Феликс Геннадьевич Меркулов

Хроника отложенного взрыва

Пролог

Октябрьским вечером 2001 года, без четверти девять, в читальном зале газетного корпуса РГБ, бывшей Ленинки, звонок известил о конце рабочего дня. В зале было несколько человек.

— Прошу сдать подшивки. — Молодая библиотекарша окинула взглядом читальный зал.

Несколько бесцветных мужчин неопределенного возраста медленно засобирались. Веселые студенты тут же захлопнули талмуды и потащили их к выходу. Единственная читательница, вся в сером, нескладная, с красными буграми на лице, глубоко вздохнула. Лишь двое не обратили внимания на слова миловидной библиотекарши. И продолжали сидеть.

Один из них оторвал взгляд от газеты:

— Я чего-то не понимаю…

— Потом поговорим, — ответил второй в полувоенном камуфляже, выгодно подчеркивающем его массивную фигуру. Бритая голова. Если встретишь такого «читателя» в темном переулке, испугаешься не на шутку…

Другой — помельче. И, в отличие от товарища, был в штатском. Взгляд пристальный, изучающе вдумчивый, как у ученого, смотрящего на подопытную мышь.

Эти двое приходили сюда как на работу вот уже несколько дней. Брали подшивки старых газет: «Столичная молодежь», «Комсомольская правда», «Российские известия». Читали, что-то выписывали в блокноты.

— У вас очень много подшивок, — обратилась к ним библиотекарша. — Не задерживайтесь, пожалуйста.

— Сейчас сдадим, — спокойно ответил второй, не поднимая головы.

— Я встретил столько знакомых букв, что не могу оторваться, — с улыбкой объяснил бритоголовый. — Хотя зачем мне эти буквы, когда в ваших прекрасных глазах можно утонуть.

«Шутники тоже мне», — с неодобрением подумала девушка, выходя из читального зала.

Ради интереса она посмотрела в анкеты, которые заполняли эти двое, чтобы получить читательский билет. Бритоголового звали Яцек Михальский, место работы — охранная фирма «Кондор». «В таких фирмах работают одни бандиты», — отметила девушка. Второй — Георгий Гольцов — служит в Российском национальном бюро Интерпола.

Подшивки газет легли на полки, каждая на свое, отведенное ей временем место…

ЗАЯВЛЕНИЕ ПРЕСС-СЕКРЕТАРЯ

ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Сегодня в результате террористического акта в здании редакции газеты «Столичная молодежь» погиб известный журналист Дмитрий Сергеевич Белугин. В результате взрыва ранен еще один сотрудник редакции.

Президент России Б. Н. Ельцин был немедленно проинформирован о случившемся. Он возмущен участившимися случаями политического террора в отношении журналистов. Президентом дано указание министру внутренних дел взять расследование под строгий контроль…

Москва, Кремль

17 октября 1994 года

ЭТОТ НОМЕР МЫ ПИСАЛИ КРОВЬЮ…

То, что произошло вчера в нашей редакции, не укладывается в рамки человеческого сознания.

Некто позвонил нашему военному корреспонденту Дмитрию Белугину и предложил уникальные материалы, которые Дмитрий давно искал. Дмитрий забрал «дипломат» из камеры хранения Казанского вокзала и открыл его в редакции. Раздался взрыв…

В редакции пусто не бывает. И загадочный «некто» не мог не знать, к каким последствиям приведет взрыв в многолюдном отделе столичной газеты, где в основном работает молодежь. Но, видно, «уважают» нашу газету доблестные «служаки» в генеральских погонах из ФСК и МО. Ведь в последнее время Дмитрию неоднократно угрожали даже через ЦТ. Недаром профессия журналиста входит в разряд самых опасных. Генеральская демократия начеку!

Димы с нами нет, но испугать нас не удалось. И напрасно господа генералы надеются, что этим убийством они поставили крест на разоблачении своих махинаций. Наше оружие — правда!..

«Столичная молодежь», 18 октября 1994 года

БЕЛУГИН — ВЗРЫВ — МВД

Корреспондент «Столичной молодежи» Дмитрий Белугин «залез в такие дебри, что удивительно, как он дожил до середины октября», — заявил Интерфаксу информированный источник в следственных органах МВД РФ, пожелавший остаться неизвестным. По словам источника, корреспондента «должны были убрать значительно раньше, учитывая темы, которыми он занимался.

«Мир информации», 19 октября 1994 года

…По данным источника, заслуживающего доверия, следы преступления ведут в воздушно-десантный полк, расквартированный в столичных Сокольниках.

Официальное обвинение в подготовке и участии в убийстве журналиста Дмитрия Белугина предъявлено арестованному полковнику ВДВ Павлу Заславскому, который, по словам того же источника, лично знаком с Павлом Ткачевым.

Александр Перьев «Российские известия», 10 февраля 1998 года

Когда после работы девушка вышла на темную улицу, продуваемую ледяным ветром, эти двое стояли под высокой заснеженной елью. А рядом на автостоянке — припорошенные снегом «шестерка» и джип «лендровер».

— Вас подвезти? — спросил бритоголовый, прервав разговор с товарищем.

Ее сердце вдруг сжалось от страха. Захотелось бежать. Неважно куда, только бы подальше.

— Нет-нет, — поспешно ответила она, прибавляя шаг.

— Да не бойтесь вы так! — добродушно воскликнул бритоголовый. — Мы хорошие парни. У нас и справка есть.

Впереди на тропинке появились трое мужчин. Они вывернули с рынка «Левобережный» и направились в сторону библиотеки. «Кавказцы или пьяные, — подумала девушка. — Нет, надо менять работу. Ходить здесь вечерами опасно».

— Вам куда? — спокойно спросил второй. Будто вопрос о том, что она едет с ними, уже решен.

Трое, что шли навстречу, еще меньше внушали доверия. «Этих я хоть в библиотеке видела…» — подумала девушка и решилась:

— Мне к любому метро. — Она оглянулась и остановилась.

— Тогда со мной. Я Яцек… Значит, договорились. До завтра, — быстро произнес Михальский, обращаясь к товарищу. — Помнишь? Ровно в девять. Не опаздывай.

— До завтра. — Мужчины обменялись рукопожатиями. Георгий кивнул девушке и пошел к «шестерке». Яцек открыл перед библиотекаршей дверцу джипа.

Машины разъехались.

— Вы уже неделю сидите у нас, — проговорила девушка — не из любопытства, а скорее из боязни ехать молча. — Что вы ищете в газетах?

— Убийцу, — ответил Яцек.

— Убийцу кого?

— Белугина. Журналиста.

— Того самого? — изумилась она. — Дмитрия Белугина?

— Да.

— Вы шутите?

— Нет.

Он сказал это так, что она поняла: все более чем серьезно.

— А что будет завтра в девять?

— Суд.

— Над кем?

— Над теми, кого обвиняют в убийстве Белугина…

Глава 1

— Встать, суд идет! — объявил секретарь.

— Прошу садиться, — разрешил занявший свое место судья, полковник юстиции в чуть мешковатом мундире.

Он снял очки с толстыми линзами, протер, опять надел. Устало обвел глазами зал, будто спрашивая: ну что там у вас?

Зал заседаний не внушал оптимизма — ободранные кресла, обшарпанные стены. И тоска, пропитавшая воздух.

— Обвиняемый Заславский Павел Андреевич, вы признаете себя виновным? — спросил судья.

— Нет, — ответил обвиняемый.

Гольцов и Михальский, сидевшие в зале, не шелохнулись: Заславский и не мог признать себя виновным. Не тот он человек, чтобы организовать убийство.

…В жизни у каждого есть наставник, определивший, зачастую того не ведая, если не главное, то одно из основных направлений в его судьбе. Это не обязательно учитель, он может быть соседом, сослуживцем или кем-нибудь еще. Для Гольцова и Михальского таким наставником стал Заславский.

Михальский познакомился с Заславским еще в Афганистане. Яцек после Высшей школы КГБ служил в разведывательном управлении 40-й армии. Капитан Заславский воевал в бригаде спецназа ГРУ. О нем уже тогда ходили легенды. Из училища его трижды отчисляли. Хотя тогда легче было попасть в отряд космонавтов, чем уйти из военного училища. Спустя годы он стал отличным командиром, каким мог стать только бывший курсант-оторва. В Афганистане Заславский был даже представлен к званию Героя. Высокое звание обещали тому, кто найдет новую по тем временам американскую ракету «стингер». Нашел Заславский. Но его кандидатуру зарубил замполит за организованную накануне коллективную пьянку.

— Обвиняемый Заславский, в материалах дела есть ваше признание. Как вы это объясните?

— Показания я дал под давлением следствия.

— Каким образом давили на вас? Били?

— Нет.

— Угрожали?

— Да.

— Чем?

— Обещали возбудить уголовное дело против моей семьи. К тому же мне самому требовалась срочная операция. Следователь не разрешал госпитализацию, пока я не написал признание.

— Чем вы можете доказать это?

— Ничем.

— И вы хотите, чтобы суд вам поверил?

Заславский вздохнул.

За решеткой в зале суда сидел не тот человек, которого знали Гольцов и Михальский. Внешне, конечно, многое осталось по-прежнему. Только в волосах больше седины, на лице прибавилось морщин и плечи вроде бы стали чуть уже. В нем исчез внутренний стержень, который раньше чувствовался буквально во всем: во взгляде, в движениях, в голосе. Михальский помнил, как первый раз увидел знаменитого командира группы спецназа в Афгане. Невысокий офицер в полевой форме и самодельном «лифчике» для автоматных магазинов ходил вдоль строя. Солдаты стояли навытяжку. На худой шее офицера напрягались мышцы и пульсировала артерия. От него исходила такая энергетика, что он выглядел гораздо выше и сильнее своих солдат. А негромкий голос пробирал до мурашек.

«Кто это?» — спросил тогда Яцек.

«Паша Заславский, — ответил стоявший рядом офицер разведки. — Готовит своих к выходу на боевые».

Теперь в зале суда стоял старик со сломанной судьбой.

Совсем другим был Заславский и в 1993 году. Тогда он помог Гольцову и Михальскому, когда у них было лишь два пути: по миру или в петлю.

В 1991 году оба служили в Литве. Георгий — переводчиком-референтом, Яцек — в КГБ. Обоих заподозрили в участии в борьбе против конституционного строя, штурме Вильнюсского телецентра.

Оба бежали от ареста за границу. Гольцова занесло в Лондон, где ему пришлось работать в порту грузчиком. Михальский попал во французский Иностранный легион. В Европе им не понравилось. Чужая земля, какая бы она ни была хлебосольная, всегда чужая…

Родина их встретила равнодушно. Положение обоих мало радовало: из армии никто не увольнял, но и в кадрах они не числились. В Москве Михальский встретил Заславского, который по приказу Ткачева создавал буквально с нуля 45-й полк ВДВ. Заславский сразу же предложил Яцеку идти к нему и утряс все формальности в кадрах. Через Заславского вернулся в армию и старший лейтенант Гольцов.

— Обвиняемый, вы были знакомы с Дмитрием Белугиным?

— Да.

— Когда и при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— Мы встречались с ним два раза. Первый — летом девяносто четвертого года.

— Когда именно?

— Восемнадцатого июля. На празднике «Столичной молодежи».

— Что вы там делали?

— По просьбе газеты к командованию ВДВ я организовал показательные выступления военнослужащих воздушно-десантных войск. Второй раз мы с Белугиным встретились осенью того же года. Он готовил материал о сорок пятом полке ВДВ.

— В этой статье Белугин ругал полк или хвалил?

— Хвалил…

45-й полк хвалили многие. Гольцов и Михальский знали об этом не понаслышке: сами там служили. Полк создавался по особому распоряжению Павла Ткачева, которому хотелось иметь под боком что-то вроде личной гвардии. Столь деликатное поручение пришлось выполнять начальнику разведки ВДВ Павлу Заславскому. Он подошел к делу творчески. Без штампов. Собрал под одну крышу спецназ и разведку во всех ее видах. Одни ловцы информации добывали «языков». Другие знали от «а» до «я» агентурную работу. Третьи занимались техническими штучками вроде радиоперехвата. У них на вооружении были даже беспилотные самолеты-разведчики. В полку среди прочего имелся отряд психологических операций, за громким названием которого скрывалась банальная спецпропаганда. «Психи», как их звали сослуживцы, были «вооружены» типографией, телевещательными и радиовещательными станциями.

В 1994 году полк стал полнокровной частью, что по тем временам была большая редкость. Солдат в армии не хватало. В обычных частях офицеры ходили часовыми в караулы, сами топили кочегарки и подметали территорию. Те немногие, кого загребали военкоматы, зачастую возили генералов, заведовали каптерками или занимались какой-нибудь другой непыльной работой.

Чтобы начать войну в Чечне, пришлось собирать силы с бору по сосенке. Без 45-го полка, естественно, не обошлись. 1 января 1995 года десантников бросили в Грозный как почти единственный полностью боеспособный полк.

На улицах лежали трупы. Между разбитыми домами горели танки. В руинах прятались банды. На одного российского солдата приходилось восемь боевиков. Казалось, что российскую армию ждал полный разгром. У бойцов Заславского не было ни пушек, ни танков, ни минометов. Вся сила — четыреста штыков да десяток бронетранспортеров. Они и прорвались в Грозный на выручку генералу Рохлину.

Заславский сидел на одной броне со своими солдатами и, казалось, заслонял всех своей спиной.

— Видишь поворот? Туда гони, — отдавал он команды прямо на ходу. — Иванов, следи за окнами с правой стороны, нижние этажи. Сергушин, бери верхние…

Прибыв на место, десантники сразу же перехватили инициативу у боевиков. Бандиты тогда окрестили полк «президентским». Его боялись как огня. Дудаев объявил десантников личными врагами и назначил премию за каждого убитого спецназовца. По-настоящему разбогател бы тот, кто смог бы захватить десантника из «президентского» полка в плен. Но ту премию так никто и не получил.

Все операции разрабатывал и проводил лично Заславский. При желании он мог остаться в Москве: должность позволяла отсидеться где-нибудь в тылу. Но полк был его детищем. И потому он не вылезал с передовой, лично организуя действия групп. Под его руководством в короткий срок десантники захватили в Грозном ключевые объекты и позволили основным силам войти в город.

За украденную у сепаратистов победу Дудаев заочно приговорил Заславского к смертной казни. Но приговор оказался пустым сотрясением воздуха. Боевой командир вернулся с войны живым и невредимым. Судьба сохранила его для тюрьмы и позорного суда.

— Свидетель Тинкин… — объявил секретарь, оторвав Михальского от воспоминаний.

К трибуне подошел высокий худощавый мужчина с бородкой клинышком.

— Ваше имя, фамилия, отчество?

— Тинкин Петр Михайлович.

— Место работы?

— Газета «Московский репортер».

— С какого года?

— С девяносто седьмого.

— А до «Московского репортера»?

— До девяносто седьмого года работал в «Столичной молодежи».

— Должность?

— Обозреватель.

— Что можете сказать по существу дела?

— Дмитрий Белугин был абсолютно чистый человек. Никаких отношений с мафией, никаких наркотиков, пьянства, проституток, никаких левых дел, никаких махинаций! Его убийство накануне выступления в Государственной думе на парламентских слушаниях о коррупции в Западной группе войск — явная угроза всем, кто захотел выступить с разоблачениями. Журналисты по-прежнему беззащитны перед сильными мира сего!

— Вы видели Дмитрия Белугина в день убийства? — спросил судья.

— Да.

— При каких обстоятельствах?

— Он лежал в кабинете, развороченном после взрыва. — На лице свидетеля появились печаль и страдание.

— До убийства вы видели его?

— Да. Когда я пришел на работу, то встретил его в коридоре. Поздоровался. — Взгляд Тинкина ушел куда-то вдаль. Казалось, он вновь в том времени: идет по коридору, видит Диму… Дружески хлопает по плечу…

— В котором часу вы пришли на работу?

Журналист пожал плечами.

— Вы пришли на работу как обычно?

— Да.

— Во сколько вы обычно приходите на работу?

— Примерно в двенадцать. Плюс-минус полчаса.

— Что Дима делал в коридоре?

— Стоял. — Журналист вернул взгляд из заоблачных далей и посмотрел на судью как на идиота.

— Он собирался уходить? Или просто шел из кабинета в кабинет? — по-прежнему равнодушно спрашивал судья.

— Не знаю. — Тинкин вновь пожал плечами. — Хотя постойте. На нем была куртка. Наверное, собирался уходить на вокзал.

— Он сам вам сказал, что идет на вокзал? — резко спросила адвокат Заславского.

Свидетель медленно повернул голову в сторону адвоката, озадаченно посмотрел: мол, а кто это тут вякает? — и ответил:

— Конечно нет. — В его тоне было что-то высокомерное, так разговаривают с нелюбимым и непонятливым ребенком.

— Когда вы узнали, что Дмитрий Белугин приглашен на парламентские слушания? — Адвоката ничуть не смутили ни тон, ни взгляд свидетеля.

— Не помню.

— Вы знали до убийства, что Белугин приглашен в Госдуму?

— Нет.

— Откуда вы узнали?

— Уткин сказал, когда я писал статью в номер.

— Вы знали тех, кто мог передать Белугину «дипломат»?

— Нет.

— Вы знали, с кем сотрудничал Белугин? От кого получал информацию?

— Нет. — Тинкин насупился, показывая, как достали его глупыми вопросами.

— Тогда почему вы считаете, что обвиняемый причастен к убийству Белугина?

— Он исполнитель. Я по-прежнему считаю, что главным заказчиком был Ткачев.

— У вас есть доказательства?

— Это они должны доказывать. — Петр широким жестом указал на троих в прокурорских мундирах. — Я лишь выражаю собственное мнение. В этом деле слишком много совпадений.

— Каких именно?

— Дмитрий Белугин писал о коррупции в армии. Он собирался выступить с разоблачениями на парламентских слушаниях. И его убили.

— Что это были за разоблачения? Против кого направленные?

— Увы, мы не можем этого знать. Диму не вернешь. Он не был врагом армии, как это хотел представить Ткачев. Он понимал, так же как и мы, что генералы-гангстеры — это не армия, а преступники, марающие ее, — с жаром произнес свидетель, поднимая вверх указательный палец. — Только у одного-единственного человека был мотив убить Белугина: у Павла Ткачева. Именно он не раз признавал Белугина своим личным врагом. Я не верю, что подсудимые просто захотели выслужиться. Они профессионалы. Они не могли пойти на такое дело без прямого приказа. Жаль, что следствие не смогло доказать вину министра обороны. Павел Ткачев не слесарь. Не официант. Он был министром обороны. Такие люди у нас неподсудны.

— Пометь — надо сходить в библиотеку, — шепнул Гольцов Михальскому.

— Зачем?

— Еще раз прочитать статьи Белугина про Ткачева.

— Суд объявляет перерыв, — произнес судья. — Следующее заседание по ходатайству защиты переносится на семнадцатое ноября.

Гольцов и Михальский вышли из суда, потрясенные увиденным.

— Ну как? — спросил Яцек расстроенным голосом.

— Ты видел его? — тихо произнес в ответ Гольцов.

— Да.

— А всех остальных?

Михальский промолчал.

На скамье подсудимых сидело шесть человек, попавших в мясорубку российского правосудия.

— Сегодня вечером опять поедем в библиотеку, — сказал Георгий. — Главное сейчас — понять, кому было выгодно убийство.

— Обязательно поедем. Но главное все-таки не это.

— А что?

— Главное, — уверенно произнес Яцек, — приказ перестал действовать…

Глава 2

Было это в феврале 1998 года.

Арест Заславского стал шоком не только для Гольцова с Михальским, но и для всех десантников. Хотя чего-то подобного ждали уже несколько лет. Ждали и в то же время не верили, что такое может быть.

Накануне Батя, так звали в полку Заславского, встречался с генералом Рохлиным. Вернулся чернее тучи и сразу же закрылся в кабинете.

Поползли слухи, что генерал предупредил Батю о предстоящем аресте. «Болтовня», — говорили друг другу офицеры. И торопились передать слух дальше. Сарафанное радио не обмануло. Утром полковник Заславский поехал в военкомат разобраться с пенсионными бумагами. Заметив за собой «хвост», остановился возле военкомата, и к нему туг же подскочили «БМВ» и «семерка».

У Павла Андреевича был с собой наградной пистолет. Те, кто его брал, об этом не знали. А те, кто подписывал ордер на арест и отдавал приказ брать, надеялись, что оружие будет применено.

По иронии судьбы казармы 45-го полка, так же как и штаб ВДВ, находились на улице Матросская Тишина, в нескольких сотнях метров от знаменитой тюрьмы.

Уже со следующей недели Гольцов и Михальский обивали пороги высоких кабинетов. Но вскоре поняли, что хлопоты напрасны. Все начальники, большие и малые, снисходительно и даже с сочувствием выслушивали десантников. Говорили, что и сами все понимают. Что делают все возможное. Что товарищам офицерам не стоит забывать и о своих прямых обязанностях. В общем, отшивали просителей каждый на свой лад.

Желание уйти из армии зародилось у обоих сразу же после ареста командира. И как зерно прорастало с каждым днем, от кабинета к кабинету. А крики, мягкие увещевания или пристальные взгляды больших начальников орошали как из лейки.

Наконец наступил момент, когда рука Яцека Михальского сама потянулась к ручке, чтобы ровным, красивым почерком вывести: «Прошу уволить из Вооруженных сил…»

Держать его никто не стал.

Подписали. Оформили. Со скрипом рассчитали.

Через месяц (очень быстро по военным меркам) Михальский был уже гражданским человеком. Чуть позже ушел из армии и Гольцов… Хотя он по военно-чиновничьей лестнице забрался гораздо выше своего товарища. Георгий битый месяц просидел в приемной замминистра обороны, генерал-полковника, известного всей стране героя чеченской войны. И добился-таки аудиенции.

— Что там у тебя, капитан? — произнес генерал, развалясь в кресле. — Садись. Говори. У тебя пять минут.

Разговор занял полчаса. Георгий изложил все, что знал. Не мог Заславский организовать убийство. Есть факты, подтверждающие его невиновность. Генерал сочувственно выслушал, что-то записывая, спросил:

— А почему вы пришли именно ко мне? Есть правоохранительные органы, которые разберутся. Обратитесь к ним.

— Не будут они разбираться, — ответил Гольцов. — Им важно доложить, галочку поставить. Я пришел потому, что должна быть корпоративная солидарность. Нехорошо сдавать своих людей.

— Ты думаешь, что говоришь? — В голосе генерала звучала, как показалось тогда Гольцову, барская самоуверенность. — У нас нет своих людей, чужих людей. Есть закон, перед которым все равны. Ни я, ни министр обороны, ни даже президент не можем приказывать следователю Генпрокуратуры.

Гольцов смотрел прямо в глаза замминистра. И это генералу не понравилось.

— Заславский, по-моему, не самый последний человек, чтобы его вот так вот вышвыривать, — произнес Георгий, горячась, — как щенка на живодерню.

Замминистра непроизвольно отметил, что капитан ведет себя не по уставу, как с равным. В этом кабинете все бывало: даже лейтенанты пытались доказать свою точку зрения. И нередко хозяин кабинета соглашался с мнением подчиненных. Но никто никогда не забывал, где находится. Все держали дистанцию, все склоняли головы, даже генералы.

Гольцов ничем не выдавал своего волнения. Наоборот, такой спокойный, расслабленный. И слова обычные, невоенные. Как будто забежал в гости к доброму дедушке. И горячился он без почтительной дрожи в голосе, а как в споре с равным.

«Что он о себе возомнил? — с неприязнью подумал про Гольцова замминистра. — Кто он, и кто я?» Но в то же время в этом капитане было что-то такое, что не позволяло генералу выгнать его из кабинета.

— Это все демагогия, — произнес генерал. — Никого на живодерню, как ты выразился, не выбрасывают… У тебя все?

— А вы помните Чечню? — не унимался Гольцов. — Разве вам не было обидно, когда остановили наступление за полшага до победы? Когда оставалось совсем немного, чтобы дожать бандитов, но пришел приказ из Москвы: начать переговоры.

Замминистра посмотрел на китель Гольцова, на котором среди прочих была планка медали «За отвагу».

— За Чечню? — поинтересовался генерал.

— Да.

— В сорок пятом полку воевал?

— Да.

— Вместе с Заславским?

— Да.

«Надо «так точно» отвечать. Разболтались нынче офицеры. О дисциплине забыли», — с гневом подумал генерал, но, к своему удивлению, воздержался от гневного окрика. Он сам не понимал, что именно его остановило…

— Хорошо воевали, — произнес генерал. — Заславский был грамотный командир. Побольше бы таких. Но есть вещи, которые ты, капитан, не понимаешь. Разговор закончен.

— Я действительно многого не понимаю, товарищ генерал-полковник, — ответил Гольцов, вставая со стула. — Есть вещи, которые я никогда не смогу понять. Например, почему, когда человек в силе, он нарасхват. А случись что, от него отворачиваются даже те, кому ничего не стоит протянуть руку.

— Беда нашей страны в том, что все умеют красиво говорить, — раздраженно сказал генерал. — А когда возникает необходимость в решительном поступке, все пасуют. Потому мы и сдали, как ты выразился, Чечню.

— Вам нужен поступок? — Гольцов выдержал тяжелый генеральский взгляд. — Разрешите идти, товарищ генерал?

— Идите.

— Честь имею. — Именно в этот момент Георгий четко осознал, что уйдет из армии и мосты уже сожжены.

Замминистра, догадываясь по глазам о решении Гольцова, приказал порученцу никого не пускать:

— Я буду работать с документами.

Он подошел к окну. Посмотрел на забитую автомобилями Арбатскую площадь. Машины ныряли в тоннель, как камни в воду. Людская толпа плыла на Арбат. Туда — большое течение, навстречу — маленькое. В отличие от Гольцова, он знал не только то, что Заславский невиновен, но и настоящих заказчиков убийства. За этим делом стояли такие силы, которые не то что Гольцова, а его, трехзвездного генерала, могли засунуть в ступу и растолочь в порошок. Большая политика — это слон. Не хочет, а нет-нет да и задавит хорошего человека. Ничего нельзя поделать. Дурак этот Гольцов, раз не понимает таких простых вещей.

«А мы были дураки?» — генерал вспомнил Чечню.

Вот взяли Ведено, затем Шатой, дальше открывался прямой путь. Замысел командования был почти полностью реализован. Неподконтрольными оставались только скалистые горы. Надо только добить бандитов с воздуха и артиллерией. Еще немного — и с войной бы покончили. Однако пришел приказ из Москвы: «Стоп, машина!» Начались бесполезные переговоры. Так было всегда: после блокады Грозного, после успешного наступления на Шали, после форсирования Аргуна. Везде федеральная власть вставляла палки в колеса.

Так было и после взятия Шатоя.

Вечером на стол генерала положили радиоперехват. Один из полевых командиров сообщал начальнику главного штаба чеченских формирований Аслану Масхадову, что не может больше держаться. «Выручайте срочно!» — молил боевик. «Продержись до девяти утра, — ответил Масхадов. — Все будет нормально. Мы договорились: объявят мораторий». Никто еще в ставке федеральных сил не знал про мораторий. А начальник чеченского штаба уже сообщал о нем своим головорезам!

Через несколько часов на командующего объединенной группировкой федеральных войск вышел начальник Генерального штаба и приказал прекратить применение авиации. Командующий опешил: «Как — прекратить? Люди же ведут бои в горах!»

«Что я могу сделать? — ответил начальник Генштаба. — У меня на столе приказ Верховного главнокомандующего. Вам его уже послали».

«Кто же наш главный противник: бандиты в горах или предатели в Кремле? — воскликнул тогда один из боевых генералов в штабе. Плечи у него опустились. Желваки пошли ходуном. — Мне просто плакать хочется, — признался он. — Что же они творят?»

Вот так и воевали.

Замминистра обернулся. Окинул взглядом свой уютный кабинет. Ковер ручной работы. Мягкое кресло по индивидуальному заказу. Батарея телефонов. И карта всей России — отражение власти. Стоит пошевелить пальцем, и придет в движение, закипит силища от Владивостока до Калининграда. А ты будешь стоять посреди этого кабинета и чувствовать, как огромная важность и собственная значимость переполняют тебя…

Иллюзия, конечно. Но к ней прикипаешь душой.

Правда, бывают моменты, когда вся эта мишура не стоит ни черта… Уже два года, как прикован к кровати его друг генерал-лейтенант Анатолий Романов, взорванный в Грозном недалеко от площади Минутка. Только недавно он начал как-то реагировать глазами на слова окружающих. Встанет ли он когда-нибудь на ноги — неизвестно. Это не зависит ни от должности, ни от звания… Бывают все-таки ситуации, когда равны и солдаты и генералы…

На столе зазвонил телефон. Если генерал приказал его не беспокоить, то прорваться на линию в его уютный кабинет могли только четыре человека: президент России, министр обороны, начальник Генерального штаба и… она.

Генерал поднял трубку.

— Привет, котик, — услышал он бархатный женский голос.

— Здравствуй, — сухо ответил генерал, хотя в груди у него потеплело.

— Ты когда будешь? Я соскучилась.

Ее звали Анжела. Молоденькая вольнонаемная из секретариата. Оформилась на офицерскую должность благодаря более чем тесному знакомству с заместителем министра.

— Сегодня вечером заеду на два часа, — сдержанно сказал генерал. Несмотря на кажущуюся строгость, генерал был рад слышать ее голос. Ничто так не вдохновляет зрелого мужчину, как молоденькая любовница.

Он еще раз обвел глазами кабинет. Нет, не мишура все это. И есть вещи, ради которых стоит тянуть этот тяжелый груз генеральских погон. В такие минуты шитые золотом звезды на погонах горели особенно ярко.

Душа требовала полета. Ему вдруг захотелось сделать какое-нибудь доброе дело. Может, поощрить или просто помиловать… «Плохо с Гольцовым получилось, — неожиданно для себя решил генерал. — Зачем парню судьбу ломать…» Ему всегда нравились дерзкие офицеры. Именно на них и можно положиться в трудную минуту… Почему же теперь он забыл об этом?

Заместитель министра поднял трубку телефона и набрал номер генерал-майора Полонского, своего хорошего знакомого, недавно назначенного начальником Российского национального бюро Интерпола.

— Приветствую тебя, Владимир Сергеевич, — произнес генерал-полковник. — Ты говорил — тебе нужны офицеры со знанием языков? Присмотрись к одному человечку. Его фамилия Гольцов. Знает языков пять или шесть, но русского не понимает. Может, тебе придется ко двору…

Через несколько дней в квартире Гольцова раздался телефонный звонок.

— Будьте любезны, могу я поговорить с Георгием Гольцовым? — произнес милый женский голос.

— Это я.

— Минуточку, с вами хочет поговорить начальник Российского национального бюро Интерпола генерал-майор Полонский…

Георгий согласился работать в Интерполе, поскольку надеялся на новой службе чем-то помочь Заславскому. Михальский оказался более практичным. Он создал под эгидой Совета ветеранов спецназа ВДВ частную охранную фирму «Кондор», которая специализировалась на охране важных и богатых персон и выполнении очень дорогих конфиденциальных поручений.

Деньги, которые зарабатывала фирма, были нужны и для того, чтобы нанять адвокатов для арестованных десантников. А также не стесняться в средствах при проведении частного расследования.

О своих планах друзья сообщили через адвокатов своему бывшему командиру. Из тюрьмы пришла записка: «Ничего не предпринимать. Это приказ. Заславский».

Хоть Гольцов и Михальский уже не были военными людьми, но приказу подчинились. Ведь Заславский для них больше чем командир. И он знал о деле гораздо больше, чем они.

Уже потом, через несколько лет, размышляя о том, чем был вызван этот приказ, Яцек догадался: Батя опасался, что его бывших подчиненных тоже могут привлечь по этому делу. О том, что такие слова, как «невиновность» и «справедливость» в Матросской Тишине не котируются, Заславский узнал на собственном горьком опыте. И пытался уберечь остальных от беды.

Но через три года, стоя возле тюрьмы, в которой только что закончилось заседание суда, Яцек решительно произнес:

— Приказ не имеет силы.

Глава 3

С историей надо быть осторожней.

Иногда она меняется.

Иногда меняют ее.

История — прекрасная пленница наших предубеждений. Она подстраивается под нас. Старается выглядеть такой, какой мы ее хотим видеть. А что ей остается делать? Завалится в архивы банда историков, журналистов, писателей, залезет в самые тайные документы, возьмет силой то, что так долго она берегла для того одного, своего единственного исследователя.

Она давно смирилась с тем, что сопротивление бесполезно. Научилась по-человечески менять лицо. Стала мягкой, податливой. И потому терзают ее каждый день и час в библиотеках, архивах, хранилищах неутомимые любители прошлого…

Журналисты — прислужники истории. Они помогают ей поворачиваться и так и сяк по желанию очередного клиента. Многие из них это понимают, но сознаться вслух боятся.

Похожие мысли пришли в голову Михальскому, когда он вместе с Гольцовым получал читательский билет в Ленинскую библиотеку.

— Ты не прав, — ответил Георгий. — Старые газеты — это пласты, составляющие историю. И в них надо выискивать ценную информацию как крупицы полезных ископаемых. Бери анкету. Заполняй и не умничай.

ПАВЛОВСКАЯ РЕФОРМА ПАВЛА ТКАЧЕВА

Непопулярность Ткачева в войсках дошла до того, что вместо почетного звания «дед», коим награждают особо уважаемых командиров, генерала армии Ткачева называют по имени, прибавляя слово «мерседес», за автомобиль, на котором он разъезжает.

Дмитрий Белугин

«Столичная молодежь», 22 марта 1994 года

В РОССИИ СУЩЕСТВУЕТ ВОЕННАЯ МАФИЯ

Наша российская армия скатывается в мир организованной преступности. Любопытная деталь: практически все дивизии, бригады и большинство полков, возвращающихся в Россию из Западной группы войск, тут же меняют свое командование. Несомненно, это идеальный способ замести следы.

Намеченная на 31 августа 1994 года директивой Д-29 министра обороны торжественная встреча командования ЗГВ напоминает Парад Победы 1945 года. Церемония на военном аэродроме Чкаловский. Затем — прием у российского руководства, трогательное возложение венков, передача боевых знамен. Будет израсходован не один миллион рублей. Почему-то от этого веет лицемерием.

Дмитрий Белугин

«Столичная молодежь», 30 июня 1994 года

А МЫ ИХ ТАНКАМИ ЗАКИДАЕМ

«СМ» стал известен факт одной весьма сомнительной сделки руководства Минобороны, которая держится в секрете. Некоторое время назад в результате странного соглашения МО Западная группа войск передала Турции около шести с половиной тысяч танков.

Дмитрий Белугин

«Столичная молодежь», 27 сентября 1994 года

— Какая фигня, — произнес Гольцов, переворачивая страницу. — И это называется компромат.

— Что именно? — поинтересовался Михальский.

— Он написал про шесть тысяч танков, проданных Турции. Да там всего тысячи четыре было… А ты нашел что-нибудь?

— Ничего такого, за что стоило бы убивать.

В зале был тусклый свет. От напряжения краснели глаза.

— Но кое-что интересное есть, — добавил Яцек. — Смотри, статья в «Столичной молодежи» за этот год: «Мифы и факты по делу Белугина».

Михальский указал пальцем нужный абзац и стал водить по строчкам.

— Читаю: «После убийства сыщики МВД вышли на человека, чье имя держится в секрете. Называют его «источник». Единственное, что о нем известно, — сотрудник военной контрразведки. Он заявил, что располагает информацией о причастности к убийству Дмитрия Белугина офицеров сорок пятого десантного полка. Офицер опасается за свою жизнь и потому отказывается выступить свидетелем». Как такую ерунду можно писать?

— Ты прав, очень странно.

— Еще не все. Читаю дальше: «Другой офицер ФСК беседовал с одним из подозреваемых десантников, когда тот еще был на свободе. Десантник в доверительной беседе признался, что участвовал в убийстве Белугина. Говорил, что дело надо замять. Что его предали. Офицер контрразведки так испугался за свою жизнь, что подал рапорт о беседе с большим опозданием». Каково?

— Бред.

— Полный бред.

Они говорили шепотом. Рядом никто не сидел. Те, кто был дальше, не могли слышать их разговора.

— Что-то не вяжется, — произнес Яцек, выбирая другую папку.

— Библиотека закрывается, прошу сдавать папки, — объявила миловидная девушка с темными волосами, падавшими до плеч.

Выйдя из библиотеки, они остановились возле своих машин, чтобы обменяться впечатлениями. Яцек сначала предложил сесть в машину, но Гольцов ответил, что на холоде мозги лучше работают.

— С фээсбэшниками полный бред, — сказал Михальский, когда они, спасаясь от ветра, встали за угол здания. — Не могу я представить особиста, который так боится за свою жизнь, что бежит жаловаться ментам. А потом просит: «Не раскрывайте меня, пожалуйста! Я расскажу все, что вы захотите»…

— Ты прав, что-то не вяжется.

— Не просто не вяжется. Это невозможно. Фээсбэшные агенты в милиции — это бывает. Но чтобы наоборот — никогда. Или взять того, который про десантника с опозданием сообщил… Любой оперативник каждый день пишет справку: где был, с кем разговаривал. Не знаю, как в милиции, а в госбезопасности с этим всегда строго было. Особист в тот же день заложил бы десантника. Рефлекторно. Я по себе это знаю.

— Я тоже обратил внимание, что против Бати очень много свидетелей из ФСБ. Почему они так ополчились на сорок пятый полк?

— Постой, я сейчас угадаю, о чем ты думаешь… — Михальский вытянул вперед руку, как это обычно делают провидцы в дешевых фильмах. — Белугина взорвали чекисты, а потом перевели стрелки на десантников. Так?

— Может быть. — Гольцов переступил с ноги на ногу.

— Не уподобляйся журналистам. Плохо кончишь. — Яцек выдохнул струю пара, чем сразу стал похож на дракона.

По тропинке мимо елочки прошли две девушки. Они посмотрели на мужчин и ускорили шаг.

— Девушки здесь красивые, — сказал Яцек. — А мне библиотекарша понравилась. Ты знаешь, как называется цвет ее волос? Дикая слива. И глаза как озера. Обожаю.

— По-моему, мы напугали ее.

— Это временно. После того как она заглянет в наши прекрасные души, то сразу влюбится. В обоих. Но предпочтет, конечно, меня. Не обижайся, товарищ.

— Я прощу. Но если будем болтать о пустяках, быстро замерзнем. Не май месяц. — Гольцов поежился. Холод медленно пробирался под дубленку. И передовые подразделения морозного воздуха уже искали проходы через вторую линию обороны — свитер.

— Болтать о другом мы пока не можем, — ответил Михальский. — Что у нас в плане оперативных мероприятий?

— Круг общения, друзья, знакомые, сослуживцы. Источники информации, — без особого энтузиазма произнес Георгий. — Но мы пока не готовы к поискам и встречам с этими людьми. У нас недостаточно информации.

— Видишь, сам все прекрасно понимаешь. — Михальский посмотрел в сторону рынка, от автобусной остановки к ним шла симпатичная женщина в норковой шубе. — Вот что я тебе скажу, Георгий. Мне кажется, мы в тупике, потому что с самого начала идем не туда.

— То есть?

— Пока две версии: Белугина убрали те, кому он мог навредить своими публикациями. Или те, кому он уже навредил. В любом случае мы узнаем, кто мог на него обижаться. Но разве это главное? Я не понимаю, зачем было убивать Белугина с такой помпой? Он же в Подмосковье жил. Проще простого: бросить под электричку. Налить в рот водки и бросить.

— Он не пил.

— Тогда зарезать ночью. А перед этим найти обколотого наркомана и вложить ему в руки нож. Красиво, эффективно, а главное — тихо.

— Я тоже думал об этом, — признался Гольцов. — Может, хотели еще напугать и остальных журналистов? Чтоб неповадно было.

— Это ерунда. Пугать сразу всех бессмысленно. С людьми надо работать ювелирно: найти какую-нибудь слабинку и давить на нее. А если убивать, то очень тихо. С Белугиным же вышло как-то топорно. Поверь моей интуиции: разгадка в способе убийства. Надо понять, почему его отправили на тот свет с шумом… И тогда все станет на свои места.

Они еще не подозревали, что разгадка совсем рядом. Она одевалась в служебном гардеробе библиотеки. Смотрелась в зеркало. Поправляла белую шапку со смешными кроличьими лапками. Собиралась на улицу.

Дверь библиотеки открылась. На продуваемую ледяным ветром площадку перед читальным корпусом вышла молоденькая библиотекарша…

Многие не понимают, почему мужчины, умные и серьезные, порой вдруг теряют голову и начинают выбалтывать все малознакомым, но чертовски симпатичным девушкам.

Не понимал этого и Михальский. И сколько раз корил себя: хорош трепать языком! То, что он никогда бы не выдал под пыткой, не проболтал бы даже по пьянке, не отдал в руки какому-нибудь бывалому оперативнику, мастеру вытаскивать из людей информацию, вдруг с легкостью слетало с языка, стоило на горизонте появиться нежной, воздушной девушке. Которая, как ветерок, влетала в сердце, обдувая свежестью.

«Зачем ей все рассказывать? — ругал себя Михальский. — Хочешь очаровать? С кем не бывает, дело житейское. Только зачем раздувать щеки, напускать важность, стараясь показать, какой ты крутой и умный? Почему надо рассказывать о своих делах? Напусти лучше таинственности, это, в конце концов, больше производит впечатления. Не будь как все: не болтай лишнего, не хвастай. Все, решено, говорим о погоде… О литературе — вот хорошая тема. Я же стихов много знаю. Сейчас начну читать — она растает прямо здесь. Вот только что выбрать… Этот, ну как его? — Он напрягся, стараясь уловить рифму, которая вилась неподалеку, прямо где-то вокруг: протяни руку, схватишь. Да в голову, вот беда, никак не лезла. — Ничего, сейчас вспомню. И ни слова о делах…»

Девушка заскучала. И Михальский, в который раз того не замечая, что называется, показал товар лицом.

— Мы уже несколько дней ходим на заседания суда по делу Белугина, — с заговорщическим видом сообщил Яцек и, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, выехал на встречную полосу, обгоняя автобус. — И только начинаем понимать, какая это темная история…

Девушка молчала.

«Черт, я сказал это! Зачем?» — удивился Михальский. Фраза вылетела сама собой. Как птичка, мечтавшая о свободе. Вот дверца клетки чуть приоткрылась, хозяева прохлопали, и птичка выпорхнула. «Закрой свою клетку, идиот. Не болтай», — мысленно выругался он.

Выполнив маневр, машина попала в хвост огромной пробки. Медленно доплелась до ближайшего поворота, свернула, выехала на какую-то темную объездную дорогу. Других машин здесь не было.

Водитель вдруг засуетился, стал смотреть по сторонам и оглядываться. У девушки остановилось сердце. «Он что-то затевает», — мелькнула мысль, первая предвестница паники.

Джип вырулил на обочину. Яцек вышел из машины и направился к багажнику. «Надо бежать», — подумала девушка, но ее парализовало от страха.

Яцек открыл багажник и стал ворочать какие-то железки. «Выбирает, какой меня по голове стукнуть, — решила она. — Он маньяк. Это же сразу видно». Багажник захлопнулся. Девушка вздрогнула. Водитель направился к пассажирке. «Ну все!» — с отчаянием подумала она.

Дверь открылась.

— Я прошу прощения, вам не трудно подержать воронку, — попросил Яцек. — Надо налить бензин. Иначе мы до метро не дотянем.

Трясущимися руками девушка взяла пластмассовый конус.

— Понимаю, что меня это не красит, — оправдывался позже Яцек. — Но на дороге бывает всякое. Не рассчитал малость. В благодарность я могу довезти вас прямо до дома.

— Спасибо, не надо.

— Не волнуйтесь. Вы очень красивы, — начал непринужденную болтовню Яцек. — А красота такое же естественное явление окружающей среды, как пение птиц, журчание ручейка…

Девушка прислушалась.

— Красота имеет высшее право на власть и делает царями тех, кто ею обладает, — продолжал Михальский, думая про себя: молодец, хорошо пошел. — Это сказал не я, а Оскар Уайльд. И он был прав. Поэтому отвезти вас домой мой долг. Это даже не обсуждается. Как вас зовут?

— Ксения.

— Прекрасное имя, — воскликнул Яцек. — В переводе с греческого — «странница». Привлекательна, коммуникабельна, застенчива. Ревнива. Ваши именины 6 февраля.

— Откуда вы знаете? — удивилась Ксения.

— Я многое знаю, — спокойно ответил Михальский.

На самом деле так звали любовницу, с которой он недавно расстался. Поэтому значение имени крепко зацепилось, особенно последнее: ревнива.

— Не буду говорить банальности, — продолжил Яцек, сосредоточенно смотря на дорогу. — Я старый солдат. И мне не знакомы слова любви. Но вы, как нежная фиалка на моем пути…

«Где-то я уже слышала это», — подумала девушка.

Машина остановилась перед светофором. Потом опять тронулась.

— Я долго не понимал, почему раньше рыцари шли на смерть ради улыбки прекрасной дамы, — не давал ей опомниться Михальский. — Увидев вас — понимаю. Ваш взор подобен теплым лучам солнца. Он согревает. А без него холодно и темно.

«А он ничего», — неожиданно для себя заметила Ксения. Внешность Яцека менялась прямо на глазах, как при ускоренной съемке из кокона выползает мерзкая, мокрая личинка и тут же превращается в красивого самца бабочки.

— Так куда вас отвезти, Ксения?

— В Отрадное. А почему вы считаете, что убийство Белугина — темная история? — спросила девушка.

Ей совсем не хотелось менять тему разговора. Но слова Михальского звучали настолько приятно, что Ксении стало слегка неудобно и даже чуточку страшно: вдруг это обман?

— Чтобы раскрыть преступление, надо в первую очередь определить, кому оно было выгодно, — ответил Михальский. — Обычно это несложно.

— Разве? — удивилась она.

— Да. Если говорить о психически здоровых людях, то причин убийства не так уж и много: ограбление, финансовые или иные разборки между родственниками или деловыми партнерами, ревность. — Михальский бросил мимолетный многозначительный взгляд на Ксению, шутливо намекая на одно из значений ее имени. — Бывают еще убийства, совершенные в пьяном угаре, их раскрыть проще всего, — продолжил Яцек. — Они составляют львиную долю милицейской отчетности. Существуют разные вариации. Но как правило, все подходят под одну из перечисленных схем.

Он говорил медленно, специально выбирая такие сложные выражения, чтобы выглядеть в глазах спутницы умнее. Теперь он себя оправдывал тем, что, во-первых, девушка сама спросила, а во-вторых, он же говорит одни общие слова. Показывает свою эрудированность…

— Проблема — доказать вину конкретного человека процессуально. Или, если мотив был у многих людей, решить, кто конкретно сделал заказ… Черт, куда ты лезешь? — Яцек вывернул руль, объезжая «девятку», которая совершила неумелый маневр и встала поперек дороги. — Простите великодушно, Ксения. Раньше водители опасались джипов, старались их аккуратно объезжать. Теперь же распоясались: ничего не боятся.

— Я тоже раньше опасалась водителей джипов, — Ксения улыбнулась.

— Надеюсь, я раскрыл вам глаза?

— О да!

— Прекрасно. Но вернемся к Белугину. Мы не можем понять, кто же выиграл после его убийства? Без этого не получается определить мотив.

— Может быть, он слишком много знал?

— Тогда зачем были такие сложности? Те же десантники могли убрать Дмитрия без шума и пыли. Никто бы не услышал.

Михальский обсуждал довольно-таки серьезные вещи с Ксенией. Ведь давно всем известно, что красивые женщины имеют тайную власть над мужчинами. И порой заставляют выбалтывать более важные государственные секреты… Яцек же, по большому счету, ничего серьезного не рассказал. Так, общие впечатления, демонстрирующие разве что его кругозор.

— А может быть, как раз и нужен был шум? — Ксения посмотрела на Михальского снизу вверх. Он управлял автомобилем, внимательно смотрел на дорогу и казался добрым великаном из очень хорошей сказки.

— Зачем шум? — спросил Яцек.

— Не знаю. В университете у нас были курсы пиарщиков, я ходила на них. Пиар — это…

— Знаю: паблик рилейшнз. Создание общественного мнения и все такое.

— В общих чертах да, — подтвердила девушка. — Кстати, у нас преподавали журналисты, в том числе и из «Столичной молодежи». Нам говорили интересные вещи. Наш мир становится все более виртуальным, искусственным. Мы судим о нем по телевизору, газетам, Интернету, а личные впечатления уходят на задний план.

Впереди стояла машина ДПС с работающим маячком. Милиционер в ярко-желтом жилете махал жезлом: проезжайте.

Автомобили сбивались на одну полосу и медленно ползли мимо «ментовозки», белого авто с эмблемой «Дорожный патруль», и трех иномарок всмятку.

— Ого! — воскликнул Яцек.

— Страшная катастрофа, — сказала Ксения. — Главное — приехали журналисты. Значит, авария состоялась: ее покажут по телевизору. А если бы корреспонденты застряли по дороге или вообще не захотели ехать, то, по нынешним временам, аварии как не бывало.

— Да, — согласился Яцек.

— У большинства людей серая, неинтересная жизнь. Надоевшая работа, дом, зачастую тоже надоевший. И полная беспросветность. Уткнуться в свой ящик, а журналистам того и надо.

— Вы строги.

— Я справедлива. Правители виртуального мира имеют большую власть. Они свергают королей и назначают халифов на час.

— Сильно сказано. Но какое это имеет отношение к Белугину?

— Чтобы стать великим писателем, недостаточно написать гениальную книгу. Чтобы стать известным певцом, мало иметь бесподобный голос… — Ксения, сама того не замечая, жутко разволновалась и заговорила на повышенных тонах. — Надо, чтобы тебя раскрутили. Затолкали в ящик, перемололи в фарш и стали насильно пичкать тобой зрителей, как детей манной кашей. При этом сам ты можешь быть полным го…

Девушка резко осеклась, оборвав себя на полуслове…

— Продолжайте, — Михальский улыбнулся. — Так что вы хотели сказать?

— Думаю, вы прекрасно меня поняли. — Ксения нахмурилась, злясь на себя.

— А почему вас так волнует чья-то манная каша?

— Я хочу танцевать балет, а мне предлагают только стриптиз. — Ее голос дрогнул.

Михальский задумчиво покачал головой: мол, бывает. Представил Ксению, танцующую танец маленьких лебедей, потом — стриптиз. Последнее вышло бы гораздо красочнее, ярче и интереснее. «Дура она, что отказывается, — подумал Михальский. — Ей дело предлагают. Кому сейчас нужен этот балет?»

— Полностью согласен с вами, — вслух произнес он. — Но все-таки при чем здесь Белугин?

Он вернулся к этой теме не оттого, что верил, будто девушка может сказать нечто путное. Просто не хотел углубляться в обсуждение преимуществ балета перед стриптизом, дабы не ляпнуть что-нибудь неуместное.

— За последние годы убили десятки журналистов, — продолжала Ксения. — Но какие убийства из них на слуху? Листьева, Белугина… еще двух-трех.

В поддон машины что-то стукнуло. Яцек чертыхнулся.

— С Листьевым ясно, — продолжила Ксения. — Он был очень популярным человеком. Его убийство было обречено стать громким. Но с Белугиным все не так однозначно. При всем уважении к «Столичной молодежи» ее журналисты не могли претендовать на всенародную любовь. Особенно в то время, когда газета распространялась только по Москве и была, по сути, городской газетой. Но взрыв очень грамотно подали, раскрутили. Дмитрия Белугина объявили звездой — посмертно.

Она на секунду замолчала. Потом продолжила:

— Это очень похоже на грамотную пиаровскую акцию.

Опять тишина. Чуть слышно гудит мотор, как майский жук.

— Может, это и было убийство ради пиара? — почти шепотом предположила она.

— Эврика!

Яцек ударил по тормозам. Джип резко остановился. Ксения чуть не вылетела через лобовое стекло.

Если бы позади кто-то ехал, не избежать аварии. Настоящей, не виртуальной. Но, к счастью, дорога за спиной была пуста.

— Точно! — воскликнул Михальский и посмотрел на Ксению влюбленными глазами. — Вот оно: убийство было пиаровской акцией. Это же все объясняет! Я так и знал, что ключевое слово «шум». Но вы, Ксения, вы…

Его глаза так горели, что девушке стало не по себе.

— Молодец! — выдохнул он. — Вы умница. Я хочу вас поцеловать!

— Этого я и боялась, — печально ответила Ксения.

СЕКРЕТНО

Заместителю начальника службы

по Москве и Московской области

подполковнику Дорофееву С. К.

СООБЩЕНИЕ

Повышенный интерес к судебным заседаниям по делу об убийстве корреспондента газеты «Столичная молодежь» Дмитрия Белугина проявляют Кузнец (майор Георгий Гольцов, старший оперуполномоченный по особо важным делам НЦБ Интерпола в России) и Сторож (Яцек Михальский, директор частного охранного предприятия «Кондор»).

Источник Петр сообщил, что Кузнец и Сторож намерены провести частное расследование убийства Белугина. Изучение карточек в газетном корпусе РГБ показало, что Кузнец и Сторож проявляют повышенный интерес к подшивкам газеты «Столичная молодежь» за 1994 год.

Следователь Генпрокуратуры Шевченко Д. Г. сообщил, что Кузнец интересовался обстоятельствами расследования дела об убийстве Белугина. Учитывая, что дело находится на рассмотрении в суде и не имеет связи с деятельностью международных преступных групп, действия Кузнеца, кадрового сотрудника МВД, выходят за рамки его компетенции.

Учитывая, что в 1994 году Кузнец и Сторож были военнослужащими 45-го полка ВДВ, считаем целесообразным взять их в оперативную разработку с целью установления связей с организованной преступной группой, подозреваемой в организации убийства Белугина. Не исключено, что Кузнец и Сторож вынашивают замыслы освобождения обвиняемых от уголовной ответственности.

Майор Алексюк О. М.

Резолюция. 1. Переслать для информации в управление. 2. Подготовить план оперативных мероприятий.

Глава 4

На следующий день Михальский позвонил Ксении. Он поинтересовался, не осталось ли у нее телефонов журналистов, преподававших на курсах в ее институте нелегкое искусство жечь газетным глаголом сердца людей.

— Особенно тех, кто работает или работал в «Молодежке».

— Сейчас посмотрю в записной книжке, не кладите, пожалуйста, трубку.

— Вас, Ксения, я готов ждать всю жизнь.

— Смотрите, я могу поверить… Так, открываю на букву «А». Вот, Вадим Саулович Андреев.

— Сам Андреев? — спокойным тоном уточнил Михальский, хотя на самом деле он крайне изумился. Андреев был очень известным журналистом еще с советских времен.

— Сам Андреев, — подтвердила Ксения. — Вот рабочий, мобильный, домашний…

— Большое спасибо, Ксения. А кто он сейчас?

— Заместитель главного редактора в «Репортере». В девяносто четвертом году работал в «Столичной молодежи». Думаю, знает про убийство Белугина все. Или почти все.

Когда-то его лицо было известно всей стране. Те, кто постарше, и сейчас узнавали Андреева. С тех пор он мало изменился: невысокий, с черными кучерявыми волосами, похожий на мулата. Таким он больше тридцати лет назад переступил порог редакции. Таким он передавал репортажи из Анголы, Португалии, Никарагуа, Афганистана — отовсюду, где шла война. Такой, только чуть пополневший, он курировал ведущие отделы одной из самых респектабельных и уважаемых в пределах Садового кольца газеты — «Репортер».

Он всегда работал в центральных газетах. Но часто его приглашали и на телевидение. Его книги миллионными тиражами расходились по всему Советскому Союзу…

Все рухнуло в один миг: осенью 1991-го. Тогда президент России пообещал журналистам на брифинге, что ляжет на рельсы, если цены в России повысятся. Все тщательно записали. И лишь Вадим Саулович с усмешкой спросил:

— Вы действительно ляжете? Не обманете, Борис Николаевич?

Первого президента России взбесила не только ирония известного журналиста, но и взгляд. В нем было недоверие, скептицизм и капелька презрения. И это в то время, когда вся Россия была без ума от своего президента.

Хоть и почитал Борис Николаевич свободу слова превыше всего, но Андреева возненавидел. С «легкой» руки президента журналиста так задвинули, что головы было не поднять. Газеты и телевидение резко закрыли свои двери перед мэтром. Его перестали издавать. А старые друзья отворачивались при встрече.

Не отвернулся только один — Александр Павлов. Он не позабыл телефон старого товарища, как некоторые. Позвонил и предложил работу. В благодарность Андреев создал в «Молодежке» такой отдел новостей, какого еще не было ни в одной газете Советского Союза. Стиль работы он изучил на Западе. Для советской журналистики главной была не информация, а правильная позиция автора. Навыки Андреева до поры до времени оставались невостребованными. И лишь в «Столичной молодежи» он показал, как надо работать. На его отдел новостей стали равняться и другие издания.

— Вам звонит Гольцов из Интерпола, — сообщила Андрееву секретарь.

— Соедините.

С Михальским они решили, что встречаться с журналистом лучше коллеге, хоть и бывшему военному, но журналисту. Поэтому на связь с Андреевым и вышел Гольцов.

— Здравствуйте, с вами говорит старший оперуполномоченный по особо важным делам национального бюро Интерпола майор Георгий Гольцов.

— Очень приятно, — ответил Андреев. — Какое государство объявило меня в международный розыск?

— Пока никакое. Я подготовил статью для вашей газеты. Хотел показать. И обсудить возможное сотрудничество.

— Хорошо, приезжайте.

Андреев постоянно курил сигары. От этого в его кабинете стоял стойкий сладковатый аромат.

— Неплохо, очень неплохо, — произнес он, бегло пробежав глазами статью Гольцова. — Только надо кое-что поправить.

— Ваша рука — владыка.

Дверь кабинета распахнулась. На пороге появилась молоденькая блондинка с двумя косичками, торчащими на голове, как маленькие рожки.

— Вадим Саулович, почему вы сняли мое изнасилование? — расстроенно спросила она.

— Возьми «Молодежку», — Андреев зажатой в руке сигарой показал на журнальный столик, стоявший перед большим экраном домашнего кинотеатра. Поверх пачки газет лежал свежий номер «Столичной молодежи».

— Смотри подвал первой полосы, — сказал он.

Девушка схватила газету, ее глаза забегали от заголовка к заголовку. Нашли нужный, остановились.

— Нашла? Читай.

— «Зверское изнасилование в Жулебине. Пять пьяных подонков затащили в подвал двух школьниц…»

— Достаточно, — оборвал ее редактор. — «Молодежка» отвякалась. А вот где ты была вчера, мне не понятно.

— Вадим Саулович, — плаксивым голосом произнесла корреспондентка, — я не могла дозвониться до начальника райотдела милиции. Он как раз был на этом деле. Зато сегодня у меня есть все подробности и фамилии.

— Дорога ложка к обеду.

— Вадим Саулович, а суд над Белугиным давать? Сегодня будут слушать экспертов.

— Кому сейчас интересен этот Белугин? Там есть какой-нибудь информационный повод: осудили, выпустили, арестовали кого-то еще?

— Нет.

— Тогда забудь. Ищи еще что-нибудь…

— А вы знали Белугина лично? — спросил Гольцов, когда девушка вышла.

— Да, — хмуро ответил Андреев.

— За что его могли взорвать?

— А вы разве не знаете? — Редактор с хитрецой посмотрел на Георгия.

— Мне интересно ваше личное мнение.

— Видите ли, Георгий… Это дело темное и очень опасное. Вы даже не представляете, насколько оно темно и опасно.

Внезапно телефоны на столе редактора разорвались трелями, словно пулеметными очередями.

Андреев включил громкую связь.

— Вадим, это дежурный редактор беспокоит. — В динамике зазвучал взволнованный голос. — В Ираке война начинается. Что будем делать?

— Еще не начинается. Я слежу за ситуацией.

— А если начнется?

— Ставим на международную полосу с «паровозом» на первую. Вместо беспорядков в Аргентине.

— Аргентину вообще убираем?

— Нет. Отправляем на международную полосу в один объем с заварухой в Афганистане.

— Не влезет!

— Сократи и ногами запихай.

Гольцов отметил, что редактор успевал одновременно разговаривать по телефону, следить за лентами информационных агентств на мониторе компьютера и краем глаза коситься в телевизор, где шли новости…

— Так почему вы интересуетесь убийством Белугина? — Андреев посмотрел на Гольцова.

— По поручению Генерального секретариата мы готовим справку-доклад о расследовании самых громких преступлений в России. В том числе — убийства Белугина. Рутина. Но приходится ею заниматься.

В кабинет постучали.

— Здесь нам не дадут поговорить, — произнес редактор. — Если вы действительно хотите узнать про дело Белугина, пойдемте выпьем по чашечке кофе.

Ресторан редакции находился этажом выше. Для начальства был оборудован отдельный кабинет, с кожаными диванами, камином, картинами на стенах.

— А что за скандал вышел в Испании с солнцевскими? — вдруг спросил Андреев.

Гольцов понял: чтобы рассчитывать на откровенность, надо произвести эдакий чейнч, обмен информацией. Георгий ответил на все вопросы редактора — не скрытничая, но и не раскрывая особых секретов. Андреев был удовлетворен.

— Откуда Белугин брал информацию? — спросил Гольцов, когда разговор перешел к интересующему его делу.

— Ему сливали, — спокойно ответил редактор.

— Кто?

— Разные люди. Я всех не помню. Один примелькался, молодой человек. Всегда в хороших костюмах. У него густые брови, сросшиеся на переносице забавно, как галочка или силуэт чайки, который рисуют на афишах. Потому я и запомнил его.

— Как его звали? Где он работал? — Гольцов спрашивал мягко и с интересом, как любознательный студент уточняет у профессора детали его лекции.

— Не знаю. Насколько я понимаю, в вашей службе тоже не принято раскрывать источники информации? Вот и Белугин не особо распространялся про своих людей.

— А какие у них были мотивы? Почему они приходили в газету? — Прямолинейность вопросов смягчалась тоном непонимающего студента, который уважает профессора, восхищается его знаниями и очень хочет разобраться. Но ничего не понимает.

— Кому-то мы платили за интересную информацию. Но деньги были небольшие — не озолотишься. Большинство людей сливали компромат, преследуя какие-то свои цели. — В голосе Андреева были покровительственные нотки, как у доброго профессора, растолковывающего урок.

Это был не допрос, даже не дружеская беседа, а именно консультация. В глубине души Андрееву это даже льстило: у него спрашивали совета как у признанного специалиста (каким он действительно был), и не кто-нибудь, а представитель Интерпола (тоже неплохо звучало). Что же касается дела Белугина, так в нем у Андреева не было никакой личной заинтересованности. Просто история, случившаяся на его глазах. Да, знал парня. Да, жалко его. Ну и что?

— С кем Дима дружил в редакции? — поинтересовался Георгий.

— Ни с кем.

— Вот как? — удивился Гольцов.

— А чему вы удивляетесь? Хотите ром?

Официантка принесла на подносе две рюмки с желтоватой жидкостью и тарелочку с нарезанным лимоном. Гольцов отказался. Редактор залпом выпил одну рюмку. Поставил перед собой вторую.

— Белугин пришел с улицы, по объявлению, — произнес он, закусывая лимоном. — К тому же он закончил инженерный вуз. А большинство мальчиков и девочек «Молодежки» пришли в газету с журфака МГУ. Они в штыки встретили Диму. А Петр Тинкин до сих пор помнит первую заметку Белугина…

Сентябрь 1992 года.

Молодой человек, на первый взгляд совсем еще мальчишка, отметил пропуск у охранника.

— Куда дальше идти?

— Прямо и направо. — Мужчина в черной форме махнул рукой в глубь коридора.

Длинный коридор редакции напомнил пассажирский корабль, какой ходит по Волге. Такой же серо-желтый палас и полированные двери кабинетов-кают.

Он шел, внимательно рассматривая таблички на дверях. В руках у него был свежий номер «Столичной молодежи» с обведенным красным фломастером объявлением:

«Лови момент!

Когда кругом увольняют, «СМ» принимает!

Молодые, энергичные, талантливые! Верите в свою судьбу и удачу — приходите в «СМ».

Мы даем вам шанс стать журналистом нашей газеты!»

Парень остановился возле двери с надписью «Вадим Андреев», глубоко вздохнул, постучал. Не дождавшись ответа, приоткрыл дверь:

— Можно?

— Заходите. — Это оказалась приемная, в которой сидела секретарь.

— Я по объявлению. Я звонил.

— Проходите. Вадим Саулович вас ждет.

У него даже перехватило дух. Сейчас он увидит самого Андреева! Дрожащей рукой парень открыл дверь.

Человек-легенда оказался на удивление простым в общении.

— Белугин? Проходи. — Он показал на диван рядом со столом и зажег сигару. — Рассказывай.

— Что?

— Все: где учился, где работаешь.

Благодаря светло-рыжим волосам Дима Белугин казался удивительно солнечным. Это сразу понравилось Андрееву.

— Закончил Московский авиационный институт. Сейчас работаю на радио, — сказал Дима.

— Каком?

— Местном. Радиостанция Сергиево-Посадского района. В Подмосковье.

— Это большая разница: работать на радио и писать в газету, — произнес Андреев. Тех, кто приходил в газету из радиожурналистики, пренебрежительно звали «радистами». Привыкнув компенсировать малограмотность интонациями, многие из них плохо писали.

— Я еще и с газетой сотрудничаю. Внештатно. «Загорская правда». Заметки пишу. Могу показать.

— Не надо. — Андреев отмахнулся. — Нам нужен военный корреспондент, который будет писать про армию. Справишься?

— Да! — уверенно ответил Белугин.

Мэтр посмотрел в лучащиеся глаза скромного парня в вязаном свитере и понял: этот справится. Чего бы это ни стоило.

— Подойди к Петру Тинкину. Он даст первое задание.

Через день Петр сидел за своим столом и матерился, черкая заметку, написанную Белугиным: «Кто так пишет, ё-моё. Зачем редакции этот «радист»?»

— Зачем же вы его взяли? — спросил Гольцов после услышанного.

— Мне нужна была рабочая лошадка, — ответил Андреев. — Была масса черной работы, которую никто не хотел делать. Мало кто из мальчиков и девочек моего отдела поехал бы в Абхазию или Молдавию. А Дима ездил, желая утвердиться. Но это у него не очень поначалу получалось: для того нужны годы. Журналистика — жестокая профессия.

— Но он же не мог писать?

— Вы думаете, на журфаках учат писать? Заблуждаетесь. Человек или пишет, или нет. Научить этому невозможно, только что-то подкорректировать. А руку можно набить. Это же ремесло. Было бы желание. Я увидел: у Димы было желание. И дал ему шанс.

Андреев выпустил клуб сигарного дыма и продолжил:

— И потом, его же не сразу взяли в штат. Знаете, как обычно человек с улицы приходит в редакцию? Ему дают стол и телефон. Это называется испытательным сроком. Крутись как хочешь, особо помогать тебе никто не будет. Выплывешь — станешь журналистом. Нет — прощай… Дима выплыл.

— А по-крупному он с кем-нибудь ругался?

— Он не очень вписывался в общую массу. Поэтому у него были проблемы с общением. Но без открытых противостояний. Хотя… Где-то в сентябре девяносто четвертого он крепко повздорил с Петром Тинкиным.

— Из-за чего?

— Из-за статей о торговле ураном.

ГЕРМАНИЯ ОБВИНЯЕТ РОССИЮ

На прошлой неделе в Германии разгорелся грандиозный скандал. На борту самолета, прилетевшего из Москвы, немецкая полиция обнаружила 500 граммов обогащенного плутония. Такого количества вполне хватило бы, чтобы заразить пол-Германии.

Во всей этой истории много подозрительного. Если самолет был немецкий, а задержанные то ли испанцами, то ли колумбийцами, почему все стрелки быстро перевели на нас? Тем более что невозможно установить, произведен плутоний в американском или российском реакторе.

Сложно сказать, кому выгодна эта шумиха. Не исключено, что здесь замешаны политические интересы самого высокого ранга.

Петр Тинкин

«Столичная молодежь», 16 августа 1994 года

А БЫЛ ЛИ ЯДЕРНЫЙ ЧЕМОДАНЧИК?

Страсти накаляются вокруг серии задержаний немецкой полицией стратегического плутония и урана якобы российского производства. Немецкие газеты с подачи спецслужб утверждают, что все эти «посылки» не только привезены из России, но и произведены у нас.

В свою очередь представители Минатома РФ и ФСК категорически это опровергают. Сегодня только два комбината в России производят военные плутоний и уран. Ни с одного из них, по словам российских спецслужб, практически невозможно вынести секретную продукцию.

Общеизвестно, что Россия подписала соглашение с США о допуске нашего урана на западный рынок. Поднимая шумиху с якобы контрабандой из России, конкуренты нацелены резко понизить наш авторитет на рынке.

Петр Тинкин

«Столичная молодежь», 23 августа 1994 года

УРАНОВАЯ МАФИЯ ПРОНИКЛА В ФСК

На днях два офицера Федеральной службы контрразведки были арестованы в самом центре Москвы за торговлю… ураном. У арестованных изъяли около одного килограмма стратегического элемента. При последовавшем обыске нашли еще килограмм урана. Торговцы хранили свой товар в обычной картонной коробке.

Видимо, задержание стало первым шагом по реализации договора между ФСК и германскими спецслужбами по совместным действиям против урановой мафии.

Дмитрий Белугин

«Столичная молодежь», 30 августа 1994 года

В кабинет в тот день ворвался разъяренный Тинкин. Он бросил перед сидевшим за столом Белугиным свежий номер.

— Дима, что это за фигня? — с угрозой в голосе спросил Петр.

— Заметка, — спокойно ответил Белугин. — А в чем проблема?

— Почему мне ее не показал? Я веду эту тему.

— Тебя не было вчера. Не волнуйся. Данные точные.

— Плевать я хотел на твои данные. Это моя тема, не лезь в нее!

— Ты великий специалист в этом?

— Тебе русским языком объясняли, и не раз: нельзя подставлять друг друга. Если я пишу одно, не пиши вразрез. Показывай, советуйся. Мы должны работать одной командой. А ты выбиваешься из нее.

— Во-первых, успокойся и не разговаривай со мной в таком тоне. — Дима встал, он был ниже Петра, но чуть шире в плечах. — Во-вторых, у тебя свои источники информации, у меня свои. Если ты работаешь еще на кого-то помимо газеты — это твои проблемы. Я не буду советоваться с тобой только потому, что тебе надо кому-то угодить. А если что-то не нравится, то иди к Павлову.

Неожиданно Петр схватил Диму за грудки и прошипел:

— Ты русский язык понимаешь? Не трогай уран.

Дима освободился от захвата и оттолкнул Тинкина:

— Вали отсюда!

— Мальчик, ты даже не представляешь, во что влез… — прошептал Петр, выходя из кабинета.

— Почему они так повздорили? — расспрашивал Гольцов.

— По большому счету, — Андреев неторопливо выпустил клуб сигарного дыма, — Тинкин был прав. То, что сделал Белугин, называется — подставить товарища. У журналистов существует специализация. Каждый сидит на определенной теме. Обрастает определенными связями. Порой у него появляются какие-то обязательства, пусть даже моральные, перед теми, с кем он сотрудничает. И вдруг приходит кто-то со стороны и бьет вразрез тому, о чем раньше писал журналист. Все оказывается совсем наоборот. Журналист попадает в дурацкую ситуацию: родная газета признает, что он был не прав. Мало того, получится очень некрасиво, если журналист уже пообещал кому-то «замолчать» тему или написать с определенной позиции.

— Но откуда Белугин узнал про уран, если над этой темой работал Тинкин?

— Кто-то слил Диме. — Андреев развел руками. — Причем этот кто-то знал, что не стоит обращаться к Тинкину, потому что у того есть свои обязательства перед противоположной стороной… Вы совсем не пьете кофе.

Перед Гольцовым до сих пор стояла полная чашка, принесенная официанткой.

— Что-то не хочется, — произнес Георгий. — Вы были на работе в день убийства Белугина?

— Естественно.

— Как все происходило? — Гольцов потихоньку набирал обороты.

— Кто-то пообещал Диме передать интересную информацию. Сказал, что «дипломат» с документами будет в камере хранения на Казанском. Утром ему передали номерок. На вокзал Дима поехал на машине редакции. Обратно — на такси.

— Почему машина не подождала его?

— Павлов приказал.

— Но ведь это быстро: взять «дипломат» и вернуться. В пробках дольше стоять, — не унимался Гольцов.

— Тогда движение было посвободней.

— Все равно.

— Павлов наказывал водителей, даже если машина задерживалась на минуту. У него пунктик по поводу машин: чтобы все были на месте.

Сладковатый запах сигар заполнил и этот кабинет. Аромат следовал за Андреевым, где бы тот ни находился.

— Почему же он вообще дал машину? — Безобидные на первый взгляд расспросы Гольцова становились все настойчивее.

— Павлов неплохо относился к Диме. Часто просил выполнить разные поручения: сходи туда, принеси то. Мальчики и девочки искали предлог отказаться — гордые. А Дима соглашался.

— Кто-нибудь видел, как Белугин вернулся на работу с кейсом?

Андреев на мгновение задумался:

— Не думаю, что кто-то обратил на это внимание. Это потом уже многие кричали: я видел, я был рядом. А Дима тихо пришел на работу, тихо открыл «дипломат». И взорвался.

Долгий разговор начал утомлять Андреева. Он несколько раз посмотрел на часы, показывая, что пора заканчивать. Взамен своей откровенности журналист рассчитывал на ответное расположение Гольцова. Вдруг понадобится что-нибудь уточнить или у Георгия появится какая-нибудь интересная информация… Он просто обязан принести ее сначала в «Репортер». О чем Андреев прозрачно намекнул Гольцову. Тот, безусловно, согласился.

— А что было после взрыва? — осторожно спросил Георгий после некоторого перерыва, когда разговор плавно повернул в другую сторону.

— О-о-о, — приглушенно и многозначительно протянул журналист. — В редакцию стали приносить целые чемоданы компромата на Ткачева.

— Кому приносили?

— Иногда сразу Павлову. Иногда — Тинкину. Мы несколько месяцев палили по Ткачеву из всех орудий. А потом… — Андреев резко замолчал.

— Что было потом?

— Потом враз все прекратилось.

Георгий вышел из редакции и посмотрел на часы. Вечером Михальский обещал подъехать к нему на работу, в Интерпол.

Российское национальное бюро Интерпола все так же располагалось на последнем этаже серого бетонного здания, затерянного среди безликих кварталов Новых Черемушек. Неосведомленные проходили мимо этого здания, не задерживая шаг. А посетители не всегда находили его с первого раза.

Михальский приехал за несколько минут до окончания рабочего дня. Гольцову пришлось спускаться и уговаривать сержанта. Ничего не попишешь, правила есть правила.

— Ты работаешь в пентхаусе, — заметил Яцек, когда они поднимались на лифте.

— А ты думал, мы как белые люди.

Апартаменты Гольцова представляли собой стандартный пенал: пятнадцать квадратных метров, на которых было тесно от мониторов, процессоров, принтеров. Несгораемые шкафы, убивавшие пространство, были переполнены.

— Скромненько тут у тебя, — произнес Михальский, усаживаясь на стул. — Хоть бы взятки брал, что ли.

— У кого?

Яцек почесал затылок и произнес:

— Да, работку ты себе нашел. Даже взятку не у кого потребовать. Разве что Бен Ладен раскошелится.

— А если его возьмут?

— Тогда беда. Останешься без работы. Что выяснил у Андреева?

Гольцов вкратце пересказал.

— К чему мы пришли? — спросил Михальский.

— Пока ни к чему. Новых версий нет. Единственная ниточка — урановый след. Но скандал был за полтора месяца до убийства. Прошло слишком много времени. Если бы у Белугина было что-то серьезное, он бы успел напечатать.

— Хороший у тебя вид, — сказал Яцек, посмотрев в окно. На фоне мрачного спального района возвышался небоскреб, офис Газпрома. А дальше в наступающих сумерках светились шпили университета, типичного образчика архитектуры сталинских времен. Его уже наполовину закрывала новостройка, элитное жилье.

— Надо бы к следователю заглянуть, — предложил Михальский.

— Я был у него, — недовольно нахмурив брови, бросил Гольцов.

— И молчишь! Рассказывай!

— Да ничего интересного. Документы уже в суде. Посмотреть их невозможно, пока не вынесут приговор. В компьютере у него ничего не осталось. А так он не помнит. По-моему, он вообще не склонен был говорить про это дело.

— Глухо, — Михальский задумался. — Постой. Андреев вроде рассказывал, что после взрыва пачками носили компромат на Ткачева?

— Да.

— Но ведь это подтверждает версию, что убийство было чисто пиаровским ходом. Надо выяснить, кому именно был выгоден накат на Ткачева.

— Что-то здесь не то.

— Ты говоришь, Павлов часто использовал Диму на посылках? Может, это ответ? — продолжал гнуть свою линию Яцек.

— Что ты имеешь в виду?

Михальский внимательно посмотрел на Гольцова, поднял вверх указательный палец и произнес:

— А если бомба была предназначена Павлову?

В коридоре послышался цокот каблучков. В кабинет заглянула секретарша начальника НЦБ Зиночка, симпатичная девушка с белокурыми кудряшками.

— Шеф изъявил желание вас увидеть, товарищ майор, — сообщила она.

— С чего бы это? — удивился Гольцов.

— Не знаю, — ответила она. — Но если у тебя не было дурного предчувствия, значит, ты лишен интуиции.

— Неужели все так плохо?

— Там увидишь. Главное — смотри начальству в глаза, отвечай коротко и точно. Не волнуйся и не спорь. — Зиночка, как всегда, опекала сотрудников Интерпола.

— Зиночка, неужели я похож на человека…

— Ты похож на болвана, который днем пропадает неизвестно где. А по вечерам сидит в кабинете и занимается фигней, вместо того чтобы смотреть телевизор, — не дав ему продолжить, с серьезным видом договорила Зиночка их излюбленную фразу.

— Я так и думал. Но у меня есть оправдание, — поддержал игривый тон Гольцов.

— Нет у тебя оправдания! И думаю, что сейчас это тебе популярно объяснят. А когда выйдешь в расстроенных чувствах от начальства, не убегай сразу. Я постараюсь тебя утешить.

— Звучит заманчиво.

— Не обольщайся. Утешать буду крепким чаем и добрым словом. И только.

Зиночка ушла. Гольцов и Михальский переглянулись.

— Схожу с тобой, поздороваюсь, — сказал Яцек.

— Гольцов? Проходи, садись, — приказал Полонский. — А ты чего пришел?

Генерал посмотрел на Михальского.

— Поздороваться, — ответил тот.

— Здравствуй.

— Здравствуйте.

Они обменялись рукопожатиями.

— Ну я пошел, — сказал Яцек.

— Нет уж, садись, — грозно произнес Полонский. — А ты, Георгий, рассказывай!

— Что?

— Где был, что делал? Почему мы так редко видим тебя на работе? — Тон Полонского не предвещал ничего хорошего.

— Я понимаю свою вину, Владимир Сергеевич. При случае готов искупить ее кровью. Но ведь я успеваю делать свою работу. Разве есть какие-нибудь замечания?

— Это хорошо, что успеваешь. — Полонский постучал ручкой по столу. — И вину при случае искупишь. Только почему я узнаю о том, чем занимаются мои подчиненные, от посторонних людей?

— От каких? — Гольцов и Михальский переглянулись.

— Ты что, мать твою, делал у Шевченко?

— Если вы знаете, значит, он вам рассказал.

— Да. Все рассказал, в отличие от тебя. — Полонский закипал на глазах. — Как ты думаешь, каково мне было разговаривать со следователем Генпрокуратуры, который спрашивает: почему твои люди интересуются делом Белугина? А я ни сном ни духом. Ты хоть понимаешь, насколько все серьезно?

Гольцов промолчал.

— Владимир Сергеевич, — встрял в разговор Михальский, — это я попросил его. Мы хотели кое-что проверить в деле Белугина.

— Ты пока помолчи, — ответил Полонский. — Гольцов, что предлагаешь с тобой делать?

Вопрос генерала прозвучал скорее как угроза.

— Готов принять любое ваше решение. — Георгий посмотрел на шефа.

Начальник национального бюро Интерпола старался не кричать на подчиненных. Он умел спокойно разъяснить сотруднику, что тот не прав и может жестоко поплатиться. Добрым дедушкой Полонский никогда не был, но и сплеча не рубил. Больше всего к нему подходила избитая характеристика: суров, но справедлив.

— Владимир Сергеевич, позвольте обратиться к вам не как к генералу, а как к простому человеку, — произнес Михальский. — Как к старшему товарищу, в конце концов. У нас есть долг. Перед полковником Заславским. И поэтому мы просто обязаны найти настоящих убийц Дмитрия Белугина.

Внезапно Полонский резко встал и зашагал по кабинету. Туда и обратно.

— Дожили, — произнес он тяжелым тоном, какой используется только в крайнем случае и чаще всего предшествует увольнению сотрудника. — Спасибо тебе, Михальский. И тебе, Гольцов. Порадовали старика. Мне как раз только этого не хватало.

Георгий, который никогда не тушевался перед начальством, притих. Голос Владимира Сергеевича был похож на огромный камень, который падает без особого шума, но может придавить даже слона.

— Ладно бы нашел любовницу, — Полонский продолжал ходить по кабинету. — Ходи к ней в рабочее время, когда же еще ходить? Я бы не простил. Но понял. По-мужски понял. Влепил бы выговор и отпустил с миром…

На столе у начальника зазвонил телефон с гербом. Но Полонский не обратил на него никакого внимания. «Дело плохо», — подумал Гольцов.

— Все было бы понятно, скажи ты: мало платят… — Голос шефа продолжал давить. — Мол, подрабатываешь на стороне, семью кормишь. Я бы не простил. Ни за что не простил. Объявил бы строгий выговор. И отпустил бы. Что с тобой поделать, семья — это святое.

Шеф достал из кармана сигареты и закурил. Потом сел на свое место.

— Но ты, видимо насмотревшись голливудских фильмов, решил поиграть в героя-полицейского. — Вокруг Полонского необычно быстро образовалось облако дыма. — Там всегда детективы бросают значок на стол и начинают сами ловить преступников. Ты хочешь так же?

Человек, попадая в зону обстрела реактивных установок «град», через четырнадцать секунд сходит с ума. Если, конечно, перед этим не погибает. Об этом Гольцов знал еще из Чечни. Выслушать монолог разъяренного Полонского все равно что попасть под реактивные снаряды. Шума, конечно, меньше, но тоже бьет неслабо. Гольцов поставил рекорд: никто еще в российском Интерполе не доводил шефа национального бюро до столь длительной бомбардировки из самых мощных интонаций.

— Чего тебе не хватало, Гольцов? Еще грамотным оперативником не стал, а лезешь туда, где тебя как таракана раздавят.

Гроза в голосе стала стихать. Можно было перевести дух. Теперь это был уже не «град», а легкий минометный обстрел. Полонский стряхнул пепел сигареты, откинулся назад в кресле. И неожиданно спросил:

— Рассказывайте, до чего докопались, джеймсы бонды, мать вашу?

— Пока рассказывать особо нечего. — Гольцов соединил пальцы в домик. — Мы ходили в библиотеку… Читали газеты.

— Прекрасное занятие, — скептично заметил Полонский. — Особенно в рабочее время.

— Мы хотели выяснить, кому насолил Белугин, кому была выгодна его смерть. По возможности вычислить мотивы.

— Что-нибудь нашли?

— Ничего. — Гольцов развел пальцы и вновь соединил. — У нас осталось очень странное впечатление. Когда шли, были уверены: жил сильный журналист, бомбил всех громкими статьями, раскопал что-то убойное. И его убрали. Но начали читать — и видим: никакого особенного компромата не было. Это после взрыва стали кричать: разоблачал, раскрывал, расследовал. На деле же — мелкие наезды. А десант он даже хвалил. У Ткачева, конечно, были причины обижаться. Но убийство оказалось невыгодным прежде всего самому Ткачеву.

— А ты никогда не задумывался, почему отдельно взятая газета хвалит одних политиков, а других ругает? — спросил Полонский.

— Позиция газеты.

— От чего она зависит?

— От спонсоров. От их политических пристрастий.

— Правильно. Условно назовем это мнением главного редактора. — Полонский взял лист бумаги и нарисовал несколько кругов, один большой и вокруг маленькие. — Если он не захочет, никакая публикация не состоится.

Он показал нарисованные круги Гольцову и Михальскому:

— Большой — это редактор, маленький — журналист. Убери маленького, ничего не изменится. Найдутся другие. По большому счету, обижаться на Белугина не следовало, надо было злиться на газету. И логичнее было бы… — Полонский перечеркнул большой круг.

— Может, не смогли достать?

— За последние годы таких людей доставали, по сравнению с которыми этот, — шеф ткнул ручкой в большой круг, — воробей. А Белугин — мотылек. Странная история. Такое чувство, что десантников просто подставили. По-человечески мне нравится, что ты не отвернулся от бывшего шефа. Это вселяет определенную надежду.

— Владимир Сергеевич, и вы тоже можете в любой момент рассчитывать на меня. — Гольцов воспрял духом.

— Надеюсь, что смогу обойтись без твоей помощи. — Полонский порвал лист бумаги на мелкие куски, кряхтя, нагнулся и выбросил в урну под столом.

— А может, бомба была предназначена Павлову? — предположил Михальский. — Мы только что обсуждали это.

— Вряд ли.

— Почему?

— В девяносто четвертом году я работал в МУРе, если вы помните, — произнес Полонский. — Потому кое-что слышал об этом деле. Подобная версия рассматривалась. От нее отказались. Во-первых, Павлов тогда бы не стал торопить назад машину, позволил бы подождать Белугина на вокзале. Во-вторых, Белугин бы не открывал «дипломат».

— А если Павлов опасался, что в посылке бомба, и потому специально попросил Дмитрия забрать ее и посмотреть?

— Яцек, ты веришь, что сборная России станет чемпионом мира по футболу? — Полонский посмотрел на Михальского.

— Нет.

— Но шансы у нее есть, хоть и мизерные. Так же и с этой версией. Павлов крайне редко сам открывал посылки, адресованные ему. Для этого есть канцелярия, секретарши, доверенные сотрудники. Люди, готовившие взрыв, явно не любители. Они наверняка тщательно готовили акцию и не могли не знать, что бомба в любом случае не дойдет до Павлова.

В кабинете повисла многозначительная пауза.

— Я думаю, что мишенью был именно Белугин, — продолжил генерал. — Слишком много свидетельств, что договаривались о встрече именно с ним. А теперь поделитесь, какие у вас планы.

— Мы хотим проверить в бюро пропусков, кто приходил к Белугину в редакцию в последнее время перед убийством, — произнес Михальский.

— Даже не пытайтесь, — сказал генерал. — На следующий день после взрыва уничтожили корешки всех пропусков. Хотя срок хранения — год.

— Кто приказал?

— Темная история. Все перекладывали друг на друга. А следственная группа не очень-то и разбиралась. Преступления, мол, здесь никакого нет.

Полонский поднял трубку:

— Зиночка, сделай три кофе, пожалуйста…

Затем, посмотрев на Гольцова и Михальского, продолжил:

— Вот вам информация для размышления. На проходной газеты стоят сотрудники милиции. Сотрудников ФСБ, МВД, прокуратуры они пропускают по служебным удостоверениям. Пропуск выписывать не надо. Обычные военные идут на общих основаниях. Так вот, следствие выяснило, что у десантников были паспорта прикрытия, которые выдало ГРУ для операций в Чечне. Проверить, использовали их для прохода в редакцию или нет, невозможно. Что хотели скрыть, уничтожая документы? То, что десантники были в редакции по поддельным документам?

— Или то, что они никогда там не были… — задумчиво произнес Георгий.

— У Белугина были близкие люди? — спросил Яцек, краем глаза наблюдая за вошедшей в кабинет Зиночкой. Секретарша расставила чашки и ушла.

— Только родители, — ответил Полонский. — И младший брат. Друзей мы не нашли. Один товарищ был убит вскоре после гибели Белугина.

— Как?

— Банальное ограбление. Наркоман зарезал мужчину, который возвращался с электрички. Забрал деньги — какую-то мелочь. Его тут же поймали. Валялся, ничего не помнил. В руке окровавленный нож.

Гольцов и Михальский переглянулись.

— Другой товарищ, не помню, как звали, уехал за границу.

— Девушка у Белугина была?

— Если и была, то ее так и не нашли. Или не искали, — произнес генерал. — Но если вы решили вплотную заняться этим делом, мой вам совет, найдите одного человека. Он был взрывотехником, работал в одном из «ящиков» ГРУ. Его арестовали через две недели после взрыва. Обвинили в убийстве Белугина. Но потом у следствия то ли что-то не сложилось, то ли он как-то открутился от этого. Его осудили, но за что-то другое. Звали человека… Фамилия какая-то странная… Вощи… Воща… Ах да, Вощевоз. Александр Вощевоз.

Глава 5

Возле станции метро «Юго-Западная» целая шеренга остановок общественного транспорта. Утром сюда приходят переполненные автобусы, троллейбусы, маршрутные такси. Они выплескивают очередную порцию народа, спешащего на работу, и возвращаются за добычей обратно в спальные районы.

И лишь один автобусный маршрут шел вразрез с общим течением. В утренний час пик он приходил к метро абсолютно пустым, подбирал добычу, вынырнувшую из-под земли, и вез в пустой, нежилой район с серыми зданиями-кубами и пустыми в любое время суток улицами. Здесь располагались храмы науки, как секретные, так и не очень.

Научно-исследовательский институт, в котором работал Вощевоз, на вид ничем не отличался от своих собратьев. И также не имел никакого названия, только номер — 155.

Утром на остановке возле него выходили ничем не приметные мужчины, вроде бы типичные младшие научные сотрудники. Вот только у некоторых не было пальцев, кто-то без глаза, другие шли на работу, опираясь на тросточку.

Работать в этом институте надо было осторожно. Тут любое открытие могло превратить своего создателя в бесформенный кусок мяса. Здесь изучали все, что взрывается.

Порой доставалось от «научных щедрот» и зданию. Однажды целый этаж выбило. Сотрудники оставили на столе сверхсекретную массу, взрывавшуюся от попадания солнечных лучей. Совсем маленький кусочек… Ушли на обед. А по столу полз маленький и злой солнечный зайчик. Пять минут полз, десять, двадцать. И вот желтая лапка накрыла дремавший на тарелочке комочек. Сначала был тихий ш-ш-ш. И сразу…

Ба-бах.

Полный ба-бах.

А так работа была ничего. Интересная.

Числился НИИ в каком-то заштатном министерстве. Но реальная крыша — Главное разведывательное управление Генерального штаба. И не только научные сотрудники и лаборанты, но даже сантехники в этом учреждении носили погоны.

У Александра Вощевоза в шкафу висела форма полковника воздушно-десантных войск. В отличие от коллег, он нередко надевал ее: когда выезжал в войска. Чаще всего приходилось выезжать в Чучковскую бригаду спецназа ГРУ, которая испытывала в деле штучки, придуманные этим очень спокойным полковником.

В любом гарнизоне он ничем не отличался от толпы командированных столичных штабистов. Никто там даже не подозревал, кем являлся этот высокий полковник-альбинос на самом деле. Он был настолько секретным, что человека, назвавшего его по имени, можно было при желании посадить в тюрьму за разглашение государственной тайны.

За обедом к Александру подсел Федотыч, подполковник из соседней лаборатории. Он переставил на стол с подноса пахнущие хлоркой тарелки. В них лежали слипшаяся каша с резиновой курицей, салат, приправленный неизвестно чем, и бутерброды с салом, которые могут нагулять только беговые свиньи.

— Привет. — Федотыч покрутил тараканьими усиками. — Кушаешь? Хорошо.

Он отнес поднос и вернулся, придерживая рукой пивное пузо.

— Александр, дело есть, — Федотыч подался вперед, тыкая вилкой в курицу. — Хочешь заработать?

— Что нужно делать? — равнодушно спросил Вощевоз.

В последние годы в кабинетах НИИ стали привычными разговоры, сделавшие бы честь любой брокерской конторе. Сотрудники выясняли по телефону, где можно купить или продать крупную партию товара. С интересом следили за курсом доллара и конъюнктурой на рынке.

Научные работы велись без былого энтузиазма. «Родина делает вид, что платит нам, а мы делаем вид, что работаем», — говорили сотрудники. Лишь немногие фанаты, среди которых был и Вощевоз, по-прежнему пахали как проклятые над своими темами и верили, что лучшее, конечно, впереди. «Будет и на нашей улице зарплата-праздник», — считали они.

— Нужны материалы, с которыми ты работаешь, — прошептал Федотыч, хотя рядом никого не было. — Есть люди, готовые заплатить. Хорошо заплатить.

Вощевоз давно был знаком с Федотычем, видимо поэтому тот сделал свое предложение без всяких предисловий и экивоков. Но это все равно ничего бы не изменило.

— Нет, Федотыч, — ответил Вощевоз.

— Подумай, предложение хорошее, — с жаром заговорил подполковник. — Что тебе стоит? Поедешь в Чучковскую бригаду, возьмешь, спишешь на учения.

— Федотыч, это пустой разговор. — В голосе Александра не было никаких эмоций.

— Ты все-таки подумай, я еще подойду.

И он стал доставать Вощевоза. Каждый день в туалете ли, в столовой, просто в коридоре Федотыч вился как комар вокруг Александра.

Любому терпению приходит конец.

Вощевоз сделал то, что противоречило его принципам. Он пошел в особый отдел.

Учитывая особую важность учреждения, на страже государственной тайны в этом отдельно взятом НИИ стоял целый легион особистов. Сколько именно — было таким же секретом, как и состав новейшей взрывчатки. Контрразведка занимала блок на одном из этажей. Вход был закрыт железной дверью с кодовым замком. Кроме того, отдельные кабинеты, разбросанные по всему институту, играли роль конспиративных квартир.

Отдел, в котором работал Вощевоз, опекал пухлый подполковник с полными губами и прической-ежиком. Он шастал по лабораториям, пил чай и отвлекал ученых анекдотами и байками. Звали подполковника Петр Самойлов. Он давно подбивал клинья к Вощевозу. И все напрасно. Александр мягко и ненавязчиво давал понять, что знает назубок все гэбистские уловки. И поддаваться на них не намерен.

И вот случилось чудо. Видимо, поэтому в тот день шел сильный дождь. Сверкали, как фотовспышки, молнии. Громыхало. Крупные капли барабанили по окнам.

Самойлов забежал в лабораторию Вощевоза и, смеясь, предложил купить у него зонтик.

— Я вчера прогноз слышал и потому сегодня прихватил их десяток, — сообщил, естественно шутя, особист. — Гляжу, утром все на работу без зонтов шпарят. Ну, думаю, бизнес удался. Угадал… эту… как вы все говорите… конь… кон…

— Конъюнктуру, — с улыбкой ответил Вощевоз. — А плащ продать не хочешь?

Голос и улыбка Вощевоза всегда были сдержанными и по-доброму снисходительными по отношению к собеседнику.

— Это идея! — воскликнул Петр. — Как ты думаешь, много за него выручу?

— Мне с тобой надо поговорить, — в ответ сказал Александр.

От неожиданности особист даже на секунду растерялся. Когда такой человек, как полковник Вощевоз, говорит офицеру военной контрразведки «надо поговорить», это не просто так. Все равно что соблазнительная и все понимающая девушка, до того момента неприступная, вдруг говорит старому развратнику: «Я хочу подняться к вам в номер, выпить шампанского и послушать музыку». Поневоле оторопеешь от свалившегося счастья.

— Какие проблемы, — произнес Петр. — Пойдем ко мне, посидим, чаю попьем, поговорим.

Конспиративный кабинет Самойлова располагался в другом конце коридора. Особист сначала убедился, что по пути никого не было, потом прошел вместе с Вощевозом к себе.

В узком пенале было по казенному скупо: школьная парта, пара стульев, несгораемый шкаф. На окне в пыли — кладбище дохлых мух.

— Садись. Чай, кофе? — Самойлов налил воды из графина в граненый стакан и, сунув в него маленький кипятильник, воткнул вилку в тройник, торчавший из розетки. Нажал на клавишу разбитого магнитофона «Романтика». В динамиках захрипел Высоцкий.

— Спасибо, не надо, — отказался от особистского угощения Вощевоз. И начал рассказ. Выложил все как на духу.

Контрразведчик обрадовался и потер руки:

— Отлично. Соглашайся. Мы возьмем его.

Стали обсуждать детали, что положить в чемодан, настоящую взрывчатку или муляжи, куда повесить микрофоны, как надо разрабатывать Федотыча, дабы набрать побольше улик.

— Я проработаю план, утвержу у начальства, постараюсь сделать все быстро, где-то за неделю, а ты… — Петр достал из тумбочки под партой тетрадный лист бумаги и положил перед Вощевозом. — Пиши.

— Что? — спросил Александр.

— Расписку. Я, такой-то и такой-то, согласен оказывать негласное содействие подполковнику Самойлову в его работе по пресечению деятельности иностранных спецслужб, попыток разглашения государственной и военной тайны, соблюдению государственных интересов Российской Федерации, — скороговоркой и как бы равнодушно произнес Петр.

— Я это писать не буду, — сказал Вощевоз.

— Почему? Это надо для дела. Иначе начальство спросит, кто он такой, почему ты помогаешь ему? А я расписку на стол, скажу: это хороший парень, наш человек.

— Ты мне зубы не заговаривай, — невозмутимо ответил Александр. — Двух зайцев хочешь убить.

— Ты меня не так понял. — Глаза Петра забегали. — В нашей работе есть свои нюансы.

Вода в стакане закипела и выплеснулась на стол, намочив лист. Самойлов чертыхнулся, вырвал тройник из розетки. Магнитофон замолчал.

— Обойдемся без расписки, — с холодной уверенностью произнес Вощевоз.

— Ладно. Я тебе помогу просто потому, что ты мне нравишься. Хороший ты парень. Встретимся через неделю, все будет хорошо.

— Мою безопасность сможете обеспечить?

— Какую? — насторожился особист.

— Может, за Федотычем стоят очень серьезные люди.

Особист сник.

— Хорошо, мы проверим, — сказал он.

Перед тем как Вощевоз вышел, Петр в целях конспирации проверил коридор: никого.

«Идиоты, — подумал Александр, возвращаясь к себе в кабинет. — Как они шпионов ловят?»

Через неделю Самойлов сам подошел к Вощевозу. Поскольку на этот раз вокруг были люди, особист начал издалека. Рассказал пяток анекдотов. Перебросился парой фраз с одним сотрудником, подошел к другому. Наконец дошла очередь и до Вощевоза.

— Мужики, кто из вас по-английски понимает? — спросил Самойлов.

— Я немного, — ответил Александр. Остальные промолчали, так как с этим языком не дружили.

— Можешь помочь? Купил музыкальный центр, а там инструкция только на английском.

— Ты на рынке, что ли, брал? — спросил капитан Серега. — Так ерунду всякую продают. Навернется через месяц в лучшем случае.

— Нет, — ответил Петр. — В нормальном магазине. Сказали, партия для Европы. Поэтому нет инструкции на русском.

Серега, не поворачиваясь, пощелкал пальцами по своим ушам, стряхивая невидимую лапшу.

— Тащи сюда, посмотрим, — предложил Вощевоз.

Особист полез в карманы, обыскал пиджак, стукнул себя по лбу.

— Я ее в кабинете забыл, в папке, — ответил он. — Пошли со мной. А то мне сейчас уходить, возвращаться не хочу.

— Пошли. — Они вышли вместе.

Поскольку особист часто обращался с подобными просьбами и сам всегда шел навстречу «пожеланиям трудящихся», никто не придал этому большого значения. Но на ус намотали.

— Мы проверили, — сказал в кабинете Петр. — За Федотычем действительно стоят очень серьезные люди.

— И?

— Все равно надо брать. Гарантирую: его посадят.

— Что потом? Как вы обеспечите мою безопасность? Будет охрана?

— Нет. — Особист сел на стол. — Сам посуди, кто с тобой будет возиться? Ты же не президент. Не обижайся, на твоем месте может оказаться любой, даже я. И меня никто не будет охранять. Но мы же с тобой офицеры, мы знали, на что шли, когда поступали в военное училище. Риск — часть нашей профессии. И взять Федотыча — наш долг.

— Твой долг, — уточнил Александр.

— Наш. Мы с тобой охраняем Родину. — Самойлов многозначительно поднял палец вверх. — На наших плечах одинаковые погоны. И нет разницы, встречаешь ли ты врага в открытом бою и он идет на тебя с автоматом или в коридоре родного института предлагает тебе предательство. Надо стоять до последнего, не щадя жизни. Иначе зачем ты шел в армию?

— Ты говоришь как замполит.

— Я говорю правду. Ты военный человек. Я знаю, ты прошел все горячие точки какие только можно. У меня нет причин сомневаться в твоем мужестве. Так вот, сейчас именно тот случай, когда надо проявить мужество солдата. Федотыч — предатель. Мы должны выкорчевать его. Я тоже рискую не меньше тебя.

— Пустые разговоры.

— Жаль, что мы не нашли общего языка. — Особист вздохнул. — Я не могу настаивать. Это решение ты должен принять сам. Подумай, все взвесь. Главное — ты всегда можешь прийти сюда, здесь… — Самойлов ударил ладонью по столу, — работают твои друзья. Они всегда готовы тебе помочь, — закончил он.

— Всего хорошего. — Александр открыл дверь кабинета и, уже стоя в коридоре, громко произнес: — В следующий раз смотри, чтобы инструкция была на русском.

…Через четыре дня «копейку» Вощевоза остановил гаишник на проспекте Вернадского. Александр открыл окно, но выходить не стал и приготовил документы. Милиционер, подождав чуть-чуть, сам подошел:

— Лейтенант Остапенко. Извините, вас ждут в той машине. — Он показал на джип «паджеро», стоявший метрах в пяти позади.

Александр подошел. В джипе сидели двое. Типичные братки: малиновые пиджаки поверх водолазок, золотые цепочки, короткие стрижки.

— Залетай. — Водитель кивнул на заднее сиденье.

«Это нехорошо», — мысленно отметил Вощевоз, садясь в машину.

— Здорово. — Пассажир, сидевший рядом с водителем, развернулся и протянул Александру руку: — Толян.

— Хорошая у вас машина. — Вощевоз ответил на рукопожатие.

— А ты нехороший мальчик, — заржал водитель. — Сейчас мы будем делать тебе сыктым.

— Не обращай внимания, — спокойно сказал Толян, сдвинув густые брови, соединявшиеся на переносице в одну линию. — Он шутит. А я вот с тобой шутить не буду.

Тон, каким Толян сказал это, свидетельствовал лучше всяких слов, что шутки кончились. Однако Александр нисколько не напрягся. Он никогда не напрягался, поскольку знал: все в этой жизни суета. Так чего лишний раз волноваться? Чему быть, того не миновать.

— К тебе подходил Федотыч, забудь, — продолжил Толян, убедившийся после некоторой паузы, что собеседник не дрогнул. Пока не дрогнул. — Теперь будешь работать напрямую с нами.

— Почему? — поинтересовался Вощевоз.

— По кочану! — заржал водитель. — Нравишься ты нам.

— Рядом с тобой лежит папка, возьми ее. — Толян показал глазами на свободное место около Александра. Там действительно лежала синяя кожаная папка с золотым тиснением «Начальник штаба Балтийского флота. Для справок».

— Интересная вещица, — заметил Вощевоз, беря ее в руки.

— Осталась после срочной, — хмуро произнес Толян. — Открывай.

В папке была стопка фотографий. Сверху лежал снимок жены, покупающей хлеб в магазине.

— Ты переворачивай, а я буду комментировать, — предложил Толян. — Это твоя супруга проявляет трогательную заботу о пропитании. Это твоя дочь играет во дворе детсада. Твой сын идет в школу, у тебя хороший парень. Знаешь, вчера его друг Генка, вот он на снимке, предлагал твоему сыну в туалете покурить.

В голосе бандита звучала наигранная забота.

— Никитка, твой сын, сделал две затяжки и закашлялся, — продолжил он. — Ты его не ругай, больше он курить не будет. Это сослуживец твоей жены, клеится к ней. Позавчера они вместе обедали. Но пока у тебя нет поводов для ревности. Твоя супруга не дает ему никаких шансов. У тебя верная жена. Вообще у тебя хорошая семья. Честно говоря, я даже по-доброму завидую тебе.

Браткам не удалось добиться, чтобы у Вощевоза дрогнул хоть один мускул. Он равнодушно просматривал фотографии. Только взгляд стал более печальным. Для бандитов это был сюрприз. Они знали о непробиваемой невозмутимости своей жертвы, но были уверены, что где-то на середине стопки Александр все-таки сломается.

Взрывник решил не доставлять им такого удовольствия и просмотреть все фотографии до последней.

— Твоя мама идет в гости к подружке, — уже с меньшим энтузиазмом комментировал Толян. — Ты, кстати, обещал купить ей лекарства. Купил?

— Купил, — так же спокойно ответил Александр.

В глубине души бандиты зауважали сидевшего перед ними мужчину. И даже пришли в некоторое смятение.

— А это жуткий тип. Маньяк. — Толян закрыл глаза рукой и покачал головой. — Отсидел в спецбольнице десять лет. Прославился тем, что убивал женщин во время полового акта. Ему нравилось начинать с живой, а кончать на мертвой. На его счету три простых изнасилования и десять смертельных. И это только то, что удалось доказать. От расстрела его спасли в институте Сербского: признали невменяемым. Упекли в психушку. А недавно доктора решили, что вылечили его. И выпустили, вот гады! Мы-то с тобой знаем, что вылечить таких людей невозможно.

Толян многозначительно вздохнул и произнес:

— Этот тип бросается на всех: взрослых женщин, девочек, старушек. Вчера он прогуливался возле детского сада, в котором твоя дочь. Ходил около тропинки, по которой твоя супруга возвращается с работы домой. Это ужасно! Столько мрази развелось на улицах. Мы, конечно, можем за ним присмотреть, если ты нас попросишь.

Эта фотография была последней. Александр закрыл папку, посмотрел на обороте и спросил:

— Это все?

— Нет. — Вконец расстроившийся Толян протянул Вощевозу стандартный лист бумаги с машинописным текстом и датами: — Это твой послужной список. Выйдешь из машины, немедленно сожги его. Не шути с этим — документ очень секретный.

— Учту. — Александр взял бумагу, без интереса пробежал глазами, сложил вчетверо и спрятал в карман.

— К Самойлову больше не ходи. Думаю, ты и сам убедился, что это бесполезно, — с угрозой сказал Толян. — В общем, будешь делать то, что мы скажем, понял меня?

— Это все ерунда, — с убивающим спокойствием ответил Вощевоз. — Вы можете платить?

— Да.

— А защищать меня?

— От кого?

— Хотя бы от этого маньяка.

— Разумеется.

— С этого бы и начинали. Что от меня требуется и сколько за это причитается?

— Вот и отлично. Завтра, когда будешь ехать на работу, тормознешь вон у того поворота. К тебе подсядет человек, скажет — от меня. Он даст первое задание, чего и сколько принести. И главное — когда и куда. Внакладе не останешься.

— Хорошо. — Александр открыл дверь. — До свидания, ребята.

Он решился согласиться еще в тот момент, как только сел в джип. Пошло оно к черту, это государство, если не может ни платить, ни защищать. Он пытался остаться честным, но теперь, видимо, это никому не надо. Цирк, как он сам его назвал, с шантажом Александр досмотрел до конца лишь для того, чтобы убедиться: ребята очень серьезные. Значит, возможно, и надежные.

…Все оказалось очень просто. Вощевоз написал в инженерную службу письмо, в котором попросил выдать для проведения испытаний сорок килограммов взрывчатки и триста пятьдесят взрывателей. По документам на складе Чучковской бригады выдали требуемое. Проблем не было и быть не могло. Начальник штаба бригады был не просто хорошим знакомым Вощевоза, но и обязанным ему за повышение по службе. Начальнику штаба подчинялся начальник инженерной службы, который безоговорочно выполнял указания вышестоящего начальства.

Полковник получил взрывчатку, сымитировал работу на полигоне и, загрузив в багажник своей машины остатки, тридцать восемь килограммов, привез в Москву.

— Отлично, — сказал человек от Толяна. — Поехали со мной.

Взрывчатку отнесли в обычную квартиру на Рязанском проспекте. Там же находились непонятные личности, которых полковнику пришлось обучать взрывному делу.

И так по кругу. Менялись квартиры. Менялись личности.

Однажды в условленном месте к Вощевозу подсел сам Толян.

— Полетишь в Махачкалу, — заявил он. — Подготовь пластит к следующей пятнице. Вопросы?

— На работе как?

— Улетишь в пятницу вечером, вернешься рано утром в понедельник. Успеешь.

В аэропорт его отвезли на джипе, в багажнике которого лежали две сумки со взрывчаткой. Тем не менее машину легко пропустили через ворота на летное поле.

«Серьезные ребята», — в который раз отметил полковник.

Его провели в депутатский зал.

— Один билет до Махачкалы, — сказал Толян кассирше. — Броня администрации на Вощевоза.

— Какой администрации? — спросила рыжеволосая девушка.

— У нас только одна стоящая администрация, — весело ответил Толян. — Президентская.

Кассирша пощелкала на клавиатуре, посмотрела на монитор.

— Есть, — кивнула она. — Одно место. Москва-Махачкала. Александр Вощевоз. Броня — администрация президента России. Выписывать?

— Нет, танцевать от счастья, — рыкнул на нее Толян. — Выписывай, и быстро.

Сумки со взрывчаткой в самолет занес водитель джипа. Он аккуратно поставил их рядом с креслом, в которое посадили полковника.

В первый раз в жизни Александр летел в депутатском салоне. В нем было еще три человека. Солидный мужчина-кавказец с замашками большого начальника. Рядом с ним ловил каждое слово молодой помощник. Впереди сидела полная дама с высокой прической и взглядом первой леди дальнего гарнизона.

В Махачкале Вощевоза встретили прямо на летном поле. Две «Волги». Сначала к ним степенно подошел ба-альшой начальник, но его мягко завернули. И он начал что-то выговаривать помощнику.

— Александр? — К нему подошел грузный дагестанец с круглым лицом и высокой залысиной. — Я Магомед. Будем знакомы.

Его отвезли на какую-то квартиру. Накормили. Напоили. Два дня он учил неизвестных людей взрывному делу. Среди учеников были и славяне, и представители всех кавказских народов.

А вечерами вино лилось рекой. Дымились мангалы. Ради московского гостя каждый день резали нового барана. Накрывали царский стол. Произносили красивые тосты. Он ел, пил, слушал.

В понедельник как ни в чем не бывало полковник Вощевоз вышел на службу.

Вскоре внезапно погиб подполковник Афанасий Мокров, которого все звали просто — Федотыч. Прекрасный был человек. Душевный. А смерть глупая какая-то. Решил отремонтировать оконную раму на лоджии, когда был один дома. И выпал. С десятого этажа. Нелепая, трагическая случайность…

А Вощевоз продолжал жить. К счастью для него и его семьи, никаких трагических случайностей не происходило.

Все было хорошо до тех пор, пока не убили Дмитрия Белугина.

Через две недели после этого Александра арестовали.

Накануне к нему подошел Самойлов. Пригласил в свой кабинет.

— Плохи твои дела, Александр, — сообщил он. — Завтра тебя пригласят в Генпрокуратуру. И там арестуют.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Даже не знаю. — Особист пожал плечами. — Нравишься ты мне.

— Я пошел.

— Куда?

— Вещи собрать.

— Постой. — Самойлов поднял руку, как оратор, пытающийся обратить на себя внимание. — Мы не договорили. У тебя есть шанс.

— Боюсь, что нет.

— Есть. Помнишь наш разговор? Напиши все. Ты же солдат. Честный человек. Сдай их. Я клянусь тебе, — Самойлов приложил руку к сердцу, — сделаю все, чтобы ты избежал тюрьмы. При самом худшем раскладе получил условно.

— Ты веришь в то, что говоришь? — Александр посмотрел контрразведчику в глаза и понял: это тот редкий случай, когда особист говорил искренне.

— Верю. Я пойду с тобой до конца, — произнес Самойлов.

Он не кривил душой, но насколько были честны те, кто уполномочил подполковника на такой разговор?

— У нас нет шансов, — сказал Вощевоз. — Передай наверх, что я буду молчать. Спасибо, что предупредил.

На следующий день в Генпрокуратуре пожилой следователь по особо важным делам очень удивился, когда Вощевоз пришел с сумкой.

— Это что? — спросил следователь, разглаживая свои кавалерийские усы.

— Вещи, — спокойно ответил взрывник.

— Вы всегда ходите в прокуратуру с вещами? — улыбнулся следователь, похлопав густыми, будто накрашенными ресницами, создававшими яркий овал вокруг глаз.

— Я крайне редко хожу в прокуратуру, — произнес Александр.

«Непробиваемый, — с презрением подумал следователь. — Ничего, посмотрим, каким ты будешь через несколько дней в камере. Соловьем запоешь».

— Вы были знакомы с Дмитрием Белугиным? — спросил он.

— Нет.

— Вы ни разу не видели его?

— Видел.

— Когда?

— В Чучковской бригаде. В сентябре.

— А говорите — не знакомы. — Следователь наклонился вперед, упираясь локтями в стол. — Что ж вы обманываете следствие?

Вощевоз промолчал, чем еще больше настроил важняка против себя.

— При каких обстоятельствах вы встретились с Белугиным? — задал тот вопрос.

— Он там работал. Как журналист.

— А вы что делали? — С каждым словом в тоне следователя нарастали угрожающие интонации, которые, как мирный атом, были не то чтобы злыми, но пугали содержанием. Ведь все знают, как оно может трам-тарарахнуть.

— И я работал. Как офицер, — произнес Вощевоз, для которого подобные штучки были что для ужа стук дятла.

— На все-то у вас есть ответ.

— Но и у вас на все есть вопрос.

На столе у важняка зазвонил телефон. Он поднял трубку:

— Слушаю, Шевченко… Да, он у меня… Доложу.

Нога Вощевоза коснулась сумки, стоявшей рядом со стулом, и погладила ее: мол, терпи, такова наша доля.

— Белугина сопровождал Заславский? — спросил следователь, положив трубку.

— Не помню.

— Что вам известно о причастности Заславского к убийству Белугина?

— Ничего.

— Вы сами причастны к убийству Белугина?

— Нет.

— Вы знаете, кто в Министерстве обороны мог быть заинтересован в убийстве Белугина?

— Нет.

— И статьи его не читали? — В глазах следователя мелькнула усмешка.

— Не читал.

Важняк вздохнул. Достал бланк протокола допроса. Стал что-то писать. Минут через пятнадцать поднял голову и спросил:

— Вы воровали взрывчатку со склада Чучковской бригады?

— Я писал заявки и получал взрывчатку на складе установленным порядком, — не моргнув глазом ответил Вощевоз.

— Как вы использовали взрывчатку?

— На учениях. Для испытаний. Научных работ.

— Каких работ? Расскажите о темах, над которыми вы работали.

— Вы уверены, что у вас есть соответствующий допуск? — Вощевоз с легкой усмешкой посмотрел на следователя.

— У меня все есть! — воскликнул важняк.

— Покажите, тогда поговорим, — невозмутимо парировал Александр.

«Я тебе покажу, я тебе так покажу, — мысленно вспылил следователь. — Мало не покажется. Обещаю». Но внешне он по-прежнему старался казаться грозным и спокойным, как надвигающийся танк.

— Вы привозили взрывчатку в Москву? — спросил важняк.

— Да.

— Для каких целей?

— Для души.

— Что вы с ней делали?

— Отдавал людям.

— Каким?

— Хорошим. — Александр улыбнулся, в его глазах было спокойствие религиозного фанатика, отправляющегося на тот свет.

— Вы не знаете этих людей? — продолжал давить следователь.

— Нет.

— Как вы их находили?

— Они сами подходили.

— И вы утверждаете, что не знаете их?

— Утверждаю.

— Что вы имели от этого? — Важняк посмотрел на Вощевоза, как царский офицер на солдата, которого надо выпороть розгами.

— Простую человеческую благодарность, — произнес Александр.

— Это не шутки, Александр Игоревич, — медленно проговорил Шевченко. — Вы продавали не конфетки с шоколадной фабрики. А взрывчатку. Которая может убивать людей. Вы думали о последствиях?

— Готов искупить вину. — В голосе Вощевоза звучало полное безразличие.

— Вот что, Александр Игоревич, вы мне надоели, — произнес важняк, размашисто подписывая протокол и доставая еще какую-то бумажку. — Подпишите протокол допроса. Мерой пресечения выбираю содержание под стражей. Вот постановление. И хорошо подумайте обо всем. У вас будет время. Обещаю.

Так Вощевоз попал в жернова системы.

…Как-то вечером Александра вывели на допрос. В специальной комнате заключенного ждали трое угрюмых мужчин в строгих костюмах. Они были так похожи друг на друга: коренастые, с одинаковыми короткими стрижками. «Как молодцы из ларца», — отметил Вощевоз, присаживаясь на привинченную к полу табуретку.

— Здравствуйте, Александр Игоревич, — сказал один из них, судя по всему, старший. — Как вы себя чувствуете?

— Вы врач?

— Нет. Я ваш друг.

— А эти двое тоже друзья? Или они из подтанцовки?

— Что? Ах-ха-ха-ха! — Старший закинул назад голову. Его сотоварищи хмуро улыбнулись, глядя на патрона.

— Мне нравится ваш юмор, — сообщил «друг». — Мы хотим исправить ту жуткую несправедливость, которая произошла с вами. Такие люди, как вы, не должны сидеть в тюрьме.

— Что вы предлагаете? Сразу расстреливать? — Вощевоз серьезно посмотрел на «друга». Тот улыбнулся и ответил:

— Хорошо, что вы не разучились шутить. Такие люди, как вы, составляют золотой фонд российских Вооруженных сил. Мы не должны разбрасываться ими.

— Простите, а с кем я разговариваю?

— Подполковник Гребенщиков. — Старшой мельком показал раскрытую красную корочку. — Федеральная служба. А это подполковник Борисов и капитан Рымарь. Мы пришли помочь вам.

— Вы знаете, что у вас могут быть неприятности? — серьезным тоном спросил Вощевоз.

— Какие? — Гребенщиков насторожился.

— Вы расплываетесь в комплиментах государственному преступнику, — без всяких оттенков в голосе произнес Александр. — А потом предлагаете помощь. Это может быть превратно истолковано. Я-то никому не скажу. А вот за ваших друзей не могу быть уверен.

Подполковник на секунду растерялся, не зная, как реагировать. Потом фальшиво рассмеялся. Но, растягивая рот до ушей, он в ту же самую секунду возненавидел Вощевоза: «Скользкий как уж, гад». Ему хотелось чем-нибудь пригвоздить заключенного к стулу, чтобы тот извивался, как червяк на рыболовном крючке.

— Вы еще не осуждены, поэтому никто не вправе называть вас преступником, — произнес Гребенщиков, закончив приступ деланного смеха. — По-моему, вы вообще не преступник. Вы жертва. Жертва обстоятельств. Посмотрите, что творится вокруг. Люди, защищающие государство, сами оказались беззащитны… Беззащитны перед нищетой, перед бандитскими наездами, перед журналистами, поливающими мундиры грязью. Времена сейчас смутные. Надо перетерпеть. Пережить. Важно сохранить честь. А Россия, попомните мое слово, еще поднимется с колен!

Контрразведчик смолк на самой высокой ноте. Так хороший оперный певец заканчивает арию на устойчивой ноте, бросая зачарованный зал в звенящую тишину. Как в ледяную воду после парной. Обычно после этого несколько секунд царит тишина. Затем зал взрывается бурными аплодисментами.

В комнате допросов оваций не последовало. Только звенящая тишина. Какая-то неловкая тишина. Словно кто-то рассказал старый и несмешной анекдот.

— Я искренне хочу помочь вам, — спустя мгновение продолжил Гребенщиков, не дождавшись даже дежурных откликов. — Но я смогу что-то сделать, если только и вы придете мне на помощь.

После высоких аккордов последние слова прозвучали как избитый шлягер. Что-то вроде: «Настучи мне, настучи». Видимо, и сам контрразведчик почувствовал, что концовкой монолога запорол красивую мелодию. Поэтому поспешил исправиться.

— Обещаю, что в любом случае постараюсь избавить вас от наказания, — произнес он. — Но сейчас такие времена: органы госбезопасности не всесильны. Если я приду в Генпрокуратуру или в суд и скажу: это хороший парень, его надо освободить, — меня никто не послушает. Потребуют доказательств. А с доказательствами, увы, беда. Слишком многое свидетельствует против вас.

Гребенщиков всем своим видом постарался показать, как он искренне сожалеет. Он старался походить на дальнего родственника, пришедшего на похороны богатого дядюшки. Он некоторое время молчал, ожидая хоть какого-то ответа от Вощевоза. И рассердился, как тот родственник, вдруг узнавший, что по завещанию ему ничего не светит. Но виду не подал:

— Вы можете облегчить положение мне и себе, если расскажете все, что знаете про Заславского.

— Что именно вас интересует? — сухо спросил Александр.

— Его отношения с Белугиным. У нас есть все основания полагать, что убийство журналиста организовал Заславский.

— Ничего об этом не знаю, — коротко ответил Вощевоз.

— Не торопитесь с ответом. Я знаю, что вам, конечно, неловко, прежде всего с моральной точки зрения. — Чекист сцепил пальцы. — Поэтому не давлю. Я специально старался быть с вами как можно откровеннее. Чтобы у вас была пища для размышлений. Подумайте. Оцените, кто настоящий друг. Кто вам ближе всего.

Чекист развел руки и подался вперед, словно желая обнять заключенного, но остановился на полпути.

— Извините, совсем забыл, — произнес он и хорошо продуманным жестом полез в карман. — Хотел отдать это с самого начала, да заговорился.

В руках Гребенщикова оказался белый конверт:

— Возьмите.

Это была весточка из дома.

— Я не имею права этого делать, — оправдывался чекист. — Но очень хотелось вам чем-то помочь. Просто из добрых чувств.

В конверте лежало несколько исписанных, изрисованных листов. Письма жены, сына. И детский рисунок: солнышко, дом, дерево, четыре человеческие фигуры (две большие, две маленькие). Под ними каракули дочки: «Папа, мы тебя любим».

У Александра защемило в груди.

— Вы здесь благодаря Заславскому, — как бы между делом сказал Гребенщиков. — Он узнал, что вы брали взрывчатку со склада Чучковской бригады и написал рапорт. Он же сообщил, что подозревает вас в намерении взорвать журналиста Дмитрия Белугина. Заметьте, рапорт был подан за несколько недель до убийства. — Чекист потер переносицу. — А потом, когда Белугина убили, выяснилось, что взрывчатка, которую брали вы, и та, которой взорвали журналиста, идентична.

Взор контрразведчика выразил мировую скорбь.

— Вот так вы и оказались в Матросской Тишине, — заключил Гребенщиков. — Подумайте, кто вам дороже. Неизвестный человек, засадивший вас в тюрьму, или любящие вас люди?

— Нам нужны свидетельские показания, — вступил в разговор капитан Рымарь. — Если вы чего-то не помните или не знаете, то мы поможем. Всегда можно найти точку соприкосновения. Вы понимаете, о чем я говорю?

Он все прекрасно понимал. Контрразведчики открытым текстом предлагали оклеветать Заславского: написать то, чего Вощевоз не знал и не мог знать. Ему бы подсказали. На это он никогда бы не согласился. Продавая взрывчатку, Александр лишь отвечал взаимностью государству, предавшему его. Продавать других людей, пусть даже малознакомых, он никогда бы не стал.

Все было ясно и понятно. Но как тяжело давалось ему это решение.

— Если захотите что-то нам рассказать, сообщите следователю, он передаст, — добавил Гребенщиков. — Или, если долго не будет допроса, попроситесь в медчасть. Скажите врачу, что вас замучил ревматизм. Вот так дословно: «замучил ревматизм». Это будет знак. Нам сообщат.

— Даже если меня действительно замучил ревматизм? — поинтересовался Вощевоз.

Особисты рассмеялись.

Зато ему было не до смеха. Он вспомнил дочь. Представил жену, которая гладит ей платьице. Сына, склонившегося над тетрадкой с задачкой по математике. Как давно он не слышал их голосов. Услышит ли когда-нибудь?

— Выбор у вас такой, — подвел итог Гребенщиков. — Или вы сотрудничаете с нами и мы закрываем глаза на некоторые ваши грехи и выпускаем на свободу. Либо вы несете по закону полную ответственность, в том числе и за убийство Белугина. Думайте. Конвой! Забирайте.

Его отвели в хату. Он снова вспомнил дом: глаза дочери, жены, сына… Лег на кровать, отвернулся к шершавой стене и заплакал. Беззвучно. Бесслезно.

Как ни старались следователи и оперативники, Александр Вощевоз ничего не рассказал. Ничего лишнего. Свою вину он признал. Не больше. Про тех, кому продавал взрывчатку, ни слова. Может, потому и остался жив.

Той же взрывчаткой, какую он брал со склада Чучковской бригады, взорвали Белугина. Но доказать причастность Вощевоза к убийству не удалось. Поэтому 30 апреля 1995 года его осудили на шесть лет лишения свободы за хищение боеприпасов.

30 октября 2000 года Александр вышел на свободу.

Он понимал, что стал, по сути, расходным материалом в чьей-то большой игре, из которой просто так никого не отпускают. Рано или поздно ему принесут счет. Какой — оставалось только гадать. Потому он постоянно ждал весточек из прошлого.

После тюрьмы Вощевоз не бедствовал. За решеткой он приобрел кое-какие связи, благодаря которым устроился в администрацию одного из рынков.

Спрос на братков прошел. Теперь в бизнесе, в том числе теневом, ценились люди с военной выправкой. О том, что время криминальных авторитетов с уголовными замашками проходит, Вощевоз понял вскоре после того, как пересел на новенький джип «мерседес». До этого он и не знал, как сильно дорожно-патрульная служба может достать (в самом худшем смысле этого слова) обычного участника дорожного движения. Его машину регулярно тормозили гаишники и с ехидной улыбкой спрашивали:

— Ну что, «уазик» прошел техосмотр?

«Волки позорные», — без злобы, наоборот — с легкой усмешкой думал Вощевоз, отстегивая очередную сотню.

Александр поставил машину возле подъезда своего дома на Рязанском проспекте.

Не успел дойти до двери, как его окликнули. Он оглянулся и увидел высокого бритого человека в белом свитере из ангорской шерсти. «Не холодно ему?» — подумал Вощевоз, но тут же обратил внимание на «лендровер», стоявший рядом.

— С Новым годом вас, — сказал бритоголовый.

«Кто такой? — спокойно подумал Вощевоз, пытаясь вспомнить этого человека. — Не знаю. Нет, это незнакомый. Может, киллер?» Александр внутренне усмехнулся.

— Меня зовут Яцек Михальский, — представился незнакомец. — Директор охранной фирмы «Кондор».

— Очень приятно, — сухо ответил Вощевоз.

— Я хотел с вами поговорить о деле Белугина.

— Даже не знаю, чем могу вам помочь, — начал Александр, открывая мини-бар в своей гостиной. — Виски, коньяк, водка?

— Лучше сок, — ответил Яцек, утопая в мягком кресле. — Я бы хотел узнать: кто покупал у вас взрывчатку?

— Я бы сам хотел это знать, — сказал Вощевоз.

— Следствию не удалось ничего установить. Вы так ничего и не сказали, хотя могли снизить себе срок. Почему?

— Вы не догадываетесь? — Александр достал сигареты. — Курите?

— Нет.

— Похвально.

— Вам предлагали, скорее всего, дать показания против Заславского, — словно между делом произнес Яцек. — Вы отказались.

«Он читал материалы дела?» — спросил себя Вощевоз. Он выдержал паузу, внимательно глядя в глаза Михальскому.

— Отказался, конечно. — Вощевоз затянулся. — Я ничего не знал про дело Белугина. А клеветать не мог.

— Почему же не сдали тех, кто заставил вас продавать взрывчатку? В деле есть показания Петра Самойлова.

«Значит, особист оказался честным человеком. — Вощевоз редко когда удивлялся, но это мог оказаться тот самый случай. — Хотя еще неизвестно, что он там наговорил».

— И что же он там наговорил? — Александр стряхнул пепел в хрустальную пепельницу.

— Судя по всему, правду: вы обращались за помощью, но ФСК не смогла дать гарантий вашей безопасности.

«Надо же», — теперь Вощевоз действительно удивился.

— Он не сказал, кто именно вышел на меня?

— Нет. — Михальский погладил пушистые, как персидские коты, коврики, лежавшие на подлокотниках кресел.

— Печально, — с иронией произнес Александр. — Я тоже этого так и не узнал. Скрытные были парни.

«Странный тип, — подумал он, оглядывал гостя. — Что ему надо? Может, те ребята подослали проверить: болтаю или нет? На хрена им это? Они бы сразу в расход пустили. Из ФСБ? Тоже не вяжется, там тем более копать в этом деле не будут…»

— Александр Игоревич, мне очень нужна ваша помощь. — Михальский по взгляду догадался, что хозяина терзают сомнения. — Понимаю, мой визит кажется, мягко говоря, странным. Я служил вместе с Заславским, в сорок пятом полку. Уволился после того, как его арестовали. Сейчас хочу доказать, что он не виновен.

— Желаю вам всяческих успехов, — со скепсисом произнес Вощевоз, пытаясь навскидку определить в облике Михальского десять отличий десантника от бандита.

Михальский понимал, что прийти и спрашивать в лоб — это не самая удачная модель поведения сыщика. Он перебрал несколько вариантов, как лучше подкатить к взрывнику. Но решил, что для Вощевоза не годится ни один из способов сравнительно честного вытягивания информации, которыми владел Яцек. Если Александра не раскололи важняки из Генпрокуратуры и спецы из госбезопасности, то и обычному чоповцу ловить нечего. Выдумывать очередной способ — толку никакого. Приходилось рассчитывать на удачу: прийти и спросить в лоб. Авось тот ошалеет от неожиданности и расколется.

Не сработало. Надежда была только на честность и искренность, вдруг они тронут Вощевоза — и тот растает. Глупо, конечно, а что еще оставалось?

— Александр Игоревич, я прекрасно понимаю, что бессмысленно агитировать вас за социализм. Просто хочу, чтобы вы знали: мы найдем настоящих убийц. С вашей помощью или без. — Яцек говорил спокойно и уверенно, без наезда, без гонора, четко констатируя факты. — Жалко мужиков, которых смешали с дерьмом. Если вдруг захотите присоединиться к обществу отставных донкихотов, вот моя визитка.

Яцек положил на стеклянный журнальный столик картонный прямоугольник со своими координатами.

«Общество отставных донкихотов — это хорошо», — усмехнувшись, подумал Вощевоз, стоя у окна и смотря, как Михальский садится в машину.

Визитка как-то сама собой оказалась в руке. «Фирма «Кондор». Ассоциация ветеранов спецназа ВДВ».

«Так вот куда делись донкихоты. Они теперь зарабатывают хорошие деньги, разъезжают на железных полноприводных росинантах и достают глупыми вопросами».

— Ну как? — спросил Гольцов первым делом, как только увидел друга.

— Пока никак, — ответил Михальский.

— Как, собственно, и предполагали.

— Еще не вечер. Зерно я ему заронил. Посмотрим: прорастет или нет.

Александр достал из мини-бара пухлую, как противотанковая граната, бутылку «Бейлис». Налил рюмочку. Ему не просто захотелось выпить, а захотелось остро, томительно, будто без глотка обжигающей жидкости он умрет. Прямо здесь и сейчас.

Вощевоз никогда особо не жаловал спиртное. Употреблял хорошие напитки малыми дозами и скорее для приличия. Потому что непьющий человек в большинстве случаев в России вызывает подозрения. А уж тем более не пил один ради удовольствия, лишь иногда «пять капель» — для аппетита.

Но изредка, в самые отчаянные минуты, когда провал по всем фронтам, вокруг полная безнадега и настроение хоть в петлю, на него накатывало.

Бывают такая боль и отчаяние, что нельзя ни пережить, ни перетерпеть. Только залить.

Кто бы мог подумать, что суровый полковник, переживший важняков из Генпрокуратуры, бандитов в тюрьме и на воле, чекистов, порою, оставшись один на один с собой, так раскисает. Только на людях он не позволяет себе расслабиться ни на секунду. А что творится на душе — никого не касается.

Густая, тягучая жидкость покатилась вниз по пищеводу, как смола. Теплая, жгучая. Словно лучи солнца, заглянувшие внутрь.

Первый хмель налетел как легкий ветерок. Он закружил голову, зашумел в висках. На миг в глазах наступили сумерки — будто летний вечерок незаметно наполз на день. Но первый хмель нестойкий. Как утренняя дымка. Если не послать подмогу, он быстро улетучится. Александр знал это и грел в руках наполненную рюмку. Как опытный полководец, он выжидал момент для следующей атаки на собственный разум.

Напиться — это вам не просто так. Напиться надо уметь.

Выпивка — настоящий бой… со спрутом, который крепкой хваткой вцепился в мозг. Имя ему — стресс. Его скользкие и мерзкие щупальца пронизали все тело. Нервы, помощники спрута, как пиявки, впились в голову.

Первые капельки алкоголя — стойкие солдатики — бросились на амбразуры сознания, но мужественно погибли, растворившись в крови и разбившись о бастионы здравого смысла. Они прорвали только первую линию обороны. Даже не прорвали, а лишь поколебали ее передний край.

Вторая волна должна пойти точно в срок, не раньше и не позже. В тот момент, когда противник восстановит равновесие и расслабится. Ошибись полководец хоть на секунду — и следующие солдатики либо погибнут зря, либо вообще перейдут на сторону противника, укрепив стресс. Нет-нет, не торопись, Александр, пить вторую рюмку. Ох, не торопись.

Набежавшая дымка начала таять. Вновь стала видна первая линия врага. Голова перестала кружиться. Ослабни тиски, сжимавшие виски. Осталась легкая слабость.

Вот теперь пора!

«Ур-р-ра!» — покатилось по венам и артериям. В атаку побежали бойцы второй алкогольной армии. Лимончиком их усилить. Хорошая закуска — это как артиллерия, без нее штурмовать крепость разума — только губить хороший ликер.

Так, и шоколадку бросить в рот — на подмогу. Шоколад — первый враг спрута-стресса. Они с ликером могут любую хандру порвать на куски.

Давай третью рюмку! Добивай врага на следующей линии. Еще лимончик. Кисленький… Шоколадку? Хрен с ней, с шоколадкой.

Мощная волна, просто девятый вал какой-то, смывает пиявок и отбрасывает спрута, который беспомощно шевелит щупальцами, погружаясь обратно в пучину.

Еще не победа, но уже хорошо.

Очень хорошо.

Вот теперь можно подумать.

Александр развалился на диване. Посмотрел на золотистый тюль, закрывавший окно. Фикус в кадке на паркете под деревянным подоконником. Красный японский пылесос, словно прикорнувший в соседнем углу… Хорошая у него квартира. Уютная. Приятно вернуться после тяжелого дня. Отдохнуть.

А день был действительно тяжелый. Да еще этот гость, незваный, словно татарин, приперся. Как его там? Александр наклонился вперед и взял со столика визитку. Прочитал имя. Координаты…

Мальчишка!

Да что он понимает… Тоже мне донкихот отставной.

К горлу Вощевоза подкатил горький ком обиды: «Всегда служил честно. Был во все дыры затычкой. А эти суки меня сдали — навели бандитов и сказали: выкручивайся как можешь. Но, милые мои, я же всему на военной службе научился, ко мне потому и пришли, что Родину хорошо защищал. Она взяла и отвернулась…»

Сейчас в его жизни было все: деньги, власть, свобода выбора. Но он без раздумий махнул бы все это на старые годы, когда он носил погоны, получал копейки, но занимался любимым делом. Тогда он был на своем месте и только тогда по-настоящему счастлив. Правда, не разумел этого.

В тот день, когда в столовке института к нему подсел Федотыч, по жизни прошел водораздел. Хотя Вощевоз еще не догадывался об этом, но жизнь уже разделилась на «до» и «после». «До» — он худо-бедно карабкался вверх. «После» — кубарем катился вниз. Хотя внешне все выглядело совсем наоборот.

Поступил ли он правильно или нет, поддавшись бандитам, Александр не знал и сегодня. Выбор у него был. Можно было, скажем, спрятать семью в той же Чучковской бригаде. А за свою жизнь он никогда не дрожал.

Но слишком глубоко засела обида и разочарование: ё-моё, что это за государство такое, которому не просто наплевать на своих людей. Оно их открыто подставляет. Разменивает по мелочам. Сдает, как стеклотару.

В девяностые годы многое перевернулось с ног на голову для тех, кто с гордостью называл себя государевыми людьми. Александр Вощевоз понимал, что вся его служба коту под хвост и государству он больше на хрен не нужен. А возникшая проблема и «помощь» особистов окончательно разрушили его внутреннюю систему координат. Он стал похож на корабль, попавший в штиль. Штурман пьян. Паруса спущены. Компас утонул. Куда плыть, что делать — никто не знает.

Теперь, сидя на мягком диване, Александр вспоминал свое прошлое и словно парил над ним. Сейчас словно облачко, легкое и веселое: спасибо «Бейлису».

Но долго пить одному невозможно. Алкоголизм. Да и не по-людски. Вощевоз плеснул себе еще «Бейлиса» и позвонил знакомой, готовой примчаться по первому зову, благо любимая семья теперь была далеко. «Интересно, как они там?» — с горечью в сердце подумал Вощевоз, но тотчас отогнал от себя щемящие сердце мысли.

Спрут уплыл по своим делам. Он, конечно, вернется, но не скоро. Никто не знал, что вечно спокойный и вроде бы такой суровый отставной зек-полковник сжигал в груди, как в топке, все свои эмоции. А потому спрута, который единственный видел Вощевоза насквозь, постоянно тянуло на тепленькое.

Алкоголь залил тлеющий костер эмоций. И все вроде было в его жизни хорошо и спокойно. Даже симпатичная женщина спешила на всех парах… Так радоваться бы надо.

И все-таки что-то свербело внутри. Не спрут, не пиявки. Что-то иное. Будто маленький короед грызет. Что же такое?

И вдруг Вощевоз остро осознал, что именно: выбор, который надо сделать, и сделать быстро! За все в жизни надо платить, и визит Михальского это очередной счет.

За что счет? Да вот за все это — за квартиру, за работу… А может, это старый счет еще за то предательство, если называть вещи своими именами. За него, наверное, еще недоплачено.

Платить именно по этому счету в принципе никто не заставляет. Но тогда могут принести другой. Так или иначе, заплатишь. Выбор в том, чтобы определить для себя: кому ты хочешь платить и с кем (и с чем!) в конечном счете остаться в этой жизни. Времени, чтобы это решить, оставалось не так много.

Михальский нисколько не удивился, когда услышал в трубке голос Вощевоза.

— Конечно, — ответил Яцек. — Сегодня вечером я приеду.

Послышались короткие гудки.

— Йес! — Яцек двинул локтем назад, словно нанося короткий удар невидимому противнику. На лице появилась довольная улыбка. Как у футболиста, забившего гол.

Перед звонком в «Кондор» Александр по своим каналам навел справки и о Михальском, и о его фирме. Услышал самые лестные отзывы.

— Только, по-моему, зря вы пришли, — произнес Вощевоз, приглашая Яцека в уже знакомую гостиную. — Я практически ничего не знаю.

— Ничего страшного, я знаю еще меньше. — Яцек улыбнулся.

Они выпили по рюмочке коньяку. Для завязки разговора. Александр вкратце рассказал, как работал с бандитами. Он и сам не мог объяснить, почему согласился на откровенный разговор. Было какое-то внутреннее предчувствие: поступить надо именно так.

— Вас просили сделать «дипломат»-бомбу? — поинтересовался Михальский.

— Да. Однажды Анатолий попросил показать, как это делается.

— Кто он такой? Как его фамилия?

— Не знаю.

— Как он выглядел?

— Крепыш. Среднего роста. Брови сходятся на переносице. — Вощевоз провел пальцем по лбу. — Галочка такая, жирная. Стрижка бобриком. Очень моложав. Общается панибратски. Настаивал, чтоб его называли Толяном. Сначала я думал — ему лет двадцать пять. Потом по разговорам понял: он гораздо старше, чем кажется.

— На сколько?

— Намного.

Самое интересное, что узнал Михальский от Вощевоза, это адреса нескольких квартир, по которым развозили взрывчатку. И где учили неизвестных взрывников.

После разговора Яцек поехал в свою фирму и по базам данных проверил квартиры. Все они были приватизированы и проданы в начале 1995 года. «Интересное совпаденьице», — подумал Михальский.

Интуиция подсказывала ему: вот она, нить.

Но кому принадлежали квартиры до того?

В Регистрационной палате, где у фирмы «Кондор» были свои люди, сообщили, что раньше эти квартиры числились служебной площадью.

Секретно

Заместителю начальника Управления

по Москве и Московской области

генерал-майору Сафину М. Р.

ЗАПРОС

Сообщение о том, что Кузнец и Сторож проявляют интерес к судебным заседаниям по делу об убийстве корреспондента газеты «Столичная молодежь» и намереваются провести частное расследование, является информацией повышенной важности.

Кузнец, кадровый сотрудник Российского национального бюро Интерпола, имеет устойчивые, хотя и обоснованные служебной деятельностью, связи с резидентурой ЦРУ. Не исключено, что за его интересом к этому делу стоит интерес западных спецслужб. Кузнец и Сторож являются бывшими военнослужащими 45-го полка ВДВ, имеют устойчивые и прочные связи в воздушно-десантных войсках, регулярно встречаются с бывшими и действующими военнослужащими. Считаем необходимым взять их в оперативную разработку.

Просим выслать для ознакомления дело агентурной разработки Кузнеца и Сторожа. Просим координировать оперативные мероприятия с Управлением по Центральному военному округу.

Заместитель начальника Управления

по Центральному военному округу

контр-адмирал Ермаков А. Б.

Резолюция. Начальнику службы М полковнику Дерюгину, начальнику секретной части подполковнику Губенко — к исполнению.

Глава 6

Когда Михальский служил в КГБ Литовской ССР, был там такой офицер — Аристарх Черепков. Служил по квартирно-эксплуатационной части. Прославился тем, что его квартиру каждый год грабили под ноль. Но через два-три месяца дом возрождался, как феникс из пепла: обрастал импортной аппаратурой, мягкой мебелью, персидскими коврами.

Офицеры КГБ, конечно, получали неплохо. Но дело даже не в этом. В тыловой службе хочешь не хочешь, а что-нибудь к рукам прилипнет.

Яцек несколько раз помогал найти грабителей, вскрывших квартиру Черепкова. Иногда даже удавалось вернуть некоторые вещи. И потому поддерживал с Аристархом подобие товарищеских отношений.

Когда Союз рухнул, Черепков перевелся в Москву. У обычных офицеров из оперативных и боевых подразделений были большие проблемы: начальникам резко стало не до них. А тыловики, как заметил Михальский, уезжали спокойно, и, как правило, на тепленькие места.

Полковник Черепков теперь служил в управлении материально-технического обеспечения. Ведал квартирами.

«Интересно, телефон у него тот же?» — подумал Яцек, просматривая записную книжку. Он перезванивался с Черепковым пару раз с тех пор, как тоже стал служить в Москве.

Телефон не изменился.

Встречу они назначили в ресторане. Где же еще встречаться старым знакомым?

За эти годы Черепков стал шире раза в четыре. В Литве он был худым и юрким. Вечно хмурил брови, чтобы казаться серьезным и солидным. Теперь этого не требовалось. Третий подбородок, могучая грудь плавно переходящая в живот-бочонок, щеки как у хомячка красноречиво свидетельствовали о его высоком положении в обществе. Хмуриться, чтобы доказать свою значительность, уже не требовалось, поэтому брови были приподняты, а на губах чаще играла доброжелательная улыбка.

— Я проверю адреса, но это будет дорого стоить, — весело ответил он на просьбу Михальского узнать, за кем числились нужные квартиры.

— Сочтемся.

— Ты, говоришь, в охранной фирме. А частной детективной деятельностью не балуетесь?

— Как придется.

— Можешь за моей женой посмотреть? Женился недавно. Второй раз. Она на пятнадцать лет моложе. Думаю, гуляет, зараза.

— Договорились.

Через пару дней Михальский отмел от жены Черепкова все подозрения в неверности. В обмен получил ценную информацию. До 1995 года все квартиры находились в особом фонде Управления по Центральному военному округу. То есть особисты их использовали в оперативных целях: как места конспиративных встреч.

Ответственным за них числился капитан первого ранга Ермаков А. Б., он же был исполнителем приватизации и продажи квартир.

Через знакомых в ФСБ Яцек навел справки. И узнал, что Ермаков Анатолий Борисович служил на Балтийском флоте. После развала Союза перевелся в Москву. Стал ловить шпионов в сухопутных частях.

Яцек раздобыл и фотографию Ермакова. С нее смотрел моложавый человек, с бровями, сросшимися на переносице и похожими на галочку.

Яцек почувствовал, что его переполняет охотничий азарт. Как у гончей, взявшей след.

«Вот Гольцов-то удивится!» — радовался Михальский.

Они договорились, что Георгий возьмет на себя поиски девушки Белугина.

Железнодорожная станция в Сергиевом Посаде расположена на отшибе. Зимой, в собачий холод, здесь на заледеневших дорожках танцуют снежинки, ветер морозит щеки.

Весной и осенью — грязь и слякоть.

Летом — жухлая трава и мусор.

Уже несколько лет вечером, примерно в одно и то же время, на станцию приходит женщина. Иногда она приезжает на своей машине, видавшей виды «девятке». Иногда — на маршрутном такси.

Она подолгу стоит в стороне и смотрит, как зеленые вагоны, лязгнув дверями, выплевывают на перрон людей. Толпа проходит по платформе и стекается вниз, на привокзальную площадь.

Женщина ждет.

Нет, она, конечно, понимает, что это глупо. Но все равно ждет.

Вот откроются двери вагона и выйдет солнечный мальчик.

Какой он мальчик? — мужчина, конечно. Но для нее он был и уже навсегда останется мальчиком. Его зеленые глаза с золотистым ободком посмотрят на нее, как смотрели всегда. Он подойдет, обнимет и скажет:

— Привет, Оленька. Соскучилась?

— Соскучилась, Дима, — ответит она и положит ему голову на плечо.

Ей так много надо сказать ему. Но Дима Белугин уже никогда не выйдет из шипящей, как змея, электрички. И она, Ольга Данилина, понимала это, как никто другой.

То, что у Белугина была любимая, подозревали многие. Ее искали. Одни — чтобы убить. Другие — хорошенько расспросить. Но она оказалась самой главной тайной в жизни Димы.

У Гольцова было мало шансов раскрыть эту тайну, но, как человек добросовестный, он счел необходимым посетить родителей Димы.

Открыл ему отец — Сергей Иванович. Гольцов узнал его по фотографии, опубликованной в «Столичной молодежи». Человеколюбивым коллегам Белугина как-то и в голову не пришло, что вряд ли известность поможет ему в горе.

— Здравствуйте, я представитель фирмы «Кондор», меня зовут Георгий, — представился Гольцов.

Отец Димы недоверчиво посмотрел на гостя, и Георгий словно увидел себя со стороны: в новой дубленке и норковой шапке, он стоит перед согбенным хозяином квартиры в стареньком трико и великоватой футболке как барин. Гольцову стало неловко, будто он виноват в том, что произошло с этой семьей.

— Слушаю вас, — устало произнес Сергей Иванович.

— Наша фирма оказывает поддержку семьям людей, погибших при исполнении профессионального долга. — Георгий произнес заранее приготовленную фразу. — Ваш сын один из таких людей. Вот мы собрали на первый раз…

Георгий поднял коробку, стоявшую подле ног. В ней лежали деликатесы, которые они с Михальским купили накануне.

— Мы бы хотели обсудить, чем еще могли бы помочь.

— Нам ничего не надо, — поспешно ответил Сергей Иванович.

— Понимаете… Это надо нам самим, — смущенно улыбнулся Гольцов. — Хотим доказать себе, что осталось в душе что-то человеческое. Можно пройти?

В квартире Белугиных было бедно, но чисто. Сергей Иванович жестом предложил гостю кресло, выпущенное, видимо, еще в пятидесятых.

— Будете что-нибудь? — спросила пришедшая с кухни мама Димы.

— Нет, спасибо. — Взгляд Георгия упал на портрет ее сына, висевший на стене. Черно-белый рисунок. — Лучше расскажите, чем мы можем помочь.

— Нам ничего не надо, — со вздохом ответила та.

Белугины сели на зеленый диванчик, обнялись. В их поникших фигурах было что-то нежное и трогательное.

Гольцову показалось, что они похожи на парочку осенних стрекоз, которых он в детстве видел в деревне.

Кончилось теплое лето. И уставшие летуны отдыхают на ржавом колесе сеялки. Греются под солнцем. Но скоро наступит ночь, железо остынет. И стрекозам останется только одно — последний полет.

Разговорить осиротевших Белугиных оказалось не так уж и трудно. Посидели, попили чайку. Посмотрели старые фотографии.

Через час Гольцов знал о Диме многое, включая детские болезни и любимые места отдыха.

— Жаль, что друзей у него не осталось, — вздохнул Георгий. — Было бы интересно с ними поговорить.

— Да, Гену убили, — сказал отец. — А Сережка уехал.

— Так он же вернулся! — встрепенулась мама. — Я его вчера видела. На чердаке. Пьет…

— Странно, почему он к нам не заходит? — удивился Сергей Иванович.

Сергей Розенплац не заходил к родителям своего друга, потому что боялся разбередить их воспоминаниями.

Их дом стоял в рабочем районе Загорска. Двери в подъездах были всегда выбиты. Соседи знали друг о друге все. Развлечений в те времена было немного. Для взрослых водка. Для подростков — голубятня на чердаке. Вот с него-то и гоняла Димина мама пацанов, потому что голуби повсюду гадили.

Их троицу — Гену, Диму и Сережку — во дворе звали близнецами, поскольку они всегда были вместе и от тесного общения действительно стали похожи друг на друга.

Когда ребята выросли, оказалось, что страны, в которой они учились жить, больше не существует. Даже города их не стало. Загорск переименовали в Сергиев Посад, и это не просто смена вывески. Оборонные институты и предприятия вымирали. Ученые переквалифицировались в челночников. Проповедники научного коммунизма подались в семинарии. А Троице-Сергиеву лавру взяли в кольцо кафе и рестораны. В них пили и закусывали после приобщения к святому хлынувшие в город туристы.

Молодежь училась жить по новым правилам.

А вот Сергею не пришлось привыкать к новой России. Он вместе с родителями уехал в Израиль.

На исторической родине его призвали в армию.

Когда он стоял в патруле на окраине Вифлеема, мимо проходил улыбающийся араб в одежде хасида. Сергей попросил его предъявить документы. Прохожий крикнул «Аллах акбар!» и стукнул себя по груди. Раздался страшный грохот.

Взрывная волна сбила Сергея с ног, на него посыпались ошметки человеческого мяса. Что было дальше, рядовой Розенплац помнил смутно. Над ним кричали женщины, раскачивались капельницы.

В госпитале выяснилось, что у Сергея настолько тяжелое ранение, что местные врачи не берутся поставить на ноги. «Помочь могут в Англии, — сказал главврач. — Для лечения вы имеете право получить кредит на пять лет».

Сергей согласился.

В английской больнице он познакомился с хозяйкой цветочного магазина, лечившей какую-то женскую болезнь. Не то чтобы он сильно влюбился, но как-то быстро оказался у алтаря. Ради такого случая он даже превратился в католика, хотя всегда считал себя атеистом.

Кредит он вскоре вернул. Стал жить поживать да добра наживать.

Но на родину его тянуло.

Однажды во дворе обшарпанного панельного дома в рабочем районе Сергиева Посада, привыкшего к «Запорожцам», «копейкам» и ржавым «шестеркам», заехал белый «мерседес». Из него вышел господин в черном костюме от Кардена.

Это был Сергей Розенплац, приехавший погостить.

Три дня он вместе со старыми знакомыми пил на чердаке, пропахшем голубиным пометом, коньяк «Хеннесси», плакал и матерился:

— Англия, блин, что это за страна — выпить не с кем!

На четвертый день в их тесную компанию как-то незаметно втерся странный крендель. В строгом костюме, с серьезным лицом. Он был явно не местным и смахивал на чекиста, приставленного следить за иностранцем.

Поначалу его присутствия никто и не заметил. Но вскоре один из собутыльников поинтересовался:

— Ты кто?

— Георгий, — представился он, разливая коньяк по пластиковым стаканам.

— Жора, осторожней, прольешь, — сказал хмельной Сергей. — Это ж, блин, «Хеннесси», не «Агдам». Бляха-муха, как я измучился в этой гребаной Англии. Вы не представляете, мужики.

— Отчего ж, представляем, — ответил Георгий и рассказал, как в начале девяностых он сам попал из Литвы в Англию. Как работал грузчиком в порту.

— Жора, братуха! — потянулся к нему Сергей. — Дай пять! Ты свой. Ты меня понимаешь. Как я там затрахался.

К полуночи за большинством собутыльников прибежали жены и пинками погнали благоверных к домашнему очагу. Сергей, обнявшись с новым другом Жорой, тоже спустился вниз.

— Ты куда? — спросил Розенплац.

— Домой.

— Где живешь?

— В Москве.

— Как хочешь добираться?

— У меня внизу машина.

— Какая, на хрен, машина, тебя первый же мент остановит. Ты нализался как скотина. Вообще откуда ты взялся, братуха? Пошли ко мне. Раскладушку поставлю, переспишь на кухне. Ик…

В своей старой квартире, в которой теперь жил дальний родственник, Сергей предложил:

— Давай накатим еще. Где-то у меня заначка…

Он заглянул в замызганный холодильник, потом открыл висевшую на одной петле дверку кухонного шкафчика. Бутылка коньяка стояла между пыльными банками и пакетами с крупой.

— Вот она! — обрадовался Сергей. — Разливай.

— Жаль, что Димы Белугина нет с нами, — произнес Георгий, и глаза Сергея вдруг стали трезвыми и серьезными.

— Ты знал его? — спросил он.

— Нет, — признался Гольцов. — Но про него столько пишут и говорят.

— Он был мне как брат. Он и Генка.

— Я понимаю. — Георгий вздохнул.

— Ничего ты не понимаешь. Думаешь, я пью, потому что алкаш? Нет. Я приехал сюда, чтобы отдохнуть душой. Это единственное место на земле, где я могу расслабиться. Вернее — мог. Генка и Дима были ниточкой, связывавшей меня с детством, с моими корнями. И эту ниточку обрубили. Я не знаю кто, но обрубили…

Гольцов смотрел на Сергея и слушал.

— Я не верю, что Генку убили случайно, — продолжал Розенплац. — Не хотели, чтобы он что-то рассказал. Хотя даже не представляю — что?

За стенкой у соседей что-то громыхнуло. Полилась вода.

— У меня такое чувство, словно убили часть меня. — Сергей посмотрел на коньяк в граненом стакане. — А ты говоришь «жалко». Да мне реветь хочется, оттого что Димки нет!

Они чокнулись, стаканы тихо звякнули.

— Кто ты такой? — Сергей уставился на Гольцова.

Чутье подсказывало Георгию, что сейчас придумывать ничего не надо, и он сказал правду.

— Это хорошо, что ты из Интерпола, — ответил Сергей. — Я не верю нашим ментам. Думаю, это они убили и Диму, и Гену.

— Почему?

— А кому еще надо было их убивать? Дима написал что-то не то, его и убрали. Я не верю, что Гену зарезал наркоман. Наши нарики своих не режут. Если деньги нужны, едут в соседние районы. Чужие к нам тоже не ездят: народ здесь живет бедный, поживиться нечем. Пацана, которого посадили, скорее всего, тоже подставили. Без ментов этого не сделать.

— Логично. А что мог знать Гена?

Сергей пожал плечами:

— Дима редко рассказывал про работу. А я вообще уехал в сентябре девяносто четвертого.

— Девушка была у Димы?

— Смотря что понимать под этим. Если невеста — нет.

— Он с женщинами встречался?

— Не очень, но у него была любовница. Ольга Данилина. Работала на «скорой помощи». Они познакомились благодаря мне.

— Как?

— Мы в кабак шли втроем.

— Дима пил?

— Почти нет. Но он же был нормальным мужиком. Любил с друзьями посидеть. Мог выпить граммов сто, не больше. Женщин стеснялся. Его родители в строгости воспитывали. Коммунистическая мораль и все такое. А тут шли в кабак, что рядом с библиотекой. Видим, женщина выходит оттуда. Дай, думаю, приглашу. Ну и пригласил. Она сначала отказывалась, но потом согласилась. И на Диму запала.

— А почему никто не знает про нее?

— Так она замужем. Дима даже родителям про нее не рассказывал.

…Ольга Данилина сидела в машине и смотрела на привокзальную площадь. Угрюмые, усталые люди разбредались по маршрутным такси, стоявшим в ряд. В торговом ряду гремела музыка. Вокруг киосков валялись пустые бутылки, яркие обертки и коричневые фильтры окурков.

По стеклу дверцы постучали. Ольга вздрогнула и обернулась. Возле машины стоял мужчина в коричневой дубленке. Белые снежинки лежали у него на шапке, воротнике, таяли на лице.

«Это еще кто такой?» — подумала она, опуская стекло.

— Здравствуйте, Ольга.

— Мы разве знакомы?

— Нет.

— Тогда почему… — Она внимательно посмотрела на незнакомца.

— Меня зовут Гольцов. Георгий Гольцов. — Он показал красную корочку.

— Что-нибудь случилось? — Ольга была заинтригована. В удостоверении ей бросилось в глаза слово «Интерпол».

— Ничего не случилось, — ответил, мягко улыбаясь, Гольцов. — Разрешите подсесть к вам в машину?

— Вы даже можете забрать ее, — ответила женщина. — Если она нужна вам для срочных служебных нужд. Я знаю закон.

— Нет, мне нужны только вы.

Гольцов обошел капот и сел на пассажирское сиденье. Ольга отметила, что у него быстрые и уверенные движения, как у охотника.

— Я хотел рассказать вам одну историю, Ольга, — произнес Георгий, снимая шапку. — У меня есть человек, который очень дорог мне. Он спас меня, когда мне было очень тяжело. Я не могу назвать его другом, потому что он скорее наставник. Сейчас он сидит в тюрьме.

— Очень интересно, — без энтузиазма произнесла женщина. — Но при чем тут я?

— Я уверен, этого человека обвиняют несправедливо. Он не мог совершить то преступление. И у меня есть уже некоторые доказательства этого…

— Отлично. — В голосе Ольги был коктейль из разочарования и непонимания.

— Фамилия этого человека Заславский. Его обвиняют в убийстве Дмитрия Белугина.

В памяти Ольги пронеслись мгновения прошлого счастья. Вот Дима выходит из электрички и спускается по лестнице перрона. Замечает ее, стоящую у машины, улыбается, подмигивает. Он бежит к киоску, чтобы купить ей шоколадку. И вдруг куда-то исчезает.

Мимо станции загрохотал состав из черных цистерн. Шум разрушил хрупкую иллюзию.

С глаз Ольги будто спала пелена.

Нет не только Димы. Нет того перрона и тех киосков. Даже ступеньки совсем другие, не те, по которым он когда-то сбегал.

С тех пор многое изменилось: построены новые торговые ряды и современный вокзал. Мрамор его пола блестит как лед.

Прежними остались только Ольгины тоска, усталость и безысходность, витающие над маленькой станцией дальнего Подмосковья.

— Я ничем не могу вам помочь. — На глазах женщины появились слезы. — Прошу вас, уйдите.

— Нет, — твердо ответил Гольцов. — Я никуда не уйду. И вы мне поможете.

Она несколько секунд не мигая смотрела сквозь лобовое стекло, будто пыталась разглядеть что-то.

— Уже слишком поздно. Диму не вернуть. И ничего нельзя изменить, — произнесла Данилина.

— Диму не вернуть. Но необходимо закончить дело, которое он начал. Если он отдал жизнь, это было для него важно.

— Может быть, вы и правы. — Ольга вздохнула и достала платок, чтобы вытереть слезы.

— Я беседовал с Сергеем Розенплацем.

— Он вернулся? — Она вспомнила, как они познакомились. Как Сергей из кожи лез, чтобы ей понравиться. А Дима сидел и молчал.

— Сегодня вечером Сергей улетает в Лондон. — Гольцов посмотрел на часы. — Сейчас он уже едет в Шереметьево.

— Жаль. Я бы хотела его увидеть.

— Он сказал, что убийство Димы словно оборвало корни, которые держали его. Думаю, что и у вас то же.

Ольга опустила глаза.

— Это дело сломало судьбы многих, — продолжал Георгий. — Родители, друзья Димы. Вы. Шесть человек без вины на скамье подсудимых. У них тоже есть родные и близкие. Если не остановить жуткое колесо, размалывающее людей, по кому оно еще прокатится?

— Но я ничем… — голос женщины дрогнул, — ничем не могу вам помочь. Простите…

В тот вечер они так ни о чем и не договорились. Единственное — Гольцов уговорил ее на следующую встречу через несколько дней.

Вскоре Георгий заметил, что за ним следят.

— Вполне возможно, — подтвердил Михальский. — Интересно кто.

— Ума не приложу. Живу тихо, никого не трогаю.

— Ладно тебе. И не надо делать резких движений. Пусть думают, что мы не просекли.

— Как бы «хвост» в Сергиев Посад не привезти.

— Есть идея. — Яцек протянул пропуск в Клязьминскую запретную зону. — Поедешь по этой трассе. Там так пусто, что они за тобой не увяжутся. Да никто их и не пустит.

Несколько километров вокруг Клязьминского водохранилища являлись запретной зоной. Дабы террористы не пробрались. Но нет правил без исключений. Есть спецпропуска для тех, кому надо ездить там по служебной необходимости. И кому не надо, но очень хочется, тоже пожалуйста: заплати пятьдесят долларов и получи годовой пропуск. Плата, естественно, неофициальная и только по знакомству, а вот пропуск вполне официальный.

В Сергиев Посад Гольцов поехал в час пик. Машины плелись со скоростью улиток. Водители, у которых нервы послабее, отчаянно сигналили и жестикулировали. Их рты раскрывались и, очевидно, изрыгали какие-то страшные проклятия. Но поскольку голоса не были слышны, кричащие походили на голодных аквариумных рыбок.

Перед Мытищами Гольцов свернул на проселок. За ним увязалось несколько машин. Может быть, «хвост». А может, тоже решили рвануть в обход. За полуразрушенным заводом Георгий выбрался на дорогу через пустырь и в зеркале заднего вида заметил «девятку», которая неуверенно плелась следом. «Давай, давай», — усмехнулся он, останавливаясь возле шлагбаума.

Из деревянной будки вышел милиционер с автоматом. Георгий показал пропуск, милиционер молча посмотрел и поднял шлагбаум. «Девятка» развернулась и поехала назад.

Для встречи Ольга сама выбрала кафе в полуподвальчике. Когда Гольцов пришел, она уже сидела за угловым столиком и пила сок.

Вечером, после разговора на станции, Ольга долго не могла уснуть. Лежала в кровати и думала. Во всяком случае, так ей казалось. Она не знала, когда именно пересекла невидимую черту между сном и явью.

По комнате ходил Дима.

— Как, разве тебя не взорвали? — удивилась она.

— Какой — взорвали, спать меньше надо! — воскликнул он тоном ее первого мужа. — Кофе хочешь?

«Наверное, это сон, — подумала она. — Но все равно хорошо».

— Ты сына неправильно воспитываешь, не надо его баловать, — строго сказал Дима. — Он же мужчина.

— Ты к нему относишься как к взрослому, а он маленький, — с нежностью произнесла Ольга. И поняла — это не сон.

Сном было все, что происходило до этого. Теперь она проснулась. Оказывается, они с Димой женаты, и были женаты все эти годы. У них сын — тоже Дима. И все хорошо, вот только спорят часто. «Значит, точно не сон», — удовлетворенно отметила женщина.

— Ты сумку передала Гольцову? — спросил Дима.

— Нет, — ответила Ольга и удивилась. Гольцов — он же вроде из сна? Она попробовала себя ущипнуть. Боли не было.

— Я же тебя просил, — воскликнул Дима обиженно, совсем как бывший муж.

— Когда? Не помню.

— Ё-моё, ничего поручить нельзя.

— Не ругайся, объясни толком.

— Сумка. — Дима наклонился к ней. — В ней документы. Передай, пожалуйста, ему сумку. От этого зависит твое будущее.

— Почему — мое? Наше!

— Наше, — согласился Белугин. — Так ты кофе будешь?

— Да.

— Тогда приходи через пять минут, — сказал он и пошел на кухню.

Ольга закрыла глаза, чтобы поймать еще несколько сладких мгновений утреннего сна.

Когда ее глаза открылись, Димы не было. Она долго не могла понять, где же он? Настолько ярко было воспоминание о разговоре, что она даже усомнилась: а не спит ли до сих пор? Чуть сжала ногтями кожу на руке. Больно!

«Какой кошмар! — расстроилась она. — Почему так быстро уснула? Почему не встала, не накормила его, не поговорила? Поленилась… Сон дороже. Вот и проспала. Отдохнула?» Ольга понимала, что это похоже на бред. Но все равно ругала себя последними словами.

Если бы Гольцов пришел к ней в тот момент, он бы сразу получил желаемое.

Но к вечеру Ольга успокоилась. И решила, что зря она разволновалась: «Мало ли что привидится… А этому подозрительному типу ничего рассказывать не надо!»

На следующий день сомнения вернулись. В итоге она решила положиться на волю случая. «Посмотрю, как он будет одет, — сработала женская логика. — Если придет в свитере, расскажу. Если в костюме — нет». Демократичную одежду носил Дима, а костюмы предпочитал муж. Вот и все объяснение.

Гольцов поехал на встречу сразу после работы и поэтому был в костюме.

— Чем вас угостить? — спросил он, читая меню.

— Я ужинала. — По строгому тону Георгий понял — разговорить Димину подругу будет непросто. Она напряжена и закрыта. Но третий раз она вообще не придет. Поэтому надо добиваться успеха сейчас.

— Что-нибудь сладкое?

На сладкое Ольга была согласна. Мороженое, коктейль… Нет, только мороженое.

«Нужен алкоголь, он повысит шансы», — подумал Георгий.

В списке коктейлей его палец остановился на «Женской улыбке». Состав — то, что надо: мартини с мороженым. Ольга сначала отказывалась.

— Ничего, пусть стоит, — тихо сказал Георгий.

На маленькую эстраду в противоположном углу поднялись музыканты. Первую песню они спели громко и фальшиво. Разговаривать было невозможно. Георгий подошел к ним и протянул сторублевку:

— Ребята, позвольте инструментом воспользоваться?

Он указал на барабан. Музыканты сначала хотели отказать, думая, что попросят гитару или синтезатор. Но, узнав, что речь идет о барабане, согласились. Только пожали плечами. Странный какой-то клиент, говорили их глаза, хочет сам пошуметь? Так его сейчас другие посетители вынесут.

— Эту мелодию я хочу сыграть в память об одном человеке, — сказал Георгий, взяв палочки и садясь на место барабанщика. — Он был молод и наивен. Стремился быть услышанным. Мечтал о славе. И на первых порах судьба благоволила ему, он шел прямой дорогой к своей цели. Ангел-хранитель работал на совесть и вытаскивал его из таких передряг, где не каждый-то хранитель справится. Но и ангелы ошибаются. Поэтому того человека уже нет. Его жизнь могла стать прекрасной песней, но, увы, ноты оборвались слишком рано. Так вот, я хочу разбудить наших с вами ангелов-хранителей. Чтобы больше никогда ни один из них не сомкнул глаз…

Сидевшие в ресторане клиенты слушали Гольцова вполуха. Когда он закончил говорить и поднял палочки для первого удара, кто-то вяло запротестовал, кто-то засмеялся и стал подначивать вроде: «Спой, птичка, спой».

Но вскоре все замолчали. Георгий не просто отбивал ритм. Он играл. Никогда Ольга не слышала ничего подобного. Она и не подозревала, что барабан может звучать с нежностью и грустью. Только эти нежность и грусть были особенные, барабаньи. «С легкой примесью солдатской решительности», — подумала Ольга и отхлебнула чуть-чуть коктейля.

— Вы прекрасно играете, — сказала она, когда Георгий вернулся за столик.

— Спасибо.

— Как вы научились?

— С риском для жизни. Например, когда я стоял дневальным в казарме и ночью решил наиграть несколько любимых мелодий. Через пять минут в меня полетели табуретки.

Ольга засмеялась.

— Нас, барабанщиков, часто недооценивают, — улыбнулся Гольцов. — Анекдоты рассказывают. Например: идет концерт рок-группы. Вокалист забыл второй куплет. Подходит к гитаристу спрашивает: как петь дальше? Тот: не знаю, спроси у барабанщика. Вокалист подходит к барабанщику, который отчаянно наяривает. Спрашивает: как дальше петь, не помнишь? Барабанщик в ответ: а какую песню играем?

Продолжая развивать успех, Георгий рассказал еще несколько забавных историй. Потом спросил что-то у Ольги про ее жизнь, потом еще… Женщина даже не заметила, как стала сама рассказывать. Сначала осторожно. Но умелые вопросы непринужденно вплетались в разговор и располагали Ольгу к откровенности.

Гольцов уже казался ей не подозрительным типом, а милым и добрым собеседником.

Голова ее кружилась — то ли от алкоголя, то ли от воспоминаний. На столе появились мартини и закуска. Ольга болтала с Гольцовым как со старым знакомым. А после ужина, и это показалось ей вполне естественным, они поехали к ней домой. За документами, разумеется…

После убийства Димы Ольга вдруг поняла, что не может жить с мужем. Каждый раз, ложась с ним в постель, она будто предавала любовь к Диме. И память о нем.

Единственное, что связывало ее с мужем, — дети. Это крепкий цемент, который иногда держит здание, даже если фундамент треснул. Но семью Данилиных он не спас.

Муж помогал ей после развода. Со временем сын и дочь выросли, обзавелись собственными семьями, стали жить отдельно.

Трехкомнатная квартира опустела.

Только Ольга и Лада — трехлетняя немецкая овчарка.

Хозяйка провела гостя в комнату с натертым до блеска паркетом. На стенах, драпированных шелкографией, висели гравюры. И фотография ребенка — белобрысый мальчишка лет трех-четырех. «Наверное, любимый внук», — отметил Гольцов.

— У вас очень уютно, — отметил Гольцов. — И очень… очень…

Он покачал руками, будто держал что-то тяжелое на весу.

— Вы хотите сказать, богато? Необычно для врача «скорой помощи»? — Ольга улыбнулась. — Бывший муж помогает. Мы, несмотря ни на что, остались добрыми друзьями. Он любил и, думаю, любит эту квартиру.

Гольцов счел, что Ольга красива зрелостью следящей за собой женщины между тридцатью и сорока.

Платье облегало спортивную фигуру, подчеркивая, как прекрасно то, чего не видно. Короткая прическа — классическое каре. Ровные волосы цвета воронова крыла.

«У Белугина был хороший вкус», — подумал он, глядя в колдовские темные глаза.

— Так чем я могу помочь вам? — Когда она говорила, ямочки возле губ играли. Будто шелк трепетал.

— Расскажите все.

— Боюсь, не хватит времени. — Она рассмеялась, но как-то грустно. — Целой жизни мало, чтобы рассказать все.

— Над чем он работал последнее время? — Гольцов постепенно начал задавать вопросы.

— У него было много тем. Он горел ими. Хотел вывести на чистую воду жуликов из Западной группы войск. Наивный. Говорил: «Оленька, мы все-таки снимем министра обороны». Я отвечала: пустая затея.

— Почему вы так считали?

— Не та у нас страна. Журналисты не имеют никакой власти.

— Разве?

— Хозяева газет, может, имеют влияние. Но у нас не принято уходить с большого поста по собственному желанию из-за скандальных разоблачений. Должны указать сверху. Мораль для нашей страны — пустой звук.

— Вы пессимистичны.

— То же самое говорил и Дима. У него была эйфория. Он верил, что вырвался из провинции на самый верх.

— Из провинции? — переспросил Гольцов.

— Вы живете в Москве?

— Да.

— Вам трудно это понять. От столицы до нас полтора часа электрички. Но люди здесь живут с ощущением, что мы далекая глубинка.

— У вас прекрасный город.

— Особенно он нравится туристам. Но молодежь мечтает вырваться в столицу, найти работу с высокой зарплатой. Диме удалось. Когда его взяли в штат «Столичной молодежи», он радовался, как ребенок.

— Как у него складывалось на работе?

— Тяжело. Он говорил, что все отлично. Но по обрывкам фраз можно было понять, что газетчики — это пауки в банке. Его часто подставляли. Если другая газета публиковала какую-нибудь армейскую новость раньше, то Диму даже штрафовали. Но он терпел, мечтал, что станет знаменитым. И… Он действительно стал знаменитым.

Последний раз Ольга видела Диму за сутки до его гибели. Было воскресенье. Она сказала мужу, что подружка попросила подменить на дежурстве. А сама побежала на свидание, волнуясь, как старшеклассница.

У нее отчего-то щемило сердце. «Может, муж догадывается?» — думала она.

А Дима светился счастьем. И признался Ольге, что завтра может стать переломным днем. Во всяком случае, ему обещали.

Через пятнадцать часов после расставания с любимой Дима поехал в служебной машине на Казанский вокзал.

Дима вышел из камеры хранения на площадь трех вокзалов. В руке у него был черный кейс. «Метро или такси?» — подумал журналист. Брать машину у вокзалов значило переплатить как минимум втрое. Но с другой стороны, ездить в метро Дима не любил: ему оно напоминало трубу, засасывающую людей.

Он отошел от площади подальше и проголосовал. Остановилась старенькая «копейка».

— Куда? — спросил мужчина в рваном пуховике.

— В редакцию «Столичной молодежи».

Казалось, что машина развалится на ходу. Кресло пассажира шаталось, обивка дверей оторвана, панель приборов разбита. Корпус угрожающе дребезжал.

— Деловые все стали, — ворчал водитель. — Ездят все. С «дипломатами». Я вчера по телевизору видел. Два негра здоровых. У обоих чемоданы, как у тебя. В одном деньги. В другом наркотики. А у тебя что?

— Бомба. — Дима улыбнулся.

Водитель с опаской покосился на пассажира и его кейс.

— Скоро она рванет, обещаю, — произнес Дима.

— А сейчас она не взорвется? — испуганно спросил водитель. — Ты того, поосторожней…

— Это информационная бомба, — объяснил Белугин. — Если она и убивает, то морально. Вот здесь лучше повернуть, удобней к редакции подъехать.

Он не заметил, как поднялся в лифте на этаж, прошел десять метров до своего кабинета. И еще пять последних в жизни шагов — до рабочего стола.

Зазвонил телефон. Дима поднял трубку, неизвестный голос сообщил код.

— Запомнил? — поинтересовался таинственный доброжелатель.

— Чего уж проще, — ответил Белугин.

Пять, четыре, три, два, один — набрал он код на гранях с выпуклыми цифрами колесиков замка. Внутри что-то щелкнуло. «Пуск», — улыбнулся Дима, осторожно открывая кейс.

Раздался грохот. Смерч подхватил человеческое тело как игрушку, покрутил в страшном водовороте и швырнул на пол. Всего-то доли секунды, но именно они провели черту, разделяющую жизнь и смерть.

— Кто должен был передать этот «дипломат»? — спросил Гольцов у Ольги.

— Анатолий или Андрей, кажется. Где-то даже была его фотография. Дима дружил с ним.

Она достала с полки шкафа фотоальбом. Быстро перелистала страницы.

— Вот. — Ольга подала альбом гостю.

Со снимка на Георгия смотрел обнявший Диму моложавый мужчина со стрижкой бобриком и сходившимися на переносице бровями.

— Ну как? — спросил Яцек, когда Георгий пришел к нему в кабинет. — Разговорил?

— Да. — Георгий бросил на стол перед ним старенькую дорожную сумку с потертой надписью «Адидас».

— Что это?

— Архив Белугина. Здесь есть материалы, которые он не успел опубликовать.

— Поздравляю. — Яцек демонстративно похлопал в ладоши. — Как тебе это удалось?

Гольцов рассказал о встрече с Ольгой.

За несколько месяцев до смерти Дима попросил любимую спрятать часть архива. В этом поступке было что-то наивное. Он полагал, что припрятанный компромат может его спасти. Как в голливудских фильмах, плохие парни не убивают хорошего, пока не узнают, где спрятаны «убийственные» документы.

У себя дома хранить документы Белугин опасался. Опять же рассуждая как в фильмах: плохие парни могут забраться в квартиру и обыскать ее. Поэтому отнес сумку туда, где никто не стал бы ее искать.

Ольга передала сумку на хранение своей сестре, которая работала в библиотеке. Та положила «компромат» в одно из хранилищ в подвале. Где та благополучно пылилась несколько лет.

— Но и это еще не все, — сказал Гольцов, доставая из кармана фотографию. — Я нашел человека, передавшего Диме «дипломат».

Яцек посмотрел на снимок и улыбнулся.

— Постой, — произнес он. — Попробую угадать, как его зовут.

Он шутливо наморщил лоб и провел руками над фотографией, имитируя колдунов и всяких ясновидящих.

— Имя этому человеку Анатолий, — глубоким голосом сказал Яцек. — Вижу фамилию. Ере… Ери… Ермаков.

Гольцов присвистнул.

— И ты на него вышел? — задумчиво произнес он. — Яцек, тебе не кажется, что мы почти раскрыли это дело?

— Не знаю… По-моему, слишком все просто. Это и настораживает.

В тот момент, когда Михальский с Гольцовым изучали документы Белугина, в разных концах Москвы произошли два вроде бы ничем не связанных между собой события.

В высотном доме на Рязанском проспекте из окна выпал человек.

Его полет видели двое бродяг, гревшихся на трубах теплотрассы, стайка подростков, бежавшая из школы, и старушка из дома напротив, подглядывавшая с биноклем в чужие окна. Человек кричал до тех пор, пока не ударился головой о карниз. Последние метры он пролетел в полной тишине и глухо бухнулся на заледеневший асфальт. Лужица крови медленно расползлась вокруг головы по серому льду.

Женщина, вышедшая в тот момент из подъезда, дико закричала. Позади нее громко хлопнула дверь.

В национальное бюро Интерпола в тот же вечер пришел запрос из Германии. Таких документов каждый день приходит десятки. Этот ничем не выделялся на фоне других. Тем не менее он имел отношение и к выпавшему из окна человеку, и к убийству Белугина.

ЗАПРОС О ПРОВЕДЕНИИ ПРОВЕРОК

по преступлению террористического характера, имеющему международную значимость

Начальнику НЦБ Интерпола

Срочность: обычная

В ходе расследования получены официальные данные, что международная террористическая организация «Львы джихада» готовила теракт против военнослужащих бундесвера, готовящихся к вылету в Афганистан для участия в миротворческих операциях на территории этой страны.

В ходе оперативно-розыскных мероприятий криминальная полиция Германии задержала в Рейне граждан Иордании Абдул Вахида 1974 года рождения и Намоза Хакима 1976 года рождения, предположительно являющихся представителями международной террористической организации «Львы джихада».

При себе они имели списки на арабском языке и адреса военнослужащих, проходивших подготовку в 15-м учебном центре бундесвера перед командировкой в Афганистан. Криминальная полиция Германии располагает сведениями, что Вахид и Хаким планировали расстрелять военнослужащих, собиравшихся отметить в баре окончание подготовки.

У задержанных изъято 2 пистолета российского производства марки ГШ-188 (серийные номера сбиты), 100 патронов к ним. В настоящее время Вахид и Хаким содержатся в федеральной тюрьме Рейна.

Криминальная полиция Германии проверяет каналы, по которым пистолеты ГШ-188 могли попасть к подозреваемым.

В связи с вышеизложенным прошу вас:

1. Запросить всю информацию о похищенных или исчезнувших пистолетах ГШ-188.

2. Поставить все пропавшие пистолеты на учет в «Систему отслеживания оружия и взрывчатых веществ» (IWETS) Генерального секретариата Интерпола.

3. Установить возможные каналы переправы пистолетов ГШ-188 за рубеж.

Заместитель начальника НБ Интерпола Германии

О. Бремер

— Возьми почитай. — Генерал Полонский передал Гольцову запрос. — Что скажешь?

Гольцов бегло пробежал глазами текст, сначала проглотив информацию целиком. Потом разделил ее на части и уже вник более основательно, в деталях.

— Дело серьезное, — ответил он.

Пистолеты ГШ-188 были идеальным оружием для террористов, хотя изначально предназначались для российских силовых структур. Гольцов знал офицеров спецназа в Чечне, испытывавших эти «игрушки» в деле.

— Хорошая вещь, — объяснял тогда бородатый, как Дед Мороз, гэрэушник с медвежьей фигурой. — В обойме восемнадцать патронов. С пятнадцати метров пробивает бронежилет.

Офицер достал пистолет из кобуры и повертел в руках.

— Предохранитель на спусковом крючке, — продолжал он, двигая пальцем спусковой крючок вправо-влево. — Удобно. В ближнем бою все решают доли секунды. Но пистолет нельзя постоянно носить со снятым предохранителем. На ПМ предохранитель сбоку, пока его снимешь, тебя могут десять раз убить. А тут достал и сразу — бах, бах.

Он несколько раз дернул рукой, имитируя отдачу пистолета.

— Хотя отдачи никакой нет, — произнес офицер. — Песня, а не пистолет. Потрогай, изготовлен из термопластика. Зимой можно стрелять без перчаток.

— Наверное, и металлодетекторы в аэропорту не почувствуют? — спросил Гольцов.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил спецназовец. — Но если встречу конструктора, обязательно бутылку ему поставлю.

По идее, пистолеты должны были заменить дедушку ПМ в кобурах армейских, фээсбэшных, эмвэдэшных и прочих российских офицеров. Соответствующее решение давно было принято. Но денег, как водится, не было. А у террористов — были.

— Займись этим, — приказал Полонский.

Что такое «займись» и что из этого выйдет, Гольцов хорошо себе представлял. Он разошлет запросы в МВД, ФСБ, СВР. Оттуда бумажки разойдутся по исполнителям, занятым подготовкой к встрече Нового года. Поэтому те постараются как можно быстрее отфутболить документы.

Осколки немецкого запроса долетят до военной прокуратуры, мелких оперов в системе МВД и ФСБ где-нибудь на земле. Те в свою очередь настрочат какие-нибудь отписки. Возвращаясь обратно, запрос, как снежный ком, обрастет бумагой. Да что толку? Суть ответа в переводе с бюрократического языка будет примерно следующей: «Ничего не видели, ничего не знаем». В лучшем случае некий перспективный начальник отдела возьмет информацию на карандаш, рассчитывая выслужиться. Но и тут все может оказаться впустую.

Учитывая праздники, ответ вернется где-нибудь в конце февраля. «Это система, ничего не поделаешь», — подумал Гольцов, убирая документ в свою папку.

— Кстати, что у тебя по делу Белугина? — спросил Полонский, закуривая сигарету. — Помощь нужна?

— Спасибо, нет.

— Накопали что-нибудь?

— Пока ничего конкретного.

Гольцов решил, что еще рано рассказывать шефу про Ермакова. Доказательств против него почти не было.

Но у Гольцова с Михальским имелся план. В ближайшее время они рассчитывали вывести контр-адмирала на чистую воду.

Глава 7

По заметенной дорожке к храму из красного кирпича прошел человек в кашемировом пальто. Свежий снег хрустел под ногами. Мужчина подошел к черной железной двери и дернул ее. Дверь не поддалась. Он немного потоптался и пошел в обход храма.

Рядом с дверью стоял деревянный вагончик с большими окнами. На картонке за стеклом было написано: «Церковная лавка». Но на двери вагончика висел замок.

«Видимо, у Бога не приемный час», — усмехнулся про себя мужчина, стряхивая с воротника редкие снежинки.

Его волосы и сросшиеся на переносице брови были слегка присыпаны снегом, как белой пудрой. Когда снежинки на теплом лице превращались в капельки воды, он чувствовал легкое покалывание.

Даже если не знаешь, что это контр-адмирал Анатолий Ермаков, по выправке и гордой осанке можно догадаться, что он офицер в довольно высоком звании.

На заднем дворе храма Ермаков увидел мужчину в телогрейке и старушку в пуховом платке, убиравших снег. Из трубы небольшой пристройки валил дым. Рядом лежала куча угля. «Как в хорошей гарнизонной кочегарке», — с теплом подумал он, вспоминал свою армейскую юность.

— Храм не работает? — спросил адмирал в штатском у людей.

— Почему? Работает, — ответила старушка, прислоняя к забору деревянную лопату. — Пойдемте, я открою.

Храм стоял на западной окраине подмосковного городка Пушкино. Через дорогу от него, за строем тополей с оголенными ветками, проносились электрички и дальние поезда, поднимавшие маленькие снежные смерчи.

Ермаков вместе со старушкой закончил круг вокруг храма. Она достала из бокового кармана жилетки-дубленки связку ключей и направилась к вагончику.

— Зачем? — спросил Ермаков.

— Свечки вам продать. Сколько?

— Одну. Самую дорогую. Вот эту, медовую.

За покосившимся забором храма расположился частный сектор. Над старенькими деревянными хибарами и добротными кирпичными домами, жавшимися друг к другу, поднимался дымок.

Черная дверь храма скрипнула, когда дряблая рука старушки открыла замок и дернула за ручку.

В храме Ермакова охватило благоговение. Он поднял голову и посмотрел на высокие расписанные своды. «Спасибо, Господи, что даешь мне силы», — подумал адмирал, ощущая, как теплая волна разливается от груди по всему телу.

— Куда лучше поставить? — обернувшись, спросил он у старушки.

— Вам за здравие или за упокой?

— За здравие.

Он никогда не ставил за упокой.

— За удачу в делах, — добавил Ермаков, поднося к лицу свечку. Приятный медовый запах щекотал нос.

— Вот Николай-угодник. — Старушка показала на серебристую подставку перед иконой.

Ермаков зажег фитиль. Поставил свечку. Перекрестился быстро и мелко, будто боялся, что кто-нибудь заметит. Затем расправил плечи и долго смотрел в мудрые и усталые глаза Николая-угодника.

«Помоги мне все довести до конца, — мысленно разговаривал со святым Ермаков. — Не для себя прошу, для страны. Великое дело мы задумали. Трудное и опасное. Поэтому очень важна твоя поддержка. Если все получится, я займу более серьезное положение. И принесу больше пользы России. Поверь, материальная сторона для меня не главное. Не ради благ я стремлюсь вверх. Не ради них все затеял. Но благодаря финансовому положению я получу больше возможностей… Что-то я не туда зашел». Последней фразой Ермаков напомнил себе, что на небесах тоже не любят многословия.

«Да, чуть не забыл, надо же и поблагодарить, — вспомнил Ермаков. — Спасибо тебе, что помог достичь мне всего, что я достиг. Я верю, ты существуешь. И ты — на моей стороне. Еще раз спасибо».

На самом деле он не очень верил в Бога. Вернее, верил совсем не так, как православный христианин. Анатолий Ермаков считал, что Библию писали люди, пусть даже (что маловероятно) и со слов Господа, это, как подсказывал адмиралу опыт, всегда чревато путаницей. Или выдумками. Но Ермаков верил: что-то такое там, на небе, все-таки есть. И это «что-то» имеет отношение к храму. Потому Ермаков порой и заглядывал в церковь.

У сторожки возле храмового подворья стояла темно-синяя «БМВ». Когда Ермаков вышел из ворот, он открыл дверь машины. Впереди сидела молодая девушка в дорогой шубке, накинутой поверх вечернего платья.

— Ты так до-олго, — кокетливо протянула она, когда Ермаков сел на место водителя.

— Надо было о многом поговорить. — Ермаков попросил спутницу остаться в машине, потому что считал: общение с Богом — дело очень личное. И негоже, когда за этим наблюдает другой, пусть даже близкий человек.

— Мне никто не звонил? — спросил Ермаков.

— Мобильник разрывался. И радиотелефон звонил.

— Ничего не поделаешь: я всем нужен, — не без гордости произнес он.

Девушку звали Лена. Недавно ей исполнилось девятнадцать лет. Ее изумрудные глаза крепко зацепили Ермакова, как рыболовный крючок, который теперь можно вырвать только с мясом. Душа будет смертельно искалечена.

Они познакомились в универмаге «Можайский», куда Ермаков случайно заехал по дороге домой, чтобы купить сигарет, а заодно и что-нибудь к чаю.

Лена стояла в центре сверкающего зала в идиотском, по мнению Ермакова, кокошнике. Тумбочка, разрисованная, как большой молочный пакет, была заставлена пакетами с молоком. Две палки по краям и натянутая между ними лента походили на большую рамку, в которой стояла красавица. На ленте было написано: «Милая Мила. Молочные продукты».

— Если вы купите пакет молока, получите эту замечательную детскую кружку.

Кружка на самом деле была так себе: красная, пластмассовая, с дурацкой коровьей мордой. А вот девушка очень даже ничего. Пышная грива каштановых волос доставала до пояса. Тонкие пальцы с длинными закругленными ногтями держали флажки, наподобие тех, что раньше давали октябрятам на демонстрациях. В ее облике было что-то трогательное, наивное и беззащитное, поэтому Ермаков задержался возле нее. Хотя ни молоко, ни кружка ему не были нужны.

— Молоко у вас хорошее? — улыбаясь, спросил Ермаков.

— Отличное, — бодро ответила девушка. — И очень полезное.

— А вы и есть та самая милая Мила?

— Нет. — Девушка улыбнулась. — Меня Лена зовут.

— Надо же, мое самое любимое имя!

— Тогда возьмите несколько пакетов молока. И у вас будут такие кружки на всю семью.

— Я бы вас с удовольствием забрал. Но вижу, что нельзя. Тогда дайте пять пакетов молока. — Ермаков явно хотел сделать девушке приятное. — А вы каждый день здесь стоите?

— Нет. По вторникам, четвергам и пятницам, вечером. В субботу до обеда. Приходите ко мне за молоком.

Ермаков зачастил в «Можайский». Как потом он узнал, Лена училась в МГУ. Жила в подмосковном Одинцове. А в промоушн-компании она подрабатывала, уговаривая людей купить товар и раздавая дурацкие кружки.

Ему пришлось завалить свой рабочий кабинет кружками (не везти же их домой). Опоить сослуживцев молоком. И достать почти всех генералов и полковников в управлении коровьими мордами, прежде чем Лена согласилась на свидание.

Он возил ее по самым дорогим ресторанам и трепетал, как юнец, боясь прикоснуться.

Дома контр-адмирал Ермаков стал совсем редким гостем. Приходил (и то не всегда) лишь для того, чтобы переночевать. С женой разговаривал только по необходимости.

Однажды он предложил как бы невзначай:

— Может, поедем ко мне домой? — Внутри у него все сжалось от напряжения.

— Нет, дядя Толя, — чуть смутившись, произнесла она. — Я не могу. Мне неудобно вам признаться…

Его оглушило. Мышцы бессильно обмякли, и холодный ужас парализовал тело. Ермаков почувствовал, что ему сейчас зачитают смертный приговор.

— То есть? — растерянно произнес он.

Лена подалась вперед и прошептала ему на ухо:

— У меня нет хорошего белья. Вы понимаете?

Огромная гора, давившая на плечи, исчезла. И вот уже Ермаков почувствовал себя стоящим на самой высокой вершине. Раскинув руки, он улыбался, подставляя лицо свежему ветру. Вслед за радостью пришло умиление. Он рассмеялся. Лена покраснела и толкнула дверь автомобиля. Анатолий удержал ее.

— Милая, — его голос звучал покровительственно, — сейчас мы поедем в магазин. И купим тебе маленькие подарки. Конечно, я должен был сделать это раньше. Я люблю тебя.

В эти дни он был абсолютно счастливым человеком. Он любил как никогда раньше: больше власти и больше жизни.

«Если Бог действительно есть, то Лена — его подарок, — думал Ермаков, выкуривая в постели очередную сигарету. — Или испытание: в моем возрасте и на моей должности нельзя так любить. Нет, все-таки подарок. Лена может быть только подарком». Впервые в жизни Анатолий был готов отдать все на свете ради другого человека.

…Трель мобильного телефона оторвала Анатолия от приятных воспоминаний.

— С вами хотел связаться генерал Полуяхтов, — сообщил порученец Ермакова.

— Хорошо, я перезвоню ему.

— Давай заедем к тебе. — Лена вложила в голос все свое очарование. От этого у Анатолия внезапно пересохло в горле.

— Нет, нам пора возвращаться в Москву.

— У-у, я так не играю, — она обиженно надула губы.

У него в такие минуты душа переворачивалась. Рядом с Леной Ермаков становился восковым. Даже короткое «нет», которым он на работе отстреливал, как снайпер, не в меру инициативных подчиненных, при Лене застревало в горле. Приходилось выдавливать и выманивать его всеми силами души.

— Любимая, пойми, я сейчас не могу. Но послезавтра будет целый день, обещаю, — говорил Ермаков, словно оправдываясь и извиняясь.

В Пушкине у Ермакова была дача. Не в этом бедняцком районе, где стояла церковь. А чуть подальше, ближе к запретной зоне Клязьминского водохранилища. И забор был у него посолидней, и двор попросторней, и домик такой, что не стыдно гостей привести.

Лена называла дачу дворцом. Но это по молодости, скромно считал Анатолий: не видела она настоящих дворцов. А у него обычный особнячок средней руки.

Всю дорогу до Москвы Лена сидела насупившись, демонстрируя обиду. Она просто хотела немного помучить любовника, чтобы не расслаблялся. Для него же это было равносильно пытке раскаленным железом. «Не надо было заезжать в церковь, — думал Ермаков. — Как вышли из дома, сразу ехать в Москву».

Говорят, что хорошая жена — это крепкий тыл. Тогда хорошая любовница — прорыв фронта по всей линии. Войска разбиты, нет сил, способных держать оборону. И не убежать, не спрятаться даже в тылу. Лена была для Ермакова именно таким прорывом.

«Старый осел, чего я поперся в эту церковь, — ругал себя Анатолий. — Потом бы заехал. Она, пока ждала, расстроилась. Стоп! Что-то ты, товарищ контр-адмирал, раскис. Помни: чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей. Пушкин! Читай классику. Там все сказано. Зачем обращаешь внимание на всякие женские капризы? Она через минуту успокоится, а ты переживаешь. Вот-вот в аварию попадешь. Черт, смотри за дорогой, Ромео. А этот козел на «Оке» куда лезет? Нет, зря я все-таки в церковь поехал».

Он подвез Лену до университета, договорились о следующей встрече. Девушка как ни в чем не бывало чмокнула Анатолия в щеку и убежала искать какую-то подругу. Он проводил ее взглядом, полным обожания.

— Анатолий Борисович, разрешите? Пришло оперативное дело на Кузнеца и Сторожа, — в кабинет Ермакова вошел невысокий блондин в зеленом костюме и черной водолазке.

— Садись, Костя, — сказал Ермаков. — Чего интересного накопали «театралы»?

«Театралами» они между собой звали сотрудников территориальных управлений.

— Сторож вышел на полковника Вощевоза Александра Игоревича, осужденного в девяносто пятом году по статье…

— Я знаю про Вощевоза, — прервал подчиненного адмирал.

Анатолий помнил полковника-альбиноса. И даже по-своему неплохо относился к нему.

— Вчера Вощевоз выпал из окна собственной квартиры, — сообщил Костя.

— Печально. К чему пришло следствие?

— Несчастный случай. Вощевоз был дома один. Решил сбить лед с дециметровой антенны за окном. Высунулся и, видимо, не рассчитал. При падении ударился головой о карниз. Шансов выжить не было.

— Очень жаль, — произнес адмирал.

Костя носил чин подполковника и числился начальником отдела, но, по сути, возглавлял спецгруппу, подчиненную лично Ермакову. Даже начальник управления порой не знал о том, чем занимались люди Кости.

— От судьбы не уйдешь. — Костя равнодушно пожал плечами. — Видно, пробил час Вощевоза.

У подполковника было два таланта: он умел понимать Ермакова с полуслова и гениально вел бумажную работу. Он не просто оформлял все документы своевременно, но умел создавать из бумаг колдовской туман, который мог или засадить ненужного человека в тюрьму, или обложить, как волка, офицера, занимавшего любой пост, или, наоборот, создать защитную стену вокруг своей команды. И многое, многое другое. В этом деле Костя был не просто зубр — академик бюрократических наук.

— Какие есть мысли, предложения по поводу Кузнеца и Сторожа? — спросил Ермаков.

— Надо намекнуть соседям из УБЭПа и налоговой полиции. Пусть пробьют по своим каналам фирму «Кондор».

— Хорошо, займись. Но это второстепенное направление.

Шеф и подчиненный прекрасно поняли друг друга. Костя предложил достать фирму Михальского проверками и придирками. Шеф дал понять, что не надо прессовать «Кондор» основательно. Во Всяком случае — пока. Слегка попортить кровь — это можно.

— Они горят желанием освободить своих друзей из-под стражи, — произнес Костя. — Но рано или поздно они поймут, что законных способов не найти. Не исключено, что тогда попытаются организовать побег. Особенно если что-то их подтолкнет.

— Подумай, — ответил Ермаков. — Но Кузнец и Сторож люди опытные. Я даже не представляю, что их сможет толкнуть на безрассудство. Пока просто веди за ними наблюдение.

«А ведь мысль хорошая», — подумал адмирал. Арест с поличным двух бывших десантников мог придать суду по делу Белугина новое звучание. А то в последнее время пресса стала терять интерес к процессу.

Шум, который бы поднялся после ареста Гольцова и Михальского, сыграл бы на руку спецслужбам: общественности напомнили бы, что они не просто раскрыли громкое преступление, но не смыкают глаз, чтобы довести дело до логического конца. А всем сомневающимся еще раз подтвердили бы вину десантников.

Когда Костя вышел, Ермаков взял со стола дайджест прессы, подготовленный аналитическим отделом: толстую стопку ксерокопий статей сегодняшних газет. Бегло пролистал, ища статьи о Вощевозе. Аналитики, видимо, не придали этому факту значения и привели лишь небольшую заметку из «Предпринимателя». В ней туманно намекали о работе погибшего на рынке и возможную связь с преступными группировками, но не оспаривали версию следствия.

Несколько заметок были посвящены процессу по делу Белугина. Авторы скучно и скупо перечисляли, кого допросили и какую жалобу подали.

«Надо вдохнуть в это дело свежую струю», — подумал Ермаков, думая о Гольцове и Михальском.

О них он узнал из сообщения территориального отдела. Оно пришло сначала в управление, оттуда его спустили начальникам рангом пониже для ознакомления.

Как появлялась подобная информация, Анатолий прекрасно знал. Какой-нибудь опер, заметив в суде двух мужчин с военной выправкой, навел справки. А может, и не заметил, просто заскочил поболтать к знакомому следователю. Тот и обмолвился: вот, дескать, заходил некто Гольцов, делом Белугина интересовался. А чего им интересоваться? Все давно раскрыто.

Информация — хлеб спецслужб. Поэтому даже самую мелкую фразу, брошенное невзначай слово аккуратно подбирают с земли. Колосок к колоску, зернышко к зернышку. Ничем не разбрасываются. Это вам не колхоз.

Поэтому опер, прослышав про Гольцова с Михальским, быстренько настрочил справку. Затем завел оперативное дело. А что, хорошо! Минимум усилий, зато можно красиво подать, процесс ведь по громкому делу.

С другой стороны, Ермаков понимал, что серьезно разрабатывать Гольцова с Михальским «театралы» не собирались. Иначе не стали бы делиться информацией. Зачем отдавать другим дело, где можно и самим заработать баллы.

«Халтурная работа, — ворчал адмирал, листая документы. — Всегда знал, что «театралы» бездельники. Только и могут, что щеки раздувать».

Он вспомнил 1994 год. Дикое, безбашенное время.

Апрель, 1994 год.

Возле белого, как огромный кирпич, здания газетно-журнального комплекса на Красной Пресне припарковалась белая «шестерка». Из нее вышел Ермаков. В тот момент он походил на бандита: кожаная куртка, короткая стрижка.

На вахте Анатолий махнул корочкой постовому милиционеру и прошел. В руке он держал черный кейс.

— Здорово, Дима, — поздоровался он, входя в кабинет Белугина.

— Привет, Толя.

Дима даже не подозревал, что веселый и общительный сотрудник ФСК был капитаном первого ранга (по сухопутному — полковником), начальником отдела. Выглядел Ермаков ровесником Димы, общался накоротке, приносил ценную информацию. Но о себе особо не распространялся.

«Наверное, капитан», — думал о нем Белугин. Но если бы и узнал правду, то не особо бы удивился. Ему поставляли информацию с десяток полковников и даже несколько генералов.

— Читал твою статью, очень интересно, — произнес Толя, открывая «дипломат». — Молодец, такую тему накопал.

— Стараюсь. — Дима улыбнулся.

— Я тоже тебе кое-что подкину. С тебя, как говорится, пузырь.

— Может, лучше деньгами?

— Обижаешь, Дима. С деньгами у меня все в порядке.

— Я серьезно, Толя. У нас есть специальный фонд, я же тебе говорил.

— Забудь. Деньги — это взятка. А пузырь — простая человеческая благодарность. Я разве похож на взяточника? Мне ведь для счастья много не надо: теплое слово, ласковый взгляд, запотевший пузырь.

Ермаков заговорщически подмигнул.

В зависимости от мизансцены Ермаков мог принять облик задумчивого интеллектуала, серьезного бизнесмена, бесшабашного весельчака и еще черт знает кого. Он умел быть разным. Каким же он был на самом деле, наверное, и сам не догадывался. Или позабыл.

— Посмотри эти документы. Конфетки, а не документы. — В роли весельчака, своего парня Анатолий смотрелся абсолютно естественно. — Подготовил специально для тебя.

В руках Ермакова появились плохие копии, сделанные на ротаторе, дальнем предке ксерокса.

— Это по твоей любимой Западной группе войск. Ты слышал, рэкетиры в Польше установили пошлины для российских военных, перегоняющих автомобили? Двести марок с прапорщика, четыреста с офицера. — Ермаков рассмеялся как человек, привыкший цинично смотреть на жизнь и не утративший при этом здоровое чувство юмора.

— А с генералов сколько берут?

— У этих льготный проезд. На самолетах. Когда большие боссы Южной группы войск перебирались из Венгрии в Германию, впереди летели перегруженные самолеты с их личным имуществом. Летчики смеялись: «Шишки взяли с собой только самое необходимое». Там такие махинации были, что замазать уже ничего не получалось. Так крайним сделали зама командующего шестнадцатой воздушной армией. Его посадили. Но как был бардак, так и остался.

— Еще кого-нибудь посадить слабо?

— Пустая затея. Против человеческого фактора не попрешь. Какая комиссия устоит перед дойчмарками, а тем более дойчженщинами? Генерал Лущенко, возглавлявший комиссию тыла, инспектировавшую ЗГВ, привез сифилис от подаренной девушки. Кого там посадят?

Незнающий человек, каким в принципе был и Дима, глядя на Ермакова, думал: «Вот кто по-настоящему болеет за дело. Не устал, не разочаровался из-за бардака, царящего вокруг. И смех его — всего лишь защитный механизм».

— Но это лирика, — продолжал Ермаков. — Вот отчеты Главного управления бюджета и финансирования Минобороны. Цитирую: менее пятнадцати процентов, полученных от реализации имущества ЗГВ, направлено на решение социальных проблем военнослужащих, строительство и приобретение жилья и так далее. Куда остальное? Пожалуйста, вот контракт. Закуплено огромное количество карбида кальция. На хрена он нужен? Резонный вопрос. Отвечаю: чем выше сумма контракта, тем больше чаевых остается в карманах. Сечешь? Если просто перевести деньги на родину, они сгинут в бюджете. Так лучше купить что-нибудь и нагреться на процентах. А что покупать — неважно, хоть собачье дерьмо на удобрения.

Кроме них, в кабинете никого не было. Белугин сидел за столом и сосредоточенно рассматривал документы. Ермаков стоял над ним и увлеченно размахивал руками.

— Мне нужно что-нибудь на Ткачева, — заявил Дима.

— Будет, Дима, будет. Попомни мое слово. Скоро я принесу тебе настоящую бомбу. Она рванет так, что мало не покажется. Это будет настоящая сенсация. Дай только срок. Я собираю сейчас нужную информацию.

— Дорога ложка к обеду. Если твоя бомба рванет раньше в другой газете, мне будет конец.

— Почему?

— Шеф и так мной недоволен. Вчера меня оштрафовали.

— За что?

— В «Городских новостях» появился материал о приватизации Военторга. А я дал только сегодня.

— Я могу узнать, кто за этим стоит. Мы сделаем эти «Городские новости» как пацанов. Убьем таким эксклюзивом, какой им и не снился.

— Ловлю на слове. — Дима улыбнулся.

— Я, кажется, знаю, чем ты можешь меня отблагодарить. Вадим Андреев твой начальник?

— Да.

— Пойдем возьмем у него автограф. Я как раз его книгу с собой прихватил — «Ангольский дневник».

Из «Столичной молодежи» Ермаков поехал на Пречистенку. По узким центральным московским улочкам, забитым медленно плетущимися автомобилями, пробился к песочно-желтому особняку.

Когда-то в этом доме шумели балы. Красавицы в пышных нарядах кокетливо улыбались блестящим офицерам. Говорят, сюда захаживал даже Пушкин, когда проездом бывал в провинциальной Москве. Потом хозяева дома князья Всеволжские прокутили состояние. И особняк пришлось продавать.

С тех пор в нем обосновались военные, которые теперь приезжали в особняк не по вечерам, бодрые и веселые, а по утрам. Хмурые, недовольные жизнью. Сначала это были царские служаки, потом советские. После них — российские.

Это здание не было так раскручено, как Лубянка. Поэтому прохожие если и обращали на него внимание, то только как на памятник старины. Между тем в этом доме находилось Управление по Центральному военному округу.

Здесь явно не любили славы. И обходились без вывесок. На особняке висела только памятная доска: в 1917 году восставшие народные массы выбили отсюда отстреливавшихся юнкеров.

Ермаков припарковал машину аккурат под доской. Рядом он заметил знакомую черную «Волгу» с номерами администрации президента. «Значит, генерал Полуяхтов здесь», — отметил Анатолий.

Дежурный по управлению, увидев поднимавшегося по лестнице Анатолия, сказал:

— Шеф просил заглянуть.

— Что ему надо?

— Не знаю. — Дежурный развел руками. — Там Полуяхтов.

В коридоре, возле кабинета начальства, лежала красная ковровая дорожка. Остальные этажи обходились без нее.

— Вызывали? — спросил Анатолий в приемной у порученца.

— Да. Проходите, Анатолий Борисович.

Кабинет начальника управления был историческим. В сталинские годы, когда в здании располагался штаб военного округа, его по очереди занимали Жуков, Буденный, Ворошилов. Отметился здесь даже Вася Сталин в бытность свою командующим Московским округом ВВС.

Полуяхтов и начальник управления генерал Брайчук сидели в комнате отдыха. На журнальном столе перед ними стояла початая бутылка коньяка, две рюмки. Нарезанный ломтиками лимон истекал кислым соком на тарелке.

— Привет, Анатолий, как съездил?

— Нормально.

Ермаков подружился с Брайчуком на курсах в Новосибирске. Анатолий попал туда после Ленинградского военно-морского училища и трех лет службы на флоте.

Брайчук окончил Благовещенское танковое училище. В особый отдел попал через год после выпуска, что для военной контрразведки не срок. Служба в КГБ у него пошла в гору, благодаря личным талантам и удачной женитьбе. Тесть, крупный партийный босс, проталкивал зятя-особиста где только мог.

В начале девяностых Брайчук стал начальником Управления по Центральному военному округу. И взял к себе Ермакова, служившего в Ленинграде.

Анатолий поздоровался с Полуяхтовым, сел рядом.

— Бери рюмку, — сказал Брайчук.

— Уже ничего не вернуть, — произнес Полуяхтов, продолжая разговор. — Это мы с тобой переживаем. А многие даже рады. Во всем КГБ было около двухсот генералов. Недавно я видел новую штатную книгу Федеральной пограничной службы. Там триста генералов!

Ермаков понял, что речь шла о развале КГБ.

— Понятно, что порядка не будет, — закончил Полуяхтов. — Все думают, только как урвать.

— Куда мы катимся, — вздохнул Брайчук. — У меня денег нет, чтобы агентам платить. Какая, на хрен, оперативная работа! У тебя-то как с финансированием?

— Нормально. А как же еще, Корс каждый день пьет с туловищем.

Корсом за глаза звали главу службы безопасности президента. Туловищем — того, кого он охранял.

— Подкинул бы деньжат. Или намекнул куда следует.

— Подкинуть не могу, я такие дела не решаю. Намекнуть могу. Только толку не будет. Деньги в любом случае уйдут на Лубянку, а достанется ли что-нибудь тебе — большой вопрос. Знаешь принцип: не верь, не бойся, не проси? Пришло время жить по этим правилам. Учись сам зарабатывать деньги.

Полуяхтов спокойно говорил в присутствии Анатолия, потому что знал его. Этот начальник отдела имел в управлении больший вес, чем иные замы Брайчука.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — задумчиво произнес Брайчук.

— А ты ничего не говори, — ответил Полуяхтов. — Меня подробности не интересуют. Но если что, я прикрою.

Оба генерала уже раскраснелись от выпивки. Анатолий сидел в сторонке и скромно молчал.

— Давай еще по одной, и я поеду, — сказал Полуяхтов. — Дела.

— Что скажешь? — произнес Брайчук, когда генерал из президентской службы безопасности ушел.

— Доля правды в его словах есть.

— Он из «театралов», а им верить нельзя. Они любят чужими руками жар загребать.

— Насколько я слышал, он не чистый «театрал», а из пэгэушников.[1]

— Это еще хуже, — ответил Брайчук.

— Но подумать над его словами стоит. Иначе все источники разбегутся. Кто будет задаром пахать? А когда мы последний раз получали новые оперативные машины? А бензин для них? Если так и будем сидеть, скоро в нас плевать начнут.

— Хорошо. Поговори с кадровиками, найди пять-шесть свободных должностей. Поставь на них своих людей, на которых можно положиться.

— Сделаю.

— Это будет твоя команда. Раскинь мозгами, как бы нам пополнить фонды. Операцию назовем, скажем, хм…

— «Мытарь»?

— Хрен с тобой, пусть будет «Мытарь».

Ермаков быстро нашел верных людей. Старшим команды назначил Костю, в ту пору еще капитана. Ребята собрались как на подбор, быстрые, сообразительные. Уже через несколько недель в рамках совершенно секретной операции «Мытарь» начали несколько проектов, все подробности которых знал только Ермаков.

Чтобы не тревожить начальника, Ермаков не посвящал его в детали. Брайчук и не требовал. Средства стали поступать регулярно. Сначала тоненькой струйкой. Затем ручейком. И, наконец, потоком.

Большая часть доходов шла на оперативные нужды. Брайчук, Ермаков и исполнители себя, конечно, не забывали. Но и не наглели, памятуя о том, что жадность губит.

Однажды Ермакову позвонил Полуяхтов и пригласил на шашлыки в Мещерино. Эти дивные места раньше были вотчиной КГБ. Здесь в березовых рощах готовили диверсантов. А разведчики, вернувшиеся из-за кордона, проходили тут релаксацию. Дымились шашлыки, булькала водка, а отпускники плаща и кинжала гуляли вдоль тихих берегов реки и грустили о своем.

Нынче угодья поделили между собой пограничники, разведчики, особисты и прочие наследники КГБ.

У Полуяхтова здесь была служебная дача. И он любил встречать дорогих гостей на природе.

— Что-то ты зачастил в «Столичную молодежь», — произнес генерал, снимая с шампура кусок мяса, истекающий жиром.

«Знает», — отметил Ермаков без особого удивления.

— Сливаешь информацию? — Полуяхтов отложил шампур. — Правильно делаешь.

— Достало меня все! — невольно вырвалось у Анатолия.

Полуяхтов хитро посмотрел на собеседника. Его глубоко посаженные глаза прищурились, отчего кожа на висках сморщилась.

— Почему? — вкрадчиво спросил он. Так учителя задают наводящие вопросы.

— Что за время такое? Ничего нельзя сделать! — От искреннего возмущения у Анатолия колотилось сердце. — Собрал наш опер материал на начальника тыла дивизии. Принес дело, а мы ему ход дать не можем. Прокуратура говорит: молодцы, ребята, что накопали. А теперь положите в сейф и забудьте. Генерала посадить не можем. Да что там генерала! Полковника из школы поваров третий год разрабатываем. У молодых солдат тушенку ворует. Материала — во! — Ермаков провел ребром ладони по горлу. — Ничего сделать не можем. Связали по рукам и ногам.

— Это временное, Анатолий, — ответил генерал, приподнимая бокал с вином. Его голос звучал спокойно и рассудительно. В спортивном костюме «Адидас» (в настоящем, а не в подделке) он походил скорее на хорошего тренера.

— Хотелось бы верить, — вздохнул Ермаков и разом опрокинул очередную рюмку с джином «Гордон драй».

Над стоявшим рядом мангалом поднимался дымок. Ермаков сидел, откинувшись на резную спинку лавочки. В голове шумело, джин впитывался в кровь и отправлялся в путешествие по всему телу.

— До чего мы дошли, Иннокентий Трифонович… — У Анатолия вдруг обострились все чувства. Глаза словно впервые увидели, как сочно зеленеют листья и трава, какая невинная белизна у берез. Природа окружила их столик, нависла над головами и зашумела листвой. Мимо с деловым жужжанием проносились шмели. Комарики, как маленькие разбойники, прятались в листве и ждали своего часа.

Сейчас все то, чем он занимался в пропахшей гарью, бестолково шумящей Москве, казалось мышиной возней.

— Какой ерундой мы занимаемся! — вырвалось у Анатолия.

— А именно? — Полуяхтов внимательно посмотрел на собеседника.

Только сейчас Анатолий заметил, что у генерала полукруглые глаза. Нижние веки были прямыми, верхние нависали, словно своды, над серыми глазами. Во взгляде его сквозила восточная мудрость. «Не мелочная европейская, а неторопливая восточная, — подумал Ермаков. — На Востоке время меряют веками и тысячелетиями. И понимают: наступит час — и все то, чем мы живем, к чему стремимся сейчас, завтра превратится в навоз для этих берез. И сами мы станем навозом. И, видит Бог, это еще не самое худшее предназначение».

Взгляд из-под сводов век мог понять все: и про сочную зелень, и про мышиную возню, и даже про навоз. Но Анатолий почувствовал, что еще слишком рано. Может быть, после следующей рюмки.

— Я хотел сказать: до чего мы дошли! — Ермаков положил руку на лакированную спинку лавочки. — Ходим на поклон к журналистам. Не можем реализовать информацию, относим ее в газеты. Те пропечатывают, а нам же еще и по шапке дают: куда смотрите, у вас бардак творится! Приходит бумага из прокуратуры: проверить. Мы расписываем все как на духу. Да хрен там! Дело тихо закрывают. А мы опять к журналистам. Да мне на этих писак уже смотреть тошно.

— Терпи, Анатолий. — Полуяхтов мягко улыбнулся, как добрый профессор, подбадривающий студента, путающегося на экзамене в деталях.

— Какой смысл? Мы что, филиал «Столичной молодежи»? Мы государство должны защищать, а не помогать всяким газеткам тираж поднимать.

— То, чем ты занимаешься, называется пиар. Паблик рилейшнз. Создание общественного мнения. Его нельзя недооценивать, это мощное оружие.

— Кому, на фиг, нужно общественное мнение? Это раньше: написали в «Правде» передовицу, а на следующий день тех, кого она припечатала, ставили к стенке. Это я понимаю. Это был настоящий пиар! А сегодня можно сто раз написать, что человек вор, — и ему хоть бы что. — Анатолий снял летний пиджак из натурального шелка и бросил на лавочку. — Заметьте, Иннокентий Трифонович, это говорю я, капитан первого ранга военной контрразведки, человек, у которого власти должно быть немерено. А я, вместо того чтобы отправить преступника в тюрьму, унижаюсь перед пацанами из газет, чтобы они грязью этого мудака полили. С него же как с гуся вода!

Щеки Ермакова пылали праведным гневом. Злая чайка на переносице играла крыльями, собирая суровые морщины на лбу. Полуяхтов подлил собеседнику джина.

— Времена изменились, Анатолий. Надо учиться работать в новых условиях. Раньше газеты были на содержании КПСС. Теперь им дали вольницу, они вправе выбирать, под кого ложиться. Надо это использовать.

— Зачем?

— Многие толстозадые из Кремля тоже не понимают. — Генерал пригубил вино. — А зря. Репутация — великая сила. Сегодня ты на коне и тебе плевать, что народ тебя не любит. Кто такой народ? Быдло! Но завтра… Все может измениться. И те, кто накануне «чего изволите», тебя затопчут.

— При чем здесь пиар? Это закон жизни, — рассмеялся Анатолий.

— Если убедить людей, что ты преступник, тебя спишут твои же покровители. В тюрьму, конечно, не посадят. Но и президентом не сделают. Да и на Западе с тобой разговаривать не станут. Особенно если захочешь бизнес вести. Там, за границей, все берут на заметку. Внесут в базу данных Интерпола — и даже на Канары не съездишь. Не пустят. Или пустят, но — посадят. Поэтому не переживай. И учись работать с журналистами.

— Вашими бы устами да мед пить.

— Анатолий, что-то подобное уже проходили в двадцатых годах. На этой же даче наверняка, так же как мы, сидели чекисты, старые рубаки. Пили водку, закусывали, крыли правительство. Вокруг разгул НЭПа, коррупция, братание с немцами. Но пришло время, и они навели порядок. И какую страну построили! Так и сейчас: наш час еще придет. Поэтому, Анатолий, мы должны держаться вместе. Я уважаю Борю Брайчука. Это достойный человек, прекрасный профессионал. Но в некоторых вопросах…

Голос генерала звучал мягко и ненавязчиво. Незаметно он завораживал и обволакивал Ермакова и, подобно удаву, затягивал на шее петлю.

— Я вижу, он повесил на тебя даже столь деликатную операцию, как «Мытарь»? — Удав уже сворачивался во второе кольцо вокруг шеи, но все еще казался мягкой подушкой. — Хоть вы давно дружите, он сдаст тебя ничтоже сумняшеся, едва запахнет жареным.

— Я знаю, — хрипло ответил Анатолий, начиная чувствовать петлю.

— Ты рискуешь слишком многим. Там, где пахнет деньгами, пересекаются интересы титанов. Им плевать, что ты зарабатываешь не для себя. Оступишься — раздавят.

Ермаков, который в этих делах тоже был отнюдь не кроликом, понял, куда клонит генерал… Его вербовали! Просто и банально. Как солдата-салагу в учебном центре. Важно не то, что говорилось, а — как говорилось. Вокруг слов витала магия, которой удав ломает волю кролика.

— Рано или поздно тебе придется решить, к кому примкнуть. Если поздно — плохо. Придется просить. Сейчас тебе самому протягивают руку. Это выигрышное положение. И тебе нет смысла отказываться от взаимовыгодного сотрудничества. Думаю, ты прекрасно понял?

Петля затянулась. Сдавленная тушка кролика медленно приближалась к пасти удава. От пленника уже ничего не зависело.

Ермакову претило, что его пытались сделать пешкой, мелким стукачком. Но ему прозрачно давали понять, как он уязвим. Его тайный бизнес, хоть и приносил пользу делу, самого Анатолия подставлял. Он переступил черту, за которой начинаются совсем другие правила игры.

— Вы предлагаете мне работать на Корсакова? — спросил Ермаков, внутренне напрягаясь.

— Ты человек Степанова? — ответил вопросом на вопрос Полуяхтов.

— То есть?

— Ты служишь в ФСК. Степанов — директор ФСК. Вопрос: ты являешься человеком Степанова? Ты входишь в его команду?

— Нет.

— Ты получил ответ на свой вопрос.

— Я бы хотел знать поточнее.

— Анатолий, ты опытный человек. Не мне тебе говорить, что некоторые ответы должны оставаться за кадром. Но поскольку мы, смею надеяться, друзья, постараюсь намекнуть. — Полуяхтов помахал над тарелкой, отгоняя мошкару. — Я представляю людей, которым небезразлична судьба родины. И предлагаю тебе стать не секретным сотрудником службы безопасности президента, как ты подумал, а нашим другом. Мы служим в разных ведомствах, не все из нас носят погоны. Но мы единомышленники. Вот и все, больше пока сказать не могу.

Больше в тот день они к этому вопросу не возвращались, болтали о пустяках.

Полуяхтов не стал давить на Ермакова. Позволил несколько недель привыкнуть к новым отношениям. Потом позвонил и предложил встретиться на конспиративной квартире. Ермаков оценил, что с него не потребовали расписки о сотрудничестве. Хотя у Ермакова в памяти всплыл анекдот, который ему рассказал один специалист по вербовке. Ловит мужик такси, останавливается машина. «— Такси? — Такси! — А почему без шашечек? — А тебе ехать надо или шашечки?» Так что расписки не всегда нужны. А может, отношения у них действительно были особые, не как у обычного агента с хозяевами. Чем черт не шутит, может, это действительно была секретная команда доброжелателей родины? Но с другой стороны, стоит ли этот геморрой свеч?

— У нас большие проблемы в Чечне, — начал Полуяхтов. Наши мудрецы притащили туда Дудаева. Теперь и сами жалеют. Кое-кто нашептывает туловищу, что неплохо бы теперь туда ввести войска.

— Какие, на хрен, войска? Пашка все развалил, — воскликнул Ермаков. — У нас в округе офицеры ходят часовыми и кочегарки топят. Забыли, когда на стрельбы последний раз ездили. И этот округ не самый захудалый. А что творится на периферии!

— Война будет катастрофой. Но толстозадых не переубедишь. И Пашка, если рогом упрется, может дров наломать. Поэтому их надо опередить.

— Что вы предлагаете?

— У меня есть в Чечне хорошие знакомые. Они горят желанием сами разобраться с Дудаевым. Люди хорошие, проверенные. Я тебя с ними познакомлю. Помоги им чем можешь.

Ермакову больше ничего не пришлось объяснять. Дудаева хотели сместить руками его земляков. Чтобы со стороны это выглядело как внутричеченские разборки. Но после во главе республики должен был встать промосковский лидер.

Чем помогать, тоже понятно: оружием, специалистами. Ермаков стал прикидывать, как все получше обставить, кому поручить.

— И еще: надо что-то с Пашкой делать, — произнес Полуяхтов. — А то он армию угробит.

— Уже угробил.

— Что ты слышал про сорок пятый полк?

— Личная гвардия Паши. Специалисты высшей пробы.

— Насколько они опасны?

— В смысле? — Анатолий внимательно посмотрел на генерала. Тот ничего не ответил. — Как профессионалы опасны. Но ребята в принципе хорошие.

— Нет такой должности — «хороший парень». Они пойдут с Ткачевым до конца, если что?

— Да.

«К чему он клонит? — удивленно подумал Анатолий. — Пока Ткачев в силе, он не даст тронуть личную гвардию. А Ткачев сидит крепко. Он личный друг президента России, и вряд ли у службы безопасности, пусть и завербовавшей команду единомышленников, хватит силенок свалить министра».

— С кем ты сотрудничаешь в «Столичной молодежи»? — Полуяхтов сменил тему разговора.

— С Белугиным. С Тинкиным.

— Ясно. Но не пора ли наладить связи и с другими газетами? И не забывай про конспирацию.

— Обижаете, Иннокентий Тимофеевич.

— Может, и обижаю. Но, по-моему, уже каждая собака знает, что ты в «Столичную молодежь» бегаешь. Нехорошо это. Непрофессионально.

«Он еще мне выговаривать будет», — разозлился Ермаков. Он вдруг увидел, что тонкая шея Полуяхтова, выглядывавшая из расстегнутого ворота сорочки, похожа на ножку поганки. Захотелось рубануть по ней.

— Будет обидно, если слух о твоих связях с газетой просочится, — объяснил генерал. — Это может помешать твоему назначению.

— Какому назначению? — заинтересовался Ермаков.

— Через год-полтора уйдет на пенсию зам Брайчука. Ты знаешь, о ком я говорю?

Ермаков кивнул. Того зама звали Дедом. О том, что он вот-вот уйдет на пенсию, говорили давно. Но Дед уходить не хотел, хотя контрразведчики шутили, что он чистит пистолет, подаренный еще Дзержинским.

Выгнать Деда мешали две причины: его интриганский опыт и друзья-ученики, занимавшие влиятельные посты. Тем не менее не вечно же Деду служить. Правда, к его месту присматривались многие.

— Есть мнение, что ты прекрасно подходишь для этой должности, — сказал Полуяхтов.

Анатолий почувствовал расположение к нему, хотя и понимал, что «мнение» не более чем кость, показанная издалека. Слишком много претендентов на любое генеральское кресло.

Это только штатским кажется, что между полковником и генералом всего одна ступень. На самом деле это не ступень, а пропасть. Генералы — особая каста. Чтобы попасть в нее, мало служебного рвения, помноженного на талант. Нужны удача и связи.

Брайчук, конечно, поддержал бы назначение Ермакова замом. Но в этом вопросе от него зависело мало. Приказы о генеральских званиях, как и браки, утверждались на небесах.

«Что это обещание? — рассуждал Ермаков. — Пустой звук. Завтра о нем забудут. Тем более когда еще Дед уйдет на пенсию? Да он всех нас пересидит. Пустая затея. Даже не надейся, Анатолий. Тебя хотят купить как мальчишку. Хм… Контр-адмирал Ермаков… Звучит».

И вот теперь, спустя почти восемь лет после того разговора, контр-адмирал Анатолий Борисович Ермаков сидел в мягком кресле и перелистывал дела людей с оперативными псевдонимами Кузнец и Сторож.

Смутные времена, как и предсказывал Полуяхтов, закончились. Новые горизонты, которые открылись перед Анатолием, обещали сказочные перспективы.

Контр-адмирал Ермаков, заместитель начальника Управления по Центральному военному округу, чувствовал себя абсолютно счастливым.

«Пора звонить Полуяхтову», — подумал Анатолий и снял трубку телефона.

Глава 8

Смерть Вощевоза потрясла Гольцова и Михальского. Первым порывом Георгия было поехать в Сергиев Посад и проведать Ольгу. Но, подумав, он сдержался. Решил: «Вряд ли им про нее известно. Но если за нами наблюдают, то мы можем ее выдать. Так же как подставили Вощевоза». Чтобы предупредить Ольгу об опасности, надо выбрать момент и тщательно подготовиться.

Георгий ни на секунду не поверил версии о несчастном случае. Такие люди случайно не гибнут. И криминальные разборки вокруг рынка ни при чем. Из-за них просто срезают автоматной очередью или взрывают в автомобиле. Гольцов только теперь по-настоящему осознал, насколько подлы люди, стоящие за смертью Белугина, а теперь и Вощевоза. За семь лет они не растворились, а, скорее всего, даже нарастили силу. «Тем лучше и тем хуже, — думал Георгий. — Они действуют, — значит, их можно найти. Но драка будет кровавой. Эх, Саня, Саня. Прости нас».

За правду пришлось заплатить страшную цену, но теперь они точно знали, что на правильном пути.

Время бежало. Россияне гудели: братались, целовались, безудержно имели друг друга на скрипучих диванах, заражаясь венерическими болезнями, пыряя кухонными ножами и замерзая по пьянке в снегу. На это с тоской смотрели игрушечные Деды Морозы, прятавшиеся под наряженными елками.

Работа в стране замерла. Надо было затаиться и перетерпеть.

Это время Гольцов и выбрал, чтобы после массы предосторожностей съездить в Сергиев Посад. К Ольге.

— С прошедшими вас, — улыбнулся Георгий и протянул открывшей дверь женщине лилию.

— Спасибо. — Женщина не обрадовалась его появлению.

— Вам грозит опасность. — Георгий рассказал про Вощевоза. — Похоже, что мы и вас подвергли риску. Но постараемся, чтобы ничего не случилось. Яцек выделит вам охрану.

— Мне ничего не надо, — устало ответила Ольга. — Может, даже лучше, если они меня найдут.

У Гольцова сжалось сердце. Он видел, что женщина не рисовалась. Она действительно устала от жизни. Старая любовь не отпускала ее, вытягивая все душевные силы.

А Ольга вспомнила, как Дима с наивными и горящими, как у ребенка, глазами, рассказывал ей про очередное разоблачение.

Белугин чувствовал себя на вершине власти. Самой лучшей на свете, четвертой власти. Той, которая служит людям. Дмитрию казалось, что десятки людей, поставлявших ему информацию, и сотни тысяч читателей ждали тех газетных строчек, которые мог написать только он! Он видел, как преображались лица людей, когда они узнавали, что перед ними не просто молодой человек. А молодой человек из «Столичной молодежи». Что он может написать о них в газете. А что такое фамилия, промелькнувшая на полосе? Только вырезка в домашнем альбоме. И больше ничего. Это не слава, а иллюзия. Люди этого не понимали. Но Дима-то знал. Настоящая слава — это чудовище, которое надо кормить каждый день. Это миллионы голов с раскрытыми ртами, готовыми вырвать хлеб вместе с рукой. Они могут растерзать, а могут отвернуться. Приручить это чудовище невозможно. Но Дима верил в свою исключительность. Он выдрессирует это чудовище! А пока… сотни людей по крупицам собирали информацию, которой Дима кормит миллионы жадных глаз.

«Я стану могильщиком Ткачева, — хвастал Дима любимой. — Помнишь, я говорил про Анатолия? Прекрасный парень. Мы с ним единомышленники. Он сейчас по моему заданию собирает материалы против Пашки».

«Какой же ты молоденький, — улыбнулась Ольга, гладя Диму по волосам. — Веришь в сказки».

«Это не сказки, Оля, как ты не понимаешь, это жизнь! — горячился Дима. — И борьба».

«Конечно, конечно». Она снисходительно улыбнулась.

«Мне не нравится твой тон».

«Разве?» Она стала закручивать его волосы в завитки.

«Оля, вот что. Мне надоело!»

«Что?» Она испугалась тех слов, которые могли последовать.

«Все! Я устал украдкой встречаться с тобой. Бросай мужа. Будь моей женой».

«Миленький… — Оля задохнулась. Душа взлетела высоко-высоко и там запела о том, как хороша жизнь. — Ты хоть знаешь, сколько мне лет?»

«Знаю. Меня это не останавливает».

«Зато меня останавливает. Прости, Димочка». Она, как могла нежно, поцеловала его в губы.

Но неожиданное предложение взволновало. Ночью она долго не могла уснуть. А потом жаркая и бессонная явь незаметно переступила грань между реальностью и дремой.

Посреди широкого поля стоял Дима и смотрел на нее. Он ждал. Но она не могла приблизиться к нему. Земля ускользала из-под ног, Ольга бежала на месте. Она приложила руки к губам и крикнула: «Да, я буду твоей женой!»

«Что? — спросонья спросил муж. — Мы и так женаты».

«Да, дорогой, — ответила Ольга, резко проснувшись от испуга. — Все хорошо. Спи».

С тех пор прошло семь лет. А она все еще жалела, что в тот день не сказала сразу: да! Быть может, тогда Дима остался бы в живых. Может, это она убила его своей нерешительностью?..

— Спасибо, что пришли, — сказала Ольга гостю. — Надеюсь, его документы помогут вам.

— Конечно, — ответил Гольцов.

— А за меня не волнуйтесь, чему быть, того не миновать…

В тот момент она была похожа на брошенный в реку цветок, который течение несет к водопаду.

На следующий день Георгию позвонил начальник секретной части бюро Интерпола и попросил зайти:

— Вам пришла почта.

Георгий не удивился. Он ждал ответов на несколько десятков запросов. Однако когда Гольцов открыл папку с литерным номером и грифом «Секретно», то ошарашенно прошептал:

— Ого!

Пришел ответ на просьбу немецких товарищей о поиске следов пистолетов ГШ-188, попавших к террористам. Гольцов ждал стандартную отписку вроде «в ходе оперативно-розыскных мероприятий… не установлено». Но пришло целое дело, грамотно расследованное и аккуратно подшитое бумажка к бумажке. Будто спецслужбам больше было делать нечего на Новый год!

СООБЩЕНИЕ

Начальнику НЦБ Интерпола

генерал-майору В. С. Полонскому

Сведения об огнестрельном оружии / постановки на учет в систему IWETS

Управление расследует дело оперативного учета по факту незаконного перемещения за границу 50 пистолетов ГШ-188.

В ходе проверки получены следующие данные: 4 августа 2001 года Владикавказским гарнизонным судом осужден на четыре года лишения свободы начальник склада РАВ войсковой части № …03 старший прапорщик Владимир Толочко за хищение 50 пистолетов ГШ-188.

Управление по Северо-Кавказскому округу располагает оперативной информацией, что украденные пистолеты купил полевой командир незаконных вооруженных формирований Ахмед Цагораев, который и переправил оружие в Чечню.

Ахмед Цагораев имеет устойчивые преступные связи с такими международными организациями, как «Аль-Каида» и «Львы джихада». В 1996 году он проходил курс обучения в так называемом «лагере подготовки бойцов ислама» под Кандагаром (Афганистан). Лично знаком с Усамой Бен Ладеном.

22 сентября 2001 года Ахмед Цагораев был убит в ходе специальной операции в Аргуне, родовом селе Цагораева. В его доме обнаружены компакт-диск с инструкцией по управлению самолетом «Боинг-747», записная книжка с зашифрованными адресами и телефонами представителей «Аль-Каиды» и «Львов джихада» в Германии, Англии, США.

По оперативным данным, незадолго перед гибелью Цагораев переправил пистолеты ГШ-188 в Турцию, где продал их представителям организации «Львы джихада».

В связи с вышеизложенным прошу Вас поставить на учет в систему IWETS указанное огнестрельное оружие…

Георгий пролистал папку. В ней были и текст приговора прапорщику, и данные проверки всех пистолетов, выпущенных на заводе и поставленных на учет, и много других важных документов.

Спецслужба сработала неправдоподобно хорошо. Фантастически быстро. И это настораживало. Доблестные чекисты, так же как и эмвэдэшники, работали, только когда на них сильно нажимали. Или если имели свой интерес.

В этот раз на спецслужбы никто не давил.

Или давил?

— А это что такое? — Гольцов прочел акт об уничтожении пятидесяти пистолетов ГШ-188. Их признали бракованными и уничтожили тут же, на заводе.

Документ вроде бы подтверждал, как тщательно все проверялось. Ни один пистолет, даже бракованный, не пропал бесследно. С другой стороны, что-то здесь не так.

Среди членов комиссии оказался знакомый Гольцову полковник Иегумнов. Он когда-то служил в штабе ВДВ, был технарем и занимался вооружением.

Никто не требовал от Гольцова проверять полученные данные. Наоборот, полагалось быстро доложить начальству и отправить бумаги по инстанциям. На этом его миссия была бы закончена.

«Так и поступи, — подумал Гольцов, закрывая папку в сейф. — Оно тебе надо? Что за глупые подозрения. Дело в полном порядке, «соседи» хорошо сработали».

Но именно то, что основную работу сделали не милиционеры, и беспокоило Гольцова. Отчего вдруг под Новый год они бросились со всех ног выполнять запрос Интерпола? Никогда ранее они такого рвения не проявляли.

Георгий созвонился с уже генералом Иегумновым, договорился о встрече.

— Ну и времена пошли! — Иегумнов подался вперед, облокотившись на полированный стол. Он был очень красивым мужчиной. Гладкая смуглая кожа по-юношески нежна. Спортивная фигура.

«Мужчина не должен быть таким красивым, — подумал Гольцов, разглядывая удивительно правильные, античные черты генерала и черную мушку на левой щеке. — Какой-то дико красивый мачо!»

— По-моему, Федор, ты сгущаешь краски, — ответил Гольцов.

Они давно были на «ты». Иегумнов, как настоящий технарь, был довольно демократичен в общении, к тому же он был ненамного старше Гольцова.

— С каких пор ты стал оптимистом? — Федор посмотрел удивленно. — Когда к власти пришли чекисты, все думали: лучше станет. А они как гнобили армию, так и гнобят.

— Разве?

— А ты по себе не чувствуешь? У вас что, зарплаты большие?

— Нет.

— Так о чем ты говоришь? Я на генеральской должности получаю пять тысяч рублей. А мой водитель — шесть.

— Да ты что? — Гольцов знал, что в России бывает всякое, но тут поразился. — Почему так?

— Водителей нанимает автобаза Минобороны, они гражданские. Никакой шофер не будет работать за меньшие деньги.

«Действительно, хороший шофер стоит больше генерала», — улыбнулся Георгий.

— В прошлом году ездили в Саратов на двадцать третье февраля, — продолжал Федор Иегумнов. — Так мы, армейские, выглядели самыми нищими. Остальные — из МЧС, налоговой полиции, МВД — в красивых костюмах, с мобильными телефонами, на новеньких иномарках. Ходили как господа. А мы, военные, жались в сторонке.

Они сидели в скромном кабинете генерала. У того отсутствовала не только приемная, но и комната отдыха. Неудивительно, что Иегумнов стал таким пессимистом.

Но в ходе разговора выяснилось, что все не так уж плохо. Закупается новое вооружение. Поднимается наука. Появляются в армии какие-то деньги. Не так быстро и много, как хотелось бы, но все же… Вот только зарплата не росла, поэтому, по мнению Федора, и в стране все так плохо.

Гольцов ловил момент, чтобы перевести разговор на пистолеты ГШ-188. Дело деликатное, в лоб нельзя. Наконец, когда речь зашла о перевооружении, Георгий поинтересовался:

— ПМ скоро в утиль сдадите? Я слышал, новые пистолеты будут?

— Какие? ГШ, что ли? Да нет, это долгая песня. Этого нет. — Иегумнов потер друг о друга большой и указательный пальцы правой руки. — Хотя стволы хорошие. Но, как всегда, армии достанется старье. А новенькое оружие идет за рубеж… Недавно партию в Югославию вывезли, под контролем фээсбэшников. Скоро повезут в Китай и Таджикистан. Все, разумеется, секретно, так что я тебе ничего не говорил.

Иегумнов, как истинный технарь, не любил напускать туман о государственной тайне. Если он знал человека и хорошо к нему относился, то и рассказывал откровенно.

— В Югославию? Зачем туда? — Гольцов старался не выдать волнения.

— Откуда я знаю? — Иегумнов развел руками. — Думаю, Югославия — перевалочная база. Туда удобно доставлять на бортах, которые к миротворцам летают.

— Тогда какая может быть секретность? Там же контролеров столько: таможня, пограничники, не только наши, но и иностранцы. Те же американцы. На Красной площади кричать будешь, и то меньше народу узнает, что ты пистолеты хочешь в Югославию увезти.

— Тут все продумано. Пистолеты запечатаны в цинках.

— С надписью — зеленый горошек? — Георгий недоверчиво улыбнулся.

— Нет, патроны 5,45. На цинках заводская маркировка. Их никто не вскрывает. И никто не удивляется: подразделение везет штатный боекомплект. Обычное дело. В аэропорту Приштина особист на глазах у пиндосов[2] загружает в машину цинки с пистолетами, говорит местному рафику:[3] спиши столько-то патронов. И все.

— Как же они в цинки попадают? — Глаза Гольцова чуть блеснули, выдавая интерес.

— Это отдельная история. Есть на оружейном заводе специальный цех. Секретность — будто ядерную бомбу делают. Что там творится, знают только единицы. А там, например, запечатывают в цинки пистолеты.

— Но ведь все пистолеты на строгом учете. Их же даже с завода нельзя взять так, чтобы никто не знал.

— Вот! — Иегумнов поднял указательный палец. — И это продумано. Пистолеты признаются бракованными и по акту уничтожаются в этом же цехе. Красивая схема. Я сам случайно узнал. Мы заказали партию для разведподразделений ВДВ. Уже приняли от завода, и тут звонит военпред и говорит: пистолеты бракованные. Я: как так? Начал разбираться. И тут мне все доходчиво объяснили. И даже попросили посодействовать: подписать акт уничтожения. А то, что пистолеты в Югославию переправляются, я сам догадался.

— А кто подходил к тебе?

— Бровастый такой, как же его фамилия?.. — Иегумнов наморщил лоб, пытаясь вспомнить.

— Ермаков? — повинуясь смутному порыву, подсказал Георгий.

— Точно, Ермаков!

Гольцов почувствовал себя старателем, натолкнувшимся на золотую жилу. Информация — самородок. А Ермаков — грабитель, у которого этот кусок золота, не предназначенный для чужих глаз, выпал из дырявого кармана.

Теперь с помощью самородка, ставшего уликой, можно если не линчевать адмирала-плохиша, то заставить говорить правду. Примерно так рассуждал Гольцов, полагая, что движется в правильном направлении.

…В это же самое время контр-адмирал Анатолий Ермаков сидел в плетеном кресле в зимнем саду квартиры генерал-майора Иннокентия Полуяхтова, уже не просто хорошего знакомого и покровителя, но и близкого друга.

Вокруг порхали огромные тропические бабочки, то и дело садясь на плечи и на головы.

— Хорошо, что они не гадят, как голуби, — заметил Ермаков, когда очередная летунья похлопала лиловыми крыльями-простынями возле его глаз и уселась на ухо.

— Даже если б и гадили, все равно бы были достойны восхищения, — назидательно ответил Полуяхтов, покачиваясь в кресле-качалке с кофейной чашкой в руках. — За красоту можно многое простить.

Бабочек генералу поставляли резидентуры службы внешней разведки. В Европе и США торговля бабочками — выгодный бизнес. Резиденты пересылали дипломатической почтой в Москву каталоги бабочек, и Полуяхтов с замиранием сердца выбирал обитательниц для своего зимнего сада.

Заказанных им красавиц привозили в виде маленьких личинок, упрятанных в горшочки. Проходило немного времени, они освобождались от мерзкой на вид оболочки и покидали тюрьмы-горшочки, чтобы скоротать недолгий век среди упрятанной в московской квартире флоры.

— А этих зачем держишь? — Ермаков кивнул на террариум, в котором на кактусе сидели три громадных таракана с черными спинами в форме щитов. — Они аппетит не портят?

— Это тропические тараканы, милейшие создания, — укоризненно произнес Полуяхтов. — Питаются только цветами.

— А если эти милейшие создания сбегут? Соседи же тебя убьют.

— Они не выживут в канализации. Это тараканья аристократия, привыкшая к тепличным условиям. Наши прусаки для них — чернь. Так что за их грозным видом скрываются тонкие души. Совсем как у людей.

Импровизированный зимний сад был разбит в самой большой комнате, которую расширили за счет кухни и лоджии. От стен-загородок остались только перегородки по пояс, использовавшиеся как столы. Собственно кухня занимала лишь небольшой угол, отвоеванный у горшков с пальмами.

К другим комнатам вел длинный извилистый коридор с оранжевыми стенами и дверьми из красного дерева. За ними — ванная, туалет, спальня и кабинет.

Полуяхтов жил один. Жена умерла. Дети выросли.

— Но вернемся к нашим тараканам, то есть баранам, — произнес генерал, ставя чашку на плетеный столик. — Что ты можешь сообщить?

— Все идет по плану.

— Интерпол проглотил?

— Да. Только Гольцов, о нем я уже говорил тебе, проявляет излишнюю активность.

— Цепкий парень, — задумчиво произнес Полуяхтов.

Они с Ермаковым могли встретиться на любой конспиративной квартире. Но близких друзей генерал предпочитал приглашать домой. Он устал от казенной серости тайных явок.

Зато с наслаждением приезжал к себе в рабочее время. Был своеобразный кайф оказаться в тихой квартире, когда другие томятся в служебных кабинетах, тянущих соки из человека.

На работе Полуяхтов любил бывать в выходные. Когда пустые коридоры, казалось, хранили вчерашнюю энергию. Но теперь лишь в некоторых кабинетах сидели скучающие дежурные или беспризорные трудоголики, у которых не сложилась личная жизнь.

Хорошо!

Полуяхтов вообще любил двигаться наперекор общему течению, жить сам по себе.

— Надо бы к нему присмотреться, — сказал генерал. — Может, окажется полезным в нашем деле.

— Я думал над этим. Но вряд ли он подойдет. Он не умеет выполнять поставленные задачи в строго определенных рамках, не задавая лишних вопросов и не пытаясь выйти за пределы своей компетенции.

— Именно из таких людей получаются отличные работники, — парировал Полуяхтов. — Просто с ними надо уметь обращаться. Их надо держать в пределах «вольера». Но в любом случае таких людей лучше иметь в своей команде.

— Я подумаю, — из вежливости согласился Ермаков. Положа руку на сердце, он чуточку побаивался Полуяхтова.

Однажды совершенно случайно особист узнал, что в свое время этот добрый и тихий Иннокентий Тимофеевич курировал в КГБ группу киллеров экстра-класса. Они специализировались на тайных убийствах вроде «случайных» автокатастроф или сердечных приступов. Но на «всякий случай» в группе были и взрывники, умевшие делать взрывчатку из всего, что под рукой, и снайперы, попадавшие в копейку чуть ли не за километр. Но эти свои таланты те люди использовали крайне редко.

Что стало с той группой: развалилась ли она или существовала поныне, — Ермаков не знал. Но надеялся, что Полуяхтов не повернет оружие против него. Они же одна команда!

Анатолий Ермаков вышел на улицу в хорошем настроении. Ярко светило солнце, и на душе было светло. На сугробах во дворе блестели льдинки, отчего казались усыпанными бриллиантами. Адмирал заметил, что давно не видел чистого белого снега. В Москве он быстро превращался в грязь и слякоть.

Удивительно, но и пробок в этот час практически не было. Так что адмиралу не пришлось включать «синяк» — проблесковый маячок на новеньком «БМВ». Доехал до Пречистенки демократично, никого не обгоняя.

Когда он вошел в свой кабинет, дежурный доложил об очень странном звонке и положил на стол распечатку разговора:

«Голос. Але, это отдел?

Дежурный. Что вы хотите?

Голос. Мне нужен Толик.

Дежурный. Какой Толик?

Голос. Ермаков. Он капитан, по-моему.

Дежурный. Что ему передать?

Голос. Я хочу с ним поговорить.

Дежурный. Его сейчас нет. Что ему передать?

Голос. Он мне должен.

Дежурный. Он вас знает?

Голос. В октябре 94-го я выполнил для него кое-какую работу. И он до сих пор не рассчитался. Передайте ему: если не заплатит, я пойду в Генпрокуратуру и расскажу все, что знаю про громкое дело, которое было в октябре 94-го года. И Толику, уверяю, мало не покажется.

Дежурный. Почему вы звоните сейчас, а не семь лет назад?

Голос. Пришлось помотаться по свету. Спасибо вашему Толику. Даже в лагерь пришлось сесть, чтобы не замели по тому очень громкому делу. Вы передайте Толику. Он поймет.

Дежурный. Оставьте ваши координаты или перезвоните.

Голос. Я перезвоню…»

Ермаков удивленно прочел запись разговора. «Что за чертовщина?» Он даже перевернул лист бумаги, словно на обратной стороне могла быть написана разгадка.

Но разгадки и там не оказалось.

В кабинет осторожно вплыл блондин Костя, самый доверенный помощник Ермакова. Он двигался плавно и бесшумно, как питон. А внешне больше походил на белого лемура, завернутого в зеленый лист. Это из-за того, что постоянно носил светло-зеленый костюм.

— Что скажешь? — спросил адмирал, показывая распечатку.

— Мы проверили: звонок был из автомата на углу Покровки и Девяткиного. Выехали, но никого не обнаружили.

Это не удивило Ермакова. Он знал это место: узкая Маросейка, по которой ползут в пробке машины, изгибается и плавно перетекает в Покровку. По сторонам — стеклянные кафешки, магазины, офисы. Между низкими домами, помнившими еще дворян, виляют переулочки, как протоки от улиц. Спрятаться там легче, чем в тайге.

Это в лесной чаще человек выделяется. А на московских улочках, в толпе себе подобных, он незаметен. Подойди к телефону-автомату, позвони. Потом исчезни. Десятки, если не сотни, свидетелей увидят тебя. Но сразу же забудут: им нет никакого дела до того, что кто-то умеет пользоваться таксофоном. Им вообще нет никакого дела до всего, кроме собственных проблем.

— Когда вы искали звонившего, за вами могли наблюдать? — спросил Ермаков.

Костя помолчал, подумал и твердо ответил:

— Да.

За это Ермаков и ценил своего помощника. Любой другой ни за что бы не признался. Да и сам адмирал в подобной ситуации тоже сказал бы «нет». Но Костя знал, когда можно пускать пыль в глаза, а когда надо сказать, как оно на самом деле.

«Это проверка, какая-то проверка, — думал Ермаков, откинувшись назад в кресле. — Может, конечно, какой-нибудь идиот. Но это вряд ли. Чего хотят добиться? Денег? Глупости, надо быть полным идиотом, чтобы так вот требовать. Хотят что-то проверить. Что? Мою реакцию? Зачем? И кому это надо? Черт… Гольцов и Михальский, признайтесь, ваши шуточки?»

Ермаков был прав.

Это была проверка. И задумали ее действительно Гольцов и Михальский.

Сразу после беседы с генералом Георгий позвонил Яцеку и рассказал про пистолеты ГШ-188. Потом предложил:

— Ход конем делаем сегодня. Зачем тянуть?

Они решили потревожить контр-адмирала, чтобы вынудить Ермакова на активные действия. Тогда можно будет поймать его на противоходе.

Звонил Гольцов.

Положив трубку, он перешел дорогу наискосок, туда, где уже стоял Михальский с бутылкой пива.

Минут через десять примчались две черных «Волги», обогнавшие общий поток и чуть ли не заехавшие на тротуар. Машины остановились возле телефона-автомата, аккурат у знака «Стоянка запрещена». Мужчины в штатском со строгими, сосредоточенными лицами огляделись вокруг, осмотрели телефонный аппарат. Несколько человек зашли в кафе, окна которого были рядом с будкой. Командовал ими блондин в зеленом костюме.

Михальский и Гольцов сфотографировали молодцов мини-камерой и спокойно пошли в другую сторону. Там, в одном из переулков-ручейков, ближе к знаменитой Лубянке, стоял джип Яцека.

— А я этого типа где-то видел, — произнес Георгий, рассматривая свежие фотографии.

— И этот где-то мелькал, — в свою очередь заявил Яцек. — Очень интересно.

— Откуда мы можем их знать?

— Одно из двух: либо у нас началась паранойя, либо…

— Либо — что?

— Либо это они за нами следили.

Специалисты говорят, что обнаружить профессиональную наружку практически невозможно. Ее можно только почувствовать. Хотя проколы, конечно, бывают у всех.

— Очень интересно, — произнес Яцек. — Что это значит?

— Наше расследование не является тайной. — Гольцов повертел в руках фотографии чекистов.

— Или кто-то подозревает, что ты берешь взятки с международных террористов, и потому следит за тобой. А про дело Белугина все давно забыли. Как тебе такая версия?

— Не смешно.

— Интересно, эти парни заметили нас на улице? Думаю, нет. Хотя какая теперь разница. Они все равно догадаются, кто звонил.

Позади кресла Михальского стояло древко с триколором. Над ним расправил крылья двуглавый орел. И табличка: «Кондор». Хотя посетители, как правило, и так знали, какую фирму возглавляет хозяин кабинета.

— Вопрос: почему нас еще не убрали? Считают, что мы пока мало знаем? — задумчиво произнес Яцек. — Или мы все-таки взяли не тот след?

— Но ведь Александра убили.

— Да. Значит, что вырисовывается?

— Ермаков сливал Белугину информацию про Ткачева. Но так, по мелочи. — Гольцов размышлял вслух. — И постоянно кормил обещаниями принести убойный компромат. Одновременно Ермаков наладил контакт с чеченскими боевиками, которым продает оружие и взрывчатку. Не исключено, что Ермаков причастен и к сделкам с ураном. Возможно, что Дима из других источников узнает про эти дела, и Ермаков его убивает. Цель: убрать журналиста и усилить накат на министра обороны. Белугина взорвали и развернули пиар-компанию против Ткачева. Все логично.

— А чем им Ткачев мешал?

— Занимал место, на котором они хотели иметь своего.

— Что-то здесь не клеится. Надо еще раз посмотреть документы, которые ты взял у Ольги. По-моему, мы что-то упустили.

…Ермаков угощал Леночку в японском ресторане на набережной. Волоокие девушки в национальной одежде старательно изображали гейш, но получалось не очень. Словно первоклассницы играли Джульетту.

Лена с тоской тыкала палочками в сырую рыбу и морщилась. Ей не нравилось суши, но она утешала себя, что это продвинуто. А главное — дорого.

Анатолий поглядывал в окно на рябь Москвы-реки и думал о том, что делать с Гольцовым и Михальским? Они вызывали его своим звонком на бой. В том, что звонили именно они, сомнений нет. Только вот чего они добивались?

Лена видела, что кавалер чем-то озабочен, и обижалась: «О делах мог бы и дома думать. Зачем меня в этот паршивый ресторан вести и кормить всякой гадостью, если сидишь, уткнувшись в окно, — расстроенно думала она. — И молчишь, как сыч».

«Они, наверное, нашли любовницу Белугина, — размышлял Ермаков. — У него должна была быть женщина, может, даже не одна. Должен же он был кого-то трахать… Кто же она такая? Почему мы не нашли ее? Он не распространялся, даже мне не говорил. Почему?» Люди Анатолия прорабатывали все связи убитого журналиста, чтобы найти документы, которые могли быть у него. Но не нашли.

«Он мог хранить документы у нее, — думал адмирал. — Почему же он скрывал ее? Может, она была молодой. Школьницей даже. Точно, стеснялся. Взрослый мужик, а встречался с девочкой. Это не очень удобно». Он посмотрел на Елену. На ее шоколадных губах зеленел крошечный кусочек салата. Выглядело очень соблазнительно: хотелось слизнуть.

Девушка состроила недовольную и в то же время игривую гримаску.

«Обижается, — подумал Анатолий. — Ничего. Ей полезно». В другое время он бы растекся, расстарался, чтобы развеселить Лену. Но теперь был слишком занят своими мыслями. Среди документов, которые теоретически могли попасть к Гольцову и Михальскому, был один, очень сильно волновавший Ермакова.

Глава 9

Георгий не мог поверить глазам. Он уже несколько раз перечитал сообщение, пришедшее из Праги по линии Интерпола, но не знал, как к нему относиться. Местное бюро сообщало, что Вацлав Моравек, осужденный за мошенничество, изъявил согласие дать показания против организаторов убийства известного российского журналиста Дмитрия Белугина.

«Бред какой-то», — первая мысль.

Может быть, в Чехии, конечно, и знают про «Столичную молодежь», хотя вряд ли. Но про взорванного давным-давно журналиста там уж точно никто не должен помнить.

И каких организаторов имел в виду этот Моравек? Десантников? Или кого-то еще? И откуда он вообще мог их знать? И чего ради захотел дать показания?

Вопросы роились, словно говоря: я, я самый главный! На меня, на меня первого надо отвечать…

Да только ответов не было вообще. Ответы были дефицитом, за которым и выстроилась бесконечная очередь вопросов. Как в разгар антиалкогольной кампании в СССР за водкой. Но когда откроется магазин ответов и начнут раздавать желанный товар — неизвестно.

— Прочитал? Интересное сообщение, — спросил Полонский, когда Гольцов зашел к нему в кабинет. — Мне тоже понравилось.

— Может, съездить к нему, поговорить?

— И без нас есть кому в Прагу слетать. — Генерал достал сигарету, помял ее и положил на стол. — Это дело вела Генпрокуратура. Вот ее представители и поедут.

— Знаю, что они там накопают. — Георгий посмотрел шефу в переносицу. — Скажут: дело расследовано всесторонне и полностью, сейчас рассматривается в суде. А Моравек — обычный сумасшедший.

— Это уже не наше дело, что они там решат. — Полонский отмахнулся. — Или ты думаешь, что Моравек свечку держал, когда убийство разрабатывали. А сейчас решил душу облегчить? Ты знаешь, сколько человек брали на себя уже не только убийство Белугина, но даже Листьева, Старовойтовой и всех прочих особо важных убиенных персон?

— Знаю, но обычно это все-таки наши соотечественники.

— А теперь какой-то сумасшедший чех. Что это меняет? Или у тебя дел мало? Могу добавить. — В голосе Полонского послышались предгрозовые раскаты.

Через несколько дней из Генпрокуратуры пришел ответ, что признания Моравека не представляют никакого интереса. Мол, дело уже в суде, так что мало ли что там наплетет этот чех. Нам все-таки виднее.

С этим ответом Георгий хотел вновь пойти к Полонскому. Но тот неожиданно сам вызвал Гольцова и приказал:

— Собирайся в Прагу.

Георгий оторопел: может, послышалось?

— Куда? — переспросил он.

— По-моему, я достаточно ясно выразился. Или ты стал плохо слышать? — Полонский приподнял брови. — Вот приказ министра: командировать сотрудника для подготовки региональной конференции по экономической преступности. Что тебе не ясно?

Генерал постучал пальцем по листу бумаги, лежавшему перед ним на столе:

— Да, заодно и этого, как его… Моравека допросишь. Вернее — поприсутствуешь на допросе. Посмотришь, поучишься — как это делают чешские следователи.

Формально сотрудник Интерпола не имел права проводить допрос. По статусу он был обычным чиновником, чем-то вроде учетчика или делопроизводителя. Но посидеть рядом со следователем, помилуйте, отчего же нельзя? Тем более если важняки-соотечественники отказались от загранкомандировки, то кому, как не сотруднику национального бюро Интерпола, проследить за тем, чтобы иностранный следователь записал все правильно?

— Поручение у тебя будет, я распорядился, — закончил генерал.

Гольцов в который раз отметил, что с шефом ему, тьфу-тьфу, повезло.

— Спасибо, — сказал Георгий.

— Чего ты благодаришь? Я на задание тебя посылаю, а не личные дела решать. — Голос начальника звучал грозно, но глаза оставались спокойными. Сердитость была напускной, чтобы подчиненный не забывался. — Дело очень серьезное. — Полонский опять постучал по приказу. — На контроле в правительстве.

Гольцову не надо было объяснять. Конечно, большим боссам нет никакого дела до сомнительных признаний какого-то чеха. И на загранкомандировку они расщедрились не потому, что вдруг прониклись бедами десантников или заботами Гольцова.

Все было гораздо проще.

Через Чехию утекали российские капиталы. Эта тихая страна для наших жуликов привлекательна уже тем, что имела незапятнанную репутацию. Одно дело зарегистрировать фирму на Каймановых островах, острове Мэн или Гибралтаре. Тогда серьезным партнерам все будет ясно с тобой. Совсем другое — написать в документах адрес: Прага, Чехия, улица такая-то. В этом случае могут и за приличного человека принять. Плюс открытые границы, либеральные законы. Что еще нужно для счастья в теневом бизнесе?

Правда, в последнее время порядки в Чехии ужесточились. Появился визовый режим. Началась ревизия банковских счетов. Активизировались спецслужбы, и Интерпол в том числе. Выяснилось, что девяносто процентов фирм, открытых русскими в Чехии, никогда не занимались тем, что указали при регистрации. В лучшем случае просто перекачивали деньги из России на Запад. Причем занимались этим не только и не столько бандиты, сколько солидные государственные мужи.

Наконец, и Россия не смогла остаться в стороне. Появилась финансовая разведка, да еще президент накрутил хвоста борцам с экономической преступностью из ФСБ, МВД, под раздачу попали СВР, таможня и даже погранвойска. А национальному бюро Интерпола, как говорится, сам Бог велел отслеживать судьбу наших преступников за границей.

Чтобы обменяться опытом борьбы с коррупцией, решили было созвать в Праге конференцию. К ней российский офицер должен был вместе с чешскими коллегами собрать наиболее полную информацию обо всех подозрительных фирмах. Ниточки из Праги вели не только в Россию, они могли помочь распутать многие клубки.

— Пане Гольцов? Здравствуйте, я поручик Войтек. — Невысокий, кругленький человек опустил левую руку, в которой была табличка с именем Гольцова. — Игорь Войтек.

— Очень приятно, — ответил Георгий. Они обменялись рукопожатиями.

«Михальскому надо уши надрать, — отметил Гольцов, когда солидный такой морозец на улице стал его продирать. — Говорил: пражский климат мягче московского, надень только куртку». На стоянке Войтек подошел к серебристому «БМВ». Жестом пригласил Георгия садиться. «Наверное, неплохо в местной полиции платят», — полушутя подумал Гольцов, садясь в кресло с пушистой накидкой, под шкуру леопарда.

— Это подарок тестя, — произнес Войтек, догадавшийся, о чем подумал гость из России. — Он у меня богатый человек. Давно говорит: сматывайся из полиции. Да я не хочу — нравится.

Игорь говорил без умолку, выруливая со стоянки и осматриваясь кругом. При этом он еще успевал посматривать на пассажира и приветливо улыбаться. Такой маленький, юркий и доброжелательный человечек.

— Но если не повысят зарплату, думаю, жена скоро выгонит из дома. — Его тенорок не замолкал. — Цены-то постоянно растут, сколько можно на шее у родителей сидеть. В полиции уж точно зарплату не повысят.

«Все как у нас», — с грустью подумал Гольцов и спросил:

— Игорь, а где ты научился так хорошо по-русски говорить? В школе?

— Мама русская.

И он рассказал про маму. Как отец познакомился с ней, когда учился в Москве. Как ее родители были против брака и отъезда дочери, да и его с опаской встретили невестку. Речь Игоря текла как ручей. Сначала приятное журчание, потом привычно, словно из-под крана в чайник. А затем начинала капать на мозги.

— Какой у нас план? — Гольцов вставил вопрос в затянувшееся повествование.

— Сейчас гостиница, отдых, экскурсия по Праге. Завтра начнем работать по полной программе. С утра заедем в тюрьму, навестим этого… как его?

— Моравека?

— Да.

— А нельзя сегодня?

— Нет. Следователь сможет только завтра. Да и пропуск на сегодня выписывать уже поздно, слишком сложная процедура. Так что не волнуйтесь, любуйтесь Прагой, командировочные все равно идут.

«Все как у нас, коль приехал в командировку — расслабляйся и никуда не торопись, — вновь подумал Гольцов, смотря на мелькающую залысину Войтека. — Я, кажется, понимаю, почему его ко мне прицепили. Не только из-за знания русского, а еще чтобы отвязаться, хоть ненадолго».

Гостиница на окраине города оказалась весьма недурной, несмотря на «жалкие» три звезды. Просторный номер, хорошая мебель, сантехника, а главное — вид из окна на какой-то древний замок.

— В этом замке Фауст продал душу Мефистофелю, — «по секрету» сообщил портье.

Георгий скептически улыбнулся: обычная лапша для туристов. Он знал, что, по легенде, сделка с дьяволом состоялась в Праге. Но был уверен: эту сомнительную честь оспаривали сразу несколько замков, причем этот, напротив, вряд ли входит в их число. Уж очень был невелик, словно амбар с башенками. Тесноват для падшего ангела.

С соседями не повезло. Группа очень упитанных немцев, чьи животы едва протискивались в дверные проемы. Всю ночь они гудели. В самом прямом смысле этого слова. А под утро за стенкой раздались крики «швайн, швайн» и женские визги.

На удивление, утром соседи так же проявили неожиданную прыть. То ли рано встали, то ли вообще не ложились, но, как только наступило время завтрака, словно орда ворвались в ресторан и основательно почистили шведский стол. Гольцову, который встал полвосьмого, остались лишь легкие салатики да одинокий кнедлик на засыпанном крошками блюде.

«Ничего, ты же не жрать сюда приехал», — успокаивал себя Георгий, наполняя глубокую фарфоровую тарелку капустой провансаль с красным вином и маринованными сливами.

Вацлава Моравека привели, держа под руки, два дюжих охранника. Он оказался рослым здоровяком с длинными, до плеч, волосами. «Странно, что его не подстригли», — отметил Георгий. По паспорту осужденному было сорок семь лет, на вид — цветущие тридцать. Запястья Моравека скрепляли браслеты. Он оглядел полупустую комнату, в которой, кроме серого стола и нескольких стульев, ничего не было. Прищуренные глаза скользнули по следователю, задержались на Гольцове. Казалось, этот взгляд вытягивает из человека всю душу и препарирует.

Охранники сняли наручники и усадили заключенного на металлический стул, привинченный к полу. Следователь сказал что-то по-чешски и развернул папку на пластиковом столе.

— Я могу говорить и по-русски, — произнес Вацлав. Голос у него был сиплым.

— Хорошо, — сказал следователь, который тоже неплохо владел «великим и могучим».

Георгий не удивлялся, когда слышал русскую речь в Праге. Туристы давно облюбовали «стобашенную» столицу Чехии. На улицах, в барах, магазинах — везде мелькали знакомые лица и слышалось девичье: «Как мне эта юбочка?» или басистое: «Ну что, хлопнем по пиву?» Но то, что и сами чехи не забыли речь отставного «большого брата», тоже было приятно. И удобно.

— Вы откуда? — Вацлав вновь пристально посмотрел на Гольцова.

— В каком смысле?

— Из прокуратуры, госбезопасности?

— Интерпол. — Ответ Георгия прозвучал гордо: мол, берите выше! — Майор Гольцов.

— Солидная контора. — Губы Вацлава растянулись в неопределенной улыбке, выражавшей то ли уважение, то ли скептицизм. — А почему не прокуратура? Не заинтересовались?

— За границей наши прокуроры не имеют процессуального статуса. — Георгий постарался высказаться мудреней, чтоб звучало убедительней. — Собирать доказательства за рубежом — задача Интерпола. Поэтому, чтобы соблюсти закон, протокол будет вести следователь Глинка. А я присутствую на допросе как представитель Международной уголовной полиции.

Правильней было бы сказать — Международной организации уголовной полиции. Но Гольцов сознательно пропустил слово. Опять же — для убедительности.

В ответ Моравек криво улыбнулся, на этот раз с явным скептицизмом. Георгий уже знал из личного дела, что Вацлав Моравек некогда служил в госбезопасности Чехословакии. Стоял на страже завоеваний социализма, пока тот самый социализм не приказал долго жить.

В начале 1990 года всем здешним чекистам неожиданно велели сдать оружие и разойтись по домам. То была «бархатная революция». Сотрудникам госбезопасности, оставшимся не у дел, приказали сидеть дома и ждать телефонного звонка.

Охоты на ведьм, как в других бывших соцстранах, в Чехии не устраивали. Но и на прежнюю карьеру «старичкам» рассчитывать не приходилось. Через несколько дней начальником госбезопасности назначили бывшего разведчика, уволенного после Пражской весны. Он пришел, естественно, со своей командой, которая чистила ряды, вызывая «бывших» на ковер по одному.

Офицеров-контрразведчиков разделили на три части. В первую включили тех, кто наиболее рьяно боролся с диссидентами. Их тут же уволили. Те, кто боролся за светлое коммунистическое будущее ни шатко ни валко, но все же боролся, особого доверия у новой власти не вызывали. Их перевели в полицию. Чтоб хоть какую-то пользу приносили. Третьих, в основном молодых и либеральных, зачислили в бюро защиты демократии и конституции.

Моравеку еще повезло, он попал во вторую группу, хотя вполне мог загреметь и по первому разряду. Ведь он служил в отделе, который поддерживал тесный контакт с КГБ СССР. По большому счету, чехословацкая госбезопасность не просто поддерживала отношения с КГБ. Она училась по учебникам КГБ, довольствуясь ролью младшего друга. На этом фоне связи Вацлава в Москве выглядели слишком тесными, а потому подозрительными.

До 1994 года он тянул лямку в следственном управлении полиции, а потом вдруг уволился и как-то сразу стал главой нескольких фирм. Сначала — туристической, потом транспортной, торговой и даже одной цветочной, управлявшей сетью магазинов. «Цветочный бизнес — для жены, — объяснил он потом следователям, — чтобы дурью не маялась, а занималась чем-нибудь для души».

Его бизнес процветал, пока весной 2001 года македонская полиция с подачи Интерпола не арестовала колонну грузовиков, принадлежавших фирме Моравека. Под видом гуманитарной помощи они перевозили оружие албанским боевикам.

Водители разводили руками: ничего не видели, ничего не знаем. Моравек тоже открестился: мол, верил заказчику как себе, и вообще виноват экспедитор, не проверивший груз. Чешская полиция на всякий случай решила прошерстить весь бизнес бывшего коллеги. Тем более началась кампания по проверке сомнительных совместных фирм. И Моравек попал, что называется, под раздачу. Полицейские накопали и уклонение от налогов, и махинации с денежными средствами, и даже контрабанду.

Единственная фирма, к которой не было претензий, — сеть цветочных магазинов. Там действительно были цветы, одни цветы, и ничего кроме цветов.

В итоге Моравек загремел за решетку. А его жена подала на развод, забрала практически все имущество, превратившись из приложения к мужу в акулу бизнеса…

— Вы не против, если я закурю? — Вацлав развалился на стуле и посмотрел на следователя. Тот кивнул и протянул сигарету. — Поганый табак, — сказал Моравек, выпуская струю дыма. — Дешевый. У меня даже домработница такие сигареты не курила.

— Тогда домработницу и просите, чтобы сигареты носила, — заметил Гольцов, которому начала надоедать вальяжная самоуверенность заключенного.

— О да. — Вацлав улыбнулся, выпуская дым кольцами. — Только она уже не работает: эта дура ее выгнала.

По тому, с каким пренебрежением Моравек произнес «эта дура», стало ясно, что говорил он о жене.

— Итак, вы что-то хотели спросить? — Он посмотрел на полицейских.

— Нет, это вы хотели что-то рассказать, — уточнил Георгий, подумав: «Зря теряю время. Ничего он не знает, скучно ему в тюрьме, вот и куражится».

Словно в подтверждение, Вацлав растянул рот в усмешке, которая уж точно не выражала ничего хорошего.

— Да, — сказал он. — Я вызывал вас.

«Каков!» — Гольцов уже не знал, злиться или смеяться от наглости заключенного.

— Я хотел рассказать, что меня подставили русские, — продолжил Моравек.

— Русская мафия? — В свою усмешку Георгий вложил скепсис, презрение и самоиронию: я-то, чудак, надеялся услышать что-то путное.

— Что вы подразумеваете под словом «мафия»? — Вацлав резанул взглядом, в котором мелькнула бесшабашная искорка, как у пирата перед абордажем. — Если бритых недотеп с массой как у кастрированных кабанчиков, какими представляют русскую мафию в Европе и Америке, то мой ответ: нет. Это не бандиты, а вполне приличные даже по европейским меркам люди. Просто у них работа такая… Но табак у вас все-таки паршивый.

— Да и ваш рассказ тоже пока не очень, — равнодушно произнес Гольцов. — Чувствую, что напрасно сюда приехал. Спасибо, конечно, что вытянули меня в Прагу, хоть хорошего пива попил.

Он встал, чтобы уйти.

— Постойте, — заволновался Моравек. — Вы же ничего не поняли!

Следователь тоже с удивлением посмотрел на российского коллегу.

— Не вижу смысла. У меня дел по горло, — отрезал Георгий, резко застегивая «молнию» кожаной папки.

— Фамилия этого человека Полуяхтов. Генерал Полуяхтов, — произнес Вацлав, когда русский сделал шаг к двери.

Гольцов остановился.

— Полуяхтов, — усмехнулся Моравек, — Иннокентий Тимофеевич. Он стоял за всем моим бизнесом. Я был лишь подставной фигурой. Но если хотите, вы можете идти, все равно он вам не по зубам…

Моравек сумел достать Георгия. Теперь уйти значило согласиться, что да, есть люди, которые Интерполу не по зубам. Но по крайней мере фамилия Полуяхтова — это уже кое-что. Георгий никогда не слышал этой фамилии, но не сомневался, что это реальный человек. Моравек, конечно, редкий нахал. Но не фантазер.

Гольцов вернулся и бросил свою черную палку на стол. Подошел поближе к заключенному: мол, что еще?

— Я познакомился с ним в советское время, — начал Вацлав, не дождавшись вопроса. — Он вел занятия на курсах КГБ для братских госбезопасностей. Потом я стажировался в его отделе. Мы занимались аналитикой. Он учил как и что. Но это детали. Может, вы присядете, пане, разговор-то, чувствую, долгий.

Его губы в который раз расползлись в улыбке, обнажив широкую прорезь между передними зубами. Гольцов на секундочку даже растерялся, размышляя, как себя дальше вести. Пришлось молча вернуться на свой стул и сесть: мол, если ты по делу, то можно и послушать.

— В девяносто четвертом году он неожиданно позвонил, предложил встретиться. Я, честно говоря, удивился. Времена изменились. КГБ больше не было, что от него осталось, признаться, не впечатляло. Так что какого-нибудь стоящего предложения ждать не приходилось. Да и Полуяхтов, как мне известно, всегда был аналитиком. Правда, хорошим аналитиком. В общем, я согласился. Думал, чем черт не шутит. Тем более на службе никакого просвета. Ждал пенсии, и только. Кстати, вы бы, пане, хоть чаем меня угостили, что ли… Я тут распинаюсь перед вами, кто еще вам такое расскажет?.. О-о, это дело. И крекеров закажите. Или что-нибудь сладкое… Так вот, Полуяхтов катался на горных лыжах на Шпиндлеровом Млыне. Я приехал к нему. Внешне ничего криминального: встреча старых знакомых, бывших товарищей по невидимому фронту. Теперь я был скромный полицейский, далекий от государственных тайн и всяких шпионских дел. Поэтому начальству, естественно, о звонке не доложил… Чай у вас — теплые помои, пане следователь. В полицейском управлении украли чайники? Или боитесь перерасхода электроэнергии?.. С Иннокентием мы очень мило побеседовали. Он сказал: «Бросай все, открывай свое дело. У меня есть друзья, помогут развернуться. Будем возить туристов из России на горнолыжные курорты. Видишь, как здесь хорошо? Народ пойдет, деньги будем грести лопатой». Но я же не маленький, понимал, какие могут быть туристы. Вот только это не записывайте. Это я для вас, так сказать, в порядке политинформации.

Моравек держался развязно и надменно, словно оставался преуспевающим бизнесменом с плохими манерами, а не был заключенным без гроша за душой и с туманным будущим. В довершение всего хриплый голос добавлял немного пиратского лоска.

— Короче, я согласился на предложение Полуяхтова. Уволился из органов. Ко мне приехал человек, назвал пароль, дал денег. Я зарегистрировал одну фирму, потом другую. И пошло-поехало. Так русские говорят? У меня появились деньги, жизнь стала налаживаться. А чем занимались мои русские друзья на моих же фирмах, меня, честно говоря, не очень-то интересовало.

«Да он прямо по-книжному шпарит». Гольцов поймал себя на мысли, что в советские годы именно такими описывали стиляг, готовых продать родину первому встречному. Этого тоже только деньги интересовали. И никаких моральных принципов. Правда, Моравек не был ни стилягой, ни коммерсантом, да и пошел на сотрудничество не с первым встречным, а со старым знакомым. Чувствовалась разница. Опять же длинные волосы, сиплый голос, наманикюренные пальцы, картинно сжимающие сигарету. Ни дать ни взять: «Сегодня ты танцуешь джаз, а завтра родину продашь!» И облик такой мерзкий, что, не развались Советский Союз, Моравека можно было бы в шпионском кино снимать… Только как к нему теперь относиться? Он же вроде как друг, на Россию работал. Или думал, что на Россию».

— Честно говоря, пане следователь, — продолжал Моравек, — я считал, что в интересах российской разведки занимался чем-то вроде финансового прикрытия… Какое — чем-то вроде! Самым настоящим финансовым прикрытием. Еще сигаретку позвольте… Да не смотрите на меня как на врага трудового народа: оборвалась моя шпионская карьера, не успев начаться. Русские оказались жуликами: свои дела решали. Пане Гольцов — так, кажется, ваша фамилия? — попомните мое слово, если у вас в российской разведке все такие, ее лучше разогнать и набрать по новой. Хотя вы в Интерполе служите, какое вам дело.

Моравек откровенно паясничал. Он нахально улыбался, словно мальчишка, тыкающий палкой в собаку, чтобы испытать ее терпение.

— Вы не боитесь, что вам еще и за измену родине припаяют? — спросил Гольцов.

— Нет, — спокойно ответил Вацлав. — Вам объяснить почему? Контрразведку Чехии мало интересуют обычные шпионы. Она сторожит только экономические тайны. На них же я никак не посягал. Наоборот — привозил деньги в страну. Значит, приносил пользу. К тому же надо еще доказать, что русские работали на разведку. А если и работали, то все проблемы решатся кулуарно, как это обычно делается между разведкой и контрразведкой, когда не вмешивается политика.

— Про Белугина кто вам рассказал? — Георгий показал, как устал от разглагольствований Моравека, которому встреча с новыми людьми, пусть даже полицейскими, все какое-то разнообразие.

— Я сам случайно услышал, когда был у Полуяхтова в гостях, в Москве.

— А-а, — Георгий поморщился, — понятно.

— Пане Гольцов, на вашей работе необходимо ангельское терпение, чтобы не пропустить крупицы бесценной информации. — Вацлав вытащил сигарету из пачки, оставленной следователем на столе. — Вы уж наберитесь его, пожалуйста. Огоньку, пане… Спасибо… В девяносто четвертом и пятом годах Полуяхтов несколько раз приглашал меня в Россию. Хотя он сам не расписывался ни в каких бумажках и не входил в руководство фирм, но держал руку на пульсе. — Моравек усмехнулся: — Первое время мы с ним часто встречались, и я понял: через меня он проверял своих. Кроме того, иногда просил выполнить деликатные поручения. Например, раздобыть в Чехии документы по распродаже имущества советских войск. Или уточнить счета некоторых фирм. Я так понял: шла большая драка за контроль над торговлей оружием. Не делайте такие глаза, пане следователь. Это внутренние российские разборки. Контора Полуяхтова схлестнулась с военными. Министр еще был такой, Карачев… Гачев…

— Ткачев? — уточнил Гольцов.

— Может быть. Сейчас и не упомнишь. Что-то они с ним не поделили и заваливали компроматом. Пытались найти зарубежные счета, темные делишки… Я чем мог помог.

Левую руку Моравек завел за спинку стула, другой плавно размахивал, держа между пальцев зажженную сигарету. Выходило очень картинно, словно светский повеса травит охотничьи байки. Не хватало только огня, потрескивающего в камине, и лакеев, застывших по бокам. Впрочем, лакеев могли заменить, по крайней мере визуально, конвоиры с дубинками вместо подносов.

— И Полуяхтов вам признался, что убил Белугина? — не скрывая скепсиса, спросил Гольцов.

— Он не признавался. Разве такие люди рассказывают про такие вещи? Сами подумайте, не маленький.

— Откуда же вы узнали? Неужели такие люди, — последние два слова Георгий произнес с нажимом, — разбрасывают улики, как попкорн в кинотеатре?

— Попкорн, ха-ха-ха! Смешно.

— Может быть, — сухо ответил Георгий.

— У вас отменное чувство юмора.

— А у вас хороший смех. Как у свободного человека. Только непонятно, зачем этот цирк с мнимыми признаниями? Вам здесь скучно?

— Признаться, да. — Вацлав затянулся. — Одни и те же рожи. И еда — дерьмо. Вы, я вижу, не верите мне. Напрасно.

— Я пока не услышал ничего, что могло бы оправдать хоть половину стоимости авиабилетов. — Гольцов начал терять терпение.

— Вы просто не умеете слушать. Боюсь, что я теряю с вами время. Хотя чего-чего, а времени у меня достаточно. — Моравек поерзал и вытянул правую ногу вперед. — Устал я с вами. Действительно, пора заканчивать. Сейчас я вам скажу последнее, а вы слушайте внимательно и постарайтесь запомнить. Может быть, от этого зависит ваша карьера.

«Моя карьера зависит от того, удержусь я или нет от того, чтобы не набить тебе морду», — со злостью подумал Гольцов и посмотрел на часы.

— Сейчас мы закончим, пане. — Вацлав усмехнулся. — Я случайно подслушал разговор. В сауне. Мы парились: я, Полуяхтов и несколько его людей. Посидели, выпили, знаете, как это бывает… Так получилось, они потеряли меня. Думали — я в парилке, а сами сидели в комнате отдыха. По пивку наддавали. Но я облегчал душу. В туалете. И слышал их разговор. Люди — Сергей и Петрович — докладывали, что «дипломат» собрали. Завтра сделают закладку в камере хранения. Иннокентий уточнял, какой тип взрывчатки. Он хотел, чтобы был тот, который на вооружении ГРУ. Расшифровывать надо? Нет? Прекрасно. Потом он спросил…

— Кто?

— Полуяхтов. «Вышли на контакт с журналистом?» Они ответили: «Да». Он говорит: «Взрыв должен случиться в газете, а не по пути». Они стали обсуждать, как это сделать. Серега предложил не сообщать объекту код сразу, а позвонить потом, когда он вернется в редакцию. Иннокентий это одобрил. Вот, собственно, и все.

— Ваши друзья заметили, что вы слышали разговор?

— Нет.

— Почему?

— Там было несколько коридоров. Сауну можно было обойти кругом. Давайте я вам нарисую, чтоб понятно было… — Вацлав начертил схему. Выходило убедительно.

— Где находится сауна?

— На даче у Полуяхтова. По Домодедовскому шоссе. Мещерино. Хорошее место.

— Зачем же ему было взрывать журналиста? — Гольцов внимательно посмотрел на заключенного, ловя не только каждое слово, но и жест.

— Чтобы поднять шум. — Моравек почесал нос. — Примерно сразу после убийства документы, которые я передал Полуяхтову, были опубликованы в этой газете. То ли «Красная молодежь», то ли «Советский комсомолец»…

— «Столичная молодежь»?

— О! Точно.

— А шум для чего?

— Чтобы воздействовать на общественное мнение. Опустить Карачева.

— Ткачева?

— Верно, Ткачева. В дерьмо по самые уши. Так оно и вышло. Насколько мне известно, ему указали место, как говорят русские, возле параши. Полуяхтов — очень умный человек. Он никогда не оставляет следов. Поэтому, думаю, он вам не по зубам.

— Зачем же тогда рассказали?

— Мелкое и гаденькое чувство. — Моравек обнажил зубы. — Месть. Вдруг да и смогу насолить. Я сижу здесь, — он обвел рукой вокруг, показывая серые стены и решетки, навевавшие тоску, — а Иннокентий там. Это же из-за него я здесь оказался. Он подставил меня, разрушил мою жизнь. — Моравек затушил сигарету и сразу же взял другую. — Так, может, и я смогу чем-нибудь нагадить в его малину. Я неплохо владею русским, правда? Если не сможете ничего сделать, передайте это в газеты. Против врага надо действовать его же методами. Можете смело на меня ссылаться. Да, и еще. Они что-то затевают. Какую-то большую операцию. Думаю, связанную с переброской оружия. Сначала они хотели это делать через мои фирмы. Я несколько раз слышал, как люди, управлявшие моим бизнесом, наводили справки о черном рынке оружия. Но потом отказались. Решили искать другой канал. А меня сдали.

— Почему?

— Это спросите у Полуяхтова. Ну все, заболтался я с вами. Пора. Где тут расписаться, пане?

— Ну как вам Моравек? — спросил Игорь Войтек у Гольцова, когда они садились в машину.

— Шут гороховый.

— У нас очень удивились, когда взяли Моравека. Все привыкли, что открытие подставных фирм — обычный бизнес. Удобней регистрировать на чеха: меньше вопросов, да и фактический хозяин, получается, не несет никакой ответственности. У нас есть люди, которые по документам хозяева десяти-двадцати фирм. А на деле — бомжи. Но Моравек ведь серьезный человек. Бывший гэбист. И фирмы его на первый взгляд были респектабельными.

— Странно, конечно, — согласился Гольцов. — Но он говорит, что его использовали старые друзья, то ли действующие, то ли бывшие сотрудники госбезопасности. Нашей госбезопасности.

— Ничего удивительного. У кого где связи, тот там и работает. Бывшие диссиденты тянутся на Запад. У них там знакомых еще с социалистических времен полно. Коммунисты на Россию смотрят. Может, кто из старых приятелей в силе остался, поможет чем. А в итоге все делают свой маленький бизнес. Никакой политики. Знаете, какая самая основная задача русского отдела нашей разведки? Чтобы в России больше продавалось чешских товаров. Чтобы никто не мешал торговле.

— Может, так и надо, — вздохнул Гольцов.

— А в вашем деле Моравек помог?

— В каком? Ах в том… Даже не знаю. Дело давнее. Сейчас уже и концов не найти.

— Нет проблем, давайте отмотаем часы назад.

— Как? — Георгий с удивлением посмотрел на Игоря.

— Сейчас покажу.

Машина свернула в узенький проулок, мощенный булыжником.

— Это еврейский квартал, — объяснил Войтек на площади с ратушей. — Долгое время евреям, жившим здесь, запрещали выходить из гетто. Потому это место сейчас как отдельный городок со своей историей, культурой и памятниками. Видите двое часов? Одни крутятся как положено, другие — наоборот. Время отсчитывается назад. Хотите помолодеть или заглянуть назад? Станьте под часы.

Игорь улыбнулся и остановил машину. Георгий вышел и встал в закругленный дверной проем. Огромные циферблаты оказались над ним. На миг ему показалось, что жизнь на площади замерла. Он тряхнул головой: нет, все двигалось. Голуби ворковали и клевали хлебные крошки. Туристы озирались. Некоторые, задрав голову, созерцали шпили и покатые крыши. Кто-то кормил голубей. Многие фотографировались. И волновались, чтобы волшебные творения зодчих обязательно влезли в кадр и непременно за спиной себя, любимого.

Туристические фото — это целый жанр. Самое массовое в мире искусство, бесхитростное, как детские стихи. Если же не будет фото, то и путешествия вроде как и не было, и ландшафты зря расстилались, и памятники старины бесполезно торчали на пути экскурсий.

Нет, время определенно не желало бежать вспять, предоставляя скромному сотруднику Интерпола самому распутывать клубок событий. Георгий спрашивал себя: стоит ли верить Моравеку? Но интуиция молчала, — наверное, была подавлена историческим величием места. Да и холод не давал никаких скидок.

Гольцов поймал себя на мысли, что ему станет жаль, если хоть что-то из рассказанного Моравеком окажется правдой. Рухнет стройная версия, в которую они с Михальским поверили. «Было бы хорошо, если бы Полуяхтов был знаком с Ермаковым или даже действовал через него». Но это выглядело явной натяжкой. Тем более что вынырнувшая на секундочку интуиция подсказала: легких путей в этом деле не будет. На том и ограничилась, свернувшись в клубочек где-то в груди и уснув.

Глава 10

Ермаков выскочил из сауны и нырнул в бассейн. Он ушел глубоко, а потом выскочил, как поплавок, и поплыл кролем, разметая волны.

Полуяхтов вышел вслед за ним и закрыл за собой дверь из белых досок. К раскрасневшейся груди генерала прилип березовый лист. От тела валил пар. Полуяхтов посмотрел на плескающегося приятеля, но прыгать в бассейн не стал. Он окатил себя холодной водой из деревянной бадьи и отправился в комнату отдыха.

— Эх, хорошо! — сказал вылезший из бассейна Ермаков, обматывая талию белоснежной простыней.

— Маршруты отработал? — спросил его в комнате отдыха Полуяхтов.

— С Китаем все в порядке. — Ермаков сел за накрытый стол. — А вот в Таджикистане могут появиться проблемы.

— Какие?

— Там слишком шустро осваиваются американцы. Таджики активно ложатся под них. За деньги, естественно.

— А ты что хотел? Это же Азия.

— Они теперь и нас не хотят за так пускать. Боятся, что американцы приревнуют.

— Это решаемая проблема.

План, который они обсуждали под пенное пиво, Ермаков считал делом своей жизни. Хотя, по большому счету, дело было чужое, а он был скорее на побегушках.

Эта идея родилась у Полуяхтова.

Однажды он сидел в кресле-качалке и любовался бабочками, поглядывая на огромный плоский экран, увитый лианами. Шли новости, а Полуяхтов прикидывал, где бы взять денег. Но он размышлял не копеечно и тоскливо, как человек, едва дотягивающий от зарплаты до зарплаты, а масштабно: его потребности исчислялись десятками, а то и сотнями миллионов долларов.

Деньги были нужны не лично Полуяхтову — он выше того, чтобы стараться для себя. Они нужны разведке, которая никогда не будет дешевым удовольствием.

Идея, которая вспорхнула подобно бабочке, казалась банальной: продавать оружие странам, с которыми как бы неприлично вести такого рода дела. Тот же Ирак. Его сосед Иран. Есть еще Северная Корея. Да мало ли! Политическая ситуация в мире меняется, но страны-изгои были, есть и будут. Впишутся в цивилизованное сообщество одни, так пополнят когорту другие. По международным нормам продавать оружие и все, что может стать оружием, этим странам нельзя. Да только ведь трудно удержаться от соблазна заработать кучу денег, загнав изгоям втридорога что-нибудь запрещенное. Поэтому оружие тайком продавали, продают и продавать будут.

Фишка в том (это выражение Полуяхтов услышал от внука-подростка), чтобы убить двух зайцев. Продавать и переправлять оружие через организации поклонников джихада вроде «Аль-Каиды» или «Львов джихада». Они должны стать не только посредниками, но и заметателями следов. Ведь с террористических организаций взятки гладки, моджахеды — они и есть моджахеды.

Цепочки, по которым «Львы джихада» получали и переправляли оружие Ираку, Полуяхтов продумывал лично. И только он держал в руках все нити.

Мало того, в нужный момент он планировал с шумом сдать один из своих каналов: поймать торговцев оружием (естественно, шестерок) и устроить громкий международный скандал. Вот, мол, кто снабжает оружием страны-изгои. То, что «Аль-Каида» связана с чеченцами и через них достает оружие, Россия давно раструбила. Но ее не слушали, принимая бандитских эмиссаров на высшем уровне и в Европе, и в США. А вот теперь пусть полюбуются, куда это оружие уходит. Так-то, господа покровители ичкерийских сепаратистов.

Пробным камнем стали пистолеты ГШ. Они шли в Ирак, но несколько пистолетов террористы оставили себе, чтобы проверить на вшивость натовцев в изнеженной Европе.

Полуяхтов не планировал этого, но он знал психологию посредников. Эти не удержатся и обязательно что-нибудь украдут, чтобы самим взорвать или расстрелять. Фанатики, что с них взять! Генерал ждал, когда эти подонки под шумок переправят в Ирак очень крупную партию оружия. Не просто вшивенькие пистолеты, а ракетные комплексы и новейшее локационное оборудование. Вот тогда-то и можно будет накрыть и разоблачить эту лавочку. Естественно, не с дорогим грузом, а с мелочовкой вроде банальных автоматов.

Конечно, генерал не был дураком, кричавшим по поводу и без: «Янки, гоу хоум!» В чем-то США ему даже нравились. Он не раз бывал в этой стране. Находил, что многое там толково. Да и люди в принципе хорошие. Своеобразные, конечно. Но не монстры, нечего их бояться. Вот поучиться у них кой-чему совсем бы не мешало.

Просто так уж выпало нам с ними быть по разные стороны поля. Здесь уместней всего именно спортивная терминология, считал Полуяхтов. Россия и США как клубы НХЛ. США, естественно, побогаче и посильней. Россия пока так себе, даже до плей-офф может не дотянуть. Но раз уж выпало играть за эту команду, надо постараться.

Взять хоккеистов, футболистов, баскетболистов, да просто любых спортсменов. Разве игроки разных команд ненавидят друг друга? Нет. На поле, конечно, они могут и зубы выбить. Но после матча спокойно пьют друг с другом пиво, общаются, шутят. Многие игроки разных команд даже дружат. Хотя при встрече на поле спуску никому не дают.

Так что лозунг «Янки, гоу хоум!» генерал для себя давно заменил на «Янки, звиняйте, если шо!»… Игра есть игра. Полуяхтов не представлял жизни без масштабных проектов. Одни претворялись в жизнь. Другие тихо умирали. Но они позволяли чувствовать свою значимость и вкус жизни. Помогали мобилизоваться в борьбе с обыденностью.

«Праведный гнев» — так назвал операцию Полуяхтов, с улыбкой подумав: «Моджахедам должно понравиться», кроме того, она принесет деньги и власть. Деньги — основа и спутник власти. Поэтому простите, янки, ничего личного.

Главное — не проявлять себя до поры до времени, а то США могут перекрыть кислород и сорвать игру.

Пока в схеме генерала не было бреши. Контрабанда выглядела логично: чеченские террористы продавали оружие своим братьям по вере и борьбе. Никакого следа Москвы и близко не видно. Воруют чеченцы оружие со складов? Еще как воруют! Мы это признаём. С этим боремся. Вот даже прапорщика посадили.

Для затравки Полуяхтов решил продать помимо новых пистолетов еще взрывчатку и боеприпасы.

Сейчас он налаживал связи с уйгурскими сепаратистами в Китае и радикальными исламистами в Таджикистане. Через них можно удачно толкнуть оружие в Иран. Конечно, если поставлять только российское оружие, то все легко догадаются, чья тень за моджахедами. Поэтому в Европе и Азии создавались подставные фирмы, которые должны закупать на черном рынке американское и другое иностранное оружие для контрабанды в Афганистан.

Деньги Полуяхтов на первых порах брал из так называемой черной кассы, куда капали проценты от государственных сделок с оружием, торговли нефтью и прочее. Это был своеобразный казенный общак исключительно для спецслужб. Вернее — особо доверенных лиц из верхушки спецслужб. Но в перспективе подпольная сеть, создаваемая Полуяхтовым, должна перейти на самоокупаемость. Для чего за границей появлялись и чисто коммерческие фирмы, задача которых — зарабатывать и делиться с кем надо.

Схемы Полуяхтова были сложны и запутанны. Чтобы не разобраться постороннему. Исполнители знали только свой узкий участок и часто даже не догадывались, на кого работают в действительности и в каких глобальных проектах участвуют. Кроме Полуяхтова в курсе творимого был только адмирал Ермаков. Еще несколько серых кардиналов в правительстве и спецслужбах лишь в общих чертах знали об операции «Праведный гнев» и смутно представляли себе ее истинный смысл.

Ермакова радовала своя причастность к такому грандиозному замыслу. Хотя он, конечно, понимал, что в этой симфонии у него роль второй скрипки. «Быть вторым тоже надо уметь», — рассуждал адмирал.

В отличие от Полуяхтова, Ермаков недолюбливал американцев. Они, по его мнению, были глупы и к тому же слишком хорошо жили. Зажрались. Держались свысока, пытаясь учить жить остальной мир. Но для Анатолия за масштабностью планов крылась и возможность подзаработать. И неплохо подзаработать. Как какой-нибудь конквистадор, мечтавший первым заглянуть в сокровищницу инков, Ермаков спал и видел свои растущие банковские счета.

— С «Гособоронэкспортом» все улажено. Пиши рапорт, — произнес Полуяхтов. — Но сначала постарайся снять все вопросы на старой работе.

— Хорошо. — Ермаков почувствовал приятное жжение в затылке. Так было всегда, когда случалось что-то хорошее или по крайней мере появлялась надежда на лучшее.

Компания «Гособоронэкспорт» — государственный посредник для продажи оружия. Полуяхтов, используя свое влияние, нашел там местечко для Ермакова, чтобы тому было легче воплощать «Праведный гнев». В перспективе адмирал должен был вообще уйти с госслужбы и стать частным лицом, владельцем собственного банка и главой крупной корпорации, созданной специально для этой операции.

Чехия стала одним из опорных пунктов «Праведного гнева». Потому в Праге, Брно, Пардубице и в других городках оставались следы, которые все равно остаются, как ни заметай. Там подручный попался, здесь банковский счет подозрительный.

Несколько дней Гольцов анализировал сведения о совместных фирмах в Чехии. Информации оказалось так много, что многое приходилось просто забивать на дискеты, наполняя сумки документами, чтобы разбираться уже в Москве. Георгий узнал много нового об известных в России людях. Улик могло хватить на несколько уголовных дел. Среди них были, естественно, и крошки, невольно рассыпанные «Праведным гневом». Только Гольцов еще не умел их различить и валил в общую кучу.

В работе ему сильно помог Войтек, оказавшийся толковым и сообразительным. К концу командировки Георгий полностью поменял мнение о нем. Особенно когда Игорь по собственной инициативе раздобыл фамилии граждан России, которые вели бизнес Моравека. Это были оперативные данные полиции. Привлечь россиян не удалось, так как юридически они ни за что не отвечали. Кроме того, Войтек разузнал о поездках Моравека в Москву. Поскольку поездки оплачивала фирма, билеты и счета из гостиниц были в бухгалтерских документах.

— Спасибо. — Георгий обнял Игоря в аэропорту.

— Мягкой посадки. Звони, всегда поможем.

— Ну и ты, если что — в любое время.

— Пока! — Гольцов взял сумку с документами и пошел в сектор досмотра.

В Москве Георгий первым делом подготовил проект запроса в ФСБ о Полуяхтове — вдруг проскочит.

Почти не надеясь на ответ, данные о генерале Георгий спокойно нашел в Интернете. Ради интереса набрал на поисковой системе его фамилию — и через секунду получил все что хотел. Сообщалось, что Полуяхтов служил у Корсакова, а потом перешел в администрацию президента, оттуда — в Службу внешней разведки.

«По крайней мере, теперь мы знаем, что Полуяхтов — реальная фигура, — рассуждал Гольцов. — И Моравек действительно был с ним знаком. Только что это дает?»

Размышления прервал телефонный звонок.

— С вами хочет поговорить генерал Брайчук, — сообщил вышколенный голос.

«Это что еще за птица?» — вопрос чуть было не сорвался с уст Георгия. Но все же он предпочел спросить более мягко:

— Простите, вы не подскажете, кто это такой?

— Заместитель начальника департамента. — За холодным спокойствием голоса проскользнула еле заметная презрительная нотка: мол, таких людей надо знать!

— Что это за департамент такой. — Гольцов сразу понял, что звонок из ФСБ, но решил поиграть дальше. — Не слышал, чтобы в МВД был такой департамент.

— Это Федеральная служба безопасности, — гордо произнес голос.

— А-а, — протяжно выдохнул Гольцов, будто до него, тупого, только что дошло.

— Соединяю, — резко произнес голос, чувствовалось, что бестолковый разговор его достал.

— Товарищ Гольцов? Чем вызван интерес Интерпола к генералу Полуяхтову? — без всяких предисловий спросил новый голос властным басом.

— Если хотите узнать, напишите официальный запрос, — ответил нестушевавшийся Георгий. — И вообще, вы уверены, что подобные вещи можно обсуждать по открытым каналам?

— Завтра в десять у меня, — приказал голос.

«Что за наглость! — разозлился Георгий, но сдержался. — Думаешь, если большая шишка в ФСБ, значит, всем можешь приказывать? Дудки!»

— Я завтра занят, — вслух твердым голосом произнес он.

— То есть как? — Голос оторопел.

— Да вот так. У меня служба. День расписан по минутам. Завтра утром как раз предусмотрено оперативное мероприятие. — Георгий говорил довольно резко.

По опыту Гольцов знал, что очень большие военные начальники привыкают к безоговорочному подчинению, когда перед ними все, кто ниже рангом, гнутся, как мачты от сильного ветра, и дрожат даже те, кому молния генеральского гнева не грозит лично. Потому, столкнувшись с неожиданным отпором от какой-нибудь козявки, многозвездные генералы теряются и становятся обычными, нормальными людьми. С которыми можно разговаривать.

— Хорошо, когда вам удобно? — Голос действительно смягчился и стал более вежливым. — Я бы очень хотел с вами поговорить на эту тему, кое-что уточнить, возможно, обменяться полезной информацией…

— У меня есть окно… — Георгий выдержал паузу и даже для виду пошуршал возле трубки записной книжкой. — В шестнадцать часов. Полчаса нам с вами хватит?

Борис Брайчук узнал о письме из Интерпола совершенно случайно. Его порученец пошел за какой-то выпиской в управление кадров и услышал, как матерились кадровики. К ним только что прибежал с горящими глазами заведующий секретной частью и потребовал срочно ответить на запрос Интерпола.

— Здесь же в…, — ответил один из кадровиков. — Отпиши туда.

— Оттуда к вам отослали, сказали — у них долго искать, а у вас должны еще сохраниться данные. Дело срочное, на контроле. Так что выручайте…

Вот и матерились седые полковники, которым надо было бросить все и копаться в бумагах, и ради чего? Чтобы ответить на запрос из милиции. Менты — они и в Интерполе менты… Позор на седые головы!

Адъютант поспешил доложить о запросе шефу. Обычный прогиб. Генерал блеснет где-нибудь осведомленностью, да и помянет добрым словом порученца. «Хотя от шишек разве благодарности дождешься?» — с грустью подумал офицер, выходя из кабинета босса.

Генерал действительно заинтересовался запросом. И решил навести справки.

Милицейский генерал, — а это был Полонский — вежливо объяснил, что недавно сотрудник бюро летал в Прагу, где по линии сотрудничества Международной организации уголовной полиции получил информацию, касающуюся противоправной деятельности российских граждан за рубежом. Сейчас проводится проверка, в частности устанавливаются личности. Дело на контроле в правительстве. Фамилия Полуяхтова была в материалах, предоставленных полицией Чехии. Проверяем установочные данные, тот ли человек. Вполне может быть, что и не тот. Пока ничего конкретного сказать нельзя. А в чем, собственно, проблема? Конечно, вы можете ознакомиться с материалами проверки, когда она будет завершена. Ах, Полуяхтов служит в СВР? Это в корне меняет дело. Спасибо. До свидания…

«Скользкий мудак», — подумал Брайчук, положив трубку. Генералы МВД были для него генералами второго сорта. Все-таки госбезопасность против милиции как гвардия против пехоты. И потому было неприятно, что Полонский не растекся перед ним, а тактично отшил.

Ему нужны были подробности, а не общая информация о рутинных проверках. Почему именно Полуяхтов? Начальник НЦБ Интерпола лишь вскользь сказал об этом, уйдя от многих прямых вопросов. Брайчука это не устраивало, и он приказал разыскать человека, приносившего письмо.

До Лубянки Гольцов доехал на метро. В этот час ехать на машине в центр Москвы — давать себя на съедение пробке, заглотнувшей целые стада авто.

Да и припарковаться негде.

«Интересно, что ему надо?» — думал Георгий, подходя к первому подъезду знаменитого здания песочно-желтого цвета на Лубянке, где теперь находилась общественная приемная ФСБ. Накануне он получил крепкий нагоняй от Полонского за самодеятельность. «В следующий раз за такое вылетишь с работы!» — предупредил генерал. Кроме того, он строго-настрого приказал забыть о Полуяхтове.

При всем уважении к начальству выполнять этот приказ Гольцов пока не собирался. Но действовать надо было мягко и тихо.

Борис Брайчук разошелся с Полуяхтовым после того, как уволили Корсакова. Не верил Борис, что его знакомый выплывет. А водиться с неудачниками себе дороже.

Поэтому, когда Иннокентий все-таки выплыл (чему Борис, как человек не злорадный и не завистливый, был даже рад), оказалось, что теперь у каждого были свои интересы. Брайчук получил высокую должность в Департаменте экономической безопасности и отныне курировал оборонную промышленность. А Полуяхтов вновь тянулся к торговле оружием.

Они пересеклись, когда шла борьба двух заводов за контракт на поставку танков в Индию. Брайчук, по просьбе близкого товарища, по совместительству директора оборонного предприятия, нажимал на все доступные рычаги, чтобы заказ отдали тому, а Полуяхтов лоббировал совсем другой завод. В итоге выиграл. С тех пор они разбежались по разным лагерям.

К сожалению, Ермаков тоже переметнулся в стан врагов. «Такова цена дружбы», — вздохнул Борис. Информация о том, что Интерпол наводит справки о Полуяхтове, показалась Брайчуку полезной. Если ее выгодно подать… Можно отдать «должок» за проигранный контракт и другие последующие гадости…

Перед встречей с Гольцовым он решил написать план предстоящего разговора. Как в старые добрые времена… Это правило в госбезопасности соблюдает каждый оперативник: перед важной беседой напиши план, после — отчет. План помогает сосредоточиться и вытянуть из собеседника все нужное, отчет — показать, что усилия не пропали даром.

Генерал положил перед собой лист бумаги. Взял ручку. Вывел аккуратно заголовок: план беседы… И тут же рука заныла. Он давно только расписывался и писал замечания и резолюции. Это, конечно, тоже большая писанина. Но вот длинные тексты писать отвык.

«Наберу на компьютере», — подумал он и включил процессор. Когда «Виндовс» загрузился, Борис осознал, что набрать текст будет так же сложно, как и написать от руки. Компьютер он использовал в основном для интеллектуальных игр, например шахматы. Но чтобы самому набрать текст… Для этого существовали машинистки и адъютанты.

«Черт с ним, придумаю и запомню, — решил Борис. — Так даже лучше — никаких следов на бумаге. Сначала поговорим о погоде. Спрошу, как дела. Он ответит… Что? Да какую-то чепуху… Я… А что же я?»

Беспомощность заползла ему под кожу, как маленький, холодный червяк, и поползла по рукам к шее, голове. Он почувствовал, что слишком давно не писал планы бесед. Если просил, ему составляли.

«Так, соберись… Я скажу… Он ответит… А я… А он… Хрен с ним. Так поговорю. — Борис внезапно разозлился на Гольцова: — Неужели я, выпускник высшей школы КГБ, не разговорю пацана мента? Да легко. Котлету из него сделаю».

Когда-то он действительно был не просто классным опером, а опером хитрым, ловким, удачливым. Чуял информацию, как добычу, за версту. Как гончий пес шел по следу, и ничто не могло его остановить. Настигал, впивался зубами в тело жертвы и держал, пока та не переставала трепыхаться.

Теперь же все в прошлом. Он чувствовал, что достиг вершины своей карьеры в недрах госбезопасности. Но, словно в оплату за роскошный кабинет и власть, потяжелел телом и мозгами. Мысли стали неповоротливыми. Удача привыкла способствовать в подковерных схватках, а вот опыт свободной охоты подрастерялся.

Но ничего… ничего… В конце концов, не кто-то другой, а он, именно он провел сотни блестящих операций. Бесценный опыт и сноровка никуда не делись, убеждал себя Борис, они только задремали. Он не верил, отказывался верить, что его мастерство окончательно кануло в лету. Оно просто чуток задремало. Ничего, проснется как миленькое. И он переиграет этого — как его? — Гольцова. Задавит опытом, интеллектом и служебным положением.

Георгия провели в кинозал. Генерал пришел через пять минут. Он специально не воспользовался кабинетом в приемной, существовавшим для подобных встреч. Решил, что в кинотеатре обстановка будет более демократичной, а потому располагающей к задушевной беседе.

— Здравствуйте, Георгий. — Борис улыбнулся. — Как вас по отчеству?

— Можно просто Георгий.

— Вы давно работаете в Интерполе?

— Четвертый год. Если можно, по делу… — Гольцов и Брайчук встретились взглядами. «Нахальный тип», — с неудовольствием подумал генерал. Но вслух сказал более вежливо:

— У меня очень деликатный вопрос. Вы не могли бы ознакомить меня с документами, на основе которых написали запрос в ФСБ?

— Это рутинная проверка. Боюсь, она не представляет никакого интереса…

— Я хотел бы знать, что именно рассказали вам в Чехии. — Голос генерала был мягким и вкрадчивым, а взгляд — металлическим и безжизненным. Как надраенная до блеска палуба парохода. Упадешь, разобьешь об нее голову, — а ей хоть бы что. Только кровь шлангом смоют…

— Да ничего особенного… — Гольцов пожал плечами.

Брайчук положил руку на спинку кресла и повернулся всем корпусом в сторону милиционера, стараясь выразить радушие и доброжелательность. Генерал был без пиджака. В белоснежной рубашке на фоне мрачно-зеленых кресел он был как большое светлое пятно в тускло освещенном кинозале. Лишь темно-синий галстук тенью бежал от шеи до живота.

— И все-таки? — спросил Борис. — Поверьте, это очень важно.

— Могу я узнать — зачем? Вы проводите проверку? Могу я в свою очередь ознакомиться с вашими данными? Координатором в этом деле выступает Интерпол.

— Безусловно можете. — Брайчук улыбнулся, хотя в душе у него все бурлило от нахальства и неподатливости собеседника. — Нам необходимо работать сообща.

Голос генерала, как показалось Гольцову, напоминал движения змеи: плавный и быстрый, подбирающийся к тебе с какой-то змеиной грацией. Пока вроде бы все симпатично, но чувствуешь и знаешь: оно может броситься на тебя в любой момент.

— Мы также проверяем бизнесменов и высокопоставленных государственных служащих, открывающих совместные предприятия в Чехии. — Брайчук говорил вкрадчиво, словно по секрету сообщал важную государственную тайну. — Президент нам поставил задачу препятствовать утечке капиталов из страны. Вы понимаете, как это важно. Здесь не только экономический ущерб. Но и коррупция. Государственные служащие не имеют права заниматься бизнесом. Вы прекрасно это знаете. Откуда у них деньги?

Генерал посмотрел на Гольцова, словно спрашивая: откуда? Может, ты, брат, знаешь?

— Поэтому нам с вами необходимо работать рука об руку, — заключил Брайчук. — Я, признаться, очень удивился, когда узнал, что Интерпол интересуется Полуяхтовым. Здесь наше сотрудничество могло бы быть взаимовыгодным…

— Каким образом? — Георгий пожал плечами. — Насколько я знаю, ФСБ не имеет права оперативного сопровождения внешней разведки. И уж тем более это не дело Интерпола. Так что если у нас даже что-то появится на Полуяхтова, мы будем вынуждены отослать документы в СВР.

— Дело в том, что я лично знал Иннокентия Тимофеевича, — доверительным тоном произнес генерал. — Когда он служил еще в службе собственной безопасности президента, а я в Управлении Центрального военного округа, мы с ним тесно сотрудничали, времена были, сами помните, неспокойные. Служба безопасности старалась держать везде руку на пульсе, особенно в Центральном военном округе. От этого зависела безопасность страны. И я знаю Иннокентия Тимофеевича как честного и порядочного человека, блестящего профессионала. Поэтому и был так удивлен, когда услышал его фамилию в связи с оперативными мероприятиями в Чехии…

— Прекрасно, тогда действительно произошла ошибка, и мы ее исправим, спасибо, что развеяли сомнения, — с показным энтузиазмом произнес Гольцов.

Сам того не ведая, Брайчук сообщил собеседнику важную информацию: он лично знал Полуяхтова, когда служил в особом отделе. А раз так, Полуяхтова мог знать и Ермаков.

Да что там мог — наверняка знал.

Но внешне Гольцов ничем не показал, что принял последние слова Брайчука к сведению.

— На самом деле, возможно, не все так однозначно. — Генерал вздохнул. — Возможно, Иннокентий Тимофеевич где-то допустил ошибку. Наш долг — исправить ее. Помочь нашему товарищу не оступиться. И не допустить, чтобы он какими-то не очень обдуманными действиями нанес ущерб интересам страны.

«Ты хочешь помочь товарищу или утопить его? — неодобрительно подумал Гольцов, интуитивно догадавшись о намерениях генерала. — Как у вас на Лубянке все непросто и запутанно…»

— Но повторяю, Полуяхтов — честный, достойный человек, — продолжал увещевать Борис. — Поэтому необходимо тщательно разобраться в ситуации. Я обратился к вам неофициально. Пока неофициально. Сами понимаете, что обстоятельства неординарные. Но хочу, чтоб вы поняли, что можете рассчитывать на мою дружбу и помощь. И я надеюсь на встречное взаимопонимание.

— Безусловно. — Георгий натянуто улыбнулся. — Я полностью открыт к сотрудничеству. Тем более по закону Интерпол и ФСБ — органы взаимодействия. Но боюсь, что в случае с Полуяхтовым пока поделиться особо нечем. Ситуация действительно пустяковая…

В воздухе повисла пауза. Собеседники смотрели друг другу в глаза не мигая.

Первым не выдержал Брайчук.

— И все-таки? — вопросительно произнес он.

— Один из чешских коммерсантов, осужденных за мошенничество, заявил, что был подставной фигурой вроде зиц-председателя Фунта. А за всем стоял, по его словам, Полуяхтов. Но никаких доказательств тому нет. В документах фигурируют совсем другие люди. Похоже, рассказ коммерсанта — полный бред, продиктованный желанием уйти от ответственности…

— Откуда же он знает Полуяхтова?

— Встречались на горнолыжном курорте.

Гольцов придерживался принципа: если говорить, то говорить правду. Другое дело, что всю правду иногда говорить не обязательно. Кто скажет, что Полуяхтов и Моравек не встречались на курорте, пусть бросит камень в Моравека, чтоб не врал. А то, что фразу Гольцова можно понять иначе: мол, познакомились там или просто сталкивались в коридоре, — так это проблемы слушателя, никак не рассказчика.

Брайчук понял: собеседник темнит. Дальнейший разговор терял смысл. «Прикажу взять этого мудака в оперативную разработку», — подумал генерал и попрощался, поблагодарив Гольцова «за то, что зашел» и попросив звонить в любое время.

Глава 11

— Подведем итоги, что мы имеем? — предложил Михальский.

— Историю в стиле «служили два товарища».

— Это серьезно.

— Вместо одного подозреваемого мы получили двух.

— Что не так уж и плохо. — Яцек откинулся в кресле. В руках он вертел ручку с золотым пером. — У нас теперь три варианта: убийство Белугина совершил первый, либо второй, либо оба сразу.

— Сомневаюсь, чтобы действовали сообща.

— Объясни.

— Они служили в разных ведомствах. Друг другу не подчинялись. И, возможно, до конца не доверяли. Делишки какие-нибудь творили. Но убийство? Особенно такое громкое. Это слишком серьезно, чтобы посвящать соседнее ведомство, пусть даже в лице старого товарища. Уйдет информация не туда — и не отмоешься. Дружок из соседней конторы никак не прикроет.

— Рациональное зерно в твоих словах есть, — задумчиво произнес Яцек.

— Тем более у каждого есть возможности, чтобы провести операцию своими силами.

— То есть нам осталось всего ничего: решить, кто из этих граждан нам наименее симпатичен. А значит — наиболее причастен. С чего начнем?

— Давай-ка еще раз глянем документы Белугина. Может, что пропустили?..

Второй час Георгий и Яцек перебирали пачки копий на пожелтевшей бумаге. Синие буковки порой с трудом читались. От документов веяло затхлостью. И грязью вчерашних скандалов.

— Ты по-немецки понимаешь? — спросил Михальский, показывая белый лист с темной фотографией и ровными столбцами мелкого шрифта. — Это ксерокопия статьи. Вот тут написано: «Штерн», четырнадцатое августа девяносто четвертого года.

— Хорошее качество бумаги, — отметил Георгий. — По-моему, копию сняли за кордоном. И передали сюда.

— Белугин понимал по-немецки?

— Вряд ли. Где-то здесь должен быть и перевод.

— Сам прочитать не можешь?

— Могу. Но мы же должны знать, как это прочитал Дима… Ну-ка дай вон тот.

Яцек подал исписанный от руки двойной тетрадный листок.

— Почерк не Димы, — отметил он.

— Да. — Гольцов пробежал глазами текст, потом сравнил с оригиналом. — Почти все правильно.

— Что написано?

— Цитирую:

«…Как стало известно «Штерну», в военном аэропорту Чкаловский, расположенном под Москвой, арестован высокопоставленный российский военный, пытавшийся вывезти в Германию несколько килограммов стратегических материалов. Эксперты из БНД[4] полагают, что речь идет об уране. Напомним, что недавно разгорелся крупный скандал, когда на рейсовом самолете, прилетевшем в Германию из России, были обнаружены радиоактивные материалы, в том числе уран. Российское руководство отрицает свою причастность к контрабанде опасных веществ. Руководитель контрразведки Сергей Степанов обещал провести тщательное расследование. Но конкретных результатов пока нет».

— Интересно, — задумчиво произнес Михальский. — Выстраивается цепь: уран — Дима — взрыв. Он узнал что-то лишнее.

— Но как это связать с тем, что убийцы хотели поднять шум?

— Возможно, они хотели убить двух зайцев.

— По-моему, здесь что-то не вяжется, — вздохнул Георгий.

— Интересно, кто ему передал ксерокопию и кто переводил?

— Перевести он мог и в редакции кого попросить. Того же Андреева. А передал тот, кто и всегда сливал информацию.

— О, а это, интересно, что такое? Посмотри, занимательная папочка.

Яцек передал Георгию потертую картонку, на которой было пропечатано: «Дело №…» и приписка выцветшим фломастером: «Мясник».

Внутри лежали истории болезни. Фамилии пациентов ничего не говорили ни Гольцову, ни Михальскому.

— Ну-ка, ну-ка… — Георгий взял и прочел: — «Психоневрологическое отделение госпиталя имени Бурденко. Фамилия поступившего: Гареев». Где-то я слышал про него, — пробормотал Гольцов.

— Да это тот самый, который на Батю давал показания.

Яцек открыл ящик стола и достал книгу «Бомба» с большой фотографией Белугина на черной обложке. В книгу, изданную журналистами «Столичной молодежи» через пять лет после убийства Димы, собрали статьи самого Белугина, а также то, что так или иначе касалось его убийства: статьи, документы, рассказы свидетелей.

— Вот послушай, цитирую:

«…вскоре после убийства Белугина «Столичная молодежь» пообещала денежную награду тому, кто поможет найти убийц. Желающий вскоре отыскался. Это был ефрейтор сорок пятого полка ВДВ Гареев…»

Газета «Ныне», 22 мая 1998.

— Так, смотрим дальше:

«…То, что к убийству журналиста Белугина были причастны некие диверсионные спецподразделения, было ясно с самого начала. Изучив остатки кейса, в котором была заложена бомба, эксперты пришли к однозначному выводу: взрывные устройства этого типа состоят на вооружении у российских спецслужб, скорее всего армейских. Косвенное подтверждение «военная» версия получила через несколько месяцев после трагедии, когда к следствию обратился ефрейтор одной из частей ВДВ — некто Д. Е. Гареев. Он заявил, что к убийству причастен полковник Заславский. Именно он якобы и смастерил ту самую бомбу. Позже, однако, ефрейтор отказался от своих показаний и объяснил свои действия банальным желанием заработать денег. «Столичная молодежь» выплатила солдату две тысячи долларов.

Несмотря на то что свидетель постоянно менял свои показания, следствие ухватилось за «десантную» версию и упорно разрабатывало офицеров-десантников, пытаясь получить от них нужные сведения».

«Всероссийская газета», 5 июля 1998 года

«Сразу после того как прогремел взрыв, в «СМ» начали поступать сведения о том, кто совершил убийство. Нам звонили знахари и ясновидцы, кудесники и волхвы, описывали лиц кавказской национальности, беглых солдат, известных всему миру генералов и политических деятелей, привозили и присылали письма с «абсолютно проверенной» информацией.

Однако особо выделялись среди всех звонков и писем иные сообщения — иные по всему: тону, сдержанности, форме… За информацию об убийстве было объявлено вознаграждение. Большое. Редколлегия «СМ» приняла решение проверять все мало-мальски скудные сведения.

И они не замедлили появиться…

В конце ноября 1994 года, почти два месяца спустя после взрыва, в редакцию позвонил неизвестный. Он сказал, что знает, кто совершил преступление.

На встречу с ним пошел заместитель главного редактора. На скамейке на Чистых прудах сидел стриженый паренек с испуганными, как у брошенного котенка, глазами. Это и был ефрейтор Денис Гареев. Он рассказал о том, что слышал от офицеров полка.

Заместитель главного редактора объяснил, что вознаграждение будет выплачено после того, как эти сведения будут рассказаны следователю и тот сочтет их убедительными доказательствами. Паренек сник. Тем не менее согласился на следующую встречу.

Через несколько дней он изложил то же самое в присутствии следователя Генпрокуратуры и оперативного сотрудника ФСК. Они молча переглянулись и кивнули. Именно тогда было принято решение выплатить Гарееву деньги.

Что пришлось пережить Денису после этого, одному Богу известно. Каким-то образом его сослуживцы узнали, кому обязаны частыми визитами сыщиков. Подразделение, в котором служил Гареев, направили в Чечню вне очереди. Вернулось оно также раньше срока. И сразу же Денис пришел в Генпрокуратуру и заявил, что отказывается от своих показаний.

Странное совпадение, не правда ли? Он даже был готов вернуть деньги. Как потом выяснилось, две тысячи долларов достал из своего кармана полковник Заславский. На минуточку — это его годовая зарплата.

Чудны дела твои, Господи!»

«Столичная молодежь», 6 июля 1998 года

— Так, значит, все-таки Гареев был псих, — заявил Михальский. — Я подозревал что-то подобное.

— Тут что-то не так. — Гольцов отрицательно покачал головой. — Почему на папке написано «Мясник»? А, все понятно… Вот посмотри документ:

РАПОРТ

Настоящим докладываю, что Управление по Центральному военному округу, выполняя ваше указание, изучило материалы литерного дела по линии «Мясник».

Дело было заведено 14 августа 1984 года. С 1991 года активные мероприятия по нему приостановлены. Спецконтингент поставлен на оперативный учет. Управление не возобновляло работы по этой линии. В настоящее время все мероприятия закрыты. Дело передано в Управление регистрации архивных фондов.

Ходатайствую о сохранении на деле грифа «Совершенно секретно. Особой важности» и высшей степени ограничения допуска.

Начальник управления

генерал Б. Брайчук

Виза. Ходатайство удовлетворить.

— Что это за «высшая степень ограничения допуска»? — удивился Гольцов. — Никогда не слышал про такое.

— Я слышал. — Глаза Михальского горели как у охотника, увидевшего след не вымершего по каким-то причинам динозавра. — Это изобретение госбезопасности. Гриф «Совершенно секретно» позволяет куче народу увидеть документ. Поэтому, если надо похоронить, ставится еще и ограничение допуска. Тогда посмотреть документ сможет разве что президент да еще два-три человека. В архиве такие дела хранятся в отдельном зале, куда могут входить только работники именно этого зала. И дела опечатаны, чтобы даже они случайно не прочитали. В общем, выше этой степени секретности разве что гриф: «После прочтения съесть».

— Что это за «Мясник» такой? — Гольцов посмотрел на друга. — Ты слышал про него что-нибудь?

— Нет. Ты же видел, какая секретность! Да там глаза выкалывают, если ненароком в щелочку подглядишь. Даже те, кто в соседних кабинетах с исполнителями работал, думаю, ничего не знают. А если слышали «Мясник», наверняка думали, что коллега нашел в гастрономе знакомого и берет из-под прилавка свежие ребрышки.

— Значит, Гареев имеет какое-то отношение к «Мяснику». Но в чем суть? Они что, психов набирали? Или психов делали? Смотри, сколько историй болезни…

— С диагнозами не все ясно. — Яцек медленно пролистал истории болезни.

— Надо постараться найти этих людей.

— Забудь.

— Почему? — насторожился Гольцов.

— Если бы у нас в подчинении было двадцать оперативников с корочками МВД, можно было бы попытаться тянуть эту ниточку. Очень мало шансов, что кто-то из этих людей знает больше, чем ему положено. А положено, прямо скажу, всего ничего. Но, сопоставив информацию, проанализировав, можно было бы что-то выудить. Только у нас нет ни людей, ни времени.

— Ты скептик.

— Я реалист. Постой, здесь должно быть что-то еще, не одни же истории болезней. Вот! Нашел.

Он достал неровно выдранный тетрадный листок. Корявым почерком было написано:

«В 1993 году военная контрразведка всерьез заинтересовалась программой «Мясник», которую начало КГБ еще в восьмидесятых годах для борьбы с диссидентами и цеховиками. В те годы были развернуты громкие процессы против подпольных дельцов. Особенно большие дела велись в Средней Азии. Тогда следователи столкнулись с отчаянным сопротивлением коррумпированной верхушки партийного руководства и цеховиков. Многие свидетели просто исчезали. Или боялись давать показания. А богатые дельцы неожиданно быстро уезжали за рубеж.

Для борьбы с ними КГБ потребовались верные и послушные люди. Было решено использовать опыт сотрудничества с психиатрами, которые с подачи госбезопасности объявляли сумасшедшими врагов советского режима.

Нужных людей набирали (или делали) в психиатрических клиниках. Или пропускали в психушках? Или проводили через дурдомы? Источник обещал это уточнить. (Операция «Мясник» — это бомба, сказал он.) После перестройки операция была приостановлена. Но кому-то из генералов-особистов идея понравилась. И они решили возобновить программу. Источник не смог назвать всех подробностей — доказательства будут на следующей неделе…»

— По-моему, это писал сам Белугин, — сказал Гольцов.

— Похоже на то.

— И похоже, что ему лапшу на уши вешали. Чушь какая-то: психушки, дельцы, КГБ. Бред.

— Но рапорт — это не бред.

— Здесь какая-то тайна! — Михальский яростно почесал бритый затылок. — И Белугин искал на нее ответ.

— Могли его за это убить? — Георгий внимательно посмотрел на друга.

— Десять раз могли! — воскликнул Яцек.

Стопочки документов были разложены на полированном столе в рабочем кабинете Михальского. Будто высохшие листья на надгробной плите.

— Тут было за что убить, — согласился Гольцов, посмотрев на стол. — Многое из этого он не напечатал.

— Не успел? — задумчиво произнес Яцек.

— Или не смог. Все может быть. Но связь прорисовывается: отдел — Белугин — взрыв. Думаю, Ермаков где-то прослеживается и за стратегическими материалами, и за «Мясником». Вопрос: кто действовал против него? Кто поставлял Диме иную информацию? Может, Заславский?

— Может, — Яцек поднялся, отодвинув мягкое кресло на колесиках, и стал убирать в сейф документы.

— Погоди, знаешь, с кем неплохо было бы поговорить? С Самойловым. Помнишь, особист, который работал с Вощевозом?

— Что это ты о нем вспомнил? Вряд ли здесь что-то проклюнется. Но попробовать можно. Ладно, давай разбегаться, мне пора. — Яцек достал из фанерного шкафа кашемировое пальто. — У меня встреча с дамой.

— С Ксенией?

— С ней самой.

Глава 12

Ксения не могла понять, как и когда она допустила ошибку. И позволила жизни полететь под откос, подобно яркой легковой машине, сорвавшейся с извилистой горной дороги в пропасть.

Она лежала, запахнув халат, на мятых простынях. В ее глазах была отчужденная пустота. А в ванной чем-то гремел и что-то напевал Яцек. Мягко шумел душ, как осенний дождь.

Покрытая пылью комната обставлена итальянской мебелью, между которой беспорядочно валялось белье. Все стулья завешаны рубашками разной степени свежести. Внизу шкафа навалены плечики.

Когда Яцек первый раз привел ее в эту пропитанную холостяцким духом квартиру, девушка была шокирована. То же самое, наверное, могла бы чувствовать белочка, попавшая в берлогу медведя-шатуна.

Всю жизнь Ксения старалась избегать таких мужчин, как Яцек. Она выстраивала между ними и собой незримую стену, через которую не мог пробиться ни один хищник мужского пола.

Девушка считала, что ограждает себя великой китайской стеной. На самом деле она оказалась стеклянной теплицей, в которой рос прекрасный цветок. Пока он был маленьким, на страже стояли строгие родители. Но чем взрослей и красивей становился цветок, тем больше слабела их бдительность. Они не могли противостоять напору внешнего мира.

Первые лепестки сорвали в институте. Но это были робкие и неумелые попытки молодых шмелей. Многих из них родители прихлопнули на подлете. Кое-кто добрался до заветной цели, но при этом так зудел, дрожал от волнения и суетился, что только зря рассыпал сладкую пыльцу.

Михальский бывалый «цветовод». Он вломился в чистую и уютную теплицу, вырвал с корнем тонкий стебелек и унес красоту в свой заброшенный сад. Все бы хорошо. Да только этот «цветовод» не мог бросить из-за одного цветка все клумбы, которые возделывал.

— Я люблю тебя, как только может любить мужчина в самом расцвете сил юную девушку неземной красоты и ангельского характера, — произнес он перед уходом в ванную. — Но, поверь, быть моей женой — это мука. Я просто не могу обречь тебя на такие страдания. Давай сохраним нашу любовь, не омрачая ее штампом в паспорте. Тем более что и места там больше не осталось.

Чмокнул в щечку и ушел, избегая неприятного разговора.

«Козел», — подумала Ксения.

Михальский был хроническим холостяком. Несколько раз он попадал в сети, заброшенные русалками. Как опытный налим, он знал, что биться в неводе — последнее дело. Только усугубишь: веревки задушат. Поэтому Яцек, не трепыхаясь, шел под венец, а потом все равно ускользал из рук очередной любительницы штампа в паспорте.

Впрочем, со всеми бывшими женами Михальский сохранял отличные отношения, потому что приносил в их жизнь заряд жеребячьего оптимизма и не забывал при этом щедро подкидывать деньжат на детей и обновки.

«Лучше бы я тогда пошла на остановку», — думала Ксения, вспоминая их знакомство. Она перебирала в памяти события последних недель и не могла понять, как же пустила в свою душу этого мужика, который чуть ли не в отцы ей годится? Где допустила ошибку? Когда проявила слабость?

«Да — красив, да — умен, — с негодованием рассуждала она. — Но ведь он же жениться не хочет! Скоро стареть начнет. Зачем мне такой муж? Я и сама бы за него не вышла…» Ксения старалась убедить себя, что никогда бы не согласилась на предложение Михальского. Не нужно ей такого счастья! Просто обидно, что он и не собирался делать ей никакого предложения.

«Ладно, что без толку лежать», — Ксения вздохнула, поднялась с дивана и стала сортировать рубашки. Чистые — на плечики в шкаф. Грязные — в стирку.

— Как продвигается твое расследование? — равнодушно спросила Ксения, когда напевающий Яцек вышел из душа. Красное полотенце обтянуло бедра, создавая эдакую юбочку. С мощных волосатых ног стекала вода, оставляя пятна на пыльном полу. Распаренный торс атлета розовел. «Фактурный мужик», — отметила девушка.

Яцек решил, что некоторая грустная задумчивость в ее взгляде — признак неразделенного желания вступить в брак. «Надо завязывать с ней, — подумал Михальский. — Девушка замечательная. Но ей пора устраивать личную жизнь».

— Мы почти раскрыли это дело, — ответил он, проходя на кухню. — Еще немного — и противник будет пригвожден к стенке.

Он сделал мушкетерский выпад, имитируя удар шпагой.

— Будем кушать, лапочка? — На кухне загремели пустые кастрюли, в которых Михальский пытался найти остатки вчерашней еды.

— Сколько у нас чистой посуды! — удивленно и в то же время радостно воскликнул он.

— Я скромно промолчу. Но ты же знаешь, чья это заслуга.

— Ты самая лучшая. Я люблю тебя! О, котлетка почти целая! С голоду не умрем!

Пока Михальский колдовал на кухне, постоянно что-то роняя и негромко матерясь, Ксения прибирала квартиру. При этом не переставала задавать себе вопрос: «Зачем тебе это надо? Беги отсюда», — мысленно твердила она себе, выжимая половую тряпку. Наконец она твердо решила уйти, захлопнув навсегда за собой дверь. «Пусть один мучается!» Но женский инстинкт, впитанный с молоком очень чистоплотной матери, не позволил оставить после себя грязную квартиру. Пусть и чужую.

А когда прибралась, почувствовала, как тяжело уйти. Словно невидимая ниточка привязала ее к этому бабнику и эгоисту, так что резать больно. Да и не знаешь толком, где резать-то.

— Ты умница! — произнес Яцек, накрывая на стол. — Иди сюда, я накормлю тебя, если ты не гордая.

— Я не гордая, — с грустью ответила Ксения, добавив мысленно: «Уже не гордая».

Михальский был доволен собой. «Заполучить на старости лет такую красавицу, это дорогого стоит, — думал он. — Ты, Яцек, молодец, ты еще ого-го какой мужчик!» Иногда ему казалось, что Ксения — это солнечный лучик. С ней рядом всегда было светлей и радостней. «Она мне десяток лет жизни прибавила!» — на полном серьезе считал Михальский.

— Нам противостоят очень серьезные силы, — заговорщическим тоном произнес он, когда девушка пришла на кухню. — Они причастны к убийству Белугина и очень не хотят, чтобы правда выплыла наружу. Они готовы идти до последнего, дабы замести следы.

— Ты бы лучше со стола вытер, — укоризненно произнесла Ксения, беря с раковины тряпку. — Все надеешься, что придут какие-то мифические силы и заметут следы твоего свинства.

— Ты ничего не понимаешь. — Михальского расстроила приземленность Ксении. Уж чего он не ожидал от нее, так это махрового непонимания. — Мы, может, решаем судьбу страны, а ты недовольна крошками на столе. Надо мыслить шире!

— Хорошо, я буду мыслить шире. — Ксения улыбнулась. — Вот только уберу со стола.

— Не нравится мне твой тон.

«Что-то она стала дерзить? — удивился Яцек. Так же и кот, зажавший мышку, порой недоумевает, почему та недовольно пищит. Настроение испортилось. Хотелось похвастаться, а девушка все портила. — Откуда у них такое неистребимое желание выйти замуж абы за кого! — раздраженно думал Яцек. — Женщины совсем разучились ценить теплоту незарегистрированных отношений. Им лишь бы окольцевать. И эта туда же. Молодая еще, а норовит старика в капкан затолкнуть».

Желание делиться сокровенным ненадолго пропало. Лишь поев и подобрев, Яцек подумал, что не стоит лишать девушку такого удовольствия, как рассказ обо всех перипетиях дела Белугина.

Взял и рассказал.

Ксения терпеливо выслушала.

— Сейчас хотим найти одного человека, — подытожил Яцек. — Не думаю, что он много знает. Но может добавить недостающие кирпичики. Сейчас вычисляем. Только он уволился из органов и теперь найти его, что иголку в стоге сена. Но ты не волнуйся, мы обязательно найдем его.

— Как зовут?

— Петр Самойлов. Может, слышала о таком? — шутливо спросил Яцек.

— Это мой дядя, — ответила Ксения.

— Да?! Твой?! — Яцек был сражен. — Почему ты не рассказывала мне?

— Ты не спрашивал.

…Петр Самойлов напряженно всматривался в монитор. Губы непроизвольно шептали текст, который он в очередной раз перечитывал:

— «…Полковник посмотрел умным взглядом на бодрого лейтенанта…»

— Не так, — произнес он, и его пальцы застучали по клавишам. «…Умным взглядом посмотрел на красивого лейтенанта…» — исправил он.

Под столом гудел, словно набирающий высоту самолет, старенький процессор.

— Не то… — Петр стал менять «красивого» на «молодого».

Писать он начал в октябре 1998 года. Когда месяц просидел дома без работы, мучаясь от безделья и жалея о том, что так рано ушел из контрразведки.

Это случилось в конце 1996 года, когда один из старых товарищей предложил работу в службе безопасности банка. Увольняться, честно говоря, не хотелось. Но едва о размере (только приблизительно!) обещанной там зарплаты узнала жена, она стала с грозным видом виться вокруг муженька. Так акула, учуявшая кровь, вьется вокруг раненого пловца. Петру пришлось согласиться.

Почти два года они жили как люди. «Как белые люди!» — любила повторять жена, хвастаясь подружкам своим благосостоянием.

О том, что это все пыль, Петр понял очень скоро. Работа у него не пошла. Лишившись корочки со щитом и мечом, открывавшей в этой стране почти все двери, Самойлов почувствовал себя выброшенным на шумную городскую улицу голышом. Он стал маленьким и беспомощным. Все навыки разом испарились, смелость и хитрость исчезли, как только Самойлов перестал ощущать за спиной мощную государственную машину. Эта машина могла раздавить любого, и Петру нравилось быть винтиком системы, потому что даже винтик в ней имел власть. Ту власть, которая слаще материальных благ.

Теперь за спиной Самойлова стоял только банк. Пусть богатый, пусть влиятельный, но все-таки всего лишь банк. Который против государственной машины, что комарик против быка. Пить кровь, конечно, может, но о хвосте, который способен прихлопнуть его в любую секунду, помнить обязан.

Самойлов работал старательно. Но с таким же успехом он мог повесить на ноги кандалы и играть в футбол. Первым неладное заметил он сам. Петр понял, что рано или поздно окажется за бортом, но ничего поделать не мог. Просто плыл по течению пока вместе с кораблем.

Начальник и по совместительству друг тоже вскоре стал подумывать, что ошибся в выборе. Сначала трещину дала их дружба. Потом начальник начал потихоньку задвигать Самойлова подальше от основных дел, чтобы потом избавиться как от балласта без ущерба для общего дела.

А тут очень кстати подоспел кризис. Петра отправили в неоплачиваемый отпуск, намекнув, чтобы подыскивал новое место.

Уйдя на вольные хлеба, Самойлов даже почувствовал некоторое облегчение. Кризис не стал для него стихийным бедствием: часть зарплаты он получал «зелененькими», которые откладывал на черный день. После дефолта доллары резко подорожали, так что благосостояние семьи Самойловых даже повысилось.

Военная пенсия — тоже какой-никакой кусок хлеба — постоянно индексировалась и время от времени даже обгоняла зарплату жены. Так что жить было можно. Но боже, как же безумно скучно было сидеть без дела!

И тогда неведомая сила притянула Петра к письменному столу: «Чем я хуже тех писак, которые не знают, о чем пишут?»

Он столько лет изо дня в день писал справки, обрабатывал доносы, составлял отчеты, что считал — отлично насобачился. «Сяду и за недельку настрочу роман», — прикидывал он. Перед его глазами уже вставали книжные прилавки, заваленные книгами с яркими обложками. На рисунках стильные парни в штатском с суровыми и по-арийски красивыми лицами держали за шиворот скрюченных зелененьких человечков, в которых, по мнению начинающего писателя, каждый должен был увидеть иностранных шпионов. Заголовки книг вопили: «Явку провалить нельзя», «Резидентов убирают по пятницам», «Аукцион военных тайн».

Имя автора виделось из крупных букв: «Семен Невидимый». Петр избрал псевдоним, чтобы после бешеного успеха его книг, толпам поклонников было труднее найти писателя. «Слава — утомительное бремя», — рассуждал он, представляя, как бурлящий поток восторженных читателей заполняет его двор в надежде хоть краем глаза увидеть кумира и (о верх счастья!) получить автограф.

«Жене придется самой выносить мусорное ведро. Или нет, наймем домработницу. Но где сейчас найдешь приличную домработницу? Обязательно обворует».

Начало работы несколько месяцев Петр откладывал на завтра. Потому что едва появилось, чем заняться, сразу перестало томить безделье.

Но наконец он все же приступил к творческим мукам. Испортив пару пачек бумаги на десяток более-менее нормальных страничек, Петр решил, что печатная машинка — вчерашний день. Несмотря на ворчание жены, он купил старенький компьютер.

«…Умный, все понимающий взгляд лейтенанта посмотрел в злобные глаза шпиона. Американский агент задрожал, понимая, что разоблачение неминуемо», — стучал по клавишам Петр.

Время от времени он делал перерыв и бегал по редакциям, предлагая себя то в роли консультанта, то нештатного автора, но его везде вежливо отшивали. В книжных издательствах, когда узнавали, что он уже «бывший», не пускали дальше порога.

Но Петр не терял надежды. Утешение он находил в истории и у конкурентов, коими считал писателей вроде Джека Лондона.

На «Мартина Идена» он смотрел уже иначе, нежели много лет назад, когда школьником зачитывался Лондоном. «Талант во все времена пробивался с трудом, — говорил Петр. — Как я понимаю теперь Джека! «Мартин Иден» — автобиографическая повесть. Что же пришлось пережить Лондону? Но он пробился. И я пробьюсь!»

Однажды, когда в процессе создания шпионского шедевра, Петр размышлял о призрачности славы, к нему пришли племянница Ксения и высокий мужчина с бритой головой. Кашемировое пальто было расстегнуто. Воротник-стоечка белой рубашки облегал массивную шею. Именно так Петр представлял себе маньяка-убийцу, выполняющего в Москве деликатные поручения английской разведки из своего последнего романа — «Собор Василия Блаженного».

— Здравствуй, дядя Петя, — улыбнулась племянница и поцеловала Самойлова в щеку. — Это мой знакомый, Яцек Михальский.

Мужчины обменялись рукопожатиями. У Самойлова появилось сладкое предчувствие, что вот-вот сбудутся его мечты. Сходство гостя с героем недавно законченной книги показалось добрым знаком.

— Я глава фирмы «Кондор», бывший офицер КГБ, — произнес Яцек, когда они сидели на кухне. — Так что мы коллеги.

Ксения подавала на стол сахар, варенье, чай. Мужчины с любовью и гордостью смотрели на нее и с подчеркнутой серьезностью говорили о делах.

— Очень приятно. — Петр старался напустить на себя важность. Он был ненамного старше Михальского, но чувствовал себя матерым волком. Так, по его мнению, маститый писатель должен относиться к далеким от высших литературных сфер обывателям.

— У меня к вам деловое предложение, — взял быка за рога Яцек. — Я хочу издать вашу книгу.

Сердце Самойлова подпрыгнуло и ухнуло куда-то.

— Нет, я не хочу обманывать своего дядю, — спорила Ксения с Яцеком, когда они ехали в гости к Петру. — Он же все-таки дядя!

— Мы и не будем обманывать. Я действительно издам его книгу. Закажу в какой-нибудь типографии малым тиражом. Пусть порадуется. Друзьям покажет. Пойми, мы не можем зайти и в лоб заявить: «Расследуем дело Белугина». Откровенности не будет. Здесь тонкий подход нужен, ювелирный.

Он и в самом деле считал себя тонким психологом.

— Надо поддерживать друг друга, — продолжал Яцек. — Сейчас, слава богу, мы вновь вспоминаем про державность, про интересы родины. А нам, сотрудникам госбезопасности, есть что рассказать молодежи. Мы должны воспитывать подрастающее поколение. Это наш долг.

Для Самойлова речь Михальского звучала как волшебная музыка. Он таял, как юная девушка на свидании с опытным ловеласом.

— Я создаю при своей фирме небольшое издательство и ищу авторов с вашим опытом и вашей жизненной позицией, — очаровывал Яцек сердце начинающего писателя.

— Какие у вас условия? На какой размер гонораров я могу рассчитывать? — Самойлов, млея от свалившегося счастья, пытался не терять головы, а взять богатенького быка за рога.

Михальский едва не поперхнулся. Будто соблазняемая девушка в самый решающий момент, когда казалось, что все барьеры уже рухнули, вдруг заговорила о замужестве…

«Ё-моё, мужик! Ты радоваться должен, что я вообще твою хрень издавать буду». Яцек вкратце ознакомился с творчеством Самойлова. Ксения накануне передала ему дискету с двумя дядиными произведениями. Особенно Михальскому запомнилась фраза: «…белые стройные зубы английской разведчицы сверкали, как фотовспышки фотоаппарата-мыльницы…»

— Вы получите небольшой аванс. — Как истинный чекист, Яцек ничем не выдал своих мыслей. — Потом будете получать проценты с продаж.

— На какой аванс я могу рассчитывать?

— Двести долларов.

— Мало…

«Твою мать!» Чай, который секундой раньше глотнул Яцек, полетел в другое горло, предназначенное для дыхания. Михальскому стоило большого труда остаться внешне спокойным и не выплюнуть обжигающую жидкость.

— А сколько вы хотите? — поинтересовался Яцек.

— Написать книгу — адский труд, — начал издалека Петр.

«Сейчас заломит, — подумал Яцек. — Попросит тысячи две. Сторгуемся на восьмистах. Черт, много. Лучше — пятьсот. А еще лучше — ничего не платить этому хрену, все равно деньги на ветер».

— …И я считаю, — продолжал Самойлов, — что любая работа должна оплачиваться ровно столько, сколько она стоит.

— Полностью вас поддерживаю. — Яцек был сама любезность. При этом в его голове пронеслось: «Твоя-то работа не стоит ни хрена!»

— Я считаю, что за каждую книгу должен получить не меньше двадцати тысяч долларов.

Ксения едва заметно улыбнулась.

«Однако», — подумал Михальский, вскидывая брови. А он-то думал, что готов ко всему.

Петр заметил недовольство гостя, но счел его обычным проявлением жадности. «Сейчас будет торговаться, лавочник», — презрительно подумал Самойлов.

— Это слишком много. Тем более, что речь идет всего лишь об авансе, — осторожно произнес Михальский, догадываясь, что предлагать триста баксов в данной ситуации не слишком корректно.

— О каком авансе? — удивился Петр. — Книги-то уже написаны. Аванс — если вы мне закажете еще. Тогда поговорим и об авансе.

«Убивать таких писателей надо», — со злостью подумал Михальский, жалея, что начал этот разговор. Но произнес мягко:

— Вы не совсем понимаете: писатели живут на «роялти» — проценты от проданных книг. — Яцек был осторожен, словно опытный змеелов, подбирающийся к гюрзе. — И если они расходятся хорошо, то и писатели зарабатывают неплохо. К тому же в нашем с вами случае речь идет не о коммерческом проекте, а о воспитании молодежи.

«Что-то он мутит и крутит, — раздраженно подумал Петр. — Хочет за мой счет наживаться, а мне копейки платить».

— Очень часто в нашей стране под громкими лозунгами прячутся обычные проходимцы, — резко ответил он.

Михальскому захотелось врезать этому доморощенному Дюма между глаз.

— Дядя, послушай Яцека, он кое в чем прав, — ласково произнесла Ксения, обнимая Петра за плечи. — Ты пока малоизвестный писатель. Надо вкладывать деньги в твою раскрутку: реклама, презентации и прочее. Поэтому больших гонораров тебе никто не предложит, только проценты от продаж. Поверь мне, я знаю. А так вы друг другу поможете, Яцек сделает тебе имя, а ты поможешь ему воспитывать молодежь. В конце концов, деньги это не главное, главное — я люблю тебя, дядюшка.

Она чмокнула дядю в щеку. Петр почувствовал, что плавится как воск.

Яцек взглядом благодарил Ксению за неожиданную, но нужную помощь.

— Ты права, дорогая, — произнес Петр. — Думаю, на первых порах можно сойтись на двух-трех тысячах за книгу.

— Пятьсот, — твердо произнес Яцек.

— Дядя! — Ксения настойчиво посмотрела на Петра.

— Хорошо, — примирительно ответил Петр. — Пусть будет пятьсот. Хотя это грабеж.

Он улыбнулся, показывая, что всегда готов на компромисс с хорошими людьми. Но его сердце преисполнилось ненависти ко всему сообществу торгашей, ярким представителем которого оказался Михальский.

— По рукам. — Яцек тоже улыбнулся, хотя Петр уже не вызывал у него ни малейшей симпатии.

— Так что бы вы хотели издать? — поинтересовался Самойлов.

— Мне понравилась ваша повесть «Позднее раскаяние агента». Но я бы хотел посмотреть все ваши работы, чтобы выбрать.

«Не обманет ли? — подумал Петр. — Возьмет, напечатает тайком, да еще под другой фамилией. И будет грести денежки лопатой». Но все же решил поверить. Все-таки это знакомый Ксении, а она в людях разбирается.

— Пойдемте, покажу, что у меня есть, — произнес писатель.

Кабинетом Петру служил угол комнаты, отделенный ширмой, чтобы никакое шевеление в квартире не мешало творить. Стол стоял рядом с окном. В нем открывался вид на «ракушки», жмущиеся к помойному ящику, и одинокий тополь с опущенными ветвями.

— Садитесь, — Самойлов подал табуретки племяннице и гостю.

На прибитых к стенке полках, аккуратно — корешок к корешку — стояли книги, в основном мемуары и шпионские романы. Выше на обоях висели фотографии Джека Лондона, Эрнеста Хемингуэя и Артура Хейли, вырезанные из журналов. Знаменитые писатели уважительно смотрели на Самойлова, словно хотели сказать: эко ты, брат, насобачился.

— У вас есть с собой дискеты? — спросил Петр у Яцека. — Я сброшу все, что у меня есть.

— Да, конечно. — Михальский посмотрел на стопку дискет, лежавшую на столе рядом с раскрытой книгой, и подумал: «Жлоб».

— А над чем вы сейчас работаете? — поинтересовался Яцек, доставая из кармана свои дискеты.

— Роман «Явку провалить нельзя». Занимательная вещичка. Сюжет таков: лейтенант военной контрразведки получает информацию, что чеченские сепаратисты завербовали одного из снайперов Федеральной службы охраны, чтобы тот застрелил президента России во время визита в Чечню. Это важно с политической точки зрения. Потом снайпер должен перейти к боевикам, получить пять миллионов долларов и скрыться где-нибудь за границей.

— Смело. Оригинально, — произнес Яцек, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться.

— Спасибо. — Петр расценил как похвалу. — Потом всякие перипетии, лейтенанту никто, естественно, не верит.

— Разумеется.

— Но он берет отпуск и занимается частным расследованием. И в итоге…

— Предотвращает убийство президента?

— Да. — Петр уважительно посмотрел на гостя. — А как вы догадались?

— Интуиция. Скажите, а вы берете свои сюжеты из жизни?

— Когда как, — Самойлов скромно потупился.

— Но у вас же богатый опыт, вы можете просто вспоминать и литературно обрабатывать то, что было с вами.

— Вы же понимаете, не обо всем можно написать. — Петр смотрел в сторону.

На самом деле его служба была тосклива. В советские годы он писал справки о том, что думают офицеры о политике партии и правительства. В российские — выяснял, как относятся к задержкам зарплаты.

Поэтому каждый сюжет Петр буквально высасывал из пальца. Но утешал себя тем, что публике нужна клубничка, а не горькая правда жизни.

— У книги больше шансов стать бестселлером, если она про какое-нибудь реальное событие, участником которого вы были, — произнес Яцек. — А если это какое-нибудь громкое преступление, то публика будет лежать у ваших ног.

— Со многих моих дел еще не снят гриф секретности, — многозначительно ответил Самойлов.

— Но вы же теперь гражданский человек. К тому же многое можно рассказать завуалированно. Например… — Яцек задумчиво почесал подбородок. — Нет, не то…

Он делал вид, словно что-то вспоминал.

— Это тоже не пойдет… А вот хотя бы дело Белугина… Что скажете? — Яцек внимательно посмотрел на собеседника.

— К сожалению, я не имею к нему никакого отношения… — Петр развел руками.

— Это неважно.

— Как так?

— Вы служили в военной контрразведке в то время, когда был убит Белугин, и следствие активно разрабатывало десантников. Этого достаточно. Теоретически вы могли что-то знать, тем более что выйти на десантников без помощи военной контрразведки было бы невозможно.

— Да, — без энтузиазма ответил Петр.

— Здесь же можно придумать массу интересных вещей, которые будут основаны на совершенно реальных фактах. И читатель нам поверит!

— Что, например?

— Постараюсь придумать с ходу… Вот! Вы знаете, что первым по делу был арестован некий полковник Вощевоз? На него хотели повесить убийство.

— Да.

— Отлично. Можно сделать его судьбу ключевой. Он продавал взрывчатку чеченским боевикам. Вы слышали об этом?

— Да. — Петр даже напрягся. В груди он почувствовал легкий зуд, который пока непонятно что означал: то ли порыв к творчеству, то ли желание оборвать собеседника.

— Вариантов развития сюжета море. — Яцек раскинул руки, словно стараясь охватить это море. — Что толкнуло его на преступление? Можно повернуть как угодно: он сам был подлец. Или можно написать, что его подставили. Я соберу все, что знаю про это дело, найду вырезки из газет. Принесу вам. Вместе подумаем над сюжетом.

— Не надо, я лично знал Вощевоза, — сухо произнес Петр.

— Да?! — Яцек изобразил неподдельное удивление.

— Я владею ситуацией. Он приходил лично ко мне просить защиты.

Самойлов вкратце пересказал историю с Вощевозом, думая, что открывает для Михальского Америку. Тот в свою очередь старательно делал круглые глаза.

— Превосходно, — воскликнул Яцек, когда Петр закончил. — У вас есть все, что нужно. Так что ж вы сидите? Эта книга станет бестселлером!

«А ведь и верно!» В груди Самойлова вспыхнула искра. Она слегка обожгла сердце и тут же воспламенила кровь. И понеслась расплавленная лава по всему телу, разжигая жажду творить.

— Давайте вкратце набросаем сюжет, — предложил Яцек. — Пока у нас с вами пыл не угас. Итак, некая преступная группа выходит на офицера ГРУ, в целом героя положительного. Вощевоз будет положительным героем, да?

Писатель кивнул, мысленно уже набрасывая сюжетные ходы.

— Он обращается в особый отдел, но там ничем не могут помочь, — продолжил Михальский. — Тем не менее подспудно должна проявляться рука ФСК. Сейчас модно, когда появляются плохие герои из спецслужб. Правда, их обязательно должны разоблачить хорошие коллеги.

— Это голливудская зараза, — недовольно произнес Петр.

— Пусть голливудская. Тем не менее у нас есть реальный факт.

— Какой?

— В одном из бандитов, который заставлял работать полковника и в принципе руководил процессом, Вощевоз потом опознал высокопоставленного сотрудника военной контрразведки.

— Кого? — насторожился Самойлов.

Михальский замялся.

— Говорите, — потребовал Петр. — Мы же книгу обсуждаем.

— Анатолий Ермаков, — приглушенным тоном произнес Яцек.

— Кто? Анатолий Борисович? — Самойлов откинулся назад на спинку хлипкого стула и рассмеялся. — Только не он.

— Почему?

— Сейчас я вам кое-что покажу. — Петр ушел в кладовку, которая была в прихожей. Несколько минут он шуровал там. Яцек молча переглядывался с Ксенией.

Романист вернулся с папкой в руках. На ней черным шрифтом написано: «Комитет государственной безопасности СССР».

— Я как чувствовал, что документы могут пригодиться, — произнес Петр. — Когда эта история случилась, я кое-что принес домой. Я часто приносил, чтобы поработать или вообще. Может, предвидел, что стану писателем.

В папке лежали пожелтевшие листы с отпечатанными на машинке текстами.

— В те годы, вы же помните, был полный бардак. У госбезопасности были связаны руки. Но мы понимали, что случай с Вощевозом — ЧП российского масштаба. Ермаков лично приезжал в институт, чтобы разобраться. Мы действительно никак не могли помочь Вощевозу, когда на него стал давить Федотыч. И тогда на совещании мелькнула идея: неплохо бы взять тех бандитов в оперативную разработку. Внедрить туда своего человека. Конечно, это было дело «театралов» или ментов. Но в стране никто не хотел работать. Тогда Анатолий Борисович сказал, что подумает, и затребовал дело Вощевоза к себе. Потом он несколько раз вызывал Федотыча. Потом к Федотычу приезжали люди с Пречистенки.

— Это еще ни о чем не говорит, — заметил Михальский.

— Вот доказательства. — Самойлов извлек из папки сложенный вчетверо лист.

— Что это?

— Когда арестовали Вощевоза, нам пришло следственное поручение из Генпрокуратуры: установить лиц, которым он продавал взрывчатку. Мы переадресовали на Пречистенку, так как Анатолий Борисович забрал дело себе. Оттуда пришел ответ. Читаю:

«Оперативно-розыскными мероприятиями установлено, что полковник Александр Вощевоз под давлением вступил в контакт с представителями так называемой солнцевской преступной группировки. Лидер преступной группы — Георгий Акифьев, известный как криминальный авторитет Акиф, будучи дружен еще со школы с подполковником Афанасием Мокровым (учились в одном классе средней школы № 152), получил от последнего информацию о полковнике Вощевозе. Угрозами и шантажом люди Акифьева заставили того пойти на хищение военного имущества, в том числе взрывчатых веществ и боеприпасов. Процессуальная легализация данной информации в настоящее время невозможна: преступная группировка Акифьева находится в оперативной разработке (дело агентурной разработки № К-34901)…»

— Почему вы не передали этот ответ следователю?

— Я созвонился с ним. Сказал: так и так. Он ответил: высылать это не надо. Лучше написать: «В ходе оперативно-розыскных мероприятий выяснить не представляется возможным». Что я и сделал.

— Я не понимаю, почему Ермаков лично внедрялся в банду?

— Времени на подготовку операции было немного. А у Ермакова оказалась готовая легенда и кое-какие связи. Я потом случайно узнал, что после курсов в Новосибирске он, выполняя спецзадание, был внедрен в тюрьму под видом осужденного. Так что у него почти все было готово. Конечно, это большой риск, но Анатолий Борисович не самый трусливый человек. Дело-то важное.

— Почему же тогда посадили Вощевоза? Почему Ермаков позволил?

— Не знаю. — Петр развел руками. — Здесь какая-то тайна. У меня есть догадка, почему Анатолий Борисыч не защитил Александра. Вот любопытная заметка попала мне на глаза…

Он достал из палки почти истлевшую газетную вырезку. На полях было написано: «Доводы и факты», 27 октября 1994 года.

СЛЕДЫ ВЕДУТ В ГРУ?

Любопытную версию убийства Белугина конфиденциально предложили «ДиФ» люди из ФСК.

Как же попал к журналисту этот чемодан-убийца? В тот трагический день он должен был получить в таком же «дипломате» компрометирующие ГРУ документы, собранные спецслужбой… По данным источника, эти документы должен был передать некий капитан 1 ранга, курирующий Центральный военный округ. Однако каперанга вычислили. И когда Белугин пришел в камеру хранения Казанского вокзала, в условной ячейке уже лежал замененный «дипломат» — не с документами, а с бомбой.

Взрыв, унесший жизнь журналиста, сработал и против каперанга, который не по своей вине оказался виновником трагедии, и теперь он вынужден писать бесконечные объяснительные.

— Прочитали? — поинтересовался Петр у Яцека.

— Очень любопытно.

— Да, — подтвердил Самойлов. — Вот что я думаю: убийство Белугина — большая политика. Кто-то использовал втемную и его, и Ермакова. Сам Анатолий Борисович тут ни при чем. Так что давайте поворачивать наш с вами сюжет как-нибудь по-другому.

Глава 13

В темной комнате, бывшей когда-то фотолабораторией, сидели два человека. Они изучали схемы и графики. На веревке висели фотографии Гольцова и Михальского. В раковине валялись пустые бутылки из-под пива. Стол покрывала серая простыня, на которой пропечатано: «ХОЗУ КГБ СССР».

Изредка молодые мужчины поглядывали на телефон с определителем номера, висевший на стене рядом с древним разворотом из «Плейбоя» — девушка марта черт знает какого года.

Телефон должен был зазвонить. Знакомый голос скажет: «Не засиделись там, ребята? Сворачивайтесь». Это был бы сигнал приступать к ликвидации Гольцова и Михальского. В ожидании мужчины в легкомысленных толстовках дорабатывали план убийства.

Впрочем, голос в телефоне мог сказать и другое: «Наведите порядок там у себя и дуйте ко мне». Это означало, что операция отменяется. И потому мужчины поглядывали на телефон как на неведомого зверя, от которого неизвестно чего ожидать.

1994 год, апрель.

— Вот кретин! — Полуяхтов отбросил от себя газету.

Несколько секунд он сидел в кресле и качал головой. Рядом, чуть согнувшись в поясе, словно хороший официант, стоял пресс-секретарь Службы безопасности президента.

— Спасибо, идите. — Генерал небрежно махнул рукой.

Пресс-секретарь неслышно исчез, оставив после себя запах туалетной воды от «Кристиан Диор».

В газете было интервью Павла Ткачева, вернувшегося с оружейной выставки в Абу-Даби. Бурную реакцию вызвали несколько фраз из разглагольствований министра обороны:

«Меня шах Арабских Эмиратов к себе туда, на островок через пустыню, пригласил. И говорит: «Дорогой, вот спасибо, что ты приехал, я хочу купить у вас оружие». Я говорю: «Я для этого приехал, вот выставка». «Да, — говорит, — эта выставка! Вот список вы мне дадите, танки там, пулеметы. Вот вам четыре миллиарда. Есть место в самолете? Погрузите туда сейчас деньги, я вам верю, оружие пришлете позже по списку». Я говорю: «Вы что, я не продаю… я способствую продаже… и подсказываю нашим соответствующим эмвээсам и прочим госвооружениям». Он же продолжает просить: «Пришли мне танки». А я не могу и как дурак сижу. Это рынок, надо уметь на нем работать. А те, кому положено, мух не ловят. В итоге страна теряет миллиарды долларов!»

Ткачев рассказал то, что широкой публике знать было не положено. Чем поставил в неудобное положение потенциальных клиентов — арабских шейхов. Мало того что он представил их дикарями, размахивающими деньгами и не признающими международных норм. Так еще и фактически натравил на них американцев, которые под предлогом соблюдения законов сделают все, чтобы шейхи не покупали оружие в России, а покупали в США.

Реакция на интервью министра обороны пришла через день. Послы стран Персидского залива потребовали встречи с министром иностранных дел России. Поскольку тот был в отъезде, отдуваться пришлось его заместителю. Ему и передали ноту протеста.

В тот же день посол Объединенных Арабских Эмиратов вторично пожаловал в МИД и официально заявил, что приглашенный на празднование Дня Победы начальник Генерального штаба ОАЭ в Москву не прибудет. А правительство Эмиратов решило приостановить выполнение договоренностей о поставках российского оружия до тех пор, пока министр обороны РФ не принесет извинения руководству и народу Объединенных Арабских Эмиратов.

Узнав об этом, Полуяхтов так ругался, как не смог бы ни один грузчик.

— Кто послал этого кретина?! — заключил свою пятиэтажную тираду генерал. И это были самые мягкие слова в так и не услышанном никем монологе.

Хотя «кто послал этого кретина», Полуяхтов прекрасно знал. Это был президент России. Личный друг министра обороны.

Павел Ткачев взлетел благодаря развалу СССР. Он был командиром дивизии. Очень толковым командиром. Звезду Героя в Афганистане он получил заслуженно, потому что воевал с минимальными потерями. Кто-то заметил, что, когда Ткачев уезжал из Афганистана, плакала даже полковая овчарка.

В 1990 году он совершил, пожалуй, самый главный выбор в своей жизни — сделал ставку на Бориса Ельцина. И за полтора года вырос из комдива в министры обороны. К такому возвышению он был не готов профессионально. Он по-прежнему оставался толковым командиром дивизии, которого следовало еще драть, как сидорову козу, чтобы сделать из него для начала приличного командующего армией. Поэтому вооруженные силы под Павлом Ткачевым стонали и бились в агонии, гордо называемой военной реформой. А сам министр тем временем пытался влезть в большой бизнес.

Российской армии досталось шикарное наследство от советской: горы оружия, военной техники, разнообразного армейского имущества. Для продажи этого несметного богатства Минобороны создало госкомпанию «Военмаш». Деньги, которая она могла заработать, собирались направлять на социальные нужды военнослужащих.

Конкурентом у «Военмаша» была другая госкомпания — «Госвооружение», в разговорах называвшаяся «госвором». Она служила официальным посредником при продаже оружия.

Чтобы убрать конкурента, Ткачев начал массированную атаку на «Госвооружение», требуя ее ликвидировать, а право торговли оружием предоставить только Министерству обороны. Служебными записками на эту тему просто завалили стол премьер-министра. Об этом же Ткачев твердил президенту, играя с ним в теннис.

Его потуги были замечены. И поощрены. Специальным постановлением правительства его назначили руководителем российской делегации на крупнейшей международной оружейной выставке в Объединенных Арабских Эмиратах. Павел Сергеевич чувствовал себя окрыленным. В Абу-Даби он взял огромную свиту, включая охрану, помощников, адъютантов, личного фотографа и пресс-секретаршу. С такой толпой скандалы неизбежны. Вот два российских генерала и устроили пьяную драку на пляже шикарного пятизвездочного отеля. Эмираты, кстати, мусульманская страна, где не то что пить, а ходить в шортах чревато.

Но настоящий скандал случился из-за интервью после возвращения.

— Кеша, зайди ко мне, — услышал Полуяхтов из спикерфона голос начальника службы безопасности президента.

— Есть, — ответил генерал.

Полуяхтов терпеть не мог, когда его звали Кешей. Однако его всесильному шефу, Корсакову, на это было плевать:

— Проходи, Кеша…

В массивном кресле Корсаков сидел откинувшись, так что массивное пузо выглядело впечатляюще. Полуяхтов, сохранивший неплохую для своего возраста спортивную форму, презирал обрюзгших мужчин. Но никогда этого не говорил, опасаясь, что ненароком брошенное слово может долететь до шефа.

— Ко мне тут человечек заходил из комиссии по военно-техническому сотрудничеству, — начал Корсаков.

Полуяхтов прекрасно знал, о ком шла речь. Он сам негласно помог ему попасть на прием к Корсакову. Комиссия по военно-техническому сотрудничеству была отстойником для офицеров Главного разведывательного управления Генштаба — ГРУ.

В «Госвооружении» гэрэушников было пруд пруди. Номинально они числились подчиненными Ткачева, но он им не нравился. А эти люди не привыкли терпеть тех, кто им не нравится. Служба безопасности президента тоже хотела, чтобы во главе «госвора» стоял ее человек. Борьба шла нешуточная.

— Присмотрись к нему, — сказал Корсаков. — Мне он показался толковым.

Собственно говоря, Полуяхтов уже давно присмотрел того посетителя на должность начальника «госвора». Но, следуя давней привычке, действовал, оставаясь за кадром. В итоге пост главы «Госвооружения» должен занять не просто свой человек, а лично преданный Полуяхтову. Разумеется, ничего такого он Корсакову не сказал, а лишь кивнул:

— Хорошо.

И записал фамилию.

— Может возникнуть проблема с Пашкой, — продолжил Корсаков.

— Какого рода? — И на этот раз Полуяхтов знал, о чем речь, но опять предпочел не высовываться.

— Хочет малайцев переманить. А микояновцы, как проститутки, готовы и Пашке задницу лизать. Надо обломать ему рога.

«Военмаш» пытался перехватить у «Госвооружения» контракт с Малайзией на поставку двадцати истребителей МиГ-29. Цена вопроса — под миллиард долларов. В новой России убивали за деньги гораздо меньшие. Но Ткачев все-таки был фигурой близкой к президенту. Здесь хитрость нужна.

— Есть одно предложение, — сказал Полуяхтов.

— Говори.

— Александр Васильевич, вы ведь вправе назначить комплексную проверку «Военмаша». Контроль за торговлей оружием лежит на вашей Службе безопасности президента. Как вы считаете, назрело время?

— Что это даст?

— Нарушений там масса. Мы проинформируем президента.

Глава СБП изучающе посмотрел на своего подчиненного: человек вроде умный, а предлагает глупости. Какой толк информировать президента о проделках Паши, когда они чуть ли не каждый день в бане парятся?

— Вот только я опасаюсь, что не удастся гарантировать секретность, — озабоченно предупредил Иннокентий. — Администрация президента и аппарат правительства постоянно допускают утечку информации. С этим надо жестко разобраться. Вы представляете, что будет, если доклад вдруг попадет в прессу?

— Да, — ответил Корсаков. — Это было бы нежелательно.

Он на секунду задумался, а потом связался с заместителем и приказал готовить комплексную проверку «Военмаша».

Собственно говоря, дальнейшие события должны были развиваться по плану, разработанному Полуяхтовым. Эпизоды, происшествия, инциденты — как капельки дождя. По одному не опасны, потому как мелочь. Но если вдруг они соберутся и на бедный «Военмаш» обрушится «ливень»… Да еще «реки» начальственных аппетитов и амбиций выйдут из берегов. Стихия просто сметет фирму. И главное — винить некого: стихия — случайность.

«Но этого мало, — думал Полуяхтов, садясь в служебную «Волгу» позади водителя. — Надо задвигать Пашку. Иначе он армию совсем развалит».

— Куда, Иннокентий Тимофеевич? — поинтересовался водитель.

— Домой, — устало ответил генерал.

Люди его ранга обычно ездили на иномарках. Приличными в их кругу считались «мерседесы», «ауди», «БМВ». Естественно, представительского класса. Но Полуяхтов принципиально ездил на «Волге». «Мы люди государственные и должны ездить на отечественных машинах, — объяснял он. — Иномарки для коммерсантов. Чиновники по статусу обязаны любить отечественное. Это вопрос престижа государства. А если считаете, что «Волги» дорогие и неудобные, поднимайте автопром. Или бросайте госслужбу».

И еще одна черта, необычная для государственного человека, была у Полуяхтова. Он не брал взяток. Вообще. Предлагать ему взятку все равно что махать тряпкой перед разъяренным быком. Осмелившихся на это генерал изничтожал. Еще он не терпел лесть, особенно открытую и неумеренную. Не принимал подарков и мелких услуг.

Зато Полуяхтов любил власть как таковую, считая взятки, лесть и подарки вредными примесями, которые надо уничтожать. Главный капитал, который подобает копить, — интеллект и влияние. По этой причине он ненавидел Павла Ткачева, считая его рвачом и дуболомом, наскоком пробравшимся во власть и гадившим на святое.

Сам Иннокентий Трифонович шел к вершинам долгой и окольной дорогой, как альпинист, который карабкается на свой страх и риск без страховки.

Он вырос в маленьком сибирском городке. В школе учился неплохо, политику партии и правительства понимал как надо, но все равно больших перспектив для себя не видел. После школы закончил техникум. Работал мотористом на речном катере.

На дворе поздние пятидесятые, из тюрем возвращались «враги народа», в столице намечалась «оттепель», а в глубинке все шло по-прежнему. Серо, убого и тоскливо.

Иннокентий мог так и проработать до конца дней мотористом. И, доживи он до двадцать первого века в том городке, то сейчас растягивал бы пенсию, проклинал демократов, разваливших страну, собирал пустые бутылки и пил горькую. Но две вещи круто изменили его жизнь: армия и шахматы.

Имелся в городке клуб «Четыре коня», организованный Марком Хазановым, мастером спорта из ссыльных. Кеша пришел туда, когда учился в первом классе. Сходил на пару занятий и исчез. Его расстроило, что продул все партии. Причем, когда ставили мат взрослые ребята (класс пятый-шестой), он еще терпел. Но когда его посадили играть против зачуханного второклассника, жевавшего на протяжении всей партии длинную соплю, а потом неожиданно выигравшего, Кеша обозлился на себя. «Я полная бездарность», — решил он, захлопывая за собой дверь.

Он не любил проигрывать. Но так никогда и не узнал, что Марк Анатольевич заметил тогда способного мальчишку, упорно боровшегося с признанными асами секции. И проигрывавшего только из-за недостатка опыта и незнания элементарных вещей. Марк жалел, что бойкий паренек перестал ходить. «Значит, не борец», — подумал шахматист, не собиравшийся закалять чей-то характер или кого-то воспитывать. Он просто учил играть в шахматы.

Второй раз Кеша пришел в клуб уже шестиклассником. Теперь он чаще выигрывал. И потому задержался.

— У каждого человека свой потолок, — сказал ему как-то тренер, запомнивший паренька. — У тебя высокий потолок. Жаль, что ты поздно начал. Мог бы стать гроссмейстером.

Но Кеша и так был доволен своими результатами. Он быстро выполнил норму второго разряда. А потом забуксовал: с каждой ступенью противники становились все сильнее и сильнее. Перворазрядники играли с раннего детства. Они разделывались с Кешей без видимых усилий.

Кеша страдал. Но бился до последнего. Он по-прежнему считал, что должен быть первым.

— Смотри на шахматную доску, она открыта, — учил Кешу мастер. — Противник видит все твои ходы. Но ему никак нельзя раскрывать свои замыслы. Это трудно, ведь шахматы не карты, здесь все перед глазами. Поэтому надо просчитывать на один ход дальше соперника. Если он смотрит на три хода вперед, ты должен смотреть на четыре. А лучше — на пять. Жизнь — те же шахматы, только в ней чаще играют вслепую.

Кеша это запомнил. Хоть выше первого разряда так и не поднялся. Но еще один вывод он сделал для себя, играя в дворовый футбол: победитель может быть и вторым номером, если играет в команде-победительнице.

В армию его забрали в двадцать лет. Три года он отбарабанил на границе. На дальней заставе. На самой собачьей должности — вожатый служебной собаки. Это в кино романтично: мы с Джульбарсом на границе и нам хорошо. А в жизни вожатый со своим «напарником» каждый день должен протопать дозором километров двадцать-сорок. Да еще по тревогам побегать. Плюс занятия, тренировки, прочие тяготы и лишения службы.

Кеша не унывал. В армии он научился ценить маленькие радости солдатской жизни. Например, жареную картошку.

Никто из сослуживцев не знал, что Кешка-якут (так его прозвали, потому что из Сибири и метко стрелял, как, по мнению командиров, и должен стрелять настоящий якут) в оперативных сводках особого отдела КГБ проходил как источник Матрос. Его друзья и подумать не могли, что Кеша был, грубо говоря, стукачом. На таких, как он, секретных сотрудниках (сокращенно — сексотах) держалась вся государственная безопасность Советского Союза. На контакт с особистами Кеша пошел сознательно и просчитав ходы на два-три шага вперед.

После демобилизации младший сержант Полуяхтов поступил в Высшую школу КГБ. Это не было случайностью или удачей. Хорошие сексоты пользовались при поступлении туда почти такими же льготами, как дети послов на вступительных экзаменах в МГИМО.

Учился пять лет. Первое офицерское звание, лейтенант, получил, когда стукнуло двадцать восемь. Его одногодки уже были капитанами, а то и майорами. Но цена званию в пехоте и в КГБ разная. И власть разная.

Семья играла в его жизни не очень большую роль. Женился, потому что положено. Иначе не дали бы чекистский «сан». С женой стерпелось и слюбилось, так что сильно вторая половина не мешала.

Сам Иннокентий был неприхотлив. Считал, что ему одному достаточно маленькой комнатки с кроватью, радиоприемником и умывальником. Дома надо спать, а жить — на работе.

Но семья разрасталась, хочешь не хочешь, приходилось решать бытовые проблемки, жалея потраченного на них времени. Но и тут все шло удачно: Иннокентий получил трехкомнатную квартиру на Котельнической набережной.

Когда жена умерла, это стало трагедией. Иннокентий и не ожидал, что будет так переживать. Будто ушла часть его жизни. И не самая худшая часть.

Дети выросли и ушли. И за эту самостоятельность Иннокентий был им признателен. Сейчас он жил в полной гармонии с самим собой. Квартира казалась ему уютной подземной каморкой, а себя он часто сравнивал с кротом, которому хорошо в темноте. Его никто не замечает, но именно от него зависит устойчивость почвы.

Гармонию нарушали только несколько чужаков, регулярно вторгавшихся в его квартиру, — домработница, сантехник и прочие. Но к ним он привык, как крот привыкает к червям, заползающим в его нору.

Он уже не стремился делать карьеру, лишь хотел так устроиться, чтобы никто не мешал и работа была интересная. И власть, незаметная такая, чтобы не на первых ролях, но крепкая. Как у тренера, который стоит за спиной гроссмейстера. Всем кажется, что фигуры двигает шахматист. Но ведь кто-то же запрограммировал гроссмейстера играть именно так.

Пока его однокурсники искали шпионов, мечтая завербовать ценного агента и провести блестящую операцию, попасть на глаза начальству и получить очередную звездочку, Иннокентий присматривался, выбирал. И понял: его дело — аналитика. Эта служба считалась отстойником для оперов-неудачников. Но Полуяхтов понимал: любой информации грош цена, если не умеешь ее грамотно анализировать. И делать верные выводы. Мысль простая до очевидности, но на практике большинство руководствуется незабвенным: «Думать некогда, трясти надо!»

Полуяхтов перевелся в аналитическое управление и даже закончил аспирантуру Высшей школы КГБ, получив ученую степень. За нее доплачивали к зарплате. Кроме того, он получил право преподавать, за что тоже платили. Но главное — у преподавателя, как ни у кого, много возможностей для выбора помощников.

Служба текла тихо-мирно, без крутых поворотов, пока в 1992 году его не пригласил на работу сам Корсаков, которому Полуяхтова порекомендовали надежные люди. А в 1993-м Иннокентий стал генералом. Незадолго перед этим ему исполнилось пятьдесят лет. Очень неплохая карьера!

Одна его генеральская звездочка, благодаря самой крутой тогда спецслужбе страны за спиной, позволяла «строить» и перемалывать даже трехзвездных генералов из других ведомств.

Но Павел Ткачев был сильным противником. С таким интересно играть и такого приятно побеждать.

«У него крепкая оборона, — думал Иннокентий, расставляя в своем воображении шахматные фигурки. — Если затянуть партию, затеять размен, он вполне может плавно перевести в эндшпиль и довести до ничьей. Нет, надо атаковать сразу. Нужен королевский гамбит».

Он больше всего любил гамбит, игру для романтичных юнцов. В ней атаку ведут пешки, которые мужественно гибнут под слонами и конями противника. Но они открывают путь тяжелым фигурам, которые наносят удар в самое сердце противника.

Невероятно красивая, но рискованная игра. Чуть зазеваешься — и чужая пешка, прорвавшаяся под шумок к последней линии, вдруг бросит твоего короля на обагренную кровью клеточку шахматного боя. Мат!

Поэтому не стоит играть так против очень сильных, чья армия уже собаку съела на гамбитах.

«Но с Ткачевым надо действовать только так, — решил Полуяхтов. — Он себя окружил дилетантами. Нужен хороший скандал. Допустим, газета будет получать компромат на Ткачева. Но писать негатив будет только один журналист этой газеты. Логично, если министр обороны разозлится именно на него и прикажет убрать. Нет! Он прикажет наказать, а услужливые подчиненные перестараются — и убьют. Жизненно? Вполне. И тогда поднимется настоящий шум. А уж мы постараемся, чтобы он дошел до туловища, когда оно с похмелья.

Но многое зависит от того, как именно погибнет журналист. Вся соль гамбита в этом. В испанской партии или при староиндийской защите пешки гибнут блекло, где-то на периферии больших сражений. В гамбите они кладут головы в самом центре, на линии главного удара, на глазах у всех. Не просто падают, а взрывают игру, разжигая страсти вокруг. Да, взрыв, пусть будет взрыв, — заключил Полуяхтов, выходя из машины во дворе своего дома. — Эх, забыл молоко. Ладно, сейчас пошлю водителя. А хлеб, интересно, остался?»

Дима Белугин был на седьмом небе от счастья. Так ликует ученый на пороге открытия.

Для Димы такой находкой стал чекист Ермаков, раньше приносивший интересную информацию от случая к случаю. А тут его словно прорвало. Стал приносить убойные материалы один за другим. И публикации пошли одна громче другой. Дима почувствовал себя в газете уверенней.

Он, правда, видел, что его материалам еще не хватает остроты для настоящей мировой сенсации. Но Толя обещал, что скоро принесет нечто такое, отчего, по его словам, мир заплачет.

— Мы перевернем эту страну! — обещал чекист.

Дима ощущал себя в пол шаге от вершины. И уже не замечал, как скрипит зубами в соседнем кабинете Тинкин, чьи статьи все реже появлялись на доске «Лучший материал дня», потому что публикации Белугина не оставляли там места.

«Кто он такой? Обычный сосунок, — свирепел Петр Тинкин. — Пасется в чужом огороде. Снимает пенки с чужих тем. И Ермаков — козел. Почему он, когда надо что-то гнилое слить, просит меня: «Сделай конфетку!» А когда что-то интересное, что любой дурак может ярко подать, так это он Белуге тащит! Сволочь!»

Обида душила Тинкина болью и горечью.

«Ничего, время покажет, — старался успокоиться Петр. — Терпи. И тебе еще повезет».

Глава 14

— Что за чушь ты порешь! — Ермаков раскраснелся от злости, что с ним бывало крайне редко.

— У нас недостаточно ресурсов, чтобы все выяснить. — Костя ничуть не смутился от начальственного гнева. Наоборот, в его глазах читались легкая усмешка и немой вопрос: «Интересно, а меня ты возьмешь с собой в «Гособоронэкспорт»? Если да — тогда стоит на тебя вкалывать. А нет — прощай. И не тревожь занятых людей, нам еще пахать и пахать на армейских нивах».

О предстоящих служебных перемещениях, как бы их ни скрывали, личный состав каким-то образом всегда узнаёт заранее.

— Хорошо, давай спокойно разберемся. — Ермаков сбавил обороты, видя, что Костя в курсе его ближайших планов и обижен тем, что адмирал до сих пор не говорит откровенно: остаются они одной командой или разбегаются?

— Я и так спокоен, Анатолий Борисыч. Но выше головы не прыгнешь. А здесь дело тонкое.

— Ты прав. Но кровь из носу надо узнать, какие документы к ним попали. И откуда?

— Про «Мясника» они могли узнать только из близкого круга. — Костя намекал, что он не только хороший спец, но и прекрасно осведомлен о делах Ермакова.

Сам адмирал пока ни словом не обмолвился о «Мяснике», тем более в связи с Гольцовым и Михальским. Но среди документов, которые могли попасть к ним, Ермакова конечно же в первую очередь интересовала папка «Мясник». В свое время ее, как донесли агенты, передал Белугину тот самый Заславский. Надо постараться вернуть эти документы, пока они не натворили дел.

— Мы прошерстили весь Сергиев Посад, — продолжил Костя. — Ничего нет. Приезжал из Англии друг Белугина Сергей Розенплац. Он встречался с Гольцовым. Но никаких документов не передавал.

— Откуда ты знаешь?

— Анато-олий Борисыч… — Костя хотел сказать: обижаете!

— Хорошо, тогда откуда они могли узнать про нас и про «Мясника»? — спросил Ермаков.

— Про нас — откуда угодно: в газете, от Вощевоза, от своих людей в ФСБ. Не забывайте: у Михальского остались там старые связи. А знают ли они про «Мясника», еще неизвестно.

— Давай исходить из самого худшего. Я считаю: они нашли любовницу Белугина. Надо подумать: где мы могли просчитаться, раз не нашли ее.

— Анатолий Борисович, это всего лишь предположения.

— Ты хочешь сказать, что раз только предположения, то и работать по ним не стоит? Нет, Костя, ты не прав. Теперь цель номер один — баба Белугина. С чего предлагаешь начать?

— Надо подумать. Доложу завтра.

— Сейчас. — В голосе адмирала звучали стальные нотки.

Костя пожал плечами: сейчас так сейчас:

— Надо набросать ее психологический портрет. Потом очертить его круг общения и возможные знакомства. И вычислить.

— Хорошо, давай набрасывать психологический портрет.

— Сейчас? — удивился Костя.

— А когда? Времени нет. У тебя есть фото Белугина?

— Да. В досье.

— Достань.

Снимок положили в центр стола. Улыбающийся Дима наивно смотрел на своих убийц.

— Думаем: какая женщина могла его полюбить? — приказал Ермаков.

Контрразведчики склонились над полированным столом. Полировка, как зеркало, отразила их волевые подбородки.

— Любовь с первого взгляда или с какого? — без улыбки спросил Костя.

— Не шути, — серьезно ответил адмирал. — Думай.

«Действительно, как можно полюбить такого? — мелькнуло у Ермакова. — Это же зеленый юнец. И хвастливый выскочка».

Костя тоже недоумевал. Женщин он делил на три части. Самая маленькая — счастливые. Это его жена и пара нынешних любовниц. Затем — вторая категория: разбитые сердца. Это те, с кем он переспал хотя бы разок. Если собрать их вместе, то хватило бы на пятиэтажную хрущевку. Правда, некоторые квартиры пришлось бы сделать коммунальными.

Последнюю и самую многочисленную группу составляли обделенные. Это все женское население планеты, не исключая жительниц Папуа — Новой Гвинеи и сельвы Амазонки. Большинство из них вообще не подозревало о существовании Кости и даже теоретически не имело шансов попасть к нему в постель. Несчастные.

— Я думаю, его любила какая-то неказистая или перезрелая, — произнес Костя. — Отчаялась найти свое женское счастье. А тут подвернулся Дима. И она уцепилась за него.

— Почему же он скрывал ее?

— Стеснялся. Уродка ведь.

Ермаков вопросительно смотрел на фото Белугина, словно ждал подтверждения. Но карточка была безучастна к происходящему.

«А ведь похоже на правду, — подумал адмирал. — Подцепил страхолюдину, которую и показать-то страшно. Вот и конспирировался».

Но на фото у Белугина были счастливые глаза. Такие вряд ли бывают у тех, кто встречается со страхолюдинами. И все-таки он из газеты. Полно баб, которые от журналюг тащатся.

— Не то, — твердо произнес Анатолий.

«Почему? На такого можно клюнуть только от безысходности, — гадал Костя. — Если не страхолюдина, то кто?»

— Может, увечная какая? — задумчиво произнес он.

— Что тебя все на чернуху тянет? «Страшная», «увечная»! — возмутился Ермаков. — Напрягись. Мне нормальная версия нужна.

«Чем тебе эта не подходит?» — рассердился Костя, но промолчал.

— Что, если, наоборот, молодая, — вдруг вспомнил свою догадку адмирал. — Допустим, школьница. А ему уже под тридцатник. Вот никому и не говорил.

— Это мысль, — согласился Костя. — Молоденькие ничего не соображают. Могут и на такого клюнуть. А на людях появляться с соплячкой неудобно.

— Тогда все сходится, — сказал Ермаков.

— Не совсем, — спохватился Костя.

— Почему?

— Малолетке ценные документы не доверишь. А если б доверил, все бы давно уже об этом знали.

— Да, — со вздохом согласился адмирал.

Он вспомнил Лену, ее милое, но абсолютно безответственное личико. Она порхала в другом мире. Разве можно с ней было говорить… да хотя бы о теперешнем деле? Она бы абсолютно ничего не поняла. И могла сболтнуть подружкам.

— Значит, малолетка отпадает, — заключил Костик. — Кто же тогда?

Будь на их месте, обычные люди из сугубо штатской организации, они бы давно поручили психологическую экспертизу ситуации профессионалам. Но Анатолий и Константин — офицеры, а это совсем другой тип взаимоотношений. Если Ермаков сказал: сами разработаем портрет, значит, это нужно сделать, не сходя с места. Иначе пострадает авторитет адмирала. А уж какой результат получится у такого мозгового штурма — правильный или нет, — это уже дело десятое. Военные привыкли засекречивать свои провалы так, будто их и не было.

— Получается, взрослая и умная женщина, — произнес Ермаков. — Столько молчала!

В его голосе звучал скепсис. То, что взрослая и умная женщина не полюбит такого зеленого юнца, как Белугин, было аксиомой. Но сейчас нужна хоть какая-то версия!

— Это не исключает того, что она была страшной, — произнес Костя. — Даже, наоборот, подтверждает.

— Не зацикливайся. Это нормальная женщина. Почему он скрывал ее?

Они, как и положено оперативникам, были неплохими психологами. Но в силу профессии и личных склонностей давно не верили ни в мораль, ни в мужскую порядочность. В их кругу было принято хвастаться победами, живописуя под водочку самые интимные подробности.

— Может, она замужем? — неожиданно для себя ляпнул Костя.

Он вспомнил одну из своих любовниц: умная, красивая, замужняя. С ней можно было поговорить по душам, как с другом. Ей можно было доверить даже самые ценные документы. И в постели она была как фейерверк: горящая, яркая и громкая. В общем, не женщина — мечта.

Но о ней Костя предпочитал не распространяться. Муж ее — тоже офицер — был вспыльчив. Мог и пристрелить соперника.

— Ты прав: она замужняя, — кивнул Ермаков. — Будем придерживаться этой версии. Проверь круг знакомств Белугина. Скорее всего, это жена кого-то из его товарищей.

— Или соседа.

— Или соседа, — соглашаясь, повторил адмирал. — Действуй в этом направлении. И еще…

Он выдержал паузу. Костя внимательно взглянул на начальника. Так волкодав смотрит на хозяина, зная, что тот собирается бросить ему кость.

— У меня к тебе личный вопрос.

В желудке у волкодава приятно заурчало. И только лишь чувство собственного достоинства не позволяло ему радостно вильнуть хвостом.

— Мне поступило предложение перейти в «Гособоронэкспорт», — сказал адмирал. — Я думаю согласиться. Нивы там, сам знаешь, непаханые. Придется засучить рукава и работать. Мне потребуются свои люди.

У Костика потеплело в груди.

— Так что подумай, не перейти ли туда вместе со мной, — заключил адмирал.

— Какие условия и чем мне придется заниматься? — спросил Костя для порядка, хотя оба понимали, что он не откажется.

— Примерно тем же, что и здесь.

— Это предложение адресовано мне одному?

— Всем. Подумай, поговори с ребятами, вдруг кто-нибудь захочет остаться, — произнес адмирал. Костик прекрасно понял: Ермаков хочет забрать с собой всю команду. И это не могло не радовать.

Двое парней в легкомысленных толстовках, обсуждавшие схемы ликвидации Яцека и Георгия, еще не дождались звонка. За окном бывшей фотолаборатории стемнело. Брюнет в серенькой толстовке с симпатичным «мячиком» на груди, отдаленно похожим на советский герб, стал собираться. Второй, высокий блондин с нежным взором, достал из-за металлического шкафа раскладушку.

Он не любил спать на служебной кровати, стоявшей в другой комнате конспиративной квартиры. Полированные спинки давно потрескались, полосатый матрас обтерся, а сама кровать скрипела и шаталась, как старый совратитель, разбитый добрым десятком болезней.

— Смотри не усни, — заметил брюнет, смотрясь в замызганное зеркало.

— Пошел на хрен, — добродушно ответил блондин, пробуя на прочность пружины раскладушки. — Сейчас хоккей начнется. Так что уматывай и не мешай смотреть.

— На каком канале? Он вчера барахлил.

Словно подтверждая его слова, старенький черно-белый телевизор зашипел на тумбочке армейского образца.

— Черт, звук пропал! — Блондин заглянул с обратной стороны. Крышки не было. Тусклый свет ламп едва пробивался из-под слоя пыли.

— Ладно, пока. — Брюнет пожал руку напарнику и вышел.

У подъезда он встретил Михалыча, их коллегу, который с тоской смотрел на витрину магазина через дорогу. Две девчушки в шапочках Санта Клауса пили пиво из бутылок. Михалыч поеживался в китайском пуховике.

— Привет, Серега, — хмуро поприветствовал он брюнета. — Из фотолаборатории?

— Да.

— По пиву?

— Давай, — охотно согласился Серега.

Чтобы попасть в магазинчик, пришлось спуститься по крутой лестнице. Они оказались на грязном пятачке, с трех сторон стиснутом прилавками. Продавщица, скучавшая на табуретке, завидев мужчин, встрепенулась и закричала:

— Тамара Валерьевна, ребята пришли!

Из подсобки вышла неохватная заведующая с ярко-синими от теней веками.

— Ребят, когда у вас в конторе сезон отпусков? — поинтересовалась она.

Серега и Михалыч озадаченно переглянулись. Конторой они называли одну из сильнейших спецслужб страны, в которой им посчастливилось служить. Но это мог знать лишь узкий круг. Серега и Михалыч из негласного аппарата. Очередные звездочки они получали по совершенно секретным приказам. А рабочим местом им служили конспиративные квартиры, расположенные неподалеку: «фотолаборатория», «детсад» и «галерея».

— А почему вы, собственно, интересуетесь? — осторожно спросил Серега, прикидывая, что делать с этой теткой. Сразу повязать или сперва доложить начальству?

— Я к тому, — ответила заведующая, — что мне нужно знать, сколько водки заказывать.

У бойцов невидимого фронта отлегло от сердца.

— Не беспокойтесь, — добродушно ответил Михалыч. — Заказывайте как обычно.

Позже в задушевном разговоре выяснилось, что мужчины, похожие друг на друга неприметностью, давали магазинчику две трети выручки от спиртного.

— Примелькались мы здесь, — заметил Серега, когда вышли на улицу.

— Что делать, работа напряженная, вот и ходим куда попало за пивом, — философски заметил Михалыч. — У тебя есть открывашка? Пошли на лавочку сядем.

— Замерзнем. Давай стоя пить. Вот ключами открой.

— Жаль, что зима, — вздохнул Михалыч, поддевая пробку.

Крышка звонко отлетела в сторону.

— Летом Москва — рай для алкоголика, — произнес Михалыч, возвращая ключи Сереге. — Можно пить, сидя на ступеньках. И смотреть на девчонок. И вспоминать холостые годы.

— Не береди раны.

— Кстати, видел недавно жену Деталина.

— Да? Ну и как?

Подполковник Деталин погиб осенью 1994 года, через день после убийства Белугина.

— Младший сын закончил школу, поступил в Академию ФСБ, — сообщил Михалыч.

— Наши помогли? — с интересом спросил Сергей.

— Да.

— Хорошо, что контора своих не бросает, — задумчиво произнес Серега. Прядь черных волос упала на блестящий лоб с шишечкой-выступом над правой бровью.

Сергей действительно порадовался за сына Деталина. «Хороший был мужик, — подумал он. — Правильно, что его семью не забыли».

Ефим Деталин имел неосторожность знать Серегу и даже бывать по делам службы в фотолаборатории.

1994 год.

Ефим Деталин всегда переживал из-за своего большого живота. «Зеркальная болезнь начинается, — горько шутил он. — Это когда яйца только в зеркале видно». А еще подполковник не любил смотреть в зеркало потому, что оттуда смотрел стареющий, лысеющий мужчина.

В тот день он заметил, что брюки вновь стали тесными, и вздохнул: надо садиться на диету. Времени заниматься спортом не было.

После обычного утреннего брифинга Ефим позвонил Сергею.

— Я проверил ваши образцы. Они совпадают.

— Хорошо. Мы займемся этим, — ответил Сергей. — Ты уже написал заключение?

— Сегодня напишу.

— Будь другом, покажи.

— Хорошо.

Незадолго до убийства Белугина Ефима пригласили в фотолабораторию и попросили небольшую консультацию по взрывчатке. Подполковник Деталин был ведущим экспертом по взрывным устройствам в управлении. Ему показали «дипломат» и попросили совета по некоторым деталям.

Ефим объяснил все, но сам не задал ни одного вопроса.

Но когда рвануло в «Столичной молодежи», Деталин позвонил Сергею и сказал, что по просьбе редакции проводит дополнительную экспертизу по делу Белугина. Подполковник заподозрил, что бомба, которую ему показывали в фотолаборатории, родственница адской машины, взорвавшей журналиста.

Он не думал ничего плохого. Мало ли какую разработку вели коллеги? А эта информация могла им помочь. Да и сам Ефим был обязан во всем разобраться. Коллеги с охотой откликнулись и предоставили ему свои образцы. Взрывник даже обрадовался, когда они совпали с тем, что найдено в редакции: значит, расследовать дело будет легче.

— Подмени меня на дежурстве, мне надо в Одинцово по делам, — попросил Ефима сосед по кабинету.

— Ты раньше не мог сказать? — возмутился Деталин.

— Размеры моей благодарности будут безграничны в пределах разумного. Выручай, Ефим!

— Хорошо, — вздохнул Деталин. Он знал, что коллега не по службе едет в Одинцово. Любовница у него там. А делами только прикрывается. Но не мог отказать: не поможешь сегодня, завтра сам не проси.

— К девяти успеешь?

— Буду полвосьмого.

После обеда возле трех вокзалов нашли бомбу, и руководство приказало дежурному эксперту выезжать.

— Я так и знал, — пробурчал Ефим, надевая костюм с яркими буквами на спине.

Мешок обнаружили у билетных касс, между мусорным баком и торговым ларьком. Внутри лежала пластиковая канистра с жидкостью, похожей на бензин, и хозяйственная сумка. Обнаружил это хозяин ларька.

— Что это? — спросил он у уборщика в ярко-желтой жилетке, вяло махавшего метлой.

— Хрен его знает, — ответил уборщик. — Забыл кто-то.

— Какой, на хрен, «забыл»! — воскликнул торговец. — Здесь бензин! Зови милицию, быстро!

Через несколько минут это место очистили от людей и оцепили. Из касс выгнали всех. Те, кто уже отдал кассирам деньги и документы, ругались с милиционерами. Эти в ответ материли несостоявшихся пассажиров.

— Граждане, не волнуйтесь! На вокзале обнаружена бомба! — кричал в мегафон мужчина в черной кожаной куртке, к которому сержанты обращались «товарищ майор». — Соблюдайте спокойствие!

Милиция не вызывает оперативную группу ФСК, пока не убедится в реальности взрывного устройства. Но в этот раз бомбу никто не видел. Никто не заглядывал в сумку. И теоретически там могло находиться что угодно. Например, пиво и рыба.

Однако «товарищ майор» твердо сказал:

— Звоните в ФСК.

Ефим Деталин медленно подошел к свертку. Осмотрел содержимое.

— Проводов нет, — сказал он двум милиционерам, стоявшим рядом и с любопытством смотревшим на него. — Но вы на всякий случай отойдите.

Он поднял канистру и отдал ее помощнику, молодому пареньку, недавно закончившему институт:

— Отнеси ее подальше.

— Есть!

Когда он отошел, Ефим осторожно взялся за ручки маленькой сумки и развел их в стороны, чтобы посмотреть, что внутри.

От страшного грохота вздрогнуло все. Мусорный бак опрокинулся, а тело Деталина упало на спину. Свидетелям показалось, что его голова превратилась в красные брызги. Толпа охнула и бросилась врассыпную. Кровь офицера потекла по земле, перемешиваясь с грязью, мусором и битым стеклом.

Через несколько дней на первой полосе «Столичной молодежи» появилась статья:

САПЕРЫ И ЖУРНАЛИСТЫ ОШИБАЮТСЯ ОДИН РАЗ

Холодная осень. Хлесткий дождь. Москва прощается с подполковником Е. Деталиным. Культурный центр управления. Утонувший во мраке зал. На постаменте — закрытый гроб. Что же сталось с тем добрым лицом на портрете в траурной рамке?

Смерть пожинает свой урожай. Погибают профессионалы. Простые солдаты и испытанные воины. Мы потеряли Диму Белугина…

Теперь — брешь в рядах спецслужб. Ощущение такое, будто весь город превратился в минное поле. Не защищен никто. Правоохранительные органы не справляются.

Пятнадцать лет проработал Ефим Деталин офицером-инженером спецслужб. Он разминировал более двухсот взрывных устройств. Из поединка «бомба — человек» всегда выходил победителем. Но на этот раз не обошлось — он только приступил к разминированию, как прогремел взрыв.

Ефим Деталин — очередная потеря в войне с преступностью. Совсем недавно он давал «СМ» анализ по взрыву в редакции, искренне хотел нам помочь, кто же знал, что всего через несколько дней его не станет. А нам останется лишь память да холмик на Троекуровском кладбище…

Сырая земля. Холодный дождь. Строгий вид траурных венков…

Мы скорбим вместе с вами, родные и близкие, коллеги Ефима Деталина. И эта заметка — наша горстка земли, брошенная в могилу.

Петр Тинкин

Серега читал заметку и плевался:

— Писаки гребаные! Понаписали. «Очередная потеря в войне с преступностью»… Козлы! Да он из-за вас погиб.

Официальное расследование решило, что бомбу подложили бандиты, хотевшие напугать хозяина ларька, а офицеру просто не повезло. Никто не задумался о том, что взрывное устройство было с ловушкой, слишком сложной для обычных рэкетиров.

На самом деле бомба предназначалась конкретно Ефиму Деталину. Ее подложил Серега. И он же организовал, чтобы на разминирование поехал не кто иной, как Деталин. Таков был приказ. А Серега всегда добросовестно выполнял приказы. Такая у него работа.

«Извини, Ефим, ничего личного», — оправдывался он, взводя бомбу. Он считал, что коллеге просто не повезло. Их группа не могла обойтись без помощи Деталина. Они никак не могли предугадать, что из-за настырности журналистов Деталина тоже привлекут к экспертизе по делу Белугина. Но теперь, когда тот узнал лишнее и не догадался промолчать, его пришлось убрать.

Бомбу, которая убила Белугина, тоже собирал Серега. Он же и сдал ее в камеру хранения Казанского вокзала, а кому и почему предназначался «дипломат», Серега не знал. Но когда на следующий день прочитал газеты — все понял.

О подробностях он читал с профессиональным интересом. В первую очередь — о собственных огрехах. Например, журналист умер не сразу. «Мало тротила или неудачно вмонтировал заряд?» — соображал Серега, изучая газетные статьи. Несколько раз он возвращался к тому, что и как оторвало у Белугина, сверяя с расчетами. Он походил на автослесаря, удачно выполнившего работу, но все равно недовольного результатом. И вечером, за бутылкой водки, мысленно анализирующего: что же он сделал не так? Чтобы в следующий раз выполнить работу лучше.

Истерика, поднятая журналистами, сначала его нисколько не трогала. Разве фермера трогает кудахтанье кур, когда он забивает петушка на суп?

Но через несколько дней истерика газет вокруг убийства Белугина порядком ему поднадоела. «Сколько можно? — рассерженно думал Сергей, выбирая, что почитать в туалете. — Разве других тем нет? Лучше бы о том писали, что платят гроши».

В тот же день генерал Полуяхтов листал дайджест публикаций по делу Белугина. И его, напротив, радовала шумиха. А фотография убитого даже очень понравилась генералу. «Народ будет плакать, — подумал он, смотря в глаза Диме. — Удачный был ход. Парень погиб не зря, — вдохновенно рассуждал Полуяхтов, словно перед ним и вправду лежала шахматная доска и он играл лучшую в своей жизни партию. — Словно пешка превратилась в ферзя. Посмертно».

События развивались так, как и хотел Полуяхтов. Пресса палила по развалившему и разворовавшему армию министру обороны из орудий всех калибров. В кремлевских коридорах некоторые уже перестали замечать Павла Сергеевича, считая его отыгранной картой. «Если пресса его так прессует, значит, есть команда сверху», — рассуждали зубры подковерных интриг. «Госвооружение» и Служба безопасности президента пользовались моментом и оттесняли Ткачева от торговли оружием.

Но Павел Сергеевич оказался крепким аппаратным бойцом. И не пасовал. По крайней мере, должность он за собой сохранял.

«Ну и бог с ней, — спокойно рассуждал Полуяхтов, — политический вес Ткачева до скандала и после — это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Теперь Пашке-министру не стать ни президентом России, ни даже мало-мальски влиятельным политиком».

Все шло настолько гладко, что Полуяхтову захотелось добавить некий штрих, который не повлияет на результаты схватки, но доставит наслаждение истинным гурманам игры.

«А не торчат ли где уши управления?» — задавался вопросом Иннокентий Тимофеевич, перелистывая дайджест. В первые дни то тут, то там мелькали туманные намеки на причастность к взрыву контрразведки. Но вскоре они сошли на нет, газеты полностью переключились на Ткачева. «Ермаков постарался, — отметил Полуяхтов. — Молодец. Дело знает. А не подкинуть ли ему новую задачку?» Он нажал на кнопку спикерфона:

— Вызовите пресс-секретаря.

Когда вызванный сотрудник прибыл, Полуяхтов вкратце пересказал суть нужной публикации.

Через несколько дней в «Доводах и фактах» появилась заметка «Следы ведут в ГРУ?». О том, что слив информации Белугину шел через Ермакова. Намек на то, что сотрудники ГРУ подменили «дипломат», был неглавным. Тот, кому надо, должен обратить внимание на фамилию будущего адмирала.

«Интересно, выкрутится или нет? — с интересом думал Полуяхтов, читая заметку. — Выкрутится, куда он денется. Но ему будет полезно: чтоб не расслаблялся».

До этой заметки Ермаков не писал никаких объяснительных. Но после нее у него начались неприятности.

Глава 15

Яцек не мог дозвониться до Гольцова. Рабочий телефон не отвечал, а дежурный не знал, где Георгий находится. Не откликался и домашний телефон. А сообщения на пейджер словно уходили в никуда.

— Черт, где же ты? — ругался Михальский. — Когда заведешь себе мобильник?

«Шестерка» Георгия стояла в пробке. С двух сторон ее сжимали забрызганные грязью иномарки. Впереди плелась побитая «девятка». Пейджер трезвонил. Сообщения шли друг за другом, как машины на конвейере. «Позвони мне, Яцек». «Позвони мне срочно, Яцек». «Где тебя черти носят? Позвони, Яцек».

— Да перестань, не понимаешь: не могу позвонить! — ругался Георгий, которого достали и пробка, и сообщения Михальского, и мерзкая серая погода.

Где-то на Северном полюсе бушевала магнитная буря. Кое-кому она, может, до лампочки. А грязную, забитую людьми и машинами Москву, жители которой и так не отличаются особой любовью к ближнему, захлестывали волны раздражения, злости, зависти.

— Найди его, — бросил Яцек секретарше, а сам ушел обедать.

Девушка подняла глаза вверх: мол, что я могу? И так с утра ищем.

— А ты откуда взялся? — удивился Георгий, когда перед ним вдруг появился белый «форд» с мигалками и надписью «ДПС».

Милицейский «форд» требовал, чтобы Гольцов прижался к обочине.

— Майор Гольцов, Интерпол, в чем дело? — раздраженно спросил он у подошедшего прапорщика с автоматом. Его лицо показалось Георгию знакомым.

— Вы извините, ради бога, за этот маскарад. — Прапорщик улыбнулся и достал красную корочку с золотым тиснением «Федеральная служба безопасности». — Подполковник Рымарь, ФСБ. Очень хотел с вами поговорить. Можете звать меня Костя. Позвольте сесть в машину?

Не дожидаясь ответа, он обошел «шестерку» перед капотом. Гольцов вспомнил, где его видел. Этот человек командовал опергруппой, приехавшей к телефону-автомату, с которого он звонил Ермакову.

— По-моему, мы уже давно знакомы друг с другом, заочно, — заметил Георгий, когда Костя сел на соседнее сиденье.

— Вы прекрасный оперативник. — Костя поставил автомат с укороченным стволом между ног. — Жаль, что вы работаете не в нашей конторе. Нам нужны профессионалы. Их, к сожалению, осталось не так уж много.

— Это деловое предложение? — Гольцов испытующе посмотрел на собеседника.

— Да, — твердо ответил Костя.

— Слушаю.

— Нашли его? — спросил Яцек, возвращаясь с обеда.

Секретарша отрицательно покачала головой. Двое мужчин, сидевшие в приемной, поднялись.

— Вы ко мне? — спросил у них Михальский, уже догадываясь, откуда эти гости.

— Да, — ответил один из визитеров, доставая красную корочку. — Налоговая полиция.

Яцек бросил гневный взгляд на секретаршу: мол, почему не предупредила, не позвонила на мобильный? Та в ответ сделала круглые глаза и растерянно пожала плечами.

— Проходите, — произнес он, предчувствуя недоброе.

— Если мы найдем общий язык, — мягко произнес Костя, — то можно будет подумать и о работе в аналитическом управлении. Там как раз открываются вакансии. Я бы мог вас порекомендовать.

— Премного благодарен.

— Подумайте, — спокойно ответил Костя, игнорируя скепсис Гольцова. — У нас и зарплаты повыше. И, как сейчас модно писать в объявлениях о приеме на работу, социальный пакет посильней. Госбезопасность — она всегда госбезопасность.

— Я сейчас читаю один детектив. Там есть интересный момент. Один чекист стал, как сегодня любит говорить молодежь, гнуть пальцы перед ментом. А тот и отвечает: «Ты что думаешь, только ты работаешь в органах, а я в гинекологическом кабинете?»

Костя рассмеялся:

— Гинекологический кабинет? Это надо запомнить. Давай, кстати, на «ты».

— Давай.

— Я говорю откровенно. Дело Белугина у нас на контроле на самом верху. Сам понимаешь, громкое убийство, надо было раскрыть во что бы то ни стало.

— Понимаю.

— И там, — Костя ткнул пальцем вверх, — заметили, что вы с Михальским слишком интересуетесь судом. Наши начальники решили, что вы как-то связаны с обвиняемыми.

— Думаю, что они не ошиблись. Я действительно с ними связан. Скажем, с Заславским вместе служил.

— Подозревают, что вы планируете побег осужденных.

— Зачем? — искренне удивился Георгий. — Нас что, за дураков принимают? Что мы потом будем делать? В тайгу поедем прятаться или за границу?

— Ты же сотрудник Интерпола. Мог бы оформить нужные документы и вывезти их по этой линии. Ты же знаешь, для нашей конторы главное — красиво все оформить. А уж достоверность — дело десятое. Бюрократия.

Чекист развел руками.

— Знаю, — ответил Георгий. — Это еще с тридцать седьмого пошло.

— Вот только ты не напоминай. — Костя шутливо толкнул собеседника в плечо. — Вас взяли в разработку. Но я же вижу: ты хороший парень. Вот и пришел поговорить по душам, чтобы помочь избежать неприятностей.

«Почему чекисты по всей стране, от Калининграда до Владивостока, когда хотят втереться в доверие, говорят одно и то же и с теми же слащавыми лицами? — подумал Георгий. — Может, потому что все учатся по одному учебнику».

— Спасибо, — произнес он.

— Начальство против нашей встречи.

— Потому ты и переоделся прапорщиком: чтобы не узнали, если что? — Гольцов улыбнулся.

— Я не хотел светиться у тебя на работе, а домой звонить как-то неудобно.

— Тем более что в телефоне чужие уши?

— Не исключено. Где еще поймаешь тебя? Только на трассе. Но ты же просто так не остановишься. Вот и пришлось переодеться.

— Ты раскрываешь секреты профессионального мастерства? — с иронией спросил Георгий.

— Мне нравится твое чувство юмора. Значит, мы договоримся. — Костя приподнял автомат и положил его на колени. Вышло как бы невзначай, но в то же время с намеком. — Кстати, хорошая была идея со звонком Ермакову.

— Каким звонком? — Гольцов изобразил удивление.

— А то ты не знаешь. — Костя махнул рукой. — Ладно, проехали.

«Что он хочет? — подумал Гольцов. — Звонок переполошил их, и он действительно решил проверить, кто звонил? Или под каким-то предлогом пригласит в милицейскую машину и вывезут за город? «Шестерку» найдут. Меня объявят пропавшим без вести. И спишут с довольствия».

— Ты молодец, Георгий. Это я говорю как профессионал профессионалу. — Чекист покачал головой, показывая крайнее уважение. — Ты сделал нас всех.

— С этого момента поподробней. — Гольцов, улыбаясь, повернулся к подполковнику-«прапорщику». — Всегда приятно узнавать о собственных успехах.

— Ты нашел женщину, которую мы искали несколько лет.

— Какую женщину? — Георгий напрягся.

— Любовницу Белугина… — небрежно бросил Костя.

— Таня? Вы нашли Таню? — взволнованно спросил Георгий.

— Се-емен Семеныч. — Костя развел руки, цитируя известную фразу из «Бриллиантовой руки». — Вы же знаете, как ее зовут на самом деле!

Мужчины посмотрели друг другу в глаза. Взгляды были серьезными и решительными, как у боксеров перед началом поединка. Собеседники стоили друг друга. Гольцов растерялся, но не назвал настоящего имени. Костя не успел понять, что его проверяют, но чутьем разоблачил уловку.

— А откуда мне знать, что вы знаете, как ее зовут?

— Это уже неважно. Главное, что ее нашли.

«Плохо дело», — подумал Гольцов, еще не понимая, чего ожидать от «прапорщика». Он человек Ермакова. Это понятно. Но после командировки в Прагу, встречи Михальского с Самойловым роль Ермакова в этом деле уже не казалась такой однозначной. Да, он по другую сторону баррикады. Только чего адмирал добивается?

Пауза в разговоре затянулась. Георгий не знал, как не сболтнуть лишнего. Костя терпеливо ждал.

— Могу сказать одно: мы искали напрасно. Пустышка, — осторожно произнес Гольцов.

— Да что ты! — с иронией воскликнул Костя.

— А что вы, чекисты, хотели от нее узнать?

— Я скажу тебе. Но мне жалко, что ты со мной не откровенен. Мне кажется, ты не веришь, что мы играем в одной команде. Надеюсь, ты оценишь мою откровенность, — продолжал Костя. — Нам нужны документы, которые она передала вам.

— Какие документы? — Георгий изобразил удивление.

— Да ладно. — Чекист брезгливо поморщился, словно говоря: как надоел ты своим недоверием. — Белугин встречался с этой замужней женщиной… — Костя внимательно смотрел на собеседника и понял: попал! Гольцов не смог скрыть испуга от осведомленности визави. «Значит, угадали мы», — радостно отметил чекист. — …И хранил у нее документы. Потому после его смерти многие искали ее. Не мне тебе рассказывать, как она могла помочь расследованию. Но, видно, не судьба.

— Почему вас теперь интересует это старье?

— Не говори так про женщину! — Костя погрозил пальцем.

— Я про документы.

— Что тебе сказать. — Костя вздохнул. — У начальства свои причуды. Подавай эти бумажки, и все. Я предлагаю баш на баш. Ты нам — бумаги. А мы тебе — что пожелаешь.

— Даже виллу на Гавайях?

— ФСБ — не лампа Аладдина. Проси чего-нибудь попроще.

— Отведи от меня автомат. — Георгий кивком показал на лежавший на коленях визави АКСУ, ствол которого смотрел в сторону водителя.

— Ах, извини. — Костя перевернул автомат. — Он все равно не заряжен. Бутафория.

— Бывает, что и бутафория стреляет.

— Это не наш случай. Значит, договорились? Ты загадываешь желание и приносишь документы.

— А что конкретно тебя интересует? — Георгий стал прикидывать, что именно из содержимого сумки могло интересовать особистов. — Вдруг мы уже на растопку пустили. Зима-то холодная была.

Костя рассмеялся чистым и открытым смехом: Гольцов пропустил «банку» — выдал, что нашел бабу Белугина и взял у нее бумаги.

— Мы подарим тебе калорифер, — предложил Костя. — Это будет презент.

— Лучше барометр. В нашей жизни важно знать погоду заранее.

— Как скажешь.

— А почему вас так интересует операция «Мясник»? — неожиданно произнес Георгий. — Дима ничего особенного про эту операцию не знал.

— Какой мясник? — Костя удар выдержал, но Георгий почуял: вот оно!

— Тот самый. Гареев же ваш человек? Тоже проходил по программе.

— Ах «Мясник»! — Костя непринужденно рассмеялся и махнул рукой. — Это старая песня. Если хочешь, можешь оставить ту папку себе.

— Ловлю на слове. Только зачем вам остальной мусор? — Георгий продолжал, словно долбя по воротам и стараясь запихнуть-таки мяч в сетку. — Вы же не законсервировали программу, как докладывали. Вот получится неприятность, если о ней вдруг узнают.

— Сейчас не те времена, чтобы это могло кому-нибудь испортить настроение. — Особист посерьезнел.

— Разве? — Пришла очередь Гольцова иронизировать.

— Ты хочешь повысить цену? — Голос Кости утратил легкость и благожелательность. Он признал, что тоже пропустил гол.

— Да! — уверенно ответил Георгий. — Я хочу знать, кто убил Белугина.

— Так они ж под судом.

— Хватит, — резко произнес Гольцов. — Ты прекрасно знаешь, что Заславский невиновен. И я это знаю. Я хочу, чтобы их отпустили. Это моя цена.

— Не я расследовал это дело, — в голосе особиста так же прозвучали наступательные нотки, — и не я принимал решение об аресте твоих друзей. Это решалось на самом верху. И поверь, там… — он вновь показал пальцем на крышу, — там были свои аргументы. Здесь не все чисто. Заславский, конечно, твой друг, и хорошо, что ты пытаешься его защитить. Но он замешан в преступлении. Трудно и обидно признавать, ведь он был заслуженным, блестящим офицером. Но где-то оступился. — Глаза особиста горели, словно тот верил в то, что говорил. — Нельзя его освободить, когда полно доказательств вины. Мы оба работаем в правоохранительных органах. И не можем преступать закон.

— Очнись, — Георгий слегка толкнул собеседника, — ты не на трибуне. Мы обсуждаем деловые вещи, а не за большевиков агитируем.

— Извини, забылся. — Костя улыбнулся, но его глаза зло блеснули.

— Заславского надо освободить — это моя цена, — жестко повторил Гольцов. — Ты хотел знать ее. Ты ее узнал. Торга не будет.

— Жаль, если мы не договоримся, — вздохнул Костя и поправил автомат. — Запиши мой телефон. Если что, созвонимся. И у тебя, и у меня еще будет время подумать. Пока.

— Честь имею.

Яцек сидел в кресле и молча бушевал. Внешне он напоминал большую черную тучу, которая вот-вот начнет извергать молнии.

Секретарша по горькому опыту знала, что в такие минуты ее начальника лучше не трогать. Бухгалтер, который тоже был вызван в кабинет для встречи с гостями, сейчас сидел у себя. И выглядел как человек, которому завтра отрубят голову.

Полицейские забрали часть документации. Их претензии были туманны. Мол, это обычная проверка. Разъяренный Михальский накинулся на бухгалтера, хотя его вины не было. Потом вызвал юристов. Те доходчиво объяснили, что конкретных претензий к фирме нет и быть не может. Но если пришли с твердым намерением что-то накопать, значит, есть соответствующий заказ. И надо завтра ждать гостей из СЭС, из пожарной охраны и Управления по борьбе с экономическими преступлениями.

Вот от этого и сидел Михальский чернее тучи.

— Вас к телефону, — робко произнесла секретарша.

— Кто еще? — возмущенно спросил Яцек.

— Гольцов.

— Ты где ходишь?! — заорал Михальский, когда помощница переключила разговор на его телефон.

— У меня новости.

— А у меня еще какие новости! Срочно приезжай.

Глава 16

Ксения листала газету объявлений и тихонько злилась на посетителей библиотеки, которые постоянно отвлекали ее. Девушка искала другую работу. И желательно в мужском коллективе, потому что женский ее уже достал интригами и сплетнями.

После того как Ксения познакомилась с Яцеком, она стала спиной чувствовать косые взгляды сослуживиц. В разговорах то и дело мелькало: «Ну уж тебе-то нечего о зарплате волноваться, тебя любовник прокормит». Злая зависть больно цепляла. Ксения хотела сбежать от нее.

— Вы знаете, что Васька домой вернулся? — вдруг сказала высокая женщина с мясистым, сплющенным, как у боксера, носом. — Вы, девушка, осторожней домой ходите.

— Какой Васька? — удивленно спросила Ксения.

— Сосед мой. — Женщина положила руку на значок «850 лет Москве», блестевший на зеленой блузке в горошек.

«Странная какая-то. — Ксения удивленно пожала плечами. — Может, не все дома?»

— Остерегайтесь его, он опасный человек!

«Может, милицию вызвать?» — с испугом подумала девушка.

— Вы простите меня, старую дуру, — произнесла женщина. — Вы очень милы, я бы не хотела, чтобы с вами что-то случилось. Вы разве не слышали про это дело? Вы, наверное, недавно здесь работаете?

— Да, — растерянно произнесла Ксения.

— Васька Головачев — маньяк. Он убивал женщин недалеко отсюда. Много шума было. Его поймали, но суд, или кто там, признал его психом. И в дурдом. Все женщины в округе были возмущены. Он дочери моей подруги глаза выколол. Потом изнасиловал. Ножом у живой протыкал новые дырочки и… Ой, противно рассказывать. Когда ее нашли, она еще дышала. У матери чуть сердце не разорвалось. — Посетительница опять приложила руку к груди.

— Клавдия Ивановна, здравствуйте, — поприветствовала посетительницу вторая библиотекарша, вышедшая из хранилища. — Как у вас дела?

— Вы знаете, Ваську отпустили!

— Какой ужас! — Напарница вздрогнула.

Но Ксения больше не слышала их. Она сидела со стеклянными глазами, чувствуя, как холодный ужас сковывает каждую клеточку тела.

— Что там у тебя? — спросил Георгий, врываясь в кабинет Михальского.

— Беда. Заславскому плохо.

Павлу Андреевичу казалось, что железный обруч сдавил шею. В груди засвербело, зуд побежал вверх и, прорвав блокаду стального кольца, вырвался кашлем из горла.

Заславский сел на кровати, трясущимися руками опираясь на спинку. Чья-то крепкая и невидимая хватка вновь сжала шею, не пропускал в легкие тюремный воздух.

— Паша, Паша… — Сокамерник затряс Заславского.

В глазах потемнело. Страх напал внезапно, со спины, как заправский грабитель. Сбил с ног и навалился всей тяжестью, парализуя волю.

Никогда раньше Павел так не боялся смерти: ни в детстве, ни в небе под парашютом, ни на войне. А тут могильный ужас сковал так, что не пошевелишься. Лишь внутри все дрожит. И хочется кричать, да стальной обруч на шее не дает.

— Корпусной! — Кто-то отчаянно заколотил в дверь камеры. — Корпусной, человеку плохо!

Павел жадно хватал ртом воздух, но его вдруг перестало хватать.

— Корпусной, ты чего, оглох?! — колотил в дверь сокамерник.

В соседних хатах услышали и подхватили барабанную дробь. От камеры к камере побежали крики:

— Корпусной, спишь, что ли?!

— Хорош дрочить, корпусной, человеку плохо!

— О, пошел. Шевели копытами. Как черепаха плетешься!

Инспектор заглянул в глазок и увидел посиневшего человека, вокруг которого толпились сокамерники. Заславский царапал руками грудь, словно пытался разорвать ее. На шее вздулись вены, как корни.

— Господи, — выдохнул молоденький охранник, — я сейчас!

Дальнейшее Павел помнил смутно. Его осмотрел дежурный врач, потом бегом тащили по тюремным коридорам в санчасть, он смотрел в потолок, а тоненькая медсестра теребила его:

— Не закрывайте глаза, не уходите!

Ему повезло, что в Матросской Тишине не просто санчасть, а тюремная больница, в которую привозят больных из всех следственных изоляторов Москвы. Заславского бросили на металлический стол, покрытый простыней. Обвязали жгутами, обкололи шприцами, поставили капельницу.

Боль отступила. Но не исчезла. Она лишь отошла на заранее подготовленные позиции, чтобы оттуда угрожать новой атакой.

В небогатой событиями тюремной жизни приступ Заславского долго обсуждали в камерах, смакуя и обсасывая со всех сторон. Диагнозы выносились самые разные: от туберкулеза до инфаркта. А на соседних этажах жалели, что это занимательное событие случилось не у них.

— Вот прочитай, — Яцек показал Георгию заметку в «Столичной молодежи», сообщавшую, что судебное заседание по делу Белугина перенесено из-за болезни главного обвиняемого.

«Вчера Павел Заславский был госпитализирован в больницу Матросской Тишины с диагнозом: сердечная астма, — писала газета. — Если бы этой болезни не было, пожалуй, ее стоило бы придумать. Судебное слушание вступает в завершающую фазу. Обвинение уверено, что доказательствами уже прижало обвиняемых к стенке. И, по словам прокуроров, теперь обвиняемые могут разве что давить на жалость судей, вспоминая былые заслуги, выпячивая мнимые и настоящие болезни. Так что госпитализация полковника, которому уже давно никто не пишет, пришлась как нельзя кстати. Если бы Дима Белугин был жив, он бы снисходительно улыбнулся, глядя на эту суету. Но Димы, к сожалению, с нами нет…»

— Ё-моё! — злился Гольцов.

— Ты можешь проникнуть в больницу, узнать, что Андреичу нужно: лекарства, продукты?

— Тюрьмы охраняет Минюст, не МВД.

— Да мне плевать, кто охраняет. Ты милиционер, можешь попросить свидание, проведать его?

— Попытаюсь.

…Генерал Полуяхтов тоже узнал о болезни Заславского из газет.

«Печально, — подумал он. — Такое событие, а я узнаю из прессы. Теряю хватку. Хотя, с другой стороны, кто мог мне сообщить? Я же не держу это дело на контроле. Хм, астма… Насморк, что ли? Сердечная астма, что это за зверь такой?» Он попросил порученца принести медицинскую энциклопедию, в которой прочитал про эту болезнь, не без самодовольства отметил: «Надо же, а я и не знал. Потому что дышу свежим воздухом, занимаюсь спортом. И никакая астма не страшна. А Заславского жалко. Надо же, не повезло как. Хотя в тюрьме и не то можно заработать…»

«Хороший индеец — мертвый индеец», — вынырнул из памяти афоризм, слышанный в романтичном детстве.

— Не то, — сказал себе Иннокентий Тимофеевич, улыбнувшись неуместности афоризма.

«Загнанных лошадей пристреливают», — мелькнуло в голове. Тепло, да не то.

«Нет человека — нет проблемы!» — внезапно вспомнил Полуяхтов изречение. Вот оно! Трагическая и нелепая смерть Заславского, случись она сейчас, сняла бы множество вопросов. Самое главное — уход главного обвиняемого в лучший мир избавлял оставшихся на грешной земле от необходимости продолжать неприятный судебный процесс.

Гольцов и Михальский уже порядком поднадоели. Они отвлекали Ермакова от более важных дел. Кроме того, проявляя повышенный интерес к адмиралу, могли выйти на такие вещи, о которых им знать совсем не полагалось. Например, на «Праведный гнев»… А вот после смерти друга они бы наверняка перестали копать, особенно если им бросить какую-нибудь кость. Например, взять под опеку семью Заславского. «А станут артачиться, найдем более веские аргументы», — подумал генерал.

Иннокентий Тимофеевич чувствовал себя гроссмейстером, рассматривающим интересный шахматный этюд. Если пожертвовать эту ладью, какие открываются перспективы для проходных пешек!

«Не ахти какой свежести ход, но может спасти положение», — подумал Полуяхтов.

Недавно ему показывали новую разработку секретной химической лаборатории. В стандартной ампуле с надписью «Морфин» был латентный яд, который на первых порах действовал как морфин, но за несколько дней убивал человека. Причем отравление можно было распознать только в специальной лаборатории, да и то с трудом и лишь по предварительной наводке. А так причина смерти казалась самой невинной — вроде сердечной недостаточности или банального инфаркта.

Эти ампулы планировалось распространить среди чеченских боевиков и арабских наемников. Для этого собирались спровоцировать ограбление военного госпиталя.

Судя по медицинской энциклопедии, морфин необходим и при лечении астмы. «Если в тюремной больнице окажется упаковка нашего лекарства, боюсь, Заславский долго не протянет, — подумал Полуяхтов, прикидывал детали операции. — Что ж, это будет даже гуманно. Сколько можно мучить человека? После того что ему пришлось пережить, легкая смерть будет даже наградой».

Заславский открыл глаза и увидел капельницу на фоне тюремного потолка. Палата интенсивной терапии, в которой его оставили на ночь, отличалась от камеры тем, что здесь не было даже намека на обжитость. Серые стены, клетка, кровать посередине. Вокруг чисто и пусто. Словно комната прощаний в морге.

В коридоре послышались шаги. Павел приподнял голову. В проходе появились врач и незнакомый человек в белом халате, накинутом поверх зеленого костюма.

Врач открыл решетку.

— Здравствуйте, Павел Андреевич, — произнес гость. — Меня зовут Костя. Вот вам гостинцы.

Он раскрыл пакет, который держал в руках, и достал оттуда яблоко и почерневший мандарин.

— Угощайтесь, вам нужны витамины, хоть проносить передачи сюда запрещено, — сказал гость, присаживаясь на табуретку рядом с кроватью. — Как вы себя чувствуете?

— Кто вы? — спросил Заславский.

— Я из Федеральной службы безопасности. Подполковник Рымарь. Мы встречались с вами на предварительном следствии, помните?

— Много вас было таких… из Федеральной службы безопасности, — устало произнес Павел.

Костя подумал о том, как изменился этот человек за прошедшие годы. Первое время после ареста он еще держался уверенно и спокойно. Теперь в этом иссохшем мужчине, которого «кололи» лучшие следователи Генпрокуратуры, трудно было узнать героя разведчика.

Не то чтобы Костя жалел арестанта, просто подметил.

— Ваши друзья Гольцов и Михальский очень интересуются вашей судьбой, — сообщил особист, выкладывал гостинцы на тумбочку.

Заславский ничего не ответил.

— Гольцов, как вы знаете, сейчас в конце концов работает в МВД, — продолжил Костя после некоторой паузы. — Он попытается встретиться с вами. Свидания здесь запрещены, но по долгу службы, как понимаете, можно.

В ответ тишина.

— Какой-то односторонний разговор получается. — Костя развел руками и неловко улыбнулся. — А я ведь к вам с добрыми намерениями. Если спросите мое мнение как человека, я скажу, что далеко не уверен в том, что ваша вина доказана. А значит, нет гарантии, что не происходит страшная и нелепая ошибка. Но теперь уже поздно об этом говорить. Даже если вас завтра оправдают и выпустят, ваша карьера безнадежно испорчена. А на имени уже пятно, которое, боюсь, не смыть. Разве не так?

Костя посмотрел в глаза Заславскому. Тот моргнул. Ему не хотелось ни о чем говорить с этим особистом, одеколон которого раздражал отвыкшие от дорогих ароматов ноздри узника. Фигура, движения, голос гостя были расслаблены и уверены, как у человека, живущего вольной и веселой жизнью. Глаза смотрели с ленивым любопытством, словно преуспевающий бизнесмен забежал на минуточку в зоопарк глянуть на измученных хищников, сидящих в тесных вольерах.

— Сейчас надо думать, как жить дальше, — говорил Костя, не дождавшись какой-нибудь реакции. — Вы отказываетесь на суде от показаний, пытаетесь бороться с системой, которой уже проиграли на следствии и проиграете еще. Притом подчеркну, что ваша вина далеко не доказана. Это мое личное мнение. И я предпочел бы встретиться с вами в другой обстановке, а не в тюрьме. Но и сейчас я продолжаю питать к вам искреннее уважение.

Заславский почувствовал неодолимое желание отмахнуться от назойливого гостя, но сил не было.

— Не забывайте, что у вас есть семья. — Особист вздохнул. — У госбезопасности есть правило: отслеживать судьбу родственников осужденных, и особенно детей. У вашей дочери могут возникнуть серьезные проблемы.

— Я это уже слышал, — прохрипел Павел.

— Не мы разработали эту систему.

— Года примерно с тридцать седьмого.

— Может, даже и раньше. Но нет правил без исключений. Мы ведь можем снять своеобразную порчу с вашей семьи. В самом деле, почему ваша дочь должна страдать?

Узник молчал. Костя понял, что вопроса ему не дождаться, сам предложил:

— Мне бы очень хотелось, чтобы на доброе расположение вы ответили взаимностью. Когда к вам придет Гольцов, прикажите ему прекратить расследование убийства Белугина — для его же блага.

— Гольцов мне больше не подчиненный.

— Он вас послушает. Так вы спасете и свою семью, и семью Гольцова.

— Угрожаете? — Голос Заславского был очень слаб.

— Нет, — Костя развел руками, — дружески предупреждаю. Все горят желанием закрыть эту позорную страницу в истории не только ВДВ, но, может быть, Генпрокуратуры и ФСБ. Заметьте, я откровенен с вами, как с другом. Такое расследование не красит нашу правоохранительную систему. Но сейчас надо как-то разруливать ситуацию. Если бы вы не сопротивлялись, признали вину, давно бы вышли на свободу по амнистии. А так все только усугубляется. Прошу по-товарищески: попросите Гольцова перестать копаться в этом деле. Спасите и его, и себя от лишних неприятностей.

Локти Заславского хрустнули. Он с трудом приподнялся, посмотрел в глаза гостю и отчетливо, с хрипотцой произнес:

— Пошел вон.

Глава 17

На следующий день напарница положила на стол Ксении свежий выпуск районной газеты. Фломастером была обведена статья.

ВАСЬКА-ПОТРОШИТЕЛЬ СНОВА НА СВОБОДЕ

Накануне вернулся домой из специализированной психиатрической лечебницы Василий Головачев, несколько лет назад державший в страхе левобережный район и Химки. На его счету пять убийств молодых женщин. Перед смертью все жертвы были изнасилованы в извращенной форме.

Мы связались с начальником РОВД подполковником P. P. Капушиным с просьбой прокомментировать ситуацию.

— Как вы помните, Головачев был признан невменяемым и отправлен на принудительное лечение, — сказал подполковник. — Не так давно врачебная комиссия признала его полностью излечившимся. В полном соответствии с законом Головачев был выписан из клиники и направлен домой.

— Что намерена предпринимать милиция?

— А что мы можем предпринять, приставить к нему часового? Это будет нарушением гражданских прав Головачева. Я знаю, что решение суда в свое время вызвало бурю, но таков закон. Перед ним все равны: и маньяк, и домохозяйка.

— Что будет, если кто-то из родственников пострадавших вздумает наказать Ваську-потрошителя?

— Будет отвечать по закону. Я бы не советовал устраивать самосуд. Можно сломать свою судьбу. Суд не примет такие аргументы, как гнев, ненависть, жажда справедливости. Он будет руководствоваться опять же законом, который не дает никакой индульгенции народным мстителям.

— А если Васька кого-то убьет по старой привычке?

— Это будет целиком на совести врачей.

Судя по всему, наша медицина достигла небывалых чудес и за короткий срок может вылечить любого, даже самого жестокого маньяка.

Хотелось бы верить…

Однако нам представляется все по-другому. Увы, в нашей стране можно все купить. Диагноз и нужное решение медицинской комиссии зачастую всего лишь вопрос своевременной предоплаты. А у родни Головачева деньги есть, и немалые. Это факт.

Дай бог нам ошибаться. Очень надеемся, что Васька действительно здоров, а все остальное всего лишь гнусные подозрения. Но от греха подальше, милые девушки, не ходите вечерами гулять по левобережью. Вдруг где-нибудь в кустах притаился Васька, сжимающий в одной руке нож, а в другой волшебную справку…

Ксения откинула от себя газету. Несколько минут она сидела в ступоре, обхватив голову руками. Попытки заговорить с ней ни к чему не привели.

Лишь когда девушку окружили несколько сотрудниц, захватив с собой охранника, они смогли хоть как-то успокоить Ксению. А охранник даже пообещал по окончании рабочего дня проводить ее до остановки.

Вечером, несмотря на сопровождение, девушка очень неуютно чувствовала себя. Каждый мужчина на остановке казался ей похожим на Ваську. В маршрутке Ксения постоянно озиралась, а когда такси приехало, бегом бросилась к метро.

— Успокойся, может, не все так плохо. — Яцек обнял Ксению. — Вдруг его действительно вылечили.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась она. — Скажи лучше: не хочешь помогать.

— Как это — не хочу? Увольняйся с работы! Я давно тебе говорил. — Яцека раздражало, что и так все плохо, а тут Ксения добавляла чисто бабских проблем. — Предлагал же тебе секретаршей. Ты не хочешь.

— С высшим образованием секретаршей?

— А с каким образованием работать секретаршей? — искренне удивился Михальский.

— Это все равно что предложить мне танцевать стриптиз!

— Достали меня твои стоны. Не знаешь, чего хочешь. Все. — Яцек махнул рукой, словно рубанул шашкой. — Увольняйся. И никакой маньяк тебя не достанет. А насчет работы не беспокойся: пристроим куда-нибудь. Главное — не стони.

Ксения бросилась в кресло и заплакала, закрыв лицо ладонями. Ей было горько оттого, что она вынуждена терпеть грубого, невоспитанного человека, который не любит ее и не понимает.

Яцек, привыкший к тому, что девушка часто плачет, пошел на кухню что-нибудь перекусить, пока она не успокоилась. Раньше его трогали ее слезы. А теперь в печенках сидели.

«Тоже мне проблема — маньяк», — раздраженно думал Яцек, разбивая куриные яйца. Рядом стоял дорогущий кухонный комбайн, но Михальский по старой советской привычке взбивал омлет в миске.

Вилка сильно стучала о края, яичные желтки вылетали из миски в металлическую раковину. А чудо-аппарат стоял рядом, сверкая девственной чистотой.

«Бабы — неорганизованные существа. С ними невозможно: постоянно впадают в панику. Лучше бы спросила, как у меня дела. На работе полный обвал. Счета арестованы. Клиенты уходят, словно их кто-то напугал. Если у меня денег не будет, то я и ее не смогу защитить. Но ее это не интересует, ей маньяков подавай. А откуда деньги берутся — побоку». Забывшись, Михальский расплескал половину будущего омлета. «Хрен с ним, хватит и этого», — подумал он, выливая содержимое миски на сковородку.

Квартиру заполнили трели телефонов, стоявших повсюду: в спальне, на кухне и даже в туалете. Все аппараты были спарены, но звонили на разные голоса.

— Я возьму, — крикнул Михальский девушке, хотя та и не думала вставать с кресла.

— Яцек, здравствуйте, — раздался в трубке незнакомый голос.

— Здравствуйте, с кем я говорю?

— У вашей девушки проблемы? — Голос был спокоен и даже участлив.

— Вам какое дело?

— Я могу помочь.

— Кто вы такой, маньяк?

Ксения, сидевшая в кресле, вытянула голову и стала прислушиваться.

— Нет. — Голос в трубке рассмеялся. — То, что Василий Головачев оказался на свободе, большое недоразумение. Мы можем это исправить. Как быстро — зависит от того, найдем ли мы с вами общий язык.

— Плевать я хотел на ваш язык. — Яцек решил продолжать выбранный с самого начала тон: резкий и раздраженный. — Можете засунуть его в… Куда подальше.

— Разве вам не дорога Ксения? Она подвергается серьезной опасности. Нам бы очень не хотелось, чтобы с ней что-то произошло.

— Ксения завтра увольняется. Ваш маньяк ее не достанет.

— Вы так думаете? — Невидимый собеседник на другом конце провода усмехнулся. — Василий очень влюбчив. Если он захочет, то будет преследовать Ксению хоть по всей стране. Такие, как он, неуправляемы. Страшно представить, что может произойти, если у него вдруг окажется фотография Ксении и ее домашний адрес. Это будет катастрофой.

— Ты, ублюдок! — Яцек сжал трубку так, что пальцы побелели.

Он старался сохранить самоконтроль, но это было нелегко. Угрожай неизвестный ему лично, Михальский бы и ухом не повел. Но под ударом Ксения… Яцек с удивлением для себя обнаружил, что за нее переживал гораздо больше, чем мог бы предположить.

— Не горячитесь, — спокойно произнес голос. — Это недостойно профессионала.

«Это ФСБ, кто же еще. Головачев их человек. — Мысли Михальского неслись со скоростью молнии. — Операция «Мясник». Гольцов рассказывал, что к нему подходил какой-то Рымарь… Это звонит он сам или его человек. Больше некому».

— И что же ты хочешь? — спросил Михальский.

— Думаю, вы знаете.

— Давай еще в отгадалки поиграем! Говори, пока я не послал тебя куда подальше.

— Вы не в том положении, чтобы так разговаривать.

— Я сейчас тебя поставлю в такое положение, что ты вообще не сможешь разговаривать.

«Как он грубо!» — с неприязнью подумала Ксения. И вместе с тем ей очень хотелось снять трубку, чтобы послушать разговор. Но было неудобно и боязно.

— Если вы не прекратите проявлять нездоровый интерес к делу Белугина, — чувствовалось, что звонивший тоже стал заводиться, — то как раз в такое положение поставят и вас, и вашу девушку!

В трубке послышались короткие гудки.

Гольцов положил документы в сейф, собираясь уходить. Два раза провернул в замке огромный ключ с ушами, как у Чебурашки. Не успел положить тяжелую связку в карман, как на столе зазвонил телефон внутренней связи. Георгий вздохнул и поднял трубку.

— Зайди к шефу, — услышал он голос секретарши Зиночки.

«Всегда рад», — мысленно с грустью произнес Георгий.

— О, явился… — Полонский оторвался от документов. — Проходи.

Ничего хорошего подобный тон шефа не обещал. Гольцов остановился возле стола начальника и собрался, готовясь к сложному разговору. Хотя пока не понимал, чем мог прогневать Полонского.

— Садись, чего стал? — Генерал показал рукой на стул. — В ногах правды нет.

Георгий молча сел и вопросительно посмотрел на шефа, перебирая свои последние дела.

— Как продвигается дело Белугина? — тяжелым, словно надвигающийся пресс, тоном спросил Полонский.

«Ах вот оно что», — подумал Георгий и ответил:

— Да пока никак.

Он решил, что еще рано рассказывать про Полуяхтова. Опрос Моравека шеф не читал. В справку, подготовленную по итогам командировки в Прагу, Гольцов не включил данные о фирмах, в которых просматривался след Полуяхтова. «Соберем всю информацию, проанализируем, там видно будет», — рассуждал Георгий, возлагая большие надежды на Войтека, звонка от которого ждал со дня на день.

— Мне тут звонили, спрашивали: вашему сотруднику что, нечем больше заниматься? — грозно произнес шеф.

— Но у нас же с вами была договоренность.

— Какая договоренность? — Полонский грозно посмотрел на Гольцова. — Я тебе не разрешал. Я лишь закрывал глаза, пока ты действовал не в ущерб работе.

— Я нанес ущерб?

— Какого черта ты прешься в тюрьму?

— Заславскому плохо. Я хочу его проведать.

— Знаешь, как это называется? Использование служебного положения в личных целях. Мне уже звонили из ГУИНа,[5] из ФСБ. Все интересуются: давал ли я задание своему сотруднику встретиться с Заславским в СИЗО. Почему ты сразу мне не сказал?

— Боялся, что не разрешите.

— Правильно боялся. Но это не давало тебе права действовать в обход меня.

— Я понимаю. — Гольцов склонил голову.

— Молодец, что понимаешь. Тебе было мало предупреждения после запроса в ФСБ? Захотел неполное служебное соответствие?

— Готов принять любое ваше решение. — Гольцов нисколько не обиделся на шефа. За попытку решить важную проблему через голову начальства это было бы еще мягкой карой.

При всей симпатии к Гольцову Полонский обязан был примерно наказать подчиненного за это прегрешение. Во-первых, всякий большой и малый начальник должен пресекать (желательно — жестко) подобные вещи. Иначе он скоро перестанет быть начальником. Во-вторых, узнай кто наверху, что Полонский посмотрел сквозь пальцы на подобные выкрутасы, по шапке попало бы уже самому Полонскому.

Так что Гольцову действительно оставалось только сказать «есть», расписаться за взыскание и порадоваться, что у него такой хороший начальник…

— Я сказал, что в курсе, — спокойно произнес Полонский. — Поэтому добро на встречу с Заславским ты получишь.

— Спасибо. — У Гольцова отлегло от сердца.

— А что мне было сказать: извините, у меня неуправляемые подчиненные, они творят что хотят и плюют на начальство? — жестко произнес генерал. — Так что не обольщайся. Я не из любви к тебе сказал… Да, и еще. Какие документы у тебя просит ФСБ?

От неожиданности Гольцов даже растерялся. Он раскрыл было рот, но ничего так и не сказал… Полонский усмехнулся и произнес:

— Соседи пожаловались, что ты отказываешься предоставить какие-то важные документы, имеющие отношение к убийству Белугина. Что ты там раскопал?

«Кто именно пожаловался? Костя или Брайчук?» — терялся в догадках Георгий. Решил, что все-таки Костя.

— Некоторые материалы, с которыми работал Белугин перед смертью.

— Молодец, — спокойно отметил генерал. — Но не шути с этим. Они могут закатить серьезный скандал: ты отказываешься предоставлять доказательства по важному делу, которое к тому же не входит в твою компетенцию. Вот как они это могут подать. И не отвертишься ведь. Да еще припишут самодеятельность: кто дал тебе право заниматься этим делом?

— Пусть пришлют официальный запрос. — Гольцов чуть развел ладони, словно показывая длину чего-то небольшого. — Но ведь они не пришлют. Мне показалось, что они сами занимаются этим не вполне официально.

— Знаешь, что надо делать, когда кажется? Креститься! Мы с тобой не на базаре, чтобы решать: кажется — не кажется. Напоминаю, если ты забыл: мы сотрудники Интерпола. Знаешь, что это значит?

— Знаю, мы не Джеймсы Бонды — мы чиновники.

— Правильно. Значит, и мыслить ты должен как чиновник. Попала в руки бумажка? Подшей ее, оформи как положено, дело заведи, чтобы никто тебя не мог взять за… Ну ты понимаешь.

— Понимаю. — Георгий кивнул.

— Это бюрократия. От нее никуда не деться. Девяносто процентов нашей работы — работа с бумагой. Бумага — это ого-го какое оружие. Она может придавить тебя, как могильная плита. А может вознести. Опасно недооценивать бумагу. Не дай бог, она на тебя обидится: будет мстить и тебе, и детям, и внукам твоим. Одна вот такая бумажка… — Полонский поднял со стола и показал Гольцову стандартный лист с угловым штампом: «Согласовано».

— Так я же…

— Что — я? Пытаешься затеять игры, в которых не смыслишь ни хрена. Если чекисты пришли к тебе, будь спокоен, они уже трижды все оформили на бумаге так, что не подкопаешься. Это как паутина — чем больше ты будешь дергаться, тем сильнее она тебя опутает. Так что в следующий раз, когда они к тебе подойдут, не дергайся, а отдай эти документы. И сделай так, как они попросят. Понял меня?

— Да, — сухо ответил Гольцов.

— Нет, ты не понял, — повысил голос генерал, глядя ему прямо в глаза. — Это приказ.

— Есть.

— С сегодняшнего дня я запрещаю тебе проводить какие-либо мероприятия по делу Белугина. Это тоже приказ.

— Есть.

— И не обижайся, — Полонский сбавил тон. — Пойми, похоже, дело заходит очень далеко. Я догадываюсь: ты попытаешься тайком продолжать свои поиски. Могу только просить — не как начальник, как старший товарищ: думай над каждым своим шагом. По-моему, на карту поставлена уже не свобода, а жизнь Заславского. Да и твоя, скорее всего, тоже. А мне нужны живые сотрудники.

— Света, сделаешь завтра Заславскому из пятнадцатой камеры два укола морфина, утром и вечером, — произнес пожилой врач с чапаевскими усами, открывая сейф. — Вот упаковку я положил.

— Хорошо. — Невысокая медсестра в застиранном белом халате кивнула.

— Меня завтра не будет. Дежурит Михалыч.

— Поняла.

…— К сожалению, ваш запрос не подписан. Ответ еще не пришел, — ответила Гольцову девушка из канцелярии Управления исполнения наказаний Минюста по Москве. — Ничего не могу вам сказать.

— Откуда вы ждете ответа?

— Из ФСБ.

— Почему сами решить не можете, у меня же есть разрешение от судьи?

— Да, но эти люди числятся за ФСБ.

— Почему же они не сидят в Лефортове, в их изоляторе?

— Не знаю. — Голос девушки звучал мягко и вежливо. Либо она была хорошо воспитана, либо терпелива. Третий вариант — ей нравился Гольцов — был исключен, потому как глаза она его не видела: общались только по телефону.

— Что же мне делать? Надо срочно. Все прогрессивное человечество, весь мир с напряжением ждут, когда Интерпол получит возможность задать свои вопросы Заславскому. Как бы нам с вами поддержать честь России?

— Хорошо, — голос на другом конце трубки повеселел, Гольцов мог бы побиться об заклад, что девушка улыбнулась, — я попробую уточнить, в чем там проблемы. Как могу, постараюсь ускорить этот процесс.

— Если получится, я буду любить вас вечно!

— А вы не боитесь последствий?

В больничной камере Заславский понял, как соскучился по свежему воздуху и тишине. В обычной хате было очень душно. Люди вдыхали тяжелый, пропитанный потом и влагой воздух. Здесь жили вчетвером в просторной камере на шестерых. На зарешеченном окошке-бойнице не было стекол.

После вони общей камеры запах только что помытого туалета казался ароматом. Белобрысый паренек из Рязани, промышлявший в Москве угонами, драил парашу несколько раз в день. Его подгоняли пинками двое соседей: наемник из Чечни, здоровенный араб с черным кучерявым шаром из волос на голове, и громадный ирокез, постоянный клиент Матросской Тишины.

Поначалу «сладкая парочка» пациентов-беспредельщиков попыталась припахать и Заславского. Но тот сумел дать отпор. И белобрысый угонщик продолжал отдуваться за всех, в глубине души радуясь тому, что по крайней мере его не насилуют, опуская тем самым его тюремный статус от шныря (уборщика) до петуха.

Заславский думал о том, как мало надо человеку для счастья. Кровать, на которую не надо занимать очередь, менее спертый воздух, почти три квадратных метра личного пространства, и вот уже кажется, что попал в рай.

«Какое сегодня число? — думал Заславский. — Елки палки, уже 2002 год, двадцать первый век. Я уже ровно четыре года в тюрьме. С прошлого века… И уже забыл, как там, на воле».

Вдруг его пронзила холодящая мысль, что на самом деле он давно умер: еще в начале 1998 года. Арест был всего лишь галлюцинацией, а он летел на тот свет, который и представляет собой казематы, забитые отработанными душами, как отходами. И обратного пути уже нет. Потому что ничего больше нет. А есть только эти стены, вечная духота и журчание в трубах канализации.

Он и не подозревал, как близок к истине. Всего в нескольких метрах от его кровати, через несколько толстых стен и решеток, на полке в железном сейфе лежала его настоящая смерть. Она выглядела чистой и невинной. И была запечатана в красивые упаковки с ампулами.

Смерть пряталась под псевдонимом Морфин.

…— Так почему ты не разрешаешь им встречу? — Полуяхтов улыбнулся, раскачиваясь в кресле-качалке.

Ермаков так и застыл с чашкой кофе в руках. Над ним бесшумно пропорхнула бабочка.

— Они же старые друзья, пусть повидаются. — Иннокентий Тимофеевич сделал глоток. — К тому же Заславский болеет. Не по-человечески как-то… Разреши. Дня через три.

— Хорошо. — Адмирал не стал спорить. Хотя не понимал смысла этого решения.

— С оформлением бумаг не тяни, — спокойно продолжал Полуяхтов. — Завтра же с утра дай ответ, что не возражаешь, но в связи с плохим состоянием здоровья Заславского требуется разрешение врачей. А врачи пусть ответят, что через три дня.

— Понял.

«Он что-то задумал, — гадал Ермаков. — Интересно — что? Причем про три дня не просто так. За это время что-то произойдет». Вдруг ему показалось, что ответ лежит на поверхности.

— Как дела у нашего другого общего знакомого? — поинтересовался генерал.

— Активно проверяем, — ответил Ермаков, из-за тона Иннокентий Тимофеевич насторожился.

«Ни на кого нельзя положиться», — с огорчением подумал Полуяхтов, смотря на крепкие плечи собеседника. Адмирал был раза в два шире хозяина квартиры и по комплекции напоминал дикого кабанчика. Что неудивительно, ведь Ермаков всю жизнь предпочитал силовые виды спорта: борьбу, греблю, гири.

Полуяхтов, в отличие от него, любил легкую атлетику, и особенно бег. Поэтому хоть его жилистое тело и не отягощено лишними мышцами, но было гибким и сильным.

В драке Ермаков, конечно, мог побить Полуяхтова. Но не побил бы, потому что не догнал бы.

— А что же не получается? — спросил Иннокентий Тимофеевич.

Анатолий не хотел посвящать его в подробности, но прямо поставленный вопрос не оставил лазеек.

— Проверили фирму от и до, — сказал он. — Арестовали счета, надавили на некоторых клиентов. Но у него хорошие бухгалтеры и юристы. Ни налоговая полиция, ни ОБЭП[6] ничего по-крупному не накопали. Скоро придется слезть.

— Что это за детский лепет? — удивился Иннокентий Тимофеевич.

— Понимаешь, там такая ситуация… Фирма крепкая — чтобы что-то найти, надо очень постараться. А наши соседи, что в милиции, что в налоговой, мне уже несколько раз намекали: мол, плохое финансирование, большие служебные нагрузки. Почему должны за так горбатиться? Все денег хотят.

— Дожили! — Полуяхтов искренне возмутился. — Что у нас за страна такая? Везде взяточники.

— Я ценой интересовался: дорого.

Сообщение взбесило генерала. Он, конечно, знал, что страна просто заповедник коррупции, что деньги решают все. Но что все так запущено — не представлял. Он еще понимал, когда коммерсанты платили милиции, чтобы та прессовала конкурентов. Но чтобы свой брат-силовик просил денег (и у кого — у ФСБ) только за то, чтобы выполнить свою работу… Это предел. Вернее — беспредел!

— Какой бардак, — воскликнул Полуяхтов. — Ты назови фамилии тех, кто конкретно просил. С ними разберутся. Денег, естественно, не плати. Хрен с ним, с «Кондором», пусть живет.

Ермаков с уважением посмотрел на генерала. То, что вымогателям не поздоровится, можно было не сомневаться. Но Анатолий подумал о другом: по большому счету, у них с генералом одинаковый статус. Звания равнозначные. Должности… Надо еще проверить, у кого выше. После отставки Корсакова многие его замы остались не у дел. Большинство из них нашло место в различных отстойниках вроде непонятных фондов или малоизвестных коммерческих фирм, где коротали свой век без всяких надежд вернуться на большие орбиты.

В отличие от них, Полуяхтов не потерялся. Он ушел на какую-то мелкую, по сравнению с прежней, должность в Службе внешней разведки. Но остался тем, кем был: серым кардиналом. И сохранил большую часть своего влияния. Принцип «играть в команде-победительнице» его не подвел. Нынче Корсаков со товарищи играли где-то в первой лиге. А чемпионами были разведчики, и особенно питерцы, земляки президента, среди которых у Полуяхтова было много учеников и друзей.

«Тимофеич — старый волк. Непотопляем», — с уважением и затаенной надеждой думал про него Ермаков. Вот и получалось: номинально они равны, а на деле — Полуяхтов стоит гораздо выше на невидимой лестнице власти.

Поэтому временами Ермакову даже становилось страшно: вдруг с Полуяхтовым что-то случится? Что тогда? На своих перспективах можно будет поставить крест. Он останется один, как маленький мальчик, оставшийся без отца в диких джунглях.

— Как у тебя с увольнением? — спросил Полуяхтов, увидев, что гостя переполняют верноподданнические чувства, и оттого смягчившись.

— Оформляю документы.

— Хорошо.

— Скоро лягу в госпиталь на медкомиссию. — Анатолий повеселел. Мрачные мысли улетучились. Ничего с Тимофеичем не случится. А если и случится, ну и что? Он же не мальчик, адмирал уже. Своим горбом звание заслужил! Сколько операций провел?! То-то. Без всякого Тимофеича. И команда есть, своя, надежная. Тимофеичу такую надо еще поискать.

— Ну что ж, спасибо, что зашел, Анатолий, — произнес Полуяхтов, подавая руку для прощания.

Когда за гостем захлопнулась дверь, он пошел в спальню и лег на диван. Глаза уставились в потолок. Он думал о том, что партия затянулась. Словно мат поставлен, а несъеденные фигуры в нарушение всех правил продолжают атаковать короля-победителя. Шансов у них нет. Но как же они докучают. Ведь уже разыгран дебют новой, куда более интересной и важной партии. Так что хватит возиться на старой доске: пора смахнуть долой надоедливые фигурки.

«Завтра у Заславского первый укол. — Полуяхтов посмотрел на часы. — О, сейчас начнутся новости». Не поднимаясь, он взял пульт, лежавший на итальянской тумбочке рядом с кроватью, и включил телевизор: «Смотри-ка, опять наших на Олимпиаде засудили. Набрали недоносков в Госкомспорт: своих отстоять не могут…»

Глава 18

До укола Заславскому оставалось 9 часов 20 минут. Света Карманова, медсестра тюремной больницы Матросской Тишины, читала женский роман. И в этот миг для нее не существовало ни тюремных стен, ни утренних процедур. Она была на прекрасном тропическом острове, где роковая красавица Изабель билась за сердце миллионера Алекса, обладавшего атлетической фигурой и тигриной грацией. У Алекса была жена, которая изменяла ему и хотела забрать все его состояние. Но он почему-то первые две части романа любил ее как последний лопух. И лишь в начале третьей части начал слегка поддаваться чарам Изабель.

У Светы даже перехватило дыхание, когда Алекс чуть не ответил на поцелуй Изабель, когда та подбежала к нему после удачной игры в поло. «Какой дурачок, очнись же», — с придыханием подумала Света, переворачивая страницу. Изабель боролась с кознями коварной жены, потому что искренне любила Алекса и не хотела, чтобы он остался совсем без денег, когда разведется и женится на Изабель.

Скромная медсестра из Матросской Тишины всей душой была на стороне Изабель. Она настолько яростно желала победы героини, что с трудом удерживалась и не читала последнюю страницу.

— Сестричка, открой, — услышала она жалобный голос из девятнадцатой камеры.

Голос принадлежал высокому и красивому парню, которого все звали Вепрем. Света боялась его, у Вепря был взгляд голодного тигра. Она никогда не видела голодного тигра, но именно так его себе и представляла.

— Света, Светик, открой, плохо мне.

Вепрь сидел в одиночке. Врач рассказывал, что он голыми руками убил десять или пятнадцать человек. И предупреждал Свету, чтобы та ни за что не заговаривала с ним. И уж тем более не открывала дверь.

— Светик, подойди. Прошу тебя.

Общаться с заключенными должен был дежурный инспектор. Но людей не хватало. Поэтому ночью в больничном блоке часто оставляли одну медсестру.

«Может, действительно плохо?» — Света осторожно, словно боясь, что он может взломать двери и вырваться, подошла к камере:

— Чего тебе?

— Мне плохо, Светик.

— А кому сейчас хорошо? — Она подивилась собственной смелости и остроумию. «Как полезно книжки читать», — решила девушка.

— Дай таблетку.

— Завтра.

— Мне надо сейчас.

— Все, я пошла.

Света действительно сделала шаг от двери, но Вепрь остановил ее:

— Подожди. Тебе говорили, что ты очень красивая?

— Вот еще. Ты глупости говоришь. — Света смутилась. — Я пошла.

— Нет, правда, ты очень красивая. Жаль, что мы не встретились на воле.

До смертельного укола, который, сама того не ведая, должна была сделать Света, оставалось 8 часов 55 минут.

— Хорошо, что не встретились. Такого, как ты, встретишь, так сердце разорвется от страха.

— Не верь им. Меня оговорили. Это неправда.

— Ну конечно. — Света хотела сказать это резко и уверенно, но не получилось.

— Нет, ты послушай. Я расскажу про себя. Время есть, куда нам спешить? — Голос Вепря постепенно становился мягким и завораживающим. «Такой, наверное, должен быть у Алекса», — неожиданно подумала Света.

— Я всегда мечтал встретить такую девушку, как ты…

Ее сердце сжалось. А потом заколотилось. Быстро-быстро. Так что голова закружилась. А вдруг это правда? Целую жизнь она ждала этих слов. Она была красива. Очень красива. Правильные черты лица имели легкий восточный налет, отчего Света казалась принцессой из «Тысячи и одной ночи». Грудь, попка — округлы и соблазнительны. Талия тонка. А вот ноги… Они подкачали. Ноги были не просто короткими, а очень короткими и толстыми. Будто два маленьких пенька. Отчего казалось, что прекрасное тело нависает над землей.

Это была настоящая трагедия. Маленький рост — всего-то метр шестьдесят — и непропорциональность фигуры отталкивали мужчин. Все наволочки Светы пахли солью, как корабельные снасти. Только смачивали их не соленые морские волны, а горькие слезы.

— Врешь ты все, — робко произнесла она с тайной надеждой в голосе.

— Нет, не вру, поверь мне.

Девичье сердце затрепетало, словно раненая птица.

От этого разговора зависело многое. Слишком многое. Но никто даже не подозревал об этом.

О существовании этих людей не догадывались ни Гольцов, который на следующий день позвонил в ГУИН, ни Полуяхтов, который у себя в кабинете ждал хороших известий. Но этому еще предстояло случиться. А пока Света и Вепрь разговаривали…

— Я работал пожарником. Я спасал людей из огня. — Бархатный баритон преступника ввел девушку в состояние приятного транса. — Однажды сгорела квартира крупного бандита. Он предъявил нам претензии, что мы взяли деньги, когда тушили пожар, и поставил на счетчик. Я отказался платить. Он приказал своим шестеркам избить меня. Я защищался и сломал одному руку, другому нос. Меня посадили в тюрьму за хулиганство.

Теплая волна сочувствия пробежала по телу девушки.

— Когда вышел на волю, стал никому не нужен. — Голос Вепря струился через закрытую дверь, словно волшебный эфир. — На работу устроиться невозможно. Судимый — это клеймо. В колонии я познакомился с бандитами, которые, после того как откинулись на волю, взяли меня в свою бригаду. Мы защищали хороших бизнесменов, заставляли плохих, нечестных людей отдавать свои долги. И все равно мне это не нравилось, но ведь надо было на что-то жить. Я думал: найду нормальную работу — завяжу.

Света стояла, прислонившись к серой стене. Ее лоб касался холодной, шершавой поверхности, от которой пахло свежей краской после недавнего ремонта. Ее глаза с тоской смотрели на дверь, будто за ней была пещера Аладдина.

— Но нас арестовали. — Вепрь стоял точно в такой же позе с той стороны двери. — Оказывается, мои друзья совершали страшные убийства. Я и не знал. Я был всего лишь шофером. На следствии они все стали валить на меня. Подкупили прокурора. И вот я здесь. А они на свободе. Но я счастлив, что попал сюда. Иначе не встретил бы тебя. Ты единственное светлое пятно в моей тусклой жизни…

Девушка чувствовала, как размягчается, превращаясь в теплое, сладкое облако. Она завороженно смотрела на металлическую дверь, как кобра на дудочку заклинателя.

… До укола оставалось 8 часов 12 минут. Заславский внезапно проснулся от нехорошего предчувствия. Тошнота подкатила к самому горлу. Захотелось встать и куда-то бежать. Вырваться из этих стен. Но душный воздух придавил к кровати.

Страх, мерзкий, холодный червяк, прополз под кожей. Напрасно Заславский пытался успокоить себя тем, что он давно мертв, а мертвые не боятся.

«Но ведь мертвых и не тошнит». Он приложил руку к горлу, пытаясь удержать спазмы. Его рвало, но из горла ничего не вырывалось. Только хрипы. Его рвало пустотой, перемешанной с ледяным ужасом.

Гольцову тоже плохо спалось. Он ворочался с боку на бок, вызывая сонное ворчание жены.

Полуяхтов же спал сном праведника, свободно раскинувшись на широкой двухспальной кровати, застеленной свежими, хрустящими простынями.

А Вепрь и Света беседовали. Казалось, между ними натянута невидимая линия высокого напряжения и по ней бежали искрящиеся биотоки. Оба чувствовали жжение в груди и легкое головокружение, оттого что совсем рядом билось в такт чужое взволнованное сердце.

— Я бы очень хотел увезти тебя из этой тюрьмы, — говорил Вепрь, и Света сладко замирала. — Ты достойна большего…

«Не такой уж он и страшный, — думала медсестра. — Может, действительно невиновного человека посадили…»

Они говорили, говорили и говорили. Девушка отходила от камеры и возвращалась вновь. Будто в ее груди появился магнит, который и тянул к этой металлической двери.

Через час ей казалось, что в камере сидит очень близкий и родной человек.

У Вепря же сгусток энергии притяжения собрался где-то в области живота. Это был даже не магнит, а лебедка. А внутри Вепря будто стоял барабан лебедки, который гудел и скручивался, припечатывая его к двери. Не отцепишь трос — либо вырвет из тела кусок, либо размажет по двери.

Если бы Света попала сейчас в объятия Вепря, он бы набросился на нее со страстью настоящего вепря в брачный сезон. Не то чтобы Света этого не хотела… Но у нее не было ключей от камеры. Чтобы войти, надо было вызывать дежурного по корпусу. А он вряд ли бы пошел ей навстречу в этой ситуации.

Поэтому они просто стояли по разные стороны стены и мило болтали.

Под утро Вепрь неожиданно для девушки попросил:

— Светочка, милая, дай мне морфин.

— Что ты, нельзя! — Она отшатнулась от двери.

Днем Гольцов позвонил в ГУИН. Девушка из канцелярии узнала его по голосу.

— Не быть мне богатым, — пошутил Георгий.

— Извините. — Девушка посмеялась. — Я постараюсь как можно быстрее забыть ваш голос. И тогда в следующий раз вы озолотитесь.

— Не надо, — запротестовал Гольцов. — Я готов отдать все золото мира за вашу улыбку.

Он никогда в жизни не видел эту девушку и надеялся, что не увидит. Но расточал комплименты, чтобы расположить ее к себе. Чтобы она внимательнее отнеслась к его просьбе.

— Вы меня смущаете, — ответила она. Но по голосу чувствовалось, что смущением и не пахло. Скорее, она была довольна.

— Нет ли у вас новостей для меня? — поинтересовался Гольцов.

— Есть.

— Слушаю.

— ФСБ не возражает, но отдает на усмотрение врачей. Врачи говорят, что дня через три. Так что позвоните послезавтра.

— Спасибо большое! — обрадовался Гольцов. — С меня бакшиш.

— Вы всегда только обещаете, — с притворной грустью вздохнула девушка.

Полуяхтов внимательно читал документы и ставил визы. Некоторые бумаги он откладывал, чтобы к ним вернуться.

Изредка генерал поглядывал на часы. Стрелки приближались к девяти утра. Пора было идти на утреннее совещание. Но генерал не хотел уходить, не дождавшись звонка.

— Снимайте штаны, — сказала Света Заславскому, держа в руках наполненный шприц.

— Мне ложиться? — спросил Заславский.

— Можете стоять. — Медсестра прицелилась и всадила иглу в худые ягодицы заключенного.

Заславский почувствовал боль: Света плохо ставила уколы, оставляя на коже красные точки запекшейся крови.

— Вот таблетки. Примете после еды, идите. — Она вложила в руку больного два кругляшка. И отвернулась, чтобы что-то записать в больничном листе.

От укола Заславскому стало хорошо и приятно. Будто кто-то снял с души тяжелый камень. Наступило необычное спокойствие. Даже тюремные стены не казались такими мрачными.

В хате он лег на кровать и закрыл глаза. Его накрыла тяжелая тень, в которую он и провалился. В этой тени не было никаких сновидений, только полная тишина и мрак. И забвение.

Дольше ждать было нельзя. Полуяхтов встал. И в это время раздался звонок.

— Слушаю, — сказал генерал, приложив трубку к уху.

— Я из поликлиники звоню, — сообщил голос. — Прошел все процедуры. Еду на работу.

— Хорошо. — Полуяхтов положил трубку.

Звонил человек, всегда выполнявший самые деликатные поручения генерала. Условным текстом он сообщил, что все уже сделано.

Нельзя сказать, чтобы это обрадовало Полуяхтова. Но и не огорчило. Он принял информацию с деловым равнодушием, как если бы доложили о выполнении самого банального задания вроде закладки тайника или составления плана оперативной работы на месяц.

Серега сидел в фотолаборатории и что-то собирал. На столе перед ним лежали пейджер, большой круглый магнит и брусок тротила. Рядом разбросаны блестящие трубочки, проводочки и прочие непонятные для непосвященных вещи.

— Ты похож на члена кружка «Умелые руки», — пошутил его напарник, зашедший в комнату.

В правой руке напарник держал открытую бутылку пива, левой поглаживал характерное брюшко, про которое так и тянуло спросить: на каком месяце?

— Хорошо, что не на кружок члена, — спокойно ответил Сергей и, напоминая старый анекдот, продолжал что-то собирать.

Напарник расхохотался, запрокинув голову. Брюшко подрагивало, как желе.

— Хороший анекдот, — произнес он, успокоившись. — А что ты собираешь?

— Бомбу.

— А пейджер тебе на фига?

— Вот смотри. — Серега перевернул пейджер. Крышки у него не было. — Его я соединю со взрывателем. Чтобы привести его в действие, надо послать сообщение на пейджер. Тот выключит сигнал, замкнет контакт — и будет маленький бабах. Саму же бомбу прикрепим к днищу машины магнитом. Как говорится, простенько и со вкусом.

— Ты все-таки решил взрывать? Может, попроще как-нибудь?

— Что ты предлагаешь? — Серега посмотрел на напарника. — Нам желательно убрать сразу их обоих.

— Приказ еще не поступил.

— Поступит. Поверь моему опыту. Так вот, легче прикрепить это к машине и ждать, когда они сядут туда вдвоем.

— Они ездят каждый в своей тачке.

— Значит, надо дождаться, когда они сядут в одну… В «лендровер».

— Когда они туда сядут, — со скептицизмом в голосе произнес напарник.

— А голова нам на что? Придумаем что-нибудь.

… Вепрь лежал на кровати и ждал фиолетовых снов, которые всегда приходили в такие минуты. По телу разливалась приятная нега, каждая клеточка становилась невесомой. И лишь глаза наливались свинцом.

Он и не подозревал, что в эту самую секунду пошел обратный отсчет его жизни.

Вернее, обратный отсчет пошел в ту секунду, когда он уговорил Свету продать морфин.

Он ее все-таки уговорил!

Сначала девушка испуганно отшатнулась от камеры. Несколько минут она сидела, обхватив голову руками, не отвечая на крики Вепря. Ей было больно и обидно, как если бы котенка сначала ласково погладили, а потом неожиданно ткнули носом в дерьмо.

— Света, Светик, ты меня не так поняла. — Завораживающий голос Вепря мягко подбирался, как струйка дурмана. — Мне очень больно. Помоги мне. Но я не просто так прошу, ты мне действительно очень нравишься. И это гораздо важней. Когда я освобожусь, мы будем вместе. Ты будешь счастлива, обещаю тебе.

Потерявший было силу магнит заработал вновь.

— Ты не думай, я заплачу тебе. Двести долларов за укол.

Холодок пробежал по коже девушки. Она вдруг почувствовала, что не может отказать Вепрю, боясь оборвать возникшее между ними притяжение. Хотя он толкал ее на преступление. И за это легко можно самой оказаться по ту сторону железной двери.

Но с другой стороны, если никто не узнает…

Двести долларов — это ее зарплата почти за три месяца. И предлагал не кто-нибудь, а человек, сумевший за считанные минуты взять ее душу в заложники.

Морфин был на строгом учете, и медсестры даже не имели ключей от сейфа, где он хранился. Но сейчас, по совпадению, в шкафу в процедурном кабинете лежали две ампулы с морфином. Они предназначались для конкретного больного. Но… «Ему можно вколоть дипразин», — подумала девушка. Это тоже успокаивающее средство и тоже находилось на спецучете. Но его списать гораздо легче, чем морфин. К тому же у Светы как раз был лишний дипразин.

Она открыла сейф и взяла морфин. «Странная какая-то, — подумала девушка, разглядывая упаковку, в которой было всего две ампулы. — Нестандартная».

Одну ампулу и шприц она просунула в глазок. Вепрь сделал укол и вернул пустую ампулу вместе с использованным баяном.[7] Потом он отдал две свернутые в трубочку стодолларовые купюры.

Хранить наличные заключенным, конечно, запрещалось. Но они были. На что только не шли арестанты, чтобы пронести в камеры «зелень» и деревянные.

Целый день Света провела как на иголках. Вдруг обман раскроется. В каждом взгляде дежурного врача или инспектора ей читался немой укор. Будто они что-то знали.

Но обошлось. А вечером, перед уходом с работы, Света передала Вепрю еще одну ампулу, вновь поставив Заславскому дипразин. Четыреста долларов и ожидание большой любви приятно согрели душу.

Глава 19

Георгий показал пропуск на проходной Матросской Тишины. Контролер кивнул и открыл дверь.

В комнате для свиданий стояла табуретка и клетка. Охранник, сопровождавший Заславского, завел арестанта за решетку и посадил на лавку.

— Не закрывайте, — уверенно сказал Георгий.

Охранник кивнул и вышел.

— …Как — встретились? — Полуяхтов разъярился. — Какого хрена!

Он закричал на подчиненного, чего с ним отродясь не бывало.

— Что ж ты мне тут заливал? Ты хоть понимаешь?

— Я все понимаю, Иннокентий Тимофеевич. — Исполнитель стоял склонив голову. Он и сам был удивлен неудачей.

Взрыв генеральского гнева ошарашил и подавил его черной энергией, тем более, что был событием экстраординарным. Словно ядерный взрыв на тепловой электростанции.

— Я не знаю, что случилось, — оправдывался исполнитель. — Даю голову на отсечение, все было предусмотрено. Мы сейчас проверяем, почему не сработало.

— Значит, не все предусмотрели, — рявкнул генерал и ударил кулаком по столу. — Вон отсюда, недоумок.

Подчиненный поспешил удалиться. А Полуяхтов бессильно упал в кресло, стянул галстук, расстегнул три пуговицы рубашки и стал гладить рукой грудь в районе сердца. Он бесшумно раскрывал и закрывал рот — как рыба, выброшенная на берег.

— Как ваше самочувствие? — спросил Гольцов у Заславского.

— Спасибо, уже получше.

— Вот я гостинцы принес. — Георгий показал пакет. — Я с охраной договорился. Не будут сильно потрошить.

— Мне тут уже один приносил гостинцы. — Заславский усмехнулся и пересказал подробности визита Кости. Гольцов с интересом выслушал:

— Знакомая личность.

— Будь с ним осторожней. Зря ты это дело затеял. Я же приказывал тебе, забыл? — В голосе Заславского не было уверенности.

Гольцов перевел разговор на другую тему. Они поговорили об общих знакомых, о последних новостях на воле, о жизни вообще. Потом как-то незаметно для себя вернулись к убийству.

— Мы тут вышли на одного человека. Контр-адмирал Ермаков, — сказал Гольцов.

— Знаю. Это ему я обязан нынешним положением. Гареев — его человек, из программы «Мясник». Слышал про такую?

— Да.

— Я про нее случайно узнал. Передал документы Белугину. Тот не успел опубликовать. А на меня с тех пор товарищи из органов ополчились. Ермаков до сих пор набирает в госпиталях парней для «Мясника».

— Я знаю.

— И «дипломат» его люди сделали.

— Мы знаем, что «дипломат» Белугину должен был передать он. Но пока основная версия: кто-то подменил. Ищем этого «кого-то».

— Чушь, — резко выразился Заславский. — Зачем было так усложнять? Не хотели, чтобы документы попали? Так проще было взорвать машину, в которой ехал Белугин с этими бумагами. Или убрать самого Ермакова. Нет, это определенно либо он сам взорвал, либо точно знает, кто это сделал.

— Мы проверяли это.

— Значит, плохо проверяли. Да ему выгоднее всех было шлепнуть Белугина. Это же он после взрыва таскал вагонами в редакцию компромат на Пашку. Им надо было свалить Ткачева.

— Почему? — Гольцова интересовала версия Заславского.

— Много причин. В те годы слух прошел среди особистов, что Пашка хочет создать вместо них службу собственной безопасности в Минобороны. Бред, конечно. Никто бы ему не дал. Но тогда это выглядело правдоподобно, тем более, что Пашка дружил с Ельциным. А тот и так много дров наломал.

— Только из-за этого Белугина взорвали? С трудом верится.

— Не только. Еще из-за Чечни возня шла. Одни хотели лезть в Грозный, другие нет. Чекисты рулить всем хотели, Пашка им мешал. Ну и так далее. Я тебе этих причин с десяток накидаю. Да и у самого Ермакова рыльце в пушку. Белугин много чего против него имел. Кое-что я подбросил, кое-что другие. В общем, парень был обречен.

Заславский вздохнул. А Гольцов, глядя на него, подумал, как несправедлива бывает жизнь. Верного сторожевого пса заподозрили в растерзании невинного цыпленка и бросили на живодерню. А волки, у которых, может, до сих пор перья в зубах, гуляют по лесу и учат подрастающее поколение.

О том, чьим верным псом был Заславский, Гольцов не думал. Зачем? Несправедливость жизни все объясняла.

В тот же день вечером Полуяхтов знал, где вышла осечка. Перед ним на столе лежала сводка Главного управления исполнения наказаний, в которой сообщалось, что в больнице Матросской Тишины скончался от сердечного приступа Маковецкий Захар Иванович. К ней было подколото несколько документов и распечатка статьи в завтрашней газете «Предприниматель», которую уже поместили в Интернете.

ВЕПРЯ УБИЛО СЛАБОЕ СЕРДЦЕ

Вчера утром в Матросской Тишине скоропостижно скончался авторитетный в определенных кругах Захар Маковецкий, больше известный в тех же кругах как Вепрь.

Бывший сержант воздушно-десантных войск и кандидат в мастера спорта по боксу, вопреки общему течению начала девяностых, когда малоизвестные спортсмены становились известными бандитами, в молодые годы пытался вести законопослушную жизнь и даже делать что-то хорошее. Он работал пожарником. Но долго на зарплате честного человека не выдержал. Его поймали на краже во время пожара в квартире крупного бизнесмена. Против Маковецкого возбудили уголовное дело. Он пытался избежать наказания тем, что с помощью дружков-боксеров «убеждал» бизнесмена и бывших коллег по работе изменить показания. Не помогло. Зато обвинительное заключение пополнилось эпизодами с нанесением тяжких телесных повреждений.

В тюрьме Маковецкий, ставший к тому времени Вепрем, не терял времени даром. Он обзавелся нужными связями в уголовном мире. А также сколотил банду из тех, с кем сидел и с кем когда-то занимался боксом.

Банда Вепря быстро отвоевала место под криминальным солнцем. Она не гнушалась никакой черновой бандитской работы: грабила водителей-дальнобойщиков, выбивала долги, крышевала мелкие фирмы, выполняла заказные убийства. В общем, стандартный ассортимент.

Кстати, Маковецкий имел большой успех у прекрасной половины. Друзья рассказывали, что своим голосом он умел буквально завораживать дам. Результатом стало четверо детей от разных женщин.

Неприятности у Вепря начались после того, как он попытался влезть в сферы влияния крупных группировок и объявил им войну. По некоторым данным он даже собирался отправить на тот свет нескольких воров в законе. Но акулы криминального бизнеса оказались не по зубам Вепрю. Они сыграли на опережение и, по некоторым данным, банально сдали начинающего коллегу милиции.

На суде Вепрь традиционно отказался от своих показаний, данных на предварительном следствии, и попытался свалить всю вину на подельников. Но прокуратура была уверена, что собрала достаточно доказательств.

Несколько недель назад Вепрь был внезапно госпитализирован в больницу Матросской Тишины с диагнозом: камни в почках. Суд над ним был отложен, теперь уже навсегда. Вердикт врачей — острая сердечная недостаточность. Друзья удивляются, потому что Маковецкий всегда обладал крепким здоровьем, и намекают на то, что враги могли достать его и в тюрьме. Но без доказательств эти предположения могут так и остаться домыслами.

Полуяхтов с интересом прочитал статью. Потом взял справку из ГУИНа, в которой говорилось, что в отношении медсестры больницы Светланы Кармановой начато служебное расследование.

— Это она ему устроила морфин за четыреста долларов, — сообщил исполнитель, стирая платком пот с высокого лба. — Что с ней делать будем?

Генерал посмотрел на сидевшего перед ним человека, скользнул взглядом по лацканам пиджака от Лагерфельда и произнес:

— Ничего.

«Развалили страну, — думал Полуяхтов. — Нигде порядка нет. Везде норовят своровать». Он уже корил себя за то, что утром взорвался. «Стареешь», — говорил себе генерал. В его карьере бывали и более серьезные проколы, но никогда он не срывался так. Ведь он был бойцом и знал, что даже пропущенный шах еще ни о чем не говорит.

Не надо было так нервничать. Просто наложилось одно на другое: и возрастная усталость, и утомление от дела Белугина, возня вокруг которого сидела в печенках.

— Надо учесть: не всегда стоит делать продукт под видом морфина, — произнес генерал. — Надо что-нибудь попроще. А то слишком много желающих украсть.

— Учтем.

— Иди.

Исполнитель бесшумно вышел. Генерал поморщился. Он в который раз поймал себя на мысли, что больше всего ему надоели люди. Абсолютно все. Они занимались мышиной возней, думали о каких-то пустых вещах: деньгах, славе, сексе. Были наполнены дутыми амбициями. Выдавали свои низменные потребности за высокие порывы.

Полуяхтова многое раздражало в людях. Ему казалось, что нормальные гомо сапиенс давно перевелись. Оставшиеся занимались только тем, что предавали друзей и знакомых ради мишуры: должности, звания, куска хлеба.

Гораздо чище и величественней все было в природе. «Пройдет всего несколько десятков лет — и мы превратимся в навоз, — хандрил Полуяхтов. — И то, из-за чего сегодня готовы порвать друг другу глотки, завтра уже будет неважно». А важны будут леса, горы, красота окружающего мира. Люди живут в грязи и не ценят этой красоты. И потому не заслуживают лучшей доли.

Сам Полуяхтов разбил дома зимний сад, в котором отдыхал душой. И все реже и реже приглашал кого-то в свою квартиру, постоянно сужая и без того узкий круг допущенных. Гости нарушали гармонию его души и жилища. Чувство, которое сам Иннокентий называл аллергией на людей, росло буквально с каждым днем.

Если что и удерживало его во внешнем мире, так это шахматные партии с живыми фигурами.

«Что делать с Гольцовым и Михальским? Убрать? — вернулся генерал к своим играм. — Но перед этим неплохо бы узнать, что им известно. Вдруг их знания не тянут не то что на убийство, а даже на банальный мордобой с переломами. Хотя на мордобой, пожалуй, тянут. Как минимум… Далеко зашли, сукины дети».

Глава 20

Звонок из Праги добавил недостающие звенья в цепи. Вернее, не сам звонок — Войтек всего лишь сказал, что выполнил все, о чем просил Георгий. Подробное письмо послал по электронным каналам.

Когда Гольцов читал сообщение, ему хотелось расцеловать Войтека. Тот сделал даже больше, чем ожидалось. Ни официальный запрос, ни большие деньги и частные детективы не принесли бы такого результата. Есть вещи, которые делаются только по дружбе.

«Хорошо, что я не сказал ему все, что думал о нем в первый день встречи». Говорить потом было уже поздно: к недостаткам привык. А вот открывшимися достоинствами был приятно удивлен.

Целый день Гольцов сидел в кабинете, анализировал документы и готовил официальную справку. Ближе к вечеру пошел к шефу.

— Что у тебя? — спросил Полонский, глянув исподлобья. На столе перед ним лежали три большие кипы папок.

— Я подготовил справку.

— Молодец. Другого времени не мог найти?

— Это важно.

— И настолько срочно, что можно врываться в кабинет к начальнику, когда он занят?

— Боюсь, что да.

— Говори. Но я даже не знаю, какое должно быть дело, чтобы спасти тебя от сурового наказания за подобное поведение. — Тон генерала был нестрогим, скорее ворчливым для порядка.

— Будь на моем месте журналист какой-нибудь желтой газеты, он не стал бы стесняться, написал: заговор спецслужб, грязные игры и все такое. — Гольцов положил на стол папку, которую принес с собой, и сел. — Но мы люди серьезные, поэтому будем говорить более осторожно и взвешенно.

— Начало впечатляет, — со скепсисом заметил Полонский.

— Но первым делом, Владимир Сергеевич, я хотел повиниться перед вами.

— Давай. — Генерал подписал очередной документ, захлопнул папку и положил в правую стопку.

— Я не все сказал вам о признаниях Моравека. Потому что первоначально они мне показались сомнительными, о чем я вам и доложил. Но все же решил навести кое-какие справки.

— Опять за моей спиной.

— Да, — выдохнул Гольцов.

— Георгий, раньше для таких, как ты, существовал хороший вид наказания: звездочку долой. — Полонский, не глядя на подчиненного, взял из левой стопки еще один документ и положил перед собой. — Жаль, что его отменили. Ты был бы уже капитаном. А то и старшим лейтенантом.

Гольцов отметил, что у шефа было благодушное настроение. Что само по себе хорошо.

— О Полуяхтове вы уже слышали… — начал он, но шеф перебил его:

— Намекаешь, что раз уже наказан за это, то уже ничего не грозит? — Полонский постучал ручкой по столу. — Ошибаешься. Если не бросил своих разысканий, легким штрафом не отделаешься. А я вижу, что не бросил.

— Да. Но дело действительно очень серьезное. Есть все основания полагать, что группа высокопоставленных бывших и действующих сотрудников Службы внешней разведки, Федеральной службы безопасности и компании «Госвооружение» создают каналы нелегальной продажи оружия за рубеж.

— Удивил, — с иронией в голосе сказал генерал. — И ты так долго выяснял именно это? Спросил бы у меня, я бы тебе все рассказал. Или у тебя мало работы, что всякой ерундой занимаешься?

— У меня есть доказательства. Помните запрос о пистолетах ГШ-188? Ответ, полученный из ФСБ, — липа. Вот показания свидетелей: партия пистолетов была списана на заводе и переправлена через миротворческий контингент в Югославии в Европу. Оттуда — в Ирак.

— Эти показания имеют процессуальную силу?

— Я думаю, что в суде эти люди подтвердят.

— Ты думаешь или точно?

— Точно, — сказал Гольцов после секундного раздумья.

— Продолжай.

— Вот транспортные листы фирмы Моравека. По времени совпадает, когда была переброшена партия пистолетов. Но это еще не все. Один из исполнителей — контр-адмирал Ермаков. Вот даты, когда он вылетал в командировки в Югославию…

Эти данные Гольцов и Михальский добыли в полку военно-транспортной авиации в Чкаловске, чьи самолеты летают в том числе и в Югославию. Подняли полетные листы и нашли фамилию Ермакова: когда улетал, когда возвращался.

— Через несколько дней после возвращения из командировок адмирал обычно брал краткосрочный отпуск, — продолжал Георгий. — И вылетал в Прагу уже как частное лицо. Турист. Откуда у него деньги — другой вопрос. В Праге Ермаков неоднократно встречался с Моравеком, через фирмы которого шли все незаконные операции. Осужденный опознал Ермакова по фотографии. Вот его показания. После ареста Моравека Ермаков открыл счет в пражском банке. Вот выписки о банковских операциях. Смотрите, было несколько переводов от фирм, подозреваемых в нелегальной торговле оружием.

Это только в кино террористы расплачиваются «дипломатами», набитыми деньгами. Чтобы спокойно жить в цивилизованном мире, мало иметь большую сумму. Надо, чтобы эта сумма была абсолютно легальной. Чтобы никто не задавал вопросов: ни полиция, ни налоговый инспектор, ни продавец в магазине. Поэтому там принято расплачиваться кредитной карточкой. Пожалуйста, мол, вот мой счет в банке. На нем только чистые деньги. А то, что заработаны они грязным способом, пусть никого не волнует. Главное, что по документам все законно. Ведь в платежных поручениях не пишут: в оплату за груз наркотиков или за взрывчатку. А чтобы не было вопросов, за что заплатили такие деньги, специальные люди заботятся, оформляя специальные документы и проводя различные операции, дабы создать видимость легального бизнеса.

Это и называется отмыванием доходов.

— Только зачем Ермаков открыл счет на себя? — недоверчиво спросил Полонский.

— Видимо, после ареста Моравека они попали в сложную ситуацию. Запасного канала либо не было, либо по каким-то причинам его нельзя или нежелательно было использовать. Посмотрите. Было несколько операций в течение трех недель. Деньги переводились как на счет, так и снимались с него. Причем фирмы Моравека также работали с этими депонентами. Потом все прекратилось. В течение пяти месяцев счетом Ермакова никто не интересовался и денежки никто не трогал. Думаю, они стали создавать новую сеть.

— Чтобы продавать оружие в Ирак таким сложным путем? Это же бред. Есть другие пути. Да и слишком сложно — контрабандой переправлять пистолеты через Косово. Потом машинами. Много не переправишь. К тому же риск большой.

— По косвенным признакам можно судить, что переправлять будут не только пистолеты и не только через Косово. И не только переправлять… Что-то будут закупать в Европе на черном рынке. Вот справка Чешского бюро Интерпола. В то же время, когда в Праге гостил Ермаков, там же был и Люк Роллтон, торговец оружием на черном рынке. Он давно под опекой полиции, но работает так ловко, что зацепить его пока не удается. Причем он останавливался в том же отеле, что и Ермаков.

— Это еще ни о чем не говорит.

— Согласен. Но делать выводы нам никто не запрещает. Вот списки лиц, граждан России, которые причастны к фирмам Моравека в качестве учредителей, сотрудников или консультантов. Часть из этих людей уехала, часть осталась в Праге и вошла в состав новых фирм. Но руководит ими Ермаков. А организатор всей этой кампании — генерал СВР Полуяхтов… Правда, против него есть только показания Моравека. Но они достаточно убедительны.

— Ты знаешь, что ответят в СВР? Скажут: это оперативная комбинация — и попросят не совать свой нос куда не надо. — Полонский назидательно поднял палец. — И будут правы!

— Вряд ли генерал действует по приказу. Иначе он не привлекал бы людей из других ведомств, что, согласитесь, не только сложно, но и чревато. Кстати, Ермаков, как нам стало известно, увольняется из ФСБ и переходит на работу в «Гособоронэкспорт».

— Да? Очень интересно. — Впервые за время разговора в голосе шефа появились какие-то обнадеживающие нотки. По крайней мере, чувствовалось: он внутренне согласился, что в рассказе Гольцова что-то есть. Но верить в это до конца отказывался.

— Только зачем им это надо? — задумчиво спросил он.

— Можно только гадать, — вымолвил Гольцов. — Может, желание подзаработать денег. Может, банальная страсть к мировому господству, как в голливудских боевиках… Какая вожжа им попала и куда, мы не знаем… Не знаю, что задумали эти ребята, но они сами не представляют, какие последствия могут вызвать. Террористов нельзя приручить. И кого взорвет проданная взрывчатка, в кого выстрелят пистолеты — неизвестно.

— Мне это дело не нравится. — Невидящим взором Полонский смотрел в сторону. — Здесь пахнет политикой. Напоминаю, Интерпол сторонится политики. Не влезай в большие разборки.

— Это не политика. Это коррупция, — твердо произнес Георгий. — Здесь целый букет преступлений: организованная преступность, терроризм, незаконная торговля оружием на международном уровне. Как раз клиентура Интерпола.

— Гольцов, ты своей смертью не умрешь. — Генерал вздохнул. — Ладно. Оставь документы, я посмотрю их.

На следующий день, ближе к обеду, Полонский вызвал Гольцова и сообщил:

— Я прочитал справку, толково составлена. Доказательно. Документы в порядке. — Голос генерала не выражал никаких эмоций. — Молодец, хорошо поработал. Я подписал и дал указание переслать в ФСБ и СВР. Пусть разбираются. Что сник?

— Владимир Сергеевич, вы же знаете, как они разберутся. Положат в сейф и забудут. Не будут они копать.

— А что ты хотел? — резким тоном спросил Полонский. — Интерпол свою задачу выполнил. Дальнейшие действия вне пределов нашей компетенции. Все, свободен.

На самом деле шефа надо было не просто благодарить, а благодарить искренне и со вполне уместной в данном случае лестью. Иной начальник мог не подписать справку и не дать ей официального хода только из бюрократической осторожности. Потому что из-за такого документика можно нажить немало врагов, сильных врагов, наделенных властью и закаленных в подковерных боях. Доказывай потом, что не хотел никого обидеть, а просто есть такой сотрудник, майор Гольцов, и он слишком ретивый… Если ему что втемяшится, колом оттуда не выбьешь.

Полонский не стал оглядываться на всякие «тактические» соображения, а просто взял и подписал.

Так-то оно так. Да вот Гольцову этого было мало. Он хотел большего: возбуждения уголовного дела, создания межведомственной следственной группы, начала расследования. Хотя прекрасно понимал, что это не в силах Полонского.

Но он знал и другое: что в ФСБ, что в СВР — справку похоронят.

Попадет она на стол какому-нибудь клерку. Тот прочтет ее, хмыкнет. Осторожно возьмет, как спящую змею, и положит в сейф.

В любом деле многое зависит от исполнителя, от того, к кому попадает бумажка. Захочет он связываться или нет. Не обязательно он испугается «убойной силы» компромата. Может, ему просто будет лень. Или у него плохое настроение. С женой поссорился. Дети хулиганят. Какая, к черту, работа? Да и дело безнадежное… пошло прочь! В стол, иди в стол! Лежать. Вот так хорошо…

«Стоп! Исполнитель?» — Гольцов хлопнул себя по лбу: как же он мог забыть. Есть такой человек! Может, он действительно заинтересуется.

Вернувшись в кабинет, он немедленно снял трубку телефона.

— Алло, добрый день, могу я поговорить с генералом Брайчуком? Это майор Гольцов, Интерпол… Да, договаривались, он ждет моего звонка.

Конечно, они ни о чем с фээсбэшником не договаривались. Но в разговоре с секретарями лишняя уверенность в голосе и легкое преувеличение не помешают.

— Здравствуйте, Борис Петрович, майор Гольцов вас беспокоит… Я думаю, вас заинтересует некая информация. Мы закончили проверку обстоятельств, связанных с деятельностью Полуяхтова в Чехии. Официальная справка направлена в ФСБ… Конечно… Если ваш человек сможет приехать через полтора часа, я передам ему копии документов и справки. Сообщу исходящий номер… До свидания.

Вечером Георгий приехал в фирму Михальского.

Яцек сидел в своем кабинете и разговаривал по телефону. Увидев вошедшего товарища, попрощался, повесил трубку и сказал секретарше, выглядывавшей из-за спины Гольцова:

— Сделай нам два кофе.

— Как у тебя дела? — спросил Гольцов, снимая дубленку и вешал во встроенный в стену шкаф.

— Ты хотел спросить, как у нас дела? Вернее — рассказать. Я как раз жду от тебя подробных известий.

— Сначала кофе, потом известия, — улыбнулся Георгий.

— Я думаю, торг здесь неуместен. — Михальский стукнул ладонью по столу. — Выкладывай свежие новости. Ты, почитай, три дня не выходил на связь. Что можешь сказать в свое оправдание? Раскрыл дело?

— Без тебя никак. — Гольцов выдвинул стул и сел напротив товарища. Затем поведал все, что было: про письмо Войтека, про справку, решение Полонского и свой звонок Брайчуку. — Я понимаю, что меня это не красит, — сказал Георгий, имея в виду свой разговор с генералом ФСБ. — Что-то вроде дал вору дубинку против другого вора.

— С чего ты взял, что Брайчук вор?

— Да я так, образно выражаясь.

— Ты не прав. — В глазах Михальского мелькнуло озорство. — Я думаю, он честнейший человек, который дни и ночи только и думает о том, как искоренить коррупцию на Руси. А ты — дубину… вору… против вора… Стыдно, батенька.

— Я глубоко раскаиваюсь. — Гольцов улыбнулся. — Считай, что уже раскаялся. Готов взять слова обратно и помочь многоуважаемому Борису Петровичу искоренить коррупцию.

— А вот это бесполезно. Коррупция в России неискоренима, потому что вечна. К тому же с чего ты взял, что Брайчук бросит все и кинется разоблачать наших «мальчиков»? Ты уверен, что он банально не попросит свою долю? Или, предположим, действительно захочет вывести Полуяхтова с Ермаковым на чистую воду, а его по рукам хлопнут… — Михальский вопросительно посмотрел на товарища. — В верхних слоях совсем другие расклады и другие отношения. Но ты не волнуйся: ты свое дело сделал. Собрал документы, оформил, передал высокопоставленному должностному лицу, которому сам Бог велел дальше этим заниматься. Остальное не нашего ума дело. Меня, по большому счету, вообще не волнует эта торговля оружием, терроризм. Хрен с ними.

Яцек махнул рукой, будто рубанул невидимой шашкой.

— Наше дело — Заславского из тюрьмы вытаскивать! А для этого надо убийц найти.

— У нас есть два подозреваемых. Какие будут предложения?

— Смотри. — Яцек что-то быстро нарисовал на листе мелованной бумаги. Потом показал рисунок товарищу.

В центре был круг с надписью «Ермаков», соединенный жирной чертой с кругом «Полуяхтов». От них шли тонкие стрелочки к разным квадратикам, в которых были «Белугин», «Ткачев» и другие.

— Вот такая у нас получается схема, — сказал Михальский. — Вопрос: в какой из двух кругов надо ткнуть? У нас есть косвенные улики против этого… — Он показал ручкой на фамилию Ермакова. — И прямые против этого. — Ручка ткнулась в кружок «Полуяхтов». — Стоит ли доверять Моравеку?

— Не знаю. — Гольцов пожал плечами. — Моравек зол на Полуяхтова. Он хочет ему попортить кровь. Поэтому может что-то придумывать, приукрашивать.

— Понятно про мошенничество. Но зачем ему Белугина приплетать?

— Допустим, Моравек хотел так заинтересовать, чтобы следователь из России приехал наверняка. Обычного мошенничества ему показалось недостаточно: мало ли у кого счета и фирмы за границей? К тому же документальных доказательств против Полуяхтова нет. Вот и решил добавить убийство Белугина.

— Откуда он узнал про это дело?

— Бывал в России. Мог слышать, дело-то было громкое. Войтек проверил: он был в Москве незадолго перед убийством Белугина и вскоре после. Поскольку летал за счет фирмы — в командировку, авиабилеты и счета из гостиницы были в бухгалтерских документах. Так что какие-то разговоры мог слышать.

— Но такое попадание в мотив разве случайность?

— Моравек хороший аналитик, — задумчиво произнес Гольцов. — И в госбезопасности служил именно в этом качестве. Он легко мог сложить два и два. А потом что-то добавить от себя.

— Хорошо, — отрезал Михальский. — За основной мотив мы берем пиар-акцию против Ткачева и борьбу за контроль над торговлей оружием. Выгодно это Полуяхтову. Именно Служба безопасности президента контролировала «Госвооружение». Ермаков здесь постольку-поскольку.

— Но Полуяхтов, судя по тому, что у нас есть, всегда стоит за кадром и делает все чужими руками, — заметил Георгий.

— Получается эдакий профессор Мориарти, — усмехнулся Михальский. — Может, он еще и в шахматы играет?

— Поручить это дело Ермакову, мы решили, он не мог, — продолжал Гольцов. — Сам вряд ли пошел бы: слишком громкое убийство, расследование было серьезное, поэтому легко можно было засветиться. А Полуяхтов человек очень осторожный и умный.

— И ведь не засветился.

— Разве? В конце концов мы же вышли и на Ермакова, и на Полуяхтова. И следователи могли бы выйти, если бы хотели. Можно сказать, что организаторам убийства удалось, используя свои связи, направить расследование в нужное русло. Но долго держать ситуацию под контролем сложно. Рано или поздно может бумерангом ударить. Полуяхтов должен был это учесть.

— Опять двадцать пять. Замкнутый круг. Один не взялся бы, а другому не так уж и надо. Так договоримся до того, что новых подозреваемых будем искать.

— А что ты предлагаешь? — спросил Гольцов.

— С ним надо серьезно поговорить. — Михальский ткнул ручкой в круг «Ермаков». — Если он и не убивал, то знает убийцу. То есть Полуяхтова. А значит, может помочь в расследовании. И главное — до него нам сейчас легче дотянуться.

— Блестящая идея. — В голосе Гольцова прозвучал сарказм. — Он, как только увидит нас, упадет на колени и во всем сознается.

— Упадет и сознается, — твердо повторил Яцек. — Зря ты иронизируешь. К каждому человеку можно подобрать ключик.

— Есть конкретные предложения?

— Есть. У меня тут, понимаешь, часть клиентов отказались от сотрудничества. Высвободилось несколько подразделений. Ну я и дал им задание последить за Ермаковым, чтобы ребята не простаивали.

На улице было очень темно, когда Ксения вышла из библиотеки. Девушка сжалась и засеменила по дорожке. На пустыре рядом с библиотекой двигались две тени на фоне белого снега: какой-то мужчина играл с овчаркой. Он что-то держал в вытянутой руке, а она подпрыгивала.

«Какой ужас! — испуганно подумала Ксения. — «Сейчас как набросится! Почему им разрешают выходить с собакой без поводка? Безобразие!»

Дорожка к остановке была скользкой: из-за оттепели в Москве снег то таял, то замерзал, превращаясь в серую ледяную корочку. Девушка быстро семенила, стараясь не упасть, и с опаской косилась в сторону мужчины. «Кто его знает, может, это и есть Васька», — думала она, хотя часто видела этого мужчину. Он жил рядом и часто выгуливал на этом пустыре собаку. Но каждый раз Ксения боялась его и негодовала по поводу свободно бегающей собаки.

— Девушка, вы далеко идете, вас не проводить? — услышала она неожиданно голос и повернулась в другую сторону. Справа от нее стоял молодой мужчина в длинном кашемировом пальто и меховой кепочке.

«Откуда он ваялся? — испуганно подумала Ксения. За спиной мужчины метрах в пяти росли ели. — Неужели за ними прятался? Или с рынка шел? Или читатель?» Варианты пронеслись в голове один за другим.

— Нет-нет, — поспешно произнесла она и пошла дальше.

Внезапно мужчина схватил ее за руку и крепко сжал пальцы.

— Стоять, — прошипел он. — Идем со мной.

Он потянул ее куда-то в сторону. Страх парализовал волю девушки, она покорно поплелась за ним. Впереди, метрах в сорока, темнели гаражи.

В сумочке Ксении лежал электрошок. Но она трусила даже доставать его: вдруг преступник вырвет прибор и использует против нее же.

— Не бойся, — сказал неизвестный. — Сейчас развлечемся. Получишь удовольствие. Все бабы хотят одного. Только они дуры, боятся собственных желаний. Но им по херу, с кем трахаться, они только недотрог из себя строят. Уж я-то знаю. Меня, кстати, Василий зовут. Тебя как?

— Ксения. — Голос девушки дрогнул. Она шла будто в тумане.

— Не дрейфь, Ксения. Мы еще с тобой подружимся. Будешь ко мне на свидания бегать. Да я тебе заплачу. Ты работаешь в библиотеке или почитать пришла?

Васька говорил непринужденно, как будто действительно кадрил девушку, а не вел за гаражи насиловать.

— Работаю, — ответила Ксения.

— И много платят?

— Мало.

— Вот. А я тебе стольник за минет заплачу.

— Не надо, пожалуйста…

— Не надо стольник? Бесплатно, что ли, хочешь работать? Не-е, ты не права. Любой труд должен оплачиваться.

Многие маньяки-насильники набрасываются на жертву без всяких разговоров и делают свое гнусное дело молча. Васька был не такой. Он любил поговорить. Сам процесс изнасилования его интересовал постольку-поскольку: приятно, конечно, но только ради этого не стоило бодягу разводить. Главный кайф он получал, когда ломал волю жертвы. Это действительно было наслаждение для истинных гурманов: покорная девушка шла рядом, и с ней можно было сделать все что захочешь. Держать в руках мягкое, как тесто, тело красавицы — вот высшее счастье. Мольбы и слезы, сопротивление и крики, рассказы про горькую жизнь с целью разжалобить — все только распаляло Ваську, добавляя маленькие частички удовольствия в палитру сладостных переживаний.

— Я не хочу, отпустите меня, пожалуйста… — прошептала Ксения.

— Молчи, сука, — резко выдохнул Васька.

С Ксенией он решил поиграть в свою любимую игру: сутенер заставляет девушку работать проституткой, для чего насилует и обучает всем премудростям мастерства. Вряд ли бы Ксению утешило то, что при этом сценарии проливалось гораздо меньше крови, чем при игре, скажем, в роман со слепой или в рыбака, поймавшего русалку и думающего, куда тыкать.

— …Я вас прошу… ой… — У Ксении от страха подкосились ноги. Она бы упала, но Васька ее удержал.

— Вставай, сука, рано падать. — Он ударил ее по щеке. — Хочешь здесь ноги раздвинуть? Рано еще. Советчики затрахают. Или ты всем хочешь дать, шлюха?!

Васька еще раз влепил пощечину. Ксению охватила безумная паника. Ей захотелось убежать. Неважно куда, главное — как можно дальше.

Но насильник держал крепко.

Уже ничего не соображая, Ксения трясущейся рукой расстегнула сумочку. Оттуда выпал электрошок.

— Ах ты тварь! Убить меня хотела? — Он оттолкнул ее, бросив на землю. — На, получай, шлюха.

Удары ногой один за другим врезались в ребра, живот и бедра.

Ксения не чувствовала уже ни боли, ни страха. Ее сознание отключилось, оставив только внешние рефлексы. Тело девушки словно превратилось в тесто, а маньяк с упоением бил его руками и ногами.

Позади увлекшегося Васьки раздался лай. Ксения уже не слышала ничего.

Овчарка кинулась на спину насильника и повалила его. Собака спасала Ксению, трепля маньяка за шею и не давая подняться.

В милиции девушка познакомилась и с хозяином овчарки. На удивление, это оказался довольно милый мужчина двадцати пяти лет. Он потом отвез Ксению, у которой было сломано несколько ребер, в больницу. Взял телефончик, пообещав навещать, и не обманул.

Мужчина был холостой.

Когда на следующий день в палату пришел Яцек, девушка с ним серьезно поговорила. Итог жаркого разговора: извинения Михальского и решение остаться просто друзьями.

— Все, мужик попал! — Яцек бушевал. — Он еще не знает, с кем связался. На Ксюшку маньяка натравил! Он попал!

В глубине души Михальский, конечно, был рад, что и так затянувшийся роман с Ксенией самым естественным образом подошел к концу. Но цена, которую пришлось заплатить девушке, опаляла стыдом.

Он переживал за Ксению, сочувствовал и готов был разорвать и Ермакова, и всех его подручных. Натравить на маленькую, хрупкую девочку страшного извращенца могли только подонки.

— Успокойся, — мягко произнес Гольцов. — Может, этого они и хотят: вывести нас из равновесия?

Они сидели в кабинете Яцека. На столе перед ними стояла бутылка коньяка «Хеннесси». Раскрыта коробка конфет, на тарелочке нарезан лимон. Поводов было два: хороший и плохой.

Плохой: естественно, нападение на Ксению. По мнению друзей, это означало прямое объявление войны.

Хороший: прекратились наезды всяких проверяльщиков на фирму «Кондор». Да и некоторые сбежавшие клиенты решили вернуться. Стали появляться новые заказчики. В общем, жизнь налаживалась.

— Плевать я на них хотел, — твердо произнес Михальский. Его глаза горели. — Пора навестить нашего дорогого адмирала.

— Когда?

— Завтра.

— Думаешь, мы готовы?

— Да. У меня есть план.

Глава 21

На западной окраине подмосковного Пушкина днем безлюдно. Особенно если день рабочий. Особенно если зима.

От недавней оттепели на дорогах осталась слякоть, перемешанная с серым снегом. На обочинах сугробы с ледяной корочкой и скользкие тропинки, по которым бредут, спотыкаясь, редкие пешеходы.

«Лендровер» проехал по мосту над железной дорогой. Справа и слева поля, пересеченные извилистой ленточкой реки и окруженные голыми деревьями.

— Летом здесь хорошо, наверное, — заметил Гольцов.

— Летом везде хорошо, — ответил Михальский, наблюдая в зеркало за ехавшими позади машинами.

— Не скажи, — философским тоном произнес Георгий. — Не везде. В Афгане, например, плохо.

— Ну ты сравнил. Еще бы Африку вспомнил! Я про Россию говорю.

Дорога бежала мимо желтых двухэтажек, покосившихся частных домов, одиноких хрущевок. На одном из перекрестков, где дорога спускалась к речке, стояла зеленая «девятка» с поднятым капотом. Возле нее возился парень в легкомысленной толстовке. Наклонившись, он ковырялся в двигателе, время от времени откидывая со лба волосы.

В другое время Михальский обязательно остановился бы и спросил: чем помочь? Но сейчас он спешил: они ехали незваными гостями на дачу Ермакова.

Да парень и не нуждался в помощи.

Это был Сергей. Но ни Гольцову, ни Михальскому это имя ничего бы не сказало.

Дача Ермакова находилась в глубине поселка, возле самой запретной зоны.

— Ничего себе адмиралы живут, — произнес Михальский, останавливая машину.

— А ты думал, — ответил Гольцов.

Они открыли ворота и вошли во двор. К высокому крыльцу особняка из темно-коричневого кирпича вела асфальтовая дорожка.

— Да это дворянское гнездо! — воскликнул Яцек.

— Тоже хочешь быть адмиралом? — улыбнулся Гольцов.

В руках у них были черные кожаные кейсы. Под расстегнутыми курткам из мягкой кожи виднелись дорогие пиджаки. Михальский, не любивший костюмов, специально принарядился для такого случая: «На серьезное дело надо ходить в серьезной одежде».

Рядом с дубовой дверью висел колокольчик. Яцек дернул за цепочку-язычок. В доме раздался звонок. Через несколько минут на пороге появился Ермаков. Увидев гостей, он широко улыбнулся:

— Кого я вижу! Проходите, товарищи. Или господа?

— Мы в первую очередь граждане, — с легким вызовом ответил Михальский.

— Как вам угодно. — Адмирал вновь расплылся в слащавой гэбистской улыбке. — Располагайтесь.

Он пропустил визитеров в дом. В гостиной перед камином сидела в кресле девушка в красном платье. В руке она держала наполненный пивом высокий стакан с гербом Баварии.

— Познакомься, Лена, — сказал Ермаков. — Это Яцек Михальский и Георгий Гольцов. Мы с ними давно присматриваемся друг к другу. Очень достойные люди. Решили порадовать нас неожиданным визитом.

Девушка натянуто улыбнулась и с удивлением посмотрела на Анатолия.

— Чувствуйте себя как дома, господа. — Ермаков проигнорировал взгляд девушки, повернувшись к визитерам.

Он не выглядел удивленным и раздосадованным, наоборот, сразу захватил инициативу, чем несколько смутил своих гостей.

— Пиво, водочка? — радушно поинтересовался хозяин.

— Нет, спасибо, — хмуро ответил Гольцов.

— Не пьем на работе, — добавил Яцек, улыбнувшись. В его голосе было больше легкости, чем у напарника.

— Отлично, — сказал Ермаков. — Это характеризует вас только с положительной стороны. Садитесь на диванчик. Чувствую, разговор нам предстоит долгий и серьезный. Если вы не возражаете, мы проводим даму. Сейчас я вызову такси. Или у вас какие-то другие планы?

В его глазах мелькнула усмешка.

— Нет, мы не возражаем. — Михальский покачал головой, садясь на диван и откидываясь на спинку.

Лена переводила взгляд с любовника на гостей и обратно. Она была растеряна.

Ермаков вызвал по телефону такси.

Стали ждать. Сидеть друг напротив друга. Разбавлять неловкие паузы неуместными замечаниями. И ждать, откровенно ждать, когда уедет четвертая лишняя.

«Он знал», — поняли одновременно Гольцов и Михальский.

«Что происходит?» — не понимала Лена. На самом деле Ермаков использовал ее чем-то вроде приманки. Он действительно знал, что Гольцов и Михальский собираются навестить его во время свидания с любовницей. И ускорил эту встречу.

Если бы Лена узнала об этом, то не обиделась бы. Просто пожалела бы время, потраченное впустую. Можно было посидеть с подружками в кафе или сходить в боулинг. Она все равно не смогла бы понять: зачем ее вытащили в такую даль, если собирались решать свои проблемы?

Гольцов и Михальский хотели нагрянуть неожиданно и в такое время, чтобы смутить адмирала. Думали, он будет более податливым. Они не учли одного: Ермакову было глубоко по барабану, что его застанут с любовницей. Он не боялся, что гости расскажут про это жене и начальству (ну расскажут, и что?), а потому считал себя неуязвимым.

— Как себя чувствует Заславский? — спросил Анатолий.

— Хорошо, — ответил Гольцов.

В воздухе витала напряженность, будто малознакомая компания собралась за столом, но еще не успела опьянеть и подружиться.

— Легко мою дачу нашли?

— По карте.

— Да, места здесь запутанные. — Ермаков вздохнул. — Если не знать, можно заблудиться. Кстати, вы вырядились, как агенты ФБР из голливудских боевиков. Не могли как люди одеться? А то моветон получается.

— Моветон — это ткань такая? — Михальский сделал туповатое лицо. Он прекрасно знал, что такое моветон, но понимал: Ермаков вставляет легкие шпильки, чтобы вывести из равновесия. Дудки!

— Мы попроще решили одеться. — Яцек хлопнул себя по колену. — Думали, вы посвободней будете себя чувствовать, когда гости одеты в привычном стиле.

— Вы отстали от стиля лет на пять. Чувствуется, что давно из органов ушли.

Когда такси приехало, все почувствовали облегчение.

— Вот теперь поговорим, — произнес адмирал, проводив любовницу. — Так что вы хотели?

Его голос изменился. Теперь это был холодный тон барина, к которому пришли с отчетом нерадивые приказчики.

— Каемся, Анатолий Борисович, хотели банально взять вас на понт. — Михальский развалился на диване, широко раздвинув ноги. Голос его звучал спокойно и непринужденно. — Думали, застанем вас с любовницей, начнем шантажировать, вы и растаете.

— Ну что ж, попробуйте. — Ермаков снисходительно улыбнулся. — Хотя могли бы придумать что-то более захватывающее. Честно говоря, разочарован. Такие опытные профессионалы — и банальный гоп-стоп. Только зря мою девушку смутили. Она теперь жалеть будет, что поехала на дачу, а не в бильярдную. Но я не понимаю, в чем смысл вашего наскока. Зачем было так усложнять? Позвонили бы на работу, я бы вас в кабинет пригласил. Поговорили бы. Так что вы хотите?

«Он знал, — подумал Михальский. — Он все знал, а потому должен был подготовиться. Как? Вызвать своих. Если в ближайшее время сюда не ворвутся боевики и не закопают нас в огороде, это можно считать косвенным доказательством его невиновности».

— Слышал, вы увольняться из органов собрались. Чего так? — по-свойски спросил Яцек.

— А ты почему в свое время уволился? — Тон Ермакова тоже был дружеский, но глаза недобро сверкнули.

— У меня была ситуация, — ответил Яцек.

— Так и у меня ситуация.

Мужчины пристально смотрели друг на друга. Как драчуны, которые ходят кругами, говорят какие-то необязательные вещи, выбирая момент, собираясь, чтобы, застав врага врасплох, нанести смертельный удар.

— Зачем Ваську-то на Ксению натравили? — будто между прочим спросил Яцек. — Я же расстался с ней.

— Какого Ваську? — Ермаков невинно моргнул, словно удивляясь.

— Да бросьте, Анатолий Борисович. — Яцек махнул рукой. — Вы только нам не рассказывайте, что ничего не знаете. Мы же по душам пришли поговорить. Так что давайте не будем ваньку валять. Вы про операцию «Мясник» больше нас знаете. Что мы будем тут рассказывать?

— Хм, «Мясник», — неопределенно произнес адмирал, предоставляя гостям продолжать разговор.

— Решили запугать меня, все понятно. — Михальский развел руками: мол, ничего страшного, свои люди. — Но какой смысл Ксению атаковать? Вы бы лучше на бывшую жену какую-нибудь натравили. Или тещу. Больше толку. Вы же знаете, как я их люблю. А Ксения… Кто такая Ксения?

— За Ваську больше не переживайте. Он теперь всю жизнь просидит в психушке. А что касается «Мясника»… Операция уже закрыта.

— Знаем, читали рапорт. — Яцек щелкнул замком, раскрыл кейс и достал файл с документами по «Мяснику». — Так что не рассказывайте сказки.

— Нет, по-настоящему закрыта. Со вчерашнего дня. Но это секретная информация.

— Спасибо за доверие. Постараемся оправдать: никому не расскажем. Но и вы должны пойти нам навстречу.

Михальский бросил файл на журнальный столик. Ермаков расхохотался.

— Вы что, вербуете меня? — сквозь смех спросил он. — Так на чем собрались брать, на этом? Да и смысла я по-прежнему не понимаю. Что вы хотите узнать? Спросите, отвечу как на духу. Я человек без пяти минут отставной, мне скрывать больше нечего.

Про себя Ермаков отметил, что у него неплохо получается и эта роль: добродушного простака пенсионера, к которому пристают с глупыми вопросами. А вот наглые гости стали все больше раздражать. Если сначала он отнесся к ним как к шаловливым детям, неопасным в принципе, то теперь это были назойливые мухи. Тоже не опасные, но уже противные.

— Вы знаете, что мы хотим спросить. — Голос Яцека стал жестким. — Но вы еще не готовы откровенно разговаривать про дело Белугина.

— Почему вы так считаете? — Адмирал изобразил удивление. — Что мне скрывать? Преступление раскрыто, дело в суде.

— Мы предполагали, — заговорил Гольцов, — что вы не станете делать тайны из отношений с Еленой Германовой.

Ермаков даже не сразу понял, о ком речь. Он крайне редко вспоминал фамилию любовницы, которую узнал через несколько недель после попадания в совместную постель.

— Нет, не стану, — кивнул адмирал.

— Так же как не вынудит вас к откровенности и информация про «Мясника».

— Что значит — вынудит к откровенности? — Ермаков сделал вид, что возмущен и оскорблен такой постановкой вопроса, искренне не понимая, чего от него хотят.

— Поэтому мы оставим это в довесок, — спокойно продолжал Георгий. — Если не договоримся, данная информация, конечно, пойдет куда надо. Но будет такой мелочью по сравнению с тем, что мы приготовили, что даже упоминать не стоит.

Впервые за время разговора Ермаков напрягся. Не то чтобы испугался — заинтересовался.

— А приготовили мы вот что… — Георгий замолчал, выдерживая театральную паузу.

Повисла гнетущая тишина. Ермаков с удивлением почувствовал, как тревожно сжалось сердце.

— Вы продаете оружие арабским террористам. Вот копии документов, которые мы можем представить на суд общественности и прокуратуре. — Гольцов достал из кейса кипу бумаг. — Несколько террористов уже арестованы с пистолетами ГШ-188, российского, как вы знаете, производства. Полиция Германии проводит расследование. Вот здесь написано, как вы переправили оружие в Европу. Сейчас планируете продать туда же взрывчатку. Только, как вы и сами знаете, террористы — это не конечный адресат, они всего лишь посредники. На самом деле покупатель Ирак.

Гольцов говорил жестко и уверенно, не оставляя времени для возражений. Он словно забивал гвозди:

— Если об этом станет известно, Генпрокуратура вас просто размажет, ибо неприятности с Америкой сегодня никому не нужны. — Голос Георгия звучал тверже стали. Его личное мнение, что справка может попасть в брюхо чьего-то сейфа, адмирала не касалось.

Ермаков постарался расслабиться, хотя бы внешне. Удар все-таки был неожиданный. И сильный. То, что Гольцов и Михальский знали про «Праведный гнев», ошарашило.

Самое страшное не то, что они знали, а то, что он допустил утечку. Если об этом узнает Полуяхтов… А если долетело до ушей Михальского с Гольцовым, значит, может долететь и еще куда… Вот это неприятность.

— Вы увольняетесь из органов, чтобы перейти в «Гособоронэкспорт», — продолжал Гольцов. — Но мы можем испортить вам всю малину. Поместим в базу данных Интерпола. После этого не то что по делам, а даже отдохнуть вы сможете выехать разве что в Белоруссию. Что, конечно, для вас не так уж плохо.

Гольцов с хитрецой посмотрел на адмирала:

— Но вы же понимаете, что после огласки никто не даст и гроша за вашу жизнь и свободу?

Про жизнь Гольцов ввернул для красного словца. Но Ермакова шокировало именно это слово. «Они знают и про Полуяхтова!» — с испугом подумал он. Это могло стать не просто нокаутом, а смертельным нокаутом. Всегда становится горько и досадно, если недооценить противника.

— Так что у вас, по-моему, только один выход… — Георгий опять сделал многозначительную паузу.

— Хорош агитировать за советскую власть, — резко произнес адмирал. — Что конкретно вы хотите?

— Кто убил Белугина? — с нажимом в голосе спросил Михальский.

Хозяин дачи глубоко вздохнул и потянулся к мини-бару.

— Хотите виски, коньяк? — спросил он у гостей.

— Отравленный? — с улыбкой поинтересовался Михальский.

— Нет, отчего же, — добродушно сказал Ермаков, наливая себе коньяк. — Вас уже поздно травить. Раньше надо было.

Он залпом выпил.

— Это вы правильно заметили, — жестко произнес Яцек. — Но раз не успели, теперь вам придется выложить всю правду про убийство Белугина.

Они с Гольцовым заранее договорились: давить на адмирала до последнего, не принимая никаких отговорок. Если он не убивал, то по крайней мере знает настоящих убийц. А если не знает — ему же хуже.

— Господа, вы меня ставите в неудобное положение, — спокойно произнес Ермаков, откидываясь в кресле и закидывая ногу на ногу. — Дело в том, что Белугина убил я.

Это было правдой.

Осенью 1994 года он узнал, что Белугин получил документы об операциях «Мясник» и «Мытарь». В частности о торговле ураном, о продаже оружия чеченским боевикам, об обучении взрывников. Это могло стать бомбой. Информационной бомбой. На этом фоне компромат на Ткачева, который сливал Ермаков, выглядел просто мелким ворчанием.

Об опасности он узнал из двух источников: от Тинкина, случайно подслушавшего разговоры Димы, и от доносчиков в 45-м воздушно-десантном полку. Документы раздобыла разведка ВДВ, а отнес их Белугину лично Заславский.

Ермакову показалось, что он стоит на краю пропасти. Он не боялся высоты, но ясно представлял опасность. Спасение только в том, чтобы скормить пропасти кого-то другого. Толкнуть туда его вместо себя.

Так уж устроена жизнь: кто-то падает, кто-то взлетает. Хочешь летать высоко, сталкивай других. Ермаков приказал Косте, тот в свою очередь взял своего подчиненного — Серегу, еще нескольких человек и сделал все как надо. Собрали мину, отвезли на вокзал. Проследили за клиентом.

С Белугиным договаривался сам Ермаков. Рисковал, конечно, но выхода не было. Да и любил он риск. Всегда любил.

«А Дима подлец еще тот, — думал Анатолий, договариваясь о передаче «очень важных документов, настоящей бомбы». — Держит на меня компромат и ничего не говорит. Улыбается. Просит принести что-нибудь против тех, кто слил на меня. Настоящий журналист — скользкий, наглый. Такого и взорвать не жалко».

Ермаков не мог знать, что для Полуяхтова убийство Белугина стало шоком. Когда он узнал о взрыве, первые несколько минут у него было странное, нереальное ощущение, что все происходящее вокруг — бред.

Все произошло так, как он и хотел: взорван журналист известной газеты, писавший против Ткачева. В прессе страшный шум, следы ведут в Министерство обороны.

Только когда и кому он приказал убить?

Может, приказал и забыл? Может, у него первые признаки болезни Альцгеймера? От этой мысли даже холодок побежал по коже. Может…

Он не знал, сколько времени сидел в кресле, смотря куда-то вдаль.

Раньше с ним вообще не бывало ничего подобного. Однако здесь потрясение было слишком сильно.

Нет! Надо встряхнуться. Здесь должно быть рациональное объяснение. Генерал вызвал доверенных людей и приказал пулей нестись в «Столичную молодежь» и выяснить все подробности. Все что можно.

Вечером он уже спокойно читал рапорта сотрудников. Уши организатора отыскал без особого труда. Ермаков! Конечно, он, кому же еще.

Ну что ж, Толя, раз начал, тебе и продолжать. Он позвонил товарищу и пригласил на дачу.

Дымок от костра. Шашлыки. Белые стволы берез надели ярко-желтые шапки. Золотой цвет осени оттеснял сочную зелень, солнечные лучи слабели на глазах, проигрывая бой прохладе. Ветерок уже переметнулся на сторону стужи. Все сильнее чувствовался холод только наползающей откуда-то из-за леса зимы.

Мужчины сидели друг против друга в легких куртках. У Полуяхтова теплый свитер закрывал горло, Ермаков смотрел на собеседника и жалел, что надел пуловер.

— Пашка лоббирует создание службы собственной безопасности. — Генерал откусил сочный кусок свинины. — Хочет заменить ею военную контрразведку.

— Бред, — воскликнул Анатолий.

— Бред, — согласился Иннокентий. — Но шансы, как ни странно, у него есть. Сегодня все, что творится в стране, один большой бред.

— Что же делается, Иннокентий Тимофеевич? Страну развалили. КГБ развалили. Теперь окончательно хотят смешать все с дерьмом?

— Думаю, ему не дадут. — И Полуяхтов заговорил о Чечне. — Ткачев хочет ввести туда войска. Это будет катастрофа.

— Почему? Сколько можно терпеть! Это же бандитское гнездо, пора навести там порядок.

— Кто будет наводить? Те, кто вооружал Дудаева. Сам знаешь, сколько Ткачев ему оставил. А знаешь, кто больше всех ратует за наведение армией конституционного порядка в Чечне? Те, кто помог провернуть аферу с фальшивыми чеченскими авизо.

Полуяхтов говорил взволнованно, потому что действительно болел душой.

— И что делать, оставить Чечню как есть? — спросил Анатолий.

— Нет, — твердо ответил Иннокентий Тимофеевич. — Но действовать нужно грамотно. Проводить спецоперации. Помогать чеченцам, которые против Дудаева. Убрать его их руками. И мягко посадить своего человека. А не вводить туда войска: это, еще раз повторю, будет катастрофа. Сколько людей положим, перед миром опозоримся.

— Правда, — Ермаков кивнул. — С такой армией много не навоюешь. Пашка развалил все.

— Знаешь, что будет, если начнется в Чечне? Кинут в бойню восемнадцатилетних пацанов. Необученных. Потому что других солдат нет. Да еще офицеров, которые забыли, когда на стрельбище последний раз ездили. Страну зальют кровью и позором. — Кулаки генерала сжались.

— Но что же делать?

— Пашку надо убрать.

— Совсем? — Анатолий провел ладонью по горлу.

— Нет, конечно, — Иннокентий улыбнулся. — Убрать с должности. Или хотя бы связать по рукам и ногам. Так, чтобы не смог нагадить.

Разговор этот мало волновал Ермакова, его сейчас занимали совсем другие проблемы. Но отмахнуться от Полуяхтова и его проблем он не мог. Поэтому спросил:

— Как?

— Вот это хороший вопрос. — Генерал откинулся назад и внимательно посмотрел на собеседника, будто пытался оценить. — Нужен хороший скандал.

— Зачем?

— Как — зачем? — Иннокентий пожал плечами. — Слышал о Белугине? Он критиковал Ткачева. Вполне возможно, что за это и пострадал.

Он внимательно посмотрел на Ермакова, отчего тот съежился. Было в этом взгляде что-то нехорошее. Будто он знает.

— Трудно сказать, кто организовал убийство, — продолжал Полуяхтов. — Но я уверен, этот кто-то все тщательно продумал. И у следствия мало шансов. Не правда ли?

«Опять этот взгляд, — с опаской подумал Анатолий. — Откуда он знает?.. А если знает, то что?»

— Но мы можем использовать ситуацию с пользой. Кстати, почти сразу появилось две версии: убрали спецслужбы или ГРУ. Но про спецслужбы — это полный бред, а вот версия с военными может оказаться перспективной. Что, если поднять шум, показав пальцем на Ткачева?

— Ерунда это. Газеты пишут, ветер носит. Обвинят его, ну и что? Отмоется.

— Нет, ты не прав. — Полуяхтов покачал пальцем. — Этому делу можно дать ход. Тонко и грамотно. Тогда у Пашки просто времени не будет гадости делать, он будет только отмываться. Особенно если ниточку протянуть к его любимым десантникам. Поверь мне, он станет шелковым.

— Хм, интересно. — Ермаков почесал затылок. — Надо подумать.

У Полуяхтова, естественно, были совсем другие цели, не те, о которых он говорил Ермакову. В дальнейшем он полностью держал ситуацию под контролем, направляя действия Ермакова.

Но если, разыгрывая придуманную им партию, можно было убить еще нескольких зайцев, то что в этом плохого? Тем более что генералу действительно не нравилось то, что происходило в стране. Его воротило от дорвавшихся до власти жополизов и рвачей. Хотелось задушить их скопом.

«Начнем с Ткачева, потом всех, как гнид, передавим», — порой думал Полуяхтов, и злость переполняла его. Но никто и никогда не видел генерала в такие минуты.

Впоследствии ему понадобился человек, на которого можно взвалить черновую работу «Праведного гнева». Использовать на полную катушку людей из своего ведомства Полуяхтов не хотел, пришлось бы оформлять все официально, писать кучу бумаг. Операция стала бы известна руководству. А бюрократы начальники никогда бы не дали на нее добро. Сейчас же все дрожат за свои кресла, и если не будет прямого указания сверху, никто на сомнительную авантюру не пойдет. Поэтому Полуяхтов выбрал Ермакова, человека со стороны, который так хорошо зарекомендовал себя в деле с Белугиным.

— Вот такие были мотивы, — Ермаков подробно рассказал Гольцову и Михальскому, как планировалось убийство, опустив разговор с Полуяхтовым и вообще ни словом не обмолвившись про генерала. — Мы хотели спасти десятки тысяч молодых парней, которых Ткачев потом погубил в Чечне. Увы, не удалось.

— Ты мудак, — грозно произнес Михальский.

— Стоп, — адмирал поднял ладони, призывая успокоиться, — не надо грубить. Вы пришли узнать правду. Вы ее узнали. Ваша оценка меня не интересует. У вас не тот масштаб мышления, чтобы судить об этом деле. Большая политика иногда требует жертв. На войне тоже приходится посылать солдат на смерть, чтобы выполнить боевую задачу и спасти сотни, а то и тысячи жизней.

— Масштаб, говоришь? Ты убийца! — Яцек не скрывал гнева.

— Молодой человек, — Ермаков тяжело посмотрел на Михальского, — если вы хотите разобраться со мной как мужчина с мужчиной, вставайте и разбирайтесь. Мы еще посмотрим, кто кого. Но не устраивайте истерик и сцен в стиле базарных торговок. Не опускайтесь.

Голос адмирала был тверд и спокоен, как у очень уверенного в себе человека. Гольцов удержал за плечо Михальского.

— Спокойно, Яцек, — сказал он и посмотрел на Ермакова. — После взрыва вы снабжали журналистов материалами против Ткачева?

— Я. И не только. Но в основном были наши материалы. Жаль, что не сработало до конца.

— Почему же арестовали десантников в 1998 году? Ткачев к тому времени уже был снят и никакой опасности не представлял.

— Не знаю. — Анатолий развел руками. — Это Генпрокуратура решила. Почему они решили реанимировать это дело, аллаху известно. Может, выслужиться надо было: дело ведь громкое. Или еще что.

На самом деле Ермаков обратил внимание на то, что арест десантников странным образом совпал с назначением Ткачева помощником президента России, курирующим «Госвооружение». Примерно в то же время позвонил Полуяхтов, работавший уже в администрации президента, и спросил: а что телятся с арестом подозреваемых?

— Собирают доказательную базу, — неуверенно сказал Ермаков, пытаясь понять, что от него хотят.

— Они так сто лет собирать будут, — грозно произнес генерал. — Если за четыре года работы следственная группа не смогла найти доказательства, значит грош ей цена. В общем, нужны конкретные результаты.

Ермаков, конечно, сопоставил одно с другим и догадался. Ткачев сидел на своей должности как свадебный генерал. И не мешал хорошим людям работать. Потом, когда Пашку совсем задвинули, отпускать десантников было уже поздно. Мельница Генпрокуратуры так затянула их, что уже не вырваться. А задний ход эта система ох как не любит давать.

Но ничего этого Ермаков не сказал незваным гостям.

— Значит, сейчас ты все изложишь под запись, — твердо произнес Михальский, доставая из кейса цифровую видеокамеру. — И еще напишешь свои показания на бумаге.

— Зачем мне это надо? — удивился адмирал. — Думаете, я добровольно соглашусь выкопать себе могилу? В переносном смысле, конечно.

— Мы всего лишь предлагаем выбрать меньшее из двух зол, — заметил Гольцов.

— Тоже верно, — адмирал погладил подбородок. — Интересная камера. Японская?

Он безропотно выполнил все требования гостей. И даже не стал торговаться.

— Я не буду требовать от вас документы в обмен на свою откровенность, — сказал адмирал, провожая их до двери. — Надеюсь на вашу порядочность.

Казалось, что ничего не произошло. Просто добрые друзья заскочили пропустить по стаканчику и уже уходят. Ермаков был весел и радушен.

Это настораживало.

— Что-то он легко сдался, — заметил Яцек, когда они сели в машину. — Не похоже на профессионала.

— Я тоже заметил.

Джип тронулся с места.

— Они отъехали, — услышал из рации Сергей, сидевший в зеленой «девятке».

Напарник, не дожидаясь команды, завел мотор.

Сергей держал в руках сотовый телефон. Стоило позвонить на пейджер и сбросить сообщение абоненту 54321, как «лендровер» Михальского взлетит на воздух. Сергей и текст придумал: «Прощай, дружок».

Бомбу с пейджером-взрывателем напарник прикрепил к днищу джипа, пока его хозяин вместе с товарищем «гостили» у адмирала. Сообщение планировали послать где-то на Ярославском шоссе. Чтобы не рядом с Пушкином. Хотели улучить момент, когда рядом нет машин. Не кровожадные ведь, зачем невинным страдать.

— Слишком все просто, — Яцек повернул на мост. — Отпустил с документами и собственными признаниями. И еще светился, когда нас провожал. Что-то не вяжется.

— Умеет держать удар. А что бы ты сделал на его месте?

— Взорвал бы, на фиг, — воскликнул Яцек. Мысль родилась стремительно и сразу же соскользнула на язык, минуя стадию обмозгования. Так что Михальский и сам сразу не понял, что сказал.

Они с Гольцовым переглянулись.

…— Проезжаем мост, — сообщил Костя, сидевший в грязной «десятке». — Идем в направлении старого Ярославского шоссе.

— Понял, — ответил Сергей. — Следую в направлении старого Ярославского шоссе.

Момент взрыва должен был выбрать Сергей, как признанный специалист в этом деле. Но пока не отъехали от Пушкина, клиентов вел Костя, чтобы не светить раньше времени «девятку» взрывников.

…— Думаю, ты прав, — произнес Гольцов, чувствуя, как немеют ноги.

— Нам подложили мину, пока сидели в гостях, — Яцек посмотрел в зеркало заднего вида. — Видишь «десятку» за нами? По-моему, у пассажира в руках дистанционный взрыватель.

Тон Михальского был шутливым, но взгляд серьезен.

— Почему же он еще не нажал на кнопку? — спросил Гольцов.

— Думаю, ждет, пока мы отъедем. Не хотят шлепать рядом.

— Ты уверен?

— Нет. Я просто рассуждаю логически.

Сергей мягко, даже любовно сжимал миниатюрный серебристый телефон. На синем экране светилось название оператора. Сергею не терпелось набрать номер. Люди, сидевшие в «лендровере», для него были чем-то вроде кукол. Или персонажей фильма, которые двигаются, разговаривают, но ведь все знают, что они выдумка, которая никогда не шагнет из телевизионного ящика в реальность. А потому и переживать за них не стоит.

Бомба же, прикрепленная к джипу, наоборот — живая и родная. Потому что Сергей собрал ее собственными руками и тем самым вдохнул жизнь. Только она была как бы в коконе. А теперь ей предстояло родиться заново, превратившись из личинки в прекрасную бабочку.

Бомбы живут всего мгновение. По сравнению с ними бабочки-однодневки бессмертны. Но зато у бомбы яркая и насыщенная жизнь.

…Яцек резко вывернул руль. Джип едва вписался в поворот.

— Решил облегчить ребятам работу? — спокойно спросил Гольцов, хотя ему было очень страшно.

— Спасаю наши шкуры.

Впереди был тупик. Дорога заканчивалась полукругом, на котором стояли исписанная автобусная остановка, замызганный ларек и два мусорных ящика. Между ящиками и остановкой брала начало тропинка, убегавшая к платформе станции Мамонтовская.

— Ты не против, если мы прокатимся на электричке? — поинтересовался Яцек, ударяя по тормозам.

Две старушки с авоськами, полными пустых бутылок, стояли на остановке. Их костлявые, ястребиные носы были обращены в сторону, откуда должен приехать автобус. Но появился джип. «Лендровер» остановился как вкопанный возле тропинки. Из него выскочили как ошпаренные двое мужчин с кейсами и побежали в сторону платформы. Один из них на ходу достал из кармана брелок с ключами. Джип издал звук «пьюк». Старушки проводили их глазами и неодобрительно покачали головами.

— О, разбегались! — ворчала первая бабушка в потертой куртке из кожзама. — Бандиты или «новые русские». Носятся как угорелые.

— Разворовали страну, а теперь бегают, — согласилась вторая, позвякивая сумкой.

— Ё-моё…

— Что такое?

— Они ушли.

— Как?

— Молча…

Электричка подползла к платформе. Двери с шипением открылись. Гольцов с Михальским вбежали в вагон, не обращая внимания на заплеванный семечками тамбур и бомжей, закусывающих холодными сосисками на лавочке возле входа. Друзья и в обычное время не были брезгливыми, а уж тем более когда скрывались от погони.

— Уехали! Поднимай всех. Надо перехватить их в Мытищах.

— А если раньше сойдут?

— Даже не думай об этом.

— «Подарок» надо снять.

— Давай быстрей!

Через пару минут бабульки с интересом наблюдали, как возле джипа остановилась «девятка». Из нее выскочил парень и бросился к «лендроверу». Бабульки не успели сообразить, что именно выхватил он из-под днища джипа, как тот уже вернулся в машину. Все действо заняло несколько секунд. «Девятка», выбросив из-под колес комья серого снега, унеслась туда, откуда приехала.

— Во, что я говорила: бандиты, — со злостью сказала первая старушка.

— Проклятые демократы, развалили страну, — стала ворчать вторая. — На пенсию жить невозможно, а эти на джипах разъезжают. Хоть бы повзрывали их всех.

Яцек позвонил по мобильному телефону в свою фирму. Приказал, чтобы съездили за его джипом и обязательно прихватили с собой взрывотехника.

До следующей станции, Клязьма, электричка шла две с половиной минуты.

— Выходим, они еще не успели сориентироваться, — сказал Яцек. — На следующих станциях могут уже встречать.

Клязьма — это дачный поселок. Прямо у платформы они нашли машину. За сходную цену дачник, случайным ветром занесенный сюда зимой, согласился добросить их до Москвы.

Глава 22

Первой мыслью Ермакова было застрелиться. Второй — застрелить Костю. Он бушевал полчаса, стуча кулаком по столу, и матерился так, что тряслись стекла в окнах.

Чуть успокоившись, Анатолий позвонил Полуяхтову. Все-таки случай экстраординарный.

Генерал слушал внимательно.

Ермаков пересказал в подробностях весь разговор, опустив то, что гостям известны некоторые детали «Праведного гнева». И без этого плохих новостей было более чем достаточно. Перебирать не стоило.

— Хреново, — сказал Полуяхтов.

— Я дал команду: найти и забрать «дипломаты».

— Твои люди смогут сделать это быстро и тихо? Что молчишь?

— Постараются.

— Да или нет?

— Н-нет… Скорее нет.

— Скомандуй отставить. Я все улажу.

— Спасибо тебе. — У Ермакова немного отлегло от сердца. Если Полуяхтов сказал «улажу», значит, действительно уладит. Черт, но все равно как же он вляпался!

— Ты когда ложишься в госпиталь?

— Через неделю.

Перед увольнением адмирал должен был пройти медкомиссию в госпитале. Стационарно.

— Ложись завтра. Ускорь процесс увольнения.

— Хорошо. Спасибо тебе еще раз.

«Беспомощный, как щенок, — подумал Иннокентий, положив трубку. — Ни на кого нельзя положиться. И мы еще хотим быть великой державой. Что за страна?! Непуганые идиоты».

Борис Брайчук аккуратно сложил документы в «дипломат». Кроме материалов, пришедших из Интерпола, там были еще и оперативные наработки. Его подчиненные знали свое дело: теперь ему известно об операции «Праведный гнев» почти все. И он собирался утопить Полуяхтова.

Так же как и Гольцов, Брайчук знал: в нашей стране до сих пор решают все исполнители. Поэтому все зависит от того, к кому попадет папка. Просто так в Генпрокуратуру с ней не придешь. Да и нет никакого смысла идти в Генпрокуратуру. Не тот случай.

Машина ждала его у подъезда. Охранник открыл перед ним дверь. Брайчук сел на заднее сиденье и скомандовал:

— В администрацию президента.

Силовые структуры курирует административный отдел. Как некогда в ЦК КПСС, здесь дергают за невидимые ниточки, включая и выключал ведомства, где люди носят погоны.

У Полуяхтова было много знакомых в администрации, расположившейся на Старой площади, недалеко от Кремля, в бывших апартаментах ЦК КПСС. Но там хватало знакомых и у Брайчука. Внешне все живут мирно. Улыбаются при встрече в застеленных красными коврами коридорах. Но за пазухой каждый держит нож. Так, на всякий случай. Вдруг оказия подвернется вонзить в спину товарищу и занять его место.

Брайчук приехал к своему человеку, занимавшему отдельный кабинет, что было хорошо. Но без секретарши. Это плохо. Уже не тот вес.

После коротких предисловий, то да се, как дела, генерал рассказал о «Праведном гневе», выложил на стол документы.

— Я не уверен, что правительство санкционировало эту операцию. Скорее всего, чистая самодеятельность, — подчеркнул Брайчук. — Они не понимают, какой ущерб могут нанести безопасности страны. И престижу. Интерпол уже в курсе.

Чиновник согласно кивнул. Их взгляды встретились. «Какая безопасность, какой престиж, — говорили глаза изучающих друг друга собеседников. — Главное, что эти ребята проворачивают свои дела, а ни с кем не делятся! С тобой поделились? Нет. Вот видишь, и со мной нет. Оборзели совсем».

— Оставь, я почитаю, — сказал чиновник.

Чиновник не любил Полуяхтова и прикрывавших его в администрации президента друзей. Потому решил дать бумагам ход. Написал докладную, зарегистрировал, как положено, в канцелярии, чтоб все официально было, а не выглядело как подлые интриги. Отнес кому надо.

Но чиновник, увы, кое-что упустил. Вообще, если бы он всегда все предусматривал, то не сидел бы в кабинете без секретарши. И не ездил бы на служебной машине, как лох, без мигалки.

В канцелярии много глаз и ушей. Оттуда информация ушла к сторонникам Полуяхтова. Они предупредили товарища, а сами первыми поспешили в тот кабинет, в который направлялся чиновник с компроматом. Кто первый поделится, тот и прав. Как — чем поделится? Информацией.

Для Полуяхтова это был сильный удар. Операцию «Праведный гнев» пришлось спешно сворачивать. Друзья постарались, подали вышестоящим все в более выгодном свете, смягчили последствия, но полностью дезавуировать компру, конечно, не удалось. А деньги, которые пришлось потратить, чтобы замять скандал, пробили брешь в бюджете не только операции, но и в личном кармане генерала. Опять же друзьям пришлось компенсировать издержки, они хоть и хорошие парни, но отнюдь не бессребреники.

Прошла череда очень неприятных разговоров с директором СВР и его замами. Давно его так не полоскали. Впрочем, начальников легко понять: из-за него они получили хорошую накачку. В какой-то момент ему даже казалось, что кресло под ним покачнулось.

«Все прогнило, — думал в такие моменты Полуяхтов. — Насквозь».

Он прекрасно понимал, что его противники тоже не лыком шиты. Копать не перестанут. Особенно Брайчук… «Злопамятный, скотина, — думал о нем Иннокентий. Поэтому, пока его не уволили (и, даст бог, не уволят), надо было заметать следы. Рубить концы. — Эх, Толя, Толя. Провалил такую блестящую операцию. Ну что ж, не обижайся».

— Ну как? — Михальский посмотрел на Гольцова.

— Порядок. Завтра в девять тридцать.

— Отлично. Завтра надень тот же костюм, в котором ходил в гости к адмиралу.

— Почему?

— Это счастливый костюм. Я тоже оденусь точно так же.

Гольцов договорился о встрече с судьей, который рассматривал дело Заславского. Хотели показать ему откровения Ермакова.

— Это военный суд, там мин не будет, — улыбнулся Георгий.

— Ты все равно надень костюм. Он не подведет.

— Сколько вы служите? — врач-венеролог посмотрел поверх очков на Ермакова.

— Больше двадцати календарей, — ответил Ермаков.

Календари — означали чистые годы, календарные, а не в льготном исчислении.

— В Москве сколько?

— Больше десяти лет.

— И ни разу не были у меня? — Венеролог с удивлением полистал карточку адмирала. — Хм, странно.

— Почему же? — Ермакову был неприятен и тон, и сам вид пожилого доктора, разговаривавшего с адмиралом как с лейтенантом каким-то. — Разве обязательно бывать у вас?

— Да как вам сказать… Обычно люди как-то заходят. Все в жизни бывает. Тем более у адмиралов.

Доктор объяснил, что впервые встретил человека, прослужившего так долго в Москве и ни разу не лечившегося у него.

— Вы в некотором роде уникум. Как вам это удалось?

— Очень просто: я всегда имел высокие моральные устои. — Анатолий улыбнулся.

— Похвально…

Ермаков лежал в отдельной палате с телевизором, холодильником и телефоном. На полу красный ковер. На журнальном столике в вазочке ждали своей участи свежие фрукты. В общем все, как у людей.

Вечером в палату заглянула незнакомая медсестричка с остреньким, как у лисички, носиком.

— Здравствуйте, Анатолий Борисович, — она мило улыбнулась, отчего адмиралу вдруг стало еще радостнее.

— Здравствуй, э-э…

— Таня. Я дежурная медсестра.

— Что-то не помню тебя.

— Я новенькая.

Жадный взор адмирала прошелся по ножкам в черных колготках, по очень короткому халатику с разглаженным воротничком и с расстегнутыми верхними пуговками. Было видно начало грудей, стесненных ажурным темно-синим лифчиком. Ермаков почувствовал волнение.

— Вам доктор прописал таблеточки дать и укол поставить. — Таня улыбнулась.

— Какой укол? — удивился адмирал.

— Витаминный. У вас же кардиограмма плохая. А доктор сказал, что такие люди еще нужны стране. — Девушка кокетливо посмотрела на Ермакова.

Когда такие девушки так смотрят на мужчин, у последних обычно отключаются мозги.

— Вот и прописал витамины для укрепления сердечной мышцы, — закончила она. — Пойдемте в процедурный.

Таня сделала укол легко и быстро. Ермаков ничего не почувствовал.

— Все? — удивился он.

— Да.

Адмирал натянул синие штаны от фирменного костюма «Найк» и повернулся к медсестре. «Глаза у нее светло-синие, как небо», — отметил он. Только это были не пустые глаза глупышки, а умный, даже скорее мудрый взор девушки, знающей себе цену. И еще многое другое.

— Вы прекрасно ставите уколы, — сказал Анатолий. — И у вас прекрасные руки.

— Спасибо. — Таня мягко улыбнулась.

— Могу я пригласить вас на чашечку кофе?

— Заходите, я буду здесь всю ночь. — Ее голос прозвучал так, что у адмирала от сладостного предчувствия пересохло горло.

В палате Анатолий не мог найти себе места. Он смотрел телевизор, но не понимал, что на экране. Ходил из угла в угол, но представлял Таню. Брал в руки фрукты, но клал обратно.

Сердце его стучало сильно и громко. Так что даже слегка кружилась голова.

«Это уже любовь или пока только дикое желание?» — пытался мысленно шутить адмирал. Но ему было уже не до шуток. Он захотел увидеть ее еще раз. Прямо сейчас. Немедленно.

Анатолий вышел в коридор.

Дверь в сестринскую была открыта. Там сидела Герда, высокая, как жердь, медсестра, которую адмирал давно знал. Под халатом у нее был желтый свитер — Герда постоянно мерзла. В руках она держала женский роман.

— Здравствуй, Герда, — упавшим голосом произнес он. — Разве ты сегодня дежуришь?

— Да. А что?

— А где твоя напарница?

— Какая напарница?

Адмирал застыл с открытым ртом.

Он все понял. Холод пронзил его грудь как игла.

О боже, как же сжалось сердце. Стало больно и обидно. До слез обидно.

Его списали со счетов. Вычеркнули, словно старый бифштекс из меню.

— Анатолий Борисович, что с вами, вам плохо? — Герда испуганно вскочила, увидев, как побледнел адмирал.

— Нет, уже нет. — Шатающейся походкой он дошел до палаты и упал на кровать.

Смерть оказалась очень симпатичной девицей, а ее коса — белым шприцем. И сделать ничего невозможно. Ермаков прекрасно знал людей, подославших смерть. Они всегда действовали наверняка. Когда-то он сам был в их рядах. Он был одним из них. Но его вышвырнули, как нагадившего щенка.

Сколько раз он разменивал людей, словно монеты. Не только потому, что было выгодно: существовали высшие интересы, в которые Ермаков иногда верил. И не беда, что его личные интересы всегда совпадали с этими высшими.

Он сам списывал других. Но как же несправедливо и больно самому оказаться в числе вычеркнутых, отброшенных и преданных человеком, которому верил как самому себе.

Ермаков схватил трубку телефона, еще не зная, кому хочет позвонить. Но там была тишина. Кто-то предусмотрительно выключил телефон. Анатолий швырнул трубку.

«Это конец, — спокойно констатировал внутренний голос. — Иннокентий… Обещал уладить. Уладил. Так, как удобно ему. Сволочь». Ермаков лег на спину и впервые за взрослую мужскую жизнь заплакал. Крупные слезы покатились по щекам. Из горла вырвалось рыдание. Анатолий понял, как дико он не хочет умирать.

Судья внимательно прочитал показания Ермакова. Потом просмотрел видеозапись. Все — с равнодушным видом. Гольцов и Михальский ловили каждый жест, но судья был очень сдержан, никакой реакции.

Они же волновались, как школьники на экзамене. Судья в его больших очках с толстыми линзами и в мешковатом костюме действительно был очень похож на мягкого внешне, но строгого профессора.

На его рабочем столе лежали десятки пухлых папок. Гольцов прочитал надпись на верхней. Это было дело Заславского.

«Избранное», — подумал Яцек. Он знал, что все материалы дела насчитывали более ста томов.

Когда судья поднял глаза на посетителей, скромно сидевших рядом, они поняли все. По его взгляду. В нем была тоска. Дикая тоска, какая бывает у людей, давно примирившихся с неизбежностью, какой бы она ни была.

— Вы думаете, что открыли для меня что-то новое? — устало произнес он.

— Мы надеялись на это, — сказал Гольцов, чувствуя, как потеют ладони.

— Даже если не открыли… Тем более, — от волнения Яцек не находил слов, — если вы все знали и раньше… Почему же продолжается суд?

— Потому что есть обвинительное заключение, есть лица, на которых падает обвинение. Задача суда рассмотреть материалы, подготовленные следствием, и выяснить, доказана вина обвиняемых или нет. Вы знакомы с процессуальным кодексом? — Судья посмотрел в глаза Михальскому.

— В общих чертах, — ответил Яцек.

— Судебное рассмотрение будет продолжаться столько времени, сколько необходимо, чтоб рассмотреть это дело.

— Но если вы знаете, как было на самом деле?.. — спросил Яцек.

— Что значит — как было на самом деле? И сколько стоит это знание? — Судья говорил спокойным, но неумолимым тоном профессора, объясняющего студенту, почему не может исправить двойку хотя бы на тройку. — Есть ли доказательства у этого знания, на основе которых суд мог бы вынести законный вердикт? Этим бумажкам…

Судья показал на признание Ермакова и продолжил:

— В процессуальном плане им грош цена. Я не могу приобщить их к материалам дела.

— Но в законе сказано, — перебил Гольцов, — что решение о приобщении материалов принимает суд на основе внутреннего убеждения.

— А кто вам сказал, что это убеждение у меня есть? — Судья постучал зажатым в кулаке карандашом по столу. — При каких обстоятельствах было совершено это признание? Я не смогу оценить все сопутствующие факторы. К тому же, знаете, сколько человек признались за эти годы в убийстве Белугина?

— Десятки? — предположил Михальский.

— Сотни, — сказал судья. — У каждого были причины. Кто-то уже отбывал наказание за преступление и хотел развеяться, съездить в Москву на следственные действия. Где-то местные сыщики перестарались. Были и просто сумасшедшие. Признание, которые вы принесли, одно из многих. Оно на одной чаше весов. А на другой — уголовное дело, оформленное по всем процессуальным требованиям. Что перевесит?

— И что же? — спросил Яцек.

— Мы все понимаем, — сказал Георгий, выдерживая взгляд судьи. — Мы и не требовали от вас конкретных решений. Мы лишь хотели, чтобы вы знали. Вот и все.

— Вы добились своего, теперь я знаю, — холодно произнес судья и посмотрел сначала на гостей, потом на дверь, давая понять, что говорить больше не о чем.

Напоследок Гольцов отметил, что у полковника юстиции глаза были безумно уставшие. И еще… чуточку сочувствующие.

Или показалось?

Две недели Иннокентий Тимофеевич провел в жесточайшей депрессии. Рухнуло дело, которым он жил все последнее время. Испарились мечты. Остались будни: скучная, ничего не решающая должность. Полная безнадега. Долги, которые надо отдавать спасшим его друзьям.

По ночам ныло сердце. «Может, действительно надо было лечь вместо Толи… — думал в такие моменты генерал, но тут же гнал прочь эти мысли. — Выкарабкаюсь. Что-нибудь придумаю».

Действительно, отбить подковерные атаки оказалось делом нетрудным, он, старый волк, не одну собаку съел на аппаратных интригах. Но дело было даже не в этом. Не утонуть — этого ему мало. Ему надо плыть дальше, а куда — он не знал. Все перспективы пошли ко дну. Он их сбросил, как балласт, спасая себя. Но теперь остался пустым, и это было по-настоящему страшно. Ведь он никогда не довольствовался тем, что имел. Жил будущим. Намечал цели и шел к ним. Когда достигал их, намечал следующие. Потому что не мог стоять на месте. Потому что в этом движении и была вся его жизнь.

На десятый день он напился. Что с ним случалось крайне редко. А потом ушел в трехдневный запой. Чего с ним никогда не было.

Георгий несколько дней собирался позвонить Ольге. Да все как то не решался.

Зима закончилась. Начался март.

В Москве снег сошел. В Подмосковье остались серо-черные корки, на которых щедро разбросаны бумажки, пакеты и битое стекло.

Погода в марте была капризна, как характер женщины. То шел дождь с грозой, то по лицу хлестал град, то выла метель. А наутро вновь солнышко и грязь, оставшаяся в наследство от вчерашнего снега, всего-то на несколько часов прикрывая белизной заледеневшее собачье дерьмо.

Накануне 8 Марта он все-таки позвонил. Чтобы поздравить с наступающим. И предложил: давайте встретимся, есть новости.

Само собой как-то вырвалось.

— Я приеду в Москву вечером, сына забрать, — сказала Ольга. — Могу подъехать куда скажете.

У Гольцова машина стояла на приколе. Ремонт.

Она заехала за ним на работу.

Посидели в кафе. Поговорили.

— Убийца Димы умер. — Георгий рассказал про Ермакова.

— Я даже не знаю: радоваться этому или нет, — с грустью сказала Ольга. — Не хочу радоваться чужой смерти. Даже если умер такой человек. Все равно не хочу.

— Наверное, есть какая-то сила свыше, и она все решила. — Георгий взял ладонь женщины. Ее пальцы были холодными. — Пока мы занимались этим делом, у меня было странное ощущение, что ведем бой с тенью. И она постоянно рядом, только не знаем где.

— Вы не пытались сами стать тенью?

— Это не каждому дано. И вот когда мы нашли того, кого искали, он через несколько дней ушел. Стал настоящей тенью. Хотя я не знаю, есть ли что-нибудь по ту сторону жизни.

— Может, и есть. — Ольга вздохнула.

— Может, и есть, — повторил Гольцов. — И Дима рядом с нами. Витает где-то рядом.

— А Дима действительно рядом. — Лицо женщины посветлело. — И он совсем не витает. Я за ним и приехала в Москву.

— Дима? — Георгий изучающе посмотрел на Ольгу.

— Поехали, я покажу вам. — Женщина улыбнулась.

Они приехали в спортинтернат недалеко от станции «Юго-Западная». Ольга ненадолго скрылась в главном корпусе, а потом вышла, держа за руку семилетнего мальчика со светлыми волосами и солнечной улыбкой.

— Кто это? — изумленно спросил Гольцов.

— Дима Белугин, мой сын, — сказала Ольга.

— Но… как?

— На последнем свидании… Понимаете, тогда мы еще не знали, что оно последнее. — Женщина говорила сбивчиво, волнуясь. А ребенок в это время смотрел на ворон, дерущихся за кусок хлеба, лежащий на асфальте. — Я была неосторожна… Узнала об этом, сами понимаете, не сразу… Димы уже не было. С мужем решила развестись. Ему сказала, что была так расстроена расставанием, что поехала в дом отдыха и случайно согрешила. Он поверил. Вас, мужчин, легко обмануть.

— Но почему Белугин?

— Я записала на эту фамилию. Мужу сказала — в память о погибшем журналисте, и это было правдой. Муж решил, что я немного тронулась. Но ничего. Главное — мы сохранили добрые отношения. А Дима… — Ольга посмотрела на мальчугана. — Занимается плаванием. Мечтает о славе. Весь в отца.

В ее глазах мелькнула грусть.

А Дима Белугин досмотрел схватку. Когда победившая ворона улетела с законной корочкой хлеба в клюве, он нетерпеливо дернул маму за руку:

— Поехали!

Взгляд солнечного мальчика был устремлен вдаль. Там, где-то за горизонтом, пряталось солнце. Легкий ветерок трепал светлые волосы. А Диме не нравилось, что мама так долго разговаривала с незнакомым мужчиной. Ему не терпелось ехать. Не важно куда. Главное — не стоять на месте. Потому что Дима верил: там, за поворотом, ждет нечто такое!

Он еще только вступал на дорогу, по которой когда-то мчался его отец.

Из запоя Полуяхтов вышел посвежевшим и повеселевшим. Депрессия не выдержала испытания алкоголем. Отступила. На смену ей пришла новая блестящая идея. Новая цель.

Именно она теперь освящала жизнь генерала, наполняла его энергией.

И вот теперь Иннокентий Полуяхтов запивал гамбургер кока-колой и был безумно счастлив. Он сидел в «Макдональдсе» возле Олимпийского проспекта, в сверкающем зале возле самого окна. Уборщик рядом натирал пол. Грязь просто не успевала появиться. А по ту сторону стеклянных стен кипела жизнь.

На улице с грохотом проезжали трамваи, заворачивавшие здесь на забитый машинами проспект Мира.

Чего его сюда занесло, он и сам не знал. Ехали мимо, застряли в пробке. Посмотрел в окно: дай, думает, зайду. Здесь среди шумящей молодежи пожилой мужчина в ладно сидящем костюме выглядел добрым дедушкой, заскочившим в поисках внука.

Конечно, люди его уровня в таких местах не бывают. Несерьезно это как-то. Несолидно.

Да и хрен с ним!

За соседним столиком компания из ярких парней и девушек сочиняла выступление для команды КВН. По разговору Иннокентий Тимофеевич понял: студенты.

С другой стороны семейная пара привела детей, двух непоседливых близнецов младшего школьного возраста. Все с удивлением поглядывали на дедушку, кушавшего гамбургер и блаженно улыбавшегося.

В его жизни все было хорошо. Гольцов и Михальский были неопасны. И Полуяхтов решил подарить им жизнь. Ведь миловать — это величайшее право королей. Аппаратные враги, Брайчук и компания, тоже не дотянутся: руки коротки!

А он был король. Не шахматный король, который всегда на виду, но ни черта не решает. А самый настоящий король, который управляет жизнью из тени. Он и есть сама тень, накрывающая и направляющая жизнь, где бы та ни появилась.

Полуяхтов был горд собой и оттого счастлив. Ему нравились красивые и добрые лица вокруг, солнце, переполнявшее молодежь, травившую себя фаст-фудами. Ему нравилось все! То был редкий момент, когда его переполняли добрые чувства к окружающим людям. Правда, то были не живые люди, с которыми всегда тяжело, потому что приходится общаться, делить хлеб насущный, а порой и кров. А люди-массовка, которую постоянно видишь на улицах. Они проходят мимо и исчезают через секунду. Они не имеют имен. И потому они не мешают жить.

Дай бог, чтобы все были такими.

Генерал допил кока-колу и почувствовал себя радостным ребенком. И в это время его пронзила мысль: жизнь удалась! Потому что все еще впереди.

Павел Заславский любил ходить на суд. Жизнь становилась разнообразнее. Дорога от «своей» хаты до зала заседаний Матросской Тишины занимала сто двенадцать пар шагов и сорок ступенек. Компанию составляли конвоиры.

Когда в СИЗО приезжал какой-нибудь высокий гость, коридоры и решетки пахли свежей краской. И даже замки, казалось, лязгали не как обычно — зло, как зубы голодных волков, а ласково и по-доброму. Словно затвор автомата, который проверяешь после стрельбы. Знакомый и до боли родной звук для бывшего полковника ВДВ.

В зале заседаний ободранные кресла. Обшарпанные стены. И тоска, пропитавшая воздух. Павел сел, как всегда, с краю. В зале он увидел Гольцова и Михальского. С ними был мужчина, которого он не знал.

Внезапно он подумал, что уже не знает: хочет или нет, чтобы скорее закончился этот кошмар. Потому что здесь он уже привык, а там, в зоне или на воле, придется учиться жить заново.

Выйдя из зала суда, Полонский (это он был вместе с Гольцовым и Михальским) сел с ребятами в свою служебную машину. Они ехали молча и очень долго: мимо Сергиева Посада с золотыми куполами лавры, мимо Калязина. Наконец машина остановилась перед мостом через широкую протоку. С шоссе открылся вид на Рыбинское водохранилище — масса серой хмурой воды и торчащая из нее белая колоколенка, которую медленно огибает маленький, едва приметный теплоход.

Они стояли и смотрели на это самое русское место на русской земле. Потом Полонский сказал — так, словно бы заканчивая разговор:

— Вы видели, какими они стали?

— Да, — отвечает Гольцов, понимая, что Полонский имеет в виду Заславского и его друзей.

— Так вот, они были перед вами. Вы были за их спинами. Они закрывали вас. Теперь вы впереди… Понятно?

Март 2002 года

Примечания

1

Пэгэушники — сотрудники Первого Главного управления КГБ, внешней разведки. (Примеч. авт.)

2

Пиндосы — так российские военные называют военнослужащих армии США, выполняющих миротворческую миссию в Югославии и других странах. (Примеч. авт.)

3

Рафик — офицер службы ракетно-артиллерийского вооружения, отвечающий за оружие и боеприпасы. (Примеч. авт.)

4

БНД — разведка Германии. (Примеч. авт.)

5

ГУИН — Главное управление исполнения наказаний Минюста.

6

ОБЭП — Отдел борьбы с экономическими преступлениями.

7

Баян — шприц.

Content

Феликс Геннадьевич Меркулов
Хроника отложенного взрыва

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания