех!

То, что будет!

— Вы когда уезжаете? — спрашивает дядя Миша за ужином.

— Послезавтра, — говорит Папа.

Я так рада — мы ужинаем вместе, и я рассказываю ему про всё-про всё: и про то, как сегодня в море купалась, и про «летающих человечков», и про лагерь, и про Мишенькины песни, и про то, как Анночка в ателье фасон объясняла.

— А как себя чувствует Надежда Ивановна? — спрашивает дядя Миша.

— Она никогда об этом не говорит, — расстраиваюсь я. — Сколько раз я слышала, Мамочка её спрашивает — она всегда отвечает одно и то же: «Вавочка, всё хорошо!»

— Да, — качает головой дядя Миша. — Давайте в воскресенье вместе позавтракаем, пообедаем, поговорим! — предлагает он, и у него при этом очень странное лицо, как будто он то ли виноват, то ли смущается.

— Давайте! — Мы с Папкой чуть ли не хором отвечаем.

Смеёмся все вместе, и я говорю:

— Вот только что хотела тебя попросить об этом!

— А вы завтра куда? — спрашивает дядя Миша.

— Едем в Петергоф! — говорит Папа почему-то гордо.

Дядя Миша вздрагивает, смотрит на Папу, потом на меня. Опускает голову.

— Миша! — Папа говорит неожиданно звонко. — Я хочу на месте рассказать Мартышке, как всё это было прекрасно! И как прекрасно всё будет уже очень скоро!

— Поезжайте! — И дядя Миша кивает головой.

Мы в Петергофе. Стоим там, где «всё было прекрасно!». Папа осматривается, а мне кажется, что я застыла и не могу даже пошевелиться — никогда не видела в настоящей жизни, а не в кино, столько разбитого камня. Папа сразу сказал, что в основном это мрамор и гранит. Не в этом дело — просто на очень большом пространстве нет ничего, кроме разбитого камня — он везде лежит ровным серым слоем.

Папа всё время стоит ко мне спиной и боком, и я не могу разглядеть выражения его лица. Я волнуюсь, потому что Папа тут часто бывал, когда здесь «было прекрасно!». Ведь это, наверное, очень тяжело человеку — прийти в место, где он раньше часто бывал, и там «было прекрасно!», а сейчас просто совсем ничего нет! Совсем ничего, кроме разбитых камней. И я боюсь увидеть выражение его лица.

Вдруг он поворачивается ко мне. У него белая кожа и всегда небольшой румянец на лице — сейчас у него румянец больше, глаза больше — из них идёт какой-то горячий свет. У меня начинает сильно стучать сердце, потому что глаза его горят радостью — вот что поразительно!

Он выпрямляется, становится ещё выше, протягивает вперёд руку и говорит громко, с каким-то непонятным мне счастьем:

— Сейчас я тебе всё расскажу, и ты увидишь, как это было прекрасно и как это очень скоро будет прекрасно!

И он начинает мне рассказывать и показывать примерно туда, где было то, о чём он сейчас рассказывает. Вот здесь был «Самсон, раздирающий пасть льва». Из пасти льва бил огромный фонтан — это самый большой фонтан с одной фигурой, он был символом могущества! Чуть ли не в сентябре «Самсона» уже установят, и опять забьёт этот мощный, великолепный фонтан.

А здесь был удивительный по красоте Дворец — он был прекрасен и снаружи и внутри. Папа уверен, что все чертежи здания и описания внутреннего убранства сохранились. Его восстановят, и он будет так же прекрасен. А здесь был «Монплезир» — изящный домик, дорожки и десятки невидимых до поры до времени фонтанов.

Тут была поразительная по своей архитектуре и выдумке каскадная лестница — длинная, широкая, с высоченными ступенями и бесчисленным количеством фонтанов разной высоты. И на ней происходило ежегодно удивительное событие: императрица с придворными стояла наверху, в начале этой огромной лестницы, и мощные потоки воды ниспадали, как сказал Папа, сверху вниз. А внизу стояли офицеры ее величества, и по знаку императрицы они начинали подниматься вверх — их сбивали с ног мощные потоки воды, но они продолжали подъем.

— Так они же мокрые сразу становились?! — удивляюсь я.

— Конечно, уже через несколько секунд их восхождения они были абсолютно мокрые в своей парадной офицерской форме!

— Это, наверное, было очень смешно! — хохочу я.

— Нет! Нет, Мартышка, это совсем не было смешно — это было прекрасно! — говорит Папа серьёзно, и по-прежнему глаза его горят радостью.

Прекрасное, почётное соревнование в силе, воле и любви к императору, императрице и Отечеству, которое они олицетворяли! И первый офицер, добравшийся до верха, получал из рук императрицы пряник — и это тоже не было смешно, а было очень почётно!

Я давно уже так чётко вижу всё, что рассказывает мне Папа. Я чувствую странное счастье — счастье будущего. Я не вижу больше разбитого камня — я вижу Самсона, раздирающего пасть льва, огромный фонтан, бьющий из этой пасти, фонтаны, фигуры, дворцы, каскадную лестницу!

— А скоро? Это скоро будет? — спрашиваю.

— Да, очень скоро! — Я чувствую уверенную радость в Папином голосе. — И мы всей семьёй приедем сюда, и я всё это буду фотографировать.

И ужасного прошлого уже нет — есть прекрасное будущее! Но мне почему-то очень хочется что-то сохранить на память об этом дне. Потому что помнить я это буду всегда!

— Папа, — спрашиваю, — я возьму маленький осколок… на память?

— Конечно возьми, — говорит Папа.

Я поднимаю небольшой серый осколок — с одной стороны он оказывается очень гладкий — и кладу его Папе в карман.

— В Москве я у тебя его заберу, — говорю, — и буду всю жизнь хранить!

И мы стоим с Папой на этом прекрасном месте и оба видим то, что будет!

«Вильом», или Очень маленькая трещина

Сегодня уезжаем! Мы позавтракали с дядей Мишей, поговорили — они с Папой очень много интересного рассказывали. Сейчас они продолжают разговаривать, а я брожу по квартире. Я так много хотела рассказать и сказать дяде Мише, но почти ничего из этого не получилось. Когда сюда ехала — и даже в первый день, — я думала, что это просто — сказать ему самое главное — как я его люблю, как Мамочка его любит, Эллочка! Не смогла! Не получилось — не сказала!

Опять разглядываю квартиру. Так много красивых вещей! В сорокаметровом зале у дяди Шуры два огромных зеркала от пола и почти до потолка, а потолок там четыре с половиной метра, очень красивый камин, красивый огромный письменный стол, на нём красивый чернильный прибор, эркер — это удивительно комнату украшает, рояль, буфет, почти как наш. Но все вещи никак друг с другом не связаны — никем и ничем. Совсем не понравилось, что буфет на наш похож. Конечно, он хуже, но похож — вот было бы хорошо, если бы он сломался и они бы его выкинули!

Интересно, какой звук у этого рояля? Я так и не разобрала, когда два дня назад села за него и немножко поиграла. А сейчас пошла на цыпочках, посмотрела — дверь в комнату, где Папа с дядей Мишей сидят, закрыта — сама её закрывала. Вернулась, закрыла дверь в зал, села за рояль, стала не очень громко играть, рояль немножко расстроен, звук опять не разобрала — здесь акустика необычная. И вдруг очень захотелось попеть! Но сразу вспомнила про дядю Шуру и про Папину крёстную, от голоса которой в комнате стаканы лопались. Нет, петь, конечно, не буду, но немножко поиграю — иногда я придумываю какие-то мелодии, а может, я их где-то слышала, — но я люблю играть на рояле, хотя игрой это назвать нельзя.

Открывается дверь, входит Папа — я перестаю играть.

— Мартышка, пойдём, дядя Миша тебя зовёт, — просит Папа.

Я вскакиваю, закрываю крышку и бегу к дяде Мише. Вбегаю. Дядя Миша сразу смотрит на меня внимательно, но немножко смущённо.

— Нинуша, давно хочу тебя попросить, — это звучит так странно, и он выглядит немножко странно, — ты бы не сыграла мне на скрипке — очень хочется послушать, как ты играешь!

Я так растерялась — первый раз дядя Миша что-то попросил, а я сделать не могу.

— Дядя Миша, дорогой, я бы сыграла, с радостью сыграла, — я ужасно расстроилась, — но я же не взяла с собой скрипку!

Дядя Миша с удивлением смотрит на Папу, на меня и говорит:

— Нинуша, у папы, у твоего дедушки, хорошая коллекция скрипок — там есть две просто прекрасные скрипки известных мастеров. Я сейчас тебе одну из них принесу!

И он буквально убегает из комнаты и скоро возвращается — в руках у него скрипка и смычок.

— Вот! — говорит. — Это «Вильом»! Поиграешь? — И передаёт мне скрипку и смычок.

— А подушечки нет? — спрашиваю.

— Ой! — Дядя Миша сам на себя сердится. — Всё есть — сейчас принесу.

Он опять убегает и приходит с подушечкой, канифолью и какой-то непонятной штукой — я её сразу беру.

— Это что? — спрашиваю.

— Ми-ля-ре-соль! — смеётся дядя Миша. — Вместо камертона. Подуй!

Я дую — действительно «ми-ля-ре-соль»! Я прилаживаю подушечку под щёку, завязываю сзади, проверяю, как натянут смычок и как он наканифолен. Всё хорошо. Беру скрипку, подстраиваю и начинаю играть «Гавот» Люли — он симпатичный. Но с первых звуков скрипки у меня начинает внутри что-то дрожать. Я никогда не слышала у себя такого прекрасного звука — я не умею так играть. Я не умею играть так, чтобы быть зачарованной собственной игрой! Я иногда, очень редко, могу так петь, но играть я так не умею!

Я перехожу на «Песню без слов», играю другие вещи — стараюсь выбирать напевные. Звук прекрасный, контральтовый, нежный и мощный — он никуда не исчезает. Я хожу по комнате, играю — я не верю своим ушам! Никого не вижу, перехожу на русские песни, играю один Бабушкин романс, вдруг останавливаюсь: где все? Поворачиваюсь — Папа с дядей Мишей сидят на диване и оба смотрят на меня большими, какими-то дрожащими глазами. Я молчу, ничего не могу сказать! Дядя Миша встаёт, подходит ко мне — мне кажется, что глаза у него стали совсем синие.

— Папе понравилось бы, как ты играешь! — говорит он и смотрит на меня не отрывая глаз. — Нинуша, я хочу подарить тебе скрипку, очень хорошую скрипку!

Я смотрю на Папу — он кивает, значит, согласен с дядей Мишей.

— Я сейчас принесу тебе вторую лучшую папину скрипку! — Он говорит быстрее обычного, он волнуется. — Ты поиграешь на них и выберешь ту, которая тебе больше понравится.

Он уходит, мы с Папой молчим. Он возвращается со второй скрипкой, кладёт её на стол. Я тогда тоже кладу свою скрипку на стол.

— Это Маджини! — говорит дядя Миша. — Он более знаменит, чем Вильом. Поиграй на ней — может, она тебе больше понравится.

Я беру «Маджини», играю. Опять чувство невозможности — не могу я так играть! Вдруг спохватилась: я же должна выбрать, а это совсем не просто! Даже очень трудно!

Играю то на одной, то на другой, но скоро понимаю: хочу играть на «Вильоме».

— Дядя Миша, обе скрипки замечательные, но я выбираю «Вильома»! — говорю, а ещё не отошла от полного смятения — играю и сама не верю, что это я играю!

— Нинуша! А ты не могла бы объяснить, — просит дядя Миша, — если ты не хочешь, не надо, но мне интересно, за что ты выбрала именно «Вильома».

— Конечно объясню! — радуюсь я, потому что я чувствую, что всё это очень его волнует. — У «Вильома» контральтовый, нежный, мягкий звук. Но удивительно — он мощный, значительно мощнее, чем звук моей скрипки. У «Маджини» тоже прекрасный звук, хотя совсем другой — он нежный, какой-то немножко вкрадчивый и… — Ёлка любит это слово, оно к звуку вроде не подходит, — он изящный! Знаешь, если бы не одно «но», я бы, наверное, сошла с ума, я бы всё выбирала и выбирала, тем более ты сказал, что Маджини знаменитый!

— Какое «но»? — Они почти одновременно спрашивают, и у обоих глаза горят.

— У «Маджини» в звуке есть маленькая-маленькая хрипотца. Но она мне мешает, а у «Вильома» очень чистый звук!

Дядя Миша смотрит на Папу и говорит с непонятным мне чувством:

— Ты представляешь, услышала!

— Ты про что? — спрашиваю.

— У «Маджини» есть маленькая трещинка на грифе — вот она эту «хрипотцу» даёт. Но это очень редко кто слышал! Значит, «Вильом»?

— Да, «Вильом»! — говорю. — Спасибо! Но это такое маленькое слово!.. — И я не знаю, как назвать то, что сейчас произошло.

Они оба волнуются, и я тоже начинаю волноваться и вдруг вспоминаю, как я научилась вибрировать, как мы сыграли с Александром Сергеевичем «Песню без слов» и как потом Александр Сергеевич смотрел то на меня, то на рояль и молчал.

— К этой скрипке нужен самый красивый футляр! — говорит дядя Миша. От радости и волнения у него опять на щеках проступают два небольших розовых пятна и голос становится громким, как у всех нас. — Да, ещё сюда нужен самый лучший смычок — у папы есть «Киттель»! — И он быстро уходит.

— Папа! — Я волнуюсь и нервничаю. — Он отдаст мне всё самое хорошее, прекрасное, а у него ничего не останется, только этот «Маджини» с трещинкой!

— Мартышка, в коллекции есть ещё несколько очень хороших немецких и французских скрипок, — объясняет Папа. — Но самое главное — после маминой смерти дядя Миша не играл на скрипке. А больше здесь никто не играет.

— А дядя Шура?

— Он всегда неважно играл. Но зато — прекрасно поёт! — И Папа улыбается.

Мы стоим и молчим, просто смотрим друг на друга.

Приходит дядя Миша и приносит очень красивый деревянный футляр. Папа сразу говорит, что на нём замечательная «инкрустация», и показывает её.

Открываем футляр — никогда такого не видела: выемка по форме скрипки, вся обита тёмно-малиновым бархатом, сбоку два ящичка с крышечками и внизу, за грифом, один подлиннее, тоже с крышечкой. Открываю крышечки. Ой, там так много всего очень нужного: много струн в пакетиках — дядя Миша говорит, что они серебряные, — две запасные лягушки, машинки для тонкой подстройки, канифоль — такой никогда не видела: внизу крутишь — она выезжает, ужасно удобно.

Дядя Миша кладёт туда подушечку, с которой я играла, и свистульку «ми-я-ре-соль». Потом вынимает из кармана два замечательных одеяльца — ими скрипку прикрывают, — у меня для этого кусочек фланели. А тут два дивных одеяльца по форме скрипки — одно тёмно-малиновое, как обивка у футляра, а другое тёмно-синее, тоже с очень красивой вышивкой. Это, как говорит дядя Миша, для моей скрипки, на которой я сейчас играю.

Я как-то обалдела и отупела от всего этого богатства! Да, ещё у футляра есть замочек с ключиком — с ума можно сойти!

— А вот это «Киттель». — И дядя Миша показывает мне на смычок, лежащий в своих двух замочках в крышке футляра. Он аккуратно вынимает смычок, передаёт его мне. — Посмотри, попробуй, какой он гибкий!

Я пробую — он очень гибкий, совсем не такой формы, как мой, и машинка для изменения натяга красивая.

— Очень гибкий! — говорю. — Совсем на мой не похож.

— А знаешь, почему «Вильом» мощный? — спрашивает дядя Миша.

— Не знаю и не понимаю! — говорю.

— Он немножко больше обычной «взрослой» скрипки — Вильом копировал одну из скрипок Страдивари, она была больше обычной. Вот отсюда и мощь!

Мы стоим на платформе. Уезжаем! Дядя Миша нас провожает. Чемодан и скрипка уже в купе. Я знаю: мы все волнуемся. Я так и не успела сказать дяде Мише самое главное. А дядя Миша успел — подарил мне лучшую скрипку своего папы, моего дедушки.

Поезд отправляется через пять минут. И вдруг я решилась. Я делаю быстрый и сильный шаг к дяде Мише — он наклоняется ко мне.

— Дядя Миша, дорогой! — Я обнимаю его и говорю ему в ухо: — Я тебя люблю и всегда тебя помнила! И все тебя любят — Мамочка, Эллочка, Анночка и даже Бабушка! — Целую его в одну щёку, в другую.

— И я вас всех! — Он выпрямляется, у него дрожат глаза, и он гладит меня по голове — как Папа.

Проводница говорит, что поезд отправляется через три минуты — надо заходить в вагон. Папа делает шаг навстречу дяде Мише, и дядя Миша тоже делает шаг навстречу ему. Они стоят так близко и смотрят друг другу в глаза. Неужели они не обнимутся? И у меня в горле что-то непонятное — я боюсь заплакать. И они обнимаются — так крепко и так бережно! Стоят обнявшись. Звонок! «Поезд отправляется!» — кричит проводница. Я вбегаю в тамбур, поворачиваюсь, подхожу к краю, поезд трогается. Папа прыгает в тамбур, и мы машем дяде Мише.

Он стоит один, смотрит на нас так неотрывно, как будто хочет запомнить всё-всё навсегда, потому что больше нас не увидит. Он всё дальше и дальше!

Мне очень трудно не заплакать, но я сдерживаюсь, делаю звонкий голос и кричу:

— Мамочка скоро тебе Анку привезёт!

Он машет нам рукой.

Но это я не сказала

И вот мы дома! В Москве! Как уютно у нас! Как хорошо! Уже обняла всех по очереди, а теперь хочется обнять всех вместе, но это не получится, потому что нас очень много. Папке можно сразу на работу не идти, мы садимся за стол, и я начинаю рассказывать всё, от первого дня до последнего. Вернее, почти всё.

Я рассказываю и то, что видела, и то, что чувствовала, но я никак не могу рассказать про самое главное — про Папу и про дядю Мишу, а потом понимаю, что при всех это не расскажешь, да и при Папке я не могу про него рассказывать. Иногда мне кто-нибудь вопрос задаст. Анночке очень интересно, какой сын у Михлиных. Я рассказываю. Бабушке интересно, видела ли я Палату мер и весов и была ли на Васильевском острове, а мы и там не были, и туда не ездили. Мамочка спрашивает, что мне в Эрмитаже больше всего понравилось.

— Шкуры дохлых лошадей, которым пять тысяч лет, — говорит Папа очень серьёзно. — Еле оттащил!

— Па-па! — говорю грозно.

— Жоржик! — смеётся Мамочка. — Перестань! Нинуша, которая из Мадонн тебе больше понравилась — «Бенуа» или «Литта»?

– «Литта»!

— А в Петергофе вы были? — Ёлка только спросила и сразу испугалась, даже глазами заморгала.

— Да! — говорю гордо. — Мы там были. Папа рассказывал мне, как там было прекрасно и как там будет прекрасно! Я всё-всё видела. Да! — И я вдруг почему-то страшно радуюсь. — Папа, покажи, пожалуйста!

Папа вынимает из чемодана осколок, который я взяла на память, кладёт на стол, все смотрят, и у всех разные лица, потому что Анночка с Мишенькой ещё не понимают, что такое сейчас Петергоф!

— Мартышка взяла на память, — говорит Папа Маме.

Мамочка берёт его в руки, у неё начинает дрожать лицо.

Бабушка вообще закрыла лицо руками.

— А мы в «Норде» были! — говорю быстро. — Папка мне всё рассказал — и про чай с пирожным и с дядей Шурой, и про открытую машину, и про букет астр!

Мамочка улыбается Папе, у неё есть такая улыбка, только для него! А Папа тоже ей улыбается улыбкой, которая только для неё! И Бабушка улыбается.

— Тебе дядя Миша скрипку подарил? — опять улыбается Мама.

— Да! — говорю. — Самую лучшую дедушкину скрипку! И ещё ужасно много всего очень нужного к ней!

— Самая лучшая — «Маджини», а ты «Вильома» выбрала, — спорит Папа.

— Нет! — говорю очень уверенно. — У «Маджини» трещинка, так что о ней и говорить нечего!

Папа уехал на работу, все разошлись, а мы с Мамочкой сидим у них на кровати в спальне за буфетом.

— Мамочка, я так много хотела тебе рассказать, — говорю. — Но самое главное — это про Папу и про дядю Мишу.

— А что про Папу ты хотела рассказать? — улыбается Мамочка.

— Когда мы были в Ленинграде, он всё время, каждую минуту обо мне думал и заботился, но старался делать это так, чтоб совсем было незаметно. Понимаешь?

— Да! Он — удивительный!

Сидим молчим, Мамочка меня обнимает.

— Ты поцеловала дядю Мишу при встрече? — вдруг спрашивает.

— Конечно поцеловала! — удивляюсь я.

— И что он тебе сказал? — опять спрашивает Мамочка, но такое чувство, что она про это что-то знает.

— Он сказал очень странную вещь, — говорю. — «Неужели тебе не противно целовать такого старого пня, как я?»

— Да! — грустно кивнула Мамочка. — Он и мне всегда так говорит. А как они с Папой встретились?

— Как… — Я чуть не сказала, «как дураки», — как-то странно — стояли и жали-жали друг другу руки. Но зато, — радуюсь я, — они очень хорошо прощались! Так хорошо обнялись!

— Значит, он немножко оттаял от встречи с вами! — Мама улыбается, но так грустно это говорит. — Дядя Миша такой нежный, такой добрый, чуткий, он замечательный, но очень всегда был сдержан в проявлении чувств.

— А я, знаешь, Мамочка, никак не могла ему сказать, как я его люблю, как мы все его любим, но при прощании вдруг… сказала!

— Молодец! Как замечательно, что ты это сказала! — Мамочка так радуется, что я не могу рассказать ей последнее.

Поезд трогается, он стоит один, смотрит на нас так неотрывно, как будто хочет запомнить всё-всё навсегда, потому что больше нас не увидит. Он всё дальше и дальше!

Я не хочу её печалить.

А вдруг мне показалось?

Спящая красавица

Опять едем в лагерь, но путевок только две — бедная Анка, и я без неё скучаю, и она без меня. Но Мамочка сказала, что в будущем году она снимет дачу на всё лето — целых три месяца. Будем с Бабусей в лес ходить, на речку — все научимся плавать. Грибы и ягоды будем собирать. Мы с Анкой ужасно обрадовались!

Ещё Мама сказала, что откуда-то звонили и просили, чтобы я взяла в лагерь скрипку. Я рассердилась и говорю Мамочке, что они, наверное, обалдели — у меня ведь каникулы! Какая скрипка!

Мамочка засмеялась и сказала, что, может быть, они не так уж и «обалдели», потому что в лагере будет оркестр и репетировать он будет в мёртвый час. Ну, думаю, тогда можно скрипку взять. Потому что нет ничего глупее, чем мёртвый час! Все расходятся по палаткам, ложатся на свои кровати и начинают болтать, играть, хохотать. Почему нельзя в это же время на воздухе или, ещё лучше, в лесу побегать, поиграть, на траве поваляться? Дурацкие правила — ведь нам не по три года!

Мы уже несколько дней в лагере. Я никогда не представляла, что смогу здесь быть такой свободной! Замечательное чувство! Конечно, жалко, что нет Наташи, но, с другой стороны, она опять сделала бы меня этим председателем, а я теперь просто пионерка и вчера проспала утреннюю линейку, но к завтраку проснулась. Тася днём меня встретила, погрозила пальцем, посмеялась и по волосам потрепала. Да, выспаться мне здесь не дадут, но и спешить не нужно. Хожу куда хочу и когда хочу — никто почему-то не пристаёт. Очень хорошая жизнь!

Оркестр мне понравился — особенно нравится идти туда через пустой, совсем пустой и тихий лагерь.

Ещё в этом году появился спортивный кружок — вот куда бы я пошла с радостью, но туда почему-то не берут девочек. Я об этом всё время думаю — что-нибудь придумаю!

Ёлка ходит в кружок лепки, они там из пластилина что-то делают. А я страшно не люблю пластилин — от него руки становятся совсем чужие и такие грязные, что хуже не бывает. Но мне очень интересно, что там Ёлка лепит. Ведь она хорошо рисует — значит, и лепит хорошо. Я у неё несколько раз спрашивала: «А что ты там лепишь, расскажи!» Она всегда отвечает примерно так: «Да так, всякие пустяки!»

Я несколько дней терпела, а потом не выдержала — подошла к ней после завтрака и говорю:

— Ёлка! Ну покажи, что ты лепишь… Я тебе сестра или нет?

Ёлка очень удивилась, подумала и говорит:

— Пойдём! — И привела меня в свой кружок.

Длинный-длинный стол, за ним сидят девочки, мальчишек не видно, и все что-то в руках катают. Ёлка сказала, что это они «придают пластилину нужную форму». Что им «нужно», правда, непонятно, потому что перед ними на столе стоят то ли кошки, то ли собаки или вообще что-то совсем невозможное — действительно «пустяки» и ерунда!

Подходим к Ёлкиному месту. На столе что-то стоит, но оно закрыто тряпочкой. Ёлка мне показывает на табуретку и говорит: «Садись!» Я сажусь, она снимает тряпочку — и вот тут у меня начинает сильно стучать сердце… а потом я замираю. Передо мной в мягком кресле с высокой спинкой и подлокотниками сидит Спящая красавица или Спящая царевна!!! Голова чуть назад и вбок склонилась, вьющиеся волосы распущены, одна рука как-то бессильно лежит на подлокотнике и ещё держит нитку от веретена, которое её укололо, — веретено на полу лежит, а пол тоже из пластилина, окружает довольно далеко всё кресло. Вторая рука держит на коленях клубок, а из-под длинного, до полу, платья торчит острый носок туфельки. Складки на юбке, тонкая талия, круглый вырез и закрытые глаза… Я гляжу и от восторга ничего не могу сказать! Ёлка молчит. Наконец я прихожу в себя.

— Ёлка, это потрясающе! — говорю. — Надо это в Эрмитаж снести — там же, наверное, есть отдел современного искусства?

— Не говори глупости, — сердится Ёлка. — В Эрмитаж! Надо же такую чушь придумать! В Эрмитаж, в Эрмитаж! Ничего глупее не слышала!

Ёлка вообще-то немножко ворчунья, иногда рассердится и долго себе под нос что-то бормочет — як этому привыкла.

— Нет, — говорю очень уверенно, — это совсем не глупости! То, что ты слепила, — это потрясающе и замечательно!

— А почему это «потрясающе и замечательно»? — спрашивает Ёлка вдруг очень спокойно и холодно. — Ты можешь мне объяснить, почему это тебе так нравится?

Я начинаю сильно и быстро думать. Когда тебе надо понять что-то важное да ещё потом это рассказать, приходится очень сильно и быстро думать. Потому что, если просто думаешь, почти никогда до главного не додумаешься. Надо один раз подумать, второй, третий — так тоже можно додуматься до главного. Но мне сейчас надо — и я быстро и очень сильно думаю и всё время смотрю на Спящую красавицу. И вдруг поняла!

— Она спит! — говорю я радостно и торжественно. — Вот поэтому это потрясающе и замечательно! И поэтому мне это так нравится!

Ёлка откинула голову, такая стала серьёзная, разглядывает.

— Да, пожалуй, действительно спит, — говорит и улыбается.

Я счастлива — Ёлка такая талантливая!

А я — совсем не дурочка!

«Киттель»

В лагере мёртвый час, а я со скрипкой иду на оркестр. Тихо, спокойно, ни одного человека. Вижу, Ёлка идёт, — как всегда, будем самые первые. Ёлка тоже в оркестре играет — она у нас «ударница» — ударные инструменты, — но, так как никаких барабанов здесь нет, она стучит по каким-то треугольникам и бьёт в тарелки. Мне почему-то это страшно смешно, но я ей не говорю, чтоб её не расстраивать. В оркестре есть, правда, очень противный мальчишка из взрослых — кого-то он мне напоминает или о ком-то напоминает, не могу вспомнить. На него наплевать, в том смысле, что он совсем не портит мне спокойную и свободную жизнь в лагере.

Но в оркестре он мне мешает. Мне почти сразу понравилось играть в оркестре, и дирижёр у нас симпатичный, пожилой. А этот самый Шурик, его все Шуриком зовут, он противный, потому что любит подхихикивать исподтишка. Дирижёр скажет что-нибудь — этот Шурик сразу делает такое серьёзное, вдохновенное лицо и говорит: «Да-да! Как вы правы!» Только дирижёр отвернётся, он сразу начинает его изображать и хихикать, и ещё двое с ним — тоже, как Бабуся говорит, «вторы».

Я это долго терпела, но сегодня не выдержала и, когда он стал изображать и подхихикивать, стукнула его как следует по голове смычком — сижу я прямо за ним. Он повернулся, и у него было такое изумлённое лицо, что я засмеялась. Через несколько минут он опять за своё — я опять его стукнула смычком. Он опять обернулся, у него опять было очень удивлённое лицо, но в этот раз он нахмурился.

Дирижёр сделал пятиминутный перерыв. Идёт ко мне Ёлка, недовольная, даже сердитая.

— Зачем ты бьёшь его по голове так сильно! — говорит тихо, но очень сердито. — Ведь ты же так можешь смычок сломать!

Хохочу, потому что была уверена: Ёлка сейчас набросится: «Что за хулиганство… зачем ты дерёшься… это неприлично!»

— Ёлка, — смеюсь, — не волнуйся, это же «Киттель» — ты не представляешь себе, какой он гибкий. С моими силами его, наверное, и не сломаешь!

— Знаю, что это «Киттель»! — Ёлка уже говорит по-другому. — Я поэтому и волнуюсь — смычок-то замечательный и жалко тратить его на какого-то Шурика!

— А ты знаешь, кто он? — спрашиваю.

— Конечно, я с самого начала услышала его фамилию — его дядя в нашей музыкалке преподаёт, по-моему, виолончель. А его тётя будет тебе в этом году общее фортепиано преподавать.

— Надо же! — говорю. — Такие милые люди — и такой племянничек!

— Хорошо, что ты с собой старую скрипку взяла, — говорит Ёлка задумчиво, — а то взяла да стукнула бы его «Вильомом» по голове!

— Ёлка, ты что?! — Я прямо ахнула. — Скрипачи никогда не дерутся скрипками — они же очень хрупкие… и дорогие! — Я даже испугалась, потому что представила себе, как кто-то кого-то стукнул моей новой замечательной скрипкой. — Нет! Мы только смычками дерёмся, и то так, в шутку!

— Ты всё-таки побереги смычок, — говорит Ёлка рассудительно.

— Ладно, поберегу! — говорю. — Буду бить… послабее!

Стоим хохочем!

Учитель

Мне с самого начала смены очень захотелось заниматься в этом спортивном кружке, куда почему-то девочек не берут. Я всё думала, думала — как бы мне туда попасть? А потом поняла, что думать на эту тему просто глупо — надо пойти и поговорить с руководителем кружка. Но как к нему обратиться — у кого ни спрошу, никто не знает, как его зовут.

Сегодня спросила у одной вожатой. Она мне говорит:

— Не знаю, он таджик!

Ах вот как, думаю, значит, если он таджик, то его и по имени звать не надо! И сразу вспомнила эту гадкую историю с нашим дворником и Чинаром. Обозлилась ужасно — сразу решилась и пошла. И по дороге придумала, как к нему можно уважительно обратиться.

Подошла к месту, где они занимаются, там два спортивных снаряда есть — турник и брусья. Папа как-то раз мне их нарисовал и рассказал, какие бывают интересные упражнения. Мы с ним на трапеции занимаемся довольно часто.

Я даже не заметила, как он ко мне подошёл — высокий, пожилой, прямой, мускулистый, загорелый, в тёмно-красных шароварах, шапочке и тапочках. Смотрит на меня спокойно и серьёзно.

— Здравствуйте, Учитель! — говорю, немножко улыбаюсь и голову наклоняю.

— Здравствуй, моя девочка! — говорит, и его лицо чуть-чуть меняется, как будто он улыбнулся про себя.

— Учитель, я очень хочу заниматься в вашем кружке! — говорю. — Может, вы посмотрите, что я умею, и тогда решите, могу я у вас заниматься или нет. — Но волнуюсь.

— Назови, что ты умеешь делать, потом посмотрим! — У него почти неподвижное лицо, даже когда он говорит, поэтому нельзя понять, что он думает.

— Шпагат, кольца, мостик, стойку с переходом на мостик, — говорю быстро, потому что волнуюсь, — могу подтянуться с виса и ещё кое-что умею делать на турнике!

— Сейчас всё покажешь! — Уже чувствую, что он как-то заинтересовался. — Начнём с подтягивания из положения виса.

Идём к турнику, я становлюсь под турником, он берёт меня за талию и поднимает, я хватаюсь за турник, он меня отпускает — и тогда я уже спокойно подтягиваюсь. Потому что с Папой мы часто это делали на трапеции. Папа говорил, что главное — не спешить и что голова, то есть подбородок должен каждый раз выходить за линию трапеции — иначе он мне это не засчитает.

Подтянулась пять раз — думаю, ладно, хватит, спрыгнула. Нас окружили мальчишки из его кружка и смотрят на меня, просто глазеют.

— Покажи им, моя девочка, — говорит Учитель с какой-то странной интонацией, — всё, что ты назвала.

Я киваю головой, делаю шпагат, потом два кольца. Встаю, делаю стойку, перехожу в мостик, немножко стою на мостике и выпрямляюсь.

— Вы видели, все видели, — он говорит почему-то очень строго, — что умеет делать моя девочка? Она будет стоять в верхушке пирамиды, которую мы готовим к соревнованиям лагерей. Идите, делайте свои задания и попробуйте чему-то научиться! Пойдём, моя девочка, мы будем с тобой заниматься на брусьях.

Надо же, как бывает: ты чего-то хочешь, боишься, думаешь, получится — не получится — и вдруг раз — и всё прекрасно! Теперь я каждый день после завтрака хожу в спортивный кружок. Учитель занимается со мной отдельно, очень много — на брусьях и немножко акробатикой, не очень долго — с мальчиками, а потом мы репетируем пирамиду.

Пирамиду Учитель придумал очень красивую, но уже третий день мы не можем её дорепетировать до конца. Вот пирамида уже почти составлена — я на её фоне делаю шпагат, а из шпагата, не вставая, переворачиваюсь на спину и лежу прямая, как струна, — прямые руки вытянуты за голову. Ко мне подходят два мальчика — один берёт меня за руки, другой за ноги, и они должны поднять меня на высоту своих рук и одновременно сойтись: получается, что я делаю на их руках мостик. И вот каждый раз одно и то же: они меня дёргают, трясут, валяют по траве, но поднять вдвоём одновременно не могут. Сначала мне их было жалко, но сегодня я обозлилась — ведь я очень лёгкая, они взрослые, из первого отряда, совсем не худенькие — просто они ничего не умеют.

Учитель, я чувствую, рассердился, но лицо неподвижное. Я встала с травы, он подходит ко мне и спрашивает:

— Скажи, моя девочка, что эти бараны делают с тобой?

Я немножко испугалась, потому что он никогда не называл их баранами. Ябедничать нехорошо, но это — не то, надо сказать всё как есть, иначе у нас не будет никакой пирамиды.

— Сначала они меня растягивают, дёргают, не одновременно за руки и за ноги, — рассказываю, — потом они меня сплющивают, потом валяют по земле с боку на бок!

— Значит, мы сделаем другую вершину пирамиды! Иди, моя девочка, ещё пару раз повтори переворот на нижнем брусе. Но к верхнему даже не прикасайся пока без моей страховки! — Он говорит спокойно, как всегда, но потом добавляет с какой-то другой интонацией — и я сразу вспоминаю дядю Мишу: — Обещаешь?

— Обещаю! — говорю очень уверенно.

Я иду к брусьям, а он идёт заниматься с мальчиками.

В конце занятий Учитель собирает нас всех вокруг себя.

— Сейчас мы попробуем другую концовку пирамиды, — говорит он.

Концовку он придумал простую, но я опять наверху. Два старших мальчика делают вперёд выпад ногой — вторая отставлена назад, — каждый одну согнутую руку ставит себе на талию. Я к ним подхожу, беру их за свободные руки и дальше поднимаюсь к ним на плечи: раз — встала к одному на ногу, два — к другому, три — к одному на согнутую руку, четыре — ко второму, пять — к одному на плечо, шесть — ко второму, но получаюсь спиной к зрителям. У них на плечах переворачиваюсь лицом к зрителям — семь, восемь. Стою у них на плечах и отдаю пионерский салют! Вот и галстук пригодился, думаю.

— Давайте попробуем! — говорю.

Учитель кивает головой.

Делаем, всё очень просто, отдала сверху пионерский салют, постояла с ним немножко и спрыгнула.

— Вы должны держать её за щиколотки, чтобы она не упала, — говорит Учитель. — А ты, моя девочка, когда решишь спрыгивать, вниз руки опускаешь, они тебя за них берут и плавно спускают.

Да уж, думаю, так они меня и спустят «плавно», спасибо, если руки не вырвут! Но, конечно, этого не говорю — ещё много времени, посмотрим, как они там будут меня «плавно» спускать. Учитель сам всё увидит!

Все разошлись, мы с Учителем вдвоём.

— Учитель! — говорю. — У меня тут есть одно «но» — можно, расскажу?

— Рассказывай! — разрешает он.

— Мы сейчас в трусиках и в майках, а выступать будем в белых рубашках, трусиках, галстуках и босиком. Если я босиком встану им на плечи — а ведь потом я спрыгиваю, — у них на плечах, на белых рубашках, будут чёрные следы от моих ног. А если будет дождик, у них и ноги и руки ещё будут грязные!

— Это ничего, моя девочка, — говорит он.

И я первый раз вижу, как его улыбка проступает наружу!

Восемьсот лет

Как всё замечательно — мы вернулись из лагеря, там было в этом году очень хорошо, а дома так хорошо, что я иногда как будто застыну и любуюсь кем-нибудь или чем-нибудь.

Я всё-всё рассказала за столом — и про Спящую царевну — Ёлка хмыкала и ворчала, но все меня слушали, — и про оркестр с Шуриком, и про спортивный кружок, и про то, как вечером мы танцевали. И про то, как я ходила где хотела, и про то, что костра не было, но это, я думаю, хорошо — мне почему-то сейчас не хочется петь у костра или в вагоне. В Доме учёных я бы спела! Все смеялись и радовались. А Ёлка рассказала, какая была красивая пирамида: я наверху с пионерским салютом, дождь идёт, я спрыгиваю, и мальчишки, на которых я стояла, грязные-грязные!

31 августа мы очень хорошо отпраздновали юбилей родительской свадьбы. Утром с Ёлкой побежали на рынок за астрами, а Папка сам пошёл и купил ещё много гладиолусов! Потом мы с Анкой очень много пирожков налепили — чудный был праздник!

А в самом начале сентября Мамочка пошла со мной на урок к Александру Сергеевичу новую скрипку показывать. Он на ней поиграл, был совершенно потрясён и сказал:

— Нинуша! Ты заслуживаешь такую скрипку!

Я смутилась.

А сегодня будет замечательное событие — я очень хочу в нём участвовать, но не знаю, получится ли. Сегодня на Красной площади и вообще в Москве будут праздновать 800-летие Москвы! Бабушка сказала Маме, что хочет пойти на этот праздник, на Красную площадь. Мамочка задумалась, а потом говорит:

— Не очень мне нравится эта идея — вспомни про Ходынку!

Бабушка говорит:

— Да что ты, Вавочка! Там же дело было совсем в другом!

— Может быть, — говорит Мамочка, и понятно, что всё равно не согласна. Плохо, что Маме это не нравится, но… пора! А я кое-что придумала: если людей рассмешить, они проще соглашаются.

— Бабуся, — говорю, — возьми, пожалуйста, меня на праздник! Пожалуйста! Ведь следующий будет через сто лет!

Мама с Бабушкой засмеялись, и вдруг Анночка просит:

— И меня!

— Нет! — говорит Бабушка решительно. — Я возьму только одного ребёнка!

— Анночка, — говорит Мама ласково и весело, — ещё будет очень много интересных праздников. И мы обязательно с тобой на них пойдём!

Мы с Бабушкой вышли на Первую Мещанскую — идём на праздник, можно было бы туда доехать на троллейбусе, но они, по-моему, не ходят — по проезжей части прямо река из людей. Бабуся держит меня за руку.

У Мамы, Папы и Бабушки очень разные руки, но все такие нежные, крепкие и надёжные.

Вся Мещанская — это огромная толпа, все весёлые, радостные, никто не толкается, смеются, разговаривают.

Бабуся рассказывает мне про то, какие замечательные балы и вечера устраивались в Палате мер и весов. Однажды, это было ещё до революции семнадцатого года, был у них бал, и на нём объявили конкурс на лучшую танцевальную пару. Бабушка с Дедушкой выиграли этот конкурс! Я спрашиваю:

— Бабусь, а что вы танцевали?

Бабушка засмеялась и говорит:

— Вальс!

Мы вышли на Сретенку, и вдруг я понимаю: что-то изменилось! Сретенка ведь узкая, и я чувствую, стало тесно, как-то нехорошо тесно. Бабушка чуть крепче держит меня за руку, иногда она смотрит на меня и улыбается. Я тоже улыбаюсь ей. Мы уже не разговариваем, и вокруг нас мало кто говорит. Я чувствую какую-то странную непонятную опасность. Я не знаю, где она, но я её чувствую! Мы идём медленно, но быстрее мы идти не можем и медленнее тоже не можем. Мы теперь связаны со всеми этими людьми на Сретенке, мы идём таким же шагом, как все, чуть покачиваясь, мы не можем выйти из этого потока, а он становится всё теснее и теснее.

Мы уже на Кузнецком Мосту — здесь совсем тесно, мы идём ещё медленнее, я ощущаю какие-то нехорошие течения в потоке — мы теперь двигаемся не монотонно, а рывками. Вдруг сердце ударяет мне сильно в грудь и начинает биться быстро-быстро — мне душно! Меня поддавливают ещё сильнее — дышать трудно! Почему-то мне кажется, что это не я, а кто-то другой говорит мне в голове: «Всё хорошо — ты с Бабушкой! Всё хорошо! Нина! Нина! Всё будет хорошо!»

Бабушка как-то по-другому берёт меня за руку и вдруг говорит спокойно и уверенно:

— Деточка! Всё будет хорошо! Скоро уже мы придём на праздник! — И потом она говорит так уверенно, крепко и раздельно: — Всё хо-ро-шо!

Сердце начинает биться медленнее, я уже не чувствую страха, но я теперь всё время «работаю»: я должна не допустить того, чтобы меня сдавили даже до небольшой потери дыхания, потому что после этого мне надо очень долго его восстанавливать. И я «работаю» — то вбок локоть выставлю, то назад, то кулак вперёд, чтоб меня совсем не придавили к Бабусе или не прищемили между двумя людьми. Но меня всё-таки немножко придавили и я дышу всё хуже и хуже!

Бабушка вдруг выставляет вперёд согнутую руку с кулаком, быстро тащит меня другой рукой и ставит перед собой — и меня сразу перестают давить! Я знаю, как восстанавливать дыхание — кашляю, немножко его задерживаю, опять кашляю. Главное быть спокойной — так меня Папа научил, а его — дядя Миша. Ещё кашляю — и начинаю нормально дышать. Бабушка спрашивает:

— Всё хорошо, деточка?

— Да, Бабуся, — говорю, — всё хорошо! — И действительно, я опять нормально дышу. Вот ведь Бабуся молодец — и как только она всегда чувствует, если с нами что-то не то?

Я немножко плохо соображаю и не понимаю, куда нас несёт. Бабушка всё время то в одну сторону меня вытащит, то в другую, то опять перед собой поставит — и меня так сильно больше не придавливают. Но почему-то мне всё хуже и хуже, и я вдруг понимаю, что могу сейчас закричать — в жизни со мной не было такого позора! А Папа рассказывал, что если человек ни с того ни с сего начинает кричать, значит, у него истерика. Тогда надо или дать ему несколько пощёчин, или облить холодной водой, а у меня здесь воды нет, и не буду же я сама себе пощёчины давать! И мне от этого становится очень смешно. И даже не верится, что я только что могла закричать.

Нас выносит на площадь Свердлова, потом как-то разворачивает и придавливает к длинному каменному спуску Музея революции. Я чувствую, как Бабушка борется с потоком, чтобы он нас не запихнул в угол. Ей очень трудно — нас не запихивает в угол, но придавливает к стенке. Я успеваю только заметить, что Бабушкина голова ниже этого каменного спуска. И тут меня по-настоящему придавливают к стене — я хочу крикнуть, но уже не могу и слышу свой слабый писк. Одновременно я слышу страшный звериный рык, так может рычать огромный страшный зверь — у меня мурашки бегут по спине, и все, кто нас придавил, сразу подают куда-то назад — около нас с Бабушкой почти пустое пространство.

Бабушка быстро ставит руку в бок, другой хватает меня за руку и кричит: «Залезай!» Я вскакиваю одной ногой на её согнутую руку — она второй рукой помогает, — другой ногой ей на плечо — она уже отпустила мою руку. Стоя у неё на плече, быстро хватаюсь обеими руками за край спуска, подтягиваюсь и вываливаюсь на совершенно пустой и длинный каменный спуск.

Встаю на ноги, смотрю вниз на Бабушку, поток уже приблизился к ней — он сейчас её раздавит, и опять раздаётся этот страшный звериный рык — поток, как волна в Финском заливе, откатывается от Бабушки и застывает, я чувствую почему-то — больше к ней не приблизятся. И в эту секунду я понимаю: это Бабушка рычала, как огромный страшный зверь. Мне трудно в это поверить… но это так!

Стою на каменном спуске, кашляю, дышу, прихожу в себя.

У меня почти не дрожат ноги, не колотится сердце, мне лучше — я уже не боюсь этого потока, он не раздавит меня и Бабусю, не раздавит, потому что расстояние между Бабушкой и потоком не уменьшается, а после второго рыка становится больше. Я кричу Бабушке сверху:

— Бабуся, у меня всё хорошо!

Она кивает головой, и я почему-то думаю, что она сейчас смотрит на них очень страшными глазами — и они боятся к ней приблизиться!

И тут я первый раз смотрю на небо — оно пылает от света прожекторов, везде висят дирижабли с портретами Сталина, с цифрой 800 и ещё чем-то. Я опять смотрю вниз на Бабушку — там ничего не изменилось, расстояние между ней и потоком осталось прежним. Смотрю на спуск — на нём никто не стоит. Но на нём что-то есть — там, ниже. Я вглядываюсь пристально, не понимаю, что лежит, а потом понимаю, разглядела: метрах в пяти от меня, может — чуть больше, головой ко мне лежит маленький худой мальчик. Он лежит неподвижно, а изо рта у него идут большие кровавые пузыри. Его тело не похоже на тело, оно похоже на шкурку с головой, из которой идут кровавые пузыри. Я говорю:

— Бабуся, там мальчик, у него пузыри изо рта, я пойду посмотрю — надо что-то сделать!

Бабушка говорит чужим голосом:

— Никуда от меня не отходи! А ему ты помочь не сможешь: здесь «скорой» не проехать и вызвать её мы не можем!

Я ничего не понимаю! Не понимаю, как он сюда попал? Почему?! Кто это сделал?! Я всё время смотрю на него, и приходит такая мысль: он умирает? Они раздавили его и выбросили сюда умирать! И ему ничем нельзя помочь? Огромная толпа взрослых раздавила маленького мальчика, вместо того чтобы спасти его, поднять наверх, нести на своих руках и плечах, — ведь вас так много! А вы раздавили его и выкинули, умирающего! Я ненавижу вас! Не смейте хохотать, смеяться и праздновать!

Не могу оторвать глаз от кровавых пузырей, идущих изо рта. И мне кажется, что плечи его немножко шевелятся. Он такой худенький, наверное, мой ровесник, но от него осталась только шкурка и пузыри. Я смотрю то на плечи, то на пузыри — ничего больше не вижу! Я не понимаю, сколько времени прошло, перестала его чувствовать, — пузыри становятся меньше, я знаю: он умирает. Не могу оторвать от него глаз — и вот уже пузырей нет. Пристально и сильно смотрю на плечи — они не шевелятся. Всё!

Стою на этом спуске, ничего не хочу видеть, в голове то совсем пусто, то какая-то буря ненависти и отчаянья! Смотрю вниз на Бабушку — и она тоже смотрит на меня.

— Деточка, спускайся ко мне, — просит она.

Я спускаюсь к ней на плечо и спрыгиваю на землю — около нас мало людей.

А было много! Слишком много!

— Народ уже расходится, немножко подождём и тоже домой пойдём, — говорит Бабушка и обнимает меня.

У неё очень тёплая рука и тёплое тело — я как будто засыпаю, окружённая теплом, но это я просто греюсь и прячусь в тепле. Недолго. Я опять начинаю думать и думаю о том, что нам очень далеко идти домой. И мне кажется, что у меня нет сил, что я могу не дойти до дома.

— Ну вот, почти все разошлись! И мы сейчас с Божьей помощью домой пойдём, — говорит Бабушка спокойно и ласково.

Она что, мысли читает? Я поднимаю голову, смотрю на Бабушку, она кивает головой, берёт меня за руку, и мы идём вдоль спуска. Доходим до места, где умер мальчик, — там никого нет.

— Он здесь лежал, головой ко мне! — говорю.

— Может, ему стало лучше и его в больницу свезли — толпы уже давно нет, — говорит Бабушка, хочет мне внушить, что всё с ним совсем неплохо.

Я опускаю голову — мне так тяжело!

— Бабуся, пошли домой! — прошу, вынимаю руку из её руки и медленно иду вперёд.

Дома я думаю только об одном: не подходите ко мне, не говорите со мной, не спрашивайте ничего, я хочу скорее лечь, а когда я открою глаза, будет уже другой день.

Машинально мою руки. Ко мне подходит Мама:

— Нинуша, пойдём в столовую — надо выпить сладкого чая и что-то съесть!

— Мамочка, — прошу, — ничего не надо — только лечь!

— Нет, родная! — Мама берёт меня за руку и почти силой заводит в столовую и сажает на моё место.

На своём месте сидит Папа, Мамочка садится на своё, больше никого. Как хорошо, можно не разговаривать. А передо мной стоит чашка чаю и кусок хлеба с маслом. Отпиваю немножко чаю, откусываю кусок хлеба, жую, глотаю. Нет вкуса, только понимаю, что чай сладкий.

Смотрю на Папу и на Маму — у них очень серьёзные лица, я чувствую, они всё знают и понимают, они не будут мне говорить, что он жив и что всё будет хорошо, они не будут меня утешать и говорить мне глупости!

— Они его раздавили и выкинули на спуск! — говорю вдруг. — Сначала были большие кровавые пузыри, потом они стали меньше, меньше, а потом плечи уже не шевелились. А я стояла совсем рядом, очень близко — и не смогла помочь! И не смогла спасти!

— Нинуша! Самый страшный зверь на свете — это толпа! — Мама смотрит сквозь меня, она видит эту толпу. — Можно ничего на свете не бояться, но толпу надо избегать. Бедный мальчик!

— Ты не могла помочь и не могла спасти! В той ситуации и взрослый ничем бы не смог ему помочь! Мартышка, — просит Папа, — перестань об этом думать и видеть это! Допей чай — это надо, он сладкий. И быстро ложись!

— Я кровать тебе разложу! — И Мама встаёт.

— Нет-нет! Я сама! — Встаю.

Мама с Папой быстро ко мне подходят, обнимают меня вдвоём, целуют в голову, я глажу их по рукам и быстро ухожу.

В детской Мишенька спит — больше никого. Как хорошо, что никого нет, надо скорей вынуть из стенного шкафа эту проклятую раскладушку. Как долго её надо раздвигать, натягивать! Неужели у меня никогда не будет нормальной кровати! Я начинаю рыдать, я рыдаю тихо, чтобы не напугать Мишеньку. Наверное, он был один — его родители потеряли в толпе или Мама его потеряла. Нет, его просто вырвали из её руки, а потом раздавили! А может, с ним была бабушка и она не смогла так страшно зарычать, чтобы спасти его? Раздавили, подлые, — как я вас ненавижу! Папа сказал: «Перестань об этом думать и видеть это!» Надо быстро ложиться. Слёзы мешают мне видеть, и я делаю всё очень медленно. Никак не могу натянуть парусину на эти железки! Сделала, быстро разделась, легла.

Слышу страшный звериный рык — и вот я уже нормально дышу на этом каменном спуске, худенький мальчик так близко от меня, а кровавые пузыри всё меньше и меньше! Я рыдаю, закрывшись одеялом, — он умирал, а я стояла совсем близко, дышала, но не могла ему помочь!

«Ты не могла помочь и не могла спасти!» Раз Папа говорит, значит, так оно и есть!

Я приподнимаюсь на локте, вытираю слёзы рубашкой, переворачиваю мокрую подушку на сухую сторону и падаю на неё.

Уймитесь, волнения страсти!

Мамочка нашла какие-то «очень интересные» ноты — она давно их найти не могла и вот нашла. Позвала нас троих, мы стоим у рояля.

— Девочки! Это трио, — говорит Мамочка. — А мы сейчас сделаем квартет! Я на рояле, Анночка с Эллочкой поют, а ты, Нинуша, на скрипке!

И даёт мне ноты. Я смотрю — так это же Глинка, «Уймитесь, волнения страсти!», мы часто поём этот романс. Но у меня в руках партия для скрипки. И только тут до меня доходит: я петь не буду, я буду на скрипке играть!

Мамочка меня спрашивает:

— Ну как, Нинуша, вдвоём твою партию пройдём или не надо?

— Я с листа буду, — говорю, — она простая!

Мы с Мамочкой играем вступление, и девочки начинают петь. Как это красиво — рояль, скрипка и два голоса! Конечно, это тот же романс, но какой он стал полнозвучный! Я играю и сама заслушиваюсь нашей музыкой. Скрипка с голосом — это очень красивое сочетание.

Спели и стали сами себе хлопать — ужасно смешно, но всем понравилось.

У девочек дела, они ушли, а я осталась. У меня такое странное чувство: вот хорошо бы ещё раз сейчас спеть, но пусть Ёлка на скрипке играет, а я буду петь. Но, кроме меня, дома никто играть на скрипке не умеет, так что нечего даже думать о таких глупостях. А я сейчас кое-что у Мамы выпрошу.

— Мамочка, — говорю просто, — давай «Слыхали ль вы…»!

— Давай! — соглашается Мамочка. — Я — Татьяна, ты — Ольга.

— Я — Татьяна, — говорю просительно. — Ты — Ольга.

— Ну Нинуша! — расстраивается Мамочка. — Мы уже с тобой договорились! У тебя низкий голос, а у Татьяны очень высокие ноты.

— Но я же спокойно их беру, — говорю я скромно.

— Да, — говорит Мама и расстраивается, — ты их берёшь, потому что у тебя большой диапазон. Но голос ты себе можешь сорвать именно этими высокими нотами. Вообще, в десять лет никто оперу не поёт!

— И я не пою, — говорю наивно. — Только один дуэт! Скоро мне будет одиннадцать!

Мамочка задумалась, смотрит на меня пристально, что-то решила.

— Хорошо, Нинуша! — говорит вдруг весело. — Ты меня знаешь — поёшь Татьяну последний раз. А после шестнадцати посмотрим!

Мамочка играет вступление, и мы поём: я — Татьяну, она — Ольгу.

Спели. Я Мамочку очень благодарила.

— Да! — вспоминает Мамочка. — Забыла тебе интересный разговор передать.

А разговор у Мамочки был действительно интересный — с Александром Сергеевичем. Сейчас он работает на двух работах — играет в оркестре Большого театра и преподаёт в нашей музыкалке. А с будущего года он будет ещё в Ипполитовском училище преподавать. И он сказал Мамочке, что сразу после моего окончания школы он года на два возьмёт меня к себе в училище, а потом «прямо передам на руки Янкелевичу в консерваторию».

— Вот такие дела! — сказала Мама и посмотрела на меня не как всегда. — А теперь к Мишеньке пойду.

Сижу в столовой, и в голове у меня какие-то завихрения. Вот где действительно «волнения страсти»! Что делать? Я так люблю петь, и все говорят, что у меня хороший голос, даже очень хороший, и редкий — потому что низкий. А в музыкалке все говорят, что у меня очень хороший звук на скрипке!

Я так сижу с этими завихрениями — а я их очень не люблю, эти завихрения, — и вдруг думаю: зачем сейчас об этом думать, мне ещё одиннадцать лет не исполнилось!

А потом, позднее, может, всё само… как-то сделается!

Обманули дурака

Скоро мой день рождения — 20 ноября 1947 года мне будет одиннадцать лет. Мамочка сказала, что у нас есть Папины «обязательные облигации», розыгрыш по ним как раз 20 ноября. И если какая-нибудь облигация выиграет, это будет мне в подарок.

И вот 20-е. Как всегда, всё было замечательно! Утром подарки на стуле — это всё-таки волшебство! Потом мы готовились к приходу гостей — Бабушка испекла много пирожков с разной начинкой, Мамочка сделала салат оливье, а мы с Анкой везде помогали.

А потом Мама посмотрела газету и сказала, что одна облигация выиграла. Сторублёвая облигация выиграла сто рублей — значит, у меня будет подарок — двести рублей!

Мамочка дала мне двести рублей. Я обрадовалась, потому что ещё тогда, когда Мама про это рассказывала, я решила, что, конечно, что-то выиграется — я в этом была уверена, и тогда я всем куплю подарки. И вот сейчас выигралось, и я стала придумывать, какие подарки я всем куплю.

Но надо купить шесть подарков, я понимаю, что двести рублей для шести подарков маловато! Целый день думала, потом решила, что это очень глупо — надо просто поехать в несколько магазинов и посмотреть, что там есть и сколько стоит.

Сначала пошла в магазин на Садовом, где мы Мамочке с Ёлкой чашку покупали. И ходить было нечего — всё очень дорого. Поехала на троллейбусе в Центральный универмаг — там чуть с ума не сошла, два-три подарка можно купить, но шесть — никак не получается. Ещё несколько дней думала и поняла: будет сложно, но время-то идёт! Значит, так: сейчас, пока не придумала ничего умного и правильного, куплю полкило зефира — его все очень любят! — и устроим вечернее чаепитие с зефиром!

Зефир стоит 50 рублей кило — значит, я истрачу 25 рублей, и у меня останется 175 рублей, ничего страшного! И на 175 рублей можно купить всем подарки, главное — хорошо всё обдумать и не спешить. Съездить ещё в несколько магазинов и, глядя на то, что там есть недорогое, но нужное человеку, всё распределить — деньги и подарки.

Купила на Мещанской в коммерческом магазине полкило зефира — и устроили мы вечернее чаепитие. Все сидели, радовались, ели зефир, запивали его чаем и рассказывали интересные и смешные истории.

Мамочка потом погладила меня по голове!

Уже декабрь, каждый день ездить в магазины я не могу — две школы! И я, когда нет музыкалки, всем говорю, что иду гулять, только Анночке говорю, что хочу всем сюрприз сделать к Новому году. Какой — не говорю, слово с неё взяла, что она никому не расскажет, она слово не нарушит, — и еду в магазин. Пока ничего не решила, не получается по деньгам, но ещё до Нового года есть время.

И вдруг в середине декабря вечером за ужином Мамочка говорит, что отменили карточную систему! В школе об этом говорили: карточки отменили — это очень здорово! Но ещё сказала Мамочка, что все деньги, которые есть у человека «на руках», будут обменивать один к десяти.

— Как это один к десяти? — спрашиваю.

— Предположим, было у тебя двести рублей на руках, не в сберкассе, — объясняет Мамочка, — теперь за неделю ты должна их обменять в сберкассе на новые деньги, но дадут тебе не двести рублей, а двадцать. — И Мамочка внимательно на меня смотрит.

— А цены? — спрашиваю и уже волнуюсь.

— Цены прежние, — говорит Мамочка.

Ух ты, какая неожиданность! Нет, гадость какая, думаю. Какое свинство — у меня было 175 рублей, а теперь будет 17,5?

— Так что же это получается? — спрашивает Ёлка и откидывает голову назад. — Изъятие денег у населения?

— Да! — отвечает Мамочка ей спокойно. — Но всех прошу, — и Мамочка смотрит по очереди на нас троих, — обсуждать это только дома!

— Опять людей ограбили! — говорит Бабушка и качает головой.

— Да, ограбили, — говорит Мамочка спокойно, но лицо у неё уже костяное, — и пострадают, как всегда, самые бедные.

— Девяносто процентов населения! — сообщает Ёлка.

А Папа всё время молчал и думал. Потом вдруг говорит:

— Бывали времена и похуже!

Это он про что, думаю? Какие времена были хуже?

Мамочка встаёт и говорит:

— Ужин окончен, все могут выйти из-за стола!

Идёт к себе в спальню, за буфет, а я за ней. Мамочка садится на кровать, берёт меня за руку и говорит:

— Нинуша, не в деньгах счастье! Не расстраивайся, я понимаю, что ты хотела всем на Новый год сделать подарки!

Я просто обалдела — откуда она это знает и как она это поняла?

— Осталось у тебя семнадцать пятьдесят — на это сейчас ничего не сделаешь! Но ты уже сделала самое главное — зефирный ужин! — Мама меня обнимает.

— Я так себя ругаю! — жалуюсь ей. — Ведь я на эти деньги могла столько всего вкусного купить ещё, а я всё думала и думала!

— Больше вкусного, меньше вкусного — не важно! Важна твоя любовь ко всем. Иди, родная, уже поздно!

Мишенька спит, Бабуся на кухне, а мы с Ёлкой ругаем «тех, кто это сделал». Я составляю раскладушку и ругаюсь, чертыхаюсь и говорю, что всё это страшное свинство! Ёлка тоже что-то шипит и говорит, что это жуткое свинство!

Анночка сидит у себя на кровати в ночной рубашке, непонятно о чём думает, потому что у неё очень ясное, даже немножко улыбающееся лицо.

И вдруг говорит приветливо, как-то очень по-детски:

— Обманули дурака на четыре кулака!

Мы с Ёлкой сначала замерли, а потом начинаем тихо хохотать.

— Но не на четыре, — хохочет Ёлка, — а значительно больше!

Фотография с этажерки

Вообще, в последнее время мне многое не нравится!

Папа с Мамой как-то незаметно стали называть друг друга Папа и Мама! Раньше они были Мышка и Ёжик, Жоржик и Вака! Ведь они не папа с мамой друг другу? Тогда почему?!

Папа часто стал уезжать очень надолго — я знаю, что это по работе, но мне же тоже с ним хочется поговорить!

Потом, наше правительство, как сказала мне Ёлка, ограбило собственный народ — это вообще понять невозможно!

Папа сказал, что «были времена и похуже».

И ещё куда-то пропала фотография с Маминой этажерки — и мне кажется, что она не просто так пропала.

Эту фотографию балерины на одной ножке с правой рукой, закинутой за голову, я помню ещё до войны. И тогда же, до войны, я помню, Мама часто брала её в руки и смотрела на неё. И когда мы вернулись из эвакуации, фотография была! А потом, года два назад, она пропала.

Я помню, как-то раз, ещё давно, когда она стояла на этажерке, я спросила:

— Мамочка, кто это?

Мамочка ответила:

— Олечка Малеина, лучшая подруга в моей жизни! Мы с ней в Ленинграде в балетном училище учились.

Мамочка рассказывала ещё тогда, что она училась в балетном училище, потом порвала себе связку на ноге и ушла из училища.

— А где эта Оля сейчас? — спросила я.

— Она ещё до моего ухода уехала с семьёй в Прибалтику, по-моему, году в двадцать втором.

И как-то разговор оборвался, и потом я об этом забыла, а недавно вспомнила. И вот сейчас самое время спросить.

Сегодня каникулы. Мамочка водила нас всех троих на «Лебединое озеро». Балет — это настоящее волшебство, но в нём есть одно коварство — чем дольше ты смотришь балет, чем ближе к концу, тем увереннее тебе кажется, что ты тоже так можешь — и бежать на носочках, и прыгать, и крутиться на одной ноге — фуэте называется, — ведь всё, что они делают, это так просто, это легко, воздушно, захотят — вообще улетят! Но я так совсем не думаю, а чувство есть!

Пришли домой, и вот как кстати, что мы на балете были, сейчас я спрошу, а то всё забываю или почему-то не получается спросить у Мамочки, куда делась фотография с её этажерки.

Сейчас потихоньку, с балетного училища, всё выясню.

— Мамочка, а тебе нравилось в балетном училище? — спрашиваю.

— И да и нет. — Мамочка как-то очень задумчиво говорит. — «Да», потому что через три года ты уже что-то можешь и тебе начинает казаться, что можешь всё — уже владеешь телом — я уже владела! А «нет» — обстановка тяжёлая, плохое образование, там своя школа, и мы в неё ходили, но очень слабое общее развитие. Потому что всё время и силы — на балет!

— А вот эта Уланова сегодня была Белым лебедем, — спрашиваю, — где она училась, ты не знаешь?

— В этом же Ленинградском училище. По специальности она, по-моему, в младших классах училась у своей матери — та была у нас преподавательницей, а с пятого класса её, естественно, взяла к себе Ваганова. Но в общеобразовательной мы учились в одном классе.

— И как она? — Это очень интересно, потому что все её хвалят, а мне она почему-то не очень понравилась — сама не знаю пока чем.

— Неглупая была девочка, — кивает головой Мамочка. — Но неприятная!

— А там были приятные? — Наконец-то я добралась до нужного.

— Да! Да! Там я познакомилась с Олечкой Малеиной! — Мамочка улыбается и грустит. — Она была милая, умная, добрая, очень талантливая — мы с ней сразу полюбили друг друга.

— И что потом, куда она делась, я её никогда не видела! — Хотя знаю, что она уехала в Прибалтику, в Литву.

Некрасиво, конечно, с моей стороны, ведь я это знаю. Но мне надо знать больше, а то последнее время вокруг одни «диваны»!

— Она с семьёй уехала в Прибалтику, там окончила балетное училище и стала примой-балериной в Каунасском театре. И стала Олей Малеинайте — я думаю, что это и была её настоящая фамилия! — Мамочка улыбается и волнуется. — Мы с ней очень долго переписывались, она присылала мне свои фотографии, мы очень любили друг друга. И никогда у меня не было и не будет подруги лучше или даже похожей на неё!

— А раньше на этажерке была её фотография на одной ножке. Почему ты её убрала? — я спросила и вдруг очень волнуюсь, потому что понимаю, что это что-то очень тяжёлое и неприятное.

Мамочка думает, лицо серьёзное и строгое.

— Так надо было, Нинуша, — говорит Мама серьёзно. — Папа сейчас на очень важной работе. На важной и секретной! Ты помнишь, что я вам говорила?

— Да, — говорю, — помню! Если соседи или в школе спросят, а где твой папа, ответить: «Он в командировке». Они спросят: «А где эта командировка?» — мы говорим: «В Лимонии!» Тогда они могут спросить: «А где эта Лимония?» — и мы отвечаем: «В Лимонии!» — Я немножко думаю и потом спрашиваю робко и уже понимаю, что зря спрашиваю: — Но, Мамочка, при чём здесь эта фотография?

— Нинуша, чем меньше человек знает в нашей ситуации, тем лучше. — Мамочка уже очень спокойна, но очень серьёзна. — Вроде бы и ни при чём, но при неблагоприятных обстоятельствах может стать лыком в строку. Тогда вся семья под ударом. И прошу тебя: ни с кем об этом не разговаривай!

— Конечно, не буду! — говорю очень уверенно. Зачем, думаю, затеяла этот разговор? А потом вдруг как-то сорвалось с языка: — Это «диван»?

— Хуже! Значительно хуже! Я потом это тебе объясню, когда — не знаю, но обязательно объясню!

Я вижу: Мама расстроена, но не так, как когда мы что-то не так делаем, а совсем по-другому. Она рассеянно кивает мне головой, я говорю:

— Хорошо, Мамочка! Я побежала! — И бегу на кухню к окну — на нём очень красивые узоры из снега, инея и льда.

— Любуешься? — спрашивает Бабушка.

— Да, Бабусь! Красиво!

А сама не могу ничем любоваться — очень расстроилась из-за того, что это «значительно хуже, чем „диван“»! И Папа сказал: «Бывали времена и похуже!» Это он в декабре сказал, когда «наше правительство ограбило свой народ».

У нас дома, в нашей семье, всё, как всегда, очень хорошо!

Но вот там, где-то вокруг нас, что там происходит? Что там происходит, я не понимаю. Мне не по себе. Я не хочу об этом думать, но думается!

Что там такое происходит — хуже, чем «диван»?!

«Москва 1937»

У нас потрясающее событие и потрясающая новость: Папке дали новую квартиру! Мамочка сказала, что это не квартира, а хоромы! Сейчас конец февраля, а переезжать мы будем туда в начале апреля.

Вчера Мамочка собрала нас троих за столом и сказала сначала, что мы будем готовиться к переезду уже сейчас, без спешки. Мне очень стыдно быть такой эгоисткой, но я не могу ждать, когда Мамочка всё про квартиру будет рассказывать, и спрашиваю:

— А у меня там будет своя кровать?

— У тебя там будет не только своя кровать! — говорит Мамочка радостно и гордо. — У тебя там будет тумбочка напополам с Анночкой и твой личный большой письменный стол. И у Эллочки будет письменный стол, и у Анночки.

Мы чуть с ума не сошли от радости — стали кричать «ура!» и хлопать в ладоши.

— Теперь, девочки, о деле!

И Мамочка распределила обязанности: Анночка сортирует игрушки в коробки, которые даст Мама, я занимаюсь книгами — связываю их верёвкой штук по семь-восемь, в зависимости от толщины, в пачки, а пачки кладу одна на другую около стенки и часть — в шкаф. А Мамочка с Ёлкой упаковывают бьющиеся вещи.

И вот сегодня после обеда музыкалки у меня нет, и я думаю, пора начинать делать пачки — хоть полчаса, а поработаю. Открыла письменный шкаф — ух ты, как книжек много! Сразу решила: начну сверху — это самое трудное, а я люблю начинать с трудного, чтобы потом было легче. Всё у меня есть — и верёвка и ножницы. Стала делать пачки — первые две пачки долго делала. Потом поняла: надо, когда первый раз верёвкой обвязала и затянула, натяг не ослаблять — а я делаю это на Папкином столе, — до низа верёвку натянуть, пальцы подсунуть вместе с верёвкой, а потом раз! — и быстро её перевернуть. И пачки стали нормальные, и работаю быстрее!

Книжки все взрослые и стоят ко мне корешками. Вдруг на середине полки у самой стенки стоит спиной ко мне какая-то, как мне кажется, странная детская книжка — может, она кажется мне странной, потому что «странно» стоит!

Я тянусь, достаю её — она тоненькая, я переворачиваю — на ней написано: «Лион Фейхтвангер» — это автор, я его не знаю, и название книжки — «Москва 1937». Почему 1937-й? — такая у меня непонятная мысль. И сразу вспоминаю случай с Чинаром, как он меня тогда выручил и как Мамочка потом говорила Бабушке: «Но тогда думала — тридцать седьмой год, страх…»

Я иду к Мамочке — она за буфетом на их кровати что-то упаковывает — и показываю ей книжку.

— Она как-то странно стояла. Почему?

Мамочка берёт книжку, кладёт её к стенке на кровать лицом вниз, прислоняется к кровати, смотрит сквозь меня и говорит:

— Нинуша, ты уже большая, ты знаешь, что такое «враг народа» и «запрещённая книга»?

— Знаю! — говорю, но почему-то мне становится немножко холодно.

— Это запрещённая книга — её не так давно запретили, изъяли из всех библиотек, — у Мамочки такой уставший голос, как во время эвакуации, — и если кто-нибудь из посторонних узнает, что она у нас есть, наша семья может разрушиться.

— Как… разрушиться? — У меня мурашки по спине побежали.

— Папу и меня посадят в тюрьму, Эллочку — ей уже четырнадцать лет — тоже посадят, тебя, Анночку и Мишеньку отдадут в специальный детдом для детей «врагов народа». Бабушку в лучшем случае просто выгонят из квартиры!

— А эту книжку написал что, «враг народа»? — Но я по Мамочке вижу и понимаю: мы подходим к чему-то ужасному, очень тяжёлому, что почти невозможно вынести — я боюсь это слушать, но знаю, что это трусость и я должна всё узнать!

— Нет! Её написал известный немецкий писатель, он написал там очень много хорошего о нашей ужасной и несчастной стране!

Я вздрагиваю при слове «ужасной», а Мамочка такая бледная, такая уставшая, что мне страшно!

— А почему её запретили? — И я беру Мамочку за руки — они очень холодные.

— Её у нас в стране печатали и читали лет десять. Но там есть две маленькие главы — одна называется «Культ Сталина», вторая — «Сто тысяч портретов человека с усами». В прошлом году её запретили.

Я обнимаю Маму — мне очень страшно, и я говорю тихо, шёпотом ей на ухо:

— Мамочка! Давай я пойду и очень незаметно выкину её на помойку!

— Нинуша, не волнуйся, родная, и ничего не бойся! — У Мамочки уже обычный голос и руки стали немножко теплее. — Никуда ничего выкидывать не будем — это значительно опаснее, чем то, что она будет по-прежнему лежать у нас в шкафу. Сзади! — И Мамочка вдруг улыбается. — Твой Папа сейчас очень нужен нашему государству и нашей власти, потому что он возглавляет такую важную работу для нашей страны, что мы с тобой даже представить себе этого не можем! Никто просто так у нас делать обыск не будет, если только ты случайно кому-то это не расскажешь.

— Мамочка! Я так люблю нашу семью — я же не сумасшедшая!

— Нет, ты умная, хорошая, смелая девочка! Ты никому ничего не будешь рассказывать, но ты ничего не будешь бояться! — И Мама смотрит мне в глаза. — Всё у нас тогда будет хорошо! А сейчас поди приляг на Бабушкину кроватку широкую, возьми хорошую книжку и почитай — отвлекись!

— А Сталин, Мамочка… он… знает? — спрашиваю и боюсь услышать ответ.

— Всё знает! Абсолютно всё!

— Я пойду, — говорю, — поваляюсь, почитаю.

— Иди, родная, всё у нас будет хорошо!

Я беру какую-то книгу, ложусь на Бабушкину кровать, делаю вид, что читаю, чтобы со мной никто не разговаривал. И вспоминаю 800-летие Москвы, маленького мальчика, кровавые пузыри. А ведь у Квитко написано в стихотворении, что Сталин спасёт тебя, где бы ты ни был — в лесу, тундре или на море! А мы были совсем рядом с Кремлём — почему же Сталин не спас его? Значит, это всё обман! Всё обман! Какой уж там «диван»!

Значит, есть моя семья, немного близких друзей и родных, есть просто хорошие люди — и есть они.

Они могут изъять у тебя деньги, которых у всех и так немного. Они могут сказать, что ты «враг народа», как Лялин папа, и посадить тебя в тюрьму. О ни могут разрушить твою замечательную семью из-за какой-то маленькой книжечки! А Мамочка должна была убрать фотографию своей любимой подруги. Они стерегут нас, но не охраняют, а хотят поймать и сделать с нами что-то ужасное! Но зачем им это нужно?

Я почему-то очень устала, чувствую, сейчас засну, а я днём никогда не сплю — только если воспаление лёгких. Посплю!

Бросаю к стенке книгу, накидываю на себя одеяло, свисающее с кровати, и закрываю глаза!

Новая квартира

Ура-а-а! Мы на новой квартире! Папка четыре дня перевозил на грузовике вещи, и ему помогали его «мальчики» с работы, — по-моему, он их любит и они его тоже — нашего Папку невозможно не любить! Потом он перевёз туда Мамочку с Ёлкой и умчался в свою «Лимонию»!

Мамочка за два дня перевезла со старой квартиры на новую сначала меня, а потом Бабусю с Анночкой и Мишенькой.

И оказалось, что это не просто квартира, это две двухкомнатные квартиры. Папа не успел, и Мамочка вызвала кого-то, чтобы «прорубить» дверь между квартирами, а пока мы ходим из одной в другую через лестницу — это очень смешно!

Пришли двое мужчин — один немолодой, другой молодой. Долго курили, но потом прорубили отверстие в стене по Папиной линии, вставили туда дверь, вокруг замазали и чем-то закрасили. Мамочка пришла «принимать у них работу» и меня с Ёлкой взяла.

Дом этот строили пленные немцы. Комнаты очень красивые: потолок с лепниной и на стенах красивый бордюр с колокольчиками и листиками.

Дверь сделали, но вокруг гора чего-то непонятного и просто мусора. И Ёлка показывает Мамочке — они испортили бордюр над дверью, но его почти полностью можно восстановить.

— Попрошу вас унести всю эту гору мусора и восстановить бордюр! — говорит Мамочка пожилому мужчине — оба работают в нашем доме.

— Обижаешь, хозяйка! — улыбается пожилой. — Сейчас всё вынесем — не тебе ж таскать! А филёнку, — он покачал головой, — филёнку оттяну завтра с утречка. Да, — и он так уверенно сказал, — завтра приду оттяну филёнку!

Квартира потрясающая, но местечко, куда нас Папка завёз, «на краю света», как сказала Ёлка. Во-первых, набережная Максима Горького вообще на город не похожа: набережной нет, всё как-то изрыто, дороги тоже нет — машины подъезжают с улицы Осипенко. А около нашего дома, почти вплотную, стоят несколько маленьких страшненьких деревянных домиков. Кошмар!

Вышли мы на Осипенко — у меня прямо сердце сжалось: разве это улица? Вся в булыжнике, трамвай — ды-ды-ды-ды-ды! Перепрыгнуть её можно в два прыжка. А Первая Мещанская — такая красивая, такая широкая! Прошлись по магазинам — они все очень маленькие, только «серый» оказался побольше, его почему-то все называют «военный». Но в магазинах есть всё то же, что есть на Мещанской.

Ёлка хмурится, расстроена, а я вдруг вижу на прилавке её любимые конфеты.

— Ёлка, посмотри, — говорю, — леденцы в шоколадной пудре!

Ёлка обрадовалась, засмеялась, и мы сразу купили немножко леденцов. Но я понимаю: она не леденцам радовалась, я её очень понимаю!

Анночка сказала, что ей здесь нравится, мы с Ёлкой переглянулись и сказали: да-да!

Когда мы вернулись домой, я всё-таки немножко, совсем немножко, пожаловалась Мамочке. Она так смеялась!

— Нинуша, ты не представляешь себе, какая здесь будет чудная набережная! Маленькие домики снесут, землю всю сровняют, заасфальтируют, реку возьмут в гранит, посадят много деревьев — это будет одна из самых лучших набережных Москвы! — Она задумывается и говорит, но, по-моему, не мне: — Я всегда мечтала жить на набережной — ничего, что это не Нева, всё равно — моя мечта сбылась!

Папа приехал из своей «Лимонии», сказал, что ненадолго, скоро опять уедет. Но сказал, что завтра сведёт меня в новую школу, — Ёлка доучивается этот год в старой, 609-й. Посмотрел дверь, покачал головой.

— Мастер сказал, что придёт завтра с утречка, чтобы оттянуть филёнку, — докладывает Мамочка.

— А когда это было? — спрашивает Папа.

— Недели две назад! — смеётся Мамочка.

Квартира, конечно, потрясающая! Из-за того, что их две, у нас получается две кухни; из кухни, выходящей окнами на набережную, сделали Папин кабинет — там уже стоит его письменный стол, скоро уберут плиту, а раковину оставят — так Папка захотел. А настоящая кухня выходит на другую сторону — прямо на завод шампанских вин. Рядом с кухней комната — там живут Бабуся с Мишенькой. Из нашей огромной комнаты — если выйти на балкон, почти под нами «шампанские вина», — если встать в левый угол балкона и высунуться, видны часы на Спасской башне — это куранты, а в воскресенье слышен их звон. Это здорово! Из своей кровати я могу Анку взять за руку, а Ёлку за ногу и сказать им «спокойной ночи!». И ещё, прямо напротив, на Осипенко, две школы — женская и мужская. Но на набережную выйдешь — кошмар!

В общем, место ужасное, а квартира прекрасная — получились стихи!

Завтра пойду в новую школу — Папка поведёт. Уже конец апреля. У меня такая интересная мысль: первая школа была плохая, вторая — вполне приличная, значит, эта — очень хорошая!

Я всё время вспоминаю, что Мамочка говорила про набережную — наверное, так и будет. Самое замечательное, что сбылась её мечта — она всегда мечтала жить на набережной, но это не Нева, а Москва-река!

Может, она теперь и Москву полюбит, как я её люблю?

Новая школа

«Срочно явитесь в комендатуру!» — закричало у меня в голове, и я подскочила. Смотрю — сижу на кровати, где — не понимаю. Справа Анка сидит на кровати — на меня таращится, слева Ёлка лежит с открытыми глазами. Будильник стоит рядом на тумбочке — шесть часов на нём!

Ой, это же новая квартира!

«Дежурный! Срочно явитесь в комендатуру!» — мужской голос грозно приказывает, по-моему, из всех репродукторов Осипенки.

— Они что, с ума сошли? — И Ёлка тоже подскочила на кровати. — Шесть утра — орут на весь город!

«Солдат Селиванов! Срочно явитесь в комендатуру!» — завопила вся Осипенко. У нас на Мещанской никто так по утрам не орал.

Сидим слушаем — вроде больше не кричат. Ещё целый час можем поспать.

— Девочки, — говорю, — давайте быстренько поспим. — И на подушку.

«Солдат Селиванов! Срочно явитесь в комендатуру!» — рявкнул кто-то у меня над ухом.

Я подскочила, смотрю — девочки сидят, на будильнике шесть часов десять минут.

— Солдат Селиванов явно дрыхнет! — сердито говорит Ёлка. — Так что нам поспать больше не удастся.

— Чёрт бы его побрал! — говорю. — Мне сегодня в новую школу! Нет, девочки, — говорю уверенно, — никакой солдат Селиванов не помешает мне сейчас ещё поспать! — И падаю на подушку.

Открываю глаза. Папа стоит, смотрит на меня, улыбается. Я подскакиваю на кровати — Анки и Ёлки нет, на будильнике десять часов!

— Папка! — Я в ужасе. — Мы в школу опоздали!

— Мы никуда не опоздали, — говорит Папа очень уверенно. — Если бы ты там училась, ты бы опоздала из-за солдата Селиванова. Но ты там ещё не учишься. А я тебя могу привести в школу когда угодно — мало ли какие у меня дела!

— Как здорово, Папка! — Я хватаю, трясу его руку — он смеётся.

— Вставай, умывайся, завтрак на столе — пойдём в новую школу определяться!

Мы идём в новую школу. Переходим через горбатый мостик.

— Какой симпатичный! — радуюсь.

— Зимой он тебе таким не покажется, — говорит Папа.

— Пап, тут перила!

Переходим улицу, которая называется Новокузнецкая, по ней ходит трамвай.

— Ты уже взрослая, не буду тебя учить, как переходить улицу, по которой ходит трамвай, — говорит Папа серьёзно, но мне кажется, что учить всё-таки собирается.

— Пап, мне одиннадцать лет, я уже по всему городу одна езжу, — говорю ему так спокойно и рассудительно. — Ты лучше объясни, откуда здесь взялись эта комендатура и солдат Селиванов!

— От нас в трёхстах метрах в сторону Устинского моста — штаб военного округа Москвы. На Осипенко много военных казарм — отсюда комендатура и солдат Селиванов.

А вот и новая школа — № 528, по-моему, она ещё лучше 609-й! Вошли в школу и прямо к завучу. У Папы теперь два костюма — один расходный, другой праздничный. Сегодня он в праздничном, на пиджаке — лауреатская медаль и планки от орденов и медалей. Папа не любит ходить с наградами, но им «настойчиво рекомендовали в общественных местах появляться с наградами».

Папа стучится, заходим в кабинет. В кабинете сидит мужчина и курит трубку. Увидев Папу, сразу встаёт ему навстречу — они жмут друг другу руки, что-то говорят, а я, хоть и знаю, что это неприлично, разглядываю его, не могу глаз оторвать. Мужчина в военной форме, но без погон, на нём высокие чёрные кожаные сапоги, он курит трубку — правда, сейчас, говоря с Папой, положил её куда-то. Он немолодой, очень маленького роста, но думаю, что не злой и не вредный. На кого он так похож?

— Скажите, — и голос у мужчины очень просительный, — а Шнирман Александр Львович, он случайно вам не родственник?

— Он мой родной старший, вернее старший средний, брат! — Папа удивлён.

Завуч, а зовут его Самуил Григорьевич, бросается на Папу, трясёт ему руки, и лицо его, по-моему, всё лицо дрожит от волнения.

— Я с Александром Львовичем четыре года проработал! Здесь госпиталь был во время войны, он у нас главным врачом был, а я завхозом! — От волнения он опять начинает курить. — В самом начале войны он был очень сильно ранен — едва выходили!

— Да! — говорит Папа, но не говорит, что это он его «выхаживал».

— Его комиссовали и назначили в наш госпиталь главврачом. Он такой умный, такой образованный и порядочный! — Последнее Самуил Григорьевич говорит прямо с почтением.

А у меня в это время столько быстрых мыслей в голове: дядя Шура здесь работал четыре года, а я сейчас здесь буду учиться! Война и мирная жизнь. Я совсем забыла про войну, не в том смысле, что забыла, а в том, что почти не вспоминаю. И вот, в этой школе был госпиталь, как в «Мадриде»! Замечательно, что война закончилась, а я буду учиться в бывшем госпитале, где дядя Шура, которого я люблю, был главврачом!

Идём по коридору, останавливаемся около одного из классов, заходим туда. Девочки встают, учительница волнуется, Самуил Григорьевич поднимает руку и очень смешно и важно говорит:

— Садитесь!

Девочки садятся.

— Привёл вам новую подругу. Шнирман Нина! — Он показывает на меня рукой. — Будет с вами учиться. У неё Папа — лауреат, а дядя — очень умный!

От такого «представления» я чуть не захохотала, но, наверное, так улыбнулась, что многие девочки тоже улыбнулись. Я смотрю на них и думаю: хорошие девочки, будем дружить. Как здорово!

Папа привёл меня на четвёртый урок, а когда кончился пятый и все стали собираться домой, я вдруг решилась и сказала громко:

— Девочки! Кто живёт в районе улицы Осипенко, поднимите, пожалуйста, руку! — Сразу три девочки подняли руки, и тогда я сказала: — Пошли домой вместе!

Мы идём домой вчетвером — Таня, Маша, Женя и я. Обо всём говорим, хохочем, я рассказываю про старые школы. Доходим до Осипенко. Тане надо идти по Осипенко в район «серого» магазина. Женя живёт в доме «водников» — он торцом выходит на Осипенко, а Маша — в маленьком домике прямо за ним. Я говорю:

— Сегодня я пойду с Женей и Машей, а завтра с Таней! Вот такой у нас будет график, согласны?

И мы все смеёмся и радуемся!

Иду уже одна по набережной — весь сегодняшний день вспоминаю то быстро, то медленно. У меня здесь будут подруги — это чудесно! И одна мысль меня просто останавливает: Самуил Григорьевич не похож, но хочет быть похожим на Сталина. Смешно. И глупо! Значит, вот о чём в той маленькой главе «Культ Сталина» из маленькой книжки «Москва 1937». И вдруг всё это как-то от меня отдалилось — вижу, но издалека!

Я стою на набережной, смотрю на наш дом — он красивый, — на речку, на другую сторону реки. А у меня в груди, в голове и вокруг меня какая-то лёгкая, изумительная радость — мне так хорошо!

Может быть, это весна?!

Подсмотрела

Правильно Мамочка сказала: это не квартира, это хоромы. Из-за того, что тут две квартиры, у нас не четыре комнаты, а пять — Папин кабинет сделан из второй кухни. И две ванные, и две уборные! Теперь мы вчетвером уходим утром почти в одно время — Папа на работу, а мы в школу. И если учесть, что некоторые, не указывая пальцем, невозможно долго умываются, то две ванные нам очень-очень пригодятся!

Сегодня после школы мы ходим по квартире — по-моему, мы втроём не в себе, но Мамочка — в себе! Она нам рассказывает, что где будет стоять, и мы сходим с ума от радости. А потом идём и сидим в столовой-гостиной, там уже почти всё есть, кроме стульев. Мы сейчас сидим на креслах и старых венских стульях, а Мамочка говорит, что скоро будут новые стулья — одинаковые, и надо подкараулить в магазине «вертушку» для рояля. Мамочка говорит, что Папа через несколько дней уедет в «Лимонию», а когда вернётся, всё это будет! Да, и в этой комнате никто не спит — у Мамочки с Папой своя спальня!

Скоро будет ужин — мы сидим в нашей комнате. Сейчас здесь только три кровати, две тумбочки и бельевой шкаф, а будет ещё три письменных стола, тахта — это такой диван, — шкаф для книг и шкаф для платьев.

Сидим на своих кроватях — все чем-то заняты. Я Джека Лондона читаю — так пишет, что сердце замирает. Слышу звонок в ту дверь — там всегда Папка приходит. Я вскакиваю и бегу его встречать. Прибегаю в ту прихожую — там темно, я сразу, ещё в коридоре, останавливаюсь, потому что вижу: Папа с Мамой стоят неподвижно в темноте, Папа обнимает Маму, а Мамины руки и голова у него на груди. Кажется, что они замерли — совсем неподвижны!

Я тихо-тихо задом иду на цыпочках, задом вхожу в столовую, поворачиваюсь, так же тихо захожу в нашу комнату, сажусь на кровать и беру книжку. У меня сильно и быстро бьётся сердце — чувствую, Ёлка на меня смотрит, тогда я как будто прямо впиваюсь в книжку. Мне немножко стыдно, что я подсмотрела, но ведь я не нарочно — случайно получилось!

Значит, вот она — самая важная и прекрасная тайна взрослых: они стоят в прихожей, прижавшись друг к другу совсем неподвижно. Никуда ничего не ушло — они по-прежнему Мышка и Ёжик, Жоржик и Вака!

Почти девятнадцать лет назад они ехали из «Норда» в открытой машине, а у Мамочки в руках был букет астр, подаренный ей Папой.

И сейчас они стоят в тёмной прихожей, стоят совсем неподвижно…

Папа обнимает её и прижимает к себе.

А Мамочка положила голову и руки ему на грудь!

Я счастлива каким-то огромным, разлившимся вокруг меня счастьем!

Потому что это — ЛЮБОВЬ!!!

Иллюстрации

1945

Нина.

Нина делает стойку.

Соревнование — прыжки в мешке.

Алёша и Анночка.

Приз, полученный Ниной за 1‑е место в конкурсе пения.

Маме пишет из ссылки Володя Петропавловский, друг детства и юности.

Детский праздник. 20 ноября — день рождения Нины. За столом: Анночка, двоюродные сестры Алла и Белла, Нина, подруги по двору Лена и Дагмара, Элла и Инна Садовская.

Анночка.

Эллочка с Мишенькой на руках.

1946

Платок, обвязанный Ниной в подарок Маме на день ее рождения.

Платок, обвязанный Эллой.

Вот такой большой велосипед подарили Эллочке Папа с Мамой.

Нина и Элла во дворе своего дома на 1-й Мещанской.

Праздник. Слева направо: Элла, дядя Миша (Михаил Александрович Садовский), Мама, Папа, неизвестная женщина, дядя Серёжа (Сергей Львович Соболев), тётя Зина (Зинаида Николаевна Садовская), тётя Ася (Ариадна Дмитриевна Соболева), неизвестный мужчина.

Пионерский лагерь «Поречье».

Родительский день.

Нина, Анна и Элла с Папой.

Мишенька.

У рояля.

Печатает на Папиной пишмашинке.

Мама и Нина с новым бантом.

Праздник. На переднем плане Элла и Нина.

Ленинград, лестничная площадка в доме на улице Писарева. Эллочка и Мама.

Ленинград, в гостях у Михлиных: тётя Витя, Эллочка, дядя Зяма и Мама.

Кисловодск, Мама и Папа отдыхают в санатории Академии наук. Мама на лестнице.

Папа.

Столовая санатория.

Мама — Гвоздь Кавказа

1947

Анночка.

Москва, 1-я Мещанская улица. На переднем плане: Нина, Анна, Элла и Мишенька.

Папино сорокалетие, но сам он, вероятно, «уехал в Лимонию».

Мамин день рождения. Мама любуется чашкой, которую мы ей подарили.

Нина, Элла, Миша, Мама и Анна.

Праздник. Элла, Анна, Нина.

За роялем Эллочка, Нина играет на скрипке.

Нина пишет из лагеря домой.

Мама с Мишенькой.

Папа с Мишенькой за письменным столом.

В купе поезда, Нина едет с Папой в Ленинград.

Ленинград, ул. Писарева, «дом с эркером».

Осколок, взятый Ниной на память в разрушенном Петергофе.

Ленинград, ул. Писарева, зал с эркером и камином. За роялем Нина.

Квартира семьи Шнирманов в Ленинграде.

Зал с эркером и камином.

Папа, Георгий Шнирман, в столовой квартиры на ул. Писарева, 1914 г.

Папа и дядя Шура, 1933 г.

Дядя Миша и Папа, 1935 г.

Три брата: Михаил, Александр, Георгий. Ленинград, 1949 г.

Дядя Миша.

Ленинград, Нина у Финского залива.

Эллино письмо родителям в Кисловодск.

Письмо Нины.

1948

Москва, 1‑я Мещанская. Нина читает газету.

Папа за своим письменным столом.

Мамочка стоит между роялем и буфетом в родительской спальне.

Мамин уголок. На этой полке с нотами до 1946 г. стояла фотография Оли Малеиной.

Оля Малеина — балерина, Мамина лучшая подруга.

Папа и Мама.

Наша ванная на 1‑й Мещанской перед переездом.

Прихожая. Элла у дверей.

Книга Л. Квитко, которую мы так любили в детстве.

Стихотворение «Колыбельная».

Ужин перед переездом.

Бабушка с Мишенькой в родительской спальне.

Сборы на новую квартиру. Мама с Эллочкой.

Последняя ночь на старой квартире.

Последняя ночь на старой квартире. Эллочка.

Анночка.

Ниночка.

Мишенька.

Мишенька закрывает дверь на цепочку.

Новая квартира на набережной Максима Горького (сейчас она называется Космодамианской). Мама, Нина и Мишенька.

Столовая в новой квартире. Одна из первых совместных трапез.

Вид из окна Бабушкиной и Мишенькиной комнаты.

Вид из окна родительской спальни.

Новая квартира с уже прорубленной дверью.

Три сестры в своей спальне.

Мишенька растет.

Content

Нина Георгиевна Шнирман
Счастливая девочка растет. Повесть-воспоминание

Око за око

Дворец

Папа приехал из Германии

Мальчик Алёша

Как смеётся зайчик

Опять лагерь

Костёр

Эллочка помогла

Мэри

Влюблённые

Страшные сны

Конкурс

Я больше не Шнирман

Англичанка

Калугина

Шкаф и буфет

Мой день рождения

Перелом

«Евгений Онегин»

Помогите

Миса-Миса

Положа руку на сердце

Далеко

Кино

Чинар и прекрасная леди

Очень скромный платочек

Красный галстук

Как дома

Мы танцуем

Мои дети никогда…

Отец родной

Сюрприз

Новые пальто

«Мороз, Красный Нос»

Перед лицом своих товарищей

Кармен

Маленькие женщины

Попробовала

Иван-царевич

«Казаки-разбойники»

Удивительный подарок

Провожаю папу в Ленинград

Дядя Миша

В гостях у Михлиных

Свет и тень

Эрмитаж

Над городом

«Норд»

Море и «летающие человечки»

То, что будет!

«Вильом», или Очень маленькая трещина

Но это я не сказала

Спящая красавица

«Киттель»

Учитель

Восемьсот лет

Уймитесь, волнения страсти!

Обманули дурака

Фотография с этажерки

«Москва 1937»

Новая квартира

Новая школа

Подсмотрела

Иллюстрации

1945

1946

1947

1948