Хеди Уилфер

Любовь на десерт

Пролог

«И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою: ибо взята от мужа.

Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть»… — Отец закрыл толстую книгу в кожаном переплете, которую читал своим восьмерым детям перед сном, и погладил любимую дочку по рыжеволосой головке.

Эти строки из Библии он неоднократно повторял ей с тех пор, как увидел, что и эта его малышка выросла и уже вот-вот станет совсем взрослой девушкой. Он был тяжело болен и спешил, пока еще было время. Перед смертью отец готовил ее к основной роли женщины в жизни: быть верной и преданной мужу женой. Потом отца не стало, но его дочь запомнила эти слова на всю жизнь. Они звучали в ее душе каждый раз, когда кто-нибудь из молодых людей обращал внимание на эту миловидную девушку с яркой внешностью и взрывным характером. Но ни с одним из них ей не хотелось «стать одной плотью».

Поэтому, когда рыжая девушка встретила наконец человека, который зажег в ее душе любовь, она втайне решила, что непременно станет его женой. Верной и преданной, как учила Библия.

Отец не мог быть не прав, твердя изо дня в день эти слова своим слабым, немного скрипучим от слабости голосом. Милый папа, если бы он знал, сколько жизненных невзгод, разочарований, тщетных надежд и тяжких сомнений придется преодолеть его любимице, рыжеволосой и отчаянной девочке, чтобы в конце концов выполнить его волю и волю Творца…

1

Было время обеда, и в кухонном блоке испанского ресторана «У Гонсало» царило обычное рабочее столпотворение. Одри, уткнувшись в деловые бумаги, сидела за своим столом в углу блока, когда вдруг над ней раздался голос подруги:

— А ну-ка, догадайся, кто пришел к нам сегодня обедать?!

Обернувшись, Одри увидела Джаннан. На ее руке балансировал поднос, заставленный грязной посудой и готовый вот-вот опрокинуться на секретарский стол.

— И кто же? — спросила Одри, вопросительно взглянув на официантку.

Джаннан благополучно приземлила перегруженный поднос на кучу бумажного хлама и повторила:

— А ты догадайся.

— Э-э… Президент Соединенных Штатов? — Одри с преувеличенным ужасом взглянула на подругу. — Или какая-нибудь голливудская звезда? А может, просто некий добрый чиновник принес тебе счастливый лотерейный билет, по которому ты выиграла несколько миллионов долларов?

— Ни то, ни другое, ни третье. — Джаннан с ухмылкой взглянула на секретаршу кухонного блока. — Пришел Он!

— Неужели? — Одри даже привстала от удивления. — Но что Ему здесь понадобилось в такое время дня?

— Держи себя в руках, крошка. У тебя зарделись щечки.

— С кем он?

— Один. В данный момент. — Джаннан заговорщицки заглянула в глаза подруге. — Но он попросил два меню!

Обе женщины знали Его лишь визуально. В течение уже нескольких месяцев этот Он (именно — с большой буквы!) каждое утро, не позднее семи часов являлся в их ресторан, чтобы выпить чашку кофе. Мужчина всегда был один. Подруги заприметили загадочного клиента почти с первых же дней работы Одри в кухонном блоке, которым руководил известный в Нью-Йорке испанский шеф-повар Гонсало Родригес. Он же являлся владельцем ресторана.

Незнакомцу было лет сорок, он был высок, строен, имел крепкое телосложение, у него было чертовски привлекательное лицо и очень короткие черные волосы. Разумеется, незаурядная внешность красавца-посетителя сразу же привлекла внимание обслуживавшей его официантки Джаннан и ее подруги — секретарши Одри. Вряд ли к наружности видного мужчины оставались равнодушными и другие женщины.

— Куда это ты направляешься, цыпочка? — вкрадчиво спросила Джаннан секретаршу, когда та задвинула за собой стул. — Неужели тебе с утра не подбросили кучу накладных и отчетов, которые надо срочно перепечатать и подшить к делу?

— Я лишь одним глазком взгляну на него, чтобы узнать, такой ли он сногсшибательный среди бела дня, каким бывает с утра пораньше, — ответила Одри и быстро схватила голубой фартук, лежавший на углу ее рабочего стола.

Изначально она была принята на работу в ресторан в качестве секретарши шеф-повара, и в ее обязанности входило контролировать ведение бухгалтерских книг, перепечатывать по указанию Гонсало различные документы, отвечать на телефонные звонки и вообще следить за тем, чтобы основные механизмы ресторана работали гладко и без сбоев. Однако сбой произошел в режиме рабочего дня самой Одри. В одно прекрасное утро на работу вдруг не вышла одна из официанток, и секретаршу Гонсало перебросили в основной зал ресторана, чтобы она «поучаствовала в обслуживании посетителей». С тех пор ей нередко приходилось сочетать профессиональные навыки секретарской работы с обнаружившимися у нее способностями официантки. Она надевала фартук всякий раз, когда этого требовала ситуация. Это случалось, как правило, в первые утренние часы, когда ей еще не поступали какие-нибудь срочные указания от босса.

Но на этот раз, едва Одри завязала лямки фартука, как перед ней неожиданно возник во всей своей испанской красе сам дон Гонсало. Природа не наделила искусного шеф-повара высоким ростом, так что он был одним из немногих мужчин во всем мире, с которым миниатюрная Одри могла разговаривать с глазу на глаз в буквальном смысле слова.

Босс устремил на подчиненную по-испански жгучий, испепеляющий взгляд. Он смотрел на нее, как проголодавшийся кот на мышку. Мышка затрепетала и, незаметно подмигнув подруге, пролепетала:

— Выручаю Джаннан, Гонсало. Она подвернула ногу.

— Не вешай мне на уши макароны, миссус. — Взгляд грозного кулинара стал еще более свирепым. — С ее ногами все в порядке. Я видел, как она вприпрыжку бежала к тебе, чтобы о чем-то пошептаться, вместо того, чтобы в это время принимать заказы от посетителей. Это скакание ей так не пройдет — я вычту его из ее зарплаты. Или вы, две свистушки, думаете, что у Гонсало нет глаз на затылке? Я вижу все, что творится вокруг!

Джаннан, посещавшая дважды в неделю курсы драматического искусства, в мгновенье ока перевернула щекотливую ситуацию в пользу подруги. Она сбросила с ноги туфлю, ухватилась за щиколотку и жалобно застонала:

— Ой, как больно! Просто сил нет терпеть!

В ту же секунду Одри рванулась к выходу, схватила у дверей несколько бланков заказов и помчалась в сторону зала для посетителей. А что ей еще оставалось делать? Ей, пылкой двадцатипятилетней девушке, которая столько лет влачила жалкое существование в Оуэн-Саунде и в конце концов сбежала из этого захолустного канадского городка в чудо-город Нью-Йорк! Разве могла она сейчас поступить иначе, если в зале ресторана среди бела дня вдруг оказался этот таинственный посетитель, который чуть ли ни в первую же неделю после ее приезда из Канады так сильно воспламенил ее воображение? И разве после тех лишений и испытаний, которые выпали на ее долю в жизни, она не имела права отдать себя во власть воображения? Разумеется, Одри понимала, что это ее увлечение — всего лишь бессмысленное фантазерство, забавная игра. Зато каким живительным бальзамом была эта игра воображения для ее истерзанной души!

Легкими шагами она подошла к столику загадочного посетителя и, взглянув на него, постаралась изобразить на лице неподдельное удивление, тотчас подкрепив его приветливой улыбкой и словами:

— О, какой приятный сюрприз, сэр, увидеть вас здесь в обеденное время! Могу ли я принять у вас заказ или вы просто поджидаете кого-то за столиком?

— Встреча с вами и для меня всегда приятный сюрприз, мисс… Да, вы можете принести мне чего-нибудь выпить, пока я жду своего собеседника.

У него был низкий, бархатный голос, который будто обволакивал всю ее снаружи и мягко, тягуче, словно струйка свежего душистого меда, проникал внутрь, в самую ее душу. Откинувшись на спинку стула, мужчина улыбнулся и с нескрываемым интересом посмотрел на молодую женщину.

— Мне показалось, что мой столик собиралась обслуживать ваша подруга-блондинка, — произнес он. — Или я ошибаюсь?

— Джаннан подвернула ногу, и ей придется минут десять-пятнадцать посидеть на диване, пока не пройдет боль.

— Что ж, тогда я попрошу вас принести мне бутылочку сангрии и немного льда.

— Хорошо, сэр. Это все что вы хотите?

— Гм… Вы задали тонкий наводящий вопрос, — засмеялся он, и щеки Одри слегка вспыхнули.

Неужели он не прочь пофлиртовать? — подумала она и тут же отвергла эту мысль. Такой представительный мужчина, одетый в костюм с иголочки и читающий каждое утро «Уоллстрит джорнэл»… Нет, такой мужчина не может позволить себе какие-то фривольности с официанткой или даже намеки на них.

Темные глаза посетителя уставились на Одри, она кашлянула, но выдержала его взгляд до конца, после чего спросила:

— Может быть, я принесу вам какую-нибудь легкую закуску к вину, и вы отведаете ее в ожидании вашего друга? Один из наших поваров прекрасно запекает крабов и креветок в тесте.

— Что ж, звучит соблазнительно.

— Или вы предпочитаете, чтобы я принесла все это, когда появится ваш… партнер?

— Мой партнер? — Его губы тронула едва приметная улыбка. — Что вы подразумеваете под этим словом?

Вопрос смутил Одри. Она полагала, что он пригласил на обед женщину. Может быть, даже свою жену, хотя обручального кольца на пальце у него не было. А может быть, вдруг мелькнуло у нее в голове, она употребила слово «партнер» специально, чтобы узнать о его семейном статусе?

— Вы очень быстро краснеете, — все с той же улыбкой заметил мужчина. — Кто-нибудь вам говорил об этом? И когда вы краснеете, то становитесь еще больше похожи на школьницу, особенно с этими двумя косичками. Так какого же рода партнера я мог пригласить на обед? Что вы думаете на этот счет? Может, партнера женского рода?

— Извините, сэр, я просто подумала, что вы ждете… возможно, свою жену… или, может быть, какую-нибудь приятельницу…

— У меня нет жены, а что касается приятельницы… то, увы, горизонт моей жизни не оживляет и этот силуэт. — Заметив выражение удивления на ее лице, он негромко рассмеялся. — Да, я один из тех уже немолодых мужчин, в жизни которых мало радости и порядка, но они не оставляют надежды встретить ту самую, единственную женщину, которая сделает их счастливыми.

Мужчина опять тихо рассмеялся, и Одри решила, что он просто поддразнивает ее.

— Я совершенно уверена, что вы к таким мужчинам не относитесь, — довольно резко и сухо сказала она, и на секунду ее глаза встретились с мягкими темными глазами незнакомца.

— Почему вы так считаете?

— Если вы пока больше ничего не будете заказывать, сэр, я сейчас принесу ваше вино.

— То есть вы не хотите удостоить меня ответом на мой вопрос?

— Мне просто некогда разговаривать, сэр. У меня сегодня очень плотный график. — На лице мужчины появилось выражение разочарования. — Я быстренько принесу для вас сангрию…

— И прихватите крабов с креветками, которые вам так нравятся.

— Хорошо, сэр.

Это была самая странная из всех бесед, которые Одри имела с ним с тех пор, как он впервые появился в ресторане несколько месяцев назад. Зайдя в кухонный блок, она почувствовала, что дрожит. Пусть этот разговор послужит для нее уроком: нечего любопытничать насчет чужой личной жизни! А сейчас ей лучше не возвращаться в зал, а заняться работой, за которую она получает деньги. С трудом разыскав Джаннан, она категоричным тоном уведомила подругу:

— Твоей ноге стало значительно лучше, так что можешь нести на четвертый столик бутылку сангрии и не забудь прихватить ведерко со льдом.

— О Боже! Значит, твое любопытство удовлетворено?

— Этот мужчина, — надменным тоном сообщила Одри, — вовсе не является эталоном вежливости и воспитанности, как мы с тобой полагали.

Джаннан насторожилась, ее глаза вспыхнули от любопытства, и она спросила полушепотом:

— Он повел себя грубо? Расскажи мне поподробнее…

— Нет, он не был со мной груб.

Одри уселась за свой стол, сложила в стопку разбросанные по нему бумаги и сняла чехол с пишущей машинки. Ее рабочее место в углу, зажатое двумя глухими стенами, не было отделено от остальной части кухонного блока даже простой перегородкой. Отовсюду до нее доносились разные шумы и звуки, с одного боку беспрестанно мелькали люди… Разве в таких условиях можно было сосредоточиться и Нормально работать? В эту минуту ее все раздражало, отчего-то она чувствовала себя удрученной.

— Но он не приставал к тебе?

Одри метнула в подругу испепеляющий взгляд и медленно процедила сквозь зубы:

— Абсолютно. Не приблизился ни на йоту!

— Тогда что же он натворил?

— Он… он… Ничего такого, я полагаю. — Одри отвечала рассеянно; казалось, она говорила об одном, а думала о другом. — Но ты можешь теперь выполнить свою профессиональную миссию и отнести ему вино. Будет лучше, если ты поспешишь с этим, иначе он ворвется сюда и станет выяснять, почему его предали забвению. Да, и не забудь захватить эти чертовы крабовые колечки.

И на этом надо поставить точку. С нее хватит! Вовсе не ее дело возиться с этим въедливым клиентом, к которому потом присоединится еще и какой-то партнер!

Так решила для себя Одри. Поэтому, когда десять минут спустя Гонсало приказал ей вернуться в зал и продолжить обслуживание посетителей, она наотрез отказалась подчиниться его распоряжению. При этом секретарша сообщила боссу, что у нее скопилась целая груда важных бумаг, которые надо срочно обработать.

— Или я ослышался, или ты в самом деле посмела перечить мне? — Шеф-повар задвигал желваками и угрожающе скрестил на груди руки. — Выбирай одно из двух, миссус.

Одри знала, что Гонсало Родригес не любил церемониться с работниками блока, вступавшими с ним в конфликт. И если кто-то не уступал его нажиму, оправданному или неоправданному, он быстро расправлялся с бунтарем — в два счета увольнял его. Поэтому девушка, моментально взяв себя в руки, решила не дразнить быка и пошла на попятную. Она вновь надела фартук и, вздохнув, вернулась в зал.

Случилось так, что очередным столиком, куда надо было принести подготовленный заказ, оказался именно четвертый, и Одри ничего не оставалось, как взять на себя этот труд. Загрузив поднос, она направилась к клиенту, который пятнадцать минут назад своими утонченными намеками заставил ее немало понервничать. Но теперь она уже успокоилась и приблизилась к незнакомцу с приветливой улыбкой, будто между ними четверть часа назад и не пробегала никакая серая кошка.

Опустив на стол поднос, Одри расставила блюда и спросила клиента, удалось ли ему отведать крабов и креветок, запеченных в тесте.

— О, это был действительно лакомый кусочек! — Лицо мужчины осветилось на миг искренней улыбкой. — Передайте мою благодарность повару, который готовит это блюдо.

— Обязательно передам, сэр, — ответила Одри и тоже улыбнулась.

Но в следующую секунду улыбка девушки померкла, а кровь в ее жилах, казалось, превратилась в лед, когда ее взгляд упал на человека, сидевшего рядом с обслуживаемым клиентом.

— Ты! — прошипела она, сжимая в руках тарелку с едой. — А тебе-то что здесь понадобилось?

Ее глаза впились в щеголеватого блондина, вальяжно откинувшегося на спинку стула и нагло уставившегося на нее. Все внутри Одри взорвалось и закипело. Перед ней сидел Виктор Блэквуд, ее «старый знакомый», о котором у девушки остались самые отвратительные воспоминания. Это был человек без чести и совести. У него было своеобразное хобби — совращение неопытных девушек, приехавших из провинции. Хобби обязывало — для этого типа ничего не было важнее собственной смазливой внешности, которой он мог заниматься в ущерб всему остальному в жизни. Он и сейчас показался ей не нормальным живым человеком, а человекообразным суррогатом, вылепленным из какого-то отполированного синтетического материала.

Именно этим своим «отполированным» внешним видом Виктор привлек когда-то внимание юной провинциалки Одри. Он употребил все имевшиеся в его распоряжении чары, чтобы попытаться заманить ее в постель. И кто знает, возможно, ему и удалось бы овладеть ею, если бы она не узнала случайно, что у него есть жена и дети и что его елейные разговоры о будущем семейном благополучии и счастье на всю жизнь служили лишь приманкой для таких неискушенных девушек, какой была тогда Одри.

Когда ей стало ясно, что этот человек ведет двойную жизнь, и когда она разоблачила его, он предстал перед ней в своем истинном обличии. Маска спала, и она увидела ничтожного человечка с озлобленной душой и коварным, жестоким умом.

— Простите, мисс, но разве мы знакомы?

Одри остолбенела. Этого она от него не ожидала. Если бы Виктор, вместо того, чтобы прикинуться незнакомцем и поставить Одри перед Ним в дурацкое положение, просто признал ее, то, несмотря на его подлость, она не обошлась бы с ним так, как обошлась… После произнесенной им фразы Одри пришла в ярость. Ее руки задрожали так, что с каждой секундой ей становилось все труднее удерживать в руках не только тарелку с пищей, но и саму себя.

— Возможно, мы и не знакомы, — медленно произнесла она. — Какая жалость.

Ей вдруг вспомнился наказ матери всегда считать до десяти, если эмоции начнут выплескиваться через край. «Иначе ты, дочка, когда-нибудь попадешь в беду, — предупреждала она и добавляла: — Ведь у тебя несносный характер». Но в возникшей ситуации Одри смогла сосчитать только до двух, прежде чем тарелка с бифштексом, картошкой, овощами и особым соусом, придуманным доном Гонсало, стремительно вылетев из ее рук, приземлилась на грудь Блэквуда. Содержимое летающей тарелки в одно мгновенье растеклось по его новенькому пиджаку и тщательно отутюженным дорогим брюкам.

В ту же секунду в зале раздался дикий вопль пострадавшего: горячая пища, попавшая на одну из штанин его тонкошерстных брюк, обожгла самое уязвимое место ловеласа. Он вскочил со стула, схватил салфетку и начал с остервенением оттирать эту восхитительную еду, увы, не успевшую попасть к нему в желудок. Посетители ресторана все как один прекратили есть и развернулись к столу, где происходило необычное действо. Одри ликовала.

— Как вы посмели!? — прорычал Блэквуд. — Как вы посмели вывалить на меня целую тарелку еды? Не знаю, кто вы, мисс, черт бы вас побрал, но я сделаю все возможное, чтобы вас уволили с работы! Позовите сюда вашего босса! Сейчас же!

У Одри возникло сильное желание расхохотаться и, чтобы не допустить этого, она на всякий случай прикрыла рот рукой. Бежать за боссом не было никакой необходимости, потому что Гонсало уже сам спешил к месту события, пытаясь на ходу успокоить оживившуюся ресторанную публику.

— Что здесь происходит? — резким тоном спросил владелец ресторана и, не обращая внимания на Блэквуда, нервно возившегося со своей штаниной, впился черными испанскими глазами в Одри.

— А вы разве не видите, что здесь происходит? — рявкнул владелец штанины. — Эта… ваша… официантка, если ее можно отнести к таковым, опрокинула на меня целую тарелку горячей пищи! Поэтому я вам заявляю: если вы немедленно не уволите ее, я подам на вас в суд и буду добиваться, чтобы вас лишили всех средств и благ, какими только вы располагаете. Я буду лично добиваться, чтобы ваш ресторан закрыли!

— Тарелка просто соскользнула с подноса, — спокойным голосом произнесла Одри. Ее зеленые глаза светились умиротворенным, невинным блеском. Если этот кретин притворился, будто не знаком со мной, подумала она, тогда и я имею моральное право представить все как несчастный случай. — Извините… Мне кажется, в левый карман ваших брюк, сэр, попала морковка… а на ваш левый туфель шлепнулся наш прославленный соус.

Страдалец был не в силах что-либо возразить против верных наблюдений официантки, и ему оставалось лишь вперить в нее злобный, испепеляющий взгляд. Гонсало Родригес начал сыпать перед ним всяческими извинениями и закончил заверениями в том, что его пользующийся доброй репутацией испанский ресторан готов возместить пострадавшему все расходы, которые тот понесет в химчистке.

— О, дорогой сэр, ваши очаровательные кожаные туфли, кажется, теперь пришли в полную негодность, — самым серьезным, сочувствующим тоном заметила Одри.

— Позвольте мне, — обратился к Блэквуду хозяин ресторана, — полностью компенсировать ваши убытки, связанные с испорченным костюмом и туфлями.

Пока шла эта беседа, глаза посетителей всего зала скользили по пропитавшейся соусом штанине несчастного сверху донизу — до самых туфель, а затем опять возвращались к штанине. Кто-то из сидевших за дальним столиком не выдержал и рассмеялся.

— Перестаньте утомлять меня своим лопотанием о компенсациях, мистер. — Мужчина с набухшей штаниной и испорченными туфлями вновь стал грозен и неумолим. — Вы должны уволить эту кретинку немедленно! Иначе вам несдобровать. Иначе вам не избежать полного банкротства. К вашему сведению, среди моих знакомых довольно много джентльменов, занимающих высокие посты!

— Думаю, вам следует удалиться в туалетную комнату и там привести себя в порядок, — порекомендовал Блэквуду его сосед по столику. — Вы делаете из себя посмешище.

С минуту Виктор еще постоял на том же месте, не двигаясь. Казалось, он был готов разразиться новыми угрозами в адрес хозяина ресторана и его никчемных работников. Но после непродолжительной паузы он молча кивнул в знак согласия и медленно направился к выходу. Зал не спускал с него глаз. Кто-то бросил ему вслед предложение повторить оригинальный трюк на бис, а Одри с признательностью посмотрела на незнакомца с ежиком черных волос и удивительно мягкими темными глазами.

— Надеюсь, ваш друг успокоится, — озабоченным тоном проговорил Гонсало, обращаясь к мужчине, который пригласил на обед Блэквуда. — Конечно, это был ужасный несчастный случай, но каково мне было выслушивать его угрозы о закрытии моего ресторана?.. А ведь я должен содержать свою семью, детей… Может быть, мне стоит заглянуть в туалетную комнату, узнать, в каком он состоянии? Надеюсь, он образумится…

Шеф-повар вытащил из кармана носовой платок, вытер вспотевший лоб и быстрым шагом направился в сторону туалетной комнаты.

— Присаживайтесь, — услышала Одри бархатный голос незнакомца.

Девушка медленно приблизилась к столику и заглянула в глаза этому человеку, который, насколько она могла заметить, оказался единственным посетителем ресторана, никак не прореагировавшим на эксцентричную сцену. Усевшись на свободный стул, виновница происшедшего положила руки на колени и судорожно вздохнула.

— Ну как? Полегчало? — спросил он.

— Не совсем… нет. Но спасибо, что задали этот вопрос.

— А из-за чего, собственно, получился весь этот сыр-бор? — полюбопытствовал незнакомец.

— Мне очень, очень жаль, что я испортила вам весь обед.

Одри вдруг ушла в себя. Она понимала, что в случившемся не было ничего смешного, хотя в разных концах зала и раздавались смешки. Гонсало Родригес был совсем тут ни при чем, но он принял на себя главный удар. А виновата во всем была она…

— Забудьте об обеде, — великодушно предложил ее собеседник.

— Бедняжка Гонсало, — задумчиво сказала она. — Мне не следовало опрокидывать тарелку с едой на вашего друга. Я была не права.

— Он мне не друг. Но вы мастерица устраивать сцены, не так ли?

— Вам было очень неловко? Ради Бога, простите меня.

— Не надо столько раз извиняться. Перестаньте, пожалуйста. Что касается моего отношения ко всему случившемуся, то… нет, я не ощутил какой-либо неловкости. Это всего лишь маленький инцидент… Скажите, что же вы собираетесь предпринять теперь? — спросил он после короткой паузы.

— Разумеется, подать заявление об уходе. — Она встала, и мужчина внимательно посмотрел на нее снизу вверх. — А что мне еще остается делать? Гонсало никогда не забудет про эту тарелку, и я не осуждаю его, да и торчать здесь на задворках, вечно быть на унизительных побегушках — просто не в моем характере. Кому нужна официантка, способная полить неугодного клиента пикантным соусом?

К тому же она знала Виктора Блэквуда. С его злопамятностью он никогда не простит ей случившееся и рано или поздно постарается отомстить за перенесенное унижение.

— Подать заявление об уходе? — Незнакомец печально улыбнулся. — А кто же будет приносить мне по утрам кофе? Что вы скажете на это, рыжик?

Одри постаралась не обидеться. Этот красивый мужчина старался быть обходительным и ласковым с ней, старался подбодрить ее в плачевной ситуации, в которой она оказалась. А рыжиком назвал ее из-за цвета волос — ярко-рыжих… Что в этом обидного?

— Пойду собирать свои причиндалы, — грустным голосом сказала Одри. — Спасибо за сочувствие и понимание. Может, вы хотите чего-нибудь на десерт? Я попрошу Джаннан вас обслужить.

— Спасибо, — покачал головой незнакомец. — Я предпочел бы получить десерт из ваших рук. Но сейчас мне не до еды.

Сама не зная почему, она протянула ему руку, чтобы попрощаться, и незнакомец, вместо того, чтобы пожать ее, переплел свои пальцы с ее пальчиками и нежно сжал их. По ее плечам и шее, будто едва касаясь кожи, пропорхнули малюсенькие мурашки, отчего Одри вдруг стало хорошо-хорошо! Потом он медленно разжал пальцы и словно нехотя освободил ее руку.

Возвратившись в кухонный блок, Одри уведомила Гонсало о своем уходе, попрощалась со всеми сотрудниками и стала вынимать из ящиков рабочего стола всякие принадлежавшие ей мелкие предметы и вещицы.

Пока она собиралась, к ней вернулась свойственная ей жизнерадостность и оптимистический настрой мыслей. Не стоит отчаиваться. Что-нибудь ей еще подвернется, и она не останется без куска хлеба. Жизнь всегда полна неожиданностей, в том числе приятных. Разве у нее не сложилось под конец хорошее впечатление о Гонсало, хотя поначалу он казался ей слишком придирчивым и несправедливым?.. Она обязательно найдет какую-то другую работу и будет получать от нее удовольствие! А если не найдет, то в любой день сможет вернуться Оуэн-Саунд. Родные, оставшиеся в этом провинциальном канадском городке недалеко от Торонто, всегда примут ее с распростертыми объятиями. И работа там какая ни есть для нее найдется… Все будет хорошо, успокаивала себя Одри.

Вдруг она вспомнила о незнакомце. Перед глазами с поразительной четкостью всплыл черный ежик его волос, задумчивый взгляд и пальцы, нежно сжимавшие ее руку. Ей почему-то стало грустно. Может быть, потому что в жизни приходится не только встречать новых людей, но и расставаться с ними?

С мыслью о безымянном утреннем посетителе ресторана Одри направилась к выходу из здания, а когда открыла дверь и сделала шаг вперед, кто-то неожиданно перегородил ей дорогу. Девушка настороженно вскинула голову и ахнула от удивления: перед ней стоял завсегдатай четвертого столика, о котором она только что вспоминала.

— Что вы тут делаете? — спросила Одри и чуть было не протянула вперед руку, чтобы дотронуться до него и убедиться, что перед ней был живой незнакомец, а не призрачная тень ее мыслей о нем.

— Поджидаю вас.

— Меня? Но зачем?

Еще не было и половины пятого, а огромный город уже начал погружаться в сумерки, и осенний воздух как будто сгустился от жуткого холода.

— Чтобы удостовериться, что с вами все в порядке.

— Разумеется, со мной все в порядке. — Одри сунула руки в карманы и уставилась на его большущие ботинки. Высокий, широкоплечий, с могучим телосложением, это был не просто крупный мужчина, а мужчина-громадина. Запрокинув назад голову, Одри подняла на него глаза. — А почему со мной что-то могло случиться?

— Потому что там, в зале, после всего происшедшего у вас, рыжик, был весьма обеспокоенный вид.

Девушка хотела было одернуть его и запретить называть себя рыжиком, но неожиданно решила, что ей нравится это прозвище.

— Неужели? — В ее голосе зазвенели нотки веселого недоумения. — А мне-то казалось, что я способна управлять своими эмоциями, могу держать себя в руках в любой ситуации… Короче, я рассуждаю так: потерять работу — это еще не значит потерять все в жизни. Разве я не права?

Но при этом в ее голове замельтешили непрошеные мысли: «Счета за различные виды услуг. Аренда жилья. Питание. Как оплачивать все это, не имея работы?»

— Послушайте, — сказал незнакомец, — на улице довольно холодно, и беседовать на таком холоде, согласитесь, не очень-то приятно. Почему бы нам не укрыться в моей машине? Я хочу поговорить с вами.

— Укрыться в вашей машине? Очень сожалею, но я не могу пойти на это.

— Почему?

— Потому что я не знаю вас. — Одри едва уловимо вздохнула. — Вы можете оказаться кем угодно. Поймите меня правильно. Я не утверждаю, что вы какой-то там маньяк, но в наше время все возможно.

— Маньяк? — опешил он.

— Или, предположим, вы могли бы оказаться беглым каторжником… Одним словом, как поучала меня мама, никогда не следует подсаживаться в машину к незнакомому мужчине.

— Какой же я «незнакомый мужчина»? — обиделся мужчина-громадина. — Ведь вы подавали мне завтрак каждое утро на протяжении нескольких месяцев! И разве я похож на беглого каторжника? Если бы мне и довелось бежать из тюрьмы, я бы наверняка не стал скрываться в таком шумном «проходном дворе», как ваш испанский ресторан, который к тому же расположен чуть ли не в самом сердце Манхэттена — центрального района Нью-Йорка… Да-а, рыжик, судя по всему, воображение у вас такое же неуправляемое, как и темперамент.

— Перестаньте называть меня рыжиком! — наконец возмутилась она, вдруг решив, что это кошачье прозвище может быть для нее оскорбительным.

— Хорошо, мисс, но только если вы составите мне компанию, проехавшись в моем автомобиле, который стоит за углом вон того желтого здания. Я хочу совершить небольшую прогулку за рулем и одновременно поговорить с вами.

— О чем?

— О Боже! — вздохнул он. — Разумеется, о том, что будет представлять для вас интерес.

Мужчина резко повернулся и зашагал прочь, совершенно уверенный, что его собеседница последует за ним. Но она не последовала, а побежала за ним вприпрыжку — так быстро шагал он к желтому зданию.

— Я не знаю даже, как вас зовут, — крикнула ему вдогонку Одри. — И куда вы собираетесь отвезти меня, чтобы поговорить о том, что может показаться мне интересным?

Незнакомец резко остановился, и Одри, неожиданно уткнувшись в него, чуть было не упала на спину, но он вовремя подхватил ее.

— Джон Моррисон — это ответ на ваш первый вопрос, — услышала она его низкий, бархатный голос. — Что касается пункта нашего назначения или, если хотите, нашего переговорного пункта, то это будет уютное кафе в двух кварталах отсюда.

— Джон Моррисон…

— Совершенно верно. Вам знакомо это имя?

— Почему оно должно быть мне знакомо? — озадаченно спросила Одри, когда они зашагали дальше.

— Вы абсолютно правы, — поспешно заметил Джон. — Откуда вам его знать. Я никакая не знаменитость, просто владею издательством «Моррисон энд кампани» и вхожу в совет директоров одной из телевизионных сетей.

Между тем они уже подошли к роскошному черному лимузину. Едва его владелец повернул с обеих сторон ключи, как Одри, спасаясь от холода, впорхнула на переднее сиденье рядом с местом водителя и тотчас захлопнула за собой дверцу.

— Я никогда не слышала о таком издательстве, — сказала она, когда он уселся за руль.

— Не важно. — В его голосе послышались раздраженные нотки. — Я не стараюсь произвести на вас впечатление. Я лишь пытаюсь развеять вашу подозрительность, если вы все еще думаете, что мне не следует доверять.

— Ах, да. Правильно. Ну хорошо… Меня зовут Одри Эрроусмит.

Кафе оказалось действительно недалеко от испанского ресторана — на расстоянии всего двух улиц. Джону сразу удалось поставить машину почти у самого входа в «переговорный пункт». Когда они оказались в маленьком, но уютном и теплом зале, когда уселись за изящный деревянный столик в стиле ретро, Одри вдруг стало необыкновенно легко и весело на душе, а ее подозрительность по отношению к уже знакомому «незнакомцу» сняло как рукой. К тому же для нее было непривычно находиться в заведении питания не в качестве официантки, которая обслуживает, а в качестве клиентки, которую обслуживают. С тех пор, как она приехала в Нью-Йорк, ей удалось побывать лишь в двух или трех подобных кафе-барах и убедиться, что эти маленькие заведения не только уютны, но и довольно дороги.

Джон заказал два кофе с ликером и набор миниатюрных пирожных, затем широко улыбнулся и, не отрывая от нее своих темных глаз, произнес:

— Ну а теперь расскажите немножко о себе. Я знаю, что вы не любите футбол, но любите театр, хотя вам не всегда удается бывать в нем, что вы ненавидите все занятия спортом, за исключением плавания, и что вы заботитесь о своих красивых волосах. Но что привело вас в Нью-Йорк?

Одри покраснела. Она никогда бы не догадалась, что высказываемые ею в разных беседах отрывочные сведения о себе, своих вкусах и пристрастиях могут попасть в какой-то банк информации. Ей казалось, что этого человека должны были интересовать более важные вещи, нежели подробности жизни какой-то официантки.

— С чего вы взяли, что я так уж пекусь о своих волосах! — раздраженно спросила она. Одри была несколько обескуражена выложенными им фактами.

— Они шелковистые и блестящие. К тому же вы так оригинально их заплетаете…

— Это просто потому что мне так удобно. — Одри помолчала, затем ответила на его вопрос: — А в Нью-Йорке я оказалась потому… потому что мне хотелось уехать куда-нибудь из Канады. Я все время жила в небольшом городке Оуэн-Саунд недалеко от Торонто, и однажды мне вдруг захотелось пожить где-нибудь еще, увидеть мир с какой-то другой стороны.

Теперь, когда он высказался по поводу ее волос, она вдруг заметила, что стала теребить свисавшие с висков тонкие прядки и накручивать вокруг указательных пальцев кончики косичек. Немалым усилием воли ей удалось прекратить эти манипуляции с волосами и опустить руки на колени.

Одри опять подумала о том, что они оказались в этом уютном кафе-баре не как официантка и клиент, а как равноправные посетители. От этой мысли ее душа вдруг наполнилась восторженным ликованием. Между тем Джон по-прежнему не отрывал от нее глаз, и ей казалось, что его взгляд буравил всю ее насквозь, достигая самых потаенных уголков души, которых она никому не хотела раскрывать.

— Перестаньте так пристально смотреть на меня! — жалобно попросила она.

— Почему же? Вы ощущаете какую-то неловкость?

К счастью, как раз в этот момент подали кофе и пирожное, и их диалог перелился в другое русло. Джон начал расспрашивать ее о полученном образовании и рабочем опыте, о том, что она делала в Канаде и чем занималась все эти месяцы в Нью-Йорке. Его особенно заинтересовали приобретенные ею навыки секретарской работы.

— Итак, — заключил он, — вы работали секретаршей, официанткой… Одним словом, если я не ошибаюсь, вы можете без особого напряжения переключаться с одного вида работы на другой?

— Мне кажется, я способна быстро освоиться в большинстве сфер трудовой деятельности…

— В таком случае я конкретно перехожу к делу, рыжик. Простите, мисс Эрроусмит. — Джон сделал непродолжительную паузу. — Мне очень жаль, что все так получилось сегодня в ресторане. Я приходил в заведение Гонсало на протяжении нескольких месяцев и за это время воочию убедился, как прекрасно вы справлялись со своими обязанностями. Подозреваю, вам нравилась ваша работа, и если бы я не пришел к вам на обед с этим человеком, вы бы не потеряли ее.

— Тут вашей вины нет.

Джон откинулся на спинку стула, сложил на груди руки и сказал:

— Я так не считаю. Поэтому, чтобы как-то загладить свою вину перед вами, я хочу предложить вам работу у меня в офисе.

2

Одри не поверила своим ушам.

— Вы предлагаете мне работу в вашей компании? — удивленно спросила она. — Но ведь вы не знаете меня! Не знаете настолько хорошо, чтобы принимать такое решение. У вас нет даже рекомендательных писем в мой адрес. Вы лишь наблюдали в течение нескольких месяцев, как я обслуживала посетителей «У Гонсало»; иногда мы с вами говорили о том, о сем, и вот теперь вы предлагаете мне работать у вас секретаршей, потому что хотите загладить свою вину. Это странно.

Девушка перевела взгляд с лица Джона на его большие руки, в которых совсем скрылась чашечка с кофе, и вдруг ее охватил непонятный ужас от мысли, что ей, возможно, придется стать секретаршей этого мужчины-громадины.

— Неужели в ваши рабочие функции входит вот так разбрасывать вакансии налево и направо первым встречным-поперечным? — Она нахмурилась и осуждающе уставилась на него. — Как посмотрит на это ваш босс?

— Мой босс — это я сам. Издательство «Моррисон энд кампани» принадлежит мне целиком и полностью. Я уже говорил вам об этом. Мне подчиняются все сотрудники компании. Все без исключения, рыжик.

— Я же просила не называть меня так. — Голос Одри звучал неуверенно. — Ну хорошо. Неужели на эту должность не нашлось других, более достойных кандидатур? Кстати, а как же так получилось, что эта завидная вакансия оказалась не занятой? — Девушка напрягла все свои логические способности, пытаясь разгадать истинный замысел сделанного ей предложения по трудоустройству. Нет, что-то Джон Моррисон не договаривает. Наверняка что-то скрывает от нее. Ведь когда речь заходит о трудоустройстве, кандидат должен представить рекомендации, пройти собеседование, преодолеть определенные бюрократические препоны. Рабочие места не сваливаются с потолка, как перезревшие груши с веток. Нет, что-то тут не так, подумала она и добавила к сказанному: — Я имею в виду, что высокопоставленные сотрудники компаний никогда не остаются без секретарши. Такая вакансия заполняется без особого труда, ведь правда? Как говорится, свято место пусто не бывает.

— Вы задаете вполне резонные вопросы, рыжик. — Джон улыбнулся. — Но пусть они вас не волнуют. Попробую объяснить сложившуюся ситуацию. Моя прежняя секретарша два месяца назад вышла на пенсию и уехала жить к своей овдовевшей сестре во Флориду. С тех пор я провел собеседования с десятком кандидаток на освободившуюся должность, но ни одна из них по тем или иным причинам меня не устроила. Дело еще в том, что при отборе кандидатур я руководствуюсь не только стандартными, так сказать, общепринятыми соображениями. Есть еще пара соображений… гм… частного характера.

— И что же это за «частные» соображения? — спросила Одри и, отщипнув кусочек ужасно вкусного пирожного, прямо заглянула ему в глаза.

— Прежде чем ответить на этот вопрос, я хотел бы знать: вас интересует предлагаемая работа или она может оказаться вам в тягость?

— После того, как я распрощалась с испанским рестораном, меня, естественно, интересует почти любая работа.

— Ну хорошо. Попробуем говорить конкретнее… Э-э, простите. — Неожиданно он подался вперед и осторожно смахнул пальцем с ее верхней губы крошку пирожного. — Расскажите еще раз, но теперь уже поподробнее о своей секретарской работе. И, может быть, о вашей деятельности вообще. И начните прямо со школы.

Ей пришлось крепко сцепить руки в замок, чтобы не поддаться искушению и не потрогать то место на верхней губе, к которому только что прикоснулся его палец. Об опыте своей секретарской работы она заговорила уже уверенным, твердым тоном:

— Закончила среднюю школу. Поступила в секретарский колледж, после окончания которого работала в нескольких компаниях по договорам. Последние три года состояла в штате одной из радиостанций под Торонто, работая секретаршей на постоянной основе. Радиостанция ориентировалась на хорошую музыку и местные новости. Когда я пришла туда, в офисной документации царил непролазный хаос. Но я с удовольствием привела все бумаги в порядок, отрегулировала технологию деловой переписки и бухгалтерского учета. Работа мне очень нравилась. — Она вдруг как-то сникла, ее руки повисли вдоль спинки стула, как плети. — Я никогда не испытывала скуки; атмосфера на радиостанции будто светилась от общего энтузиазма и веселого оптимизма.

— Но вы ушли оттуда. Почему? Я спрашиваю об этом не из праздного любопытства. Как работодателю, мне необходимо знать причину вашего неожиданного ухода с радиостанции, чтобы более объективно и правильно решить вопрос о трудоустройстве Одри Эрроусмит. Разумеется, причины в таких случаях могут быть самыми разными. Ну, например, низкая зарплата…

— Нет… — Голос девушки дрогнул, и она слегка покраснела. — Я ушла оттуда… по сугубо личным соображениям.

— По каким же?

— Не думаю, что они могут иметь отношение к делу.

— Как раз могут. — Джон допил кофе и сказал: — Допустим, вас заподозрили или даже уличили в воровстве, и тогда, естественно, вам пришлось покинуть это место работы, хотя оно и весьма устраивало вас.

— В воровстве?!

— Или, скажем, вы проявили вопиющее непослушание, и начальство решило отделаться от вас. А может быть, все дело было в вашем аморальном поведении?

— В аморальном поведении? — Одри громко расхохоталась. — О, пожалуйста… И в чем же, интересно, оно могло выражаться?

— Ну, например… Стриптиз на вечеринке в офисе. Курение на рабочем месте. Занятия сексом в кабинете босса в его отсутствие… Откуда же мне знать?

Джон, конечно, шутил. Но… почему вдруг ее бросило в жар? На мгновенье Одри представила, как он раздевает ее донага в своем кабинете и укладывает на широкий письменный стол, как его длинные пальцы начинают скользить по всему ее телу… Но секунду спустя воспаленное женское воображение остыло, и Одри изгнала бесстыдную картину с глаз долой. Однако легкая, горячая дрожь во всем теле осталась.

— У меня есть рекомендательные письма, — сухим, официальным тоном заявила она. — Они хранятся в комнате, которую я снимаю.

— В комнате?

— Да.

— Вы живете в одной комнате?

— Я не могу себе позволить жить на более широкую ногу. — Девушка натянуто улыбнулась и, помолчав, добавила: — Во всяком случае, если учесть, что я росла в многодетной семье — у мамы нас, сестер и братьев, было восемь человек, и все мы жили в одном доме, — то для меня сейчас иметь отдельную комнату — это верх роскоши.

— У вас… — начал было он, но тут же осекся и сделался мрачным.

Наверняка ненавидит детей, подумала она и втайне даже обрадовалась, что хоть как-то смогла поколебать незыблемое спокойствие этого человека. Возможно, он единственный ребенок в семье. Они с Джаннан никогда не задумывались о его происхождении, предках, но Одри могла биться об заклад, что он был избалованным сынулей у своих родителей, которые в нем души не чаяли и всегда шли ему на уступки. Очевидно, именно таким воспитанием можно было объяснить некоторую вальяжность в его манерах и самоуверенность в поступках.

— Я прекрасно понимаю вас, — сказала Одри. — Такое же настроение возникает у большинства других американцев, когда я начинаю рассказывать им о нашей большой семье в Оуэн-Саунде и о своей комнате в Нью-Йорке. Моя мама утверждает, что каждый из нас, восьмерых, был желанным ребенком, но мне сдается, она слишком увлеклась супружескими обязанностями с самого начала своего брака. Вы, наверное, были у родителей единственным ребенком? Дети-одиночки особенно пугаются, когда им рассказывают о семьях, в которых много братьев и сестер, живущих под одной крышей.

— Я был… впрочем, ведь мы заглянули сюда не для того, чтобы поговорить о моем детстве, не так ли, мисс Эрроусмит?

Несмотря на то, что он перешел на официальный тон, Одри нисколько не побоялась повторить свой вопрос:

— И все-таки: у вас, очевидно, нет ни сестер, ни братьев?

— Да, я ребенок-одиночка.

— Я так и думала. Бедняжка. Мама всегда говорила: единственный ребенок в семье — это одинокий человек в жизни. А в детстве? Вы чувствовали себя одиноким в ту пору жизни?

— Мы слишком отклонились от темы, — с угрюмым видом пробормотал Джон. — Ведь мы начали говорить о ваших жилищных условиях.

Одри так увлеклась беседой, что даже не заметила, как официантка подлила им дымящийся кофе. Она подняла к губам чашку, отпила глоток и, улыбнувшись, произнесла:

— Да, начали.

— А также о причинах вашего отъезда из Канады в Соединенные Штаты…

— Я считала, что мы уже обсудили этот вопрос. — Девушка вперила в него прямой, немигающий взгляд. — Я сказала вам, что у меня есть рекомендательные письма, с которыми вы можете ознакомиться. Канадская компания, где я работала перед отъездом в Штаты, была очень довольна моими профессиональными показателями.

— Вы уехали из Канады из-за Виктора Блэквуда?

Ее зеленые глаза сверкнули холодным блеском, и она произнесла твердым тоном:

— А вот это вас не касается ни с какой стороны, мистер Моррисон.

— Хорошо. Согласен, — сказал он мягким голосом, хотя его глаза никакого согласия с ней не выражали. — Но есть еще одно соображение, которое не имеет столь важного значения, но так или иначе связано с предлагаемой вам работой. Можно даже выразиться поточнее: речь идет не о соображении, а о совершенно конкретных обязанностях.

— Обязанностях, не имеющих важного значения? — Одри слегка заерзала на стуле, встретив немигающий, сверлящий взгляд собеседника. Интересно, что же это за обязанности?

— Да, они имеют второстепенный характер, но потребуют сверхурочного времени…

Она облегченно вздохнула. Уж к чему к чему, а к переработкам ей не привыкать. Тот же Гонсало столько раз просил ее задерживаться после смены, чтобы привести в порядок скопившиеся бумаги! И она никогда не отказывала ему.

— Я не боюсь переработок, мистер Моррисон, — скороговоркой ответила девушка. — Это может подтвердить и хозяин испанского ресторана.

— Очень хорошо, мисс Эрроусмит. — Он помолчал. Его темные глаза медленно соскользнули с ее лица на ярко-рыжие волосы, ослепительно белую шею. — Но должен сказать, что это не совсем те обязанности которые вы, может быть, имеете в виду.

— Что же это за обязанности, мистер Моррисон? — нетерпеливым тоном спросила Одри. Она опасалась одного — чтобы эти таинственные обязанности не были связаны с каким-нибудь нелегальным бизнесом.

— Дело в том, мисс Эрроусмит, что у меня есть ребенок.

— Ребенок? У вас?

— Да. Вам, должно быть, известно, что порой, когда сексуальные партнеры не предохраняются, у них может появиться ребенок… Что вас так удивляет?

— Я… Просто в моем представлении вы никогда не ассоциировались с ребенком.

— Почему?

— Потому что вы не похожи на отца, на мужчину, у которого есть дети. — Она беспомощно пожала плечами. Брови Джона изогнулись вопросительной дугой. — Я имею в виду, что вы приходили в ресторан всегда так рано… поэтому мне показалось, что у вас нет семьи… Какой возраст у вашего ребенка?

— Моей дочке восемь лет. Ее зовут Эллис.

— Ну хорошо. — Одри замолчала, обдумывая услышанную информацию. — Но… какое отношение имеет все это ко мне?

— Несколько месяцев назад я нанял для дочки приходящую няню. Каждое утро Алберта отводит Эллис в школу, а потом приводит ее домой. Ситуация осложнена тем, что эта няня с самого начала выдвинула передо мной условие — оставлять все ее вечера свободными. Нанимать же вместо нее другую женщину я до сегодняшнего дня не хотел, потому что дочка привязалась к Алберте.

— А как же ваша жена? — Одри сгорала от любопытства узнать всю подноготную семейной жизни Джона. — Неужели ей приходится так долго задерживаться на работе?

— Моя жена умерла.

Джон опустил глаза, и девушку внезапно охватило глубокое, всепоглощающее чувство сострадания к нему и его маленькой дочери. Она попыталась представить себе жизнь Эллис без братьев и сестер, без матери, с отцом, которого подолгу не бывает дома, и с няней, которая к вечеру стремится побыстрее покинуть свою подопечную. Попыталась, но не смогла.

— Простите, ради Бога. Примите мои искренние соболезнования. — Помолчав, Одри спросила: — Когда это произошло?

— Через три часа после того, как родилась. Эллис. Диагноз был довольно банальным — кровотечение при родах… Одним словом, время от времени я буду нуждаться в ваших услугах как няни или, если хотите, гувернантки. Моя бывшая секретарша очень помогала мне в этом смысле, но, как я уже сказал, она уехала во Флориду. Разумеется, за такую сверхурочную работу вы будете получать щедрое вознаграждение. Вас не смущают такие неудобства?

— Присматривать за ребенком не может быть неудобством, мистер Моррисон, — спокойным тоном заметила Одри.

— В таком случае, — он сделал знак официантке, чтобы та принесла счет, — когда вы сможете выйти на работу?

— Когда хотите.

— Тогда, может быть, в следующий понедельник? Ровно в восемь тридцать я буду ждать вас. И, само собой разумеется, первый месяц будет для вас испытательным сроком.

— Разумеется.

Ее будущий босс встал и вежливо предложил подвезти Одри в любое место, куда ей захочется, а когда она столь же вежливо отказалась от его услуг, он проводил ее к выходу, открыл перед ней дверь, и они вышли на улицу.

Волна холодного, свежего воздуха плеснула в лицо Одри, и на мгновенье ей показалось, будто все случившееся с ней в последние часы было не явью, а ярким, живым сном. Ей вообще довольно часто снились невероятные сюжеты. Возможно, этот неожиданный поворот, который произошел в ее жизни сегодня, тоже явился лишь неправдоподобным стечением каких-то сказочных, нереальных обстоятельств?

Нет, конечно же, нет. Все происходило наяву. Она потеряла работу, но судьба не замедлила улыбнуться ей, тут же подарив другую возможность обеспечить свое существование. И так в жизни случается нередко. Не все в ней так черно, как порой кажется. Надо только набраться терпения, преодолеть первый камень преткновения, а дальше все встанет на свои места. В жизни надо всегда быть здоровым оптимистом.

Здоровый оптимизм не оставлял Одри до конца недели и перекочевал вместе с ней на выходные, которые она провела с Джаннан. Та сгорала от любопытства: ей не терпелось узнать, как же будут развертываться дела у ее подруги дальше. Она была убеждена, что Одри или просто «чертовски везло» в жизни или же ей удавалось достигать своих целей, строя собеседнику глазки и затуманивая его мозги сладкими речами. Однако у самой Одри на этот счет было иное мнение. Она полагала, что Джон Моррисон за месяцы посещения ресторана просто разглядел в обслуживавшей его официантке именно те потенциальные качества секретарши, которые были ему нужны в первую очередь.

— Ха-ха! — саркастически рассмеялась Джаннан и, отодвинув в сторону тарелку с их любимой пиццей, прошептала на ухо подруге: — Может быть, он разглядел в тебе потенциальные качества не только секретарши, но и любовницы?

Бывшая секретарша Гонсало негодующе покраснела, но ничего не сказала в ответ. Джаннан обожала секс и любила пооткровенничать об интимной стороне отношений между мужчинами и женщинами. Хорошо зная эту слабость подруги, Одри решила просто оставить ее намек без внимания, тем более что даже он не смог испортить ее приподнятого настроения.

В понедельник утром она прежде всего тщательнейшим образом подобрала одежду, в которой можно было появиться на новом месте работы. Фасон, цвет, стиль — все должно было соответствовать общепринятым нормам офисной эстетики. Никакой вычурности, никаких выкрутас. Эксцентричность во внешнем виде, допускавшаяся на радиостанции и в заведении Гонсало Родригеса, полностью исключалась в офисе Джона Моррисона.

Впрочем, большого выбора в одежде у Одри не было. Недорогие черные туфли, темно-синяя юбка, белая блузка и подаренный одной из сестер пиджак в черно-синюю полоску — вот все, чем она располагала для первого дня работы в издательстве «Моррисон энд кампани».

Определенная проблема возникла с волосами. Одри понимала, что косички явно не вызовут восторга у Джона, а если их расплести, ее рыжие волосы тоже будут привлекать к себе повышенное внимание, потому что они были слишком яркие и пышные. Поэтому она выбрала промежуточный вариант: ликвидировала косички, скрутила распущенные пряди на затылке в конский хвостик и укрепила его скромной черной заколкой-пряжкой.

Из восьми детей миссис Эрроусмит Одри была единственным ребенком с рыжими волосами, благодаря которым она всегда выглядела моложе своих сверстниц.

Надев модное пальто — одну из немногих дорогих вещей, приобретенных за время работы на радиостанции, девушка еще раз проверила, не забыла ли положить в сумочку бумажку с адресом офиса Джона Моррисона, вышла на улицу и быстрым шагом направилась к метро…

Стены небоскреба, в котором размещались главные служебные помещения «Моррисона энд кампани», снаружи были орнаментированы дымчатым стеклом, а когда Одри вошла в здание, ее внимание сразу привлекли мраморный пол и множество кадок с различными растениями, украшавших фойе. Девушка, сидевшая за просторным полукруглым столом дежурного администратора, в очень вежливой форме объяснила ей, как найти Джона Моррисона.

Бесшумный лифт в момент поднял девушку на двадцатый этаж, и едва она ступила на толстый темно-голубой ковер в коридоре, как ее тотчас обуял страх: а вдруг ей в первый же день не удастся должным образом справиться даже с самыми элементарными секретарскими обязанностями? Ведь одно дело работать секретаршей на какой-нибудь провинциальной радиостанции или в ресторане и совсем другое — в такой солидной компании, какой владел Моррисон… Да и костюм, в который она облачилась с утра, не отличался такой элегантностью и утонченным изяществом, какие обнаруживались в одежде других посетителей небоскреба.

Одри сразу нашла нужное помещение и осторожно нажала на кнопку звонка. Дверь открыла женщина средних лет с серебрившимися волосами и острым взглядом карих глаз.

— Извините. — Разволновавшись, Одри стала вдруг слегка заикаться. — Я… ищу офис мистера Моррисона, и девушка за столом дежурного администратора…

— Должна была позвонить мне, чтобы я спустилась вниз и встретила вас, — прервала ее женщина. — Ну ладно, придется с ней серьезно поговорить. Входите, мисс Эрроусмит. Позвольте прежде всего представиться: меня зовут Марси Гленн. Вообще-то я не работаю у мистера Моррисона, но он никак не может подыскать себе подходящую секретаршу, и мне приходится выполнять роль его временной помощницы. А это требует определенных усилий и сопряжено с немалыми неудобствами. — Она бросила на Одри взгляд, который будто говорил: «А ведь все эти неудобства только из-за вас, моя милая». — Эта приемная — ваше рабочее помещение. Кабинет мистера Моррисона — за той дверью… Ну а теперь, — Марси улыбнулась и после короткой паузы произнесла: — должна вам признаться, что все мы были немножко удивлены, когда мистер Моррисон сообщил нам о своей новой постоянной секретарше, которую он нашел сам…

— Я принята на работу с месячным испытательным сроком, — спокойным тоном пояснила уже несколько пришедшая в себя Одри и оглядела приемную.

Комната была большая и казалась стерильно чистой. Посредине возвышался удобный секретарский стол, а на стенах висели крупные цветные фотографии, рассказывающие о деятельности компании. Такой же стерильной, как тщательно пропылесосенный ковер или отполированные до блеска ручки обеих дверей, казалась и тишина, заполнявшая все пространство приемной. Абсолютная, почти мертвая тишина и ни одной живой души рядом, с которой можно было бы пообщаться, поделиться самыми простыми мыслями и ощущениями! О Боже, да в такой рабочей обстановке через месяц можно просто чокнуться, с ужасом подумала Одри и повернулась к Марси Гленн.

— Естественно, — ответила та в ответ на сообщение Одри об испытательном сроке. — Ведь может случиться так, что вы пополните ряды неподходящих кандидаток, и именно поэтому я высказала мистеру Моррисону свое мнение о том, что он, возможно, поторопился, оформив вас не на временную, а на постоянную работу.

— Позвольте спросить вас, миссис Гленн. Почему мистер Моррисон отсеивает так много кандидатур на эту должность?

— Мистер Моррисон — очень строгий, требовательный босс, — испуганным полушепотом произнесла седеющая женщина. — Все, что не отвечает наивысшим критериям, сразу отвергается им.

Она помолчала, как бы давая возможность Одри еще раз критически задуматься над тем, что ей придется работать с монстром, который набросится на нее после первой же допущенной ею опечатки. Затем Марси осторожно постучала в дверь и, открыв ее, впустила молодую женщину в кабинет босса.

Монстр сидел за своим рабочим столом и разговаривал по телефону. И поскольку он, казалось, даже не заметил ее прихода, ей ничего не оставалось как осмотреться вокруг. Стерильность и тишина в кабинете Джона показались Одри еще более ошеломляющими, чем в приемной. Ни пылинки, ни соринки, ни души. Она не увидела нигде даже фотографии его дочки.

Разглядев в кабинете все, что попало в ее поле зрения, Одри решила дать отдых шейным мышцам и, перестав вертеть головой, уставилась на монстра. Тот, видимо, даже спиной почувствовал ее буравящий взгляд и через секунду-две положил трубку. Пожелав боссу доброго утра, девушка решила сразу взять быка за рога.

— Мистер Моррисон, — твердым голосом сказала она, — я захватила с собой обещанные рекомендации, но хочу быть с вами откровенной. Разумеется, я очень признательна вам за ваше своевременное предложение, но… мне кажется, мы вряд ли сработаемся с вами.

На его стол плюхнулись ее рекомендательные письма, и он тут же начал просматривать их. Через минуту она услышала вопрос:

— Почему же мы не сработаемся?

— Потому что я совсем не привыкла работать в таких условиях, какие обнаружила в комнате секретарши и в вашем кабинете. Я считаю, что не подхожу для должности, которую вы мне предложили.

— Но разве не мне решать, подходите вы для этой должности или не подходите? — Джон откинулся на спинку кожаного кресла и прямо посмотрел в зеленые глаза собеседницы. Эти глаза будоражили его. — Хотите выпить чашку чая? Кофе? Иногда простой горячий напиток охлаждает наш пыл. А пока вы будете по глоточку тянуть его, я объясню ваши конкретные рабочие обязанности.

— Нет, спасибо. Я вовсе не пылаю, поэтому охлаждать мне нечего. Особенно чаем. Для меня это слишком изощренный способ пожаротушения.

— Рыжик, вы жутко нервничаете. Никогда не предполагал, что вы на это способны.

— Я не нервничаю, — ответила она и подумала, что он мог бы хоть здесь не употреблять это прозвище. Ведь у нее есть нормальное имя. — Просто… вся атмосфера вашего офиса мне кажется невыносимо чопорной и официальной… И мне не хотелось бы становиться воровкой — красть у вас время, которым вы так дорожите.

— Столь откровенные признания — свидетельство вашей порядочности и честности, — сухо заметил Джон. — Рекомендательные письма в ваш адрес великолепны. Вы грамотны, обладаете чувством высокой ответственности… Почему вы решили, что, работая секретаршей в моем офисе, будете лишь отнимать у меня время?

— Ведь вы уже провели собеседования с несколькими десятками кандидаток, не так ли? — сказала она. — И ни одна из них не подошла вам. В таком случае напрашивается одно из двух соображений: или все агентства по трудоустройству, в которые вы обращались, не справляются со своими обязанностями, или вы настолько привередливы, что с вами трудно сработаться.

— Может быть, вы имеете в виду, что я выдвигаю перед своими подчиненными слишком жесткие требования? Знаете что, мисс Эрроусмит, давайте пока прекратим этот пустопорожний диалог, не будем красть друг у друга драгоценное время, как вы удачно выразились, а займемся делом. После того, как я объясню вам, чем занимается моя компания, и когда мы вместе примем одного-двух клиентов, вы можете зайти в отдел кадров и подписать договор о найме на работу. — Он поднялся из-за стола и взглянул на часы. — Во второй половине дня мне надо провести несколько совещаний, так что вся текучка в офисе — письма, телеграммы, телефонные звонки — ложится на вас. Если будут возникать какие-то трудности, не стесняйтесь обращаться к Марси — ее всегда можно найти в одной из комнат в самом конце коридора.

Джон Моррисон уже направился было к двери, но вдруг остановился и, повернувшись к Одри, произнес эмоциональный монолог убежденного, стойкого бизнесмена.

— Послушайте, — сказал он, — если вы действительно не хотите работать в моей компании, я не буду удерживать вас силой. У меня нет на это права. Дверь моего офиса открыта перед вами, и вы можете хоть сейчас пройти через нее к лифту, спуститься вниз, покинуть здание, а дальше шагать и шагать до тех пор, пока на вашем пути не встретится какое-нибудь агентство по трудоустройству, которое предложит вам более заманчивые вакансии, гарантирующие работу в нормальных, раскрепощенных условиях. Условия же работы в нашей компании кажутся вам слишком строгими, прямо-таки пуританскими. Возможно, вы считаете, что боссы должны носить яркие, кричащие костюмы и целыми днями бродить по этажам небоскреба в поисках каких-нибудь неожиданных развлечений или сидеть в своих кабинетах, положив ноги на стол и не предъявляя никаких требований к своим подчиненным, дабы вдруг не вывести их из блаженного состояния всеобщего веселья и ничегонеделания? Хорошо, если на этот счет я ошибаюсь в вас. — Он помолчал, о чем-то глубоко задумавшись, а потом добавил: — Но даю гарантию, что здесь вы будете получать в два с лишним раза больше, чем зарабатывали у Гонсало. И это не считая вознаграждений за услуги, которые будут связаны с моей дочерью и которые я буду оплачивать вам отдельно.

После всего сказанного Джон прошел в приемную, и Одри последовала за ним. Когда она заняла свое рабочее место за секретарским столом, ее и без того короткая юбка поднялась еще на несколько дюймов выше колен, и перед взором мужчины на миг мелькнула белая гладкая кожа стройных женских ног. Новая секретарша расчехлила пишущую машинку и стала складывать в стопку разбросанные по столу бумаги, а ее босс кашлянул, слегка поперхнулся и назидательно сказал:

— Итак, сначала клиенты, которых нужно встретить и повнимательнее выслушать. Далее — счета. Да. Вам придется перепроверить наши старые и зарегистрировать новые счета и разложить всю финансовую документацию по папкам в алфавитном порядке. У нас налажены довольно широкие и активные связи с европейскими партнерами, поэтому было бы хорошо, если бы вы хотя бы вчерне освоили денежные рынки по ту сторону Атлантики. Тогда вы будете иметь представление о том, какие сделки для нас могут быть выгодными, а какие убыточными. Теперь относительно телевизионной сети, которую я пару месяцев назад породнил с «Моррисон энд кампани»…

Он потянулся за каким-то письмом и невзначай коснулся рукой груди секретарши. Невзначай ли? — подумала Одри и почувствовала, как по ее спине побежали колкие, щекочущие мурашки. Джон бегло просмотрел письмо, затем придвинул стул ближе к столу, и они вместе начали знакомиться с другими документами, которые она уже успела аккуратно рассортировать. По ходу он продолжал делать пояснения, отвечал на вопросы новой сотрудницы или сам о чем-нибудь спрашивал ее.

В какой-то момент Одри повернулась к боссу, чтобы что-то сказать ему, и на мгновение пришла в легкое замешательство: он сидел так близко от нее, что она могла без труда разглядеть темно-коричневые крапинки вокруг его зрачков и почувствовать тонкий мускусный запах мужского тела.

Наконец Джон завершил инструктаж. Поднявшись из-за стола, он окинул ее беглым взглядом и спросил:

— Есть еще какие-нибудь вопросы?

— По работе?

— Не обязательно. Теперь мы можем поговорить о чем угодно.

— Например, о вашем одиночестве. Вас не снедает тоска, когда вы подолгу остаетесь один на один в своем кабинете? — Одри задержала на нем выжидающий взгляд, но мужчина промолчал. — Знаете… ведь нельзя же в течение всего рабочего дня заниматься только работой. Работа может изнурять, изматывать, и человеку время от времени надо отвлекаться от нее. Хотя бы на несколько минут. И лучший способ для этого — с кем-нибудь поболтать за чашечкой кофе.

— Поболтать? — В его голосе послышались нотки возмущения. — Когда мне нужно выпить чашечку кофе, рыжик, я, как правило, заказываю ее по телефону, а не иду прохлаждаться в буфет, бар или столовую. Предпочитаю пить кофе, так сказать, без отрыва от производства, оставаясь за столом и продолжая просматривать корреспонденцию.

— Тогда как же вы узнаете о том, что происходит в вашей компании, если не пообщаетесь с сослуживцами в баре или, увлекшись работой, забудете спуститься на первый этаж и не послушаете последние сплетни в столовой?

— Чтобы я да прислушивался к сплетням? — Босс уставился на нее как на сумасшедшую.

— Но ведь вы спросили, есть ли у меня еще какие-нибудь вопросы. Вот я и задаю их. Что же касается моих конкретных секретарских обязанностей, то я с ними, как мне сдается, вполне справлюсь. Разумеется, поначалу я, возможно, не буду такой уж расторопной, но когда все войдет в нужное русло, проблем с работой у меня наверняка не будет.

— Надеюсь, вам не потребуется много времени, чтобы войти в нужное русло, — сказал он и вновь бросил на нее беглый и в то же время пристальный взгляд. — Ну а сейчас мне пора бежать на первое совещание, так что до завтрашнего утра мы, возможно, и не увидимся. Я говорил о вас с Хеленой из отдела кадров, и вам надо постараться заглянуть к ней до обеда, чтобы подписать соответствующие бумаги. Когда проголодаетесь, можете спуститься на первый этаж и пообедать в нашей столовой. Подозреваю, именно там люди больше всего болтают друг с другом и обмениваются свежими сплетнями.

— Тогда, возможно, и вам следует почаще спускаться туда и время от времени делить с сослуживцами обеденный стол, — весело сказала Одри, и ее сочные, пухлые губы медленно растянула обворожительно-лукавая улыбка.

— По правде говоря, — бросил он ей через плечо, когда надел пиджак и поправил перед зеркалом галстук, — я обедаю в нашей столовой довольно часто. Вы и сами убедитесь в этом.

Джон Моррисон уже подошел к двери, как вдруг обернулся и сказал:

— Думаю, было бы совсем неплохо, если бы вы сразу же познакомились с Эллис. У присматривающей за ней Алберты за последние два или три месяца постоянно возникали какие-то неотложные дела и встречи. Ну а сейчас, поскольку вы уже вышли на работу, мы с вами могли бы что-нибудь придумать, чтобы разгрузить Алберту, дать ей шанс стабилизировать свою личную жизнь.

— Я полагала, что мне придется присматривать за вашей дочкой не каждый день после работы, а лишь от случая к случаю, — дрогнувшим голосом произнесла Одри. — А кто будет стабилизировать мою личную жизнь?

— О, извините! — Он медленно подошел к ней и в недоумении поскреб огромной пятерней свой квадратный подбородок. В его погрустневших глазах будто читался вопрос: «Неужели у нее есть какая-то личная жизнь?» — Я думал, вы приехали в Нью-Йорк, чтобы подлечить обманутое сердце. Разве вас не мучают воспоминания о разбитой любви?

Произнося эти слова, Джон Моррисон перешел элементарные границы дозволенного в отношениях между боссом и секретаршей, и Одри метнула в него испепеляющий взгляд.

— Вот что я вам скажу, — резко отчеканила она. — Если вы полистаете любую книжечку из серии «Самопомощь», то обнаружите, что обманутые женщины не медлят и сразу отправляются на поиски новой любви, нового счастья, чего бы это им ни стоило. Может быть, именно такие намерения стали одной из главных причин моего бегства из захолустного Оуэн-Саунда в кипящий и вечно бодрствующий Нью-Йорк.

— Ну что же, — невеселым тоном сказал Джон, — обычно я прихожу с работы домой примерно в восемь, так что времени на активную личную жизнь в вашем распоряжении будет оставаться более, чем достаточно.

— В восемь? Когда же вам удается пообщаться с дочкой?

— Как правило, ради нее я стараюсь не занимать выходные. — Его шея стала пунцовой. — Вы уже хорошо ориентируетесь в Нью-Йорке? — Он достал из кармана маленький блокнот, вырвал из него листок, записал свой адрес и протянул ей бумажку. — Впрочем, забудьте об адресе, — тут же сказал он. — Мой шофер заедет за вами в пятницу вечером. Примерно в половине восьмого. Устроит? По пятницам Эллис ложится спать поздно, поскольку в субботу они не учатся.

— Я уверена, что найду ваш дом без особого труда, мистер Моррисон.

Одри взглянула на адрес и задалась вопросом: далеко ли находится дом ее нового босса от ближайшей станции метро? Она никогда ничего не имела против прогулок. Но идти пешком ночью, когда стоит жуткий холод и когда она даже не знает точно, в каком направлении держать путь, — это не особенно вдохновляло ее.

— Что она из себя представляет? — с любопытством спросила Одри и, сложив вчетверо листок с адресом Джона Моррисона, сунула его в сумку.

— Маленького росточка, блондинка, голубые глазки…

— Я имела в виду ее характер, наклонности…

— О, Эллис… очень спокойная, тихая девочка. — Он нахмурился и, казалось, глубоко задумался о том, какими еще словами мог обрисовать свою дочь малознакомой молодой женщине. — Никогда никому не причиняет беспокойства.

Для Одри такое описание восьмилетнего ребенка прозвучало неубедительно. Если девочка в восемь лет не причиняет беспокойства своим родителям, в данном конкретном случае — отцу, то когда же она вообще начнет тормошить его? А ведь она сама, Одри, в этом возрасте только и делала, что без конца тормошила родителей. Когда ей исполнилось шестнадцать и она уже получила среднее образование, директриса школы, в которой девочка проучилась десять лет, откровенно высказала ее матери неутешительный результат своих наблюдений за ученицей Одри Эрроусмит. Никогда еще за всю историю школы ни одна мать не вызывалась из-за своей дочери на педсовет так часто, как миссис Эрроусмит. Начиная с восьмилетнего возраста Одри была настоящей сорвиголовой.

— Очень хорошо, — сдержанно сказала секретарша в ответ на описание боссом характера его дочери.

— Да, и не забывайте о нашей столовой на первом этаже, — напомнил он ей. — Той самой, где вместе с чаем завариваются все сплетни и интриги. И если вы прослышите что-нибудь о готовящемся против меня восстании, немедленно дайте мне знать об этом.

Джон захлопнул за собой дверь приемной, а Одри, оставшись наедине с кипой бумаг, которые надо было перепечатать, задумалась о том, что новый босс интриговал ее гораздо больше, чем незнакомец, которого она обслуживала по утрам в испанском ресторане.

3

Дом Джона Моррисона оказался совсем не таким, каким Одри представляла его себе. Подъезжая к нему на автомобиле Джона, она думала, что увидит роскошный особняк с вековыми стенами и толстыми коврами, которые ограждают Эллис от уличного шума, но когда машина остановилась перед главным подъездом и девушка вошла в дом, перед ней предстал очень скромный вестибюль, а позже, на втором этаже — такая же скромная комната дочки хозяина.

Наружную дверь ей открыла некая миссис Бригвилль — служанка, женщина средних лет, сообщившая, что мистер Моррисон ожидает ее вместе с дочкой в гостиной.

— Я прямая, откровенная женщина, — доверительно сказала Одри служанка, прежде чем проводить ее наверх. — На мой взгляд, мистеру Моррисону следовало бы уже давно жениться повторно. Девочке нужна мать, нужна стабильность в семье. Молодая няня Алберта — хорошая подмога ребенку, но она — временное явление. Эллис нуждается в постоянном присмотре, а не в этих ветреных подружках своего отца, которые запархивают в его жизнь, как бабочки-однодневки.

Подружки отца? — Одри задумалась. Неужели такие женщины есть в его жизни? Ей это трудно было себе представить.

Распахнув дверь в гостиную, миссис Бригвилль представила Джону и Эллис мисс Одри Эрроусмит и сказала:

— Полагаю, теперь я могу быть свободна? Я все приготовила, еду надо только подогреть.

— Только подогреть? Я справлюсь с этим, папа!

— Эллис, это Одри, моя новая секретарша. Ты будешь общаться с ней, когда я буду задерживаться на работе или уезжать в командировки.

— Добрый вечер. — Эллис улыбнулась и снова повернулась к отцу. — Но, папа, я могу сама управиться с ужином. Я знаю, что нужно делать. Поверь мне.

— Моя милая девочка, ты еще слишком мала, чтобы брать на себя ведение кухонного хозяйства, — сказал Джон. — Ведь на кухне приходится иметь дело с ножами, огнем, горячей водой… А это все небезопасно.

— Кстати, мистер Моррисон, — прервала его Одри. — Когда я была в возрасте вашей дочки, я уже кое в чем помогала маме на кухне. Надо только, чтобы действия ребенка контролировались взрослыми…

— Не сомневаюсь, что вы в восьмилетнем возрасте могли приготовить обед из трех блюд, — сказал Джон, — но ведь у Эллис не было такой суровой школы воспитания. — Он повернулся к дочери и добавил: — Одри росла с семью братьями и сестрами.

— Семь братьев и сестер! — Девочка вытаращила глаза. — Как здорово! Мне бы тоже хотелось… — Она укоризненно уставилась на отца, словно ожидая, что тот немедленно исполнит ее пожелание.

— Я уверена, что найду способ контролировать ее, мистер Моррисон, — сказала Одри и, обращаясь к Эллис, добавила: — А у вас в школе нет такого предмета, как домашнее хозяйство? Я имею в виду, может быть, вас учат, как делать выпечку и все такое прочее?

— Нет, этому нас не обучают, — ответила девочка и огорченно нахмурилась.

— Вот видите, мистер Моррисон! Значит, будет совсем не лишним, если я обучу этому Эллис.

— Называйте меня по имени. Просто Джон. И вообще, я полагаю, нам пора перейти на ты. Мы уже так давно знаем друг друга!

— Миссис Бригвилль всегда толчется на кухне, когда к папе приходят подруги, — сказала Эллис. — А я в это время накрываю стол. Правда, в последний раз я, например, не знала, куда класть суповые ложки, поэтому мне ничего не оставалось как просто положить их в тарелки.

— Да, если череда гостей тянется с утра до вечера, надо уметь угощать их хотя бы основными блюдами и, разумеется, знать, как сервируют стол, — поддержала девочку Одри.

— Обычно миссис Бригвилль успевает все делать сама, не так ли, папа? Но сегодня она ушла от нас пораньше, потому что ее сын сломал руку во время игры в регби.

Все эти перелетные бабочки, должно быть, появляются в его жизни, как корабли в ночи, подумала Одри. Неужели он не понимает, что утром восходит солнце, туман рассеивается и все корабли возвращаются в свои гавани?

— Мисс Эрроусмит, а когда вы начнете приходить ко мне, чтобы мы проводили время вместе? — спросила Эллис.

Одри вопросительно посмотрела на Джона, и тот сказал:

— Мне придется задержаться на работе в следующий понедельник. Может быть, в этот день ты и приедешь к моей дочке? Алберта, как обычно, заберет ее из школы, а как только ты приедешь, она сможет тут же покинуть вас.

Итак, капкан, в который она сама себя затолкала, готов был вот-вот захлопнуться, и ей придется принять на себя бремя чужих семейных забот в ущерб личной свободе.

— Ты ей понравилась. — Полушепот Джона вывел Одри из забытья. — Я поставлю кофе.

— Мне уже пора возвращаться домой.

— Сейчас всего девять тридцать вечера. Причем сегодня пятница. — Он осторожно коснулся ее руки. — Нам надо решить, сколько раз в неделю ты сможешь заменять Алберту… Честно говоря, моя дочь ни с кем еще не находила так быстро общий язык, как с тобой.

Они прошли в гостиную, и девушка поудобнее уселась в мягкое кресло, которое стояло рядом с камином. Джон открыл дверцы старинного буфета и сказал:

— Что ты хочешь выпить? У меня большой выбор напитков. Может быть, попробуешь бренди или бокал портвейна?

— Портвейн, пожалуйста, — сказала Одри. — У вас такой уютный дом, мистер Моррисон… Джон. Сколько лет ты уже живешь в нем?

— Мы с женой купили этот дом сразу, как только поженились.

— И жили в нем…

— Пока она не умерла. — Он протянул ей бокал портвейна, и когда его пальцы коснулись ее руки, она опять почувствовала, как по спине помчались щекочущие мурашки. — Спустя месяц или два после ее смерти мне вдруг вздумалось продать этот дом и куда-нибудь переехать, но вскоре эта блажь прошла. Разве можно отделаться от воспоминаний, поменяв место жительства? Прошлое будет преследовать нас, окажись мы даже на самом краю света. С прошлым надо просто смириться… А теперь скажи, что ты думаешь об Эллис? Я понимаю, что не всякая девушка согласится ломать график своей личной жизни и приезжать каждый день после работы в чужую семью, чтобы присматривать за чужим ребенком… Я хочу услышать твое честное мнение на этот счет.

— Приезжать в твой дом каждый день после работы? — Одри отпила портвейн, и крепкое вино тотчас обожгло горло.

— Да, каждый будний день, — сказал он. — Но, разумеется, мы еще можем обсудить этот вопрос. Суббота и воскресенье остаются в твоем распоряжении.

— Какая щедрость с твоей стороны!.. А теперь об Эллис. Ты не замечаешь, что о чем бы твоя дочь ни говорила, она всегда оглядывается на тебя? Создается впечатление, что девочка боится обидеть, разочаровать тебя… И еще мне кажется, что ей не хватает матери. Девочки в первую очередь нуждаются в матерях, я уверена в этом.

После ее слов Джон глубоко задумался, а затем сказал:

— К сожалению, в данный момент на горизонте моей жизни нет ни одной женщины, которая могла бы выполнить эту роль.

— Даже среди тех, которые порхают в твоей жизни с утра до вечера?

Он уселся на диван, заложил руки за голову и, ухмыльнувшись, спросил:

— Одри, скажи мне честно, неужели я похож на мужчину, который с утра до вечера только и делает, что встречает и провожает женщин?

Она задержала на нем долгий, внимательный взгляд и твердо сказала:

— Да, похож. — Ее щеки зарделись, а пальцы задрожали, когда она подняла бокал и опрокинула в рот остатки портвейна.

— Я кажусь тебе сексуальным?

— Не только поэтому. У твоей дочери не было причин лгать мне, когда она говорила о твоих многочисленных посетительницах… Во всяком случае, тебе надо с ними разобраться. Может быть, ты должен снова жениться, угомониться, обзавестись новыми детьми…

— Но если я еще не встретил подходящую женщину, с которой мог бы связать свою судьбу и судьбу дочери? Я же говорил тебе, что отношу себя к грустным старикам, и, возможно, доживу жизнь в одиночестве, если при этом не считать верной экономки, которая будет готовить мне первоклассную еду.

— Но ты все еще надеешься встретить такую женщину?

— А какой же нормальный мужчина, даже из тех, кто уже достиг жизненного перевала и начал спускаться с другой стороны горы, не надеется на это?

Одри задумалась и лишь спустя минуту вернулась к разговору с боссом:

— Есть ли какие-то особые пожелания или процедуры, которые я должна соблюдать, общаясь с твоей дочерью?

— Насколько я мог заметить, Алберта всегда следила за тем, чтобы Эллис аккуратно выполняла домашние задания, вовремя ужинала, принимала ванну, и она ей что-нибудь читала перед сном. Иногда мне удается самому читать дочери на ночь, но это не всегда получается. Мой рабочий график редко совпадает с ее расписанием. А ты не хотела бы принять какие-то меры, чтобы мы с дочкой проводили больше времени вместе?

— Конечно, хотела бы.

— Кстати, как ты расцениваешь свою новую работу? По сравнению, например, с рестораном «У Гонсало»?

— Секретарские обязанности в «Моррисон энд кампани» требуют большей сосредоточенности, — ответила она.

— Ты уже завела каких-нибудь знакомых в компании? Может быть, друзей? С кем и где ты обедаешь?

— Как правило, в столовой. В первый же день Марси сжалилась надо мной и пригласила на обед, после которого представила мне несколько сотрудников из других отделов. Между прочим, тебе известно, что в нашем здании есть так называемый лотерейный клуб?

— Никогда не слышал об этом.

— Судя по всему, в него записалось немало сотрудников. Люди вносят деньги, если хотят участвовать в лотерее, а по пятницам собираются в пивном баре и празднуют кто выигрыш, а кто проигрыш. В следующую пятницу лотерейщики решили встретиться после работы в каком-то ночном клубе недалеко от Таймс-сквер. Меня тоже пригласили.

А почему бы ей не развлечься? Почему не встряхнуться от провинциальной тоски и уныния, раз уж она оказалась в таком фантастическом городе, как Нью-Йорк?

— А у меня почему-то создалось впечатление, что ты скорее домоседка, нежели гуляка, — заметил Джон и с улыбкой взглянул на Одри.

— Мы все понемногу взрослеем, меняемся…

— И ты решила, что твое время пришло, что ты как раз созрела для ночных приключений?

— А почему бы и нет? Я вообще люблю приключения.

— И ты посещала ночные заведения, когда жила в Канаде? — Он подлил ей портвейна и, не мигая, уставился на нее. — Например, в компании Виктора Блэквуда?

— Я с ним никогда в подобные заведения не ходила. Между нами вообще ничего такого не было. Никакого интима.

— И поэтому ты вывалила на него тарелку с горячей пищей?

— Я уже говорила, что это тебя не касается.

— В какой-то степени как раз касается, — сказал Джон и после короткой паузы пояснил: — Дело в том, что мы собираемся принять его на работу…

— На работу? В твою компанию?

Ее глаза наполнились ужасом. Нет, уж лучше завтра же подать заявление об уходе, чем потом каждый день натыкаться на Блэквуда во всех коридорах!

— Да, в мою компанию.

— В таком случае я готова незамедлительно уволиться. — Она вскочила и направилась было к выходу, но он тут же остановил ее:

— Сейчас же сядь! Если мы и примем его, вы не будете работать вместе, в одном отделе. Я планировал взять его в мою новую группу, связанную со средствами массовой информации. Ему придется работать перед камерами. Думаю, это весьма польстит его честолюбию. — Одри вернулась на свое место. — Теперь позволь мне объяснить, почему я так интересуюсь вашими отношениями. Да, я хочу узнать, что произошло между вами, потому что мне надо правильно решить вопрос: стоит или не стоит брать этого человека на работу?

На минуту в комнате воцарилась полная тишина, в воздухе будто зависло какое-то напряжение, как перед грозой; и вдруг в этой тишине девушку обуяло острое желание рассказать обо всем Джону, поведать ему начистоту о своем глупом романе с Блэквудом. Ведь в конце концов их отношения с Виктором не представляли из себя какую-то жуткую, темную тайну. К тому же, излив душу человеку, который никак не был связан с ее романом, она только облегчит свои переживания. Приехав в Штаты, она еще ни с кем не делилась воспоминаниями о своей злосчастной любовной истории. Ее прошлое было отделено от настоящего плотной завесой молчания. Но вместо того, чтобы жить в постоянном напряжении, не лучше ли сорвать с себя маску, открыто рассказать кому-нибудь об этой истории и обратить все в шутку?

Помолчав еще с минуту, Одри вдруг улыбнулась, залпом осушила второй бокал вина и решительно произнесла:

— Да, у меня была любовная связь с Блэквудом.

Ее собеседник на мгновенье оторопел, затем прокашлялся и, не поднимая на нее глаза, спросил:

— А как вы познакомились?

— Он приехал на радиостанцию, где я работала, чтобы взять интервью у моего босса. Хотел узнать у него, чем отличаются условия работы журналистов в Канаде и США. Его также интересовали причины процветания нашей маленькой фирмы, транслировавшей лишь местные новости.

— И, конечно же, ты подпала под его чары? — Девушка покачала головой и попыталась встать, но тяжесть в ногах не позволила ей сделать это. Джон, протянув собеседнице руку, помог ей подняться и с улыбкой сказал: — Я вижу, ты не очень-то дружишь со спиртным, не так ли?

— Да, не очень… Но ты прав и в другом: я действительно подпала под чары этого человека. Он был довольно красноречив — мог убаюкивать словами. Возил меня в рестораны, театры, разные увеселительные заведения. Обещал лучезарное будущее… И вдруг в один прекрасный день я узнаю, что у него есть жена!

— О Боже! — сочувственным тоном проговорил Джон и подхватил ее под руку, когда они стали спускаться по лестнице к гардеробу. — Должно быть, эта новость повергла тебя в шок?

— И не только жена. У него еще было двое детей! — Эти сведения тогда не просто шокировали Одри. Ей казалось, что вокруг нее стал рушиться весь мир. — Когда же я встретилась с ним и уличила его в грязной лжи, он нагло расхохотался и сказал, что я просто еще не подросла, что у семейных мужчин всегда бывают любовницы и что со временем до меня дойдет эта непреложная истина. Блэквуд также заявил, — упавшим голосом добавила девушка, — что теперь он готов с радостью расстаться со мной, потому что теперь я… все равно… ну, ты понимаешь…

— Все равно что?

— Все равно не лягу с ним в постель, — закончила фразу Одри и прикрыла ладонью глаза.

Джон помог ей надеть пальто и позвонил своему шоферу, чтобы он заехал за ней. Затем осторожно приподнял пальцем ее подбородок и, ласково заглянув ей в глаза, сказал:

— Рыжик, этот человек с самого начала ваших отношений повел себя по-скотски. Он был не достоин тебя. Выброси его из головы.

— Я давно уже сделала это. А заговорила о нем только потому, что об этом попросил меня ты. Теперь я вижу свои ошибки, которые делала раньше, когда была помоложе. Я знаю теперь, как мужчины используют женщин. Но почему бы нам, девушкам, не использовать то же самое оружие против мужчин? — Она посмотрела ему прямо в глаза и добавила: — Пожалуй, я испробую это оружие. Можно начать прямо со следующей пятницы, когда я присоединюсь к группе наших сотрудников в одном из ночных клубов близ Таймс-сквер.

— В следующий раз лучше выбирай нормального, порядочного мужчину, — спокойно сказал он и нежно провел рукой по ее ярко-рыжим, волнистым волосам.

4

— Ну и… Как прошла в пятницу ваша бурная вечеринка в ночном клубе? Все получилось именно так, как ты ожидала?

Джон только что закончил обычный утренний инструктаж для секретарши — дал ей указания насчет того, что надо в течение дня сделать в первую очередь, а что в последнюю. И теперь, поудобнее расположившись в своем кожаном кресле и по глоточку отпивая из чашки горячий кофе, с улыбкой ждал от нее ответа на заданный вопрос. Одри собрала со стола папки и, положив их к себе на колени, сказала:

— Все было просто блестяще.

Но она солгала. Ибо вечеринка получилась из ряда вон скверной. Ночной клуб, где они собрались, представлял собой тесное, мрачное помещение, в котором гремела, сотрясая стены, жуткая музыка, висел коромыслом дым и толклась невообразимо пестрая публика, состоящая почти сплошь из шестнадцати-семнадцатилетних подростков. Один из сотрудников компании пригласил ее на танец, но танцевальная площадка, оттесненная плотными рядами столиков в самый угол комнаты, оказалась такой маленькой, а желающих потанцевать было так много, что они не смогли даже нормально двигаться и просто стояли почти на одном месте, переминаясь с ноги на ногу… Домой она вернулась в два часа ночи, ее платье и колготки пропахли сигаретным дымом и в нескольких местах были покрыты пятнами от пролитых напитков.

— Значит, вечеринка прошла блестяще… И где же вы собирались? — Когда Одри сообщила ему название клуба, он вытаращил на нее глаза и, схватившись за голову, вскрикнул: — Да ведь это место известно как самый настоящий притон молодых проституток и подпольный рынок наркотиков! Неужели никто из вас не знал об этом? В этом клубе тусуются молокососы и всякая наркота, а нормальные люди к нему и на пушечный выстрел не подойдут… А что сказала бы тебе твоя мама, если бы узнала об этой вылазке?

— Ровным счетом ничего, — холодным тоном ответила Одри, — потому что она не проживает в Нью-Йорке и никогда не узнает, где я бываю по пятницам или в любые другие дни. А кстати, откуда ты узнал про это злачное место? Уж не совершаешь ли ты сам туда набеги по выходным дням?

— А почему бы и нет? Разве трудно представить, как я распиваю в этом ночном притоне пиво и импровизирую танцевальные пируэты с семнадцатилетними девочками?

Нет, этот мужчина слишком умен, галантен и хорошо воспитан, чтобы позволять себе такие отклонения от нормы, подумала Одри. Она глубоко сомневалась, что он вообще способен когда-нибудь терять самообладание и контроль над собой. В отличие от бездумных искателей приключений у этого человека была совсем иная жизненная закваска.

— Я, конечно, пошутила насчет твоих набегов в этот клуб, и, если говорить откровенно, мне в самом деле очень трудно представить тебя в роли его завсегдатая.

— Ты совершенно права, — легко согласился с ней Джон. — Семнадцатилетние девочки не интересуют меня. Я больше получил бы удовольствие от танца, в котором есть элегантность, вкус и чувство, а не просто пьяное пошатывание, пустой разговор и глупые ужимки.

Джон заговорил низким, немного сиплым голосом, и Одри сразу смутилась, когда подумала о том, какой танец доставил бы ему истинное удовольствие. Это был бы наверняка эротический танец…

На секунду она закрыла глаза и тут же увидела небольшую, уютную комнату, освещенную камином, и танцующую посреди нее пару. Джон и незнакомая ей девушка плавно кружатся под тихую, красивую музыку. Его сильные руки обнимают ее за плечи, скользят по спине, касаются бедер, которые все сильнее прижимаются к нему. Их губы шевелятся, они что-то шепчут друг другу и без конца улыбаются. И Джон, предвкушая то, что вскоре должно произойти между ними, с каждой минутой все больше теряет над собой контроль. Его губы, руки, все тело начинает охватывать сладостная дрожь. Одри явственно видит, что мужчина и девушка находятся в плену страсти, в неотвратимом чувственном плену друг у друга…

Она очнулась от секундного забытья, жадно глотнула воздух, сильнее сжала папки, лежавшие у нее на коленях, и искоса взглянула на босса.

— А ты? — вдруг произнес он.

— А что я?

— От каких танцев могла бы получить удовольствие ты?

— Ах да. Танцы. — Девушка оживилась и затараторила в ответ: — Например, от фокстрота. Или, скажем, мне еще нравится национальный ирландский танец. У нас в Оуэн-Саунде живет много выходцев из Ирландии, и они обучили своему танцу всех соседей. Танец очень темпераментный и не позволяет накапливать в организме лишние калории…

Джон весело рассмеялся и сказал:

— Я знаю и о других способах борьбы с излишками веса. Например, с помощью регулярного сек… — Но он тут же оборвал себя на полуслове, решив, что новенькая секретарша может заподозрить его в грубых намеках, и поспешил переменить скользкую тему. — Знаешь, моя дочка начинает здорово привязываться к тебе. Говорит, что ты очень забавная и что с тобой всегда интересно. Но вот что меня беспокоит: ты возвращаешься от Эллис к себе домой довольно поздно — в восемь тридцать. Сейчас конец осени, на носу зима и темнеет рано. Нью-йоркское метро, которым ты предпочитаешь пользоваться, в зимние вечера становится небезопасным. Да еще от метро тебе приходится идти по пустынным улицам… Я мог бы дать указание своему шоферу Фрэнку, чтобы он подвозил тебя прямо к подъезду.

— О, в этом нет никакой необходимости. Ничего страшного, — оптимистическим тоном солгала Одри. — Я уже привыкла. Мне нравится ходить пешком. Это полезная физическая нагрузка для организма. К тому же дышишь свежим воздухом…

Да, она солгала. Потому что не хотела становиться излишне зависимой от своего работодателя или просто показаться ему трусихой. На самом же деле прогулки по темным безлюдным улицам путали ее. Она снимала комнату в старом доме на окраине города, и в вечерние часы весь квартал, где стоял ее дом, нередко становился пустынным, будто вымирал. На улицах не было ни души, и когда девушка слышала только звук собственных шагов, ею овладевал страх, и тогда она пускалась на перегонки со звуками этих шагов. Одри добегала до подъезда старого дома, стремительно поднималась по темной лестнице на свой этаж, быстро отпирала дверь — и, влетев в комнату, молниеносно захлопывала ее за собой.

И все-таки, несмотря на все эти страхи, Одри не хотела обременять Джона дополнительными транспортными проблемами. Ведь она уже и без того была обязана ему за полученную высокооплачиваемую работу, о какой раньше не могла и мечтать.

— Спасибо, Джон, за заботу, но услуги Фрэнка мне не понадобятся, — повторила она свой отказ.

— Но почему?

— Потому что это создаст для меня… неудобства.

— Какие?

— Ну, например, я не смогу заглянуть куда-нибудь после того, как побуду с Эллис, — ответила Одри. — Машина будет связывать мои действия…

— И ты не сможешь откопать еще какой-нибудь злачный уголок? Так?

— Во всяком случае я хочу попытаться найти какое-то приличное заведение, где можно с удовольствием провести вечер, — не сдавалась она, хотя в глубине души понимала, что все ее торопливо выдвигаемые аргументы были неубедительны. — Ведь я еще не знаю настолько хорошо Нью-Йорк, чтобы с первого же захода попасть…

— В благопристойный ночной клуб? — Он ухмыльнулся и с издевкой добавил: — Не попадешь и с десятого. Благопристойных ночных заведений не бывает. И потом: в каком виде ты будешь являться на работу на следующее утро после таких ночных развлечений?

— Я никогда не допущу, чтобы моя частная жизнь неблагоприятно сказывалась на моей работе! И я…

— И ты утверждаешь это, уже имея плачевный опыт общения с Блэквудом! — прервал ее Джон. — Ведь из-за этого подонка ты потеряла работу на радиостанции и покинула Канаду. А кто может гарантировать, что подобный же негодяй не вползет к тебе в душу на беспорядочной сходке в каком-нибудь другом ночном заведении?

Это был удар ниже пояса, и Одри хорошо ощутила его. Проницательный босс попал в точку. Ей ничего не оставалось как мысленно согласиться с ним и ограничиться лишь примирительной фразой:

— Из этого опыта я уже давно извлекла урок… На этом, надеюсь, утренний инструктаж закончился?

Убрав с коленей папки, она встала и вопросительно посмотрела боссу в глаза. Его губы тронула легкая усмешка, но он тут же принял деловой вид и спокойным тоном сказал:

— Пожалуй… Одри, через час должны подойти Барри Кокпит и один из наших бухгалтеров. Не забудь распорядиться насчет кофе для них. Хорошо?

— Конечно, сэр.

Она безукоризненно справилась со всеми заданиями, которые ей дал Джон, а когда наступило время обеда, спустилась в столовую. Правда, сегодня ей пришлось немножко задержаться наверху: совещание, на котором она стенографировала выступления участников, закончилось не в час, как планировалось, а на пятнадцать минут позже. Присев за один из многих свободных столиков, девушка заказала тарелку супа, кисточку винограда и чашечку кофе. Этого будет достаточно, чтобы мне хватило энергии до конца рабочего дня, решила Одри.

Когда Джон предложил ей работу секретарши и в нагрузку — место няни в своем доме, это ничуть ее не испугало. Она любила детей, и после многих часов, проведенных в офисе, с удовольствием общалась с Эллис в домашней обстановке. Но Одри никак не предполагала, что, общаясь с маленькой дочерью босса, она постепенно многое узнает о нем самом, о его личной жизни. Девочка обожала отца и в незатейливых беседах со своей новой наставницей то и дело вспоминала о нем, непроизвольно раскрывала перед Одри все новые и новые черточки его характера, с детской наивностью выдавала секреты взрослой жизни.

Эллис сообщила ей, что разные женщины, которых ее папа приводил в дом, чтобы они нянчились с ней, отличались друг от друга только «прическами и цветом волос», но все были «скучными и чопорными». Из этой ремарки Одри заключила, что Джон пытался пристроить к дочери работающих у него женщин, но они не находили с восьмилетней малышкой общего языка. От Эллис она узнала, что когда с ней стала заниматься Алберта, отец поначалу хотел увеличить количество ее «нянечных» часов, чтобы она могла больше зарабатывать. Но потом, когда эта девушка «по уши влюбилась в папу», он «поступил наоборот» — уменьшил время ее пребывания в доме.

— Как тебе удавалось узнавать о таких вещах? — со смехом спрашивала ее Одри.

— Я догадывалась, — с серьезным и невозмутимым видом отвечала девочка. — Как только папа входил в комнату, она начинала как-то странно хихикать и находила всевозможные причины, чтобы задержаться в доме дольше, чем ей полагалось.

Беседуя с Эллис, Одри узнала также, что Джон редко брал отпуск, а если все-таки брал, то всегда поддерживал рабочий контакт с офисом. Мысль о том, что трудоголик-отец не мог посвятить свой отпуск целиком и полностью маленькой дочке, сильно удручала сердобольную Одри. Тем более что Эллис, оставшись без матери, по-настоящему боготворила отца, обратив на него любовь, которой с лихвой хватило бы на обоих родителей.

Размышляя обо всем этом, Одри прихлебывала из тарелки суп и механически скользила глазами по лицам людей, входивших и выходивших из столовой. Вдруг за ее спиной раздался знакомый голос:

— Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?

Прежде чем она успела ответить, Джон уселся за стол напротив нее и поставил перед собой тарелку с салатом и стакан воды.

— Что ты здесь делаешь? — пробормотала его секретарша и нервно оглянулась вокруг. Слава Богу, никого из знакомых в столовой не было.

Этот мужчина, который с утра до вечера, как вол, пахал в своем офисе и которого, казалось, ничто, кроме работы, не интересовало, вряд ли даже догадывался, что среди сотрудниц компании у него было немало страстных поклонниц. И как бы она смогла потом доказать им, что он для нее просто босс, а не предмет обожания, если бы сейчас кто-то из них вдруг увидел их вместе за одним столом?

Но уже через минуту она осознала, что для ее опасений никаких оснований нет. Разве не могут коллеги по работе отлучаться на обед примерно в одно и то же время и случайно оказаться за одним и тем же столом? Боссы нередко спускались в столовую в обеденное время, и многие из них садились за любые свободные столики. Если же какой-нибудь руководитель обнаруживал в зале свою секретаршу, и за ее столом было свободное место, он обычно, не раздумывая, подсаживался к ней. Такая общепринятая практика отношений между начальником и подчиненными сразу пресекала любые сплетни и одновременно способствовала поддержанию в компании здорового климата.

— Как что? Хочу перекусить, — ответил Джон своей секретарше, вопрос которой показался ему странным. — И не смотри на меня такими удивленными глазами. Ведь ты сама говорила, что мне следует почаще бывать здесь, чтобы быть в курсе всех слухов и готовящихся заговоров против руководства компании. — Он весело улыбнулся и добавил: — Конечно, это не очень подходящее место для серьезных бесед… Почему ты перестала есть свой суп? Он, наверное, уже совсем остыл. Нельзя так издеваться над своим организмом. При таком питании будут исчезать не только твои калории. Так ты скоро исчезнешь сама. Просто испаришься. Улетишь в тартарары. Так что нажимай на супчик и все остальное… У меня такое впечатление, будто ты чем-то раздражена. Надеюсь, я не стал причиной перемены твоего настроения, когда подсел к тебе?

— Разумеется, нет! — Она рассмеялась и внимательно посмотрела на него. — С чего ты это взял?

Джон пожал широкими плечами и приступил к своей скромной трапезе. Он ел салат молча, и безмолвие, заполнившее теперь пространство между ними, показалось ей тягостным. Она сидела как на иголках. Почему? А ведь до его появления в столовой с ней все было в порядке. Или на ее нервную систему так действовало биополе этого мужчины, когда он находился совсем рядом?.. Да, ей надо сейчас успокоиться, взять себя в руки. Но каким образом? Как снять эту идиотскую нервозность, это тягостное ощущение, которое вызвал в ней бессловесный вакуум, воцарившийся между ними? Господи, да все просто — надо уничтожить этот вакуум, заполнив его словами! В момент разделавшись наконец с супом, Одри забросила в рот пару виноградинок и начала тараторить обо всем подряд.

Когда запас слов у нее иссяк или она просто устала от собственной трескотни, ее молчаливый слушатель отпил из стакана глоток воды и неожиданно спросил:

— А как ты решила с Рождеством?

— С Рождеством? Что ты имеешь в виду? — Одри была поражена его вопросом, не имевшим абсолютно никакого отношения к тому, о чем она так долго тараторила.

— Я имею в виду, где ты будешь праздновать его? — пояснил Джон. — Уедешь к своим в Канаду? Или останешься здесь? Я спрашиваю об этом, потому что Эллис хотела бы, чтобы ты встретила Рождество вместе с нами. Если, конечно, ты еще не определилась.

Встретить Рождество с ними! Он, должно быть, действительно очень любит дочку, если так внимательно прислушивается к ее пожеланиям. А ей самой тоже хотелось бы провести этот праздник из праздников с Эллис… с ними. Но она уже запланировала поездку на рождественские дни в Оуэн-Саунд и поэтому может сейчас честно отказаться от его предложения.

— Я бы с удовольствием присоединилась к вам, — сказала Одри, — но меня уже ждут дома. Я сообщила маме, что приеду на Рождество в Оуэн-Саунд. Наша семья никогда еще не отмечала этот праздник порознь. Даже тогда, когда Луис учился в Париже. Мне очень жаль. Если хочешь, я объясню все Эллис.

— Нет-нет, я сделаю это сам. Конечно, она расстроится.

— А у нее есть… бабушка с дедушкой? Может быть, тетушки? Двоюродные сестренки, братья?

— У нас семья в отличие от вашей очень маленькая… Ну, а теперь, полагаю, пора возвращаться наверх. Хотя… — Он вдруг улыбнулся и причмокнул языком. — Я бы сейчас с удовольствием совершил прогул.

— Я даже представить тебя не могу прогульщиком, — удивилась она.

— Какое жалкое воображение! — Джон лукаво усмехнулся. — Я уже заметил, что ты не можешь представить меня в целом ряде ролей. Во-первых, — и он стал загибать пальцы, — я не гожусь на роль злостного прогульщика. Во-вторых, не умею импровизированно дергаться на танцевальной площадке вместе с подростками. В-третьих, мне не к лицу бывать в общей столовой и вместе со всеми питаться… А ты не хотела бы узнать, в каких ролях я не представляю тебя?

— Нет-нет, этого не надо, — скороговоркой ответила она, отчего-то напуганная таким неожиданным поворотом разговора.

Джон рассмеялся, а Одри вся ушла в себя. Ей казалось, что он предвидел именно такую реакцию с ее стороны, когда задавал свой вопрос. Не будучи профессиональным психологом, он обладал сильной интуицией и мог почти безошибочно предугадывать (в чем она неоднократно убеждалась) не только ход всей беседы, но и реакцию собеседника.

— Я просто не могу представить, — прохладным тоном заметила она, — чем бы ты стал заниматься, если бы в самом деле сейчас махнул рукой на работу и вышел из здания. Может, отправился бы в Центральный парк и стал кормить уток? Или нырнул в один из затхлых кинотеатров на 42-й улице и посмотрел какую-нибудь порнуху? А возможно, тебе захотелось бы после нашей вполне приличной столовой заглянуть в первую попавшуюся забегаловку и насладиться полусырым гамбургером?

Вот так. Врезала ему по кумполу, с торжеством, но и с некоторым страхом подумала она. Теперь, может быть, перестанет подкалывать беззащитную девушку.

— Я бы предпочел прогулку по парку, — невозмутимым тоном ответил на ее тираду Джон и поднялся из-за стола. Вслед за ним встала Одри, и они не спеша направились к выходу. Пока ждали лифт, ее босс успел задумчиво повторить: — Да, просто расслабиться и, не ломая ни над чем голову, пройтись по предзимнему парку…

— Но ведь на улице такая холодрыга! Еще закоченеешь, — буркнула Одри и густо покраснела оттого, что с губ сорвалось такое неуместное, грубое слово.

— Справедливое замечание. К сведению принято. — Состояние задумчивости не покидало Джона. — Тогда, может, было бы неплохо расположиться перед огромным пылающим камином в какой-нибудь хижине, затерявшейся на краю света.

Перед ними открылись двери спустившегося лифта, они вошли внутрь кабины, и Одри нажала нужную кнопку. Когда двери закрылись, она сказала:

— Джон, ты оказывается фантазер и мечтатель. Почему бы тебе вместо прогула не взять короткий отпуск и не махнуть с Эллис, ну, если не на край света, то хотя бы в Скалистые горы, во Флориду или в какую-нибудь глубинку на Аляске?

— Все дело во времени, которого мне никогда не бывает достаточно, — сухо ответил он.

— Да, кстати, я упомянула об Эллис. Через пару недель ее класс будет ставить в школе спектакль… Пьеса не имеет прямого отношения к Рождеству, но все равно в ней есть религиозные мотивы. Начало постановки в два часа после полудня. Твоя дочка запрыгает от радости, если ты пообещаешь ей прийти на спектакль.

Наконец лифт, останавливавшийся чуть ли ни на каждом этаже, добрался до двадцатого. Когда они вошли в приемную «Моррисон энд кампани», Джон спросил Одри:

— А ты сама не собираешься посмотреть этот спектакль?

Ее щеки вспыхнули, она опустила глаза и сказала тихим голосом:

— Мне бы, конечно, хотелось пойти к ней в школу… Мое сердце разрывается, как только я представлю какую-нибудь кроху, которая играет на сцене выученную назубок роль, а в зрительном зале нет ни ее родителей, ни подружек, ни одного знакомого лица. Неужели всем этим людям не стыдно перед ней? В восьмилетнем возрасте дети очень болезненно воспринимают подобные испытания.

Одри заняла место за своим рабочим столом и принялась было разбирать бумаги, но Джон развернул ее вращающийся круглый стул таким образом, чтобы они смотрели друг на друга, и спросил:

— Что ты еще знаешь о ее участии в этой постановке?

Джон стоял, слегка склонившись над ней, и кончик его галстука скользил по глубокому вырезу ее блузки, щекотал кожу… Она опять покраснела, опустила голову и, аккуратно подбирая слова, стала отвечать на вопрос:

— Эллис получила в этом спектакле одну из главных ролей. Для нее это, разумеется, большая честь. Других детей просто переодевают в разных зверюшек и отводят им место лишь на задворках сцены. Твоя дочь будет говорить перед залом, общаться с ним, а вот первой выскочке в ее классе, девочке по имени Джулия, придется напялить на себя балахон верблюда и разгуливать вдоль кулис в глубине сцены. — Одри весело ухмыльнулась. — Эллис радует еще и то, что недавно на ученом совете школы были особо отмечены ее математические способности, а позавчера перед учениками младших классов было зачитано ее собственное стихотворение.

Джон выслушал эту информацию о дочери с нескрываемой гордостью. Хотя, с другой стороны, он уловил в ней и намек на критику в собственный адрес. Его секретарша дала ему понять, что он недостаточно уделяет внимание ребенку. На этот счет у хозяина «Моррисон энд кампани» были свои соображения, поэтому, как только она кончила говорить, он не замедлил дать ей ответ:

— Я не виноват в том, что мне приходится уделять так много времени работе, а не дочери. Значит, так распорядился Господь.

— Нет, именно ты виноват в этом! — чеканным голосом отрубила Одри. — Ты мог бы уделять ей больше внимания и времени. И, пожалуйста, не рассказывай мне сказки про субботы и воскресенья. В эти дни, которые должны полностью посвящаться Эллис, ты без конца висишь на телефоне и решаешь бесконечные проблемы своего бизнеса.

— Я занимаюсь бизнесом по телефону? В выходные дни? — Джон вытаращил на нее глаза.

— Именно так. — Ее тон был тверд и неумолим. — Мне сказала об этом Эллис. Мы с ней иногда откровенничаем чисто по-женски.

— И о чем же еще идет речь между вами девушками, когда меня нет рядом?

— О многом. В том числе о разных деталях этого спектакля, в котором она с удовольствием участвует. — Одри задержала на боссе прямой, немигающий взгляд. — Так ты идешь или не идешь в школу, чтобы увидеть свою дочь на сцене? Как я уже сказала, Эллис запрыгает от радости, если узнает, что ее отец придет на спектакль.

Джон выпрямился, изучающе посмотрел на свою собеседницу и сказал:

— Приду обязательно. Тем более что ты так подробно проинформировала меня обо всем, что касается этой постановки и моих отношений с дочерью. — Он скрестил на груди руки, улыбнулся ей и добавил: — Но я хотел бы, чтобы и ты взглянула на свою воспитанницу, так сказать, со стороны, из зрительного зала. К тому же ведь ты и сама собиралась пойти на спектакль, не так ли? Думаю, моя могущественная корпорация обойдется без нас, если мы отлучимся на пару часиков. Как ты считаешь? Мы посмотрим эту пьесу с участием Эллис, а после спектакля можем пригласить молодую дебютантку в кафе-мороженое или даже в ресторан. Договорились?

Он снова улыбнулся ей, и когда она увидела его сияющее лицо, то сразу поняла, что для какого-то маневра в ее сердце не оставалось места.

Неделю спустя Одри почувствовала, что все больше и все безнадежнее запутывается в сетях, которые сама же расставила. Сети уверенно тянул Джон, а она с каждым днем неумолимо притягивалась к нему, не смея и (о, эти каверзные тайны сердца, эти необъяснимые движения чувств!) не желая противиться этому притяжению, потому что проснувшаяся вдруг в мужчине решимость практически следовать ее совету и больше времени уделять дочери начала приносить желанные плоды. По крайней мере для Эллис. Теперь девочка общалась с отцом гораздо чаще и дольше, а в выходные дни они проводили вместе столько часов подряд, сколько, наверное, не провели в общей сложности за все ее предыдущие годы.

Однажды Джон с нехарактерной для него откровенностью сказал Одри:

— Знаешь, моя дочка в восторге оттого, что ты приезжаешь к нам, делишься с ней своими мыслями, впечатлениями, сомнениями и даже порой советуешься с ней о чем-то. Эллис относится к тебе как к старшей сестре или… Словом, я хочу сказать, что ты все больше и больше становишься для нее кумиром, образцом для подражания, неким побудительным стимулом. Своими беседами, поступками, всем поведением и, может быть, даже внешним видом ты создаешь вокруг нее естественную, жизнерадостную атмосферу, а это для Эллис очень важно. А что важно для моей дочери, важно и для меня.

Эти слова показались Одри очень искренними и в какой-то степени даже взволновали ее. Но потом, проанализировав их на досуге, она поняла, что за проникновенным монологом босса скрывается определенная цель: он хочет окончательно опутать ее льстивыми речами и покрепче привязать к дому, чтобы тем самым облегчить жизнь себе и своей маленькой дочери. Когда его исполнительная, трудолюбивая секретарша после работы являлась к нему домой, чтобы присмотреть за Эллис, он мог по-настоящему расслабиться — выпить бокал вина или рюмку-другую виски, почитать газеты, обменяться несколькими фразами с дочерью и ее наставницей и понаблюдать, как они играют в гостиной или готовят ужин на кухне.

Такая уютная домашняя обстановка все глубже затягивала, увлекала, влекла Одри. В доме Джона Моррисона она никогда не уставала, не раздражалась и чувствовала себя необыкновенно спокойной, почти умиротворенной. С другой стороны, эта расслабляющая атмосфера несколько настораживала и порой даже пугала ее. Но когда она обращалась к своей душе и пыталась докопаться в ее глубинах до истоков этой настороженности и страха, перед ней всегда вставала, как заградительный барьер, лишь глухая стена непонимания…

Мысли о Джоне, его дочери и о собственной судьбе посещали Одри почти каждый день. Не давали они ей покоя и в этот вечер, пока она занималась разными разностями с Эллис, а потом добиралась в одиночестве до своей безлюдной окраины.

Когда она вышла из дома Моррисонов на улицу, часы показывали половину девятого. Было уже совсем темно. В лицо плеснул пронизывающий, обжигающий ветер, и через минуту ее нос, уши, пальцы стали деревенеть от холода. На мгновенье ей почудилось, будто она шагает не по нью-йоркской улице, а по какой-то промерзшей, дикой дороге в Сибири.

От станции метро до ее дома идти пешком было не больше пятнадцати минут. Но это если идти нормальным шагом. А поскольку сегодня ее гнал не только обычный страх перед темнотой и безлюдьем улиц, но еще и холод, она не шла, а бежала вприпрыжку и уже через семь минут увидела впереди смутные очертания знакомого подъезда.

Поднимаясь по лестнице на свой шестой этаж, Одри неожиданно подумала о том, что когда ей около года назад втемяшилось в голову покинуть родной Оуэн-Саунд, она могла бы уехать не в холодный и взбалмошный Нью-Йорк, а в какую-нибудь теплую европейскую страну, где солнце светит и греет с раннего утра до позднего вечера, а не появляется в небе лишь на несколько часов, как торопливый гость. Например, можно было бы попытать счастья новой жизни в Испании. Может быть, там ей удалось бы устроиться на работу няней или воспитательницей. Но тогда ей пришлось бы выучить испанский язык. Что ж, не такое уж это было бы страшное жертвоприношение. Зато, живя в этой стране, она смогла бы собственными глазами увидеть настоящую корриду, полюбоваться темпераментным цыганско-испанским танцем фламенко и послушать не в записи, а прямо на улице или в концертном зале знаменитую испанскую гитару. И при этом она каждый день смогла бы вдоволь наслаждаться ласковым южным солнцем.

Несбыточные фантазии, закружившиеся в голове молодой женщины, помогли ей незаметно и легко преодолеть двенадцать лестничных пролетов, повернуть закоченевшими пальцами ключ в замке и юркнуть через замызганную дверь в свое жалкое обиталище. Не снимая пальто, она быстро включила электрообогреватель, плюхнулась на диван и, поджав под себя ноги, несколько минут полежала не двигаясь, чтобы хоть чуточку согреться.

Это не жилое помещение, а самая настоящая тюремная камера, неожиданно для себя подумала Одри, с отвращением оглядывая комнату. Ей уже осточертело выискивать хоть какие-то положительные черты, связанные с ее американским жильем, но она механически продолжала делать это, раздражаясь с каждым разом все больше и больше. Дом, в котором она снимала «тюремную камеру», находился не так далеко от метро — это был первый положительный факт. Второй: небольшой холодильник, плита и духовка, хотя и не отличались свежестью или современным дизайном, в общем и целом выполняли свои обязанности вполне исправно. Третий: в отличие от большинства сдаваемых комнат в этой была отдельная ванная с туалетом, так что в случае надобности не нужно было выскакивать в коридор и бежать в санузел общего пользования.

Денег на более приличное жилье у Одри пока не накопилось, и именно поэтому она сразу согласилась с предложением Джона уделять после работы какое-то время его дочери.

Было полдесятого, когда комната более или менее прогрелась, и Одри смогла расслабиться, прийти в себя после холодной улицы. Она приняла душ, надела фланелевую ночную рубашку и сунула голые ноги в пушистые теплые шлепанцы. Никакой заранее приготовленной еды в холодильнике не было, а стоять у плиты целых полчаса или даже час в конце удлиненного рабочего дня, чтобы сварить себе что-то, ей просто не хотелось. Чувствуя накопившуюся усталость, она решила ограничиться кружкой горячего какао и поставила вскипятить воду. Этот напиток Одри часто приготовляла вместе с Эллис и уже успела привыкнуть к нему.

Поначалу ужин для них готовила миссис Бригвилль. Но уже через пару дней девочка и ее приходящая няня сговорились крошить, варить и жарить все сами. Они находили в этом занятии забавное развлечение и получали от него огромное удовольствие. Холодильник всегда был забит всевозможными свежими овощами и прочими продуктами, так что проблем с выбором блюд у них никогда не было. Все закупки делала миссис Бригвилль. Эта женщина была не только искусной кулинаркой, но и опытной покупательницей.

Одри включила телевизор и стала было смотреть последние известия, как вдруг раздался стук в дверь. Кто-то отчетливо и довольно резко стукнул три раза. Но кто? Девушка совершенно не представляла, кто бы это мог быть, и у нее не возникло ни малейшего поползновения открыть дверь. А может, это был какой-нибудь пьянчужка, который по ошибке забрел в чужой дом и принял ее «камеру» за жилище своего собутыльника? Нет, лучше уж она останется сидеть на диване и будет спокойно, по глоточку допивать горячее какао, пока непрошеный гость не уберется восвояси.

Однако стук повторился; теперь он прозвучал громче и более настойчива, а через несколько секунд Одри уже слышала, как в дверь тарабанили изо всех сил. Она не выдержала, вскочила с дивана, ринулась к двери и, не вынимая из металлического паза толстую цепочку, резко распахнула ее. Перед ней стоял Джон Моррисон.

— Ты не впустишь меня? — сказал он.

Одри была настолько поражена, что, казалось, проглотила язык. Она молча уставилась на него, а потом в замешательстве спросила:

— Что ты здесь делаешь? Кто остался с Эллис?

— Миссис Бригвилль. Позволь же мне войти наконец.

— Как ты узнал, где я живу?

— На этот и другие вопросы я отвечу чуть позже. Точнее, сразу, как только ты впустишь меня.

— Минутку, — сказала Одри и, захлопнув дверь перед самым носом босса, убежала в ванную.

5

Из ванной Одри вернулась через несколько секунд, только уже не в ночнушке, а в плотном махровом халате, подняла дверную цепочку и впустила босса в комнату. Он сразу направился к окну, а его секретарша прислонилась спиной к двери и спросила:

— Так как все-таки ты узнал мой адрес?

Джон был такой высокий и плечистый, что, когда он вошел, ее комната, казалось, уменьшилась до размеров спичечной коробки. Исходивший от него смешанный запах бодрящего холодного воздуха и тонкого лосьона, применяющегося после бритья, щекотал ей ноздри, как благовоние фимиама.

— Я всегда знаю все, рыжик. Разве ты еще не убедилась в этом? — Он лукаво усмехнулся. — Если говорить без обиняков, я заглянул в твое личное дело в отделе кадров. Хочешь, верь, хочешь, не верь, но кадры для того и существуют, чтобы собирать и хранить полезную информацию о сотрудниках своего учреждения. И отойди, пожалуйста, от двери — ты вся дрожишь. Могла бы и предложить мне что-нибудь выпить. Как подобает гостеприимной хозяйке.

— Уже поздно. И я устала.

— После посещения того злосчастного ночного клуба близ Таймс-сквер ты сказала мне, что можешь выдержать любую вечеринку от зари до зари и что это не отразится на следующий день на твоей работе. — Он опять ухмыльнулся и лукаво взглянул на нее. — Можно мне снять пальто?

Одри молча пожала плечами, и Джон снял с себя пальто, сложил его пополам и небрежно набросил на спинку одного из двух стульев, которые обнаружил в комнате.

— Ага, значит, тебе нравится какао? — сказал он, заметив на столе почти опустошенную кружку с остывающим напитком. — Я его не пил уже, наверное, лет сто. Очень любил какао в детстве. Хотя бы одну чашку в день, но всегда выпивал.

Он взглянул на нее с веселой, согревающей улыбкой, и она, оторвавшись от двери, прошла мимо него со словами:

— Располагайся за столом или на диване, где тебе удобнее, а я сейчас вернусь.

Девушка скрылась в маленькой кухне, и через несколько минут вышла оттуда с кружкой горячего какао. Джон сидел за столом и бесцеремонно перебирал ее семейные фотографии, которые снял со стены.

— Кто эти люди? — спросил он и взял в руки снимок в красивой деревянной рамке.

Одри была вынуждена подойти к Джону поближе, чтобы лучше разглядеть лица, запечатленные на фото. Передав ему кружку с напитком, она сказала:

— Это мои братья и сестры.

— А как их зовут?

Одри перечислила всех по именам, начиная от самого старшего из всех детей — Симора и кончая самым младшим — Томми. Пока она называла своих братьев и сестер, Джон не спеша потягивал какао и подробно расспрашивал ее об их наклонностях, увлечениях, учебе или работе. Покончив с напитком, он аккуратно развесил все фотографии на те же гвоздики, где они висели, и задумчиво произнес:

— Наверное, все они очень близки и дороги тебе. Разумеется, как и ты им?

— Конечно.

— Возможно, этой привязанностью и любовью к самым близким для тебя людям на земле — родителям, сестрам и братьям — объясняется такая неподдельная естественность в твоем поведении, когда ты общаешься с Эллис. — Джон помолчал, устремив взгляд куда-то далеко в сторону, а потом неожиданно спросил: — А где твой отец? Я не заметил его на фотографиях.

— Он умер несколько лет назад. А фотографий нет, потому что папа не любил фотографироваться.

— Мне жаль слышать о твоей потере, — с искренним сочувствием сказал Джон. — Прими мои запоздалые соболезнования.

Одри терпеливо ждала, пока неожиданный гость наконец угомонится, сядет на стул и ответит на приготовленные ею вопросы. В частности, о том, почему он оказался здесь в такой поздний час. Но Джон самостоятельно закончил осмотр комнаты, бесцеремонно проверил состояние кухни и, вернувшись с хмурым видом к хозяйке, спросил:

— А где же спальня?

— А в чем дело? — Одри вдруг охватил какой-то необъяснимый панический страх. — Почему тебя заинтересовала спальня?

— Потому что в любом нормальном жилье должна быть спальня. Разве нет?

Мужчина-громадина подозрительно посмотрел на стул в углу комнаты, будто сомневаясь, что он выдержит его вес, затем приблизился к нему и осторожно опустился на истертое сиденье.

— Здесь нет спальни. Я сплю на диване. — Одри уже успела успокоиться и говорила уравновешенным, лаконичным тоном. — Перед сном я застилаю его простыней, а под голову подкладываю большие, диванные подушки. И чувствую себя на этом ложе вполне нормально.

— Выходит, ты спишь на… большом стуле?

— На диване! — твердым голосом поправила она его. Насмешливый тон, каким он произнес слова «спишь на большом стуле» возмутили ее до глубины души.

— Мы платим тебе не так уж мало, и ты могла бы расширить свое жилищное пространство. — Она следила за его взглядом, скользившим по жалкой обстановке в комнате. — Или я не прав?

— Жилье в Нью-Йорке стоит очень дорого. — Одри прекрасно осознавала, что, кроме общих слов, ничего не может сказать в свое оправдание. — И мне еще повезло, что я сняла эту комнату не так далеко от метро…

— Нет, тебе не повезло. Тебя просто угораздило снять эту дыру…

Девушка бросила на него негодующий взгляд, но ничего не сказала в ответ. Потому что ей нечего было сказать.

— Извини, конечно, — Джон смягчил тон, — но…

— Объясни, пожалуйста, каким ветром занесло тебя в эти края? — решительно прервала его Одри.

— Я оказался здесь по делам и подумал: почему бы…

— … не заглянуть на чашечку кофе к своей секретарше и не поболтать с ней о том о сем, так?

— Не совсем так, — сказал он. — Я специально проехал на машине от станции метро до твоего дома, чтобы прикинуть, сколько времени ты тратишь каждый раз на эти жуткие прогулки по темным, пустынным улицам. Ведь в течение всех этих пятнадцати-двадцати минут, пока ты добираешься до дома, тебе наверняка приходится не шагать, а бежать вприпрыжку, без конца шаря глазами по сторонам и то и дело оглядываясь назад. И все это время твое сердце бешено колотится от страха, а нервная система трещит по швам…

— Прекрати! — вскрикнула она и глубоко, порывисто вздохнула. — Неужели я, по-твоему, такая неопытная и глупая, что неспособна постоять за себя? Уверяю тебя, вполне способна! Даже на улице! И даже в темноте!

— Прости, если я выражаю свои мысли резко и прямо, — уже более спокойным тоном сказал Джон. — Но ведь ты живешь сейчас не в Оуэн-Саунде, а в Нью-Йорке, причем живешь в районе Бронкса, а не вблизи здания ООН на Ист-ривер, где полно полицейских. Да я бы с ума сошел, если бы Эллис вдруг решила навестить тебя здесь без моего ведома даже в дневное время. А если бы она, став уже взрослой, вдруг поселилась в этом квартале, но нашелся бы человек, который стал убеждать ее немедленно выехать отсюда, я был бы только благодарен ему.

— Под таким благородным человеком ты подразумеваешь, конечно, себя? — Она улыбнулась, а он пожал плечами и вопросительной дугой изогнул брови. — Иными словами, я должна быть благодарна тебе за то, что ты суешь нос в мою частную жизнь.

— А твоя мать знает о том, в каких условиях ты живешь? — прищурив глаза, спросил Джон.

— Разумеется, — солгала Одри и тут же спохватилась. Ложь показалась ей слишком явной, и, чтобы набросить на нее вуаль правдоподобия, она поспешила добавить: — Но, с другой стороны, она также понимает и то, что я не могу позволить себе снимать шикарные апартаменты…

У нее было неспокойно и неловко на душе оттого, что на самом деле ее мать не знала горькой правды о жилищных условиях дочери, уехавшей в Нью-Йорк. Она полагала, что Одри поселилась в небольшой, но очаровательной квартире, чем-то похожей на их домик в Оуэн-Саунде. В квартире должно было быть не менее двух комнат, спальня и просторная кухня с верандой. Увы, такая очаровательная квартира была лишь плодом воображения пожилой женщины, никогда в жизни не купавшейся в роскоши. Если бы миссис Эрроусмит узнала, что ее дочь снимает не уютное гнездышко в центральной части Манхэттена, а обыкновенную дыру на окраине одного из самых криминогенных районов города, ее наверняка хватил бы инфаркт. А если бы после инфаркта ей удалось побывать в этой дыре на окраине Бронкса, где жила Одри, она ни минуты не стала бы медлить со сборами и в тот же день увезла бы дочь обратно в Канаду.

— У меня есть подозрение, что ты не очень-то посвящаешь маму в свою нью-йоркскую робинзонаду.

— Я вынуждена была скрывать от нее правду, — проворчала Одри. — Ради ее же блага.

Они долго молчали. Воцарившееся безмолвие в «камере» нарушила сама ее обитательница. Повернувшись к непрошеному гостю, она произнесла маленькую тираду:

— Послушай, я уже давно пришла домой, но еще ничего не ела, так что прошу тебя покинуть мою дыру. Я устала, хочу есть и не хочу спорить с тобой. Я тебе не дочь и не нуждаюсь в твоей опеке. Когда у меня появится материальная возможность, я, естественно, сразу же переберусь в другое место. Не понимаю, почему ты так раздражен. Я прилежно выполняю обязанности секретарши в твоем офисе и обязанности приходящей няни в твоем доме, и меня не раздражают вечерние прогулки от метро до моего пустынно-криминогенного квартала.

— Почему ты до сих пор еще не ужинала?

Одри ничего не ответила. О Боже, с тоской подумала она, сейчас начнется опять. Еще одна лекция, на этот раз — о важности регулярного питания.

— Что ж, придется выправлять ситуацию. — Джон встал и решительным шагом направился в кухню.

— Выправлять ситуацию? — повторила хозяйка дыры и, поднявшись с дивана, последовала за боссом.

— Именно!

Он обшарил все полки буфета, затем открыл холодильник и, критически проинспектировав его, брюзгливо заключил:

— В твоем рефрижераторе почти такая же пустыня, как на вечерних улицах твоего квартала.

Да, в холодильнике было действительно шаром покати. Ни мяса, ни рыбы, ни сыра. Только масло и немного молока. Да еще спагетти и несколько луковиц, сиротливо валявшихся в нижнем ящике.

Одри резко захлопнула дверь холодильника и, не теряя достоинства хозяйки, спокойно сказала:

— В последние дни мне все как-то не удавалось походить по магазинам. Я, видишь ли, слишком занята. Но, с другой стороны, я никогда не причисляла себя к людям, для которых пища является одним из кумиров в жизни.

— Три головки лука и спагетти — куда уж тут до кумира! — пробормотал он и, дотронувшись до ее локтя, добавил: — Иди переоденься, рыжик, и мы куда-нибудь заглянем перекусить. Если хочешь, могу отвернуться, пока ты будешь переодеваться. Или, если не возражаешь, стану подсматривать.

Одри зарделась и со смешком вылетела из кухни. Распахнув дверцы небольшого гардероба, она схватила первое, что ей попало под руку из одежды, и ринулась в ванную. Дверь за ней плотно закрылась и раздался щелчок задвижки.

— Нет никакой надобности закрываться, — услышала она его голос совсем близко за дверью. — Ты что, не доверяешь мне?

— Но ведь ты же мужчина, не так ли? Мало ли что, — шутливо парировала обитательница «тюремной камеры», быстро облачаясь в синие джинсы, зеленый джемпер и теплые носки.

Через минуту она открыла дверь и носом к носу столкнулась с Джоном. Он улыбнулся и пошел за ее пальто. Когда она надевала его, их пальцы соприкоснулись, и у нее возникло странное ощущение, будто он вторгается на ее самую частную территорию — территорию тела. Отступив от него на шаг в сторону, девушка стала торопливо застегивать пальто на все пуговицы, думая при этом о лифчике, который она в спешке забыла надеть, и о том, что ее не стянутые тканью груди теперь отяжелели, а вздыбившиеся соски стали сладострастно тереться о грубую шерсть джемпера. Мысли о собственной голой груди и трущихся сосках вмиг распалили воображение Одри. Возможно, Джон сразу, как только она вышла из ванной, догадался, что на ней нет бюстгальтера, и ему сразу захотелось — и хочется в эту самую минуту — запустить обе пятерни под ее джемпер и как следует помять эту готовую ко всему грудь, а затем поиграть пальцами и кончиком языка с разгоряченными, твердыми сосками. Впрочем, разгоряченным было теперь все ее тело. Его будто распирала изнутри какая-то раскаленная пружина, и девушка вся дрожала от возбуждения… Но к тому времени, как последняя пуговица на пальто была застегнута, она уже успела взять себя в руки и нарочито спокойным голосом сказала:

— Надеюсь, я оделась не очень вульгарно для скромного ужина, на который ты меня приглашаешь?

— В неофициальной одежде ты выглядишь еще более великолепно, — ответил он и, открыв перед ней дверь, подождал, пока она не заперла ее на ключ.

— Великолепно? Не слишком ли ты льстишь мне таким комплиментом? — спросила она и тут же почувствовала, как по телу опять побежали сладостные мурашки.

— А какое другое слово мне следовало бы употребить, чтобы выразить впечатление, которое ты вызываешь у меня, одетая в эти облегающие джинсы и джемпер? — Он закрыл глаза и улыбнулся. — Возможно, мне надо было сказать, что в них ты кажешься еще более сексуальной? М-да, пожалуй, это определение тут подходит больше. Эти твои чудесные маленькие веснушки, ослепительно белая кожа и пламенеющие рыжие волосы — разве это не создает сексуальный настрой у всякого нормального мужчины, когда он видит тебя? Иной женщине и не требуется специально выставлять себя напоказ. Ей достаточно лишь втиснуть свои элегантные бедра в джинсы, а голую грудь прикрыть джемпером из грубой шерсти — и ее дерзкий сексуальный вид сведет с ума любого нормального мужчину, потому что в голове у него начнут кружиться и вертеться всякие недозволенные мысли.

Слова Джона обескуражили ее, и она возразила упавшим голосом:

— Я не вызываю своим видом недозволенных мыслей.

— Откуда это тебе известно?

— Потому что… — Одри замолчала, не зная, чем закончить фразу.

— Потому что это не так. Ты потому-то и вызываешь у мужчин сексуальные желания и недозволенные мысли, что сама не осознаешь своей сексапильности. И это не зависит от того, как ты одета. Ты будешь выглядеть сексуально в какой угодно одежде или совсем без нее.

Ее босс опустил глаза, и она не поняла, говорит ли он всерьез или шутит. Конечно, он шутит, подумала девушка, и вдруг снова ощутила жар во всем теле.

— Ты с большой подозрительностью относишься к противоположному полу, не правда ли? — спросил он ее, когда они начали спускаться по узкой лестнице на первый этаж. — И это не удивительно. Ведь у тебя был горький опыт с Виктором Блэквудом. А такие истории в личной жизни всякого человека, будь то девушка или мужчина, могут не забываться долгие годы.

В фойе Джон открыл перед ней наружную дверь, и они вышли на улицу. Дул холодный, порывистый ветер, и, чтобы сразу не замерзнуть, им пришлось слегка пригнуться и засунуть руки в карманы пальто.

— Почему ты вдруг вспомнил об этом подонке Блэквуде?.. — Она помолчала и равнодушным голосом добавила: — Ты-то, надеюсь, не такой?

— Совсем не такой, — пробормотал он. — Вон посмотри — китайский ресторанчик. Заглянем?

— О'кей. Я никогда не замечала его… Впрочем, в этом микрорайоне вообще мало развлекательно-питейных заведений, в том числе ресторанов. Да я и не обращаю на них внимание, потому что такие места не посещаю одна.

— Нью-Йорк — это не только рестораны и ночные клубы, — заметил Джон. — Этот город знаменит своими театрами, музеями, оперой, современной архитектурой…

— Ты хочешь сказать, что лучше посещать не злачные места, а культурные заведения? Да если бы у меня была уйма денег, я бы не только регулярно ходила в театр, но давно бы уже…

В этот момент прямо перед ними ярко подмигнула электрическим глазом вывеска с названием китайского ресторанчика, и они поспешили скрыться от холода в теплом помещении. В небольшом, уютном зале посетителей было раз-два и обчелся, и официант сразу предложил им занимать любые места. Сдав верхнюю одежду в гардероб, они расположились за маленьким двухместным столиком в самом дальнем углу ресторана.

— Ты начала говорить о посещении театра…

— Да. Так вот. При наличии достаточных средств я бы не только регулярно посещала театр, но давно бы уже выбралась из этой дыры, причем сделала бы это в первую очередь.

— Ага, значит, ты все-таки признаешь, что живешь в дыре и спишь на большом стуле?

— Но я никогда не говорила, что мне не нравится жить в дырах и спать на диванах, — запальчиво отрубила она. — Знаешь, некоторым людям это нравится. Может, я именно такая!

— Возможно, — ехидно улыбнулся он, — а я — нет.

— Теперь что касается оперы, — проигнорировав его шпильку, продолжила Одри. — Чтобы один раз сходить в Метрополитен-опера, мне надо скопить сумму в размере моей трехмесячной зарплаты.

— Ну уж, только не трехмесячной, это ты перегибаешь.

— К тому же я не перевариваю оперу.

— А ты хоть раз слушала ее?

— Нет. И больше не хочу говорить об этом жанре. — В ее зеленых глазах блеснули гневные искорки. — Переходим к ресторанам. Я работала в одном из них, и посещение других было для меня равносильно поездке на работу. Далее: музеи, картинные галереи. Уверена, что это очень интересно. Так сказать, обогащает культурно, развивает вкус, но…

— Можешь дальше не пояснять. Я все понял. Ты обыкновенная маленькая злючка, которая лишь недавно распрощалась с подростковым возрастом и которой не хватает времени и денег, чтобы заняться развитием культуры и эстетики своего вкуса…

— Рада, что ты обратил на это внимание, — колюче заметила она. — Может быть, когда я достигну твоего возраста, то повзрослею и созрею…

— Я уже давно прошел обе эти стадии.

— Если ты принимаешь что-то в моих словах на свой счет, что ж, тебе виднее… — Одри самодовольно хихикнула и передала ему меню. — Заказывай на свое усмотрение… Так что же я хотела сказать? Ах да. — Она оперлась локтями о стол и с улыбкой уставилась на босса. — Ты слушаешь оперу, ходишь в музеи, посещаешь самые последние выставки… Но неужели в этой суете к тебе не приходит иногда желание нырнуть в жужжащий, животворный улей какого-нибудь клуба и на полную катушку встряхнуться и отвлечься от всех проблем и забот?

Джон с какой-то растерянностью и грустью почесал подбородок, повертел в руках твердый бланк меню и, остановив задумчивый взгляд на Одри, сказал:

— Я полагал, в таких клубах, где встряхиваются на полную катушку, не происходит ничего животворного, а просто гремит музыка и до умопомрачения дергаются на одном месте пьяные юнцы и их подружки… Я знаю: ты смотришь на меня как на старого ворчуна, человека устаревших взглядов, разве не так? Я для тебя просто, как бишь его, — раззява! — Но вдруг в его темных глазах блеснули веселые искорки, и он произнес: — А знаешь, да! Иногда ко мне такое желание — нырнуть, как ты выражаешься, в клуб и на все сто отвлечься и встряхнуться — действительно приходит. И тогда я действительно иду в клуб. Но не в первый попавшийся, а в свой старый добрый клуб, к которому я давно привык, который проверен временем. Извини, что я, может быть, разочаровал тебя таким признанием.

Он откинулся на спинку стула, чтобы официант мог налить вино в их бокалы.

— О, ты имеешь в виду один из тех клубов, в которых обычно собираются какие-то мрачные джентльмены? — весело спросила Одри. — И вы все там тесно рассаживаетесь за одним столом, степенно цедите херес и говорите о политике, так?

— Не совсем так.

— Тогда о каком же таком старом добром клубе ты завел речь?

Она поднесла бокал к губам и отпила маленький глоточек. Вкус холодного белого вина был великолепен. Но поскольку она давно ничего не ела, напиток моментально всосался в пустой желудок и с кровотоком быстро достиг конечного пункта назначения — мозга.

— О джаз-клубе, — ответил Джон.

— Ах да, джаз…

— Еще одна страничка культуры, для которой у тебя тоже совсем не остается времени, не правда ли? — Он наполнил ее опустошенный бокал вином и пристально посмотрел ей в глаза.

— В этих джаз-клубах… — Их взгляды встретились. В ее зеленых глазах по-прежнему плясали веселые искорки. — Наверное, там такая скука! Весь вечер — только негромкая медленная музыка, а под ее аккомпанемент — только душещипательные, тихие беседы…

— Впечатление от вечера в джаз-клубе может зависеть от женщины, которую мужчина привел с собой в клуб.

При этих словах Одри чуточку зарделась, а он прикоснулся губами к бокалу вина и бросил на нее загадочный взгляд. На минутку она представила, как Джон танцует в джаз-клубе с незнакомой женщиной, нежно обнимая ее… Девушкой тотчас овладела дикая, необъяснимая ревность. По всем признакам, у него сейчас не было никаких женщин. По крайней мере с того времени, как она заняла место секретарши в его офисе. И он все чаще и чаще стал проводить вечера дома именно в те дни недели, когда она приезжала после работы присмотреть за Эллис. Ну и что из этого? Зато субботу и воскресенье он мог проводить где угодно и с кем угодно. По всем ее прикидкам, у этого крепкого и сексуального мужчины могла появляться новая девушка каждый выходной.

— А я в этом очень сильно сомневаюсь, — категоричным тоном прореагировала на его утверждение Одри.

— Почему же? Разве ты не согласна с тем, что мужчина и женщина, танцуя в паре под хорошую музыку, могут испытывать глубокие эротические чувства?

— Я предпочитаю танцевать одна и причем под быструю музыку.

Она ответила ему скороговоркой и облегченно вздохнула, когда увидела официанта, принесшего им еду. Слава Богу, теперь можно сменить тему беседы, и к тому же она в самом деле проголодалась. Но как только они начали есть, Джон опять поставил ту же пластинку.

— Ты когда-нибудь была в каком-нибудь юту-бе, где играют и слушают джаз? — спросил он ее.

— Нет.

— О Боже, ты не была ни в джаз-клубе, ни в оперном театре, нигде…

— Если честно, мне бы хотелось посещать и джаз-клубы, и театры, и даже оперу… — Ее взгляд стал задумчивым и грустным. — Но все это стоит денег, а их у меня сейчас, как я уже говорила, в достаточном количестве нет. К сожалению. А так я бы с удовольствием заглядывала время от времени в какой-нибудь тихий, рафинированный клуб, чтобы спокойно и о чем угодно поговорить с моим добрым спутником, чтобы потанцевать с ним и чтобы… он мог увидеть на мне что-нибудь очень элегантное… например, маленькое черное платье… или удлиненное темно-зеленое с глубоким вырезом на спине…

Она замолчала и закрыла глаза. После третьего бокала вина ее голова пошла кругом, Слова заметно поплыли. Джону стало жаль девушку. Он слегка дотронулся до ее волос и сказал:

— У тебя есть миниатюрное черное платье, но…

— И не одно, а несколько, — встряхнувшись, прервала она его. — Целый гардероб! Причем очень шикарный…

— Хорошо. У тебя есть шикарные, элегантные платья, но случая и повода, чтобы продемонстрировать их, не подвертывается, так?

— Именно, — кивнула она и выжидающе уставилась на своего собеседника.

Одри, конечно же, солгала насчет шикарного гардероба. Никаких элегантных платьев с глубокими вырезами на спине у нее не было и в помине. Но под влиянием какого-то необъяснимого импульса ей вдруг захотелось произвести на него впечатление, захотелось доказать ему, что она — не просто его личная секретарша, способная точно выполнять указания босса, находить общий язык с маленькими детьми и получать удовольствие от посещения пивных баров и ночных клубов сомнительной ориентации. Она докажет назло ему, что не является такой уж культурной отщепенкой и что, помимо шикарного гардероба, у нее есть еще и глубокое внутреннее содержание.

Итак, слова сорвались с губ. Жребий брошен. Разворачиваться назад нельзя — не будет пути. Не успела она подумать об этом, как до ее слуха донеслось бормотанье Джона:

— Значит, миниатюрное черное платье…

— Совершенно верно, — икнула девушка. — Очень миниатюрное и очень черное. М-да.

— На тебя уже подействовало вино. Ты уверена, что высказываешь трезвые мысли? — напрямую спросил он ее.

— Совершенно уверена. — Одри сердито нахмурила брови.

— В таком случае… — Джон Моррисон попросил у официанта счет и внимательно посмотрел на свою спутницу. Слишком внимательно, чтобы это ей понравилось. И она бросила ему нетерпеливым тоном:

— В таком случае… что?

— В таком случае, — пробормотал он, — надо обязательно найти повод для того, чтобы ты могла облачиться в свои великолепные одежды и показаться в них на публике. Ты согласна со мной?

— Я только и мечтаю об этом все время!

В эту минуту Одри нравилась самой себе почему-то больше, чем когда-либо. И, как подсказывала ей интуиция, Джону она тоже нравилась. Ему с ней было явно хорошо, иначе зачем бы он приехал к ней в столь поздний час? И с какой стати повел бы ее в ресторан? Ей с ним тоже было неплохо. В его компании она почти всегда чувствовала себя уютно, легко и даже весело.

Веселой и подвижной она была с самого детства. В ранние годы жизни ее также отличали острый ум и смекалка. Несмотря на то, что Одри была первой болтушкой среди всех сестер и братьев, мать всегда могла положиться на нее, зная, что дочь отнесется к любому ее поручению очень ответственно и честно. Девочка всегда помогала ей убираться в доме, с удовольствием нянчилась с малышами в то время, как сестры постарше сходили с ума по мальчикам, убегали из дома на свидания и без конца шили невообразимые платья для вечеринок.

У нее было много друзей среди местных мальчишек, потому что благодаря своему бойкому, смелому характеру она ни в чем не уступала любому из них, в том числе вожакам.

И вот сейчас, за этим двухместным столиком в китайском ресторанчике она вновь, как в детстве, проявила смекалку и хитрость, прибегнув к невинной лжи, и вмиг стала в глазах своего симпатичного собеседника загадочной, интригующей женщиной. Ну как же при таких способностях, при таком природном даре она может не нравиться себе!

Впрочем, в этих простых джинсах и джемпере у нее вряд ли было много шансов по-настоящему заинтриговать Джона. Но вот когда он увидит ее в миниатюрном черном платье, тогда держись — она наверняка загипнотизирует его!

— Ну-с, мы готовы сняться с якоря, капитан? — бодро обратилась Одри к Джону и поднялась из-за столика. Девушку чуточку качнуло в сторону, и он поспешно подхватил ее под руку. — Мне так понравился этот вечер! Все было прекрасно, сэр. От души благодарю.

— Ты достаточно твердо держишься на ногах, чтобы мы смогли совершить прогулку на своих двоих обратно?

— Разумеется, сэр. Однако, — ее зеленые глаза озорно блеснули, — если я вдруг не удержусь на своих двоих, сможешь ли ты по-джентльменски донести меня на руках до моего подъезда?

— Это великолепное вино явно нашло общий язык с твоими хорошенькими мозгами, — пробормотал он, когда они вышли на пустынный тротуар и в бодром темпе зашагали в направлении к ее дому. Каждое их слово, каждый шаг отдавались в спящих темных зданиях двукратным эхом.

— Ты избегаешь ответа на мой вопрос: сможешь ли ты поднести меня к моему подъезду на руках? — спросила она уже при подходе к дому.

— Конечно. О чем речь? — сухо ответил мужчина, и Одри весело рассмеялась. — Ты не веришь в мои силы?

Джон остановился и вплотную придвинулся к ней. Не может быть, чтобы он отнесся к ее прихоти серьезно. Впрочем, как знать. Ведь на его глаза падали тени от уличных фонарей, и их выражение в этот момент уловить было невозможно.

— Предупреждаю: я вешу больше, чем ты думаешь. — Девушка поперхнулась и несколько раз кашлянула. — Такой холод! Боюсь, если мы теперь не побежим, я отморожу себе что-нибудь.

— Не отморозишь, — услышала она над самым ухом его горячий шепот, и в тот же миг большие, сильные руки легко подхватили ее тело, и темно-серый асфальт заскользил под ней быстрым, бесшумным ручьем.

Через несколько минут они приблизились к наружной двери ее дома, и Одри нежно прошептала ему на ухо:

— А теперь опусти меня.

Но мужчина будто не слышал ее. Одной рукой он открыл дверь, занес свою продрогшую ношу в фойе и, почти не замедляя шага, стал подниматься по лестнице. Когда он остановился перед ее «дырой», девушка повторила уже приказным тоном:

— Опусти же меня наконец!

— Всему свое время, дорогая, — спокойно ответил Джон. — Достань, пожалуйста, ключ из сумочки.

— Я не могу. Я вся зажата вместе с сумочкой.

Она специально прижимала сумочку к себе, чтобы ее соски не терлись о широкую мужскую грудь.

— А ты попытайся.

Сделав вид, будто она прилагает невероятное усилие, Одри расстегнула на сумочке молнию и вытащила из нее связку ключей, которую тут же перехватил одной рукой Джон; другой он продолжал удерживать на весу их владелицу. Когда он нес ее на улице, а затем поднимал по лестнице, она даже через пальто чувствовала стальные бицепсы его рук и груди, и, несмотря на холод, вся горела. Но это был лишь внутренний жар — жар возбуждения, желания. Правая рука мужчины, как скоба, захватила чуть выше колен и ниже ягодиц ее ноги, а левая обнимала спину, так что его пальцы едва не касались ее груди. От холода и возбуждения Одри невольно все сильнее и сильнее прижималась к нему всем телом и ей нестерпимо хотелось, чтобы его пальцы прикоснулись к ее напрягшейся груди и ощутили торчащие соски. Ну хотя бы случайно!

Но пальцы не касались. У него стальные не только бицепсы, но, должно быть, и нервы, решила девушка и больше уже ни о чем не просила его до тех пор, пока они не добрались до ее этажа.

И вот он открывает дверь, на руках вносит Одри в комнату и наконец ставит ее на пол.

— Ну ладно! Все просто прекрасно! — В голосе Одри послышались раздраженные нотки. — Значит, решил продемонстрировать мне мужскую силу и стойкость? Или в тебе вдруг проснулась любовь к спорту, и теперь ты на ночь глядя должен обязательно позаниматься тяжелой атлетикой?

— Нет, дело совсем не в этом, рыжик.

— А в чем же?

Их взгляды встретились, и у Одри вдруг пересохло во рту, потому что она увидела в его глазах не пляшущих веселых чертенят, которым все равно, кого подразнить, а серьезную, глубокую задумчивость. Ее охватило беспричинное беспокойство и в то же время какое-то томительно будоражащее волнение, и она сказала:

— Я должна идти спать. Наверное, я выпила лишнего…

— А я, выполняя свой джентльменский долг, не должен пока мешать твоему сну, спящая красавица. Очевидно, еще не пришло время тебя будить. — Он говорил тихим, ласковым голосом. — Будучи настоящим джентльменом, я не должен также позволить тебе уехать на Рождество в Канаду, где ты будешь традиционно сидеть за праздничным столом вместе со всеми родными и рассказывать им про чудо-город Нью-Йорк. Поэтому я решил предложить тебе вместо канадского турне совершить вместе со мной вылазку в мой любимый джаз-клуб, где можно очень вкусно поужинать и вообще приятно провести вечер…

— Ты так решил? — От охватившего Одри негодования ей, казалось, стало трудно дышать.

— Совершенно верно. Я так решил. Мы пойдем туда в следующую субботу. Как ты на это смотришь?

— Я смотрю…

— Вот и прекрасно. Я заеду за тобой в семь сорок пять. И, пожалуйста, не беспокойся — мы проведем в этом клубе действительно приятный вечер. — Джон наклонился к ней и почти коснулся губами ее уха, отчего девушку опять бросило в жар. — Поверь мне.

6

В течение последующей недели Одри была занята тем, что совершала набеги на магазины. Она выкраивала на них время в обеденные перерывы, по окончании рабочего дня и целиком убила на «тупоумную гонку» субботу и воскресенье. За эту неделю бедняжка наверняка посетила не меньше сотни магазинов и отделов верхней женской одежды в центральном и других районах Нью-Йорка.

Хорошо еще, что ее босс как раз на эти дни уехал по делам за границу, и ему не пришлось наблюдать за странными метаниями своей секретарши.

Девушка лихорадочно искала миниатюрное черное платье. Слава Богу, она его нашла. И купила. Хотя обошлось оно ей раз в десять дороже, чем стоил билет в оперный театр. Хорошо еще, что у нее сохранились кое-какие деньги на банковском счету.

А началась вся эта свистопляска из-за того, что Одри солгала. Какой леший дернул ее за язык в том китайском ресторанчике, когда ей вдруг взбрело в голову сказать Джону, что у нее есть необыкновенное миниатюрное платье черного цвета, которое она еще ни разу не надевала, потому что не подворачивался подходящий случай? Неужели она не осознавала тогда, что всякое вранье впоследствии ложится на самого лгуна тяжелым бременем сожаления?

Да, теперь Одри сожалела о сказанном. Но поезд уже ушел. Вылетевшее слово не поймаешь. Пить надо было меньше, упрекнула себя девушка.

Прошло еще несколько дней; наступила пятница, и Одри приехала к Эллис. Когда они после ужина занялись мытьем посуды, девочка сказала:

— Вчера звонил папа.

— Да? И как он там, в Лондоне?

Джон почти ежедневно звонил и ей в офис или присылал телеграммы, но все их контакты носили сугубо деловой характер.

— Он возвращается завтра утром. — Эллис вся так и просияла от радости. — Сказал, что купил мне какую-то вещичку, но не сказал, какую.

— Гм-м… — Одри ополоснула последнюю тарелку и отжала мыльную губку. Через десять минут должна будет подойти Алберта, чтобы подменить ее. — У тебя запланировано что-нибудь на завтрашний вечер? Может быть, папа с дочкой захотят где-нибудь уединиться, поужинать вместе, а заодно и поговорить без всяких свидетелей?

— Папа с дочкой… поужинать вместе… поговорить? — Девочка посмотрела на нее такими умными глазами, словно ей было не восемь лет, а гораздо больше.

— Конечно. Между родителями и детьми бывают и такие отношения.

— Да, но когда речь заходит о чем-то таком, мой папочка становится… — На несколько секунд она замолчала, подыскивая нужное слово для характеристики отца. — Слишком рассеянным.

— И все-таки, мне кажется, вы могли бы провести вечер вдвоем, — продолжала мягко настаивать девушка. И у нее была причина для такой настойчивости: вследствие обстоятельств, не подвластных ее контролю, ей не хотелось идти завтра на запланированный ужин с Джоном (об их вылазке в джаз-клуб он напомнил ей по телефону сегодня утром), и она надеялась, что вместо нее с ним встретится Эллис. Поэтому Одри старалась уговорить девочку провести субботний вечер с отцом. — Завтра с утра вы с Албертой могли бы пройтись по магазинам, закупить продукты, которые любит отец, потом приготовить для него какое-то особое блюдо…

Но Одри не закончила фразу, потому что ее увещевательный монолог прервался твердым детским голосом:

— Нет смысла что-то готовить для него дома. — Эллис искоса взглянула на приходящую няню. — Разве вы не собираетесь идти завтра с моим отцом на ужин? Ведь вы договорились об этом еще до его поездки в Англию.

— Ах да! — Лицо Одри озарила лучезарная улыбка, которая наверняка могла бы затмить даже стоваттную лампочку. — Я совсем забыла! — солгала она.

— Как это вы могли забыть?

— Очень просто. — Одри сказала это таким тоном, будто забывать об условленных ужинах давно уже стало для нее привычным делом.

— Вы приготовили свое маленькое черное платье?

— А как ты узнала, что у меня есть такое платье? — полюбопытствовала девушка и, уперев руки в бедра, с прищуром посмотрела на маленькую собеседницу.

— О, о нем вчера упомянул папа, когда звонил из Лондона. — Девочка хмыкнула и удивленно взглянула на Одри. — Он надеется, что вы не забыли о назначенной встрече, и ему до смерти хочется поскорее увидеть ваше черненькое платьице. Лично я не могу даже представить вас в таком одеянии.

Моей подопечной явно не хватает дипломатического воспитания, разочарованно подумала приходящая няня.

— И папа тоже не представляет вас в этом платье, — с безжалостной откровенностью продолжала говорить Эллис. — Ведь вы всегда носите такие нелепые, скучные костюмы.

— Вовсе не нелепые! — Одри не выдержала и расхохоталась. — Если бы они были нелепыми, то не казались бы скучными. Но подожди еще годочков десять-пятнадцать, моя девочка, и если тебе самой придется столкнуться с необходимостью работать, ты тоже, как и многие другие женщины, обнаружишь, что возможности твоего гардероба не беспредельны.

— А как выглядит это ваше черное платье?

— Оно очень маленькое, миниатюрное… Э-э, одним словом, маленькое — это главная его характеристика.

По сути дела, это было самое миниатюрное, самое тесное платье из всех, какие она имела за всю свою жизнь. Продавщица скромного магазинчика на Манхэттене, где Одри заприметила и сразу примерила это платье, сказала, что сидит оно на ней великолепно и выглядит она в нем сексуально и блистательно. На седьмой день бесплодных поисков отчаявшаяся секретарша из «Моррисон энд кампани» опять заглянула в тот же скромный магазинчик, вновь выслушала восторженное песнопение продавщицы насчет того же миниатюрного платья, которое было сшито «как специально для вашей элегантной фигуры», и пошла ва-банк — купила дорогую обновку.

— Значит, вы купили это платье для работы? — спросила Эллис и с удивлением заметила, как ее наставница почему-то вдруг густо покраснела.

— Да. Для работы, — ответила Одри и с горечью подумала, что вряд ли у нее когда-нибудь появится возможность приобретать дорогие вещи еще и для повседневного использования.

— А я сначала думала, что это платье для выходных дней.

— Нет, Эллис, не совсем для… выходных.

— Потому что я бы не возражала, если бы и для выходных, — неожиданно затараторила девочка. — Я имею в виду… вы даже в этих своих нелепых рабочих костюмах все равно выглядите нарядно. Совсем не так, как, например, выглядела девушка, которую папа недавно приводил в дом, чтобы представить мне. Она была просто ужасная.

— Ты хочешь сказать, некрасивая? — Одри сосредоточилась, взяла себя в руки: ей ни в коем случае не следовало даже пытаться выуживать из ребенка информацию, которая ее никак не касалась. — Может, у нее на лице была сыпь?

— Нет, нет, Клара — красивая девушка, но… вы знаете…

— Занудная?

— Слишком заумная и самоуверенная.

Красивая, умная и уверенная в себе, мысленно подправила Одри слова девочки, которыми та описала незнакомую женщину. Очевидно, эта Клара была одной из последних в нескончаемой веренице любовниц или просто залетных подружек Джона. Что ж, у каждого человека своя река жизни, и ее течение никому не дано повернуть вспять.

И все-таки она невыносимо ревновала. Ей вдруг захотелось разорвать эту вереницу любовниц. И повернуть его реку вспять. А точнее — к себе.

На следующий день в половине восьмого вечера, когда до приезда Джона оставалось пятнадцать минут, Одри совсем не ощущала себя красивой, умной и самоуверенной. Но она прилагала максимум стараний, чтобы настроить себя в этот вечер на спокойный, доброжелательный лад и не говорить при нем никаких лишних, а тем более глупых слов. Девушка сидела перед зеркалом как на иголках. То и дело поглядывая на часы, она наносила на лицо последние штрихи грима и нервно ожидала звонка домофона.

Платье, в котором она, по уверениям продавщицы, выглядела очень сексуальной, облегало ее тело так плотно, что ей стало казаться, будто она обернула себя в самоклеящуюся пленку. И как только ее угораздило купить эту тряпку? Какой-то авантюрной торговке понадобилось всего десять минут, чтобы убедить ее сделать эту глупость. И вот результат: сосиска по имени Одри Эрроусмит, затянутая в черную пленку, которой к тому же не хватило, чтобы в достаточной степени прикрыть ее голые нога выше колен. Хорошо хоть была надежно прикрыта грудь. Зато на спине вырез у платья был настолько глубокий, что виднелось даже начало талии, и, конечно, при таком вырезе не могло быть и речи о том, чтобы надеть бюстгальтер.

Слава Богу, уже, по сути дела, наступила зима, и, пока они с Джоном будут добираться до джаз-клуба, она сможет прятать свое полуобнаженное тело под толстым пальто. Но как скрыть полуголую спину, когда они сядут за столик в клубе?

Девушка опять внимательно посмотрела на себя в маленьком зеркале и облегченно вздохнула, когда взгляд остановился на ярко-рыжих волосах. Несколько дней назад она их укоротила, и теперь они красиво обрамляли ее лицо в виде каре. Ей показалось, что эта прическа шла ей гораздо больше, чем обыкновенный пучок, в который она завязывала волосы раньше.

Это будет вечер в приглушенных тонах, — решила Одри, — и на всем его протяжении я буду прилагать максимум усилий, чтобы не молоть всякую чушь, как тогда, в китайском ресторанчике насчет своего «шикарного гардероба». Под тем или иным предлогом я буду отказываться от всех алкогольных напитков и вести себя как зрелая, рассудительная девушка, а не как непредсказуемая, эксцентричная пустышка.

К моменту, когда раздался сигнал домофона, Одри уже была готова к встрече. Быстро накинув на себя пальто и натянув тонкие перчатки, она спустилась в фойе и приветливо улыбнулась элегантно одетому мужчине. На нем был знакомый черный тренч, а шею закрывал кремовый шелковый шарф, небрежно заброшенный одним концом на спину. Джон тоже улыбнулся и сказал:

— О, я вижу, у тебя новая прическа!

По его тону Одри поняла, что он одобряет ее каре. Тряхнув волосами и проведя по ним рукой, будто ее собрались снимать на рекламный ролик, она произнесла:

— Просто я решила на днях укоротить свои рыжие пряди… Тебе так нравится?

— Очень красиво. В этой прическе есть какой-то шик.

Они вышли на улицу, сели в машину, и он стал плавно петлять в ее квартале по каким-то узеньким, тихим переулкам, о существовании которых она даже не подозревала. Когда спустя несколько минут перед ними появилась знакомая широкая автострада, Джон спросил свою спутницу:

— Ты была когда-нибудь в Лондоне?

— Кроме Нью-Йорка, Торонто и своего родного Оуэн-Саунда, я больше нигде в мире не была.

— Нигде?

— Именно. Ты в шоке? Я ни разу не была даже внутри самолета. Ни разу никуда не летала, — с детской простотой признавалась Одри. — И это лишь толика из многого того, что прошло или проходит мимо меня в этой быстротекущей жизни.

— И тебя такая судьба, кажется, раздражает, хотя по натуре ты не раздражительная девушка. — Он помолчал, улыбнулся и, искоса взглянув на нее, спросил: — Как же тебе удалось за всю жизнь ни разу не воспользоваться воздушным транспортом, когда он уже давно стал таким дешевым? Разумеется, относительно дешевым.

— Когда мы росли, в семье у нас никогда не водилось лишних денег, чтобы совершать полеты даже в ближайшие крупные города или страны, не говоря уже о воздушных кругосветках. — Она говорила задумчивым, чуточку грустным голосом. — Не забывай, сколько было нас у матери. И она никогда не проводила между нами разграничительной черты — ко всем детям всегда относилась одинаково. Не бывало так, что на какой-нибудь праздник или просто на выходные мама брала кого-то из нас с собой, а кого-то оставляла дома. В лесу, на пляже, в детском летнем лагере — всюду мы были все вместе. Даже когда я начала работать, у меня все равно не оставалось лишних денег, которые я могла бы в свое удовольствие пустить по ветру.

— И все-таки тебе, должно быть, удалось кое-что отложить на черный день, если ты, работая, жила и питалась дома и не платила астрономических сумм за аренду жилья. — Джон говорил спокойным, рассудительным тоном, не поворачивая головы, внимательно следя за дорогой. — Или ты все свои сбережения тратила на одежду? Посвяти меня в эти женские тайны сейчас, чтобы я имел представление о том, чего можно будет ожидать от Эллис, когда она повзрослеет и вздумает копить деньги на карманные расходы, работая по выходным в конце недели. Только не пытайся убедить меня, что не бывает женщин, равнодушных к тряпкам, и что моя дочь, став взрослой, не будет в этом смысле исключением.

Он весело посмотрел на нее, ухмыльнулся и вновь перевел немигающий взгляд на автостраду.

Глаза Одри тоже скользили по асфальту шоссе, обгоняли идущий впереди транспорт, в то время как ее мысли никуда не спешили; они как бы топтались на месте и таким образом давали ей время и пищу для размышлений. Интересно, думала она, почему он вдруг решил провести какую-то параллель между нею и своей дочерью? Просто смешно. А в следующее мгновенье, когда девушка неожиданно вспомнила о миниатюрном черном платье, плотно облегающем ее тело, она ощутила необъяснимый бурный восторг оттого, что все-таки надела его и не побоялась поехать в нем в любимый джаз-клуб своего босса.

Но тут ее заставил задуматься вопрос Джона о том, тратила ли она свои сбережения на одежду. Конечно, ей приходилось покупать для себя какие-то тряпки. Время от времени деньги шли на всякие тусовки и встречи с друзьями. Но, с другой стороны, она довольно ощутимо помогала матери с оплатой жилья и никогда не скупилась на подарки для самых маленьких членов семьи. Делиться всем со всеми — это был неписаный закон в доме Эрроусмитов.

— По существу, я не столько тратила на себя, сколько на младших братьев и сестренок, — честно призналась Одри.

— Но это же здорово… В тебе столько доброты! — сказал Джон.

— Полагаю, Эллис и во взрослой жизни не столкнется с проблемами расходов, — равнодушным тоном заметила девушка. — Она будет заказывать себе самые модные платья и туфли, посещать самые модные места отдыха и развлечений, а платить за все будет ее старый бедняга-отец.

— Может быть. — Джон сбавил скорость и стал заворачивать на стоянку для автомобилей. — Но опять-таки, может быть, до того, как моя дочь станет взрослой, у нее появится братишка или сестренка, а может, как у тебя, братишки и сестренки, и она, как ты, будет больше тратиться на них, а не на себя. Кто знает?

— Ты хочешь сказать, что подумываешь о втором браке? — спросила она и тут же поспешно добавила: — Впрочем, это меня совсем не касается. Извини.

Мысль о возможной женитьбе Джона пришла к ней неожиданно и едва не шокировала ее. Вместе с этой мыслью возник вопрос: а все-таки нет ли у него постоянной женщины? Может быть, он встречается с ней втайне, и никто из его знакомых и близких, даже дочь, не знает об этом. Возможно, он пока присматривается к ней как к своей будущей жене и ведет себя крайне осторожно. Очевидно, такую же осторожность проявляет, скорее всего по его настоянию, и сама таинственная незнакомка.

— Ты спросила меня, не собираюсь ли я жениться во второй раз. Причем спросила таким тоном, будто это тебя сильно удивило, — сказал он и взял ее под руку, когда они направились от машины к клубу. — Но разве желание всякого нормального человека производить потомство не является таким же естественным, каким является для него необходимость дышать воздухом?

При этих словах, показавшихся ей слишком откровенно-натуралистическими, Одри покраснела, и как раз в этот момент ее спутник остановился и открыл перед ней дверь джаз-клуба. Девушка быстро юркнула внутрь помещения, которое оказалось небольшим, уютным, а главное, достаточно темным, чтобы Джон не заметил ее смущения.

Отведя ее на несколько ярдов в сторону от выхода, он помог ей снять пальто, потом разделся сам, сдал вещи в гардероб и, получив номерок на одежду, сунул его в карман пиджака. Одри, оставшуюся в коротеньком, тесном платье с неимоверно глубоким вырезом на спине, сразу охватил легкий озноб.

— Я могу тут замерзнуть, — поежившись, сказала Одри и потерла ладонями локти.

— Сомневаюсь. Здесь всегда тепло, а когда ты пару раз станцуешь, тебе станет даже жарко.

— Пару раз станцую?

— Ну, конечно. Надеюсь, ты сможешь подстроиться под медленный темп старика, который сопровождает тебя?

— Перестань корчить из себя развалину, — проворчала она. — Если бы ты действительно был стар, у тебя не хватило бы… не хватило бы сил…

— Донести тебя на руках с улицы до твоей дыры? Ну спасибо. Оказывается, среди прочих достоинств ты обладаешь еще и способностью говорить комплименты мужчинам?

Джон тихо рассмеялся и заглянул ей в глаза. Потом его изучающий взгляд пополз по ее лицу, спустился к полуобнаженным плечам и рукам, скользнул по животу и бедрам, туго затянутым в черную ткань, и наконец остановился на подоле (если только это можно было назвать подолом) платья, который, казалось, был просто срезан довольно высоко над коленями.

— Это то самое маленькое черное платье, о котором ты говорила? — пробормотал он и покачал головой. — Да, оно действительно миниатюрное и даже очень. Но будем надеяться, что мужчины справятся со своим давлением, когда оно у них подпрыгнет при виде такой сексуально-экстравагантной посетительницы нашего джаз-клуба.

Одри не было никакого дела до мужчин с повышенным давлением, потому что от слов Джона у нее самой начала бурлить кровь в венах, и ей стало казаться, будто какая-то таинственная сила толкала, уносила ее вверх, как на крыльях, хотя на самом деле она готова была от стыда провалиться сквозь землю.

— Знаешь, — он опять тихо засмеялся, — если говорить честно, в том китайском ресторанчике я не поверил тебе до конца, когда ты сказала, что располагаешь шикарным гардеробом, в котором среди прочих платьев висит и эта маленькая черная вещица.

— Но у меня действительно есть целый гардероб платьев. Только он там, в Оуэн-Саунде. Не могла же я тащить его весь в Нью-Йорк. В моей комнате или, как ты ее называешь, дыре не разместилась бы и треть всех моих тряпок.

— Какое ты сложное создание природы, рыжик! — сказал Джон, когда их наконец провели к уютному столику, прильнувшему к самой дальней стене зала. — В моей голове с трудом совмещаются два твоих образа, так не похожих друг на друга. С одной стороны, ты нелегким трудом зарабатывала деньги, чтобы потратить их на оплату жилья и на подарки для маленьких сестер и братьев, а с другой, ты получаешь удовольствие, посещая сомнительные ночные клубы, и располагаешь шикарным гардеробом самой модной одежды. Эти два образа просто не укладываются в моем мозгу. — Когда они поудобнее уселись за стол, он подозвал официантку, заказал бутылку шампанского и вернулся к своим размышлениям вслух. — Обычно мужчины подразделяют женщин на несколько категорий, то есть делают между ними, так сказать, естественный отбор. Я не составляю исключение из числа таких мужчин. Но чтобы одна и та же девушка подпадала одновременно под две разные категории — это просто непостижимо. Я опять-таки, разумеется, имею в виду тебя. Объясни мне, пожалуйста, как ты можешь проявлять такую заботу о детях и вести пуританский образ жизни в дневное время и столь непосредственно выставлять напоказ свои прелести ночью?

Выставлять свои прелести? Ну что ж. Во-первых, налицо был приятный факт: он признавал, что она обладала прелестями, если сам заговорил о них. Во-вторых, девушка, которую он описывал, никакого отношения к ней, Одри, судя по всему, не имела. Но этот мужчина помог ей обнаружить в своем характере еще одну грань, о существовании которой она даже не подозревала. Оказывается, она была чувствительной и легко воспламеняющейся натурой. По крайней мере такой она ощущала себя в присутствии Джона. Ей никогда не приходилось испытывать ничего подобного, когда рядом находился Виктор Блэквуд. Его преследования вызывали у нее лишь ощущение легкого опьянения, какое испытывает молоденькая девушка-подросток после первого бокала вина или первого поцелуя. Ей нравились ухаживания Блэквуда, но еще больше ей нравилось то чувство первой влюбленности, которое он пробудил в ее неопытном сердце. Сейчас Одри не была ни в кого влюблена. В ее душе еще противно тлел горький осадок после разрыва с Блэквудом, а в мыслях нередко колобродила сумятица. Но одно она знала точно: Джон Моррисон оказался мужчиной, при общении с которым она впервые почувствовала себя женщиной.

Возможно, для нее настал долгожданный момент жизни: теперь у нее хватит сил, чтобы пробить панцирь куколки, в которой она была зажата с детства, расправить крылья и свободно взлететь вверх, в мгновенье ока превратившись из девочки-подростка во взрослую женщину. Едва она подумала об этом, как ее тут же бросило в жар и все тело охватило сладостное томление.

Где-то на задворках ее сознания мелькнула и еще одна мысль: хотя он был ее боссом, а она его секретаршей, официальные разграничительные линии между ними оказались размытыми, и причиной тут, возможно, явился тот факт, что они регулярно виделись и после работы, когда она приезжала «на посиделки» к его дочери.

— Может быть, я… — Джон по глоточку отпивал из бокала шампанское и не мигая смотрел на Одри. — Ты считаешь, что, может быть, я ошибаюсь со всеми этими категориями, на которые якобы делятся женщины, и не прав в своих рассуждениях насчет твоей двойственности?

— Полагаю, что не прав, — сказала она и, глотнув из своего бокала, весело подумала, что странный это напиток — шампанское. Пьешь его, пьешь, а все равно не пьянеешь.

— Что же мне делать, чтобы избавиться от этих заблуждений? — спросил он и хитро прищурил один глаз.

— Надо всегда смотреть в глубину, а не скользить по поверхности. — Она взмахнула подведенными черными ресницами и бросила на него проницательный взгляд.

— Я буду стараться, — с серьезным видом пообещал Джон.

Неожиданно в зале возникло какое-то оживление, а через несколько минут на круглой сцене у дальней стены появился джазовый оркестр — восемь мужчин, одетых во все черное. Заняв привычные места и взяв в руки инструменты, они с ходу исполнили легко узнаваемую мелодию Армстронга, вызвавшую дружные аплодисменты, и тут же, без паузы начали импровизировать обработку главной музыкальной темы из фильма «Серенада Солнечной долины». Не прошло и минуты, как свободная площадка около сцены заполнилась танцующими парами.

Одри повернулась было к Джону, чтобы выразить восхищение игрой ансамбля, но как раз в этот момент к нему подошла высокая, красивая брюнетка и приветственно похлопала его по плечу. Когда она наклонилась к мужчине, ее длинные волнистые волосы коснулись рубашки на его спине, а глаза Одри невольно задержались на очень глубоком декольте незнакомки.

Ее сердце бешено заколотилось от ревности и негодования, и, чтобы заглушить это чувство, она схватила бокал, наполовину наполненный шампанским, и опрокинула его в рот с такой стремительностью, что чуть было не поперхнулась. Одри не слышала, о чем они говорили, но по движению губ брюнетки, по ее жестам и сдержанному смеху она поняла, что их объединяло не просто мимолетное знакомство, а нечто большее. Быть может, гораздо большее.

Склонившись над Джоном, незнакомка продолжала что-то говорить ему полушепотом. Ее роскошные груди, до предела оттопыривавшие ярко-красную блузку, которая, казалось, готова была вот-вот лопнуть под их напором, почти касались его лица, когда она повернула к Одри голову и, улыбнувшись во весь рот, произнесла:

— Вы не возражаете, если я выволоку это очаровательное чудовище на танец?

— Пожалуйста, — ответила Одри сквозь стиснутые зубы и в ту же секунду услышала голос Джона, вежливо отказавшего брюнетке в танце.

Девушка выпрямилась, плотно сжала губы и исчезла из их поля зрения так же быстро, как и появилась.

— Извини, что не представил тебя, — сказал он и, поднявшись из-за стола, протянул ей руку. Одри ничего не оставалось как принять его приглашение на танец. — Музыка была слишком громкой, и к тому же я не хотел надолго отвлекать Кэтрин от ее спутника.

Когда они вышли на танцевальный пятачок, джазовый ансамбль играл уже следующую задушевную мелодию, и Джон, положив руку на талию Одри, медленно повел ее по кругу.

— Судя по всему, твоя знакомая не очень-то и спешила вернуться к своему спутнику, — холодно заметила Одри. Одной щекой она слегка касалась груди мужчины и могла слышать удары его сердца.

— Что ж… А может быть, я сам не хотел отвлекаться от своей соседки по столу, — шепнул он ей на ухо, и девушка чуточку отстранилась от него, чтобы увидеть его глаза. — Если бы я пошел с ней танцевать, это было бы грубо и жестоко с моей стороны по отношению к тебе.

— Мне было все равно, — сухо буркнула она.

— Неужели?

Мерцание его темных глаз настолько завораживало Одри, что уже через пять-шесть секунд она не выдержала и первой отвела взгляд в сторону.

— Да! — твердым голосом ответила Одри на его вопрос. — Мне было бы даже приятно остаться на какое-то время наедине со своими мыслями и послушать хорошую музыку.

— Я бы ни за что не оставил тебя без внимания, тем более наедине с твоими мыслями.

— Это потому что поступить так тебе претит честь джентльмена?

— Возможно, — с улыбкой сказал он.

Его уклончивый ответ разворошил в ней целый улей взрывоопасных эмоций, но они тотчас погасли, как только она вспомнила яркую брюнетку, которая, по всем признакам, готова была в один миг отделаться от своего спутника, если бы Джон согласился провести с ней вечер.

— Итак, кто она? — спросила Одри, когда почувствовала через платье жар его напрягшегося тела. — Можешь не отвечать на этот вопрос, если считаешь, что я лезу не в свои дела.

Джон осторожно притянул ее к себе, и их тела стали тереться друг о друга в медленном ритме танца, будто совершая священный ритуал томительного совокупления. Через минуту девушка уже вся горела в его сильных руках, охваченная с головы до пят непривычным чувственным трепетом.

— Мы познакомились с ней на одном из деловых совещаний. Какое-то время были друзьями…

— Были друзьями? — невинно удивилась Одри. — О, мой дорогой! Дружбу всегда надо ценить. И ты не уберег ваши… дружеские связи?

Теперь настала его очередь посмотреть ей прямо в лицо. И он не замедлил сделать это. Ее зеленые глаза, глубокие, как омуты, были наполнены тревожным ожиданием. Джон сухо улыбнулся, давая тем самым понять ей, что он вовсе не теряется в догадках о том, куда она клонит, расспрашивая его о «дружеских связях» с Кэтрин.

— Мои отношения с этой женщиной закончились, — спокойным тоном сказал он. — А если ты хочешь выяснить точно, какие были у нас отношения, тогда напрямую спроси меня об этом.

Одри покраснела и несколько секунд, не мигая, смотрела на ослепительно белый воротничок его рубашки. Успокоившись, она опять подняла на него глаза, тепло улыбнулась и произнесла:

— Я считаю, что у вас с ней были интимные отношения, но у меня нет ни малейшего желания и интереса докапываться до подробностей.

— И все-таки кое-какие из этих подробностей я тебе изложу, — сказал Джон, — чтобы потом тебя не мучили напрасно любопытство и больное воображение.

— Что ж, если ты так считаешь…

— Я познакомился с ней через свою работу в начале этого года. Она адвокат, и в течение нескольких месяцев мы поддерживали деловые контакты. Однако время показало, что между нами нет ничего общего, и тогда мы по взаимной договоренности решили расстаться.

— Но, судя по ее поведению, она готова в любой момент возобновить с тобой отношения.

— Возможно. Но… — Он приподнял прядь над ее ушком и прошептал: — Если я сделал твердый шаг, я уже не меняю своего решения.

Оркестр кончил играть, и Одри с Джоном вернулись к своему столику, уставленному изысканными яствами.

В продолжение последующего часа они говорили обо всем, что им приходило на ум, избегая тем, которые могли бы стать источником новой напряженности или недопонимания между ними. Предметами их спокойной дискуссии были музыка и Канада, голливудские знаменитости и политика, работа и впечатления Джона о многочисленных странах, где ему довелось побывать. На протяжении всей беседы Одри маленькими глоточками потягивала из бокала шампанское, и «странный напиток» постепенно начал действовать на нее. Незаметно пьянея, девушка старалась удержать в памяти слова Джона, которые слышала от него, пока они танцевали.

Яркая брюнетка больше не подходила к их столику, но когда им уже подали мороженое, Одри заметила ее среди танцующих пар в объятиях высокого, симпатичного блондина. Мужчина, судя по всему, прекрасно проводил с ней время. Улыбка не сходила с его лица, а руки скользили по всему ее роскошному телу, ощупывая чуть ли не каждый дюйм в рамках дозволенного.

— Тебе здесь нравится? — спросил Джон, и Одри весело рассмеялась.

— Конечно! — воскликнула она. — Потрясающая музыка… Доброжелательная, почти домашняя атмосфера… А еда — просто вкуснятина.

Одри и в самом деле чувствовала себя великолепно. В ней бурлила энергия, кипела жизнь.

— Тогда, может быть, пойдем еще потанцуем?

— Разумеется. — Она сделала глубокий вдох, и тут же последовал глубокий выдох. — Тем более что мне надо избавиться от лишних калорий, которые я в избытке получила с прекрасной пищей.

— Ерунда. Тебе не следует терять ни одной унции веса, — заверил он ее, когда они присоединились к другим танцующим парам.

— Ты же не видел, как я выгляжу без… без… — Она не подобрала подходящего слова, чтобы закончить фразу, и смущенно замолчала.

— Действительно, не видел, но я почувствовал.

Джон попытался вывести ее из тупика, в который она по глупости загнала сама себя неудавшейся ремаркой.

— Что ты почувствовал?

— Я почувствовал твою… комплекцию через тонкую ткань платья, когда мы танцевали первый раз.

— Конечно, мне далеко до комплекции твоей очаровашки Кэтрин, — задиристо бросила она ему. — Сколько бы я ни съела бифштексов, мое тело никогда не станет таким же роскошным, как у нее.

— Она довольно высокая девушка, и ее плотная комплекция дана ей самой природой, не так ли? — с улыбкой заметил Джон. — От таких женщин я предпочитаю держаться подальше: они не в моем вкусе. Эллис тоже не была от нее в восторге, — добавил он, и это признание неожиданно вызвало у Одри чувство глубокого удовлетворения. — А ведь я прожил уже достаточно, и мне пора начать прислушиваться к мнению дочурки, пусть она еще и не такая взрослая. Прежде чем вступить с какой-либо женщиной в серьезные отношения, я должен обязательно узнать, как ее воспринимает моя Эллис.

— Мне кажется, ты рассуждаешь вполне здраво. Почти в точности, как моя мать. Она никогда бы не связала свою судьбу с мужчиной, который не получил бы полного одобрения всех ее детей.

— Преодолеть такую высокую планку может далеко не всякий мужчина, — пробурчал Джон, а Одри тихонько хихикнула.

— Я знаю. Но дело было не в том, что мы не хотели, чтобы мама вновь обрела личное счастье… Мы как раз очень хотели этого.

— Но чтобы отвечать требованиям сразу семи чужих мальчишек и девчонок! Да разве бывают такие мужчины?.. Полагаю, твоя мать так больше и не вышла замуж? Я уверен в этом.

— Не вышла. — Одри грустно покачала головой. — Хотя знакомилась со многими потенциальными кандидатами в мужья. Она до сих пор выглядит привлекательной, несмотря на то, что за многие годы все мы, ее дети, добавили ей морщин на лице. Мама всегда говорила, что она слишком занята делом, чтобы еще тратить время на поиски мужа, без которого у нее и так забот полон рот.

— Она переживает за всех вас, не так ли?

— А то как же? — сказала девушка. — Все матери переживают за своих детей… Впрочем, нет. Конечно, не все. Просто нам повезло с мамой, и, наверное, мы принимали это везение как нечто должное, думали, что все матери такие же, как наша. Но ведь ты тоже переживаешь за свою дочь, не правда ли?

— Еще как! Я просто не представляю, что со мной стало бы, если бы с ней вдруг что-то случилось.

Несколько минут они танцевали молча, потом вернулись к столику, расплатились с официантом и покинули джаз-клуб. Назад, к ее дому Джон поехал тем же путем — сначала по автостраде, а затем переулками. И на всем пути он не переставал интересоваться ее братьями и сестрами, матерью, условиями жизни в Оуэн-Саунде.

Почему вдруг его заинтересовало мое прошлое, мои родные? — задумалась на минуту Одри, но не придала этой мысли никакого особого значения. Между тем шампанское дало о себе знать, и ее стало быстро и сильно клонить ко сну.

Поэтому, когда Джон задал ей очередной вопрос, но совсем по другой теме, она не сразу поняла, о чем он спрашивал, потому что уже основательно клевала носом. В полусне ей почудилось, будто ее босс хотел опять выудить из нее что-то о канадском периоде ее жизни, но в следующую секунду мозг захмелевшей девушки, запеленговавший важную информацию, дал ей соответствующую команду, и она, резко очнувшись, попросила мужчину повторить вопрос. Крепко обхватив руль и не отрывая глаз от дороги, он очень медленно и четко произнес:

— Я просто сказал, что тебе следует серьезно задуматься над своей жилищной проблемой. На мой взгляд, ты должна как можно быстрее распрощаться с этой хибарой, которую снимаешь, иначе твоя мама упадет в обморок, когда случайно нагрянет к тебе в гости. Итак, предлагаю план действий: ты ставишь крест на своей лачуге и переезжаешь ко мне, будешь жить в одном доме с Эллис.

— Переезжаю к тебе? — Предложение Джона показалось Одри настолько нелепым, что она не выдержала и разразилась хохотом. — Да ты с ума сошел! Ты больше ничего не придумал?

— А что, вполне разумное предложение. Прекрасная мысль!

Впереди показался ее дом, и Джон сбросил скорость. Через минуту он поставил машину на стоянку как раз напротив подъезда и выключил мотор. Когда Одри собралась было уже открыть дверцу автомобиля, он быстро повернулся к ней и накрыл ладонью, ее маленькую руку.

— Подожди, — сказал он.

— И ты считаешь это предложение разумным? — недоуменно хихикнула она.

— Пожалуйста, потерпи минутку и выслушай меня. — Он откинулся на спинку сиденья и спокойно положил одну руку на руль. — Эта комната, которую ты снимаешь, совершенно не приспособлена для нормальной жизни. Твоего домовладельца надо было уже давно расстрелять за то, что он обычные квартиры в этом доме разделил на какие-то клетушки, и теперь, сдавая их доверчивым молодым людям вроде тебя, гребет шальные деньги…

— Я вовсе не доверчивая!

— Я тебе предложил оптимальный вариант выхода из твоей дикой жилищной ситуации. В моем доме более чем достаточно комнат, чтобы разместить в нем еще одного человека. Фактически в твоем распоряжении будет целая анфилада комнат, и никто не осмелится входить к тебе без твоего разрешения. Если ты согласишься с моим вариантом, мне не нужно будет каждый вечер напрягать мозги и думать о том, доберешься ты от станции метро до своих трущоб или не доберешься. Естественно, твой рабочий график, связанный с Эллис, останется неизменным, но если тебе потребуется вечером куда-то отъехать, с моей дочерью всегда сможет посидеть Алберта…

Девушку вдруг обуяло безудержное веселье. Ей стало казаться, будто ее, как перышко, взметнула от земли вверх какая-то могучая, незримая сила и тут же резко швырнула вниз в гремящую, сумасшедшую стихию паркового аттракциона «русские горки».

— Нет, подожди, остановись на минутку, — сквозь неудержимо рвущийся смех она попыталась остановить фантастический монолог Джона.

— Разумеется, ты можешь оставаться в моих апартаментах до тех пор, пока не подыщешь себе какое-то более подходящее жилье, — спокойно продолжал он излагать свой план действий, — а поскольку за проживание у меня я не буду брать с тебя ни цента, ты успеешь за это время быстренько подкопить какую-то сумму и заключить с новым домовладельцем договор об аренде.

— Нет, об этом не может быть и…

— Подумай о моем предложении. В твоем распоряжении — целая ночь.

Джон вылез из машины и, обойдя ее спереди, открыл дверцу для своей спутницы. Когда она, слегка покачиваясь, встала рядом с ним, он коснулся пальцами ее волос и тихо прошептал:

— Мы вернемся к этому вопросу в понедельник утром — сразу, как только встретимся в офисе.

И прежде чем девушка успела пробормотать очередные слова протеста, он вернулся обратно в машину, терпеливо подождал, пока она не зашла внутрь здания, и только после этого нажал на стартер.

7

За всю свою жизнь Одри никогда еще не выслушивала таких абсурдных советов, какой ей преподнес Джон. И она знала, почему он сделал это. Разумеется, если она поступит так, как он ей предлагает, бремя жизненных забот для него намного облегчится. Во-первых, она из приходящей няни превратится в няню на дому, и ему уже не нужно будет каждый раз гадать: приедет сегодня его секретарша к Эллис или не приедет. Во-вторых, ему не придется больше переживать за нее по вечерам, потому что отныне она не будет добираться до своей дыры в темноте безлюдных улиц, дрожа от страха.

Неужели он действительно вообразил, что она променяет свою свободу и независимость на статус экономки в его доме? В ее однокомнатной «камере» много чего не достает, но она в ней хозяйка, и никто не стоит над ее душой и не следит за каждым ее чихом.

Когда Одри попыталась представить свою жизнь под одной крышей с Джоном Моррисоном, ее сразу насторожила мысль о том, что ей будет очень трудно избегать его общества, что, живя в одном доме, им все равно придется так или иначе сталкиваться друг с другом. Конечно, в его рассуждениях о том, что, переселившись к нему, она сможет скопить деньги на аренду нормальной квартиры, была логика. Что ж, возможно, он в своей жизни руководствуется прежде всего именно логикой, подумала Одри. Какая скука!

— Он подбросил тебе очень умную идею, — предательски заявила на следующий день Джаннан, когда они сели обедать в комнате Одри. — Ночной Нью-Йорк небезопасен. Неужели тебе в самом деле не страшно возвращаться домой в темноте, когда поблизости нет ни души?

— Я полагала, ты встанешь на мою сторону, Джаннан, — с легкой обидой ответила Одри и принялась намазывать на хлеб томатную пасту.

— Ты могла бы со временем снять хорошую квартиру или даже целый дом с кем-нибудь на паях, как сделала я. У меня есть действительно уютная комната со всеми удобствами, и район мой гораздо привлекательнее твоего…

— Не забывай, что в твоем доме есть еще четыре комнаты, — возразила Одри, — в каждой из которых живут тоже одинокие девушки одна привлекательнее другой, и все они, по твоим же словам, чуть ли не каждый вечер принимают мужчин и чуть ли не до самого утра в открытую, нагло и ненасытно занимаются любовью. А стенки в доме тонкие, и тебе приходится тоже не спать и терпеливо слушать эти бесконечные ахи-вздохи, стоны, шлепки, этот непрекращающийся скрип расшатанных кроватей и схлест влажных тел… Нет, я ни за что не променяла бы свой тихий уединенный уголок на шумный бордель!

Всякий раз, когда Одри приходила навестить подругу, в этом «уютном доме» будто специально в честь ее визита начинался привычный содом: в дверь к ним врывались незнакомые люди, в соседней комнате кто-то громко выкрикивал ругательства в телефонную трубку, а в кухне без конца хлопали дверью холодильника и сразу несколько голосов бурно выясняли, кто у кого украл продукты. Джаннан, возможно, нравился такой постоянный тарарам в доме или она просто привыкла к нему, но Одри обуревали опасения, что после очередного посещения этого «дома терпимости» она не выдержит и свихнется.

— Ну хорошо, — сказала Джаннан. — Но ведь он же обещал обеспечить тебе в доме полную независимость и уединенность… А самое главное, за то время, пока ты будешь бесплатно жить у него, тебе удастся сэкономить немалые деньги, которые можно будет вложить в новое жилье. По существу, ты сможешь накопить нужную сумму уже через пару месяцев, и тогда у тебя больше не будет причин продлевать свое «независимое уединение» в доме босса… Перестань жевать одни бутерброды с пастой! Съешь что-нибудь более существенное. А то превратишься в кожу да кости!

Нет, от этой бабы нет никакого проку, подумала Одри. Никакого сочувствия и ноль понимания. Прочитав Джаннан длинную лекцию о дружбе и взаимовыручке, о том, что настоящие подруги в любой ситуации должны безоговорочно помогать друг другу, а не выдвигать аргументы, которые могут только запутать все дело, она позволила себе отвлечься от основного повода их сегодняшней встречи и, к удовольствию подруги, подключилась к ее болтовне на излюбленную тему: кто с кем спит, с какого времени, почему и в каких позах.

Проводив Джаннан до метро, Одри вернулась в свою тесную комнатку и поудобнее уселась на диван. Но она даже не включила телевизор, потому что сейчас ее голова была занята только одним: что ответить Джону Моррисону, предложившему ей переселиться к нему в дом…

Остаток воскресного дня промелькнул для нее в привычной домашней суете.

Когда Одри утром в понедельник приехала на работу, в офисе ее уже поджидала Марси Гленн. Бывшая временная помощница Джона сообщила ей, что мистер Моррисон вынужден был рано утром выехать куда-то по срочному делу и вернется в офис, возможно, только к концу дня или даже завтра утром. В сообщении Марси не прозвучало ни слова, ни полслова о предмете разговора, который состоялся у них с Джоном в субботу вечером. Может быть, он уже успел забыть о своем предложении? Может быть, когда Джон говорил о ее переезде к нему, он был пьян в стельку, хотя внешне держался прекрасно? Но ведь в момент этого разговора он сидел за рулем, вел машину!.. Да, вероятно, этот серьезный с виду человек просто уже наловчился скрывать опьянение и относился к тому типу мужчин, которые, даже порядком заложив за галстук, на следующий день не испытывают никаких дурных последствий, кроме необъяснимой потери памяти.

Мысль о безупречном боссе, крепко заложившем за галстук, порядком развеселила секретаршу. В течение рабочего дня он дважды звонил ей, но ни словом не обмолвился о переселении, и Одри пришла к заключению, что Джон поставил на всей этой затее крепкий крест. Очевидно, он так или иначе почувствовал, что под ее открытой, добродушной и мягкой наружностью бьется неприступное железное сердце.

А может быть, мелькнула у нее мысль, он тоже осознал все последствия, вытекающие из его предложения. Например, тот факт, что, если она переедет к нему в дом, ему придется видеть ее чаще, чем хотелось бы. Судя по той соблазнительной брюнетке, которая подходила к нему в джаз-клубе, у него есть своя личная жизнь, и вполне возможно, что именно после их субботнего разговора он решил не подпускать ее к себе близко, потому что она была слишком откровенна в суждениях и могла стать лишней в той жизни, которую он, возможно, вел втайне от всех.

После работы Одри должна была ехать к Эллис. Часы показывали почти шесть, когда она подошла к дому Моррисонов и сразу увидела на подъездной аллее машину хозяина. Ее указательный палец еще не успел дотянуться до кнопки звонка, как наружная дверь открылась, и навстречу ей шагнул улыбающийся Джон. На нем были брюки из рубчатого вельвета и фланелевая майка для игры в регби. Увидев его, девушка на мгновенье опустила глаза: слишком близко от нее стоял этот привлекательный, сильный мужчина.

— Марси передала мне, что из-за каких-то срочных дел тебя может не быть на работе до завтрашнего утра, а ты, оказывается, просто прохлаждаешься дома! — сказала секретарша, приветствуя своего босса, и решительным шагом прошла в полуосвещенную гостиную.

— Что меня всегда восхищает в тебе, — ответил ей Джон, закрывая за собой дверь, — так это твой дар не произносить пустых дежурных фраз при встречах со мной.

— Но ведь я полагала, ты действительно уехал куда-то. Что ж, извини за прямоту… Кстати, я не вижу и не слышу Эллис. Где твоя дочь?

— Она ушла к своей подружке и останется у нее на ночь. Ей так захотелось, а я не возражал.

Одри бросила на него холодный взгляд и произнесла:

— Почему же ты не позвонил на работу и не предупредил меня?.. В таком случае мои услуги в этом доме сегодня не понадобятся.

— Нет, как раз сегодня ты в моем доме понадобишься и даже очень. — Он весело улыбнулся и после непродолжительной паузы добавил: — Правда, не мне. А вот кому — сейчас увидишь. Тебя дожидается гостья, Одри! И она совсем рядом — на кухне.

Он помог ей освободиться от — пальто и вернулся в прихожую, чтобы повесить его, а она направилась в кухню, сгорая от нетерпения и любопытства. Кто бы это мог быть? Кому она вдруг понадобилась? Ведь только горстке знакомых был известен ее нью-йоркский адрес, а из этой горстки лишь двое-трое знали, что она заезжает иногда по вечерам домой к боссу, чтобы посидеть с его дочуркой.

Одри не успела подойти к кухне, как ее нагнал Джон. Несколько шагов они сделали вместе, затем он открыл перед ней дверь и отступил в сторону, пропуская ее вперед. Приходящая няня вошла в кухню — и ожидавшая ее посетительница бросилась к ней с распростертыми объятиями.

— Мама! — воскликнула Одри и обняла прослезившуюся от счастья хрупкую пожилую женщину. — Как ты сюда попала?

Но вопрос был задан скорее для проформы. Увидев мать, дочь сразу догадалась, как и благодаря кому она оказалась в этом доме. И не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что Джон привез ее из Канады в Штаты вовсе не для удовольствия обеих женщин, не просто ради их семейных радостей, а прежде всего ради какой-то своей таинственной корыстной цели, в которую он пока не хотел никого посвящать.

Миссис Эрроусмит тоже обняла и расцеловала дочь, а потом, на мгновенье отпрянув от нее, внимательно оглядела всю ее сверху донизу и спереди и сзади, грустно покачала головой и изрекла:

— Доченька, ты так похудела!

Ее мать была стройной, совсем не склонной к полноте женщиной с короткими каштановыми волосами и привычкой напускать на себя суровый вид, даже если для этого и не было особых причин. Именно с таким видом уставилась она в эту минуту на Одри, которая тут же привычно задрожала от страха и заикающимся голосом попыталась что-то выдавить из себя в свое оправдание.

— Даже не пытайся сказать мне, что я не права, — произнесла миссис Эрроусмит тоном, не терпящим возражений. — Ты действительно очень похудела, и у твоего любезного друга-джентльмена есть все основания для беспокойства.

Гостья и стоявший в дверях хозяин дома обменялись понимающими заговорщицкими взглядами, и Одри едва удержалась, чтобы не развернуться и не залепить мужчине хорошую оплеуху.

— Он никакой мне не любезный друг, мама, — гневно сказала она. — Он мой работодатель, и у него не должно быть никаких оснований, чтобы беспокоиться обо мне! Я уже говорила ему об этом. Надеюсь, у него хватило совести хотя бы на то, чтобы позволить тебе самой оплатить дорогу из Канады в Нью-Йорк?

— Полагаю, мистер Моррисон рассудил вполне здраво, когда еще в Оуэн-Саунде намекнул мне, что твой весомый трудовой вклад в его фирму в несколько раз окупает транспортные расходы на любых твоих родственников и уж, конечно, в первую очередь на мать. — Она опять взглянула мельком на Джона, и тот слегка кивнул ей в знак согласия с ее словами. — Одри, деточка моя, ты сообщала, что твоя жизнь в Америке утопает в розах. Я благодарю всевидящего Господа за то, что он надоумил твоего молодого человека приехать ко мне и кое-что рассказать о твоем горьком житие-бытие на чужбине.

— Он вовсе не мой молодой человек!

Услышав, что речь зашла о нем, Джон вмешался и спросил Одри, не желает ли она выпить чашечку кофе или чего-нибудь покрепче.

— О, моя дочка не пьет спиртного, — поспешила заверить его миссис Эрроусмит. — А вот от чашечки крепкого чая ни я, ни моя дочь не откажемся. Заодно мы могли бы поговорить и о делах.

— Очень разумное предложение, — согласился с ней Джон, проигнорировав убийственный взгляд, который бросила на него Одри.

— Поговорить о делах? — переспросила молодая девушка. — Но о каких?

— Милые дамы, — сказал хозяин дома, — не будет ли для вас удобнее расположиться в гостиной, а я принесу туда чай и прекрасный домашний торт, который вы, Кассандра, захватили с собой, когда мы уезжали из Оуэн-Саунда?

Кассандра? Значит, они так спелись, что называют друг друга даже по имени? А уж когда после этих слов мужчины ее мать снова посмотрела в его сторону и расплылась в улыбке, глаза у Одри просто полезли на лоб.

— Какой красивый дом, не правда ли, дочка? — сказала Кассандра, когда они миновали прихожую и уселись за стол в гостиной. — Джон провел меня, как туристку, по всем комнатам, и я должна тебе признаться, дорогая, все произвело на меня неизгладимое впечатление. В доме так чисто и тихо. И это притом что в городе ни днем ни ночью не прекращается шум, а воздух и улицы никогда не бывают чистыми. Мистер Моррисон живет в своем доме, как в раю.

— Он провел тебя, как туристку, по всем комнатам? Мама, когда же началась твоя экскурсия в этом красивом доме?

— О, мы приехали сюда из аэропорта примерно в половине двенадцатого утра… Нет, доченька, ты действительно выглядишь очень изможденной. Наверное, ты совсем плохо питаешься. А я-то думала, ты уже достаточно повзрослела, чтобы научиться присматривать за собой. Значит, чего-то я не досмотрела. Но разве я не говорила тебе, что переселение в Нью-Йорк — это твоя ошибка? Ведь ты в этом огромном городе живешь совсем одна, вдали от всех родных.

— Мам…

— Ты мне не мамкай, Одри!

— Джон поступил неправильно, вынудив тебя приехать сюда!

— На его стороне все права, милая. Тебе выпала Божья благодать в том смысле, что в этом безбожном городе нашелся человек, который захотел позаботиться о твоем благополучии. Он откровенно рассказал мне, в каких жутких условиях ты живешь и как это его беспокоит…

— У меня вполне нормальные жилищные условия, мам. Во всяком случае не ниже стандартной планки.

— Хорошо, моя девочка. Я сама стану судьей во всем этом деле. Джон высказал идею, что было бы лучше всего, если бы мы с тобой вдвоем приехали в твое жилище и беспристрастно оценили его достоинства, а вернее недостатки…

Одри была возбуждена и возмущена до предела. Но она изо всех сил сдерживалась ради матери. Сдерживалась даже тогда, когда Джон привез их обеих в жалкую «тюремную камеру», чтобы ее мать убедилась в его правоте. Разумеется, она убедилась. И только после того, как утомленная впечатлениями мать улеглась в одной из комнат для гостей, Одри смогла излить свою накопившуюся злость на Джона.

— Ты… ты… крыса! — негодующе бросила она ему, когда они столкнулись вновь на кухне.

— Тебе кофе? Или чего-нибудь покрепче на ночь?

— Не напоминай мне о кофе или о рюмке спиртного перед сном! Думаешь меня этим смягчить? — Девушка метала в него взгляды-молнии. — Как ты вообще осмелился привезти сюда мою мать только для того, чтобы использовать ее с выгодой для себя?

— Сядь. Боюсь, ты готова того и гляди взорваться, — сказал Джон и придвинул ей стул от кухонного гарнитура. — Возьми себя в руки и давай попробуем поговорить обо всем как двое взрослых людей. — Он поднял бокал портвейна и отпил из него маленький глоток. — Конечно, ты не захочешь выпить со мной бокал вина? Ведь ты, оказывается, трезвенница!

— Я чокнусь с тобой бокалом портвейна, — процедила она сквозь зубы, — но при условии, что после этого ты позволишь мне опрокинуть его на твою хитроумную голову.

— Ты ведешь себя, как ребенок, — сказал он, наливая ей вино. — Твоя мать полностью разделяет мою точку зрения, и разве ты не испытываешь удовлетворение оттого, что она благословила твое проживание в моем доме до тех пор, пока тебе не подвернется более приличное жилье? Разумеется, я посвятил ее во все дела, касающиеся Эллис, и она очень обрадовалась, что ты сможешь теперь находиться больше в семейном кругу, а не прозябать в одиночестве в этой своей дыре.

— В какой дыре я живу и как живу — это не твоего ума дело! Ты не имел права…

— Ты не хочешь принять от меня помощь. М-да. И ты очень нервничаешь из-за этого.

— Нервничаю? С какой стати?

— Не знаю. Возможно, ты думаешь, что твое переселение в мой дом как-то повлияет на наши отношения?

— Я так не думаю.

— Тогда почему бы тебе не пожить у меня пару месяцев, пока ты не найдешь какой-то другой, более подходящий вариант? Твоя свобода никак не будет ограничена. Я не собираюсь воспользоваться твоей добротой… Хотя бы потому, что из-под этой доброты во все стороны торчат ежовые иголки. — Он ухмыльнулся и подытожил: — Словом, наружная дверь моего дома для тебя всегда будет открыта: ты сможешь входить и выходить из нее в любое время, когда тебе заблагорассудится.

— Как тебе удалось уговорить мою мать приехать сюда? Кто тебе дал ее адрес?

— Отвечаю на второй вопрос: адрес твоих ближайших родственников зафиксированный в личном деле мисс Одри Эрроусмит. Что касается первого вопроса, то я просто обратился к здравому смыслу твоей матери и предложил ей заглянуть в Нью-Йорк, навестить дочь и посмотреть, где и как она живет в этом чудеснейшем городе.

— Какая глупость с твоей стороны!

— У миссис Эрроусмит не сложилось такого мнения.

— Возможно, только потому что она уже страдает старческим слабоумием!

— Твоя мама вполне здравомыслящая женщина. И она сочла меня умным и очень ответственным человеком… о чем и высказывалась, если мне не изменяет память, неоднократно.

После этих слов Джона, вызвавших в ней неимоверное раздражение, Одри всерьез задумалась о том, как она сможет хотя бы неделю прожить с ним под одной крышей и не сойти с ума.

И тем не менее ей придется переехать к нему. Потому что в сложившейся ситуации у нее не было другого выхода.

Ее мать после посещения обиталища дочери была просто в ужасе. Она никогда не предполагала, что жилищные условия в Нью-Йорке могут оказаться такими плохими, даже хуже, чем в Оуэн-Саунде.

— Что ж… — Одри глубоко задумалась, потом повернулась к Джону и медленно произнесла: — Я перееду к тебе, но… но хочу, чтобы после переселения соблюдались несколько моих условий. Во-первых, ты не должен будешь использовать меня в качестве домашней секретарши, если тебе понадобится: что-то перепечатать, до кого-то дозвониться и так далее. Во-вторых, я не хочу, чтобы кто-то подглядывал через мое плечо и интересовался, чем я занимаюсь. В-третьих, я не намерена фиксировать время своего ухода и возвращения в этот дом и спрашивать у кого-то разрешение, можно ли мне сходить подышать свежим воздухом. Да, и в-четвертых, я должна выплачивать тебе какую-то сумму за аренду помещения.

— Никакой арендной платы! — категорическим тоном отверг Джон предложение Одри и, взглянув на ее опустевший бокал, добавил: — М-да. Если учесть, что ты закоренелая трезвенница, то тебе удалось управиться с бокалом портвейна просто в рекордное время! Подлить еще вина? — Он ехидно усмехнулся. — Неужели ты действительно блюла сухой закон, когда жила в Канаде?

— Конечно, нет. Просто я… не пила спиртное в доме, на глазах у матери.

— А какие еще из своих маленьких секретов ты держишь втайне от матери?

Одри вдруг поймала себя на мысли, что ей с трудом приходится сдерживать себя, чтобы не стукнуть этого человека по голове.

— Я имею в виду, например, известно ли ей о том, какой бесшабашный и безответственный образ жизни ты ведешь в этом городе?

— Никакой бесшабашный и безответственный образ жизни я нигде не веду! — отрезала она. — И хватит вмешиваться в мою жизнь!

— Ты права. — Он встал и пощупал мышцы на обеих руках. — Кто я собственно такой, чтобы вмешиваться в твою жизнь? Просто навязчивый старик, сующий нос в чужие дела.

— Вот именно, — сладким голоском пропела она и кивнула в знак согласия с его мнением. — Не представляю, что может быть на свете хуже навязчивого старика, сующего нос в чужие дела? — Джон нахмурился, но не проронил ни слова, а лицо Одри осветилось лукавой улыбкой. — Мне сдается, когда человек стареет, его возможности как-то занимать других людей и развлекаться самому заметно слабеют, и в конце концов у него остается лишь один способ делать это — путем вмешательства в чужую жизнь.

— В твоих суждениях есть доля истины, — согласился он с ней и добавил: — Кстати, чуть не забыл напомнить тебе. Я сказал твоей маме, что ты берешь два дня отгулов на переселение и на показ ей основных достопримечательностей Нью-Йорка. Можешь не благодарить.

И прежде чем ее хорошо проперченный словесный залп достиг слуха мужчины, его и след простыл.

— Я просто диву даюсь, мама, как ты смогла поверить во всем Джону и позволить ему так легко обвести себя вокруг пальца? — возмущалась два дня спустя Одри, когда они с матерью сидели в зале нью-йоркского аэропорта перед вылетом канадского рейса на Торонто.

Отъезд миссис Эрроусмит был обставлен как нельзя более красочно: билет первого класса, букеты цветов…

— Не будь такой глупой, дочка. Твоему работодателю вовсе не удалось обвести меня вокруг пальца! — Твердые слова канадской провинциалки встряхнули Одри, и она сразу навострила уши. — Джон решил взять тебя под свое крыло, и я должна тебе сказать, что этот человек с первого взгляда вызвал у меня доверие.

— Но почему? — вскрикнула молодая девушка. — Почему?

— Потому что он относится к вымирающему поколению истинных джентльменов, моя дорогая девочка.

— Он становится истинным джентльменом, когда это ему выгодно!

— А Эллис — такая маленькая очаровашка! И я вижу, как она тянется к тебе. — Миссис Эрроусмит ласково улыбнулась дочери. — У тебя всегда был дар общения с малышами. Тебе не повредит пожить какое-то время в этом доме, доченька. По крайней мере ты сможешь нормально питаться и подкопишь деньги на новое жилье.

— Но ведь ты же знаешь, что я никогда не смогу снять дом, подобный дому Моррисонов. Я располагаю лишь скудными финансовыми возможностями…

Время шло, и Одри могла убедиться, что Джон был верен своему слову. Алберта по-прежнему забирала Эллис из школы. В самый первый вечер появления Одри в доме Моррисонов Алберта спросила ее, когда та будет заниматься с девочкой, чтобы им согласовать график «посиделок». Но Одри с этого момента отказалась считать время, которое она проводила с Эллис, «рабочими часами» за дополнительную оплату.

Столь же твердо она отказывалась и от предложений Джона подбрасывать ее по утрам в машине на работу. А он, в свою очередь, так же твердо повторял эти предложения каждое утро. Обычно он отъезжал от дома минут без десяти семь, но извещал ее об отъезде заранее, примерно за час до включения двигателя, так чтобы она успела полностью собраться.

В офисе поведение босса полностью соответствовало всем канонам профессиональной этики. Как бы долго ни затягивался рабочий день, он никогда не переступал порог частной территории своей секретарши.

А она и впредь не намеревалась допускать его вторжения в свою частную жизнь.

В общей сутолоке жизни Одри чуть не забыла о рождественском спектакле с участием Эллис. О нем напомнила ей сама девочка перед уходом в школу утром того дня, когда должно было состояться представление.

— Надеюсь, ты не забыл, что сегодня после обеда у твоей дочери состоится важное мероприятие? — сказала она Джону в этот же день уже на работе. — Школьный спектакль с ее участием. Думаю, она очень расстроится, если ты не придешь на него. Я специально не внесла в твой рабочий график после часа тридцати никаких встреч и совещаний… Мы должны выехать домой не позже трех, чтобы успеть переодеться.

Они приехали домой как раз в то время, которое было рассчитано Одри, и успели без спешки переодеться. Она надела темно-зеленую юбку, пушистый свитер цвета морской волны и высокие коричневые сапоги — вещи, которые ей удалось приобрести уже после того, как она стала личной секретаршей Джона. Тщательно расчесав волосы, Одри закрепила их с обеих сторон черепаховыми заколками и испытала огромное удовлетворение, когда услышала искренний комплимент мужчины:

— Ты выглядишь блестяще!

Блестяще прошел и спектакль. Эллис безукоризненно прочитала наизусть текст своей героини, а мальчики и девочки, переодевшиеся в животных и деревья, тоже прекрасно справились со своими ролями.

После представления Джон, Одри и Эллис заглянули в кафе и быстренько перекусили. Когда возвращались в такси домой, новоиспеченная актриса безостановочно тараторила обо всем подряд, и ее няня всем нутром чувствовала, что девочка испытывала глубокую радость прежде всего оттого, что на спектакль пришел отец.

Когда они добрались до дома и Эллис улеглась спать, Джон с Одри уединились на кухне, вскипятили кофе и предались воспоминаниям о прошлом. Такое вдруг пришло настроение. Одри неожиданно упомянула жену Джона. И тут же подумала о том, что он, скорее всего, не станет говорить о ней. Но Джон стал рассказывать о своей покойной жене самым подробнейшим образом, начав с того, что когда они увидели друг друга в первый раз, то сразу почувствовали взаимную симпатию.

— Но трудно сказать, — сказал он, — переросла ли в конце концов наша юношеская влюбленность в нечто большее?.. Уверяю тебя, что обычно я не утомляю знакомых подробностями о своей частной жизни, но сейчас… Одним словом, у нас закрутилось все очень быстро, и не прошло года, как Луиза забеременела. Теперь, оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: так ли хорошо мы знали друг друга, чтобы пожениться?

— Почему тебя мучает сейчас этот вопрос?

— Она просто обезумела, когда узнала, что забеременела, — сказал Джон. — Беременность не входила в планы наших отношений, и она просто пришла в ужас оттого, что пора вечеринок в ее жизни закончилась. Ее также привели в отчаяние изменения в физических очертаниях тела. Я всегда полагал, что состояние беременности вызывает у женщин положительные эмоции.

— Вероятно, не у всех. У меня такое состояние наверняка вызвало бы положительный рефлекс. — Одри мечтательно улыбнулась. — Я представляю, как это может быть чудесно — ощущать внутри себя живой плод и ждать, когда он выйдет наружу…

— Именно таким я и предполагал твое отношение к беременности…

За окном подул ветер, и они услышали хрупкое шуршание сухих листьев.

— В тебе все еще остается что-то от девочки, и в то же время ты уже совсем взрослая девушка…

— Девочка и одновременно девушка? Что это значит? — спросила Одри и расхохоталась.

— Иными словами, ты… очень сексуальна.

Сексуальна. И очень.

И это произнес мужчина, сидящий напротив нее за столом. Так близко… Их лица разделяли всего несколько дюймов. Она закрыла глаза и слегка потянулась к нему, чтобы их губы могли слиться в трепетном поцелуе.

8

Этого момента Одри ждала много месяцев. И он, их первый поцелуй, пришел к ней, как взрыв бомбы замедленного действия. Тихий, затяжной, засасывающий… Язык Джона ласково, нежно проникал в ждущие глубины ее приоткрытого рта, а она все безумнее млела и все сильнее прижималась к нему всем телом. И вдруг их объятие прервалось, губы разъединились, он отпрянул от нее… Одри бросило в дрожь.

Как он мог остановиться? Она открыла глаза и увидела, что он не мигая смотрит на нее.

— Что? В чем дело? Что произошло? — пролепетала она.

Он осторожно прикоснулся одним пальцем к ее губам и сказал:

— Нам надо поговорить об этом.

Поговорить? Разве в такие минуты можно о чем-то говорить?

— Но зачем? — вскрикнула она. — Зачем надо говорить об этом?

Он уселся на стул и заложил руки за голову.

— Послушай. — Одри готова была расплакаться, она едва-едва сдерживала себя. — Если ты не хочешь… если я не возбуждаю тебя, тогда какой смысл?..

Если бы он действительно хотел ее так же, как хотела она его, ему вряд ли взбрело бы в голову прервать их первый поцелуй и заговорить о необходимости какой-то беседы на любовно-сексуальную тему.

Она встала, и он спокойно сказал:

— Сядь, Одри.

— А если я не сяду? — бросила она ему в ответ и настолько сильно вцепилась в край стола, что ее пальцы побелели. — Что ты тогда сделаешь со мной? Снова усадишь меня за кухонный стол и начнешь орать на меня?

— Именно это я и сделаю!

Девушка рванулась в другой конец кухни, подальше от этого невыносимого человека. И вдруг застыла на месте. Ее неожиданно поразила мысль о том, что чувства, которые она испытывает к Джону Моррисону, несравнимы с теми, что обуревали ее, когда она встречалась с Виктором Блэквудом. То, что она ощущала сейчас по отношению к Джону, было гораздо сильнее, глубже и естественнее, потому что она… Господи, да она по-настоящему влюбилась в него!

В ее горле застрял комок. Зеленые глаза жадно уставились на мужчину, который вызывал в ней дикое, нестерпимое желание оказаться с ним в постели. Даже вопреки ее твердым намерениям вступить в сексуальные отношения только после законного брака.

Она была так ошеломлена этим открытием, что даже не сразу заметила, что Джон вплотную приблизился к ней. Одри стояла как вкопанная, осознавая, что любая попытка физического противодействия с ее стороны обречена на провал.

— Ну давай, говори же, если хочешь что-то сказать мне! — услышал он ее твердый голос.

— Но только не здесь.

— Почему? Какая разница, где говорить?

— Лучше в гостиной.

Он не дал Одри времени для ответа и увлек ее за собой.

В гостиной было темно, но Джон не стал включать верхний свет и, не отпуская ее руки, зажег лишь настольную лампу. Затем усадил девушку на диван и сел рядом, разжав наконец руку, которая удерживала это строптивое создание. Теперь ей ничто не помешает в любой момент покинуть гостиную. Если захочется.

— Почему бы нам просто не забыть о том, что только что произошло? — предложила Одри и уставилась на пламя, полыхавшее в камине.

— А какой нам смысл забывать об этом?

— Мы оба взрослые люди, а взрослые должны быть в состоянии справляться со своими ошибками.

— Ты полагаешь, — сухо заметил Джон, — что я считаю это ошибкой?

— А разве нет? — Одри резко повернулась к нему и уставилась ему в глаза. — Тогда почему ты остановился на полпути? — Она зло рассмеялась и саркастическим тоном добавила: — Ты хорошо знаешь, как убивать страсть.

— Неужели? Судя по моим ощущениям, моя страсть еще жива и даже очень.

— Этому трудно поверить.

— Тогда убедись в этом сама, — сказал он и, взяв руку Одри, неожиданно приложил ее к своему животу.

Твердое, длинное вздутие под элегантными брюками убедило ее в верности его слов. Мужчина находился в состоянии наивысшего возбуждения. Одри бросило в жар, по телу побежали сладостные мурашки, когда она услышала его слова:

— Ты хочешь заняться со мной любовью, не правда ли, мой дорогой рыжик? Я чувствую это. Знаю. И мне тоже хочется заняться с тобой любовью. Но если мы поддадимся порыву и совершим это только один раз, мне будет недостаточно. Я хочу испытать с тобой наслаждение тысячу раз!

Откровенные слова мужчины внесли полную сумятицу в ее мысли, и Одри с трудом удалось сосредоточиться, чтобы уловить смысл его рассуждений.

— Ты хочешь сказать, что намерен вступить со мной в любовную связь? — прошептала Одри.

— Не просто в любовную связь. Я хочу, чтобы нас соединили гораздо более тесные узы.

На секунду она подумала о браке с Джоном Моррисоном, и вмиг ее охватило беспредельное ликование. Делить с ним недели, месяцы, многие годы любви, иметь от него детей и каждую минуту с наслаждением осознавать, что они, как два дерева, чьи корни переплелись навеки, никогда уже не расстанутся до конца жизни — о каком другом еще счастье она могла мечтать?

— Я хочу, чтобы мы стали любовниками, — сказал он.

— Любовниками? И на какой же срок?

— На этот вопрос я не могу ответить с ходу, Одри. — Он говорил тихим, ласковым голосом. — Я не могу и не хочу давать тебе скоропалительные обещания о семейном благополучии и счастье на всю жизнь, да и ты сама вряд ли согласилась бы принять их безоговорочно.

После этих слов ликование мгновенно погасло в ней, и на смену ему пришло совсем иное состояние души — сокрушительное разочарование и полная опустошенность. Она закрыла глаза и безучастным голосом произнесла:

— Да, да, да…

— С чем ты соглашаешься? С тем, что не можешь принять мои обещания?

— Я согласна стать твоей любовницей.

Потому что люблю тебя, добавил ее внутренний голос. Одри боялась произнести эти слова вслух, но они передавали именно то чувство, которое она вот уже несколько месяцев испытывала к этому человеку.

Джон улыбнулся и нежно провел рукой по ее волосам. Девушка тоже улыбнулась и щекой прижалась к его ладони.

— Милая, ты уверена, что действительно согласна?

— Абсолютно уверена.

Она потянулась к нему и коснулась губами его губ. Языки мужчины и женщины встретились, и когда ее рука осторожно легла на твердое вздутие между его ног, она сразу ощутила под ладонью прилив тепла и рывок пульса. Затем их губы разъединились, и его язык заскользил по ее шее, подбородку, прикоснулся к мочке уха…

— Одри, какие ласки мужчины тебе нравятся больше всего? — спросил он ее глубоким, сиплым голосом.

— Даже не знаю… Мне трудно судить, — прошептала она. — Но то, что сейчас делаешь ты, доставляет мне… удовольствие.

— Просто удовольствие? — Джон мягко рассмеялся над самым ухом девушки, так что она ощутила его дыхание, вызвавшее трепет во всем ее теле.

— Ну, может быть, даже… наслаждение. Это слово подходит больше?

— Возможно… — сказал он, и его рука, скользнув под джемпер Одри, нащупала застежку ее лифчика.

Затем мужские пальцы пробежали по ее напрягшейся груди, коснулись плоского живота и на секунду замерли у пояса юбки; потом, вынырнув из-под джемпера, они продолжили обследование ее трепещущего тела, но уже под юбкой, скользнув по бедру и упершись кончиками ногтей в край тоненьких трусиков.

— А теперь, — прошептал он, — я хочу, чтобы ты сама разделась передо мной. Но только… Я прошу тебя, сделай это очень медленно, так чтобы мои глаза могли насладиться каждым дюймом твоей прелестной фигуры.

Одри поднялась с дивана и в негодовании уставилась на Джона. Неужели ее босс действительно хотел увидеть свою секретаршу голой, хотел, чтобы она лично для него исполнила стриптиз? И вдруг, вместо нарастающего негодования, она ни с того ни с сего ощутила в себе прилив буйного эротического желания и восторга. Медленно девушка стянула через голову джемпер и бросила его на пол, затем с такой же неторопливостью расстегнула на юбке молнию и небрежно отшвырнула одежду в сторону. Потом расшнуровала сапоги и тоже освободилась от них. Ни перед кем еще никогда она не устраивала такой сцены, какую сейчас наблюдал Джон. Она никогда не раздевалась перед мужчиной и не могла даже представить себе, что способна на это…

Подобно тому, как стремительные потоки лавы сметают все на своем пути, так и возбуждение, все сильнее охватывавшее Одри, безжалостно сокрушало внутри нее последние сдерживающие барьеры стыда и скромности. Стянув с себя колготки, она повернулась к Джону, и их взгляды скрестились, как пронизывающие насквозь шпаги. На ней теперь ничего не оставалось, кроме кружевного бюстгальтера телесного цвета и полупрозрачных трусиков. Заложив за спину руки, девушка расстегнула застежки лифчика, и он упал на скомканную юбку и колготки. Тут же Одри, повинуясь неосознанному инстинкту стыдливости, хотела было прикрыть голые груди руками, однако выражение дикого сексуального желания и восхищения в глазах мужчины настолько подхлестнуло ее возбуждение, что она направилась прямо к нему, а он усадил ее к себе на колени, так что торчащие соски оказались на уровне его рта.

Затаив дыхание, девушка обняла его за шею и стала с любопытством и восхищением наблюдать, как он принялся целовать ее соски — сначала у одной груди, потом у другой. По мере того, как упругий кончик его влажного языка все сильнее и все быстрее описывал круги у основания сосков, возбуждение Одри росло, становилось все более и более нестерпимым, и ей казалось, будто она куда-то улетает.

— Не волнуйся, милая, я все сделаю так, чтобы тебе было приятно, хорошо и не больно…

На смену языку стали приходить зубы: иногда он начинал осторожно, нежно покусывать ее соски, отчего они твердели и разбухали еще больше. Между тем одной рукой Джон не переставал поглаживать ее живот, а через несколько минут его пальцы скользнули внутрь трусиков, мягко коснулись густоволосого холмика между ее бедер и стали нежно поглаживать его сверху вниз и снизу вверх. У Одри на мгновенье перехватило дыхание, она вся задрожала и сама начала тереться о мужскую ладонь своим увлажнившимся бугорком Венеры. Ее голова откинулась назад, губы приоткрылись, из горла стали непроизвольно вырываться страстные стоны и нечленораздельный шепот.

— Тебе нравится, как я трогаю тебя там, мое сокровище? — как сквозь сон услышала она его низкий, чувственный голос. — Я знаю, что нравится. Потому что ты вся мокрая в этом местечке…

Осторожно высвободившись из объятий Одри, Джон поднялся с дивана, бережно положил ее на спину и начал раздеваться. Возбужденная, она смотрела на него во все глаза. Когда он повернулся к ней уже совершенно голый, в ее воспаленном мозгу мелькнула мысль, что этот мужчина выглядит именно так, как она его уже столько раз представляла себе, особенно по ночам: широкие плечи, узкие бедра и талия, играющие мышцы… Но из всех аспектов атлетической фигуры Джона лишь один приковал к себе жадный взгляд Одри — его мужское достоинство, гордо вздыбившееся из смоляных паховых зарослей. Ей было отчетливо видно, как огромный напрягшийся член, бесстыдно уставившись на нее, неутомимо пульсировал и вожделенно ждал. И Одри не выдержала и сделала встречный жест: ее рука вытянулась вперед, и когда пальцы свились в гибкое кольцо вокруг твердого стебля, она почувствовала легкое движение этого стебля вперед и назад, и ее рука начала нежно массировать мужскую плоть.

В следующую минуту девушка уже сидела на диване лицом к мужчине, обе его ладони мягко легли на ее голову чуть выше затылка, и она, повинуясь беззвучному приказу своего босса, медленно взяла его член в рот.

— Да, моя дорогая, именно так. Да… так… да!

Возвратно-поступательное движение твердого стебля не прекращалось ни на секунду, и мужчина регулировал его ритм, продолжая удерживать ладони на голове Одри. Неожиданно его тело напряглось, судорожно дернулось, но он сумел вовремя набросить узду на порыв древнейшего инстинкта человечества и, когда критический момент миновал, заглянул в глаза Одри и с улыбкой спросил:

— Где же ты научилась этому?

Девушка тоже улыбнулась, но в ответ не проронила ни слова и в соблазнительной позе разлеглась на широком диване. Он стянул с нее трусики и, продолжая стоять, жадно воззрился на ее ничем теперь не прикрытую наготу. Его взгляд будто ощупывал, буравил, обжигал всю ее, и она неосознанно начала раздвигать ноги, чтобы он мог увидеть влажно-розовые лепестки ее женственности и, может быть, даже уловить их дразнящий аромат.

В течение нескольких минут они молча пожирали друг друга совершенно теперь бесстыдными глазами, и, когда женщине стало уже невмоготу бороться с необузданной похотью, мужчина опустился на колени между ее ногами, раздвинул их еще шире и прошептал:

— Ты попробовала меня на вкус. А теперь попробую тебя я.

Склонившись над ней, он нащупал кончиком языка ее клитор и начал нежно массировать его, делая то круговые, то вдавливающие движения. Не прошло и минуты, как девушка издала гортанный стон и стала изгибаться под ним, то приподнимая, то опять опуская бедра. Ее пальцы судорожно ворошили его волосы, царапали плечи и спину, грубо хватали за ягодицы.

И вот долгожданный момент для Одри настал. Джон вошел в нее так нежно и ласково, что она абсолютно не почувствовала ни только никакой боли, но даже легкого дискомфорта. Ее тело было целиком и полностью подготовлено к принятию именно этого мужчины, чьи движения внутри нее оказались настолько энергичными и глубокими, а их ритм настолько сладостным и захватывающим, что уже через десять минут после старта их сладостной гонки ее охватил неописуемый, восторженный оргазм, который длился, казалось, целую вечность.

Потом они долго лежали, не говоря друг другу ни слова. Ее тело все еще дышало жаром, будто она действительно участвовала в каких-то умопомрачительных гонках, и теперь он тихонечко, ласково поглаживал ее по бокам и бедрам, как гладит гордый хозяин свою обессилевшую, но победившую на бегах лошадь.

Они отдохнули, и сладострастные желания вновь начали разгораться в их соприкасающихся телах. Тогда Джон обхватил Одри сзади за бедра и потянул ее на себя. Мгновенно разгадав желание мужчины, она с готовностью встала на четвереньки и раздвинув бедра, раскрылась перед ним так, что он мог теперь жадно вдыхать дразнящий мускусный аромат, который источала ее долина любви. Одри не хотела ничего упустить из этой восхитительной игры и она опустила голову, чтобы видеть, как он высунул язык и принялся раздвигать им кудрявые заросли на бугорке Венеры. Когда кончик языка нащупал спуск в долину, к нему присоединился указательный палец, и мужчина ввел оба эти живых инструмента так стремительно и так глубоко, что от неожиданности и сладострастного ощущения Одри вскрикнула. Но это не остановило ни язык, ни палец: в убыстряющемся ритме они продолжали поочередно то входить, то выходить из долины мускусного аромата, и не прошло и пяти минут, как спина Одри изогнулась дугой, ноги лихорадочно задрожали, глаза закрылись — и ее тело судорожно затряслось во втором оргазме, таком же обильном и безудержном, каким был первый.

Правда, на этот раз она распласталась рядом с Джоном порядком опустошенной. Но это была потрясающая опустошенность. Ее голову не тревожили, не баламутили никакие дурные мысли, и, возможно, она бы заснула, если бы над ее ухом не раздался бесконечно нежный голос:

— Полагаю, нам пора и поспать, — прошептал Джон.

— Как? Уже? — Она сладко потянулась.

— Но только в моей постели.

— А как же Эллис?

— Давно уже спит без задних ног и видит сладкие сны. Я твой босс, и ты обязана выполнять мои указания.

Она захихикала и тихо отчеканила:

— Слушаюсь, сэр!

В темноте они подобрали с пола разбросанные вещи и, взявшись за руки, бесшумно побежали по ковру к его спальне.

Никогда еще в своей жизни Одри не ощущала себя такой цельной, монолитной натурой, как в этот вечер. В ней бурлила огромная, беспредельная радость, и, казалось, уже ничто не могло погасить, раздавить ее. Даже мысль о том, что она стала сегодня всего-навсего любовницей своего босса и что их не связывали никакие обязательства, не могла отнять у нее это счастливое переживание, внезапно ворвавшееся в ее жизнь.

— У тебя с собой нет каких-нибудь… — Он не закончил вопроса, потому что как раз в этот момент они вошли в спальню и им надо было сложить на диване принесенную одежду.

— Каких-нибудь — чего? — спросила Одри.

— Каких-нибудь противозачаточных средств.

У нее таких средств не было, но она достаточно хорошо знала биологическое функционирование своего организма, чтобы быть почти полностью уверенной, по крайней мере сегодня, в отсутствии шансов забеременеть.

— В моем цикле сейчас идут безопасные дни, — ответила она. — А почему ты спросил об этом? По-твоему, я должна постоянно глотать противозачаточные пилюли?

Он обнял ее и сказал:

— Это наша обоюдная ответственность, и если тебе не хочется глотать таблетки, тогда я сам приму необходимые меры предосторожности.

Одри закрыла глаза и улыбнулась. Да разве она могла не влюбиться в этого человека, так заботившегося о ее спокойствии, стремившегося оградить ее от любых неприятностей?

Джон подвел ее к своей широкой двуспальной кровати, они нырнули под пуховое одеяло, и маленькая девушка сразу угнездилась под мышкой мужчины, закинув на него одну ногу, так чтобы в ее долину любви шло тепло от его большого, сильного тела.

— Я всегда и во всем стараюсь быть осторожным, — задумчиво произнес он. — Лучше самому управлять ситуацией, чтобы потом она не управляла тобой…

Три недели спустя, в один из обычных рабочих дней, когда Одри сидела за своим секретарским столом и разбирала бумаги, ей в голову вдруг пришла мысль о том, что им с Джоном становится все труднее скрывать свои отношения от коллег по работе. Никто не затрагивал в разговорах эту щекотливую тему, но она была уверена, что все заметили появившуюся разницу в их поведении по отношению друг к другу. К примеру, ни от кого не могло укрыться, что босс стал появляться в общей столовой всякий раз, когда дела не заставляли его покидать здание во время обеденного перерыва. Отмечено было и то обстоятельство, что вместо того, чтобы обедать за отдельным столом где-нибудь в сторонке, как он делал раньше, теперь Джон всегда подсаживался к своей секретарше и при этом не замечал, что вокруг них сразу воцарялось молчание, хотя до его появления над соседними столами висел неуемный гвалт.

— Люди могут подумать Бог знает что о нас, — сказала ему Одри еще неделю назад, когда они остались одни в офисе. — Ты никогда так часто не обедал в столовой раньше. И никогда так запросто не подсаживался ко мне. Ведь большинство людей не лишено смекалки, и каждый догадается, что если к двум прибавить два, получится четыре.

— Я просто ответственно отношусь к своим обязанностям руководителя, и меня интересует все, что творится на первом этаже офиса и даже в столовой, — успокоил он ее, и на этом их дискуссия тогда закончилась.

А сегодня, когда она с утра зашла к нему в кабинет с ритуальной чашкой очень крепкого черного кофе, он произнес одно слово:

— Рождество.

Одри уже привыкла к тому, что Джон начинал с ней любую неделовую беседу без всяких предисловий.

— Осталось две недели. — Она уселась в кресло напротив него и почувствовала, как по коже побежали мурашки, когда он бросил на нее пытливый взгляд из-под длинных черных ресниц.

— Я хочу, чтобы ты осталась здесь со мной. С нами.

— Не могу. Мать устроит скандал.

— Мы могли бы куда-нибудь махнуть. В какое-нибудь жаркое местечко. Например, провести пару недель на Багамах. Чем плохо? Там можно было бы каждую ночь заниматься любовью прямо на пляже.

— Прямо на пляже? — Ее щеки вспыхнули, а он оттолкнулся в своем вращающемся кресле от рабочего стола и похлопывающим жестом руки пригласил ее к себе на колени.

— Клянусь, ты никогда еще не любила в позе наездницы на песчаном ложе…

— Ты же знаешь, что нет.

— Подойди ближе, и мы испробуем эту позу сидя…

— Мы не можем… только не здесь, Джон… не в офисе… Вдруг кто-то…

Это была еще одна из его причуд, к которой она уже успела привыкнуть. Со стороны, особенно в первые недели их знакомства Джон производил впечатление очень воспитанного, сдержанного человека. Но это только со стороны, на публике. В постели же он сбрасывал с себя эту мантию благопристойности и превращался в необузданного и невероятно изобретательного любовника.

— Дорогая, ты излишне беспокоишься и боишься, — сказал босс и нетерпеливо поманил секретаршу пальцем. — Ты закрыла наружную дверь?

— Да, но… — Одри пугливо оглянулась на дверь, затем послушно встала и подошла к вращающемуся креслу мужчины, который тут же сильным рывком усадил ее к себе на колени.

— Никаких «но», детка! Неужели ты не видишь, как я возбуждаюсь от тебя? Стоит тебе появиться перед моими глазами, как у меня тут же возникает желание обладать тобой. Я поражаюсь самому себе: как мне еще удается справляться со своими должностными обязанностями, если ты находишься в соседней комнате всего в нескольких футах от меня? — Джон расстегнул ее модную блузку и застонал, когда не обнаружил под ней бюстгальтера. — Ты не одела его специально ради меня? — спросил он и начал, задыхаясь от желания, щупать, мять обе белоснежные груди и поочередно облизывать и глубоко всасывать то один, то другой сосок, в то время как Одри ласково ерошила его черные волосы.

— Мои лифчики, кажется, стали малы мне, — прерывисто дыша, сказала она.

— Неплохо. Тогда выбрось их все до одного. М-м-м… Твои соски, кажется, тоже увеличились в размере. Может быть, с ними, как и с самими грудями, происходит то же, что и с мышцами: чем больше тренировок и упражнений, тем сильнее они набухают, вытягиваются, растут. А ведь я люблю упражняться с твоими грудями… М-м-м… Пусть они растут еще больше! — Эти слова Джона, а также то, что он продолжал вытворять с ее грудями и сосками, настолько возбудили Одри, что она начала активно ерзать у него на коленях. — А ведь всего несколько минут назад ты так боялась, что кто-то застанет нас здесь на месте сексуального преступления, — горячо зашептал он ей на ухо. — И как же легко и быстро ты отделалась от своих предрассудков, леди! Да ты просто умница…

Вдруг его руки оторвались от ее грудей и потянулись к столу. Достав из выдвижного ящика презерватив, мужчина слегка отодвинул от себя распаленную женщину и, расстегнув молнию брюк, надел его на своего испытанного друга, который уже, как часовой, стоял по стойке смирно и нетерпеливо ждал начала атаки.

Джон был верен своему слову. После той ночи, когда они впервые познали друг друга в постели, причем познали не предохраняясь, он никогда не подвергал ее риску нежелательной беременности. Никакого секса без предохранительных мер — это стало для него неписаным законом в их интимных отношениях…

Хотя вздыбившийся дружище Джона был готов к жаркой схватке, хозяин не сразу повел его в атаку. Сначала он задрал юбку любовницы, приспустил ее трусики и провел горячим языком по кудрявым зарослям, нащупывая место, где смыкались набухшие и жаждущие губки. Затем его язык одним скользящим движением вошел в знакомую долину любви и занялся тщательным обследованием всех ее уголков, бугорков и ямочек, уделяя особое внимание клитору — чувствительному бутону, произраставшему в самой верхней части долины. Одри, давно привыкшая к неутомимому и изобретательному языку любовника, все равно каждый раз возбуждалась от движений этого органа с какой-то новой, все более необузданной, непостижимой страстью. Так было и на этот раз. Она едва сдерживала себя, чтобы не закричать от обуявшего ее вожделения. Ее сдерживала мысль о том, что они занимались сейчас любовью не у себя в спальне, а в офисе «Моррисон энд кампани».

Но, сдерживая свой голос, Одри была уже не в состоянии удерживать в узде разбушевавшуюся в ней похоть. Она потянулась к расстегнутой ширинке мужчины и нетерпеливо вставила его меч в свои ножны. Джон властно обхватил ее напрягшиеся ягодицы, и между ними завязалась самая желанная, самая сладостная битва на земле.

Вследствие безудержного и необоримого натиска с обеих сторон победа страстных любовников, которые с каждой интимной встречей все больше привыкали и все искуснее подлаживались друг к другу, и на этот раз оказалась обоюдной. В счастливом изнеможении Одри закрыла глаза, положила голову на плечо Джона и прощебетала ему в самое ухо:

— На этом, я полагаю, кофейная пауза в рабочем кабинете мистера Моррисона закончилась?

— О Боже, я все больше и больше убеждаюсь, что моя подкованная во всех отношениях секретарша в конце концов совсем развратит меня всеми этими штучками. — Он обнял ее за талию и нежно поцеловал в губы. — Дорогая, должен тебе сообщить, что в тебе почти ничего не осталось пуританского.

— В этом ты должен винить себя сам. Я была лишь сообразительной куклой в руках мастера.

— Если ты все-таки намерена покинуть меня на рождественские праздники, — ласково произнес он и крепче прижал ее к себе, — тогда по крайней мере постарайся вернуться как можно скорее.

— По всем действующим инструкциям нашей компании, сэр, сейчас я имею право взять двухнедельный отпуск…

— Ты уверена? А я сомневаюсь.

— Э-э… я подумаю, сэр.

— Учти, я буду ждать ежедневных телефонных звонков.

— А если их не будет? — Она уже успела вернуться в кресло напротив его стола и теперь уставилась на босса хитрыми смеющимися глазами. — Что тогда, сэр?

— Тогда в один из дней ты, возможно, столкнешься в дверях родительского дома с непрошеным и сексуально озабоченным гостем…

Джон улыбнулся уголком рта и взял с полки одну из деловых папок, давая тем самым понять секретарше, что их беседа закончена.

Три дня спустя Одри вдруг почувствовала, что с ней что-то произошло. Впервые в жизни у нее сорвался график месячных. В положенные дни менструация просто не наступила.

Только однажды они испытали блаженство интимной близости, не предохраняясь. Это было в тот первый вечер, когда они стали любовниками. И, по ее расчетам, она находилась тогда еще не в фертильном периоде. Во все последующие ночи в течение нескольких недель они предавались самому сладостному пороку человечества, аккуратно соблюдая противозачаточную гигиену и не подозревая, что нежеланная беременность стала частью их близких отношений с самого начала.

Но, может быть, еще ничего и не произошло? Может быть, случилась самая обыкновенная задержка по тем или иным банальным причинам и завтра или послезавтра все рассосется само собой?

Когда на нее нахлынули эти тревожные мысли, Джона, слава Богу, в офисе не было — он уехал на какую-то важную деловую встречу и возвратиться до конца рабочего дня не обещал. Воспользовавшись его отсутствием, Одри дозвонилась до Джаннан, у которой был знакомый гинеколог, и объяснила свою ситуацию. Теперь только специалист мог развеять ее сомнения — точно определить, «залетела» она или не «залетела». Подруга обещала немедленно связаться со своим «корифеем по всем женским делам» и сразу перезвонить. И вскоре Джаннан действительно позвонила и сказала, куда ей нужно было подъехать после работы.

С трудом дождавшись пяти часов, Одри привела в порядок свой рабочий стол и тут же выехала к гинекологу. Проведя все необходимые обследования, «корифей» подтвердил ее худшие подозрения: у нее была месячная беременность…

К дому босса девушка подъезжала, объятая ужасом. Какой будет реакция Джона, когда она сообщит ему о случившемся? Наверняка он решит взять всю ответственность на себя. Потому что это был такой тип мужчины. Он может даже предложить ей выйти за него замуж. Но когда она представила, что это будет за брак, вызванный столь необычными обстоятельствами, ей чуть ли не стало дурно… Так или иначе она должна найти выход из положения. Причем найти как можно быстрее. А для этого ей надо напрячь мозги. Однако сейчас сосредоточиться и серьезно о чем-то думать в его доме она была просто не в состоянии. Ей следует куда-то уехать, чтобы не видеть желанного любовника и в спокойной обстановке выработать план разумных действий, прежде чем ставить его перед совершившимся фактом.

Но куда она могла уехать? Разумеется, лучшего места, чем дом матери, в возникшей ситуации для нее не было.

Дверь дома Моррисонов ей открыла Эллис, которая сразу сообщила, что папа задерживается по делам и приедет через час или полтора. Девочка тотчас вернулась к своим домашним заданиям, а Одри поднялась на второй этаж, позвонила Алберте и попросила ее срочно приехать и побыть с Эллис до возвращения Джона. Получив от приходящей няни положительный ответ, девушка спустилась к Эллис и сказала, что по семейным обстоятельствам должна безотлагательно вылететь в Канаду и что к ней минут через пятнадцать-двадцать приедет Алберта.

Выслушав Одри, девочка спросила:

— Вы хорошо себя чувствуете? У вас не очень здоровый вид.

— Нет, со мной все в порядке, Эллис, — пробормотала Одри и, помолчав, добавила: — Я… беспокоюсь за маму. Она… э-э… сломала лодыжку, когда пылесосила в доме. Споткнулась и… упала прямо на пылесос.

Девочка недоуменно уставилась на наставницу, потом спросила:

— Что передать папе?

— Скажи, что я позвоню.

9

Одри лежала на своей кровати и бессмысленным взглядом буравила потолок родительского дома. За последние три дня это стало одним из ее главных занятий. Миссис Эрроусмит больше уже не спрашивала дочь, что с ней случилось, потому что ей надоело слышать заезженный ответ: «Ничего, мама».

Но дочь знала, что за молчанием матери крылась глубокая обеспокоенность. И эта обеспокоенность стала бы еще глубже, если бы мать узнала всю правду, которую скрывала от нее забеременевшая дочь. А если бы ей стало известно, что отцом зачатого ребенка оказался не кто иной, как тот самый доброжелатель ее дочери, который приезжал в Оуэн-Саунд, то он тут же превратился бы для нее из «приятного молодого человека» в чудовище.

Трехдневное бурение потолка ничего не принесло Одри: она по-прежнему не знала, как ей следовало поступить дальше. Просто вернуться в Нью-Йорк не было выходом из положения. Разумеется, ей придется рассказать обо всем Джону, но сделать это надо попозже. Сначала же она должна найти другую работу и какое-то жилье, потому что оставаться под одной крышей с матерью и своим пухнущим животом было просто невозможно. А как только жилье подвернется, тогда можно уже и ошарашить Джона нежданным сюрпризом.

Только вот где она найдет работу? Вряд ли какой-то работодатель может с распростертыми объятиями взять к себе в компанию беременную женщину. Может быть, только какой-то сумасшедший. А это значит, что речь может идти лишь о временной работе. Что, в свою очередь, означало безденежье. А безденежье означало отсутствие независимости… От отчаяния — Одри тяжело вздохнула.

Снизу ее позвала мать, и девушка вяло поднялась с кровати, нехотя подошла к двери и буркнула:

— Сейчас спущусь, ма…

— Не сейчас, а сию минуту! — властно прикрикнула на нее Кассандра Эрроусмит.

Одри слишком хорошо знала свою мать, чтобы не выполнять ее указания беспрекословно. Пересиливая себя, она спустилась по лестнице на первый этаж и направилась в сторону кухни, откуда раздался голос матери. Перед дверью ее встретила хозяйка дома с тазиком, полным теста, в одной руке и со скалкой в другой.

— К тебе пришли, — сказала она.

— Кто? — Было уже семь вечера, и Одри никого не ждала сегодня. Ее друзья и знакомые в Оуэн-Саунде даже не знали о ее приезде. — Ма, ты не можешь сказать им, что я плохо себя чувствую и поэтому…

— Нет, не могу, — отрезала миссис Эрроусмит. — Но я скажу тебе, дочь, о другом. Мне надоело видеть, как ты слоняешься в родном доме, словно тень, и ничего не замечаешь, ничего не видишь вокруг, будто с луны свалилась! Улыбнись и не напускай на себя хмурь, когда зайдешь в кухню. Понятно?

— Да, мам.

Одри натянуто улыбнулась и распахнула дверь. И тут же остолбенела: за видавшим виды кухонным столом сидел Джон! Он пил чай, а к другому концу стола уже подошла ее мать и опять принялась раскатывать сдобное тесто. Ну просто домашняя идиллия! И ее босс в черных джинсах и грубом черном свитере идеально вписывался в эту пасторальную картинку. Сердце Одри забилось, как пойманная белка.

— Может быть, ты все-таки поздороваешься с гостем? — Кассандра оперлась на скалку и бросила на дочь взгляд, отметавший всякие вопросы.

— Э-э… добрый день, — сказала Одри, и ее руки машинально прикрыли живот. — Как дела?

— Прекрасно. — Его низкий голос заставил ее сердце забиться еще сильнее.

— Что привело тебя в Оуэн-Саунд?

— Желание узнать, как поправляется твоя мама.

— Как поправляюсь я? После чего? — недоуменно спросила миссис Эрроусмит.

— Но ведь вы сломали лодыжку, когда споткнулись о пылесос, — членораздельно произнес Джон, не отрывая холодных глаз от покрасневшего лица своей секретарши.

На минуту в кухне воцарилась мертвая тишина.

— Э-э, как видишь, с мамой все в порядке, — с легкой хрипотцой в голосе ответила ему Одри.

— Что здесь происходит? — спросила Кассандра и опять метнула в дочь убийственный взгляд. — Кто придумал эту чушь о переломанной лодыжке и пылесосом?.. Одри, посмотри мне в глаза. Неужели ты солгала?

— В какой-то степени, ма.

— Рыжик, я никогда не поверил бы, что ты способна на вранье, — шепнул ей незваный гость.

— Лучше бы ты не приезжал сюда!

В этот момент в кухню ворвалась ватага подростков во главе с Томми, одним из младших братьев Одри, который сначала с любопытством уставился на Джона, а потом шепотом спросил мать:

— Что за гость у нас сегодня, ма? — И уже обычным голосом добавил: — У моего приятеля Элвиса не заводится их старая телега «форд». Она во дворе…

— Меня зовут Джон Моррисон, — спокойным голосом представился четырнадцатилетнему мальчишке президент «Моррисон энд кампани». — Твоя сестра работает в моей компании.

— Когда она уедет обратно в Нью-Йорк? Одри заняла комнату, которая теперь принадлежит мне…

Трое друзей Томми захихикали и стали о чем-то шушукаться, но их гомон мгновенно оборвался, как только Джон поднялся из-за стола и сообщил им, что хотел бы взглянуть на их старую клячу, на лбу которой написано название самой известной автомобильной компании Америки.

Все четверо подростков тотчас потянулись гуськом из кухни, а пристроившийся к ним в хвост «непрошеный гость» уже на ходу бросил Одри:

— Оставляю тебя наедине с мамой. Может быть, у вас найдется тема для разговора.

— Значит так, — сказала Кассандра Эрроусмит дочери, как только захлопнулась дверь за Джоном, — по его словам, ты исчезла из очаровательного особняка мистера Моррисона без всякого предварительного уведомления, и он приехал сюда, чтобы выяснить, не случилось ли что-нибудь с тобой. Он сказал, что ты ничего не объяснила ему. Разумеется, если не считать этой дурацкой выдумки о пылесосе и моей сломанной ноге… Но, может быть, что-то случилось на самом деле, дочка? А ну-ка присядь и давай поговорим начистоту. Ведь всего неделю назад, когда я говорила с тобой по телефону последний раз, ты была очень веселой и довольной всем на свете. Что же произошло за эту неделю?

— Ничего, ма. Просто… мне душно в Нью-Йорке, и я захотела вернуться в свободное пространство нашего маленького городка.

— Чтобы с утра до вечера слушать раздающийся по всему дому слоновий топот своих младших братьев? Давай-ка, доченька, выкладывай свою следующую басню.

— Я просто соскучилась по дому, — продолжила свое вранье Одри. — В огромном и шумном Нью-Йорке бывает иногда так тоскливо! Особенно перед Рождеством. Почему? Не знаю, ма. Может быть, потому что это такой сугубо домашний, семейный праздник. Мы, все родные, собираемся в этот день вместе…

— Почему ты не сказала об этом Джону прямо? Бедняге пришлось мчаться сюда сломя голову, чтобы выяснить, что с тобой приключилось.

— Неужели он в самом деле решил, что я заболела? — Одри вопросительно уставилась на мать. — Джон так и сказал тебе об этом — о том, что я, по-видимому, больна?

Впрочем, он вряд ли мог о чем-то догадываться. Женщинам в этих делах всегда виднее. С того самого момента, как только обнаружилось, что она беременна, в ее душе не задымилась свеча уныния и безнадежности, а вспыхнула яркая мечта о ребенке, который станет свидетельством, символом и памятью ее истинной любви к единственному мужчине на свете.

— Нет, он не говорил об этом прямо, но по всему было видно, что твое физическое и душевное состояние беспокоит его.

— А мистер Моррисон сказал тебе что-нибудь о своем отъезде? — спросила Одри. — Когда он собирается лететь обратно?

— Об этом у нас не было речи…

Неожиданно дверь открылась, и в кухню вошел Джон. Он даже не постучался, но Кассандра, в отличие от Одри, не придала этой пустячной бестактности особого значения. Она улыбнулась мужчине, который сделал так много доброго для ее дочери, и без обиняков сказала:

— Моя дочь только что интересовалась, сколько вы еще пробудете у нас, потому что она хотела пригласить вас в новый итальянский ресторан, который буквально на днях открылся в самом центре Оуэн-Саунда. По крайней мере там вы сможете поговорить. В моем доме у вас такой возможности не будет, уверяю вас.

— Я заказал себе номер в отеле на одну ночь, — сообщил он миссис и мисс Эрроусмит, — так что, Одри, мне было бы приятно поужинать с тобой где-нибудь в городе.

— Э-э… я… — Девушка смутилась, не находя нужных слов для ответа.

— Я знаю, в чем у тебя загвоздка, — пришла ей на помощь мать и похлопала Одри по колену. — В транспорте, не так ли? В этом, девочка моя, проблемы для вас не будет. Ты можешь воспользоваться моим автомобилем. Он, правда, далеко не новый, и его модель уже давно вышла из моды, — пояснила она Джону, — но машина еще бегает и очень надежна. Такси же в это время года весьма ненадежны, за исключением тех, что заказываются заранее… Одри, ты, конечно, должна переодеться. И что на тебя нашло? Ты слоняешься по дому в этих вконец выцветших джинсах и этом свитере, который сидит на тебе, как мешок! — Старая женщина осуждающе прищелкнула языком. — Беги, доченька, наверх и выбери что-нибудь поприличнее из своего гардероба.

Одри ничего не оставалось, как отправиться на второй этаж. На лестнице она столкнулась с Томми, который мчался куда-то вприпрыжку и на ходу успел бросить ей:

— Твой мистер Моррисон — дока насчет старых кляч. Он вмиг разобрался с «фордом» Элвиса, и теперь машина заводится с полуоборота.

Через полчаса она, облачившись в черное шерстяное платье с длинными рукавами, спустилась в гостиную, где ее уже ожидал Джон, тоже переодевшийся перед вечерним мероприятием.

Путь к ресторану занял минут двадцать. Погода была уже зимняя, шоссе кое-где обледенело, и они ехали молча. Одри не хотела разговаривать за рулем, потому что машина была действительно старая, мало ей знакомая и при такой опасной дороге требовала от водителя полной сосредоточенности. Джон выслушал ее доводы и подчинился указаниям: на всем пути следования он не проронил ни слова.

В новом ресторане было довольно многолюдно, но свободные места все-таки еще оставались, и им удалось расположиться за уютным столиком в самом конце зала. Внутренняя обстановка ресторана не отличалась той изысканной элегантностью, какая была характерна для многих ресторанов Нью-Йорка, зато в нем чувствовалась приятная раскрепощенная атмосфера, лишенная всякой чопорности и чем-то напоминавшая атмосферу, которая всегда царила в испанском ресторане Гонсало Родригеса.

Заказав вино и минеральную воду, Джон повернулся к Одри и с улыбкой спросил:

— Итак, рыжик, скажи, только честно: ты скучала по мне? Вид у тебя не очень бодрый. Кажется, ты даже успела похудеть.

— С чего ты взял, что я похудела? И не пытайся убедить меня, что ты прилетел в Канаду только для того, чтобы выяснить, скучала я по тебе или нет. — Она резко захлопнула меню и, сцепив пальцы в замок, решительным тоном произнесла: — Я хочу съесть суп, а потом попробовать эти трубочки из теста с мясной начинкой. Что будешь заказывать ты?

Но он проигнорировал ее попытку обойти острые углы в беседе и задал ей вопрос напрямик:

— Почему ты солгала Эллис — сказала ей, будто твоя мать сломала ногу и поэтому тебе надо было срочно вылететь домой?

Одри промолчала, а ее щеки вмиг сделались пунцовыми. Официант принял у них заказ и через пару минут принес вино и минеральную воду.

— Ты покраснела, — уставившись на Одри, заметил Джон. — Неужели тебя еще бросает в жар, когда ты вспоминаешь, как мы занимались любовью в постели или в моем кабинете?

— Почему ты задаешь мне такие вопросы? — Она почувствовала, что краснеет еще больше. — Не петляй вокруг да около. Говори напрямую. Я знаю, что ты разозлился на меня.

— Разве это видно по моему лицу?

Она взглянула на него и вынуждена была мысленно констатировать, что никакой злости на его лице написано не было. Наоборот, он казался непринужденно веселым.

— Но как ты думаешь: что я мог почувствовать, когда, придя в тот вечер домой, обнаружил, что ты исчезла? — Джон внимательно посмотрел на нее. — Эллис была расстроена. Она просто не поверила тебе, когда ты наврала ей, что твоя мать сломала лодыжку и что ты должна незамедлительно лететь к ней в Канаду. Моей дочурке всего восемь, но знаешь, дети в этом возрасте уже очень умны и прозорливы и читают между строк не хуже нас, взрослых.

— Да, я знаю и очень сожалею, что все так получилось. Я… я просто смалодушничала. — В глазах Одри блеснули слезы. Она вспомнила доверчивое личико Эллис, и ее опять стали мучить угрызения совести. — В тот момент мне просто не пришло больше ничего в голову. В моих мыслях был полный сумбур и…

— Но почему он возник, этот сумбур? — быстро встрял Джон, и его глаза превратились в узенькие щелочки. — Вот этого я не понимаю! Почему тебе вдруг взбрело в голову бежать? Если ты решила, что не чувствуешь себя счастливой со… с нами, почему нельзя было подождать до утра и объяснить мне все спокойно вместо того, чтобы пускаться в такое паническое бегство?

— Потому что… потому что…

— Не торопись. Взвесь слова. Я тебя не гоню.

— Как ты не можешь понять, что некоторые люди совершают поступки спонтанно, под воздействием какого-то неосознанного импульса? — отчаянным голосом выкрикнула она. — Не всякий человек способен сначала все осмыслить, взвесить, а уж потом предпринимать какие-то рациональные шаги. Тут кроется одна из причин нашей с тобой несовместимости, этим объясняется, почему у нас нет ничего общего. Ничего!

— А мне думается, у нас с тобой есть немало общего.

— Я вовсе не имела в виду секс! — бросила она ему.

— Я тоже не говорю о постели! — Мужчина наклонился вперед, взял в ладони ее лицо и впился в нее поблескивающими темными глазами. — Не могу даже представить, какими ничтожными величинами мы с Эллис были в твоем сердце, девушка, если ты под воздействием какого-то неосознанного, как ты выразилась, импульса в одночасье исчезла куда-то из дома, как исчезает трусливый вор в ночи.

В этот момент официант принес им первые блюда, и Одри набросилась на свой суп с таким энтузиазмом, будто вынуждена была обходиться без первого уже многие месяцы.

— Итак, рыжик, ты хочешь сделать вид, что у нас все идет чин чином? Что ж, прекрасно. Будем вести себя, как воспитанные взрослые люди. Может быть, для начала вежливо побеседуем о снеге, луне и звездах? — Он весело расхохотался. — Да, кстати, как ты чувствуешь себя здесь, в родном Оуэн-Саунде после Нью-Йорка? Есть какая-нибудь разница? А если есть, то в чем конкретно?

Джон глубоко вздохнул и потер пальцами отяжелевшие веки. Казалось, он начал прогибаться под неимоверным грузом какого-то незримого камня, свалившегося ему на плечи и спину. Она хотела дотянуться до него и погладить его руку, чтобы он поверил: все у них будет хорошо. Но мгновенье миновало, она не протянула ему руку, и он в поддержание светской беседы грустным тоном пробормотал:

— Иногда бывает так тяжело возвращаться в родное гнездо, из которого уже давно улетел. Не так ли, рыжик?

После этих проникновенных, задушевных слов Джона у Одри отлегло от сердца, и она подумала, что, возможно, пик их конфронтации пройден. Теперь мысли женщины зароились вокруг одного вопроса: как он прореагирует на ее сообщение о том, что она забеременела от него?

— А чем ты здесь в основном занимаешься? Встречалась ли со старыми друзьями? Может быть, тоже посидели в ресторане? — спросил он.

— До друзей как-то все не доходило дело… В последние дни я стала почему-то больше уставать и поэтому редко выбираюсь из дома. — Его взгляд насторожился, и она поспешно добавила: — Нет, со здоровьем это не связано. Скорее всего с погодой. Я вообще плохо переношу зиму, и когда она приходит, у меня наступает как бы состояние спячки. С Эллис осталась Алберта?

Джон утвердительно кивнул и откинулся на спинку стула, чтобы дать возможность официанту поставить перед ним основное блюдо — жареную треску с овощами. Когда они бывали в ресторанах, он почти всегда заказывал рыбу. Почему ей запомнилась такая мелочь, связанная с ним? И сколько еще других штрихов и фактов, имеющих отношение к Джону, отложила в своих хранилищах ее память, чтобы она не забывала о нем во все последующие годы жизни? Одри тряхнула головой и спросила:

— Значит, ты улетаешь… завтра утром?

— Ближе к обеду. А какие планы у тебя? Когда ты собираешься вернуться в Нью-Йорк? И собираешься ли вообще?

— Я сейчас ничего не знаю… — Ее голос вдруг совсем ослаб.

— Может быть, ты решила поставить крест на наших отношениях? Может, в этом все дело? Тогда сразу посвяти меня в свои замыслы, чтобы я не носился, как челнок, между Америкой и Канадой.

— Никаких таких замыслов у меня никогда не было! — выпалила Одри и тотчас густо покраснела.

Джон промолчал, а девушка вновь тряхнула головой и тяжко вздохнула. Пронизывая ее взглядом, он сказал:

— Объясни же мне, зачем тебе понадобилось придумывать всю эту историю о том, будто ты уехала в Оуэн-Саунд, потому что просто струсила, смалодушничала? Тебе не нужно ничего скрывать от меня. Поделись со мной всеми своими переживаниями. Ведь я не собираюсь мстить тебе, так что нет причин, чтобы ты пускалась в бега. Проблемы не исчезают, если человек убегает от них. Из собственного опыта я знаю: чем безогляднее отмахиваешься от какой-то проблемы, тем тяжелее, зримее нависает она над твоим горизонтом.

— Но я действительно смалодушничала, Джон. — Одри понимала, что все, о чем он только что сказал ей сейчас, было правдой. — Я не хотела разрыва наших отношений, но я… — Положив нож и вилку, она уперлась локтями о стол и вперила опустошенный взгляд в тарелку с пищей, к которой даже не прикоснулась. — В конце концов я поняла, что не создана для любовных утех. Сначала я думала, что они увлекут меня или я увлекусь ими, но все оказалось гораздо сложнее… Когда я перебралась в Нью-Йорк, мне казалось, что этот огромный город даст мне жизненный опыт, расширит мой кругозор, разовьет ум, но…

— Ты выросла в большой семье, Одри, и с самого детства многие твои проблемы решали за тебя те члены семьи, которые были старше тебя, в том числе, естественно, и твоя мать. — Джон осторожно, ласково взял ее за локоть. — Поэтому Нью-Йорк, в котором ты оказалась одна среди сотен тысяч чужих людей, должно быть, произвел на тебя шокирующее впечатление, особенно поначалу. Ведь так?

Она пожала плечами и произнесла:

— Во всяком случае, приехав в самый большой город Америки, я надеялась превратиться в умудренную опытом, эрудированную женщину. Но, увы, мне никогда не суждено стать таковой. Поэтому я и сбежала.

— Я все это знаю и понимаю, — тихо сказал Джон.

— Ты вообще меня не знаешь!

— Нет, знаю и даже лучше, чем знаешь себя ты сама.

— Я так и думала, что ты выдашь нечто подобное.

— Хочешь сказать, что я предсказуем? — Он мягко засмеялся и нежно погладил большим пальцем ее руку. — В таком случае ты, возможно, предскажешь мой ответ на вопрос: почему я примчался вслед за тобой в Оуэн-Саунд?

— Потому что ты был раздражен моим бегством из твоего дома — вот мое предположение.

— Нет. Я прилетел сюда вслед за тобой не потому, что был вне себя от ярости или испытал унижение и боль после твоего бегства. Я примчался в Оуэн-Саунд для того, чтобы забрать тебя и увезти туда, где теперь твое место.

— До тебя не дошло ни слова из того, что я только что сказала минуту назад!

— Я четко расслышал все, что ты сказала, рыжик. Но, разумеется, я все еще не услышал трех слов, которых ты так и не произнесла. Трех коротеньких слов, которые погнали тебя в эту канадскую глушь.

— Я… — Одри бросила на него жаркий, мечущийся взгляд. — Я… я люблю тебя, Джон Моррисон.

— Разве было так трудно произнести эти слова раньше?

— И тем не менее я не собираюсь лететь обратно в Нью-Йорк, чтобы снова раздвигать перед тобой ноги в твоем кабинете во время утреннего кофейного ритуала! — резко бросила она ему в ответ. — Я не хочу быть твоей шлюхой, или, в твоем облагороженном варианте, любовницей.

— А я и не собираюсь забирать тебя отсюда в таком качестве. Я приехал сюда, чтобы возвратиться в Штаты с моей женой — миссис Одри Моррисон.

10

— Твоей женой? — Она вытаращила на него глаза.

— Именно. — Сделав знак официанту приготовить счет, он улыбнулся ей так искренне и нежно, что ее сердце подпрыгнуло от радости и счастья, и девушка вмиг улетела на седьмое небо.

— Но если ты делаешь мне предложение, почему я не слышу тех же трех коротеньких слов?

— Я люблю тебя, Одри, — прошептал Джон.

— Но этого не может быть. Ты… нет, в самом деле ты… уверен? — В ее глазах появилась тревога. Если в бочке меда есть ложка дегтя, лучше распознать ее раньше, чем позже. — Ведь ты говорил, что наша любовная связь не предполагает никаких взаимных обязательств, никакого звона свадебных колоколов.

— Нет, я уже с самого начала наших отношений думал об этих колоколах, уверяю тебя. — Он закрыл глаза, приподнял брови и снова открыл глаза, словно удивляясь событиям, которые произошли вопреки его ожиданиям и изменили весь ход дальнейшей жизни. — Однако я боялся ошибиться, — сказал он, когда они, выйдя из ресторана, уже направились к машине. — По своей природе я всегда был осторожным, благоразумным человеком. Ты же знаешь меня таким, не правда ли? Я привык больше полагаться на разум, нежели сердце, особенно после моего брака, когда я с запозданием понял, что всякое импульсивное движение имеет обратную силу, причем эта обратная сила дает о себе знать именно в такие моменты, когда сам человек меньше всего ожидает столкновения с ней.

Джон включил зажигание, но вместо того, чтобы начать выруливание на главную трассу, положил руку на талию Одри и прикоснулся губами к ее теплой шее. Пошел снег, и пушистые парашютики затеяли беспорядочный десант с неба на ветровое стекло старого автомобиля. Начал задувать холодный, пронизывающий ветер, и люди шли по улице, низко опустив головы и поглубже засунув руки в карманы пальто. Но в салоне машины, обогреваемом включенным двигателем, было довольно тепло.

— Я думал, что мне все ни по чем, — произнес он. — Полагал, что не сделаю первого шага к браку до тех пор, пока не приду к стопроцентной уверенности, что это правильный шаг. Такая уверенность не приходила ко мне до того самого момента, пока ты не сбежала в свой Оуэн-Саунд… Кстати, ты не догадываешься, что я приходил в ресторан Гонсало каждое утро только из-за тебя?

— Из-за меня?

— Да, из-за тебя. — Джон слегка ухмыльнулся. — Первый раз я заглянул к вам, когда спешил на деловой завтрак и мне надо было за чашечкой кофе еще раз просмотреть кое-какие документы. И тут эту чашечку принесла ты! Меня сразу поразили твои ярко-рыжие волосы и эта ершистость во всех твоих словах и действиях. Казалось, попроси я у тебя еще чашку кофе — и ты тут же затеешь со мной жуткий скандал. Потом я зашел в ваш ресторан на следующее утро, потом через утро, затем два дня спустя. Я стал самым ранним завсегдатаем популярного испанского ресторана, хотя и не испытывал никакого восторга от отсутствия в нем роскошного убранства и традиционной европейской элегантности. Просыпаясь по утрам у себя дома, я стал ощущать потребность как можно быстрее увидеть тебя и, прежде чем начинать рабочий день в своем офисе, направлялся в ваш ресторан, чтобы зарядиться твоей энергией и жизнелюбием, выслушать твой юмористический комментарий насчет моего выбора утренней газеты или даже статьи, которую я читал, когда ты приносила мне чашку кофе. Иногда, усаживаясь за стол в вашем ресторане, я ловил себя на мысли о том, чем ты занимаешься в последующие часы рабочего дня, куда ходишь, с кем проводишь время после работы…

— Но ты никогда не говорил мне об этих вещах…

— В те дни, мне сдается, я и сам не осознавал, что эти вещи могут иметь для меня какое-то значение. Но я точно знаю, что когда ты опрокинула тарелку с едой на Блэквуда, мне захотелось рассмеяться так, как я не смеялся уже много лет.

— Однако ты не рассмеялся.

— Нет, но зато я предложил тебе работу в моей компании.

Он взъерошил волосы женщины и нежно привлек ее к себе. Когда его губы коснулись губ Одри, она без толики сомнений поняла, что рядом с ней находился именно тот мужчина, который ей был нужен: умный, сильный, властный и в то же время легко уязвимый, когда дело заходило о ее чувствах и претензиях.

— И это было самое лучшее, что я мог предложить тебе в тот момент, — пробормотал Джон и снова стал жадно целовать ее. — Я должен быть благодарен Блэквуду, этому прощелыге, который дал мне возможность сблизиться с тобой. Хотя, если бы в тот момент я знал всю подноготную ваших отношений, я бы, может быть, прибил его на месте.

Он запустил руку под лацканы ее толстого пальто и нащупал упругую грудь. Их дыхание в момент стало порывистым и жарким… И в тот же миг в ее мозгу опять зажужжала мысль о ложке дегтя в бочке меда. Какой будет его реакция, когда он узнает, что она беременна? И как он отнесется к тому, что она все это время скрывала от него свою беременность?

— Одри, — прошептал он. Его рука продолжала ласкать ее грудь, и соски женщины напряглись, как часовые, вставшие на дежурный пост.

— Знаешь, — Одри глубоко вздохнула, — я должна сказать тебе еще кое-что.

— Что именно?

Его рука соскользнула с сосков к низу ее живота и легла на влажный бугорок Венеры. Девушка закрыла глаза и непроизвольно раздвинула бедра, а ее пальцы попытались обхватить его затвердевший стержень, когда она услышала:

— Ты хочешь?

— Да, — неуверенно прошептала она. — Но мы не можем заняться этим здесь, в машине.

— Тогда поедем ко мне в отель.

— Но что скажет мать, когда все обнаружится?

— А ты уверена, что она обнаружит? Я приму все меры к тому, чтобы ты вовремя вернулась домой перед тем, как начнут петь петухи. Но сначала я хочу услышать то, что ты собралась сказать мне.

— Я…

— Что ты?..

— Я… — Одри отчаянно попыталась вспомнить о том важном, о чем хотела сказать ему, но ее пылающие груди, низ живота, увлажнившееся лоно были слишком горячи в эту минуту, чтобы она могла рационально думать, и поэтому ей удалось только расслышать его неожиданный вопрос:

— Ты случайно не беременна?

Она слабо кивнула и ответила:

— А теперь ты покинешь меня, не так ли? Ты рассердился, что я не сказала тебе об этом раньше. Я ни в чем не виню тебя, — выкрикнула она в отчаянии, — но что мне оставалось делать? Передо мной был единственный выход — бежать из твоего дома и как можно быстрее. И не пытайся внушить мне, что бегство не решает никаких проблем.

— Я ничего не собираюсь внушать тебе, Одри. Думаю, ты сама все поняла. Знаешь, я просто ждал, когда ты сама скажешь, что ждешь от меня ребенка.

Девушка бросила на него недоумевающий взгляд и произнесла:

— Ты знал об этом?

— Я подозревал, — ответил он сухо и добавил: — Я не настолько глуп, моя дорогая. Дважды два — это четыре, и когда у тебя не появились месячные в нужное время, я понял, что поезд свернул куда-то в сторону.

— Почему же ты сразу не сказал ничего?

— Потому что не хотел потерять тебя, — просто объяснил он. — Когда ты уехала, первой мыслью у меня было рвануться за тобой. Но я знал, что могло произойти. Ты решила бы, что я делаю тебе предложение только потому, что хочу выполнить по отношению к тебе свой мужской долг. Я не спал три ночи, но мне подумалось: это хорошо. Потому что за эти три ночи ты тоже могла обо всем серьезно подумать. И когда это время прошло, я приехал и признался тебе в своей любви, моя милая девочка, признался в том, что не могу жить без тебя. Ни днем ни ночью. А тот факт, что ты носишь под сердцем нашего ребенка, может только скрепить наш союз.

— Ты действительно так считаешь? Или мне все это снится?

— Если снится тебе, значит, снится и мне. Может быть, мы превратим наши сновидения в явь… в отеле, который расположен всего в миле или двух отсюда?

Они вошли в его гостиничный номер уже перед утром и сразу разделись.

— Мою мать может хватить инфаркт, когда она узнает, что мы замыслили пожениться, — сказала Одри, обнимая его в постели.

— Твоя мама выдержит все, — ответил Джон и положил ладонь на ее бугорок Венеры. — Она простит добропорядочного джентльмена, который обратил внимание на сексуальную жажду в глазах ее дочери и на ее сексапильную фигуру…

Одри вернулась домой только в четыре часа утра. Все ее тело ныло от неистовых любовных ласк изголодавшегося по ней Джона. Они твердо договорились, что все объяснения перед матерью она возьмет на себя сама.

В десять тридцать раздался звонок в дверь, и Одри встретила своего любовника горячим поцелуем и напоминанием:

— Не забудь, что я объясню ей все сама.

Джон достал из-за спины шикарный букет лилий.

— Это мне? — Одри так и просияла.

— Если быть точным, цветы для твоей мамы.

— Прекрасно. Мне удалось спровадить всех на улицу, и в доме осталась одна мать… Мам!

— О, Джон, — откликнулась на голос дочери миссис Эрроусмит, увидев вошедшего мужчину. — А я уже думала, что вы в это время летите в Штаты. Проходите и присядьте на минутку. Я как раз хочу сделать перерыв в рождественских хлопотах. — Ее щеки загорелись румянцем, когда мужчина вручил ей букет. — Итак, я полагаю, вы совсем неплохо провели вчера время в нашем новом ресторане? — Бросив понимающий взгляд на дочь, она добавила: — А уж ты-то, голубушка, наверняка не потеряла время даром. Я заметила, когда ты заявилась домой — было уже почти четыре утра!

— Я… мы должны кое-что сказать тебе, ма. — Одри взяла вазу с букетом лилий и переставила ее на кофейный столик.

— Уверена, что должны. Когда у вас все состоится?

— Дату мы еще не выбрали, — ответила дочь, потрясенная прозорливостью матери.

— Не думаю, что вы способны предугадать дату рождения своего отпрыска. — Пожилая женщина взглянула на дочь и рассмеялась. — Как только я увидела тебя, когда ты приехала из аэропорта, мне сразу стало ясно, что ты в положении. Но еще прежде, стоило мне взглянуть на вас обоих — и я тут же поняла, что вы влюблены друг в друга. И мне почему-то думается, что вскоре вы поженитесь. Итак, скажи мне, сколько времени вы мне даете на то, чтобы связать теплую кофточку внучке или внуку и подобрать себе красивую шляпу для вашего венчального обряда?

Эпилог

— О, Джон! На тебя сейчас взглянуть — и никогда не забудешь этой картинки, — сказала Одри и счастливо заулыбалась.

Джон, этот «мужчина-громадина», довольный и радостный, бережно держал на руках крошечную Лили и кружил с ней по маленькой больничной палате, в которой сидели Одри и Эллис. Сейчас для него ничего в мире не имело никакого значения. Ничего, кроме рыжей красавицы жены и двух чудесных дочек. С любовью взглянув на свою улыбающуюся жену, Джон подсел к ней на край кровати и спросил:

— Ты позвонила всем, кого нужно пригласить на наше торжество?

— Разумеется.

Джону нравилось пышно обставлять все судьбоносные этапы их счастливого брака. На свадьбу, крестины, дни рождения обязательно приглашался лучший из фотографов, который ловко запечатлевал каждый проблеск счастья на лицах этой красивой пары и их прелестных детей.

Но даже если бы не было этих нарядных, глянцевых фотографий, Одри все равно запомнила бы на всю жизнь самые дорогие ее сердцу сцены: ее первый супружеский поцелуй с Джоном, радостная улыбка Эллис, обнявшей их обоих, первая гримаска на лице их крошечной дочки…

Из чего же еще ткется полотно человеческого счастья?

Одри осторожно приняла из рук Джона первый плод их любви — малютку Лили и нежно улыбнулась мужу и Эллис. Она уже знала, что у Лили непременно появятся младшие братья и сестры…

И не нужно было больше ни над чем ломать голову. Ни о чем думать и переживать. Она бросила жребий, выбрала путь — и поворота назад не будет!

У истинной любви не должно быть обратного пути. Что бы ни случилось. Что бы ни ожидало их впереди. Потому как сказано в Писании:

«…вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою… Потому оставит человек отца своего и мать свою, и прилепится к жене своей; и будут одна плоть».

Content

Хеди Уилфер
Любовь на десерт

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог