Колпаков Александр Лаврентьевич

Великая река (сборник)

Колпаков Александр

Великая река

Сборник фантастических произведений

Серия "Фантастический раритет"

Выпуск № 184

Екатеринбург. Издательский лом "Тардис"

Сборником «Великая река» мы продолжаем «ретроспективу» такого примечательного автора 60–70 гг. прошлого века, как А.Колпаков. Фигура явно неоднозначная и спорная, он, тем не менее, несмотря на все упреки, обвинения и критику сумел занять свое место в истории отечественной фантастики. И место это отнюдь не скандальное, как раз за разом уверяют нас критики.

Колпаков сумел создать свой стиль, с обязательными элементами масштабности, гигантизма, упрощения эмоций героев, с яркими феерическими описаниями звездного мира — стиль, подобный фрескам Секейроса, несомненно узнаваемый и запоминающийся.

И сегодня мы предлагаем вам окунуться в этот яркий мир, где человек всегда находится на переднем крае, на границе Неведомого, движимый вперед жаждой знания — неослабевающей жаждой человека Освобожденного Мира.

Великая река

Двойное океанское каноэ с черно-красным корпусом вошло в бухту западным проливом — и песнь гребцов стихла. Лишь за бортом с шипением проносилась вода.

Рослый, плечистый островитянин с отрешенным взглядом странно удлиненных глаз, скрестив на груди руки, стоял на корме. Он следил за маяком — башней из коралловых блоков. Башня плавно поворачивалась на фоне диска восходящего солнца и казалась черной, как ночь. Маяк этот замыкал дугу мола, тянущегося в глубину бухты.

Морехода, сидевшего на корме, звали Тангол.

Каноэ сделало поворот, и сердце Тангола забилось учащенно: он увидел Те-Пито-Те-Хенуа. Вот эти рощи кокосовых пальм, где он в детстве играл со своим братом Тумунуи!.. А вон Жилище Солнца, белой горой стоит оно над зелеными холмами. Прикрыв веки, Тангол вспоминал далекую, почти забытую пору детства, и ему чудилось, будто нежные, добрые пальцы матери касаются его лица.

Да, он снова видит Город десяти тысяч статуй, впервые после того, как четверть века назад погиб его отец, вечно хмурый, недоверчивый вождь. Тогда ходили упорные слухи: его отравили, по наущению Тумунуи, высшие жрецы.

"Великий вождь просто объелся мясной пищи" — так впоследствии объяснили народу.

А пятнадцатилетний Тангол, уже признанный мореход, вынужден был скрыться в океанских просторах. Ведь он тоже имел права на власть, как и Тумунуи, однако хорошо понимал, что тот без колебаний отравит и его. "Ты глуп, братец Тумунуи! — думал Тангол. Словно бронзовое изваяние, высился он у мачты и смотрел на Те-Пито-Те-Хенуа. — Мне ли, кого учил таинственный Голос, добиваться власти над простыми островитянами? Высшее счастье не в этом, а в познании красоты Зеленой Планеты…"

Никто, даже тот, кто многие годы бороздил вместе с Танголом океан, не подозревал о его тайне — частице инопланетянина Орза, живущей в нем. Вот и сейчас Тангол снова воспринял глубокий, проникающий в мозг Голос. Он звучит в его сознании со времен далекого детства: "Всегда помни обо мне, исследователе миров Орзе. Пусть я мертв, растворился в вашей природе, но частица моего сознания живет в тебе. Слушай и верь мне! Ибо пришел я из глубин неба. В третьем рукаве Хадсо — галактики, что белой рекой рассекает ваш ночной небосвод, — плывет среди звезд моя родина — планета света и разума Сибра. Запомни ее название!.. Кое-чему я научил тебя и завещаю, о Тангол, достичь Бездонной трясины в излучине Великой реки. Она далеко на востоке от Те-Пито-Те-Хенуа, но ты обязан ее достичь, чтобы найти место падения капсулы. И только тогда Сибра сможет узнать о моей судьбе. Заклинаю тебя именем могучего и светлого Теллуроводородного океана! Ты должен любить его так же, как родной тебе Кива — вечно изменчивый, прекрасный…"

Всю жизнь ломает Тангол голову над загадкой Орза и не может понять ее до конца.

"Зачем плыву я по зову Тумунуи? Он же с детства ненавидит меня! размышлял мореход. — Что ему нужно?" И ему хотелось немедленно повернуть назад, в Южное море. Он плыл туда, повинуясь голосу Орза, чтобы Гремящим проливом пройти в другой океан (о котором упорно твердил Голос). Затем, поднявшись на север вдоль побережья, отыскать Великую реку, где в Трясине ждет пробуждения "Ки-борг"… И Тангол почти достиг Гремящего пролива, но тут каноэ нагнал посланец Тумунуи на дельфине. Лишь дельфин, обученный жрецами, мог отыскать в океане пылинку в его просторах — каноэ. Измученного многодневной гонкой, вконец обессилевшего гонца с трудом втащили на палубу. Он молча протянул Танголу письмо-дощечку со знаками кохау-ронго-ронго и впал в забытье.

"Ты совсем забыл узы кровного родства, брат, — писал Тумунуи. Возвращайся в Те-Пито-Те-Хенуа. Мой жрец Ваахоа говорит: путь через Гремящий пролив опасен. Там тебя ждет гибель. Ваахоа знает иной путь к Великой реке. Плыви назад".

Пока каноэ пересекало бухту, Тангол мучительно гадал:

"Можно ли верить Тумунуи? И кто такой Ваахоа, знающий о Великой реке?". Снова и снова прислушивался к Голосу. Но тот молчал. Значит ли это, что он одобряет решение?.. Да. Частица мозга, которая зовется Орз, никогда не одобрит того, что противоречит цели — отысканию пути к Бездонной трясине, где ждет "Ки-борг".

Каноэ пришвартовалось к причалу. Тангола встречала большая толпа островитян — простых рыбаков, мореходов, тех, кто всю жизнь бороздит проливы и лагуны, ловит рыбу. И теплая волна омыла душу Тангола: его встречали как собрата и вождя, а не как надменного сына правителя или господина из Жилища Солнца.

Он схватил рог и приветственно затрубил. В ответ разнесся крик, сопровождаемый посвистыванием:

— Хааааннннаах!..

На трап ступил кормчий-палу Момо, старый товарищ с львиной гривой седых волос. Глядя на Тангола преданным взглядом, он низким голосом исполнил песнь о вожде, уехавшем на далекий атолл. В монотонном, простом мотиве были, однако, неожиданные сила, печаль и красота. Тангол вдруг понурил голову, глубоко задумался. Какая-то тяжесть легла на сердце, великая тоска разрывала душу. Смутно понимал он, что это не его тоска. Ну конечно, то грустит Орз о родной планете Сибре. И тут в подсознании морехода раздался еле слышный Голос:

"Смотри, как прекрасна Сибра и ее океан…" Яркие картины возникли перед глазами Тангола. Ослепительно сияло в странном фиолетовом небе мглистое солнце… Медленно обрушивался на берега неведомой страны гигантский прибой, и воды Теллуроводородного океана были прозрачно-синими…

Чьи-то властные распоряжения вернули Тангола к реальности. Поспешно расступались рыбаки, образуя широкий проход. Шли телохранители, размахивая увесистыми палицами. Тангол сразу узнал их по фиолетовым набедренным повязкам и ярко-красным линиям, проведенным вдоль скул. За воинами шагал жрец. Он остановился у трапа и отрывисто бросил:

— Тебя ждет Тумунуи!

Дом правителя стоял на вершине горы, самые острые выступы которой были выровнены. Задние склоны, наоборот, стесали, чтобы увеличить их крутизну. Дом окружали глубокие рвы. Внизу поднимались террасы, облицованные белыми плитами.

Кряжистый, толстый, сплошь покрытый татуировкой, Тумунуи сидел на низкой скамье и исподлобья смотрел на Тангола. Мореход едва узнал знакомые с детства черты, смутно проступавшие в нынешнем облике правителя. Прошло ведь столько лет!..

— Хааннах! Я рад тебе… — в низком хриплом голосе правителя прорвались нотки неискренности. Видимо, поняв это, Тумунуи медленно встал, шагнул навстречу.

— Кена! — произнес он теплее.

Они потерлись носами, и Тангол ощутил густой запах пальмового вина.

— Садись, — кивнул Тумунуи на скамью. Но Тангол остался стоять. На террасах истуканами застыли телохранители. А Тумунуи, пожав плечами, вернулся на скамью.

— Ты чем-то недоволен? — искоса поглядел он на морехода.

Тангола коробил этот лицемерный тон. Нет, нисколько не изменился его братец.

— Где твой жрец, знающий лучший путь к Великой реке? — спросил мореход напрямик. Тумунуи загадочно хмыкнул.

— Увидишь его позже. А теперь буду спрашивать я… Что ты знаешь о Нан-Мадоле?

Тангол пытался прочесть в прищуренных глазах Тумунуи истинный смысл вопроса, но не прочел ничего. К чему это заговорил он о городе, лежащем далеко за Поясом Мауи? Мало кто слышал о нем…

— Совсем немного знаю. Почти ничего, — сказал Тангол.

— Но дорогу-то найдешь?

— Зачем? — Тангол весь напрягся.

— Чтобы я мог доплыть туда с флотом каноэ.

"Хочет завоевать? Напрасно я поверил Тумунуи".

— Мне незнакомо море выше Пояса Мауи, — сказал мореход.

— Лжешь!.. — Тумунуи ударил кулаком в маленький барабан, висевший у края скамьи, на которой он сидел.

Откинулась яркая циновка, закрывавшая вход, и телохранители втащили Момо. Тангол плавал с кормчим десять лет — до похода к Гремящему проливу. Встретив вопросительный взгляд Тангола, Момо бессильно опустил голову. "Что ж, значит, он не смог вынести пыток и сказал все".

— Мой, брат жалуется на память, — насмешливо пояснил кормчему Тумунуи. Может ты, палу, знаешь о Нан-Мадоле?

Кормчий потерянно молчал.

— Говори о северном чуде! — крикнул Тумунуи. — Или пойдешь на ужин акулам.

— Оставь Момо… — процедил с ненавистью Тангол. — Меня спрашивай.

Тумунуи обнажил в улыбке крепкие белые зубы, знаком велел увести Момо.

"Да, меня ловко провели. Заманили в ловушку… Как я мог поверить братцу, которого знаю с детства?" — с горечью думал Тангол.

— Почему я странствую по океану?.. — медленно, осторожно начал он.

— Потому что очень умен!.. — насмешливо перебил Тумунуи. — Меня не это интересует! Я признаю лишь радость сражения. И улыбаюсь, когда моя нога давит шею поверженного врага. Каждый делает то, что нравится ему.

— Мне жаль тебя.

Тумунуи метнул острый взгляд и нахмурился.

— … На землях Кива живут народы, о которых ты никогда не слышал! А ведь они тоже существуют — с тех пор, как светит солнце. Я видел их и побывал за Поясом Мауи.

— Так я и предполагал, — издевательски протянул Тумунуи.

— А на закат от полосы ураганов обитают еще более таинственные племена. У них желтая кожа и раскосые глаза! К югу от них, на море-реке Синд, лежит великий город Мохенджо-Даро…

— Говори о Нан-Мадоле! — прервал его Тумунуи.

Тангол вздохнул. Ну зачем он пытается мышь превратить в слона? И он медленно извлек из складок плаща заостренную раковину.

— Вот, смотри… — он начертил на полу подобие карты. — Это кавеинга, дыры в горизонте, откуда дуют ветры. Против кавеинги заката в океане есть остров Матоленим. Как найти его, не знаю. Меня не пустили к нему кауна — великаны, поедающие людей. — Тангол дорисовал несколько атоллов. — По слухам, там много больших портов. Каттигара, Нан-Мадол, Тахаа.

— Кто построил их? — недоверчиво спросил Тумунуи.

— Легенда гласит: карлики манахуне, приплывшие из Гавайиды. Они были искусными мастерами.

Тихо потрескивал фитиль в каменной чаше с кокосовым маслом. Метались блики света. Внизу глухо, тяжко ревел океан. Тумунуи словно заснул. Но вот он открыл глаза и навел на брата неподвижные зрачки:

— Теперь ты говоришь правду, и я начинаю любить тебя. Потому и поручаю отыскать Нан-Мадол.

— Я должен искать Великую реку! — крикнул Тангол. — Где же твой жрец? Зачем лгал?..

Лицо Тумунуи исказил гнев. Он с трудом сдержался и почти ласково ответил:

— За непочтение могу отправить тебя в "яму покоя".

Мощное, гибкое тело Тангола пришло в движение: сжимались и разжимались кулаки, бурно вздымалась грудь, глаза пронзали брата. Вдруг он отшвырнул раковину и бросился на правителя. Скатившись со скамьи, тот схватил тяжелую палицу.

— Хочешь и меня убить? — процедил Тангол. — Как отца?

Тумунуи холодно усмехнулся:

— Ты еще нужен. Но я повторяю: выбирай — отыщешь Нан-Мадол или…

Оба молчали, сверля друг друга глазами.

— У меня нет выбора… — процедил Тангол.

Тумунуи отшвырнул палицу.

— Юкс, дорогой!.. Но не вздумай хитрить! Я пошлю с тобой сорок воинов и младшего вождя Туои. Не возражаешь?

Светило солнце. Дул ровный попутный ветер. Океанское каноэ резало длинные пологие волны, и плавная качка убаюкала даже старого палу Момо. Храпели и воины Туои. Лишь сам он не спал. Это был угрюмый, неразговорчивый человек. Его выпученные глаза подозрительно следили за Танголом, если тот, глянув на солнце, резко менял курс.

— Верен ли наш путь? — хмуро спрашивал Туои. — Покажи, где Пояс Мауи! Что там за крючки на рулевом весле? — Туои показывал на навигационные зарубки.

— Иди поспи. Я знаю, что делаю, — насмешливо отвечал Тангол.

Младшего вождя он не принимал всерьез, хотя и не осуждал. "В сущности Туои неплохой малый, но он страшится правителя. Правильно ли идет судно, плывет ли оно к Нан-Мадолу или Гавайиде — все равно Туои не поймет. Я полжизни провел на Кива, — думал Тангол, — а ты служил Тумунуи, сладко ел и много спал. Я не желаю тебе зла, даже позволю взглянуть на сказку океана — Нан-Мадол. А назад плыви как знаешь. Я-то не вернусь к Тумунуи!" Впрочем, Тангол и сам не знал, что ожидает его в далеком краю.

Каноэ все дальше уходило на север — сначала по Темному морю с зелеными атоллами, где стояли храмы в честь бога Солнца. Затем — по многоцветному океану Кане, среди коралловых мелей и лагун. Часто попадались безлюдные атоллы, поросшие кокосовыми пальмами.

Ночные бризы доносили зовущие запахи земли, рокот разбивающихся на рифах волн. Тангол уверенно вел каноэ. Звездное небо было для него, ученика Орза, открытой книгой. Он хотел бы плыть без остановок, но захваченные с собой вода и орехи быстро кончались, и Тангол вынужден был причаливать к безлюдным островам. Воины Туои копали в пальмовых рощах неглубокие ямы, где скапливалась чуть солоноватая, но годная для питья вода. Самые ловкие взбирались на пальмы, чтобы сбивать орехи.

… Ночами Тангол сидел на нижнем брусе каноэ и мечтательно смотрел на звезды. Гребни волн касались его ног, теплый ветер ласкал кожу. Словно медуза в океане неба, плыла Луна, окруженная светилами. Он впитывал ее холодное очарование, а сам думал о родине Орза. "Сибра… Мир света и знаний! Где ты? О, как далеко ты от нас. Ищешь ли своего сына Орза? Помоги же и мне, подскажи!.." Тангол напряженно слушал и ничего не улавливал в своем сознании. "Может, придет сигнал для Орза?" "Если и придет, это бесполезно, — вдруг прозвучал Голос. — Возможно, телепатемы Сибры и пронизывают в эту минуту эфир Зеленой планеты. Биоволны плещутся у твоих ушей, Тангол. Но их не воспринять без Датчика, он покоится в капсуле. Ищи Великую реку…" И Тангол услышал отчаяние в Голосе, вернее, в кванте мозга давно умершего инопланетянина. С тяжелым вздохом Тангол возвратился к реальности настоящего.

На корме старый кормчий Момо тянул древнюю песнь мореходов: "Палу открытых морей, я был застигнут бурей далеко от берега…" И после паузы — монотонный, грустный рефрен: "Волны ревут за внешним рифом. И свирепые ветры вторят им. Они плачут и стонут о тебе, о Тупоу, мой король".

Кто-то неслышно встал за спиной Тангола. Он медленно обернулся. Да это жрец Ваахоа! Все-таки он не был мифом, на самом деле появился на каноэ в последний миг, потрясая личным знаком Тумунуи… Но повел себя странно. До этой ночи не пытался сблизиться с Танголом, сторонился и младшего вождя Туои. Большую часть времени жрец проводил в одиночестве. Сидя под навесом у мачты, читал какие-то записи на волокнах, быстро перебирая их пальцами. "Кто он? думал не раз Тангол. — Почему не говорит ни с кем? Что поручил ему мой брат?"

— Могу я побыть с тобой? — послышался низкий, со странными модуляциями голос жреца. Тангол лишь молча кивнул на выступ бруса.

У Ваахоа были прямые жесткие волосы, черные, смолистые, необычная для островитян красноватая кожа и отрешенный взгляд философа. Крепкая фигура говорила о хорошей закалке.

— Ты знаешь что-нибудь о Земле краснокожих? — без предисловий начал он.

— О ней говорится в кохау-ронго-ронго, — ответил Тангол.

— Я слышал, ты упорно ищешь путь к Великой реке.

Тангол ничего не сказал на это. Лишь поглядел на восточный горизонт, где, как объяснил ему Голос Орза, лежала Земля краснокожих. Знал он из письмен и то, что славные предки островитян задолго до него, Тангола, бороздили океан Кива, направляя свои каноэ по солнцу и звездам. Самые отважные из них достигали "белых тающих гор" на юге. Смелые мореходы прошлого видели и горы краснокожих — Поднебесные, как называл их Орз, вершины которых притаились в тучах.

— Помоги найти к ней короткий путь! — вырвалось у него. — Мне сказал Тумунуи, что ты знаешь его. Верно это?

— Да, — просто сказал Ваахоа. — Ведь я родом из Страны краснокожих, хотя давно покинул ее. И хочу вернуться! Ты мне поможешь, не я тебе. Могу лишь указать дорогу. Через Гремящий пролив слишком далеко. Никто не осилит такое плавание, даже ты! Надо подойти к Стране краснокожих от Гавайиды. Высадиться на берег и одолеть Горы. Затем пересечь заоблачные плато — пуну — и спуститься в леса. Там истоки Великой реки.

— Откуда тебе это известно?

— Так сказал Пинтод, мой отец.

— Труден ли путь, о котором говоришь ты?

— Он страшен, о кормчий. Пройти пуну — это… — Ваахоа выразительно закатил глаза, покачал головой. — Если прибой, бьющий о край рифа, есть вечная музыка океана и образ бога Оровару, то ледяное молчание горных плато подобно небытию. Оно засасывает человека! Его не победишь в одиночку, как и лес. О, зеленые чащи… Они как безбрежный черный океан, океан ночи. Они гасят даже лучи солнца в полдень!..

Тангол напряженно слушал жреца, и в его мозгу медленно возникали картины, навеянные Голосом Орза: яркие птицы в листве колонноподобных деревьев; капсула, тонущая в болоте; завеса ливня, расцвеченная цветами радуги. "Я тоже видел лес, — вдруг прорезался еле слышный Голос. — Я видел его с высоты птичьего полета. Жрец Ваахоа прав: зеленый лес, сельва, кажется безбрежным морем тьмы и его пересекает белая лента Реки. Именно по ней ты и спустишься к Бездонной трясине!.."

Что-то словно пробудилось в сознании Тангола, и мореход будто наяву увидел то, о чем твердил ему много раз Орз. Наконец-то память и воображение Тангола связали воедино прошлое и настоящее. "Так вот что случилось с Орзом…" Тангол будто сам переживал судьбу инопланетянина, знал теперь его историю.

… На орбиту Земли вышел пульсолет, подобный прерывистой молнии. Он прилетел издалека — там, в третьей ветви Хадс-галактики, осталась планета Сибра, чьи материки омывает Теллуроводородный океан, полный света и грозной прелести. Корабль нашел Землю случайно. Просто, выходя из Надпространства, пилот немного ошибся: точкой встречи с флагманом экспедиции был Сириус. И раз так случилось — сбросили разведывательную капсулу с Орзом. На беду, тот угодил в бездонные трясины Амазонии, и пока киборг (он же капсула) выбирался из болота, минуло несколько суток. Пульсолет тщетно ждал вестей, но их не было: от сильнейшей встряски Орз потерял сознание и не мог генерировать телепатемы. Киборг же не умел… И корабль ушел к Сириусу. Штурман лишь отметил на карте местоположение Зеленой Планеты. Потом сказал себе и пилоту в утешение: "Может, Орз еще объявится? И его телепатема достигнет Сибры. Тогда и спасателя вышлют".

— Да, может… — со вздохом отозвался пилот. — У меня нет и кванта времени. Надо быть в назначенной точке.

Облепленная тиной и растениями капсула с тяжким воем (киборг старался вовсю) выползла на твердый грунт. И тут Орз очнулся. Затем дал мысленный приказ открыть люк. Выглянув из капсулы, он увидел мощную стену диковинного леса, птиц в ярком оперении, громадные облака и ослепительное солнце. В безмолвном восхищении любовался он чужой природой. Вдруг чьи-то корявые лапы обхватили шею, зажали Орзу рот (к своему несчастью, он загодя принял облик аборигена) и выдернули из капсулы… Орз едва успел телепатировать киборгу: "Полный назад!" — и провалился в небытие. Удар индейской палицы по голове был достаточно сильным. Киборг взвыл от усердия — аппарат исчез в трясине.

Очнулся разведчик на опушке леса среди человеческих существ. Противный озноб пополз по спине, ибо Орз знал, что его ожидает: как от посланца неба (аборигены ясно видели, откуда появилась капсула), от него будут ждать чудес, а сотворить их он не мог. Вся мощь сибро-цивилизации осталась в капсуле, при нем хранился лишь блок левитации. Вот это единственное чудо Орз и совершил: повергнув толпу обитателей сельвы в шоковое остолбенение, он свечой взмыл в воздух.

Энергии мини-блока едва хватило, чтобы перевалить через высочайшие горы, которые Орз, не забывая о своих обязанностях, нанес на мини-карту и назвал Заоблачными (естественно, он не знал, что впоследствии их нарекут Андами). Планируя по нисходящей кривой над океаном, Орз глубокой ночью опустился на какой-то громадный остров, опять же не ведая, что перед ним — остатки материка Восточной Пацифиды, или, как назвали их островитяне, земля Те-Пито-Те-Хенуа.

Не сомкнув до рассвета глаз, Орз мучительно обдумывал свое положение. Энергия и приборы, датчики перевоплощений — все осталось в болоте. Орз был беззащитен перед лицом чужого мира. Левитировать он больше не мог. Не представлял себе, где находится… Скоро его схватят аборигены Зеленой Планеты! Орз едва не потерял самообладания. Но тут обнаружил у себя один датчик — психосенсорного внедрения. Правда, лишь одноразового действия. Впрочем, и за это стоило благодарить судьбу.

"В ком же спрятаться?" — думал он, бессознательно любуясь невиданными красками чужой зари. И принял единственно разумное решение. Другого выхода не было. Да, как это ни тяжело, он, Орз, должен исчезнуть. Его плоть растворится в чужой природе, но частица мозга и памяти, трансформируясь в датчике, проникнет в подсознание мальчика-аборигена. Только таким путем разведчик сможет выполнить свой долг — передать Сибре информацию. "А моя частица, размышлял Орз, — развиваясь вместе с юным аборигеном, внушит ему любовь к Сибре, дух исканий понудит его стать исследователем Зеленой Планеты. И он разыщет проклятое болото! Киборг воспримет его, Орза, телепатему, и на поверхность выплывет капсула".

… Малыш Тангол, сын правителя Те-Пито-Те-Хенуа, пришел к лагуне купаться. Волнуясь, Орз полз к воде, скрытый густым подлеском… Чудовищным напряжением воли, подхлестнутой импульсом датчика, он разрушил свою плоть — и квант психомодели внедрился в мозг островитянина. Спустя годы мать Тангола, наблюдая за сыном, часто задумывалась: "Почему он такой странный? Так умен — и так печален?! О чем он грустит?.." Узнать ей ничего не удалось — сын был замкнут, молчалив.

Вскоре Тангола отдали на учение жрецам, и он проявил исключительные способности. Впрочем, жрецы приписали это своему искусству. Да и в основе необъяснимой вражды Тумунуи к брату лежала именно зависть: сам-то Тумунуи не блистал умом, был лишь хитер, свиреп и нагл…

— Найти реку… — твердил Ваахоа с какой-то печалью. — И там, у Серых скал, меня ждет отец, самый мудрый из лесных людей. Вот уже сорок лет ожидает он возвращения сына!

— А в Нан-Мадол зачем плывешь ты? — внезапно спросил Тангол.

Ваахоа сделал вид, что не расслышал вопроса, углубившись в чтение письмен из волокон пальмы. Потом обратил глаза к небу и произнес заклинание: "О Мауи!.. Открой нам просторы, откуда льется солнечный свет. Разбуди южный ветер".

Летели пенные брызги, глухо ворчал океан Кива. Лунный свет яркой дорожкой уходил к горизонту. Тангол задумался и вслух спросил:

— Зачем я живу под этими звездами?

— Кто ответит? — эхом отозвался Ваахоа. — Спроси-ка рыбу, для чего живет она? Или пальму, дающую плоды и сок из цветочных стеблей. Спроси также варана. Природа вдохнула в них жизнь, и они просто живут.

— Человек не рыба и не пальма!

— Верно, друг. В людях есть нечто, чего нет в пальмах и рыбах.

Журчала вода под брусом, мерцала лунная дорожка. Момо тянул свой грустный, монотонный напев.

— Опять спрашиваю: что нужно тебе в Нан-Мадоле?

— Меня послал Тумунуи. Почти насильно, — не уклонился на этот раз Ваахоа.

— С какой же целью?

— Он не сказал об этом.

Танголу казалось, что жрец чего-то недоговаривает.

— Чужой город нужен ему! — с яростью крикнул Тангол, вспомнив, как ловко провел его брат.

— Да, ему нужно все: он сын Солнца, — с оттенком насмешки сказал жрец.

И тогда Тангол понял: Ваахоа вовсе не слуга Тумунуи.

Ураган застиг каноэ у берегов неведомого архипелага. Он гнал на остров горы соленой воды, решив затопить весь мир… Лишь через сутки, ночью, Тангол ухитрился провести каноэ в лагуну, ободрав на рифах борта. Полумертвые от усталости гребцы из последних сил закрепили судно на якорях и повалились спать.

А утром о шторме напоминала лишь крупная зыбь за рифами. Свежее и умытое, мягко сияло небо, сверкал коралловый песок. Светилась чистая зелень прибрежных гряд черепашьей травы. Поверхность Кивы была густо-синей. С рассветом воины Туои отправились собирать орехи с уцелевших кокосовых пальм. Момо и гребцы чинили снасти. Тангол стоял на носу каноэ и внимательно изучал заросли на берегу. Вдруг оттуда высыпала толпа светлокожих гигантов: он сразу узнал их, хотя и видел в прошлое плавание издали. А из-за мыса вынеслись черные каноэ и закрыли пришельцам выход в океан.

— Кау-у-на-а!.. — завопил Момо, обеими руками хватаясь за рулевое весло.

Туои пронзительно затрубил в рог. Воины, побросав орехи, во весь дух помчались к судну. Вбежав на палубу, они схватились за оружие. Каноэ ощетинилось копьями, палицами, мечами из акульих зубов. Кауна приблизились к лагуне и, потрясая дубинами, стали выкрикивать угрозы.

Тангол давно приметил их вождя — хорошо сложенного человека. От висков вождя к подбородку тянулись яркие полосы. Он стоял у кромки воды и мрачно усмехался.

— Хочу говорить с тобой! — прокричал Тангол, поясняя свое намерение жестами.

Вождь промолчал. Тогда мореход прыгнул в воду и пошел к нему. Кауна разом опустили копья и дубины. Тангол приблизился, приложил руки к сердцу:

— Я — Тангол, брат Тумунуи из Те-Пито-Те-Хенуа. Может, слышал?

— Юкс!.. — важно сказал вождь. — Тумунуи не знаю. Знаю тебя — Великого Кормчего. Я помню: ты приходил в нашу лагуну много лет назад.

— Да, это было. А сейчас ты вождь — и встретил меня плохо, — Тангол кивнул на черные каноэ, торчавшие в проливе.

— Пустяки! — широко осклабился вождь. — Ведь я не знал, что это ты.

… Сутки простояло каноэ в лагуне. Кауна завалили судно орехами, фруктами, сосудами с водой. Вождь, выложив карту из раковин прямо на песке, стал объяснять:

— К Нан-Мадолу поплывешь миме Акульих рифов. Два раза по двенадцать лун будешь держать курс на заходящее солнце. Пояс Mayи все время над головой. У острова с колоннами и каменными чашами свернешь на полночь — и через семь лун покажется Нан-Мадол.

Много лун, гораздо больше, чем предсказывал вождь людей кауна, блуждал Тангол среди бесчисленных островков. Гребцы работали до изнеможения, чтобы выбраться из лабиринта низких безлюдных атоллов… Но вот пришел день, когда Момо рассмотрел на западе большой гористый остров, окруженный рифами.

— Хааннах!.. Это Нан-Мадол! — завопил он, ударяя себя в грудь.

… Из моря поднялись грандиозные волнорезы, вырубленные в скалах, словно киты, они грели свои спины в лучах знойного солнца.

Тангол поднес к губам рог и радостно затрубил. Да, вот он, окутанный легендами остров и город на нем! Тут взгляд морехода наткнулся на Туои, и Тангол помрачнел. "Не ради открытий и познания плывешь ты в Нан-Мадол, прозвучал Голос Орза. — Ты просто лазутчик Тумунуи, жаждущего пролить кровь мирных людей. Не так ли?"

Неслышно приблизился жрец Ваахоа.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — вполголоса сказал он. — Давай решать, пока не поздно. Еще не вошли в порт.

— Что решать? — машинально спросил Тангол.

— Оставь каноэ на попечение Туои и бежим в Нан-Мадол. Пусть каноэ плывет назад: Тумунуи не увидит этот край, ибо Туои поглотит океан.

— Но с ним будет Момо, — возразил мореход. — И что станется с моими верными людьми? — Он скосил глаза на матросов и гребцов.

— Подумаем лучше о себе, — сквозь зубы ответил Ваахоа.

— Нет. Тумунуи сгноит их в яме. А Момо мой старый друг.

— Верно… — задумался жрец. — Тогда Момо уйдет с нами.

Тангол отрешенно смотрел на дамбы, насыпи, поднявшиеся из воды, и не мог решиться.

— Помни о Великой реке. Отсюда мы начнем свой путь к ней… Доверься мне. Ты увидишь новый мир! Я тоже когда-то покинул родину, ибо меня вел дух поиска. Я одолел непроходимый лес и Снежные горы и достиг берега Кива… Меня схватили темнокожие люди с каноэ, стоявшего в бухточке. Так я очутился в Гавайиде. Потом был продан жрецам Нан-Мадола. Стал ученым жрецом — спустя двадцать лет!.. — Ваахоа понизил голос, искоса глядя на Туои, стоявшего поодаль. — Меня ценит Верховный жрец Нан-Мадола. Но боль в душе, тоска не дают мне спать. Я думаю о Пинтоде, он еще жив, я чувствую это! И упорно ждет сына. Я не знаю Кивы и один не доберусь до Великой реки. Помоги мне!..

— Что получу я взамен? — прервал жреца Тангол, хотя уже знал теперь, ради чего стремился к Великой реке.

— Что?.. Мой отец Пинтод поведает тебе о чуде. В дни ею молодости в лес упала Серебряная Птица. На ней прилетел бог света!.. Пинтод знает место и укажет его тебе. Разве этого мало?

Тангол едва не вскрикнул. Слова жреца были словно дурманящий сок гутиры. "Найди Пинтода, о Тангол, — сказал Голос в подсознании. — Значит, он видел мою капсулу? Он знает место приземления…"

Жрец понял, что убедил Тангола.

— Я дал сигнал на берег, — тихо сказал Ваахоа. Он разжал пальцы — блеснуло зеркало из нефрита. — Ночью подплывет Ватеа, лоцман. Видишь ту бухточку? Он ждет… Я знаю, о чем ты думаешь. Забудь о Тумунуи! Смири сердце, откажись от мести. Да, он плохой человек, убил отца. Но что изменит твоя месть?

— Юкс… ты прав, — вздохнул Тангол. — Надо забыть все.

Старый Момо с удивлением выслушал приказ лечь в дрейф. Но не сказал ни слова и взялся за рулевое весло. На корму тут же пришел встревоженный Туои.

— Почему поворачиваем? Надо подойти ближе. Сын Солнца велел мне запомнить все укрепления Нан-Мадола.

— Слышишь, как ревет прибой на рифах? — снисходительно ответил Тангол. — Я боюсь в сумерках разбить каноэ… Подождем до утра!

— Ага… я понял, господин. — И младший вождь ушел.

Тангол насмешливо глядел ему вслед. Потом сказал Момо:

— Вместе с Ваахоа мы решили бежать в Нан-Мадол. Зову и тебя, Момо. В Те-Пито-Те-Хенуа нам нет возврата!

Момо долго думал, затем качнул головой:

— Ты мне брат, я верю тебе. Но я уже стар и не хочу оставить Кива. Ведь здесь мой дом. Я прожил жизнь и видел — с тобой — полмира! Что еще надо палу Южных морей? Нет, я хочу умереть среди волн, когда придет час. А Тумунуи меня не тронет.

Еще и еще просил Тангол… Момо был непреклонен.

… Бесшумно орудуя веслом, лоцман Ватеа подвел катамаран к судну. Тангол, склонившись над бортом, чутко слушал. Все было тихо, лишь разноголосо храпели воины Туои. "Туои спит под навесом у мачты, — определил он. — Хороших снов ему".

Тангол обернулся, крепко обнял Момо. Потом, словно боясь раздумать, резко отстранился и по брусу скользнул в катамаран.

… А Туои спал тревожно, ибо томился какими-то предчувствиями. На рассвете он вдруг вскочил, дико выпучил глаза на пустующее ложе из циновок: Тангола не было. Не увидел он и Ваахоа. Примчавшись на корму, Туои грубо толкнул Момо в спину:

— Где брат Тумунуи?!

Смахнув слезы с ресниц, кормчий подал Туои дощечку со знаками. "Скажешь Тумунуи, что я больше не вернусь… Не бойся ничего, тебя он не тронет. И Момо тоже — вы оба нужны ему. Кто же поведет флот к Нан-Мадолу? Прощай… Я сказал все".

Младший вождь уронил дощечку, горестно завыл:

— Зачем ты покинул нас. Великий Кормчий?! Как мы доплывем в Южные моря?

Момо вскочил на ноги, выбросил вперед руку:

— Смотри, Туои! Вот там наш господин!

… Тангол стоял на прибрежном утесе и не отрывал взгляда от черно-красного каноэ, уходившего на юг. На корме он разглядел фигуру Момо. "Прощай, Момо, старый друг и брат. Ты навсегда в моем сердце". Будто восприняв мысли Тангола, кормчий сорвал с шеи ожерелье из раковин и бросил его в море в знак безутешной печали.

Ватеа, крепко сбитый бронзовый юноша, развернул панданусовый клин, и катамаран понесся к волнорезам.

Они плыли и плыли вдоль колоссального мола. Ватеа, жуя какую-то пахучую травку и сплевывая за борт красноватую слюну, пояснил:

— Это Нан-Молукан. Построен тысячу лун назад. Справа и слева замелькали укрепленные островки.

— Томун, — кратко сказал Ватеа. Он явно гордился портом, ибо, как слышал с детства, таких волнорезов нет в целом свете.

С островков Томуна на катамаран глазели воины. Кое-кто из них варил пищу на костре. Другие спали или купались в лагуне. Никто не интересовался, куда плывет лодка. Чувствовалось: покой Нан-Мадола много лет не тревожил недруг. Лень, нега, бездумное существование под вечно синим небом. Что может быть лучше?

У входа в гавань ветер утих, и Тангол взялся за весла. Катамаран ловко лавировал в спокойной сине-зеленой воде среди огромных океанских каноэ. Судов было множество. Необычной геометрической резьбой выделялись исполинские лодки из Гавайиды. На их палубах грудами лежали овощи и фрукты, в загончиках хрюкали свиньи. Внимание Тангола привлек длинный корабль с загнутой кверху кормой. У его бортов стояли желтолицые люди. "Мореходы из Сипангу…" — вспомнил он. Их он видел в Мохенджо-Даро.

Внутреннюю бухту окаймляли низкие холмы. А над большими и малыми храмами, куполами, колоннадами вздымалась громада здания Главного храма, огражденного земляными насыпями. Его белые стены покрывали неведомые знаки и фигуры, силуэты крабов и рыб, ветви кораллов, водоросли. Орнамент из цветов переливался живыми, сочными красками… Далее громоздились мавзолеи и склепы низкие, плоские или в форме граненых шаров. От Храма тянулся морской канал, по нему плыли раскрашенные баржи и каноэ с множеством людей — религиозная процессия.

Ватеа бросил весло и почтительно прижал руки к груди:

— Это священный Нан-Катарал. В нем живет Верховный жрец.

Медленно пройдя вдоль пристаней, где началась повседневная суета, катамаран, управляемый лоцманом, приткнулся к причалу.

… По мосту из лиан Ваахоа и Тангол пересекли неширокий канал и поднялись на высокий холм, замыкавший угол внутренней бухты.

Тут Ваахоа сказал:

— Подожди меня. Я иду к Верховному жрецу.

А Тангол стал любоваться городом. Нан-Мадол был опоясан высокой толстой стеной. Глубокий канал делил его на две части, верхнюю и нижнюю. Нижний город, скопище искусственных островков, казалось, тонул в водах Кива. Там и сям поднимались арки из двух квадратных наклонных колонн, накрытых плитой. На исполинской платформе высился дворец правителей — Нан-Танах. "Ватеа сказал, что там живет тшаутелур, — подумал Тангол. — Как нам удастся объяснить свое появление в Нан-Мадоле? Видел ли кто-нибудь наше каноэ?.. Теперь оно далеко".

Глядя на огромный город, Тангол мыслью и сердцем возвращался на палубу черно-красного каноэ. Сумеешь ли ты, Момо, разобраться в путанице низких атоллов и выйти к морю Кане? Уцелеешь ли в зоне свирепых ураганов? Потом всплыл туманный образ брата Тумунуи. "Неужели ты посмеешь убить невиновного палу? Или силой принудишь его довести флот к Нан-Мадолу?.. Тогда тучи боевых каноэ заполонят эти каналы. Запылают храмы и дворцы, рухнут молы. Горе, если это случится!.." Он сжал руками голову, пытаясь отогнать видение.

Тангол не заметил, как пришел Ваахоа. С лица жреца катился пот, а глаза выражали радость:

— Тебя хочет выслушать правитель Нан-Мадола.

… Они вступили в сумрачный зал Нан-Танаха. С его стен глядели глаза рыб и морских змей, в вышине, на поверхности свода, сверкали узоры созвездий. Чаще всего повторялся мотив таилу — рыбы с бульдожьей головой, живущей в мрачных гротах рифов. А в центре зала был трон из базальта, инкрустированный цветными кораллами.

— На колени… — шепнул Танголу жрец.

Вокруг трона, на котором восседал человек с худым лицом и тяжелым подбородком, стояли жрецы в ритуальных одеяниях, а рядом с троном величественный старик с жестким лицом и пронзительно-строгими глазами.

— Твое имя? — раздался сверху тягучий голос.

— Меня зовут Тангол-мореход. Я проплыл весь Кива от Южных морей до Матоленима.

— Зачем?

— Чтобы увидеть сказку океана — Нан-Мадол.

— Встань.

Тангол поднялся на ноги. Краем глаза увидел: Ваахоа что-то шепчет Верховному жрецу — тому самому старику. Выслушав его. Верховный спросил Тангола:

— Южный варвар Тумунуи — твой брат?

Круглая шапка на его голове, имитирующая морду акулы, качалась в такт произносимым словам.

— Великий тшаутелур! — неожиданно обратился к правителю Ваахоа. — Я хорошо знаю Кормчего Южных морей. Это он помог мне возвратиться сюда.

Тот задумался, постукивая пальцем по резному жезлу. Расправив широкие плечи, Тангол открыто смотрел на тшаутелура.

— И Тумунуи надеется завоевать Нан-Мадол? — в вопросе правителя прозвучал металл. Глядя в упор на морехода, он добавил: — Что поручено тебе?

— На Тумунуи кровь отца! — процедил Тангол, выдерживая взгляд тшаутелура. — Он давно не брат мне.

— Если Тумунуи придет к нам, он сломает зубы, — сказал правитель. Нан-Мадол стоит с тех пор, как плещут волны.

Тут Верховный жрец поднял над головой жезл из обсидиана и с силой произнес:

— Царство Матоленим основали божественные близнецы — сыновья Солнца!.. Никто не одолеет стен Нан-Танаха. Любой флот разобьется о волнорезы Нан-Молукана, и Тумунуи захлебнется в своей крови!..

В голосе жреца мореход уловил неискренность и не мог понять, кого тот обманывает: себя или тшаутелура?

— Если Тумунуи придет к нам, он кончит дни в подземельях Нан-Танаха, повторил свою угрозу тшаутелур. — Утои руу тао!

— Утои руу тао!.. — мощно пропел хор жрецов в ритуальных одеждах, и гулкое эхо отразилось от стен дворца.

Ваахоа опять что-то шепнул Верховному, тот кивнул.

— Мореход свободен, — объявил он Танголу. — Служи нам!

А тшаутелур счел нужным добавить:

— Скоро ты поплывешь в Гавайиду, вместе с Ваахоа. Уру тао ту! — И царственно повел жезлом.

Тангол и Ваахоа шли мимо хижин и мавзолеев, где покоились предки тшаутелура, через рощи хлебных деревьев и кокосовых пальм. Весело перекликаясь, группы юношей и девушек собирали плоды.

— Меня направляют послом в Гавайиду. Будто сам Мауи надоумил их сделать это, верно?

— Сколько дней пути оттуда до Великой реки?

— Не знаю, друг. Скажут в Гавайиде — если знают сами.

Они поднялись на террасы Нан-Катарала и услышали завораживающее пение. Женский голос ненавязчиво вплетался в мелодию раковины. Тангол прошел за колоннаду и увидел белый бассейн.

— Жилище Священного Угря, — пояснил Ваахоа. У края бассейна стояла высокая девушка в одеянии жрицы. Чуть поодаль — юноша, почти мальчик, самозабвенно дувший в раковину. Иссиня-черные волосы жрицы, падавшие на плечи, оттеняли смуглую бронзу ее лица и рук. Она пристально наблюдала за угрем. Тот плавно изгибался, закручивался, снова распрямлялся в ритме песни.

Почувствовав взгляд морехода, девушка резко обернулась. Брови ее сдвинулись, она прервала песню. И тотчас угорь опустился на дно, покрытое лепестками цветов, а мальчик поспешно укрылся за колоннами.

— Не сердись, Этоа, — мягко сказал Ваахоа. — Я не знал, что ты уже здесь… А этот человек — гость твоего отца.

Жрица ожгла Тангола пронзительным взглядом. Словно уколола в сердце. "Как странен и дик ее взор!" — подумал Тангол, ощущая гулкое биение крови в висках.

— Спой еще… — неожиданно попросил он.

В темных глазах Этоа вспыхнуло пламя. Качнув головой, она повернулась и ушла за колонны… Где-то слабо вскрикнула птица, в пальмах прошуршал ветерок. Снова зазвучала раковина, но мелодию Этоа, немолчно звучавшую в душе, Тангол больше не слышал.

Скрывая в пальцах улыбку, Ваахоа делал вид, что потирает нос.

Рождалась и умирала в небе луна, за ее фазами послушно следовали приливы. Нан-Мадол, город на каналах, жил своей непонятной жизнью. По-прежнему в его бухтах теснились корабли из многих стран. Время неслышно проносилось над островом. А Тангол, забыв обо всем, трудился в "библиотеке" Нан-Катарала, постигая знания, скрытые в узелковых письменах… Ваахоа не показывался неделями.

Чем он был занят, мореход не интересовался… Плавание в Гавайиду все откладывалось: миссия, порученная Ваахоа, была слишком трудной — он должен был склонить могущественных вождей Гавайиды к союзу "дружбы и любви". Тшаутелур ожидал вестей от торговцев, которые полгода назад отправились на разведку. Лишь по их возвращении можно было что-то решить.

— Рано или поздно, а мы отплывем, — с жаром твердил Ваахоа в часы кратких встреч. Сейчас они сидели с Танголом в одной из потайных комнат Храма. Лоцман Ватеа готовит самое большое в Матолениме каноэ! Он будет сопровождать нас.

— Скорее бы… — тяжко вздыхал Тангол. — Я тоже устал ждать.

Видение Реки неотступно возникало в его воображении: психомодель Орза не давала ее забыть… Но все чаще видения, навеваемые Орзом, заслонялись загадочным образом Этоа. Тангол несколько раз пытался встретить жрицу тщетно! Однажды он заметил фигуру в ритуальном плаще, скользнувшую меж колонн в сумерках. Но то был мужчина. Заговорить с ним не удалось.

Потом Тангол решил проникнуть к бассейну Священного Угря, но путь ему преградил рослый воин: выступив из темной ниши, он выразительно посмотрел на морехода… Эта немая сцена долго жила в памяти Тангола.

Спустя двадцать лун опять появился Ваахоа, радостный и озабоченный одновременно.

— Наконец-то, друг! Отплывем скоро. Каноэ почти готово и ждет нас в бухточке северного побережья.

… Завершив чтение связки волоконного письма, Тангол вышел к порталу Храма — отдохнуть, полюбоваться ночным небом. И тут из-за колонны, украшенной знаками созвездий, возникла высокая фигура в белом.

— Господин… — тихо позвал мелодичный голос. У Тангола оборвалось сердце. Он стоял, не решаясь обернуться, и отчетливо слышал взволнованное дыхание.

— Я знаю… ты уходишь в плавание.

Потом Этоа сжала его плечо, мягко потянула к себе:

— Спрячемся, нас могут увидеть.

Ему все еще казалось: это сон, блаженный сон. И голос Этоа, и ее дыхание; уходящие ввысь колонны из базальта; таинственный шелест кокосовых пальм; яркие звезды в просветах над головой.

— Гавайида очень далеко, — шептала девушка. — Но ты возьмешь меня с собой, да?

— Ты хочешь покинуть родину? Ты, дочь Верховного? Он закрыл глаза, чувствуя, как под нежной кожей ее пальцев, сжимавших его плечо, пульсирует горячая кровь.

— Что мне отец? — Во тьме ее глаза сверкнули странно, дико: — Я дочь атоллов, моя мать была кауна! Я задохнусь в каменных мешках Нан-Катарала. Ветер и волны с детства были моей колыбелью. Отец же принуждал меня быть жрицей в Храме. Я ненавижу его!..

Тангол задумался.

— Хорошо… поговорю с Ваахоа. Завтра!

— Уже поздно! — горячим шепотом проговорила Этоа. — Ибо в полдень с восточных атоллов приплыл мой дядя по матери и сказал: "От южного горизонта плывет Тумунуи".

Тангол отшатнулся, впился взглядом в сверкающие зрачки.

— Это правда?! Действительно плывет Тумунуи?

Широко распахнув бездонные глаза, Этоа твердила в пароксизме отчаяния:

— Все рушится… Тумунуи будет беспощаден! И стены Нан-Мадола порастут травой забвения. Боги отвернутся от нас, камни обрушатся в бассейн Угря. Хааннах!.. — Она повернулась и исчезла во мраке.

Тангол и Ваахоа с верхней галереи Нан-Катарала напряженно всматривались в горизонт. Белесый Кива полого вздымался к черте окоема, и оттуда к острову Матоленим медленно подплывали огромные двойные каноэ. Их было множество.

— Как быстро отыскал Нан-Мадол мой брат… — пробормотал Тангол с удивлением. Он забыл, что с момента бегства в Нан-Мадол минуло более года.

Ваахоа разом сник, безвольно прислонился к колонне Храма. В душе жреца были пустота и отчаяние. Неужели все потеряно, и он никогда более не увидит Серых скал, где его ждет Пинтод, не услышит шума зеленой стены леса, плеска Великой реки?

На причалах собралась огромная толпа. В нижнюю бухту стремительно влетело узкое черное каноэ с косым парусом и пучком травы на мачте. То был знак бедствия! "Похоже на пирогу кауна, — подумал Тангол. — Кто это?" Размазывая по свирепому лицу траурную краску, посланец кауна хрипло восклицал:

— Горе Нан-Мадолу! Идет Тумунуи!.. Будет страшная битва!

Заметив Тангола, вождь скорбно кивнул ему. Прибежавшие из Нан-Танаха телохранители подняли кауна на плечи и скорым шагом понесли к тшаутелуру. Еще долго звучал вдали низкий бас вестника беды: "Лю-у-уди! Идет Тумунуи…"

В гаванях началась паника: десятки судов из Гавайиды, Сипангу, с атоллов спешно выбирали якоря. К полудню порт вымер.

Тангол снова вернулся в Нан-Катарал. "Неужели Момо помог Тумунуи отыскать Нан-Мадол? Нет, он не мог сделать этого", — думал он, угрюмо глядя, как толпы воинов переправляются на плотах к островкам Томуна.

Ваахоа недвижно стоял у колонны. Вдруг он уныло покачал головой и застонал:

— Все рушится, друг мореход! Ночью, перед рассветом, Ватеа сказал мне: "Каноэ готово, можно отплывать". А я, глупец, отложил до утра. И вот оно, это утро!.. Горе мне!

В полдень флот Тумунуи медленно втянулся в гавань. Горожане лихорадочно укрепляли подступы к Нан-Танаху. Повсюду сновали жрецы, выкрикивая: "Лю-юди! Готовьтесь к битве! Нан-Мадол недоступен врагу".

Огромные двойные каноэ Тумунуи, продвигаясь вдоль Нан-Молукана, высаживали отряды воинов. Оглашая воздух диким свистом, они карабкались на террасы и насыпи. Устилая своими телами базальтовые платформы, облепили укрепления Томуна… Хрипы и стоны раненых, крики сражающихся — все это катилось в сторону внутренней гавани. Томун едва продержался до заката — и пал. Флот Тумунуи заполонил бухты, факелами запылали немногие боевые каноэ Нан-Мадола… К ночи разразился шторм, и ураганный ветер гнал на город тучи искр, тлеющие паруса, обломки мачт. Нан-Мадол горел. Огненное зарево охватило полнеба.

Нан-Мадол не спасли колоссальные стены — наступавшие пробили их таранами. Зато под грандиозной платформой, где высился Нан-Танах, яростный бой длился больше суток. Тшаутелур и вожди, забывшие за годы мира искусство сражаться, велели уцелевшим воинам втащить наверх базальтовые блоки и закрыть ими все входы во дворец. Горожанам роздали оружие, приказали до конца оборонять платформу. Вместо этого они пошли сдаваться южным варварам. Однако Тумунуи не понял их намерений — и все они были перебиты.

К утру полусгоревший Нан-Мадол сдался. Лишь дворец Нан-Танах не покорился. К нему на плечах дюжих телохранителей поднесли Тумунуи. Поглядывая на черные стены, правитель сказал с усмешкой:

— Ну что ж, тшаутелур сам залез в ловушку. Тем лучше!

Ваахоа и Тангол тоже были в числе защитников Нан-Мадола. Осознав к утру, что все кончено, они подземным ходом возвратились из Нан-Танаха в Храм. Задыхаясь от усталости, в покрытой копотью одежде поднялись на крышу Нан-Катарала… Близился новый день, жарко пылала на востоке заря. Укрепления Томуна курились чадным дымом, а в бухтах и каналах не было видно воды: так густо стояли там каноэ Тумунуи.

— Мы проиграли, друг… — потерянно сказал Ваахоа. Тангол сел на каменные плиты, опустил голову.

— Может, еще отыщем каноэ и Ватеа? — с трудом разжал он запекшиеся губы.

Жрец не ответил. Сдавив пальцами виски, он глухо повторял:

"Мы опоздали… Пинтод не дождался меня. Прости, отец".

Тут на крышу, словно вихрь, ворвалась Этоа. Ее огромные глаза сверкали, волосы разметались по плечам. Она хриплым, неузнаваемым голосом закричала:

— Пал Нан-Танах!.. Предатели указали Тумунуи тайные ходы во дворец. Скоро варвары придут и сюда. Бегите!.. Я видела Ватеа, он велел вам спешить к северной бухте Волеаи. Каноэ там!

Последний тшаутелур, ведущий свой род от "божественных близнецов Солнца", стал пленником Тумунуи. А тот восседал на базальтовом троне в зале Нан-Танаха, и его толстая физиономия лоснилась от гордости и самодовольства. С любопытством разглядывая своего пленника, Тумунуи вкрадчиво сказал:

— Я слышал, будто ты грозился сгноить меня в подземелье?

Тшаутелур презрительно молчал.

— Смотрите-ка, не желает беседовать со мной! — Тумунуи притворно вздохнул и легко поднял с трона свое грузное тело. Сбежав по ступенькам, он взмахнул резной палицей. В глубокой тишине зала, набитого воинами, раздался глухой звук — и тшаутелур с проломленным черепом ткнулся лицом в яркие циновки. Отшвырнув палицу, Тумунуи отыскал взглядом Верховного жреца в кучке знатных пленников и небрежно поманил его согнутым пальцем. Униженно кланяясь, тот приблизился.

— Куда сбежали мой брат и предатель Ваахоа? Я принял его как родного…

Верховный жрец пал на колени, лицо его посерело от страха:

— Нан-Катарал окружен воинами, великий… Ваахоа и Тангол не уйдут.

— У тебя красивая дочь, это верно? — меняя тон, с ухмылкой спросил Тумунуи.

— Да, великий! Ее зовут Этоа. Но она жрица Священного Угря.

Тумунуи пренебрежительно махнул рукой:

— Угря можно зажарить, он вкусен. А дочь пришли ко мне…

Он замолчал, прислушиваясь к возне на террасе Нан-Танаха. Спустя минуту рослые воины втащили в зал Тангола. Его схватили по дороге к бухте Волеаи. Он сумел задержать преследователей, пока Этоа скрылась в джунглях. Ваахоа же не успел покинуть Нан-Катарал и, сдвинув базальтовый блок, заперся в подземном тайнике. Тангол был весь опутан лианой.

— Кто посмел?! — казалось, Тумунуи был возмущен этим. — Освободить!

Растирая затекшие запястья, мореход мрачно смотрел на брата.

— Кена, милый… — в обычной язвительной манере сказал тот. — Значит, ты предал меня, как и Момо?

— Ты убил кормчего?! — гневно крикнул мореход, делая шаг вперед, но телохранители схватили его за плечи. Тангол рывком освободился.

Тумунуи набычился, присел на нижнюю ступень трона. Его глаза блеснули.

— Плохо думаешь обо мне, братец. Едва мы отплыли, Момо сам бросился в волны. А ведь в Южном море столько акул!.. Я скорблю о глупом старике. — В зрачках Тумунуи мелькнула усмешка. — К счастью, мне помогли люди атоллов Кане. Они хорошо знают путь к Нан-Мадолу. — Помолчав, он вдруг накинулся на телохранителей: — Чего стоите? Ведите сюда Ваахоа!

— Жрец укрылся в подземелье, — виновато сказал один из них. — Он задвинул плиту.

— Ну и пусть подыхает там, — пробурчал Тумунуи. — Разведите под плитой костер пожарче… — Искоса глянув на брата, добавил: — И твою кровь проливать не собираюсь. Придумаем что-нибудь другое.

Тангол сверлил брата тяжелым взглядом отцовских глаз, и Тумунуи чудилось: вот сейчас он стоит перед отцом, воскресшим для мести. Не поднимая взгляда, тихо сказал Танголу:

— Я знаю, ты хороший пловец. И не боишься мано — грозных акул. Поэтому в полдень я приду к акульему цирку. И ты придешь туда.

… Акулий цирк — коралловый садок овальной формы — имел шагов триста в окружности. Туда с незапамятных времен бросали акулам живых людей — виноватых или невинных. А в дни празднеств особо смелые добровольно сражались с мано, чтобы заслужить награду. Свежая вода поступала в садок через узкий проход в скалах.

Тумунуи уселся на циновках с южной стороны цирка и велел привести брата.

Тангол стоял перед ним в одной набедренной повязке.

— Возьми мое оружие, — добродушно сказал Тумунуи, швыряя к его ногам выточенный из зуба гигантской мано кинжал. — Если победишь, иди куда хочешь… — и язвительно улыбнулся.

Мореход подобрал оружие, повернулся и прыгнул в садок. В душе у него были холод и пустота. К чему теперь жизнь?.. В раскаленном подземелье, задыхаясь в чаду и огне, гибнет Ваахоа. Неизвестно, жива ли Этоа… Но тут его охватила ярость. "О нет, брат Тумунуи, я не доставлю тебе радости! Ты еще пожалеешь. Берегись, Тумунуи!" Он крепче сжал в руке нож, но тут Голос Орза напомнил о себе: "Забудь о мести. Ты обязан достичь Великой реки! Помни обо мне, как я помню о мире света и добра — родной Сибре! Ты должен отыскать Ки-борга".

Тут воины подняли щит из дерева, открывая хищнице путь в садок, и Тангол разом погасил все посторонние мысли.

— Ну, где ты, мано?! — закричал он.

Высоко поднявшись из воды, Тангол увидел темную тень. Акула двигалась зигзагами — вперед и вверх. Мелькнул ее черный плавник, показалась мощная голова и холодные, ничего не выражающие глаза. Не закончив третьего круга, мано бросилась на морехода.

Он знал: единственный шанс выжить — это убить акулу с первого удара. Надо подождать, пока она сама кинется, и, поднырнув, распороть ей брюхо.

Акула напала с такой яростью, что Тангол спасся лишь тем, что мгновенно накинул ей на глаза свою повязку, снятую сразу, как только он увидел тень. Мано проскочила мимо его плеча. Тангол выпрыгнул из воды до пояса, ухватился за спинной плавник. Миг — и он уже сидел верхом, обхватив мано ногами.

— Юкс!.. — даже Тумунуи не сдержал восхищения. Акула сделала рывок и одновременно повернулась вокруг своей оси. Тангол, крепко держась за плавник левой рукой и наклонившись как можно дальше вперед, с размаху стал полосовать кинжалом мышцы и связки у акульей головы. Фонтаном брызнула кровь.

— Хааннах!.. — завопили воины и телохранители. Тумунуи хмуро глянул на них — крики восторга утихли. А мореход соскользнул со спины мано и вспорол акулье брюхо. Потом поплыл к берегу, к тому месту, где мрачно сидел Тумунуи. Нащупав дно, Тангол выпрямился, спросил:

— Ну, что скажешь? Как видишь, мано скоро подохнет.

Сдерживая злобу, Тумунуи лицемерно пожал плечом:

— Иди куда хочешь. Дарю тебе жизнь.

— А нужна ли она мне?! — в ярости крикнул Тангол. — Вот, получай за отца!.. — и с силой метнул акулий нож.

Схватившись обеими руками за сердце, Тумунуи медленно валился на бок, не сводя с брата выпученных от изумления глаз. Не сразу опомнились и телохранители.

… Тангол был уже под водой. Не всплывая, он быстро достиг щита, подлез под него — и, выскочив из воды, с тяжким хрипом выдохнул из легких воздух. Нырнул снова, чтобы укрыться в известных ему подводных гротах к северу от садка. То погружаясь, то всплывая, он все плыл и плыл вдоль берега, слушая затихающие вдали крики людей, потрясенных смертью вождя.

Уже смеркалось, когда Тангол, теряя от усталости сознание, взобрался на палубу громадного каноэ. Из-под навеса у мачты выбежали Ватеа и Этоа. Мореход увидел сверкающие радостью глаза девушки, но не мог даже улыбнуться ей — так устал. Этоа склонилась к нему, ласково погладила плечо. И Тангол, шатаясь, поднялся на ноги. Лоцман прерывающимся голосом спросил его:

— А где же?.. — и запнулся.

Лицо Ватеа потемнело, ибо по глазам морехода он узнал о беде. Отдышавшись и выпив сок ореха, Тангол тихо ответил:

— Мой друг Ваахоа мертв… И сюда скоро придут люди Тумунуи. Поднимай якорь! Скорее.

Ватеа стал бить себя по лицу, горестно причитая:

— О мудрый брат Ваахоа! Ты ушел… Горе мне! Я тоже не буду жить.

— Не плачь, Ватеа, — хмуро сказал Тангол. — Лучше подними якорь. Дух Ваахоа велит нам быстро плыть. Мы должны найти его отца Пинтода и сообщить о смерти сына. Весть плохая, но так завещал Ваахоа. Ставь парус!..

И Ватеа, не отнимая от лица рук, спотыкаясь, побрел к мачте.

Каноэ стремительно обогнуло мыс. Взгляду в последний раз открылся Нан-Мадол. Над укреплениями Томуна и дворцом Нан-Танах все еще висела огромная туча дыма. Черными птицами застыли в проливах двойные каноэ океанийцев. На фоне быстро темнеющего неба высился храм Нан-Катарал, где навсегда остался Ваахоа… Влажная пелена вдруг застлала глаза, и Тангол понял, что плачет.

Без конца смотрел Тангол в диковатые глаза девушки, жадно пил их нежный свет, и боль из сердца медленно уходила. Он снова был сильным и смелым, океан Кива лежал перед ним, мерно вздымая свою грудь. Потом он увидел над волнами зыбкий силуэт Ваахоа. Знакомый голос мудреца с мольбой шепнул: "Помни обо мне, друг мореход!.. Только ты сможешь найти Великую реку. Там ждет тебя Пинтод. Скажи ему о моей судьбе, ибо Пинтод не может ждать всю жизнь…".

"Да, я никогда не забуду тебя, Ваахоа". - думал он, сжав зубы. Мягко отстранив Этоа, Тангол привел рыскавшее каноэ к ветру. И вечный Океан ударил ему в лицо свежими брызгами. Да, я отыщу Пинтода и Реку. И не потому, что должен найти Ки-борга… Нет! Я просто люблю ветер и волны, я сын Кива и Зеленой Планеты, которым нет конца".

И еще раз он услышал зов Орза: "Люди Зеленой Планеты полны ярости и зла… Они причинили тебе столько горя. Во имя чего ты хочешь забыть обо мне?"

"Ты неправ, непонятный Орз, — мысленно возразил Тангол. — Я сын Земли, и люди близки и дороги мне: слишком много пережил я ради них и с ними. Разве можно забыть Ваахоа и Момо? Что может сравниться с красотой Кива, атоллов и синего неба? Пусть ее не видят люди зла, подобные Тумунуи, но от этого она не умрет. Разве ты, дух Орз, можешь оценить наше горячее солнце и теплый дождь на плечах? Разве ты способен увидеть прелесть подводных рощ голубых кораллов и лунного света над лагунами? Но все-таки я помогу тебе, если достигну Бездонной трясины".

Громадное каноэ, словно птица, летело на восток — к Гавайиде и дальше, к берегам Страны краснокожих, к еще невидимой отсюда Великой реке.

Послесловие автора

Действие рассказа происходит в бассейне Тихого океана, главным образом на остатках гипотетической Пацифиды (как Восточной, так и Западной), на атоллах Южных морей, на Каролинах. Именно здесь, по данным археологии, во 2-м тысячелетии до н. э. существовала загадочная цивилизация Матоленим современница протоиндийской культуры Мохенджо-Даро и минойской державы Крита. На острове Понапе, в восточной части Каролинского архипелага, были найдены грандиозные руины морского порта, храмов, дворцов (Нан-Мадол).

Кто же создал древнюю цивилизацию Нан-Мадола? Почему она погибла? Никто еще этого не знает.

Используя элементы фантастики, автор пытается художественно домыслить причины гибели Нан-Мадола. При этом он опирается лишь на некоторые данные, известные в настоящее время. Не так уж много этих фактов. Ведь Каролины вплоть до 80-х годов XIX столетия были окраиной испанской колониальной империи. Потом их объявили запретной зоной, сначала Япония (с 1914 г.), а после второй мировой войны — США, построившие на архипелаге ряд военно-морских баз. До сих пор Каролины малодоступны для ученых. Поэтому приходится в большой мере опираться на легенды и предания островитян. Например, сведения о кауна, карликах манахуне, о нашествии на Нан-Мадол каких-то южных варваров почерпнуты из фольклора аборигенов о. Понапе. А могло ли существовать мощное царство Тумунуи на остатках материка Восточной Пацифиды? Такое допущение правомерно: отвергнутая в свое время гипотеза Макмиллана-Брауна о том, что о. Пасхи_"осколок" потонувшей в океане Восточной Пацифиды, получила ныне косвенные подтверждения со стороны геофизики и подводной геологии.

Читателей, интересующихся загадками Пацифиды, мы отсылаем к материалам Х Тихоокеанского конгресса в Гонолулу (1961 г.)

Там, за морем Мрака

(Историко-географическая фантазия)

1

Это было за пятьсот лет до Колумба.

…Асмунд, прозванный Рыжим ярлом, успел схватиться рукой за выступ рифа, прежде чем ударил вал прибоя. Переждав, пока схлынет вода, он подтянулся повыше и распластался на рифе — неподвижный, вконец обессиленный. Не мог даже поднять руку, чтобы откинуть назад слипшиеся волосы, нависавшие над глазами. Проплыть четыре мили по бурному морю — это было слишком даже для викинга.

Сколько так пролежал, Асмунд не помнил. Наконец он приподнял голову, сел и принялся шарить в расселинах рифа… Жадно проглотил какого-то моллюска. Он не ел с тех пор, как пошли ко дну останки «Морского дракона». Последней пищей ярла был Ролло — берсерк. Оба голодали, и Ролло умер во сне: ярл не хотел убивать, но выхода не было.

Все началось в тот день, когда злой бог Локи внушил ярлу мысль присоединиться к конунгу Эстольду. Асмунд был вольным викингом, пенителем открытого моря. Его быстроходные драккары плыли вдоль побережья Валланда, высматривая поживу, а франки на берегу в страхе прислушивались к мерному звону бронзовых дисков: кормчие задавали ритм гребли сидевшим на веслах викингам. Конунг встретился у южной оконечности Острова саксов. «Идем со мной в Средиземное море, — сказал Эстольд. — Там богатые города».

Асмунд дал уговорить себя.

Хотя у конунга было шесть драккаров, первыми ворвались на стены италийского города викинги Асмунда. Они успели перебить почти всех защитников, проникли в улицы и до подхода отрядов Эстольда разграбили собор и дома богатых горожан. Асмунд был опытным военачальником.

Пришло время делить добычу, и Асмунд взбунтовался. Конунг потребовал три четверти, и это было по обычаю: ведь каждый викинг должен получить свое, а их у Эстольда втрое больше. Но кто завоевал город? Асмунд упирался, но сила была не на его стороне. Ничего не оставалось, как сняться ночью с якоря и бесшумно отплыть к Гибралтару, тем более что самая ценная добыча находилась на его драккарах. На рассвете конунг обнаружил бегство и пустился вдогонку.

Если бы не штиль у берегов Лузитании!.. Потеряв в абордажной схватке драккар, Асмунд успел перескочить на другой, но, отрезанный от берега, вынужден был повернуть на запад, в Море Мрака. Вскоре опустился вечерний туман, а погоня продолжалась. Пронзительные удары дисков, усиливающие темп гребли, слились в сплошной звон. Гребцы ярла начали уставать, и сменить их было некем — не то что у конунга.

Его спасла буря, внезапно налетевшая с северо-запада.

…Корабль Асмунда уносило куда-то в темноту. Буря разыгралась в полную силу. Когда сквозь тяжелые, низкие тучи пробился серый рассвет, Асмунд скрепя сердце облегчил перегруженный драккар, выбросив за борт половину добычи. Но через день пришлось выкинуть и все остальное. Ураган разбил мачту, порвал парус и такелаж, расщепил руль. Корпус судна был еще крепок, а ветер, волны, течения продолжали гнать его все дальше в открытое море. Наконец выглянуло солнце, цвет моря изменился, оно стало лазурным, вода — теплой. Асмунд огляделся и понял: «Морской дракон» далеко от знакомых берегов. Почти все викинги погибли в схватке с Эстольдом или были ранены обломками весел. «Это Фатум накрыл нас своим ледяным крылом, — подумал ярл. — Перед ним, говорят скальды, бессильны даже боги. Но я буду бороться». Он надеялся, что рано или поздно разбитое судно прибьет к какой-нибудь земле. Шли дни и недели, а драккар все плыл и плыл, подгоняемый неведомыми течениями. Казалось, Море Мрака не кончится никогда. Неужели правы скальды? Огромный океан, учили они, достигая края мира, изливается в бездонную яму — Утгарду. Там злой Локи вместе с волком Фафниром ждет назначенного часа, когда победит Вотана. В этой последней битве при Рагнаради падут все боги и все герои.

Асмунд не очень-то верил скальдам. С помощью берсерка Ролло он собрал на корме остатки продовольствия и запасы воды. Уцелевшие викинги возмутились, но никто не захотел вступить в единоборство с ярлом. Постепенно викинги съели свою обувь, кожаные части снаряжения. Временами они приближались к корме и злобно выли, требуя воды. Асмунд молчал: к чему пустые слова? Вскоре викинги ослабели и не могли даже встать. Тогда Ролло помог им быстро и легко умереть. Они остались вдвоем.

А течения все тащили корабль — туда, где каждый вечер заходило солнце. Асмунд по привычке отмечал дни. Когда их набралось больше полутораста, кончились пища и вода. Наступила очередь Ролло…

Асмунд пил дождевую воду, а когда не было дождей, выжимал сок морских рыб. Его могучий организм начал сдавать. Ярл с тоской вглядывался в горизонт, ждал — не покажется ли край земли, спуск в Утгарду. Пусть его швырнет в черную яму. Но он еще успеет схватить за горло злого Локи. А потом придет отдых.

Волны крошили драккар. Размокали и гнили борта. Корпус глубоко осел. По ночам из глубин моря поднимались какие-то чудовища, и в их громадных глазах отражался свет звезд.

Асмунд плыл уже на обломках. Он страшно устал и едва удерживался от соблазна навсегда погрузиться в воду. Такое долгое плавание не снилось даже скальдам. Но вот на туманном краю неба, словно мираж, возник берег. Асмунду мерещились деревья, селения, но отчетливо видел он лишь остроконечные конусы гор, розовеющие в лучах солнца… Прошел день, второй, но земля не приближалась: течения тащили обломки драккара к северу. Тогда Асмунд бросился в море и поплыл. Как ему удалось достичь рифа, он не помнил.

2

Позади была песчаная отмель. Едва слышно рокотали валы, медленно выраставшие из сине-зеленой бездны моря. Впереди сверкала лагуна, окаймленная густым лесом. Там и тут поднимались высокие пальмы. Забавные зеленые птички выпорхнули из зарослей. Все здесь было незнакомо, ничто не напоминало родной Вестфольд. Асмунд понял, что ему удалось пересечь Море Мрака. Значит, нет никакого края мира? Есть птицы, деревья, горы, солнце.

Справа несколькими рукавами впадала в море многоводная река. Вдали вышагивали какие-то птицы, похожие на цапель. Только у них были странные розовые перья. За спиной Асмунда прозвучал сварливый крик. Он резко обернулся и увидел пурпурную голову еще одной птицы. Куда он попал? Асмунд подумал, что он умер во время плавания и очутился в Валгалле. Но в песнях скальдов Валгалла очень напоминала суровый Вестфольд. А может, скальды тоже не все знают?

Кто-то дико завыл, захохотал в чаще леса. Рука ярла легла на рукоять меча. Вторая ощупала арабский нож в чехле. Зверь или человек?… Жаль, что пришлось бросить тяжелые доспехи — все, кроме шлема и кольчуги. Он вытер пот, заливавший глаза. В этом мире было нестерпимо жарко.

Голод погнал его дальше, в глубь побережья. Асмунд внимательно изучал местность, с надеждой вглядывался в заросли. Вот, как молния, вскарабкался на дерево небольшой зверек. Разве поймаешь такого?

Ему удалось подкрасться и убить одну из птиц с розовым оперением. В бычьем пузыре у пояса нашлись огниво и кресало. Запылал костер. Он зажарил птицу и съел. Блаженная сытость разлилась по телу, сомкнула веки.

Асмунда разбудил зной. Полуденное солнце стояло в зените, все живое попряталось в тень. Лишь на руке ярла сидел перламутрово-синий жук. Вспугнутый движением пальцев, он расправил крылья и улетел.

…Асмунд упорно шел вслед за опускающимся солнцем. Он искал людей: одному не прожить среди этой дикой природы. В сгущающихся сумерках мелькали зеленые и огненно-красные огоньки светлячков. В ветвях дерева возник журчащий звук. Асмунд поднял глаза и на светлом фоне угасающего неба различил крохотный силуэт птички с трепещущими крылышками. Ярл не мог знать, что это колибри.

Устроившись на ночлег в развилке громадного дерева, он долго смотрел на звездное небо, думал. Прошлое кануло в вечность. Пути назад не было. И будущего тоже не было… Стремительно прочертила небо летучая мышь. Распластав крылья, в воздухе беззвучно повисла сова — сестра тьмы. Асмунд видел огромные глаза ночной птицы. Вдруг небосклон на западе осветило багровым заревом. Послышался глухой гул, чуть дрогнула земля. «Что это?» — спросил он себя. И припомнил: подобное наблюдал он в Средиземноморье, где есть гора, которую италийцы зовут Этна.

Незаметно он уснул.

Утром Асмунд проснулся от того, что кто-то грубо сбросил его на землю. Он даже не успел шевельнуть рукой, как был связан ремнями. Всю жизнь провел он в битвах и походах, но сейчас невольно содрогнулся от страха. Над ним стояли чудовища с причудливыми головами каких-то фантастических зверей. Особенно поразила его морда громадной полосатой кошки. Потом он различил в глубине разинутых пастей горбоносые смуглые лица людей, будто готовые скрыться в глотке чудовища, и понял, что видит просто маски, обтянутые звериной шкурой.

Эти люди были увешаны оружием. Копья длиной в два человеческих роста, луки, согнутые из упругого дерева; длинные деревянные мечи с лезвиями из осколков блестящего камня, палицы, головки которых напоминали сжатый кулак. А за спиной у каждого воина висел топор — тяжелый каменный клин, насаженный на прямое топорище. «Они не знают железа, — с пренебрежением отметил про себя ярл. — Тем лучше».

Воин с маской ягуара наклонился и спросил:

— Йе-кам-ил, цул?

Асмунд непонимающе смотрел в блестевшие из звериной пасти глаза человека.

— Тутуль-шиу? Ица, киче? — еще резче прозвучал вопрос.

Ярл отрицательно качнул головой. Он догадался, о чем его спрашивают.

— Я пришел из Моря Мрака, — пробормотал Асмунд. — А ты кто?

«Полосатая кошка» гордо выпрямилась. Асмунд услышал странное слово «тольтек». Так, видимо, называется племя, к которому принадлежат эти воины.

— Толь-тек, — повторил Асмунд. Воин обернулся и что-то сказал товарищам. Асмунд запомнил слова:

— …Топильцин Кецалькоатль.

Это имя крепко врезалось в память.

Старший воин снял с пояса короткий нож из прямого куска блестящего стекловидного камня. Одним ударом рассек ремень, стягивавший ноги ярла, и жестом велел встать.

Шагая по узкой тропе, пролегавшей совсем рядом с деревом, где он спал, Асмунд пытался угадать, что его ждет. Но страха он не ощущал. Ярл верил в свою звезду. Ведь переплыл же он Море Мрака!

Вскоре отряд вышел к берегу той же реки, ближе к ее устью. Здесь, при впадении ее в океан, на высоком обрывистом берегу стоял дворец из камня, а рядом храм, тоже белокаменный. Вокруг дворца ютились хижины с остроконечными крышами, крытыми пальмовыми листьями. А на большой поляне росли какие-то злаки. Асмунд видел странные высокие стебли с широкими листьями, из них выглядывали белые и желтые плоды. Каждый плод состоял из множества зерен, напоминавших своей формой женскую грудь.

* * *

— Иш-им, — кивнув на стебли, сказал ярлу воин.

…Полутемным сырым коридором Асмунда провели в квадратную комнату, стены ее были выложены большими плитами белого камня. Здесь воинов встретили жрецы в сандалиях и одеждах, украшенных перьями неведомых птиц. Куда-то вверх уходила широкая лестница. Окружив со всех сторон Асмунда, жрецы стали медленно, чуть-чуть задерживаясь на каждой ступени, подниматься вверх. По бокам лестницы застыли стройные юноши. На их бронзовых телах, покрытых татуировкой, были лишь набедренные повязки. Ярл пристально вглядывался в смуглые горбоносые лица.

Наконец ярла ввели в зал, потолки и стены которого были завешаны огромными коврами из перьев — желтых, синих, белых, красных. Асмунда принудили опуститься на колени перед ложем из черных, отливающих золотом перьев.

— Кто ты? — спросил человек, скрытый краем ложа.

— Я викинг, — ответил ярл, догадавшись, о чем его спрашивают на чужом языке.

Человек на ложе приподнялся, сел. Асмунд увидел могучего старика в белом плаще, со взглядом тяжелым и проницательным. «Вождь или король», — решил ярл.

Старик знаком велел ему подняться на ноги. Асмунд встал и принялся спокойно рассматривать вождя. У него был громадный покатый лоб, крупные черты лица. Это было лицо свирепого, но умного человека. Жрецы и воины замерли от страха. Никто еще не осмеливался так дерзко разглядывать Топильцина, властителя Толлана, которого послали людям Месеты сами боги. Но Топильцин, видели они, не собирался наказывать дерзкого, послав его на жертвенный камень. Пленник держался независимо, и это нравилось привыкшему к раболепному почитанию вождю. «Откуда он?» — подумал Топильцин и взглянул на старшего жреца. Тот опустил глаза.

— Ты хотел сказать что-то?

— Великий господин, — запинаясь, пробормотал жрец. — Этот…

Жрец умолк.

— Говори!

— Он… не похож ни на одного жителя Месеты. Я никогда не встречал таких.

Топильцин перевел взгляд на ярла и ничего не сказал. Жрец истолковал это по-своему:

— Да, великий! Он умрет на рассвете. Боги будут довольны.

— Кто знает намерения богов? — возразил Топильцин. В его холодных глазах пронеслась какая-то мысль. — Развяжите пленника и накормите. — Он помолчал и добавил: — Боги открыли мне нечто.

Жрец послушно склонил голову. Разноцветные перья на его головном уборе плавно качнулись.

3

На другой день Асмунда опять привели к Топильцину. Вождь тольтеков держал в руках меч Асмунда, снятый когда-то ярлом с убитого франкского вождя. На бесстрастном лице Топильцина появилась слабая улыбка. Он был восхищен, но не мог понять, из какого вещества сделано чудесное оружие. Потом стал рассматривать кинжал и кольчужную рубаху ярла.

— Откуда ты? Твое имя? — спросил вождь.

Внезапно ярл ударил себя в грудь:

— Я викинг! И сын викингов! Силу этого меча, — Асмунд указал на стальное лезвие, — испытали франки и саксы, фризоны и римляне. Они долго будут помнить Асмунда.

— Асмунд? — вопросительно повторил Топильцин.

— Да, Асмунд.

Топильцин кивнул воину, стоявшему у входа, коротко сказал ему что-то. Воин подбежал, опустился на колени и подал вождю свой меч с обсидиановым лезвием. Топильцин сжал его в левой руке и вдруг ударил по нему мечом ярла.

— Ихэ!.. — сдавленно крикнул воин, но тут же умолк, страшась наказания за несдержанность.

Топильцин смотрел на обломок деревянного меча, слушал, как мелодично звенит чужой меч. Лицо вождя превратилось в застывшую маску, он размышлял. Едва заметное движение бровью — и телохранитель, подобрав обломки своего меча, попятился к двери. Спустя мгновение появились жрецы. Топильцин резко заговорил, поглядывая на ярла. Жрецы кивали головами. Когда вождь умолк, они повели Асмунда к выходу. Викинг понял: Топильцин решил его судьбу. Но как?

…Его долго обучали языку тольтеков — так повелел Топильцин, Пернатый змей. Асмунд понимал, что вождь возлагает на него большие надежды. Что же, он не ошибся. В военном искусстве ярл не знал себе равных. Лишь презренный Эстольд не ценил этого. Но Асмунд еще посчитается с ним — в Валгалле… А пока ярл уяснил твердо: чтобы вернуться в родной фьорд, нужно завоевать доверие Топильцина.

Шло время, и Асмунд все отчетливее понимал, куда забросил его Фатум. Этот народ, тольтеки, был замкнут в самом себе. О землях по ту сторону Океана никто здесь ничего не знал. Жрецы просто не слушали Асмунда. Нет на земле других людей, кроме тех, что живут на огромной Месете. Мир, твердили они, создан богами в начале начал — наивысшим из богов Солнцем. То было время, называемое «солнцем вод». В мире господствовала вода. И так продолжалось четыре тысячи восемь лет. Потом на землю обрушился великий потоп, и люди превратились в рыб. Еще четыре тысячи и десять лет длилось второе время — «солнце земли». Появились люди-гиганты. Но вскоре земля вздыбилась, гигантских людей поглотили трещины и пропасти. Настало третье время — «солнце ветра». Оно закончилось ураганами невиданной силы, а люди были превращены в обезьян.

— Ныне длится четвертое время — «солнце огня», — монотонно бормотал жрец. На его бесстрастном лице светилась вера. — Да, Солнце Огня! Оно завершится через тысячу лет от сегодняшнего дня.

— А что будет потом? — в голосе ярла звучала скрытая насмешка. Он мог бы рассказать жрецу о Валгалле, о страшном часе Рагнаради, о песнях скальдов. Но поймет ли его тольтек?

Жрец приоткрыл глаза, враждебно глянул на Асмунда. Ничтожный, еще смеет улыбаться. Если бы не воля Топильцина… Всадить бы нож в грудь чужака, вырвать сердце и подарить его Тескатлипоке. Но Пернатый змей, посланец богов, покровительствует чужаку. И тот может улыбаться.

— Через тысячу лет великий огонь сожжет всех людей, — процедил жрец и снова закрыл глаза. — Так будет! Трижды погибали люди, их было слишком много. Погибнут и в четвертый.

Асмунд подавил зевок. Эти тольтеки, не знающие железа, домашнего скота, не знающие даже, что такое колесо, не открыли ему ничего нового. Их мир был так же стар, как земля и небо, океан и фьорды. Всюду одно и то же. Побеждает лишь сильный, в это Асмунд верил.

А жрец монотонно твердил:

— Смерть держит каждого в невидимых объятиях. Легкое сжатие — и тебя нет. Не нужно бояться смерти — ее никто не боится.

«Вот с этим я согласен», — подумал ярл. Он видел, как бесстрастно ложились на жертвенный камень пленники тольтеков. Здесь все привыкли к виду смерти, к священному насилию над жертвой. Так хотят боги тольтеков, и так будет делать он, Асмунд. Он будет, как все. Чтобы победить.

«…Угождай великим богам. Корми богов. Они требуют сердца людей. Несчастье и смерть повсюду, они — как змеи, притаившиеся в траве», — вспоминал Асмунд слова жреца, разглядывая храмовые украшения. Скульптура повсюду изображала змею — символ неумолимой и беспощадной силы. Чудовищные статуи выставляли напоказ черты, полные значения. Мать богов — Коатликуэ стояла на толстых ногах с когтями вместо пальцев и раскрывала перед сморщенной грудью безобразные лапы. На зобастой шее не голова, а курносый череп, потому что она была также и богиней земли, то есть Смертью. В глубине храма Асмунд видел еще одну скульптуру. Мертвая женщина, ее изваяли стоя, с закрытыми глазами на отекшем лице, с обвисшей нижней губой. «Койолшауки», — с трудом припомнил ярл. А сам бог войны обладал двумя лицами, в них смешались черты ягуара и человека. Все — преувеличенное, и во всем — особенный смысл, призванный вызвать страх.

Асмунд не боялся чужих богов. Разве сравнить их с богами викингов, с валькириями и героями Валгаллы? Не удивишь его и видом жертв, у которых вырвано сердце. В набегах на Остров саксов он встречал нечто похожее… Он был тогда еще юношей. Отряд викингов углубился в дремучие кельтские леса. Перед мысленным взором ярла встала мглистая лунная ночь, холмы, у подножия которых собрались толпы кельтов. Слышался тихий говор, лязг оружия. Потом наступила тишина. В ущелье прорвался первый луч солнца… Женщины с длинными косами, в ослепительно белых одеждах золотыми серпами распарывали грудь пленным. Вырвав живое сердце, они показывали его восходящему солнцу. Потом сжигали в огне, пылающем на высоком жертвеннике из четырех каменных плит, поставленных торчком. Сердце юного Асмунда дрогнуло, когда он увидел этих женщин, — они были прекрасны и зловещи.

4

Топильцин сидел на возвышении, покрытом шкурой ягуара. Его сак бук, белый плащ, свободными складками спадал на пол.

— Теперь ты знаешь язык тольтеков. И будешь служить мне. Забудь о своем прошлом, как забыл его я… — Топильцин умолк, и его жестокое лицо постепенно приобрело выражение угрюмой задумчивости.

Разве мог он сам забыть прошлое?… Перед глазами Кецалькоатля встал шумный город Солнца — Тула-Толлан. Долгие годы был он там могущественным правителем, и его слово, слово посланца богов, было священным для всех тольтеков. Но высшая знать и жрецы, подстрекаемые сводными братьями по отцу, великому Мишкоатлю, сумели победить его в борьбе за власть… Топильцин вспоминал, как ему пришлось ночью покинуть Толлан. Днем и ночью шел отряд его телохранителей на юго-восток, к морю. Через горы и безводные пустыни, под палящим солнцем. И нельзя было остановиться: преследователи шли по пятам. О эта отчаянная битва при Синалоа!.. Лишь боги помогли ему вырваться из смертельного кольца. Да, сводные братья хотели видеть его на жертвенном камне. Не удалось… Сколько лет прошло с тех пор, как он здесь, в болотистых джунглях Ноновалько? Тогда он потерял все. Но не сдался. Вот его новый город, столица будущего царства, Тулапан-Чиконаутлан. У него много друзей в Толлане, многие из них последовали за ним в изгнание. И он, Пернатый змей, оправдает их надежды. Мир еще услышит его имя. Боги помогут осуществить великий замысел.

— Служи нашим богам… — словно очнувшись, медленно продолжал Топильцин. — Это говорю тебе я, Пернатый змей.

— Да, — пробормотал Асмунд, — я, потомок Вотана, буду служить тебе, вождь. Но я викинг, и моя рука скучает без оружия. Назови своих врагов!

Топильцин удовлетворенно наклонил голову, встал. Его плащ распахнулся.

— Ты верно понял мои мысли… Боги тольтеков учат: добро — это победа, это чужие сердца, вырванные из груди. Зло — это поражение и твое сердце на жертвеннике. — Резкие черты Топильцина исказились, в глазах вспыхнул огонь. — Я, Пернатый змей, только побеждаю!

— Я тоже, — сказал ярл. — Победа всегда приходит ко мне…

— Скоро я двину воинов на завоевание мира…

Топильцин зорко вглядывался в ярла.

— На рассвете ты поведешь отряд, — добавил он спустя некоторое время. — Надо испытать силу врага.

— Я готов, вождь. Но мне нужен мой меч.

…Топильцин допытывался, не богами ли послан к ним ярл. Но Асмунд качал головой и рассказывал о фьордах, штормовом море Севера, о жизни викингов, саксах, арабах, римлянах, византийцах. Топильцин лишь улыбался, воспринимая его слова как искусную выдумку. Ибо никто из тольтеков не видел никогда ничего подобного. А раз так, значит, этого не существовало.

— Бытие, — веско говорил он ярлу, — это хитрость богов, трудная загадка. Познать смысл жизни дается лишь избранным, и тольтеки во всем полагаются на знания богов. Они открыли тольтекам начало их бытия, которое в бесконечном удалении поколений. Предки наших предков шли сюда, в страну теплых вод и Солнца, тысячи лет. Шли сквозь горы снега и льда. Лютая стужа уносила детей и стариков, долгий ночной мрак сковывал сердца живых. Но великие боги зажигали в небе цветные огни — и мрак отступал. На пути к солнечному югу тольтеки победили множество врагов, и довольные боги, пресытившись сердцами жертв, наградили верных… Но боги ненасытны, они ждут новых побед и новых жертв.

Топильцин протянул руку на юго-восток:

— Там лежат царства. По богатству им нет равных.

Асмунд слушал. Перед его глазами вставали очертания могущественных и сказочно богатых государств, тучные поля маиса, белокаменные города с взметнувшимися к небу пирамидами, храмы и дворцы правителей.

— …Там сильные, мудрые жрецы, познавшие тайны земли и неба. Но я сломлю их могущество, а знания этих жрецов будут служить тольтекам. Пока у меня мало воинов. Но придет время, и я, великий Пернатый змей, крикну: «Горе вам, люди майя! Берегитесь, жрецы и правители белокаменных городов!.. Я несу конец вашему могуществу. Кто сможет остановить тучи моих воинов? Горе вам, майя!»

Викинг смотрел на мощную фигуру Пернатого змея, в ему казалось, что он вот-вот расправит крылья для полета. Да, он был великим вождем.

— Завтра на рассвете, — медленно повторил Топильцин, не глядя на ярла, — ты поведешь воинов в земли майя. Верю; ты победишь.

5

Второй месяц двухтысячный отряд тольтеков пробирался по запутанным тропам Ноновалько — страны, опаленной солнцем, покрытой непроходимыми лесами, болотами. Город Пернатого змея — Тулапан-Чиконаутлан — остался далеко позади. Только теперь Асмунд начал понимать, что такое Ноновалько. Здесь, в Долине девяти рек, как в муравейнике, жили, копошились бесчисленные воинственные племена. Даже воины могущественного Толлана, лежавшего где-то на северо-западе, не осмеливались проникать сюда. Племена постоянно враждовали между собой. Каждую минуту они готовы были кинуться в смертельную схватку — с любым, кто захотел бы посягнуть на их свободу и несуществующие богатства. Племена ица, киче, тутуль-шиу, какчикелей… То была грозная, никем не управляемая сила. И этих варваров Топильцин надеется объединить, поднять на войну против майя? Асмунд с сомнением качал головой. Трудное дело, хотя вождю тольтеков виднее, он ведь посланец богов.

…Какой-то непонятный звук нарушил привычную симфонию девственной сельвы. «Цок!» — прозвучал он снова. Ярл подал знак ахкакаутину. Воины остановились. С ветви альгаробо вспорхнул пугливый кецаль. Возбужденно застрекотали обезьяны.

«Цок, цок, цок!» — все настойчивее звучало в сельве.

— Это каменотесы, рабы, — вполголоса сказал ахкакаутин. — Они строят храм. Я посылал разведчика. Он говорит: осталось семь полетов стрелы.

— Пора, — Асмунд вытащил из ножен меч. Стальное лезвие блеснуло в лунном свете.

Воины развязали тюки, надели длинные рубахи, толсто простеганные хлопком и пропитанные солью. Эта жесткая и прочная одежда хорошо защищала тело от копий, стрел, обсидианового меча.

Медленно продираясь в густом подлеске, тольтеки вспугивали ядовитых гадов, кишевших под ногами. Все громче раздавались цокающие звуки.

Асмунд со своим отрядом напал так внезапно, что успел почти без сопротивления продвинуться до главной площади города. И только здесь, среди храмов и дворцов, началась битва. Казалось, каждый дом, каждая ступень пирамиды сражались против тольтеков. Стража и правители майя не сразу поняли, кто осмелился напасть на священный Копан. Свист летящих стрел, глухой скрежет обсидиановых мечей, хрипы умирающих, воинственные крики наполнили еще не вполне проснувшийся город.

* * *

…Яростный бой кипел на ступенях главной пирамиды. Ряды воинов, словно волны, то взлетали вверх на несколько ступеней, то отступали вниз. Постепенно ярлу и его воинам удалось пробиться на широкие площадки — уступы пирамиды. Они закрепились здесь. Но сопротивление майя нарастало с каждым мгновением. Жрецы и стража бились насмерть. К тому же все новые силы вливались в их ряды. Тольтеков пока спасала сама религия майя: она требовала не убивать врага, а брать в плен, чтобы принести в жертву богам или продать в рабство. Уже много людей Асмунда попало в плен, и он видел, как их волокли на вершину пирамиды — к жертвенному алтарю.

Сверху обрушилась новая волна защитников. Ряды тольтеков дрогнули, медленно покатились вниз. Асмунд понял: если сейчас не произойдет чуда — все они погибнут, их не выпустят отсюда живыми. Топильцин с презрением будет произносить его имя. Никогда он, Асмунд, не увидит родных фьордов, не вдохнет воздуха открытого моря.

— За мной, вперед! — крикнул ярл, прыгая сразу на две ступени вверх. Бешено вращавшийся над его головой меч превратился в сверкающий круг. В шлеме с забралом, в кольчужной рубахе, от которой отскакивали стрелы и копья, он был неуязвим. Майя пятились от него, считая, что неведомого воина охраняют чужие боги.

В крови ярла ожил дух убитого берсерка Ролло. Асмунд впал в настоящее безумие, находя мрачное упоение в убийстве. Франкский меч легко крушил деревянные щиты и шлемы, просекал рубахи из хлопка, бронзовые тела. Всякий раз, когда удар достигал цели, поверженный падал сверху прямо на ярла, и он едва успевал сбрасывать с себя безжизненное тело. Ступени пирамиды были высокими и узкими, но ярл не чувствовал усталости. Он поднимался вверх все выше, а за ним двигались тольтеки.

Уже близка вершина пирамиды… Вдруг позади жрецов Асмунд разглядел огромные плюмажи головных уборов. Его сердце забилось толчками. Он понял: наступает решительная минута. Такие плюмажи могли принадлежать лишь двоим — правителю и Верховному жрецу. Стоит захватить их в плен или убить — и победа за ним. Враждебное войско разбежится, потому что потеря вождя означает: боги покинули обреченных.

Тут Асмунд заметил, что жрецы майя что-то задумали: за линией стражи, оборонявшей вершину пирамиды, собрался хорошо вооруженный отряд. «Сейчас этот отряд бросится вниз, — подумал ярл. — Своими телами опрокинет нас. Правитель и Верховный жрец, воспользовавшись общим замешательством, вырвутся из ловушки».

Хрипло, дико закричал Верховный жрец — и воины устремились вниз. Решение пришло к Асмунду мгновенно.

— Ложись! — скомандовал он во всю силу своих легких. Приказ был настолько неожиданным и невероятным, что все воины, и тольтеки, и майя, не рассуждая, бросились ниц на каменные ступени. Воины, начавшие атаку, не смогли удержаться на ногах… Гора барахтающихся тел, все увеличиваясь, поползла вниз. И тогда Асмунд встал. Прямо перед ним — без охраны и свиты — стояли две одинокие фигуры: правитель и Верховный жрец Копана. Ужас сковал их движения.

В лучах утреннего солнца сверкнул франкский меч…

Нагруженные добычей тольтеки покидали город. Они шли мимо дымившихся громад храмов, мимо испепеленных жилищ, среди разбросанных тут и там изваяний богов. Асмунд дремал в носилках, которые несли пленники, и вспоминал празднество в честь победы. Оно состоялось там же — на ступенях главной пирамиды.

…Тольтеки были полны пьянящей радости победы. Огромный барабан, в который били два силача, наполнял своими звуками весь мир. Под этот всезаглушающий грохот вверх по пирамиде, к площадке на ее вершине, где был невидимый снизу алтарь, тянулась живая цепь знатных пленников. По трое в ряд: два тольтека, а между ними обреченный. Высокие ступени достигали бедра. Не выпуская связанных рук пленника, тольтеки разом вспрыгивали на ступень. Поворот — и наверх мягко вздергивалась жертва. Размеренно, гулко рычал священный барабан. Подчиняясь его ритму, цепь не рвалась. Каждая ступень была занята. Словно исполняя танец, вновь и вновь возносились со ступени на ступень звенья — тройки. Ярла невольно поразило то, что ни один из обреченных не сопротивлялся. Многие даже гордо прыгали сами. Потом он понял, что участь умереть на жертвенном алтаре не страшила майя. Ведь души жертв вступали в особую обитель неба, где их ждали боги. Бытие там несравнимо с долей тех, кто умирал на земле — от болезни, укуса змеи, когтей зверя, просто от голода. Заглушаемое грохотом барабана, таинство жертвоприношения совершалось как бы неслышно.

Многие тольтеки впали в священный экстаз: они выли, раздирая себе уши, лица, пронзая длинными шипами языки. Своей мукой и кровью они надеялись еще теснее скрепить союз с богами, даровавшими победу.

6

— Приведите, — жестом приказал Топильцин.

К его ногам бросили коренастого человека с плетеной корзиной за спиной. Человек был схвачен воинами у границ страны Ноновалько.

— Кто ты? — спросил вождь.

— Я из людей тутуль-шиу, господин. Продаю перья кецаля, есть у меня и камни чальчихуитес. Я купец, об этом знают все.

— Откуда и куда идешь?

— Был в Уук-Йабналь, великий вождь. А иду в Толлан.

— Город Солнца… — медленно произнес Топильцин, в его лицо омрачилось. — Когда будешь в Толлане, поклонись богам.

— Повинуюсь, великий господин.

— А теперь расскажи обо всем, что видел в стране майя. Все, что захочет знать Рыжий Након. — Топильцин сделал едва заметный жест в сторону ярла. — Говори только правду.

— Только правду, великий вождь, — пробормотал купец, косясь на глубокую яму в трех шагах справа. Оттуда доносились глухие стоны и вопли. Он знал, что это такое. Яма пыток… На жертвенный камень обреченные шли с надеждой на иную, возможно более легкую, чем на земле, жизнь: ведь их ждала встреча с богами. Но яма пыток не оставляла никаких надежд. Ее дно было устлано толстым ковром из гибких ветвей, утыканных ядовитыми шипами. Ветви «оживали» от малейшего движения человека, опутывали обнаженное тело, разрывая кожу в клочья. Лежать неподвижно на таком ковре было невозможно, яд шипов вызывал нестерпимый зуд, усиливавшийся от жары и пота. Только смерть могла избавить от нечеловеческих страданий. А смерть не спешила к обреченному: иногда ковер стонал и шевелился в течение многих дней.

Асмунд сидел на каменной скамье, перед ним на плоской плите лежала карта. Он сам вычертил ее краской на большом куске белой ткани. Карта создавалась постепенно. Месяц за месяцем допрашивались Топильцином лазутчики, торговцы, пленники — знатоки дорог и троп. Отвечая, индейцы дивились непонятной им жажде знаний свирепого вождя тольтеков. Карта была почти готова. Глядя на нее, Топильцин и ярл могли точно представить каждую тропинку в сельве, каждое ущелье, перевал, по которым двинутся боевые отряды в страну майя. Они знали наперечет колодцы и ручьи, где можно напиться во время похода.

…День и ночь к Тулапан-Чиконаутлану шли послы и вожди племен Ноновалько. Топильцин упорно убеждал их оставить распри, под его знаменами сокрушить богатые города-государства. И так велика была способность вождя подчинять своей воле окружающих, что племена, не признававшие ничьей власти, охотно подчинялись Топильцину. Слава о Пернатом змее проникла в самые глухие уголки сельвы, докатилась до неприступных гор на западе и севере. Люди ица, какчикели, тутуль-шиу, киче заполонили прибрежную равнину. Асмунд, ставший Рыжим Наконом — полководцем, учил их брать приступом каменные пирамиды, знакомил с неведомой им военной тактикой франков, норманнов, саксов. Учил искусству ночного боя. И люди сельвы передавали из уст в уста: «Великий Пернатый змей пришел в наши земли от богов. Он непобедим. Мы возьмем хорошую добычу: на тучных полях майя уже зреют маис, фасоль, тыква, жиреют индюки. Готовьтесь, люди, к большому походу. У Пернатого змея есть Рыжий Након — тот, что победил священный Копан».

…Облаченный в сак бук, Топильцин стоял в центре круга, образованного сидевшими на земле вождями племен. Надвинутая на лоб плетеная повязка доходила ему почти до бровей. Перья головного убора вырастали из повязки сплошным высоким частоколом, образуя перевернутый конус со срезанной верхушкой. Сине-зеленые, они переливались в лучах солнца, и с их красотой могли поспорить лишь украшения из бирюзы и других камней, дополнявших наряд.

Топильцин поднял руку, его белый плащ взмахнул своими крыльями.

— Великие вожди страны Девяти рек! Я, Пернатый змей, правитель Толлана — города Солнца, собрал вас для военного совета. Слушайте меня, священного Пернатого змея — К'ук'улькана!

Родовые вожди почтительно склонили головы, скрестив руки на груди. Ярл видел, что они довольны столь лестным для них обращением. К тому же Топильцин впервые назвал свое имя Пернатого змея на их родном языке.

— …Непобедимые вожди страны Ноновалько! Боги сказали мне: «Пора!» Мы готовились долгие годы… Так обрушимся на плодородные долины майя, ибо фасоль и маис созрели! Вперед, братья К'ук'улькана! Маленькое облако не может закрыть своей тенью даже самое маленькое селение. Но я собрал облака в тучи. Наши воины, объединившись, закроют солнце над землей майя. Мы сметем самые большие города врагов — и построим столицу К'ук'улькана. Люди и звери будут трепетать перед великим царством Пернатого змея. Поднимайтесь, храбрые вожди! Наши воины ждут. Пусть забурлят девять рек и выйдут из берегов! Великой войной идет К'ук'улькан!

— Йе-кам-ил тун!.. — закричали вожди, вскакивая на ноги и потрясая обсидиановыми мечами. Ударили священные барабаны.

— Ток-тун хиш сак-тун!..

Настало время копий, время ягуаров!

Еще громче загудели барабаны и раковины.

7

Все дальше в прошлое отодвигались фьорды, покрываясь туманной дымкой забвения. И порой ярлу казалось, что не было снеговых вершин Вестфольда, не было ни фьордов, ни штормового северного моря, бьющего в подножие скал. Не плавал он на драккаре и не сидел у очага, вдыхая горький, привычный с детства дым. Ему казалось, что он родился и вырос здесь, в этой жаркой и душной стране, где все склоняются перед волей беспощадных богов.

Второе десятилетие длился поход Пернатого змея — К'ук'улькана. Рыжий Након всегда был там, где требовалось сломить сопротивление врага. Никто из тольтекских военачальников не мог сравниться с ним в искусстве боя. Ярл наносил удар в нужный момент по самому слабому месту — и тогда рушились белокаменные храмы, гарью заволакивало селения.

Асмунд стоял на склоне пологого холма и наблюдал, как у его подножия бесконечной колонной шли воины. Палило солнце, над дорогой висели плотные клубы пыли. Шатер синего неба заволакивал дым пожарищ. Склонив украшенную убором из перьев голову, Асмунд размышлял, и думы его были безотрадными. Когда кончится все это?… Позади остались тысячи и тысячи полетов стрелы — дремучая сельва и топи, высокие горы и знойные пустыни. Он, Рыжий ярл, завоевал для К'ук'улькана множество городов, взял неисчислимые толпы пленных. Но Топильцин ненасытен, ему все мало. Может, он и вправду надеется покорить весь мир? Но где они — границы здешнего мира? От дальних лазутчиков Након узнал: Месета, омываемая на востоке и западе Океаном, беспредельна к северу и югу. По их рассказам, на юге лежали неприступные горные хребты, а за ними уходит к краю земли непроходимая сельва, наполненная страшными племенами и невиданными зверями. Не хватит двух жизней, чтобы завоевать все эти земли, племена в царства. А время бежит, надвигается старость.

И тут ему пришла в голову неожиданная мысль. Да, пожалуй, это единственный способ обмануть судьбу и вырваться из тольтекской Месеты.

…Асмунд разложил у ног Топильцина искусно раскрашенную карту и, водя по ней палочкой, неторопливо говорил:

— Взгляни сюда, великий вождь. Вот Уук-Йабналь.

Чтобы взять его, надо пройти по сельве пять тысяч полетов стрелы — это больше двадцати лун. Но есть верная дорога — Океан. На большой лодке с веслами и парусом я доплыву в Уук-Йабналь за шесть лун.

— Тольтеки не строят больших лодок, — возразил Топильцин. — Боги не учили их этому искусству.

— Я могу построить такую лодку. Она называется драккар. Прикажи.

Топильцин долго размышлял. Ярл чувствовал: в сознании тольтека возникли какие-то смутные подозрения. С трудом выдержав тяжелый взгляд Пернатого змея, ярд равнодушно пояснил:

— Две таких лодки могли бы вместить пятьсот воинов.

Свирепые черты Топильцина немного смягчились.

— Пусть будет так. Делай большую лодку.

…Только что пал белокаменный Йашчилан. Покрытый пылью и потом ярл, еще разгоряченный недавним боем, медленно шел навстречу процессии. В покоренный город вступал сам Пернатый змей. Глухо били барабаны, визжали флейты и раковины. Топильцин двигался меж двух рядов побежденных майя. Стоя на коленях, они протягивали к вождю тольтеков окровавленные руки, потому что ногти на пальцах были вырваны:

— Пощади нас, К'ук'улькан! Ты велик, могуч и добр, — хрипели пленники, сами не веря в это. — Даруй нам жизнь, о милосердный господин! Мы будем верными слугами!..

Топильцин шагал с каменным лицом. Мольбы усилились, перешли в неразборчивый вопль. Вождь поднял руку — все замерло.

— Отбери искусных мастеров, резчиков по камню, художников, — сказал он склонившемуся в приветствии ярлу. — А знатных…

Пернатый змей взглянул на вершину пирамиды, горой вздымавшейся над Йашчиланом. Там, словно каменные изваяния, вырисовывались фигуры тольтекских жрецов. Коршуны поджидали свою законную добычу.

— Повинуюсь, — пробормотал Рыжий Након. Отступив немного в сторону, он вполголоса добавил; — Хотел поговорить с тобой, великий вождь.

— О чем? — нахмурился Топильцин. — Тропа похода указана. Завтра на рассвете ты поведешь воинов.

— Прошу выслушать меня, великий.

— Только не здесь, — оборвал Топильцин. — Когда настанет вечер. Вот знак. — Он неторопливо извлек из складок плаща четырехугольную пластину из нефрита, подал ее ярлу.

* * *

Красный диск солнца скрылся за горизонтом, сразу наступила темнота. На небе зажглись серебристо-синие звезды. По внутреннему двору Асмунд прошел к восточной стене дворца, где поместился К'ук'улькан. Скульптурная группа у входа — фигуры жрецов в натуральную величину — поразила ярла своей естественностью. В оранжевом свете факела, который нес перед Наконом воин охраны, гипсовое лицо юноши-жреца внезапно ожило. Асмунду почудилось, будто он силится о чем-то предупредить. Или в этих каменных чертах застыла невысказанная угроза?… Не отрываясь, ярл смотрел на скульптуру. Пусть будет, что будет.

Топильцин не пожелал пройти в паровую баню, а прямо спустился в опочивальню. Жрецы помогли ему снять сандалии и верхнюю одежду. Затем поднесли напиток из маиса и бобов какао и вышли в темный коридор. Потом они спустились вниз. Только четыре воина в боевых доспехах — панцирь из стеганого хлопка, сверху шкура ягуара, круглый щит и топорик — остались стоять между колоннами, на которых покоилась каменная крыша-шатер. Дежурный жрец-звездочет сидел на специальной скамье, готовый по первому зову броситься в опочивальню, если понадобится сообщить правителю время. Увидев поднимающегося на плoщaдкy Накона, жрец встал. Приняв нефритовую пластинку-пропуск, он кивком отослал воина охраны и повел ярла к Топильцину.

— О человечнейший и милостивейший господин наш, любимейший… — донеслось до ярла. Кто это? Так могли обращаться к правителю только высокопоставленные помощники. Ну, конечно, старый змей Шихуакоатль, главный судья. Зачем он здесь? Асмунд знал, что Шихуакоатль пользуется особым доверием Топильцина.

Жрец просунул голову в завешанную ковром из перьев дверь и доложил Топильцину о Наконе.

— Входи. Чем огорчишь или порадуешь нас? — в горле у Топильцина клокотала сдерживаемая ярость.

Ярл покосился на Шихуакоатля. О чем мог нашептать вождю этот негодяй?

— Говори! — перехватив взгляд ярла, процедил Пернатый змей. — Расскажи мне все о большой лодке.

Словно холодная молния сверкнула в сознании ярла. Теперь он понял, почему бесследно исчез Мискит, один из лучших мастеров, строивших драккар без единого металлического гвоздя. Мискит был пленен в Копане, и ярл сохранил ему жизнь, узнав, что раб известен как талантливый строитель и резчик. Он многое знал, этот майя: советуясь с ним при сооружении драккара, Асмунд вынужден был говорить о плавании в открытом море, о том, что лодка должна быть способна переплыть Океан. Вероятно, Мискита предал кто-то из его подручных, и того схватили люди Шихуакоатля. Изощренные пытки довершили остальное.

— Ты хочешь знать, великий вождь… — медленно, собираясь с мыслями, начал ярл.

Топильцин стремительно поднялся о ложа, схватил его за плечо.

— Так для чего тебе нужна большая лодка?

Асмунд понял: это Фатум опять занес над ним свое ледяное крыло. Сердце ярла забилось тяжелыми, редкими толчками. Немного помолчав, он произнес решительно и твердо:

— Много лет служу я великому вождю. А теперь отпусти меня на родину.

— О какой родине говоришь ты, Након? Разве она не здесь, на земле тольтеков?

— Я родился на берегу фьорда… И не эабыл гул штормового моря.

— Он не может оставаться Наконом! — прорычал Шихуакоатль. Его морщинистое толстое лицо дергалось от злобы. — Я предупреждал, великий… Нельзя верить чужаку.

— Переплыв Океан, я прославлю твое имя на восточных берегах, — сказал ярл, обращаясь к Топильцину.

— Нет! — оборвал его Топильцин. — Я отдаю предателя жрецам. Ты больше не Након.

Рыжий ярл понял, что все напрасно. Чего ждал он все эти годы? Полтора десятилетия в сражениях и походах. Жажда и усталость, кровь и пот — все напрасно. Холодная злоба поднялась в его душе. Что ж… Он вздохнул и неуловимо точным движением воткнул арабский нож в сердце К'ук'улькана.

Мгновение Топильцин стоял неподвижно, сверля Накона тускнеющим взглядом. Потом его мощная фигура качнулась, он сделал неверный шаг, еще один… И, вырвав из груди нож, упал ничком. Ни звука, ни стона. Пернатый змей умер молча — как и подобает великому вождю.

Шихуакоатль беззвучно открывал и закрывал рот и силился встать. Но арабский клинок ярла уже щекотал ему горло.

— Ты отправишься к своим богам, змей, — шепотом сказал Асмунд. — Или молчи.

Главный судья бессмысленно вращал глазами, в которых застыл ужас. Его шея, морщинистая, как у старого индюка-улума, зябко подергивалась.

— Ты поможешь мне. Мы выйдем отсюда вместе. А теперь зови жреца. Ну!

Шихуакоатль поспешно кивнул головой. Напряженным голосом он окликнул звездочета. Тот вбежал, ничего не подозревая. Притаившийся у входа ярл, одной рукой зажав ему рот, другой схватил за горло и задушил.

Шихуакоатль начал икать от страха. Ярл выразительно потряс ножом, и старик замер.

— Живо. Вставай.

Вместе с Шихуакоатлем он подтащил труп Пернатого змея к узкому проему окна и сбросил вниз — там грохотал горный поток, омывающий подножие дворца. Затем туда же отправился и мертвый жрец.

Понукаемый Асмундом, главный судья тщательно вытер следы крови на полу.

— Теперь садись и пиши, — приказал Асмунд.

— Что… писать? — заикаясь, спросил Шихуакоатль, Асмунд молча указал на низкий столик у ложа К'ук'улькана. Там были чистые листы луба фикуса, краска в сосуде, напоминающем морду ягуара, и кисть.

— Пиши, — повторил Асмунд, вытирая лезвие ножа о внутреннюю подкладку плаща. — «Сыны Толлана! Я, великий Пернатый змей, сегодня ночью беседовал с богами. Они позвали меня к себе, в обитель неба. Ибо я выполнил свой долг. Со мной отправился младший жрец Акатль. Я вернусь на землю тогда, когда будет угодно великим богам. Тольтеки должны продолжать поход в страну майя. Вождем сынов Толлана будет мой сын, Почотль Кецалькоатль.

Рыжему Накону повелеваю пересечь Голубое море и узнать, что лежит за ним. Шихуакоатль объявит вам мою волю.

Я, Пернатый змей, сказал все».

Главный судья остановился, его глаза еще больше выпучились, кисточка дрожала в руке.

— Ну! — поторопил его Асмунд.

Шихуакоатль дописал последние иероглифы. Асмунд наклонился над его плечом, проверяя написанное. Затем взял лист луба и переложил на видное место, у изголовья постели К'ук'улькана.

— Пошли, — потряс он старика за плечо. — Не вздумай что-либо сделать, когда пройдем мимо стражи.

…Чувствуя у ребра холодное острие ножа, Шихуакоатль медленно двинулся вперед, справа от Накона. Со стороны все выглядело так, будто они о чем-то тихо беседуют, касаясь друг друга плечом. Воины охраны с бесстрастными лицами стояли между колоннами. Факелы в их руках шипели и потрескивали, освещая площадку оранжевыми бликами.

Асмунд и Шихуакоатль неторопливо спустились вниз, миновали площадь, где горели костры и вокруг них вповалку спали тольтеки. Асмунд поглаживал надетый на палец перстень Топильцина — знак высшей власти — и лихорадочно обдумывал, что предпринять дальше. У темного края площади он остановился и сказал Шихуакоатлю:

— Молчи до конца жизни. Если вздумаешь поднять шум, меня, конечно, схватят. Но я назову тебя своим сообщником. Ты тоже погибнешь в яме пыток. Ты понял меня?

Шихуакоатль молчал. Что он мог возразить?

— Где Мискит?

— В подвале храма, — пробормотал судья.

— Он еще жив?

— Да. Он сказал все после первой же пытки.

— Сейчас я позову воина, — ярл кивнул на ближайший костер. — И ты дашь ему приказ привести Мискита сюда.

Через некоторое время Мискит был с ним. Ярл передал ему сумку с маисовыми лепешками и фасолью, которую всегда носил с собой.

— Ты будешь идти, не останавливаясь, до тех пор, пока не увидишь бухту, — сказал ему ярл. — Запомни: без остановок и отдыха. Приготовь все к отплытию.

— Повинуюсь, господин, — Мискит склонился в поклоне, все еще не веря, что вырвался из страшных лап жрецов.

Когда Мискит исчез в темноте, Асмунд сказал судье:

— А теперь прощай, змей с вырванным жалом. Тебе придется очень толково объяснить жрецам и Совету непререкаемых, — ярл насмешливо улыбнулся, — все чудеса этой ночи. И то, что написал на лубе фикуса Топильцин… Я ухожу. Совсем. Навсегда.

Глядя вслед ярлу, старик бормотал злобно:

— Тебя покарают великие боги, чужак… Ты не уйдешь от мести.

Но Шихуакоатль понимал, что Рыжий Након ускользает безнаказанно. Никто никогда не узнает правды о кончине великого К'ук'улькана. Никто не должен знать. Он, Шихуакоатль, создаст легенду о Кецалькоатле, которая переживет века.

Ночь была на исходе, когда Рыжий Након отыскал начальника охраны и показал ему перстень. Тот послушно склонил голову.

— По воле Пернатого змея я ухожу на восток, к морю. Ты дашь мне отряд отборных воинов. Большая лодка готова. Я переплыву Голубое море и высажусь у Уук-Йабналя. Ты и наконы придете туда же — через сельву. Я буду ждать вас к исходу девятнадцатой луны. И мы захватим богатый город.

Асмунд опять показал тольтеку личный перстень К'ук'улькана.

8

Асмунд стал наконец самим собой — вольным викингом. У него словно выросли крылья. Да, он еще будет королем открытого моря, еще услышит вдохновляющий звон бронзового диска. Его плечи оттягивала кожаная сумка с золотом и драгоценными камнями — военная добыча за годы походов. Этого вполне хватит на покупку там, в Вестфольде, нескольких драккаров. И о нем. Рыжем ярле, снова заговорят. Скальды будут петь о Рыжем Асмунде, который переплыл дважды Море Мрака, побывал в сказочной стране и сумел вернуться назад.

Он снова мечтал о морских походах и набегах. Франки, саксы, италийцы будут дрожать от страха еще до того, как драккары Асмунда войдут в пролив между Островом саксов и землей фризонов.

Быстроногие, закаленные в бесконечных походах воины едва поспевали за широко шагавшим Наконом.

Трое суток почти без отдыха шел отряд Асмунда к морю. Люди продирались сквозь сельву, карабкались на перевалы, преодолевали реки и ущелья. И только на четвертый день, когда оставшиеся за спиной очертания горных вершин почти слились с линией горизонта, Рыжий Након дал измученным людям передышку. К ночлегу не готовились: тольтеки просто падали на землю и мгновенно засыпали.

Но Асмунд бодрствовал. Он не мог спать: слишком велико было желание ощутить под ногами качающуюся палубу, увидеть пену прибоя.

…Черное небо, казалось, придавило сельву, растеклось по ней липким удушьем. Все застыло, оцепенело. И только тишина, тягучая, густая, властвовала над лагерем забывшихся в глубоком сне воинов. Где-то чуть слышно завыл койот. Потом звук повторился ближе. Асмунд поднял голову. Напрягая зрение и слух, он пытался понять, почему осторожный зверь, обычно избегающий встреч с людьми, приближается к ночному лагерю тольтеков.

Стрела просвистела по-змеиному тихо и тонко. Видно, правы были скальды, учившие: «Бессмысленно бороться с Фатумом, если он восстал против тебя. Никто не может победить его, ни боги, ни герои Валгаллы». До моря оставалась какая-нибудь тысяча полетов стрелы, и тут-то людей Асмунда выследил большой отряд майя. Они обнаружили тольтеков еще до захода солнца и скрытно преследовали даже в темноте вопреки своим обычаям. Но видно, это были воины, уже сражавшиеся с ярлом и кое-чему научившиеся.

Вторая стрела просвистела у самого уха ярла и, скользнув по забралу, вонзилась в чье-то горло, заглушив крик боли и ужаса.

Как только раздалась команда Накона, мертвые от усталости тольтеки мгновенно ожили. Еще секунда — и они сомкнулись в боевой строй. Так решительно и быстро могли действовать лишь отборные воины К'ук'улькана. Молча, без единого возгласа они бросились в атаку на едва различимых во тьме врагов.

…Никто не просил пощады. Даже раненые не стонали. В густом мраке слышалось лишь хриплое дыхание бойцов, тупые удары палиц да скрежет обсидиановых мечей. Битва длилась до самого рассвета. Она не утихала, пока не был убит последний тольтек. Ценой огромных потерь майя одолели воинов Рыжего Накона, поразили всех до единого, кроме самого Асмунда. Шлем с забралом и кольчужная рубаха спасали его от смертельных ран, но ноги и бедра были исколоты пиками и мечами. С обломками стрел, торчащими из ран, он стоял на невысоком бугре. В правой руке у него был меч, в левой — арабский нож. Асмунд непрерывно отражал удары, колол, резал, рубил. Все труднее становилось поднимать немеющую руку, и ярл чувствовал: еще немного — и он упадет. Силы покидали его. Воины майя, плотным кольцом окружив бугор, с удивлением смотрели на массивный силуэт викинга, резко выделявшийся на фоне посветлевшего неба. Никто не решался подойти к нему ближе — мешала не только груда тел вокруг Асмунда, но и страх перед неуязвимым тольтеком. Вдруг тишину разорвал яростный рев. Снова ожил в Асмунде дух берсерка Ролло. Размахивая мечом, ярл бросился вперед, смял ряды майя… Те дрогнули, попятились. Получив еще несколько ран, оглушенный ударами палиц по шлему, Асмунд все-таки прорвал кольцо врагов и скрылся в еще темной чаще сельвы. Его не стали преследовать — не решились.

9

Асмунд выполз из сельвы на прибрежную отмель. Соленый ветер освежил его лицо. Он попытался встать, но не смог: сильно ослабел от потери крови.

Вдали, на рифах, пенился прибой, а в бухте, избранной им много дней назад для строительства драккаров, было тихо и безлюдно. Рабы-строители, видимо, разбежались, а трупы надсмотрщиков гнили на берегу, уставив пустые глазницы в небо. Между трупами не спеша расхаживали вороны. Заметив ярла, они с хриплым карканьем взлетели и сели чуть поодаль. «Что тут произошло? — думал ярл в забытьи. — Кто убил надсмотрщиков? Взбунтовавшиеся рабы или те самые майя?» Никто не мог ответить на эти вопросы. И впервые в чужой земле ярла охватило отчаяние. Проклятые скальды! Они правы. Фатум непобедим. Что он, Асмунд, может теперь сделать — без гребцов, израненный, один против Океана?

Последние силы он израсходовал на то, чтобы доплыть к драккару, который осталось лишь загрузить балластом. Целую вечность взбирался он по якорному канату. Пальцы немели, мускулы не повиновались. И Асмунд решил сдаться. Нельзя победить рок. Вот сейчас, когда до края борта оставалось два локтя, он сорвется в воду и уже не выплывет на поверхность. Тут чья-то рука схватила его за плечо, сильно дернула вверх. Асмунд перевалился через борт.

— Ты!.. — прошептал он, увидев над собой склонившегося Мискита. — Ты… жив? А что произошло здесь?

— На нас напали люди Шихуакоатля. Они шли за мной по следу… Напали на исходе ночи. Рабов увели с собой, остальных убили. Мне удалось доплыть сюда.

Мискит сам едва держался на ногах. Вдруг он молча повалился на палубу рядом с ярлом. Его обнаженное тело покрывали раны и кровавые полосы, на лице засохла корка пота и крови.

— Что прикажет господин? — спросил Мискит отдышавшись.

— Подай нож.

С помощью Мискита ярл подполз к борту. Одним взмахом перерезал канат. Больше он не вернется в эту душную дикую сельву, не увидит майя и тольтеков, их чудовищных богов. Асмунд бесконечно устал и думал только об отдыхе. Он жаждал покоя. Да, он, Асмунд, проиграл. Пусть! Но умрет он как викинг — в открытом море, под завывание ветра и плеск волн.

Медленно-медленно натягивая шкот, он вместе с индейцем развернул парус — тяжелый парус, сшитый из дубленых шкур молодых оленей. Драккар, подгоняемый легким бризом, тихо поплыл к выходу из бухты. Теряя сознание и вновь приходя в себя, Асмунд добрался до руля, помог судну миновать рифы.

…Когда ослепительный диск солнца поднялся к зениту, Рыжий ярл был далеко в море. Его мучила жажда, и Мискит то и дело давал ему пить, черпая воду ковшом из огромного глиняного сосуда. Потом ярл распластался на кормовой площадке, закрыл глаза. Жизнь постепенно уходила из могучего тела. Нещадно палило солнце, в борт драккара с гулом била крутая волна. Хлопал парус. И ярлу было хорошо. Сквозь непрерывный звон в ушах он слышал песнь океана. Мискит снова дал ему воды. На миг прояснилось сознание. Асмунд обвел взглядом лазурное небо. Вдруг ему почудилось: все случившееся с ним в эти годы — просто короткое сновидение в перерыве между двумя набегами. Никуда он не спешит, он в родном фьорде. Впереди долгий заслуженный отдых. Но тут он увидел Мискита, с мрачной покорностью сложившего руки на груди. Еле слышно Асмунд выдавил:

— Где твоя родина?

Мискит помедлил, указал рукой на север, где стояли башни кучевых облаков:

— Там, в сторону ночи… шаман, так говорят майя. Но мне не найти дорогу… Я все забыл. Помню лишь великую реку, где жил мальчиком.

— Не падай духом… — хрипел ярл. — Держи вот этот руль. На север, все время на север. Вот так… Драккар приплывет к земле. Ты найдешь свою реку… А я ухожу в Валгаллу.

Агония началась вечером. Асмунду чудилось: по небесной дороге летит белый как снег и чистый, как свет, конь. Всадница-валькирия приветливо машет ему, Асмунду. «Она зовет меня в Валгаллу, — подумал ярл, — к отцу всех викингов и героев — могучему Вотану…». Потом в сиянии Валгаллы он увидел самого Вотана. Но тут путь ему преградил злобно ухмыляющийся Локи, взмахнул черным крылом, обдал ярла ледяным ветром. «Удар меча… блеск топора», — беззвучно проносилось в меркнущем сознании ярла. То были слова песни Великого Скальда. «И мир исчез в твоих глазах… Валгаллы луч бежит к тебе».

Кроваво-красный диск солнца медленно погружался в океан. Четкий силуэт корабля с тяжело хлопающим парусом уплывал все дальше и дальше, пока его не поглотил быстро сгущавшийся мрак.

В стране тумана и дождя

Туманные пики Тустлы остались позади. Пилот вертолета Демченко, русый блондин с медной бородкой и кирпичным цветом лица, внимательно всматриваясь в раскинувшуюся внизу сельву, увидел впереди болота Табаско. За ними синели воды Мексиканского залива. Болота надвигались, ширились, минут через десять открылся песчаный остров, на нем большая пирамида из сырцовых кирпичей сооружение ольмекских зодчих.

— Пирамида Ла-Венты… — задумчиво протянул Аман, несколько тучный для своих лет доктор археологии. — Не возражаешь, если я взгляну с ее вершины на руины города?

Вопрос в такой форме был задан неспроста: Леонид Демченко был не только вертолетчиком, но и коллегой Амана, он создал новейший прибор, способный просвечивать почти семидесятиметровые толщи породы. Кратко прибор назывался геоскоп. Его с нетерпением ждали в Сан-Лоренсо, где работала экспедиция ЮНЕСКО во главе с корифеем американистики Тирлингом. Экспедиция искала ответы хотя бы на часть загадок ольмекской культуры. Раскопки велись второй год — и никаких обнадеживающих результатов. Теперь все уповали на геоскоп, который покоился пока что у ног Амана.

Демченко сказал с недовольством:

— Остановка нежелательна. Доктор Тирлинг не похвалит нас за это. Ты что, Ла-Венты никогда не видел? Что там интересного? Гораздо перспективнее район Сан-Лоренсо.

— Возможно, — ответил Аман. — Но я прошу по-дружески. Тирлинг как-нибудь переживет небольшое опоздание.

Леонид усмехнулся, раздвинув твердые губы, сбавил обороты двигателя: все-таки Аман был старым товарищем и знатоком доколумбовых цивилизаций Америки. С ним считались ведущие специалисты ЮНЕСКО и Тирлинг тоже. Машина зависла над Ла-Вентой, затем плавно снизилась к подножию пирамиды.

То и дело отирая платком лицо, Аман вскарабкался на плоскую вершину. Передохнув, обвел взглядом руины города ольмеков, покинувших арену истории более чем за полторы тысячи лет до Колумба. "Вот опять я с тобой, Ла-Вента, подумал он. — Здесь начинал путь археолога, но тогда я был молод, а теперь постарел. А ты, Ла-Вента, бессмертна и хранишь свои тайны". Он сел на краю вершины. Сколько труда затрачено на исследование этих руин! Как, впрочем, и на поиски в Чалькацинго, Трес-Сапотес, Сан-Лоренсо. И по-прежнему ольмеки нерешенная проблема американистики. Когда и откуда пришли они к берегам Мексиканского залива, в эти болотистые джунгли? Кто такие ольмеки?.. Они совсем не походили на узкоглазых аборигенов Тамоанчана — Страны тумана и дождя. Аборигены ходили в набедренных повязках, а пришельцы-ольмеки, как свидетельствуют рельефы на стелах, носили плащи с богатым перьевым украшением. Ольмеки высокого роста, мало похожи на типичных монголоидов. Откуда родом их предки?

Руины города молчали. Лишь в болотах дружно квакали лягушки, предвещая дождь, да пересыпал песчинками легкий ветер. Аман отыскал взглядом знаменитый Базальтовый домик, наполовину вросший в землю. Левее высились колонны Ритуального двора, где в древности кипела непонятная жизнь со своими сложностями и противоречиями, но какими именно? Напрягая воображение, Аман пытался мысленно проникнуть в давно минувшее… И вдруг обветшалая пирамида, алтари, храмы меж деревьев заиграли живыми красками былой реальности.

…Сердце Амана дрогнуло, часто, гулко забилось. Он увидел процессию ольмеков, в полном молчании направляющуюся к Ритуальному двору. Возглавлял ее жрец с малышом на руках. "Значит, рельефы на стелах не лгут!? И все это было, было!.." Ребенок вырывался из рук жреца, испуганно плакал. "О, темные люди, что вы творите? Такими обрядами надеетесь смягчить бога дождя! Как можно верить, что слезы невинного малыша могут исторгнуть влагу из бесплодных туч?.." Мысли мелькали, обгоняя друг друга.

Возникло пухлое, с вывернутыми губами лицо правителя Ла-Венты. Раскосые большие глаза смотрели не мигая, в них затаилась неземная гордыня. Каменные изваяния с такими лицами во множестве встречаются в джунглях Веракруса. "Так расскажи о себе, надменный повелитель! — мысленно вскрикнул Аман. — Откуда привел ты к Мексиканскому заливу людей в шляпах и длинных плащах, изображенных на стелах трехтысячелетней давности? Есть ли зерно истины в индейских легендах о каком-то народе Змеи, явившемся в Тамоанчан с запада, чтобы поработить народ Ягуара?.. Где прародина твоих предков, ольмек? Может, в Азии? Или они морской народ, приплывший в Америку с Каролин, где найдены следы цивилизации древнее крито-минойской?.." Правитель молчал, гордо смотря вдаль. "И будет молчать до скончания времен, — вздыхал Аман. — Никто никогда не скажет, почему угасла священная для ольмеков Ла-Вента". Затем его мысли обратились к раскопкам в Сан-Лоренсо. "Может, геоскоп Леонида приоткроет завесу прошлого? Может, мы ухватим путеводную нить из клубка легенд аборигенов Тамоанчана?"

До слуха археолога долетел пронзительный свист. У подножия пирамиды создатель геоскопа махал Аману рукой. Пора, мол, в дальнейший путь.

Возле полога висели тучи москитов, норовивших проникнуть за тонкую ткань. Аман и Леонид настраивали геоскоп. А доктор Тирлинг, худощавый, высокий, довольно пожилой мужчина, сидел на раскладушке и с иронической улыбкой следил за их действиями.

Тирлинг не очень-то верил в прибор. По виду обыкновенная алюминиевая труба, подвешенная на цапфах. На конце — куб из пластика. В этом кубе находилось сердце геоскопа — нейтронный излучатель, микроэлектронная схема, преобразователи, дающие на экранчике изображения предметов, скрытых под землей.

— Что нового в Мехико?.. — выжидательно спросил Тирлинг.

— Ничего особенного, — односложно сказал Аман, вертя в пальцах звуковой датчик, не входивший в гнездо.

В Мехико работал симпозиум по доколумбовым цивилизациям Нового Света, и загадки ольмеков вызывали ожесточенные споры. Главным в дискуссии был извечный вопрос: кто родоначальник индейских культур Мексики — майя или ольмеки? Аман выдвинул парадоксальную гипотезу "отсутствия родоначальников". Он пытался доказать, что очаги индейских культур могли возникать одновременно сразу во многих местах: и в Мексике, и в Гватемале, и в Гондурасе. А цивилизация ольмеков, если верить преданиям Тамоанчана, зародилась на Тихоокеанском побережье, затем распространилась на восток. Кто-то задал Аману ехидный вопрос: "Где именно на побережье образовался первый очаг?" Доктор археологии лишь пожал плечами. Большинство американистов разделяли точку зрения Тирлинга: ольмеки — это греки Нового Света, они любимцы истории, поскольку дали толчок развитию всех позднейших культур Месеты. Оспорить аргументы Тирлинга нелегко, он — признанный авторитет, весь мир знает о его открытиях в Трес-Сапотес, Лас-Лимас, Монте-Альбано.

— Я слушал ваш доклад по радио, — сообщил Тирлинг. — Весьма любопытная гипотеза.

— Что вы хотите сказать этим? — спросил Аман.

— Не более того, что говорил всегда, — суховато ответил Тирлинг. Результаты раскопок противоречат вашей гипотезе. Они свидетельствуют о том, что без цивилизации ольмеков не было бы ни городов майя, ни пирамид Теотихуакана.

— Но и греки не были первыми в Ионии! — парировал Аман. — Им предшествовали ахейцы, а тем — минойская культура.

— Ну и что? — пожал плечом Тирлинг, повышая тон. — Мы ведь в Америке и обсуждаем ее собственные проблемы. Впрочем, последнее слово, как известно, за фактами. Добудьте их здесь, в Мексике.

— Вот именно… — спокойно сказал Аман.

Однако под этими фактами каждый понимал свое.

…На другой день все трое "просвечивали" прибором наслоения у края плато Сан-Лоренсо.

Леонид, работавший с геоскопом, сидя на корточках, чутко слушал прибор.

— Что-нибудь видите? Какие новости?.. — подошел к нему Аман, размечавший очередной участок поисков.

— Замри!.. — прервал Демченко. — Вот, послушай. Тонкий, ровный гул датчика говорил о каких-то пустотах в толще склона.

— Экран показывает что-нибудь? — насторожился и Тирлинг.

— Пока ничего не разберу, — сказал Леонид. — Хотя, вот. Какая-то ниша или каморка. Может, часть руин постройки?

— А какова глубина залегания?

— Метров сорок.

Педантичный Тирлинг оживился:

— Слой первого тысячелетия до новой эры! Время поздних ольмеков.

— Это-то ясно, — сквозь зубы произнес Демченко. — Неясно, что именно там находится. — Он примостился у прибора удобнее, даже прилег, добиваясь четкости изображения. — Ч-черт!.. Узел развертки барахлит, нужна регулировка.

— Не паникуйте, сэр, — шутливо сказал Аман. — Любое детище вначале несовершенно. Первый блин всегда комом.

— А-а!.. — воскликнул Леонид. — Уже лучше. Гм-м, какие-то фигурки на камне, штрихи, линии. — Он приник к окуляру. — Неужели пиктографы!?

— Наскальная живопись в болотах Табаско? — недоверчиво спросил Тирлинг. Это фантастика.

— При чем тут скалы!? — отрезал Демченко, не приемля юмора. — На каменных пластинках знаки. Вроде табличек. А может, лопатка бизона.

— Разреши и мне взглянуть, — сказал Аман.

Леонид неохотно уступил место у прибора, и Аман принялся разглядывать изображения на отшлифованных табличках из камня.

— Кое в чем Леонид прав, — обратился он к Тирлингу. — Хотите убедиться?

Однако Тирлинг уклонился:

— Как могли сюда попасть пиктографы? Еще одна загадка… — Он помолчал и решительно сказал: — Раскапывать! Потом и я взгляну.

К исходу недели киркомотыга рабочего легонько ударилась о край какого-то твердого предмета. Еще через полчаса открылся вход в продолговатую пещеру, выложенную адобами и базальтовыми плитами, довольно грубо обработанными. У дальней стенки белели человеческие кости. В углу, среди окаменелых клочков кожаной сумки, груда белых с прозеленью табличек. На них были пиктографические знаки.

Аман метнулся к черепу, схватил какой-то предмет — и вдруг сел прямо в пыль, блаженно замерев от счастья. В руках у него оказались желвак кремнистой породы и наконечник дротика из того же кремня.

— Так ведь это же нуклеус!.. — громко шептал он, тиская пальцами продолговатый желвак, одну сторону коего покрывали неглубокие параллельные желобки. — Видишь, Леня, следы снятых ножевидных пластинок?.. Наконечник дротика лежал внутри черепа — значит, индеец был убит наповал.

— Вижу, конечно, вижу, — бесстрастно ответил Демченко. — Ничего сенсационного. Амеромонголоиды составляли из таких пластин двусторонне оббитые лезвия своих орудий. Те же наконечники копий, дротиков, резцы и прочее. Правда, нуклеусы обычны для Северной Америки. Такие же мы нашли во множестве и в Якутии. Помнишь древние стоянки охотников на бизонов, мамонтов, овцебыков, то бишь дюктайцев? Верно я говорю?

Аман досадливо отмахнулся и поглядел на Тирлинга, словно призывая его в свидетели несерьезного отношения Демченко к находке. Корифей американистики неопределенно повел плечом:

— Любопытно, разумеется… Нуклеус в Тамоанчане! Лишний факт в пользу того, что именно сибирские монголоиды заселили обе Америки через Берингию в пору Висконсинского оледенения. Мы же ищем ответа на загадки ольмеков, не так ли?

Солнце скатилось за хребты Тустлы. Над сельвой, далеко расстилавшейся вокруг плато, где находился Аттэхе, побежали к заливу темные тени. Но ремесленники Ольмана так же размеренно стучали молотками; напрягая зрение, трудились в сумерках резчики и скульпторы; мастера по украшениям сверлили бирюзу и нефрит. Рабы-тэнки, возводившие храм, истощили силы за длинный день и несколько замедлили работу. Зло кричали надсмотрщики, бичи и палки гуляли по спинам. И быстрее зашаркали каменные мастерки штукатуров по стенам храма.

"Будьте прокляты. Длинные Плащи!.. — скрипнул зубами Аттэхе. — Куда вы так спешите?! Впереди целая вечность. Можно построить много-много храмов, но ждет всех нас одно — небытие, хотя ваши жрецы пророчат: "Плащеносные будут вечно жить на небе". Не знаю. Знаю другое: недолго осталось змееликим мучить людей сельвы". И он задумался о прошлом, о годах юности — они проносились перед ним белыми цаплями, неслышно рассекая туман над тропическими болотами. Аттэхе видел себя носильщиком нефрита и, сгибаясь под тяжестью корзины, брел по караванной тропе. Вокруг стеной стояли непроходимые джунгли. Чавкала раскисшая почва, которую усердно месили ноги носильщиков, таких же, как он. Дыхание людей напоминало сдерживаемые рыдания и всхлипы. Глаза Аттэхе заливал липкий пот. Вздувались жилы на шее. "О, добрый Ягуар, пожалей нас! Скоро ли конец дороги?.." — с мольбой вопрошал он сельву. И вздрогнул от нечеловеческого вопля. "Кто-то упал… — подумал он. — А его палкой поднимают на ноги".

Когда и как сумел он дойти до Ольмана, Аттэхе не помнил. Потом был еще более тяжкий труд в каменоломнях, где вырубали глыбы для изваяния статуй правителей. Об этих годах и вспоминать тяжко. Аттэхе посмотрел на белые стены храма, возводимого рабами на плато.

Снизу прилетел тихий свист змеи, вырвав Аттэхе из круга воспоминаний. "Вачинга, наверное, зовет…" По заросшей промоине он спустился вниз, к берегу ручья. За кустом юкки сидел на корточках Вачинга — изгой племени Длинных Плащей. Увидев Аттэхе, он медленно выпрямился. Был он высокого роста, с прямыми широкими плечами, длинными руками. Любой тамоанчанец казался ниже Вачинги на голову, но только не Аттэхе.

— Все собрались? — спросил Аттэхе.

— Давно! И ждем тебя, — голос у изгоя был хриплый. Вскоре послышался звон ручья, на том берегу которого была хижина Совета. Непосвященному трудно было бы ее разыскать.

В дальнем углу хижины мерцал каменный светильник в виде поднятой вверх головы койота. На глиняном полу сидели старейшины охотников сельвы и тэнков. Аттэхе молча прошел в центр круга, степенно сел. Вачинга остался у входа.

— Что узнал ты? Какое решение примем?.. — нарушил молчание изгой.

Аттэхе смотрел на Вачингу и думал: "Что ты за человек? В Ольмане я слышал: ты, Вачинга, был старшим воином, водил караваны с нефритом от гор Тустлы. Больше ничего не узнал… Был ли ты милостив к рабам? Неведомо. Но твое лицо кое о чем говорит". Тусклые зеленые глаза Вачинги не мигали. Лицо как у идола: зубы-клыки, морщины наискось от плоских кошачьих ноздрей до конца массивного подбородка. "Непонятен ты мне, изгой. Лицо твое недоброе, и ты не был милостив к тэнкам. Но ты с нами… А почему ушел от своего племени?" И, медленно подбирая слова, Аттэхе ответил Вачинге:

— Мы живем в сельве с начала времен, когда Длинных Плащей еще не было на свете. Они пришли из-за гор Тустлы, будто упали с неба. И кончились дни нашей свободы, о которых слагают песни. А ныне терпение людей сельвы истощилось. Есть только одна дорога к освобождению — тропа войны! — Он вскочил на ноги, его лицо исказилось гневом. — Ольман, проклятый город, исчезнет! Так говорю я, Аттэхе.

Снова наступила тишина, и члены Совета слушали перекличку воинов Ольмана, охранявших плато. В темном углу хижины кто-то зашевелился. То был сказитель, которого все звали Белым Отцом.

— Длинные Плащи пришли в Тамоанчан двенадцать поколений назад. Люди сельвы восставали не раз, но не смогли победить народ Змеи.

— Это так, — кивнул Аттэхе. — Есть записи на стенах храмов. Но тогда у сынов Угэма были лишь копья и атл-атл. Люди же Змеи много умели и знали. Теперь мы научились у них и тоже делаем мечи, стрелы, луки, дротики. Народ Ягуара одолеет змееликих!

Вачинга чуть растянул в улыбке тонкие губы, сказал с насмешкой:

— Белый Отец сомневается. Но я был одним из Длинных Плащей и знаю: они не те, что были во времена Гремучего Змея, отца ныне живущего Тунгаты. Слабый правитель Тунгата! А ты, Отец, стар и не ходишь по селениям, не видишь, что в сердцах сынов Ягуара проросли семена гнева.

"Слова ты говоришь правильные, Вачинга, — думал Аттэхе. — Однако не от сердца они".

Белый Отец не стал спорить с изгоем, а просто запел — негромко и проникновенно:

"Я живу на свете так давно, что многое и забыл. Но я помню селение, где меня приютили как сына добрые охотники, люди сельвы. О блаженные дни труда и мира! Мы возделывали маис и бобы, растили детей и тыкву, ловили рыб и зверей. Потом пришли змееликие, угнали юношей и мужчин строить дома в Ольмане, создавать насыпные плато, возвышающиеся над сельвой. Почти все старики и дети в селении умерли от голода, ибо некому было рыхлить землю и бить зверей. Когда кончится гнет змееликих? О время голода и болезней смертных, время засух и крови, пройдешь ли ты?! Плачут рабы-люди, рабы-камни, рабы-деревья!"

— Хватит причитать, — грубо сказал Вачинга. — Не для этого мы собрались.

Сказитель презрительно поглядел на изгоя и с достоинством опустился на низкую скамью.

— Белый Отец трижды прав, — сказал Аттэхе, меряя Вачингу тяжелым взглядом. — Чтобы поднялось плато Ольмана, погибли тысячи мирных людей сельвы. Плато стоит на их костях.

— Сельва поглотит злой город!.. — зарычал позади Аттэхе мускулистый голый тэнк по имени Шраморукий. Опаленное зноем лицо, выпирающие от голода ребра и плечи, покрытые рубцами и шрамами, — все выдавало в нем беглого строителя храмов. Рабы убегали ныне толпами не только из Ольмана — отовсюду: из Чалька-цинго, с Острова жертв, из городов на западе. Воины Тунгаты не могли удержать их. И в самых глухих селениях сельвы люди понимали: плохи дела в царстве Длинных Плащей, они слабеют, настала пора возмездия.

Второй день с залива дул шквалистый ветер. Туман и сырая мгла сменялись проливными дождями. Археологи не вылезали из палатки, пытаясь расшифровать пиктографы. Подобно путнику в дремучей чаще, мысль Амана блуждала среди гипотез, догадок, предположений. Смысл рисуночного письма ускользал. Рядом прилежно трудился Тирлинг, на его непроницаемом лице тоже отражались какие-то чувства. Видимо, на сей раз самолюбие корифея было сильно задето.

— В профиле вот этого человечка, — сказал Аман, — угадываются черты жителя островов Тихого океана, то есть океанийского монголоида. Не находите?

— М-мм… сходство есть, — пробормотал Тирлинг. — Нечто вроде древнего айна с Курильской гряды или Хоккайдо.

— А мне видится абориген Охотского побережья, — возразил Демченко. Его загорелое лицо так и светилось от гордости: созданный им геоскоп узрел эти загадочные пиктограммы в толще вековых наслоений.

— Почему именно с Охотского?! — спросил Тирлинг.

— Взгляните сюда: первобытный географ изобразил устье Амура. Оно показано верно, другого с такими характерными очертаниями нет в регионе. А вот линия морского берега, гребни волн и кит, пускающий фонтан.

— Смелое толкование, — покрутил головой Тирлинг. — На чем основываете?

— На факте находки нуклеуса. Такие же найдены в Дюктайских раскопках. Как попали сюда, в Тамоанчан?.. Потомки дюктайцев пришли в Америку 25 — 30 тысяч лет назад — вслед за мамонтами и бизонами. Среди них, несомненно, были предки тех, кто спустя тысячи лет дошел до Мексики. Логично?

— Что-то мало понимаю тебя, друг-следопыт, — произнес Аман. — При чем тут древние айны?

— Слушай и внимай, — улыбнулся Леонид. — Под натиском племен, идущих из Кореи либо Маньчжурии, протоайны могли откочевать на Алдан и там смешаться с дюктайцами. В конце Висконсинского оледенения последняя волна айно-дюктайцев перебралась в Новый Свет. Затем океан затопил Берингию. Минули века… Новые метизации в прериях Северной Америки… Предки сынов Ягуара прошли пустыни Аризоны, Нью-Мексико и осели в Тамоанчане. Логично я мыслю?

— Почти… — язвительно сказал Тирлинг. — Ну а как насчет ольмеков?

Леонид театрально развел руками:

— Тут пока все не ясно. Я лишь истолковал, как отдаленные потомки этого айна, — он коснулся пиктограммы, — могли достичь Веракруса.

…Облака ушли к хребтам Тустлы, и на потемневшем небе зажглись яркие, будто умытые звезды. Аман снова был у входа в пещеру. Свет полной луны осветил ее глубину. Кости "протоайна" лежали там, где их нашли. "Кем был ты? — гадал археолог. — Кто сразил тебя дротиком — ольмек или абориген сельвы? Радиоуглерод показывает время поздних ольмеков, упадка их культуры. Но они не жили в пещерах, значит, ты — потомок айно-дюктайцев, населивших сельву тысячелетий за восемь до ольмеков… А что дает это для проблемы генезиса народа Змеи? Ничего".

— Заснул там, что ли?! — услышал Аман голос Демченко. — Иди-ка в палатку. Ужин готов. Да и спать пора, завтра чуть свет за работу.

— Сейчас, сейчас… — недовольно ответил Аман. Окрик Леонида смешал его мысли.

После ужина он сразу лег спать. Сон не шел, и Аман принялся размышлять все о том же. "Допустим, что отдаленные потомки айно-дюктайцев и есть аборигены сельвы. Ну а ольмеки кто? У них иной расовый тип… Вслед за Тирлингом я могу объяснить многообразие расовых типов и языков индейских племен только тем, что еще задолго до Эрика Рыжего в Новый Свет прибывали случайные путешественники из Океании, например, от берегов Азии. Так могли приплыть в Америку предки ольмеков. Примерно в пятом-шестом тысячелетиях до нашей эры…" Незаметно Аман уснул, однако и во сне его мозг работал в том же напряжении. Ему снилось, будто парит он, как альбатрос, над водами Северной Пацифики. Океан казался огромной холодной темницей, в которой настороженно дремали ветры и угрюмые тучи. Стояла тишина: ни гула ветра, ни плеска волн. Потом из-за гор Аляски вышла луна — океан стал волшебным. Амана охватило неведомое чувство полного слияния с природой. Он вдруг почувствовал, как океан слушает плеск своих волн, а небо всматривается в свою беспредельность… Далеко внизу проплыл айсберг, возле него играл большой кит… С неба посыпались снежинки, мириады их падали на спокойный лик вновь уснувшего океана.

"Скоро Берингов пролив, — подумал он. — Вон за тем мысом откроется". Однако увидел не пролив, а поросший лиственницами перешеек. "Разве я в палеолите!?" — Аман с изумлением приглядывался к группам охотников, двигавшихся по суше с азиатского берега на Аляску. Он различал даже их лица, размытые лунным светом. Впереди, наклонив крупную лохматую голову, шел юный богатырь. "Это, несомненно, первобытный следопыт и вождь племени! Назову-ка его Угэмом. Почему бы нет? И он несет в сумке те самые пиктографы на пластинках — часть огромного наследия предков-художников, живших на Алдане… Потомки айно-дюктайцев, тысячи лет кочуя по северо-западу Америки, потом в прериях и пустынях, донесли эти пластинки сначала до Аризоны, а затем до Тамоанчана. Прежде они, вероятно, обитали в бассейнах Хилы, Колорадо, Рио-Гранде".

Птица-невидимка, несшая Амана на упругих крыльях, повернула на юг, к теплым водам океана. "И я увижу, значит, не менее загадочные, нежели ольмекская, культуры Западной Пацифиды!" — обрадованно подумал он. И действительно, ему открылось нечто: то ли сооружения Нан Мадола, то ли Гавайида. Потом еще какая-то цивилизация на мгновение показала свое лицо. И опять он созерцал прошлое — события палеолита, развертывающиеся на огромных просторах Азии. Аман словно глядел на них из окна машины времени. Его взгляд целостно охватывал весь район миграции первобытных племен — от Монголии и Алтая до Алдана и Камчатки. По нему во всех направлениях катились волны людей. "О, небо!.. — смятенно шептал он. — Какой водоворот событий, племен, народов! Нет ничего сказочного в том, что бородатые, высокие ольмеки стали потомками, скажем, "голубых тюрков", о которых и ныне рассказывают орхоно-енисейские предания. Бируни из Хорезма, опираясь на древнейшие легенды тюрко-скифов, недаром писал: "Есть далеко на востоке, за океаном, материк. Какие-то народы Азии ушли туда". А что?! Даже я могу иметь общих с ольмеками предков, ведь я тюрк. Антропологи утверждают, что "голубые тюрки" свободно кочевали от Семиречья до Якутии. В Маньчжурии и Приморье пратюрки могли смешаться с прачжурчженями, тоже народом тюркоязычным. Вот расовые признаки чжурчженей: высокий рост, голубые или зеленые глаза, белокурые, рыжие волосы. Не исключено, ветвь метисов — отдаленные предки ольмеков — обитала в Приморье, далее мигрировала на Камчатку через Колыму. В то время Берингия была уже затоплена, и сухой дороги в Америку не стало. Эти праольмеки на лодках и плотах могли достичь Алеутских островов или канадского побережья, используя Северотихоокеанское течение… А что дальше? Каким путем праольмеки добрались в Мексику? Ясно, что древнейшей тропой миграции Север — Юг, по которой раньше двигались аборигены Тамоанчана. За тысячи лет предки ольмеков прошли часть Канады, затем Калифорнию, Неваду, Аризону и в конце концов достигли тихоокеанского побережья Мексики. И где-то во втором тысячелетии до нашей эры зажглись первые огоньки цивилизации народа Змеи".

Похожий на застывшего истукана Вачинга недовольно поднял густую бровь и веско возразил:

— Не торопись, Аттэхе… Рано захватывать Ольман.

— Почему?.. — подозрительно глянул на него тот. В душе Аттэхе снова проснулось недоверие к изгою.

— В конце этой луны Тунгату понесут на Остров жертв, — усмехнулся толстыми губами ольмек. — И жрецы возвестят День плача. Ольман же останется без правителя.

Острый взгляд Аттэхе загорелся радостью, но лицо его тут же стало хмурым:

— В День плача принесут в жертву вашему богу детей сельвы.

— Так было и будет, — бесстрастно подтвердил Вачинга. — Нельзя мешать жрецам, иначе бог нашлет на сельву большую засуху. Ты хочешь этого?

Аттэхе молчал, потом угрюмо сказал:

— Ты говоришь верно. Город останется без Тунгаты, на остров уйдут из Ольмана много воинов. Легче будет напасть. Подождем!

Старейшины согласно кивнули. Тут снова запел Белый Отец:

— Великий Угэм, покровитель народа сельвы! Дай нам силу одолеть Плащеносных. В начале времен ты привел в сельву предков народа Ягуара, так помоги нам вернуть дни свободы и счастья!.. Мирную жизнь без змееликих!

Возбужденные песней-заклинанием, старейшины повторяли слова сказителя, приложив руки к груди. Даже суровый Аттэхе машинально качался из стороны в сторону. В раскосых глазах Вачинги затаилась усмешка. Он мало что понимал в верованиях тэнков и охотников сельвы. "Кто такой Угэм? Праотец людишек болот и джунглей? Мудрый, сильный вожак? Да, да, так говорил жрец Гуаба… Смешно верить сказкам племени Ягуара. Я поклоняюсь лишь Гремучему Змею, богу своего племени. Презренные тэнки! Надеются взять верх с помощью какого-то Угэма, чьи кости давно развеял ветер вечности. Не одолеть никому Длинных Плащей!.. Я обману людишек Ягуара, если… — Вачинга даже затаил дыхание, столь дерзким был его замысел, — если знатные люди Ольмана назовут меня своим правителем".

Все дело заключалось в том, что Тунгата, которому Вачинга хотел жестоко отомстить, приходился ему сводным братом. Всего лун двадцать назад Вачинга был Старшим Воином и водил караваны с драгоценным нефритом от гор Тустлы к побережью. Неимоверно трудны переходы через сельву и болота даже для сильных и сытых воинов. А что говорить о рабах-носильщиках, истощенных недоеданием!.. После тяжелого перехода Вачингу ждала в Ольмане Инчуни с бирюзовыми глазами и светлой кожей. Он отдыхал, сладко ел, предавался любви. Но пока он спал под дождем в сельве и месил в очередной раз болота, его сводный брат Тунгата увел Инчуни во дворец. Вачинга не покорился воле правителя, а совершил неслыханное: ночью с помощью подкупленного им телохранителя проник в дом Тунгаты и бежал с Инчуни в сельву. Взбешенный Тунгата послал в погоню лучших воинов, беглецов настигли на третий день. Инчуни вернули во дворец. Вачингу же, как сводного брата, правитель не решился предать казни, а сослал его надсмотрщиком в копи, где добывали нефрит. Вачинга бежал, много лун скитался по глухим селениям в сельве, потом встретил людей Аттэхе, вождя охотников.

"У-хх, гнусный Тунгата! — сжимал кулаки Вачинга. — Теперь берегись: ты отнял Инчуни, хотел сгноить меня в копях Тустлы и поплатишься за это кровью".

…Под шелест мелкого ночного дождя Аттэхе незаметно пробрался в тайное убежище Белого Отца. Пещера была вырыта в толще плато Ольмана, хорошо укреплена адобами и базальтовыми плитами. Пещера была просторной, сухой, вход в нее надежно скрывали густые заросли. Никто не знал о тайном убежище Белого Отца, кроме Аттэхе.

Сказитель сидел у дальней стены, жевал метельчатый шалфей — верное средство от ревматизма и простуды.

— Наступила пора возмездия, Аттэхе. — С кряхтеньем он прилег на травяную циновку, служившую постелью. — Но я не увижу, как падут дома и дворцы змееликих, ибо сильно устал от груза лет. Дрожат руки, подгибаются ноги… Я стар, очень стар! Пора уходить в страну мертвых.

— Живи, Отец… — ободрил его Аттэхе. — Без тебя грустно будет в сельве.

— Нет, Аттэхе. Мне уже виден конец тропы. Жить надо тебе ради людей Ягуара. И жить долго!

"А будет ли такой долгой моя тропа? — думал Аттэхе. — Вряд ли ожидает меня тихая старость на берегу звонкого ручья. Скоро огонь ярости сожжет змееликих, но пламя борьбы может опалить и меня…"

— Все, что здесь есть, оставляю тебе. Вот камень для наконечников, старик коснулся нуклеуса и кожаной сумки в изголовье. — Тут хранятся знаки, которые даровал Угэм. Священные таблички передаются из рода в род с начала времен. Так гласит предание. Так повелел Угэм, и горе тому нерадивому, кто не сохранит их. Проклятье сынов Ягуара падет на него!

— Понял, Отец. Сделаю все как нужно, если не погибну.

— Тебя охраняет мое заклятие, — убежденно сказал Белый Отец. — Есть у тебя хранитель-помощник. Он тоже знает тайну табличек.

— Теперь мне нужно уйти, — поднялся Аттэхе, — ибо ждет у ручья изгой Вачинга.

— Не верь ему, — предостерег Отец. — В его глазах — измена!

— Но он пока нужен, — сказал Аттэхе. — Он знает город и хитрости Плащеносных… И ты прав: он чужой, не наш, ему нельзя верить…

И тут что-то дрогнуло в лице сказителя, он торжественно поднялся со своего ложа.

— Я открою тебе тайну, Аттэхе. Ведь и я родился не в сельве. Я пришел к народу Ягуара юным, когда самые старые из тэнков были еще малышами.

Аттэхе смотрел на сказителя, раскрыв от изумления глаза: да, это так, в облике Отца, в гордой посадке его головы смутно ощущалось чужое. Когда-то, вспомнил Аттэхе, Белый Отец носил ожерелье из клыков неведомого в сельве зверя, курил чудную трубку в виде утки, сидящей на спине рыбы.

— Я пришел с Севера, — продолжал сказитель, — где был следопытом, охотником. Наш край совсем не похож на Тамоанчан. Могучие реки текут там по равнине с высокой травой и светлым лесом — не таким, как влажная, душная сельва. На закате от Большой реки лежит пустыня. Это море песков, красных от зноя, и между ними огромные плоские горы, поросшие деревьями; там скалы меняют свой цвет двенадцать раз в день!.. Люди там орошают речной водой скудную почву, выращивают маис и фасоль, пасут индеек… Я родился и вырос в такой долине. Наше селение стояло на склоне холма, а над ним высились белые хребты. Весной наша долина становится оранжевой от цветения чамисы. Еще красивей цветет чолья, дающая сухие и сладкие плоды.

Околдованный рассказом, Аттэхе прикрыл глаза. Он будто воочию видел эту долину, море красных песков. И здесь тоже жили люди, они кочевали вслед за движением солнца. А на холмах виднелись поселки, как соты, террасами уходящие к небу. Холмы казались громадными островами над океаном песков… Слушая Отца, Аттэхе удивлялся высокой земляной насыпи: у нее была квадратная вершина, куда вела пологая лестница с очень широкими ступенями. Чем-то это сооружение напоминало пирамиду на Острове жертв, лишь раз в сто большую.

— Я ничего не знал о странах Севера, — признался Аттэхе. — И люди сельвы никогда не слыхали о том, что ты говоришь. А почему мы не знаем, Отец, скажи?

Сказитель посмотрел на Аттэхе, и тот уловил во взгляде тень презрения:

— Мое племя не хотело знаться с южными людьми, покорно сгибающимися под гнетом злых господ. Некогда наши деды — великие следопыты — достигли сельвы, увидели издали города змееликих и повернули назад. Вожди племени приказали им молчать о виденном, ибо люди Севера не знают рабства и войн. Зачем искушать рассказами?.. Мои родичи свободны от рождения до смерти, а управляет племенем совет мудрых. Жрецы есть и у нас, они зовутся "палас", это добрые жрецы: они не требуют человеческих жертв. Мы поклоняемся солнцу и природе, злых богов у нас нет. У нас равны все, каждый получает одинаковую долю пищи, и все трудятся на земле.

— Так почему же. Отец, ты покинул свою прекрасную родину?!

— Несчастье это, Аттэхе!.. — с болью ответил сказитель. — До сих пор плачу я о темно-синих долинах и освещенных солнцем пустынях, о холмах, покрытых светлыми лесами. Меня погубила тяга к странствиям. Однажды я дошел до Голубого моря, чьи волны омывают и берег Тамоанчана. В устье Большой реки, где обитали рыболовы, я сдружился с одним человеком. И мы вместе добывали рыбу. Однажды буря понесла лодку к югу… Мой друг утонул, а меня вместе с разбитой лодкой выбросило на берег. Так я оказался в племени, живущем в сельве. Тогда я был молодым, сильным и мог бы вернуться на Север да не знал пути. Люди сельвы приняли меня в свою общину. И я полюбил их, решил остаться… Теперь иди, Аттэхе, я устал.

…Знойный день кончился, но и вечер не принес прохлады: духота была такая, что, казалось, сам воздух стал липким. С трудом Вачинга взбирался вверх по склону плато. Наверху его ждал Аттэхе. Изгой задел твердый ком глины, который с шумом покатился вниз. Тут же из ниши Дома правителя вышел рослый воин в длинном плаще. В сиянии ущербной луны блеснуло острие дротика. Ольмек долго вслушивался в ночь. Вот глухо рыкнул в сельве ягуар, испуганно провыл койот — и опять тишина. Страж успокоился, снова исчез во мраке. "Ну, иди, поспи, — насмешливо подумал Аттэхе. — Неведомо тебе, что ожидает змееликих. Жить тебе осталось мало, мои отряды окружают Ольман…"

Словно корабль в лунном море, возвышался Ольман над сельвой и болотами, досматривая сны о былом величии. Никто не подозревал, что на заре пробьет час расплаты.

— Скажи мне, — Аттэхе взглянул на яркие низкие звезды, — сколько воинов в городе, где они спят?

Вачинга кивнул, жестом велел следовать за ним. Бесшумно двигаясь в траве, они достигли каменных хижин ремесленников. Взобравшись на крышу одной из них, Аттэхе огляделся. Перед ним лежала главная площадь, справа был Дом правителя, у его главного входа чадили факелы, вставленные в каменные кольца стены. Багровый свет освещал склоненные головы стражей: они не то дремали, не то о чем-то беседовали. По краям площади темнели исполинские изваяния. Вывороченными толстыми губами загадочно улыбались древние правители Ольмана. Слева, на глиняной платформе, облицованной белой плиткой, стоял большой храм. Аттэхе увидел над его фасадом барельеф — лицо человеко-зверя. "Это бог дождя, пожирающий детей…" — с ненавистью подумал он.

— …А за домом Тунгаты, — говорил тихо Вачинга, — лежит улица Первых Воинов Правителя. За нею тянется улица Простых Воинов. На той платформе — Дом бога. Главная труба воды проходит еще левее.

Зорко вглядываясь в панораму города, Аттэхе спросил:

— Там и дома стражей-телохранителей?

— Нет. Видишь длинные хижины правее дома Тунгаты? Там они живут. Многие из них ушли на Остров плача детей.

— Сколько же осталось?

Вачинга мысленно подсчитывал, закрыв глаза тяжелыми припухшими веками.

— Столько же, сколько зерен маиса в двух горстях.

— О-хэй!.. Это много.

— У тебя больше людей, — странно ухмыльнулся Вачинга.

Тут громко провыл койот — совсем рядом, у основания плато.

— Здесь уже мои отряды, — сказал Аттэхе. — И нам пора идти. Возвращайся к своим людям. Начнешь бой по сигналу.

Глядя вслед изгою, Аттэхе взмолился: "Отец сельвы Угэм! Помоги нам победить сегодня". На мгновение вспомнилось ему прожитое, он как бы попрощался с ним… Больше двухсот раз сменились луны на небе с тех пор, как Аттэхе, сильный юноша, день за днем трудился вместе с другими на плоской, накаленной солнцем вершине Чалькацинго. Мастера ели и спали тут же, в тени обработанных базальтовых валунов. Иногда с равнины на утес поднимались тэнки, они под конвоем змееликих приносили скудную пищу — фасоль, маисовые лепешки, воду, немного плодов. Однажды Аттэхе удалось незаметно смешаться с ними, а потом скрыться в сельве. Обжигающая ненависть к поработителям привела его в стан недовольных. Прошло время, и Аттэхе возглавил их.

Койот провыл вторично, и Аттэхе пополз к отряду, затаившемуся у подножия ольманского плато. Город цепенел в предутреннем сне, не ведая, что стражей на краях плато бесшумно умертвили охотники.

Сжимая в руке боевой топор, Вачинга ждал сигнала к атаке. В его ушах гулко шумела кровь, ибо он понимал: сегодня или никогда! Либо он станет правителем Ольмана, либо бесславно погибнет. Протекли мгновения. На платформе алтаря, замыкающего улицу Первых Воинов, туманным призраком возник Аттэхе и, потрясая обсидиановым мечом, пронзительно крикнул:

— Сэ-лу-гэм! Эй-йо, ту-ук-сэ!..

Ряды людей-ящериц в считанные минуты поднялись на плато и продвинулись к дому Тунгаты, обогнав Аттэхе, бежавшего не так быстро, как юноши-охотники. Обвальный грохот барабанов, крики тэнков, подражающих голосам зверей, вой и стоны первых раненых ударили в стены незаконченного храма. Рабы-строители, вповалку спавшие на земле, очумело вскочили на ноги, не понимая, что случилось. Люди Аттэхе налетели, как ураган, и рабы сразу поняли… Они добивали стражей камнями, душили голыми руками, резали им горло лезвиями из обсидиана. Впервые на их истощенных голодом и работой лицах засветились улыбки, огнем мести загорелись глаза.

Вторая волна атакующих наткнулась на железные ряды Первых Воинов, неожиданно пришедших совсем не с той стороны, как предрекал Вачинга. И воины стали теснить охотников и тэнков.

— Куда пропал изгой?! — закричал Аттэхе. — Где он, лживый? Приведите ко мне!..

Но его никто не слышал в шуме закипевшего боя.

Строители храма довольно скоро одолели своих врагов. Почти все стражники были убиты, лишь один из них — высокий и тучный, как раскормленный индюк, разметал группу изможденных рабов и кинулся на улицу Первых Воинов. Вслед ему Шраморукий — тот, что был на совете в хижине, — метнул лиану. Петля оплела бегущего и швырнула на камни мостовой. Завывая от ярости, Шраморукий всадил в брюхо ольмека копье, для верности повис на древке.

Отборные воины Тунгаты встали стеной вокруг Дома правителя, ощетинившись копьями, дротиками, мечами. Толпа рабов-строителей добежала до их шеренг и отхлынула, теряя бойцов. И опять кинулась в атаку. Каменные плиты площади окрасились кровью, устилая ее телами раненых и убитых. Однако падали и защитники Дома. Потом с обрыва плато набежали сотни юношей-охотников. Карабкаясь друг на друга, как по живой лестнице, они проникли через окна в Дом правителя, поднялись на крышу, и град камней и стрел обрушился на головы ольмеков. Телохранители дрогнули, шеренги заколебались, воины поспешно прикрыли головы щитами. Многие корчились на земле… Из окон здания выплеснулись языки пламени. Распались ряды ольмекских воинов, отступая в глубину улиц. И тут Аттэхе не поверил своим глазам: от длинных казарм Простых Воинов быстрым шагом двинулись к месту сражения свежие отряды ольмеков. Их вел Вачинга.

— О гнусный койот!.. — Аттэхе в ярости выдрал из бороды клок волос. Почему я не послушался голоса сердца? Тот, кто предал свой род, предаст и того, кому поклялся служить… Берегись, Вачинга!

Люди изгоя атаковали рабов, давая возможность Первым Воинам вновь сплотить свои ряды. Опять густо полетели стрелы, над морем голов поднялись утыканные осколками базальта палицы; скрестились дубины и мечи. Вачинга рассчитывал, сокрушив воинов Аттэхе, снискать славу спасителя Ольмана, тогда можно будет проложить дорогу к власти, устранить Тунгату.

Аттэхе удалось с горсткой охотников пробить в рядах людей Вачинга узкий коридор: он жаждал добраться до изгоя. Вот еще несколько шагов, уже близко. Аттэхе ловко уклонился от дротика, пущенного Вачингой, но дротик вонзился в старейшину тэнков, который следовал за Аттэхе. Старейшина упал, захлебываясь кровью.

— Я доберусь до тебя, изго-ой!.. — завыл Аттэхе. — И задушу…

Он ясно различил перекошенное лицо Вачинга, который бесом крутился в водовороте боя, криками подбадривая своих.

Воины теснили восставших к краю обрыва плато, куда Вачинга замыслил сбросить тэнков и охотников. "Где третий отряд из сельвы? — в отчаянии думал Аттэхе. — Неужели конец? Кто же сохранит для племени знаки Угэма!?"

На храмовую площадь вбежал запоздавший отряд охотников, и схватка вспыхнула с новой силой. Люди Аттэхе воспряли духом. Простые Воины повернули назад. "Слава Угэму!.. — мысленно воскликнул Аттэхе. — Он услышал мой призыв". Вачинга успел скрыться в гуще отступавших ольмеков. К тому же облака дыма горевшего Дома заволокли поле боя. Люди сельвы не щадили змееликих. Их ловили сетями из пальмовых волокон, душили лианами, разбивали черепа, пронзали копьями. Хмельная, туманившая разум весть о победе исторгла из тысяч глоток ликующий рев… Тэнки метались по улицам и площадям Ольмана, чего-то искали, горя жаждой действия. Какой-то великан взобрался в проем окна Дома правителя, потряс дубинкой и подал мысль, созвучную желаниям восставших:

— Круши-и лики!.. Си нэ-е гэм-м!

Тэнки, охотники, рабы засвистели от удовольствия. Спустя минуты они уже колотили молотами из базальта и глыбами по изваяниям правителей, особенно Тунгаты, норовя сбить у него толстый нос и глаза из серпентина. Но сверхтвердый базальт едва крошился… Тогда рабы возвели помост, вкатили на него обломки скал и валуны того же базальта и обрушили на изваяние правителя. Брызнула во все стороны черная крошка, поднялась туча пыли. Кое-кто с уханьем и присвистом ломал стены Дома правителя, а с барельефа все так же грозно скалился бог ольмеков с чертами человеко-зверя.

А назавтра Аттэхе готовился идти с отрядами к Острову жертв, чтобы пленить Тунгату и наказать предателя Вачингу: вождь восставших думал, что изгой бежал туда же. Но пришла весть, что восстание перекинулось и туда. Войско правителя рассеяно, а сам он пал в битве.

…Аттэхе повернулся лицом к руинам, чтобы перед уходом в сельву насладиться видом поверженного Ольмана, так долго истязавшего сынов Угэма. И вдруг прилетела стрела, она пробила грудь Аттэхе и замерла, упруго подрагивая оперением.

— Су нэ го-о… — изумленно выдохнул Аттэхе, качнулся и стал падать ничком.

Его подхватили Шраморукий и один из охотников.

— Скорей зовите Белого Отца… — цедил Аттэхе из последних сил. — А изгоя ищите в руинах!.. Там он, дважды предавший.

Вачингу притащили пять дюжих тэнков — он не сопротивлялся, лишь с непонятным сожалением смотрел на Аттэхе: тот висел на плечах Шраморукого, отчаянно боролся со смертью. Потом изгой глухо, неразборчиво забормотал, его мертвые глаза ожили, лицо исказила гримаса отчаяния. Никогда не быть ему правителем Ольмана, город поглотит сельва, а сам он исчезнет из памяти людей. Без следа! И, осознав это, Вачинга страшно завыл, раздирая лицо ногтями, потом выхватил из складок плаща обсидиановый нож и всадил себе в сердце.

Аттэхе тоже прощался с ярким солнцем, синим небом, с теми, кого любил. Стрела в его груди торчала, ибо он запретил вытаскивать ее: хотел продлить минуты ясного сознания. "Где ты. Белый Отец, почему не идешь?" Аттэхе мучился, ждал, не зная, что изгой выследил тайное убежище и час назад убил сказителя. Черная мгла застлала глаза вождя охотников сельвы, но на миг Аттэхе снова увидел солнце и лица своих людей. Мощным, как в молодости, голосом (так ему показалось), а на деле чуть слышно произнес:

— Радуйся, Отец! Мы победили змееликих. Я сохраню таблички со знаками… Они перейдут из рода в род… Скажи людям сельвы: "Пусть уходят из проклятого города, пусть он развеется пылью".

…Тэнки, положив бездыханное тело Аттэхе на циновки из травы, стали готовить погребальный костер. Шраморукий сидел подле вождя, и вся его поза выражала бесконечное горе.

— Вставай, надо уходить… — коснулся его плеча старейшина. — Аттэхе уже в Стране мертвых и говорит с Угэмом.

Аман смахнул со лба капли пота: день был жаркий. Тирлинг и Демченко молчали, думали. В их сознании жили давно канувшие в Лету люди сельвы: Аман изложил свою гипотезу, навеянную пиктограммами и завораживающими картинами геоскопа.

— Это все? — обронил Тирлинг. Вид у корифея американистики был отрешенный, словно мысли блуждали далеко. — Что могло быть потом? — вслух подумал он. Весьма убедительная фантазия. В живых образах.

— Не знаю, никто не знает, — ответил Аман. — Давайте подумаем, где начать новый раскоп. Может, геоскоп найдет еще что-то?

Влажный ветер с залива ударил Аману в лицо. Археолог глубоко вдохнул его, подошел к обрыву плато. И вдруг Аман почувствовал, что ничто не проходит бесследно, ибо все сущее связано нерасторжимо. И он опять увидел храмы и дворцы ольмеков, лица охотников и тэнков. "Как давно вы жили, но, как и мы, ненавидели угнетателей и рабство. Ваши души и сердца жаждали свободы, братского тепла. И ради этого вы шли на смерть! Ты мой брат, Аттэхе. Через века я кричу тебе: "Мечта о мире без войн, мечта о братстве всех людей не умрет никогда! Факел борьбы не гаснет, он разгорается. Твои потомки здесь — в Гватемале, Никарагуа, Сальвадоре — с оружием в руках и с мечтой о лучшей жизни идут вперед, в будущее. Как и ты, Аттэхе, борцы бессмертны…""

Порыв ветра с залива снова омыл его лицо. Оттуда шли тяжелые, низкие тучи. В тропических болотах вдохновенно пели мириады лягушек, предвещая наступление сезона дождей.

Гигантские насекомые Амазонки

Муравьи-гиганты

Джунгли дымились паром. Солнце еще не показалось из-за деревьев, а двое путешественников уже тряслись на велосипедах по дороге, тесно зажатой зелеными стенами буйной растительности. У каждого с велосипедов выпирала поклажа: мачете, дождевики и упакованная в коробки всякая всячина, без которой нельзя обойтись в джунглях ни одному натуралисту. Редкие рабочие, трудившиеся на очистке дороги от наступавших на нее зарослей, провожали их удивленными взглядами: исследователи Амазонки на велосипедах.

А они старательно нажимали на педали, намереваясь уехать подальше прежде, чем солнце обрушит на джунгли свою жестокую жару. Но через полчаса пришлось спрыгнуть с велосипедов и поторопиться к разрушенному зданию, наполовину скрытому придорожной зеленью. Небо затянуло тучами, а в осыпающихся руинах они надеялись найти себе убежище от быстро надвигающегося тропического ливня. Но руины оказались покинутой часовней, крыша которой, увы, давным-давно провалилась. Развалившиеся стены стояли сиротливо, подставленные непогоде. И все-таки это было хоть какое-то укрытие. Выбирать не из чего, ливень начался. Натуралисты прижались к остаткам каменной кладки и время от времени с нетерпением посматривали на небо, дожидаясь, когда оно опять станет голубым.

Скоро дождь пошел на убыль, и в это время внимание одного из исследователей — профессора энтомологии Вилфрида Бергера привлекло нечто двигающееся по мокрой земле метрах в трех. Какая-то тварь с ногами, похожими на ходули, и парой огромных челюстей приближалась к небольшому отверстию в земле. Она исчезла в норе, а через несколько секунд появилось и второе такое же создание. А потом еще одно. Необычайное возбуждение охватило натуралиста. Размер, цвет и форма этих животных были необычными, почти сказочными. Бергер понял, что здесь у этой заброшенной часовни, он совершенно случайно наткнулся на логовище самых больших в мире муравьев — гигантских муравьев, которые живут только в Южной Америке.

Одной из главных причин, побудивших профессора приехать в Бразилию, как раз и было стремление найти такое гнездо и понаблюдать за повадками и образом жизни этих малоизвестных чудищ-насекомых.

…Дождь кончился, но каждая впадина на миллионах листьев была заполнена водой, и при малейшем движении воздуха дождевые капли сверкающими брызгами разлетались во все стороны, обливая путешественников с головы до ног. Однако они продолжали наблюдать за норой, глядя, как снуют муравьи, то скрываясь в своем логовище, то вновь выбегая на поверхность земли. Мерцающие черные тела насекомых были чуть длиннее трех сантиметров, но когда муравьи двигались, то казалось, что вместе с ногами и усиками они не короче пяти сантиметров.

Давно уже натуралисты бродили по джунглям в поисках этих насекомых и иногда даже удавалось находить отдельных гигантских муравьев, гордо вышагивающих по лесной подстилке. Но все попытки проследить за ними до самого гнезда оканчивались неудачей, потому что муравьи неизменно заводили их в завалы обрушившихся древесных стволов, и почти непроходимые кустарниковые заросли преграждали им дорогу, И вот, наконец, открытый вход в жилище целой колонии!

Утренняя прохлада исчезала. Лучи солнца падали уже почти отвесно. Помощник натуралиста, Хозе — португалец, распаковал багаж. Вооружившись длинным хромированным пинцетом, Вилфрид приблизился к входу в муравейник. Он был достаточно широким и при необходимости в него можно было бы просунуть руку. Но гигантские муравьи необыкновенно свирепы, они кусают и жалят всякого неосторожного, отважившегося приблизиться к ним вплотную.

У Вилфрнда возник план: вместе с Хозе он решил постепенно выловить всех возвращающихся в гнездо фуражиров по одному, а также и тех муравьев, которые будут выходить из норы. Таким образом он надеялся безнаказанно раскопать муравейник и посмотреть, как он устроен внутри. Хозе занял пост чуть сзади норы и наблюдал за обстановкой. В его задачу входило немедленно предупреждать о любой попытке хотя бы даже одиночного муравья напасть на Вилфрида Бергера.

В отличие от других муравьев, у гигантов нет царицы, как нет и специальных муравьев-солдат, муравьев-рабочих, или санитаров, в чьи обязанности входит разведение грибков. В своих муравейниках они не сооружают тоннелей и галерей. Огромные черные самки, которые добывают всю пищу и выполняют в муравейнике всю работу, составляют, по-видимому, большую часть населения колонии. Эти свирепые создания, чрезвычайно больно кусающиеся, играют в колонии главную роль. Они и правители, они и рабочие, они же и охотники. Теперь предстояло все это выяснить точно.

— Сеньор, осторожно! — закричал по-португальски Хозе. — Ползет один!

Вилфрид резко повернулся и увидел тяжело нагруженную гигантскую самку. Она стремительно бежала к норе. В ее челюстях был крепко зажат жук, ноги которого еще судорожно бились в воздухе. Самка несла домой живую дичь. Спустя секунду сверкнувшие на солнце концы тридцатисантиметрового пинцета крепко обхватили ее. Разъяренная самка сразу же бросила ношу и впилась в металл челюстями. Она то поджимала ноги, то с силой вытягивала их… От напряжения, с каким самка пыталась вырваться, изменилась даже форма ее тела. А в конце животика моталось во все стороны подкожное жало в поисках чего-нибудь, что можно было бы ужалить. Вилфрид поднес пленницу поближе к глазам и увидел, как стекают с острого кончика жала капли яда всякий раз, когда оно натыкалось на металл.

В это время Хозе вновь крикнул:

— Осторожно!

Вилфрид Бергер опустил в заранее приготовленный кувшин свою первую пленницу и поспешно повернулся к следующему муравью, а затем к третьему, четвертому… К полудню в кувшине копошились десятки этих черных насекомых.

Большинство самок, возвращавшихся к норе, несли с собой свежее мясо — небольших пауков, жуков и личинок, но время от времени попадались фуражиры, тащившие какое-нибудь семя или ядро небольшого ореха. Муравьи, выходившие из норы, часто казались встревоженными и были более осторожными, чем приходившие из джунглей. Несколько раз, почувствовав опасность, они разом поворачивались и поспешно скрывались в убежище.

«Наверное, это не страх гонит их, — подумал Вилфрид, — а просто они спешат назад в гнездо, чтобы попытаться спасти яйца или уберечь от беды своих детенышей».

Но вот поток возвращающихся к норе фуражиров стал иссякать, и натуралисты решили, что выловили почти всех обитателей колонии. Последний раз внимательно осмотревшись вокруг, Вилфрид Бергер и Хозе взялись за тяжелую кирку и совковую лопату.

— Сеньор, будьте осторожнее с этими муравьями.

Это сказал один из подошедших индейцев-лесорубов. Остановившись неподалеку, они внимательно наблюдали за натуралистами. Старший из них повторил с тревогой:

— Их жало вызывает лихорадку. Если вас укусит несколько токандира, может случиться несчастье.

Вилфрид с благодарностью принял его предупреждение.

Токандира! Так вот как бразильские индейцы называют этих гигантских муравьев и других, менее крупных, но тоже черных. Их называют еще «лихорадочными», или «четырехжальными», муравьями. Это означает, что если человек будет ужален четыре раза, то погибнет немедленно. Трудно сказать, насколько тут правда перемешалась с выдумкой, но Вилфрид Бергер понял, что осторожность не помешает.

Начались раскопки. Почти сразу натуралисты потеряли направление, в котором нора уходила под землю, потому что ее стены осыпались. Пришлось выкопать яму диаметром в целый метр вокруг того места, где был вход в гнездо.

Копать было трудно, они обливались потом. В земле оказался целый клубок корней, и пришлось поработать топором ничуть не меньше, чем киркой или лопатой. Вилфрид с досадой поглядывал на главного виновника страданий — огромную смоковницу, выросшую на самом верху разрушающейся стены часовни. Ее корни, словно щупальцы гигантского сухопутного спрута, свисали вниз и расходились далеко во все стороны под землей.

Они углубились сантиметров на сорок, когда пришлось бросать лопату и поспешно браться за пинцеты и кувшины. В одной из камер гнезда оказалась целая куча муравьев. Около двадцати перепуганных самок неистово пробивались вверх сквозь засыпавшие их комья земли. Наверное, это было главное помещение: в нем обнаружили штук сорок коконов, похожих на крошечные картофелины.

Перепуганные самки, схватив в челюсти по кокону, отчаянно метались, но их повсюду настигал беспощадный пинцет. Прошло немного времени, и все эти самоотверженные самки вместе с их драгоценными коконами заняли места в кувшинах и широкогорлых бутылках. Вилфрид тоненькой палочкой аккуратно отвалил в стороны комья земли, разрушив стену соседней камеры. Там оказались десятки извивающихся белых личинок. Некоторые из них были уже большие, как коконы, другие — поменьше, были и совсем крошечные — с булавочную головку. Немногим натуралистам мира доводилось видеть такое редчайшее зрелище. Но это было еще не все. Вскоре Вилфрид и Хозе нашли и крылатых самцов — кирпично-красных насекомых, на крошечных лбах которых выделялись треугольником три микроскопических хрусталика.

Самцы были вдвое меньше своих угольно-черных самок. Странное зрелище представляли собой эти совершенно беспомощные члены колонии в обстановке общей суматохи и паники. Некоторые из них жалко барахтались на месте, пытаясь перелезть через завалившие их коконы. На помощь самцам бросились вынырнувшие откуда-то самки. Каждая из них схватила в челюсти по самцу и поспешно удирала с поля брани в поисках спасительного укрытия. Но… они все оказались в кувшинах.

Наконец, в дальнем углу гнезда были обнаружены муравьиные яйца — продолговатые, тонкие, как иглы, крошечные яйца. Они были предметом особой заботы муравьев. Еще не попавшие в кувшин самки хватали их целыми кучами и опять торопливо семенили прочь, все так же безуспешно стремясь куда-нибудь припрятать свою драгоценную ношу. И все так же путь их неизменно прерывался пинцетом.

Скоро в гнезде не осталось ничего интересного. Вокруг Вилфрида и Хозе стояли кувшины и бутылки, где томились в неволе гигантские муравьи, представленные по всем этапам своего развития. Тщательно упаковав добычу, натуралисты сели на велосипеды и отправились обратно в Белен,

Эту ночь Вилфрид провел без сна, сортируя трофеи и без конца любуясь ими. Всех пойманных самок он поделил на две группы и посадил их в два больших ящика с сетчатыми стенками. В каждом ящике был сооружен пол из сырой земли толщиной около восьми сантиметров. «Интересно, — подумал Вилфрид, — будут ли мои пленницы выкапывать новое гнездо?»

В одну из клеток он положил большую часть добытых коконов и личинок. Самки стремительно бросились к ним, жадно хватая кто кокон, а кто личинку, и заметались по клетке в поисках выхода из нее. Устав бегать, некоторые из них клали свою ношу на землю и начинали старательно облизывать мягкую кожу личинок, вероятно, для того, чтобы дезинфицировать ее, а возможно для того, чтобы удалить с кожи какие-то выделения. Если бы самкам дать пишу — они, несомненно, поднесли бы ее к маленьким ротикам беспомощных личинок, которые полностью зависят в своем питании от взрослых. Этим коконы выгодно отличаются от личинок. Они не нуждаются в питании — полностью запечатаны в шелковистую оболочку и такими остаются до тех пор, пока самки не прогрызут ее.

Примерно каждые полчаса Вилфрид осматривал клетку, в которой находилась другая группа самок. Кроме муравьев, он ничего не клал в эту клетку — ни коконов, ни личинок, ни яиц. Через несколько часов он заметил, что в клетке что-то произошло: несколько муравьев собрались в кружок, головами внутрь, как котята, сбившись в кучу возле блюдца с молоком.

«Почему они так себя ведут?» — с любопытством подумал Вилфрид и, не вытерпев, открыл дверцу клетки, просунул пинцет и раздвинул самок в стороны. Там, в центре круга тускло мерцали аккуратно сложенные кучкой штук двадцать пять яиц. Ясно, что эти яйца отложила только что одна или несколько самок, и в честь такого важного события все тотчас собрались вокруг. Так Вилфрид стал свидетелем попытки гигантских муравьев произвести на свет новых граждан разгромленной империи джунглей.

«Еще неизвестно, — размышлял Вилфрид, — многие ли из самок способны откладывать яйца? Может быть, даже все могут. Но то, что у них нет царицы, это точно, и этим образ жизни гигантских муравьев резко отличается от образа жизни других видов, у которых царицы заметно отличаются и по внешности, и по обязанностям от рабочих муравьев. У них царицы существуют только для воспроизводства».

Приближалось утро. Вилфрид безжалостно тер глаза, жаль было прекращать такие интересные наблюдения, но очертания муравьев все больше расплывались.

…На следующий день еще раз побывали у часовни, в развалинах муравьиного города понуро бродили три уцелевшие от облавы самки. Если бы можно было приписывать насекомым человеческие чувства, то внешний вид этих амазонок выражал бы безысходную печаль и полное крушение всех надежд, Биологическая цель их существования была внезапно и грубо разорвана, и они не знали теперь, как ее восстановись. Одинокая тройка бесцельно слонялась по кучам развороченной земли, даже не делая попыток копать землю. Одна из самок все еще держала в челюстях маленького золотистого жучка — последнюю добычу свою в доходе за провиантом.

Вилфрид повернулся к Хозе:

— Интересно, что сделают, в конце-концов, эти, потерпевшие кораблекрушение? Подождем немного в сторонке.

Они не спеша прошли вниз, к потоку, протекавшему в джунглях. На его топком берегу стояло манговое дерево, вокруг которого на земле лежало много осыпавшихся плодов. На плодах сидели крупные бабочки с крыльями, переливающимися металлическими цветами. То были голубые менелаи, чья яркая раскраска контрастно отличалась от строгой черноты — предупреждающей окраски муравьев-гигантов. Менелаи напоминали их только своими размерами. Несколько бабочек спокойно высасывали сок из гниющих плодов. При их приближении менелаи взвились в воздух, изумив Вилфрида радужными переливами своих красок, сверканием и каким-то особенным мерцанием, вспыхивающим иногда на крыльях.

Прошло немало времени, пока натуралисты ловили больших и красивых менелаев. Вернувшись на место раскопок, они увидели, что три длинноногие сестры все еще бродят по руинам гнезда. Вилфрид решил не ловить этих последних могикан: может, думал он, природа использует их как основу для создания новой колонии.

Еще несколько недель Вилфрид вместе с неизменным спутником Хозе прочесывал джунгли вокруг Белена, отыскивая новые и новые колонии гигантов-муравьев. Фотографировал, зарисовывал, отлавливал целыми сотнями. Но вскоре муравьи перестали интересовать его: он преследовал теперь другое шестиногое — и не менее свирепое существо — дровосека-титана.

Динозавр в мире жуков

Одни из ученых писал о нем: «…только в американских музеях имеется больше слонов, чем во всех музеях мира имеется этих жуков». Дровосек-титан, которого искал теперь Вилфрид Бергер, — самый большой в мире жук. В поисках его Бергер отправился в Манаус — самое сердце долины Амазонки, за полторы тысячи километров выше по течению от Белена.

Мало кто из коллег Бергера верил, что ему выпадет удача найти этого шестиногого.

— Считайте, что вам сильно повезет, — сказал один из крупнейших американских специалистов по жукам, — если вы поймаете титана. Но лучше и не надейтесь.

Вилфрид хорошо знал, что, хотя дровосек-титан известен науке много лет, энтомологи всех стран имеют их всего около десятка. Ничего неизвестно и об образе жизни этого насекомого. Всех дровосеков-титанов нашли в джунглях вокруг Манауса и еще в одном районе — на самом севере Бразилии.

В Манаусе ему надо было прежде всего найти помощников. Но это обстоятельство мало беспокоило Бергера: экспедиция в джунгли за гигантскими жуками соблазнила бы самого привередливого путешественника. А случай вообще упростил дело: один из местных натуралистов — Клауд — на следующий день отправлялся в джунгли для изучения кустарников. Он и предложил Вилфриду составить ему компанию.

Поиски жука они начали с дневных походов. Однажды после полудня натуралисты с трудом прокладывали себе путь через заросли, яростно орудуя мачете. Клауд неожиданно замер, так и не опустив занесенный для удара мачете. Его глаза остановились на дереве, стоявшем впереди. Осторожно повернувшись, Клауд передал Вилфриду свою винтовку, а у него забрал сетку для ловли насекомых. Затем стал на цыпочках продвигаться вперед. Вилфрид ожидал, еще не понимая, что это вдруг так сильно завладело вниманием Клауда. На всякий случай он приготовил винтовку так, чтобы стрелять немедленно. Он знал, что в подобных зарослях встречаются свирепые пекари, устраивают свои засады хозяева амазонских джунглей — ягуары, встречаются удавы.

Но вот молнией взметнулась вверх сеть. Она со свистом прорезала воздух, и в то же мгновение раздался торжествующий вопль Клауда: внутри сетки билась оса. Такая большая, что с трудом верилось о то, что то была оса. Ее длина была на глаз не меньше семи сантиметров. Когда позже измерили ее крылья, они раздвинулись на ширину почти десяти сантиметров.

Клауд, как оказалось, поймал одну из ос-пепсис, которую еще называют тарантулоубийцей. Столь зловещее имя дали ей не случайно: хотя пепсис и питается нектаром, но охотится и на страшных пауков-тарантулов. Оса парализует их своим ядом и после этого откладывает в брюшке жертвы свое яйцо. Личинка осы, которая выводится из этого яйца, медленно пожирает живого, но беспомощного паука,

Бергер невольно залюбовался насекомым. Неистово жужжащие крылья осы были кроваво-красного цвета и резко отличались от массивного черно-голубого тела. Подкожное жало в три раза длиннее, чем у гигантского муравья, мелко вибрируя, раз за разом высовывалось из живота через ячейки сетки. Но больше ждать было нельзя: пепсис могла испортить себе крылья. Несколько капель хлороформа подействовали моментально, и оса замерла, Вилфрид опять с восторгом рассматривал ее. Это было насекомое столь редкою вида, что он даже и не мечтал заполучить его.

…Потом они стали искать дровосека-титана в ночных джунглях. Сразу после наступления сумерек Вилфрид с помощником выходил в лес, нагрузившись мачете, фотовспышками и фонарями. Освещая то одно, то другое место, они искали насекомых, которые днем прячутся в густой листве и выходят из укрытий только ночью. В конце концов, они останавливались в каком-нибудь укромном месте, натягивали белый экран и освещали его.

Ночь за ночью проводили они возле нехитрой ловушки, но добыча их оставалась более чем скромной. В чем дело?.. Тогда Вилфриду пришло в голову, что фонари слишком маломощны и не могут привлечь к себе дровосеков-титанов.

В пятнадцати километрах от лагеря находился нефтеперегонный завод, и его мощные прожекторы, установленные на высоких столбах, заливали берега реки и плотные стены окружающих завод джунглей целым морем света. Под этими-то столбами и решил устроиться Вилфрид. Защитив голову металлической каской и вооружившись сетками, банками, кувшинами, бутылками и пинцетами, он расположился на дежурство под самым мощным прожектором. Вокруг беспорядочно кружились на своих маленьких орбитах тысячи насекомых. Время от времени через ярко освещенное пространство стрелой проносилось и сразу же исчезало в черной пустоте что-то крупное и темное. Не сразу можно было догадаться, что то были летучие мыши — так же, как и он, охотившиеся за насекомыми.

Медленно текли минуты. Вокруг Вилфрида на землю сыпались сверху десятки жертв, опаленных жаром прожектора или оглушенных ударом о столб. Среди них были мотыльки, кузнечики, большие и малые жуки. Но дровосека-титана не было… Вдруг над самой головой натуралиста раздался глухой звук, который был намного сильнее, чем все предыдущие. Вилфрид напряженно осматривался. Через одну-две секунды, слабо шевеля крыльями, на освещенное пятно земли величаво опустилось рыже-коричневое чудище, по сравнению с которым гигантские муравьи и осы-пепсисы показались бы хилыми и тщедушными. То был жук длиной, как ему показалось, больше десяти сантиметров. На голове жука красовалась пара усов такой же длины, что и тело. От этого насекомое представлялось еще более длинным. Короткие и толстые челюсти имели весьма угрожающий вид и, казалось, могли порезать человеческий палец до самой кости.

Взволнованный появлением чудовища, почти напуганный, Вилфрид бросился к нему и изо всех сил швырнул на землю сетку. Затем плотно прижал ее края со всех сторон и замер. Рогатая тварь была поймана! Но радость его оказалась преждевременной: всеми своими шестью ногами, вооруженными страшными когтями, пленник начал рвать марлю в клочья. Прижимая к земле сетку, Вилфрид лихорадочно осматривался вокруг, жалея, что остался в эту ночь без помощника. К счастью, около валялась большая пустая банка из-под краски. Схватив эту банку, он осторожно засунул ее под сетку, пытаясь накрыть жука. Скоро ему удалось сделать это. Тщетно бесновавшийся жук отчаянно царапал железные стенки банки и чем-то громко щелкал.

Наконец, Вилфрид очутился в своей комнате. До утра жук сидел в своей ловушке, накрытой для сохранности маленькой скамейкой для ног. Проснувшись, он нетерпеливо снял с банки крышку, чтобы посмотреть, как выглядит чудище при дневном свете. Оно сидело в банке живое и даже беспокойное. Но то был не дровосек-титан… Форма тела, усы, цвет — все говорило за то, что насекомое принадлежит к гигантским жукам, но не к дровосекам-титанам. Это был всего лишь его близкий родственник. Расстроенный натуралист пытался подавить в себе чувство горького разочарования, когда раздался стук в Дверь. Вошел мальчик-посыльный и вручил ему конверт с пометкой: «Срочно! Вручить немедленно».

Вилфрид надорвал конверт и нашел в нем записку. Один из инженеров нефтеперегонного завода сообщал: «У нас тут появился шестиногий монстр. Мы нашли его сегодня утром, он ползал по земле. Наши парни боятся его. Не придете ли взглянуть?» Уже через несколько минут Вилфрид был в заводской конторе. Несколько инженеров и техников, треща на португальском языке, возбужденно обсуждали что-то.

— Он вот тут! — закричал один из них, показывая натуралисту на большую, перевернутую вверх дном проволочную корзину для бумаг. На корзине сидел один из инженеров, и вид у него был такой, словно под ним находился действующий вулкан.

— Осторожнее! Вы только посмотрите на него… Поглядите-ка на эти зубы! — сыпались со всех сторон предупреждения.

Вилфрид попросил всех отойти от корзины. На этот раз он запасся тяжелой и крепкой нейлоновой сеткой, которую не могло порвать своими когтями даже самое чудовищное насекомое. Ударом ноги он резко отбросил мусорную корзину и молниеносно накрыл жука сеткой. С волнением рассматривал он запутывавшегося в ячейках сетки монстра. Длина его была почти тринадцать сантиметров, И был это, наконец, настоящий дровосек-титан!

…Еще целых две недели Вилфрид ночами собирал и сортировал насекомых — и в кустарнике, и под прожекторами вокруг завода. Однако больше не удалось поймать ни одного титана… Тем не менее, когда багаж натуралиста погрузили на отправляющийся в Белен пароход, он испытывал чувство глубокого удовлетворения. Ведь найдено гораздо больше того, на что он надеялся. У Вилфрида был одни дровосек-титан, несколько живых дровосеков-гигантов и три заспиртованные осы-пепсисы. И еще целое море других насекомых. Все они сейчас лежали в нафталиновых морилках. Пусть эти насекомые и не поражали воображение своими размерами — зато многие из них имели совершенно необыкновенную форму или расцветку.

На следующее утро после отплытия Вилфрид заперся в своей каюте и, тщательно проверив запоры дверей и иллюминаторов, выпустил дровосека-титана на ковер. Он учился обращаться с ним. С почтительным изумлением отметил ту легкость, с какой жук ломает своими мощными челюстями подсунутые ему спички.

Вилфрид знал, что голова дровосека-титана малоподвижна, поэтому он не может быстро повернуться и неожиданно укусить за руку, если его брать сзади, и использовал это. Он заносил руку сзади и быстро накладывал на жука большой и указательный пальцы. Но делал очень осторожно, чтобы не повредить его шесть когтистых лап. И жук не мог причинить ему никакого вреда.

Только теперь он смог точно измерить дровосека. Оказалось, что его длина равнялась двенадцати сантиметрам и семи миллиметрам, а ширина в средней части тела — около пяти сантиметров. Коричневый титан изумлял не только своими челюстями и когтями, но и огромными глазами, которые мерцали бесчисленным множеством крошечных шестигранников.

В нижней части каждой из сложных суставчатых ног жука есть три плоские, слегка шершавые на ощупь подушечки с двухзубыми крючками. Это — «лыжи». Они помогают дровосеку-титану ходить по мягкому моху джунглей, а крючки облегчают лазание по деревьям; титан отлично приспособлен для лесной жизни.

Пленник не проявлял никакого желания летать, хотя под каждым из двух длинных, кожистых надкрыльев у него прятались настоящие желтоватые крылья — тонкие-претонкие, украшенные красными прожилками вен. Дровосек был неразборчив в пище и ел все, что ему предлагалось: мясо, фрукты, конфеты, даже древесину. Без конца удивляла Бергера неутомимость и злобность чудища. Любая помеха вызывала у него раздражение, и титан начинал страшно щелкать челюстями, угрожающе размахивая усиками. Дровосек-титан один из многих тысяч жуков-дровосеков, или, как их еще называют, усачей. Начало своей жизни они проводят в стволах растений. Яйца откладывают в трещины или в углубления, которые выгрызают в древесине. Из яиц выводятся личинки, которые, развиваясь, питаются древесиной от нескольких месяцев до нескольких лет. Затем наступает период неподвижности, когда личинки медленно превращаются во взрослого жука. Выйди из куколки, он начинает прогрызать себе дорогу на свободу. Некоторым жукам-дровосекам пища больше не нужна: они делаются взрослыми лишь для того, чтобы найти себе пару и отложить яйца. Затем погибают, исполнив жизненное предназначение.

Когда пароход прибыл в Белен, Вилфрид знал о повадках своего драгоценного жука гораздо больше, чем о них было написано во всех книгах по естествознанию. Недаром все свободное время проводил он с титаном. Не прекращал он свои наблюдения за жуком и в Белене до того самого дня, когда пришло время отправляться в новый поход. Но он оказался неудачным: не было найдено ни одного жука-дровосека.

…Однажды раздался звонок. Отложив работу, ученый пошел открыть дверь. Почтальон вручил ему заказное письмо. Из джунглей, от главного инженера того рудника. Вилфрид быстро пробежал ту часть письма, где передавались добрые пожелания и приветы, и задержал свое внимание на следующих строчках:

«Через два дня после вашего отъезда мы добыли первого дровосека-титана. Настоящий красавец! Его длина больше пятнадцати сантиметров. Потом эти жуки стали появляться один за другим, и через две недели мне стали приносить их сразу по нескольку штук каждый день. Мы их всех заморозили в испарителе холодильника (послушали бы вы, что говорила по этому поводу моя жена!). В нем теперь лежат не менее пятнадцати дровосеков…»

А еще через несколько дней Вилфрид Бергер получил посылку. И вот они — пятнадцать огромных, сверкающих глянцем, дровосеков-титанов. Он стал обладателем крупнейшей в мире коллекции редких насекомых.

Источники

Великая река: Фантаст, рассказ /Послесл. авт.; Рис. Л.Кулагина. — в альм. «На суше и на море. 1978» — М.: Мысль, 1978.-стр. 334–357.

Там, за морем Мрака: Ист. — геогр. фантазия: [Рассказ] /Примеч. изд-ва; Рис. А.Шикина. — в альм. «На суше и на морс. 1971» — М.: Мысль, 1971. - стр. 463–490.

В сборник «Нетленный луч», вышедший в этом же году, рассказ вошел под названием «О чем молчат камни».

В стране тумана и дождя: Фантаст, рассказ /Худож. Ю.Авакян. — в альм. «На суше и на море. 1984» — М.: Мысль, 1984. - стр. 374–390.

Гигантские насекомые Амазонки. Очерк. / журн. «Байкал», 1970 г., № 5, стр. 127–132.

Александр Лаврентьевич Колпаков

Великая река

научно-фантастические рассказы

2013 г.

Литературно-художественное издание

Серия "Фантастический раритет". Вып. 184

Вышли в свет книги А. Колпакова:

За орбитой Плутона (2012)

Голубая Цефеида (2013)

Нейтринный Импульс (2013)

--

Content

Колпаков Александр Лаврентьевич Великая река (сборник)

Колпаков Александр Великая река

Великая река

Там, за морем Мрака (Историко-географическая фантазия)

В стране тумана и дождя

Гигантские насекомые Амазонки

И