Антон Евгеньевич Волков

Из жизни одной мышки

Пролог

«…Это, по-моему, самое красивое и самое печальное место на свете. Здесь Маленький принц впервые появился на Земле, а потом исчез. Всмотритесь внимательней, чтобы непременно узнать то место, если когда-нибудь вы попадете в Африку, в пустыню. Если вам случится тут проезжать, заклинаю вас, не спешите, помедлите немного под этой звездой! И если к вам подойдет маленький мальчик с золотыми волосами, если он будет звонко смеяться и ничего не ответит на ваши вопросы, вы, уж конечно, догадаетесь, кто он такой. Тогда – очень прошу вас! – не забудьте утешить меня в моей печали, скорей напишите мне, что он вернулся…»

Антуан де-Сент Экзюпери

* * *

Эта сказка родилась из слёз. Так уж случилось, что совсем недавно мне довелось побывать в пустыне, в Сахаре. Я и попал-то туда из-за слёз. Нет, я не покупал экскурсионного тура и уж тем более не ездил туда по работе. Я вообще никак не добирался туда, а просто взял и очутился там. «Как?» – спросишь меня ты. Я отвечу, что и сам не знаю «как». Да это, в самом деле-то, и не важно – «как», а важно лишь то, что я совершенно по-настоящему оказался там.

И я встретил его! Мне хочется кричать во всё горло: «Старина Экзюпери! Он вернулся. ОН вер-нул-ся!!!». И вот я пишу, пишу, как и просил Атуан де-Сент; пишу о том, что Маленький Принц вернулся. Пишу ему. Пишу тебе. Пишу всем. Он вернулся!

Мы пробыли с ним вместе совсем не долго, но он рассказал мне такую историю, которую я просто обязан тебе поведать. К тому же, я клятвенно ему обещал, что расскажу её тебе, поэтому я должен.

* * *

Маленькому принцу приходилось много странствовать. Он, путешествуя с перелётными птицами, побывал на многих планетах, но об одной из них до того дня он никому не рассказывал, никто о ней не знает. И это – очень важная планета!

Мышкопланета

Мышкопланета затерялась в каком-то далёком уголке некой галактики. Она была не то, чтобы уж совсем крохотной, но достаточно небольшой. Если задаться целью, то пара мышат могла бы пешком обойти её вокруг примерно за месяц. Это, если считать ходьбу без остановок, конечно же. На планете той были и цветочные луга, и покрытые песком пустыни, и средней величины озёра, и леса, и горы… В прочем, она была очень похожа на планету Земля.

Населяли Мышкопланету, конечно же, мышата; все как один – белые. Да настолько белые, что даже белее самого белого снега. И жили они парами. От рождения своего были они срощены друг с другом хвостиками; мышка-девочка и мышка-мальчик. Вернее сказать, у них был один на двоих хвостик, и они всегда и везде ходили вместе, парами. Если всё было хорошо, и они поворачивались в одну сторону, то шли они вместе одной дорогой, насвистывая весёлые песенки, и не знали никаких проблем. А когда мышка-девочка выбивалась из сил, то мышка-мальчик взваливал её к себе на спинку, и они продолжали свои странствия, куда бы и за чем бы они ни шли. Но если так случалось, что мышки вдруг вздорили, то не было им никакой отрады! Они пытались бежать в разные стороны, прочь друг от друга, но это было совершенно бесполезным занятием, к тому же и очень изнурительным. Ведь никоем образом они не могли убежать друг от дружки. Они лишь попусту тратили свои силы, стирали в кровь лапки, но по-прежнему оставались навеки сросшимися друг с другом хвостиками. И лишь в незначительной степени то мышка-девочка, то мышка-мальчик могли в противостоянии утянуть за собой свою неотъемлемою половинку. Потом, когда больше не было сил бежать, противостоя изо всех сил пытающемуся бежать в противоположном направлении мышонку-побратиму, они бросали это неблагодарное дело и непременно мирились, ведь суждено им было существовать только вместе, куда бы они ни шли и что бы между ними ни случалось!

А ещё на Мышкопланете все мышки были светящимися. Да-да, светящимися. От всех без исключения мышек исходил лёгкий серебристый ореол, который человек, попади он на ту планету, непременно сравнил бы с лучезарным ореолом, присущим изображаемым святым.

И с Начала Времён мышки на той планете жили в мире и согласии. Они путешествовали, играли, наслаждались закатом Солнца, пели песенки и радовались жизни. И всегда – непременно парами. Мышка-девочка по имени Кени, отроду сросшаяся хвостиком с мышкой-мальчиком Сафином, жили в норке на опушке леса. Всё у них было складно. Они вместе беззаботно проводили летние месяцы. Когда наступала осень, они не покладая лап, заготавливали пшеницу на зиму, а когда наступала зима, коротали морозные вечера, усевшись уютно возле огонька, и часами напролёт разговаривали обо всём на свете, нежно поглаживая друг друга по шёрстке. И было так столько, сколько они помнили себя. Так было всегда и так должно было продолжаться всегда…

Великая гроза

…Но однажды на Мышкопланете случилось нечто страшное, такое, что никогда раньше не случалось и, скорее всего, никогда больше не случится. В тот день, тёплым июньским вечерком, Кени и Сафин сидели, обнявшись, на своём любимом холмике чуть поодаль от их опушки и любовались радугой, коромыслом переброшенной через голубую речушку, что серебрилась там, где заканчивался лес. Лёгонький ветерок, дующий с речки, игриво трепал их белоснежную светлую шёрстку и полевые цветы, в которых буквально утопал тот холмик. Вдалеке собиралась гроза. На фоне чернеющего на горизонте неба радуга казалась столь яркой и зачаровывающей, что мышата вовсе не торопились спускаться в низ, к лесу, чтобы вовремя укрыться в своём жилище к тому времени, как гроза достигнет тех мест. Игривый ветерок вдруг начал усиливаться, а чёрное грозовое небо всё быстрее и быстрее надвигалось со стороны речки. Мышата, залюбовавшиеся радугой, всерьёз перепугались, когда ветер до того усилился, что чуть было не повалил на них огромный дуб, единственный, что возвышался на том холме и под которым они и сидели. Кени решила, что если они тот же час со всех лап не кинутся бежать к их норке, то им точно несдобровать, и что гроза и ветер непременно погубят их, настолько ужасными они ей казались. Сафин же настаивал, что бежать уже поздно, и что их единственный шанс спастись – это покрепче зацепиться коготками за дуб и держаться изо всех сил, пока гроза не минует. Они оба были столь напуганы, что не сумели совместно решить, как же им лучше поступить, и Кени принялась бежать, прочь с холмика, к норке, а Сафин, что было мочи, вцепился в кору дуба. Вспышки молнии полосовали уже совсем чёрное небо над головами бедных мышат, а раскаты грома сотрясали землю под ними.

– Кени, вернись! Зацепись за дерево, бежать – себе на погибель! – кричал мышке Кени Сафин, из последних сил держащийся за дерево, пытаясь сопротивляться ветру и Кени.

– Сафин, это ты отпусти дерево, и побежали в норку, пока не поздно! – вторила ему обезумевшая от страха Кени. Ветер уже почти сдувал её с лап, и стоило этому произойти, ветер поднял бы её в воздух, а вместе с ней и Сафина, у которого уже не было сил удерживаться, вцепившись в кору.

Вдруг ярчайшая вспышка озарила всё вокруг, и, спустя мгновенье, раскат грома встряхнул землю так, что происходящее было похоже на землетрясение. В следующее мгновенье всё стихло. Тишина…

Звёздочка по имени Сафин

Когда Кени очнулась, небо над её головой снова было голубым. В её ушках до сих пор слышался свист, столь сильно оглушил её раскат грома. Она лежала на боку и видела, как несколько больших веток, оторванных ветром от дуба, лежали чуть поодаль. Она приподнялась на ещё дрожащие от ужаса лапки и обернулась…

Крик отчаяния громче самого громкого грома прокатился по разреженному от грозы воздуху. Сафина не было рядом. Кени попросту не могла в это поверить. Она посмотрела на свой хвостик. Его кончик был красным как нарыв, и она чувствовала невероятно сильное жжение. На том месте дерева, за которое отчаянно держался Сафин, она увидела тёмное дымящиеся пятнышко. Молния ударила прямо туда. Сафина не стало рядом.

Когда мышки умир… Прости меня, пожалуйста. Я сперва хотел написать «умирают», но какой же я болван! Это я по привычке. Говорю как человек. Я хотел написать это слово так потому, что больно уж сильно я привык к языку людей. А у людей столь грустный и неточный язык. На Мышкопланете, конечно же, и слова такого вовсе нет! Итак, исправляюсь: когда мышки заканчивают все свои мышкопланетные дела, для которых они и рождаются на Мышкопланете, они, конечно же, вовсе не умирают! Одновременно оба мышонка, ненадолго прощаясь с близкими, улыбаются и машут лапками, а затем просто растворяются в воздухе. Они становятся звёздочками. Ведь мышата – это вовсе не шёрстка да лапки; это – проявление самой сути бытия, сущности самой Вселенной! А Вселенная – она вечна и, конечно же, она не может умереть. Это знает с рождения каждый мышонок.

В ту ночь Кени сидела в одиночестве на том самом холмике и, задрав заплаканную мордочку вверх, смотрела на небо. Любой мышонок на Мышкопланете знал наизусть все звёздочки на небесах и помнил, где горит та или иная звезда. Поэтому Кени без труда узнала новую звёздочку, впервые загоревшуюся в ту ночь на спокойном бархотно-чёрном небе. Теперь на небосклоне количество звёздочек стало нечётным, как и количество мышат, населяющих Мышкопланету. А на Мышкопланете появилась одна единственная мышка-девочка, которая теперь могла ходить куда угодно и когда угодно, ни с кем не связанная хвостиком. Одна. Теперь у неё был только её собственный хвостик и ни с кем не нужно было ни поворачиваться в одну сторону, чтобы идти, ни тщетно бежать по разные стороны, когда вдруг повздоришь…

Шли месяцы, годы, и Кени потихоньку привыкла к одиночеству, а хвостик её мало по малу зарубцевался, но ни на минуту не переставал ныть и немножечко жечь на кончике. Свечение, исходившее от Кени, день ото дня ослабевало, а шёрстка становилась всё менее белой, потом стала совсем серой, а потом и вовсе почернела и стала чернее самого чёрного угля. Глаза других мышек, когда те видели Кени, становились круглыми от изумления. Никто и никогда до этого не видел на Мышкопланете мышку-девочку или мышку-мальчика в одиночестве, да вдобавок чёрного цвета! Кени, и без того сражённая горем и тоской, стала прятаться от других мышат. Она уже редко выбиралась из своей норки днём, а только по ночам, чтобы взобраться на их с Сафином любимый холмик и смотреть на звёздочку по имени Сафин.

Одной осенней ночью, когда небо было особенно чёрным и безлунным, а звёздочки – особенно яркими и красивыми, Кени по обыкновению сидела на том самом холмике, усыпанном пожухлой листвой старого дуба, и грустно смотрела на звёздочку по имени Сафин, которая, несомненно, смотрела на неё, но только уже совсем издалека. Он улыбался ей, и она чувствовала это столь явно, сколь явно она могла чувствовать биение своего крохотного мышиного сердечка.

– Что ты делаешь? – раздался голос за спинкой Кени, и она от неожиданности и испуга подпрыгнула на месте. Когда Кени обернулась, она замерла как вкопанная, не в силах произнести ни слова. Её глаза округлились от увиденного. Перед ней стоял белый, но не светящийся мышонок-мальчик. Он был один! Кончик его хвостика точно так же, как и её собственный, был зарубцован. Она не верила своим глазам. К тому же, тот мышонок тоже не светился.

– Кто ты? – только лишь и смогла вымолвить крайне удивлённая Кени, совершенно не вняв вопросу странного мышонка.

– Кажется, меня зовут Аник. – ответил мышонок-мальчик, который, как показалось Кени, смотрел на неё без всякого любопытства или удивления, совсем не так, как остальные пары мышат на Мышкопланете. – А тебя как зовут? – спросил Кени Аник.

– Нас… Меня… – голос Кени задрожал. – Когда-то меня звали Кени, а его, – Кени вздёрнула мордочку кверху и посмотрела на её любимую звёздочку, – Сафин. Теперь я и не знаю, кто я и можно ли звать меня Кени. – она прикрыла мордочку лапками и, сев на дубовый листочек, разрыдалась.

– Хорошо, Кени. Я буду называть тебя так. – сказал Аник. – Так что же ты, всё таки, здесь делаешь?

Кени немного успокоившись, рассказала Анику всю свою историю, а в конце добавила: «Сегодня, как и каждую ночь, я любуюсь звёздочкой по имени Сафин».

Друзья

– Но ты… Ты совсем не удивился, увидев меня тогда на том холмике. – говорила Анику Кени. – А ведь я у всех вызываю недоумение. Почему же ты не был удивлён? – не понимала Кени. – Вот я, например, очень удивилась, увидев тебя.

– А чему я должен был удивиться? – недоумённо спросил Аник. – Ты – такая же, как и я.

– Ну как же? Я… Я ведь одна и не свечусь. Хотя… – она помолчала мгновенье, – и ты тоже один и тоже не светишься. Но я же – совсем чёрная. Одна единственная чёрная мышка на всей Мышкопланете!

Тут в глазах Аника и впрямь появилось удивление.

– Как чёрная? – недоумённо переспросил он, не понимая, шутит ли она, или его подводят его собственные глаза.

– Аник, ты чего? – замешкалась Кени. – Посмотри на меня. Я – чёрная мышка. – И Кени сделала три шага вперёд, чтобы встать под пробивающийся сквозь ветви дуба лунный свет, дабы Аник получше разглядел её. – Ну, видишь? Я чёрная.

Аник застыл в растерянности.

– Но, Кени. Ты… Ты – белая, такая же точно, как и я. Разве что не светишься, но и я тоже…

Кени так и не поняла, что хотел сказать Аник, говоря, что она – чернее чёрного мышка, – белая, но спорить с ним не стала.

– А ты… Ты-то откуда взялся? Где твоя мышка-девочка? Что с тобой приключилось, Аник?

– Я не помню… – Аник потупил взор. – Но мне кажется, что я совсем недавно и случайно очутился на этой планете.

– Как?! – недоумённо воскликнула Кени. – Ты… Ты – с другой планеты?

– Похоже, что так, Кени. По крайней мере, я не помню, чтобы я был рождён на этой планете. Мне здесь всё так незнакомо. – Аник оглядел местность вокруг. – Ты – первая, кого я встретил, как попал сюда.

– Так с какой же ты планеты? И где твоя мышка-девочка? – не отступала Кени.

– Я не помню, с какой планеты я родом, как не помню и того, как тут оказался. Но я здесь совсем не долго… – Аник помолчал немного, потом продолжил:

– Я очнулся у подножья этого холмика. Я лежал на боку. Потом я встал, огляделся и пошёл куда глаза глядели. Так я и встретил тут тебя. Ну а мышка-девочка… – Аник вздохнул и опустил глаза. – Я помню только, что зовут её Дари, и что она, она научила меня тому, для чего мышатам нужны их хвостики. Ну а я… Кажется, я от незнания слишком сильно бежал в своём направлении, позабыв о том, что мышата всё должны делать в согласии, и так старался, что хвостик не выдержал и… Оборвался. Я помню вспышку белого. Потом – не помню ничего, кроме того, что её зовут Дари. – Аник замолчал. С минуту мышата стояли молча, не произнося ни слова. После неловкой паузы, Аник заговорил:

– Теперь мне не попасть на ту планету. Теперь я должен научиться чему-то очень важному тут, на этой плане…

– Мышкопланете. – промолвила Кени. Это – Мышкопланета. Добро пожаловать, Аник.

Мало по малу, Кени сдружилась с Аником. Он поселился на той же опушке, где жила Кени, только немного поодаль, за ручьём, через который был переброшен крошечный подвесной мостик, сооружённый мышатами в незапамятные времена. Кени помогала Анику осваиваться на незнакомой ему планете. Они всё больше времени стали проводить вместе; беседовать обо всём на свете, собирать пшеницу и жёлуди, а также сухие древесные веточки для того, чтобы предстоящей зимой каждый в своей норке поддерживать огонёк студёными вечерами. Судя по мышиным приметам, грядущая зима предстояла очень и очень суровой, поэтому мышатам Кени и Анику просто необходимо было помогать другу-другу готовиться к зиме. В большей степени в помощи нуждался Аник, ведь он был совершенно не приспособлен к суровым зимам, что год от года устанавливались на Мышкопланете. Без Кени он был бы обречён замёрзнуть грядущей зимой, что уже вовсю готовилась вступать в свои права. Она учила его запасаться продовольствием и веточками для поддержания зимнего огонька, рассказывала, как мышата зимуют на их планете. Зато Аник был очень усерден и трудолюбив. Когда Кени совсем выбивалась из сил, день и ночь таская в норку съестное и веточки, он тот же час бросал собственное приготовление и мчался к ней, чтобы помочь. Тем временем, ночи становились всё холоднее и холоднее. Ручеёк, что отделял норку Кени от норки Аника, замёрз, так что теперь, чтобы навестить Кени, он ходил к ней уже напрямую, по льду замёрзшего ручья. Больше ему не приходилось делать крюк и добираться до мостика, переброшенного через ручей.

Вскоре Мышкопланету покрыл снег. Частыми гостьями стали вьюги, а морозы воцарились такие, что многие мышата и носу из норок не высовывали. Но независимо ни от чего, в любую погоду, Кени каждую ночь непременно возвращалась на тот холмик, чтобы посидеть час-другой, глядя на звёздочку Сафина, и мило и грустно улыбалась ему. А он улыбался ей.

Аник очень привязался к Кени. Он был благодарен высшим силам за то, что они хоть и отправили его в вынужденное странствие на Мышкопланету, но сделали так, что он встретил замечательную светлую Кени, которая, как ни удивлялся Аник, по-прежнему твердила ему, что шкурка её – чернее угля. Спустя какое-то время и Кени начала чувствовать, что тоже очень сильно привязалась к Анику. Одним зимним днём, осознав в полной мере свою привязанность к недавно появившемуся в её жизни мышонку с другой планеты, она невероятно перепугалась этого, ведь теперь больше всего на свете Кени боялась терять что-то для неё дорогое и важное. Она решила, что для того, чтобы не терять, нужно просто ничем не обладать. Она явно осознала это, и с тех пор часто повторяла: «В моей жизни больше нет и не будет ничего постоянного. Я не признаю постоянства». Когда она говорила так, Аник каждый раз удивлялся, думая про себя: «Странная Кени, разве она не понимает, что наша жизнь – сама по себе не постоянна? Так как же что-то в жизни мышат может быть постоянным, когда сама их жизнь, та, что в теле мышат – временное, хотя и безумно прекрасное явление? А то, что Кени, не признавая «постоянства», понимает под «временным», на самом ведь деле для неё – всего лишь мимолётное. Да, кажется, милая Кени и впрямь путает временное с мимолётным!», – думал Аник. Но он решил не говорить с ней об этом, ничего ей не возражать. «Она очень смышлёная мышка, она сама всё рано или поздно поймёт», – думал Аник.

Тем временем, Кени всё реже стала заходить в гости к Анику, а когда тот стучался к ней, не всегда открывала дверь. Со временем виделись они всё реже и реже, пока Аник не осознал, что уже целую неделю не видел мышку Кени.

Стеклянный шар

Окружающий мир становился всё больше и больше ненавистен Кени. Вместо того, чтобы исцелить, время, прошедшее с тех пор, как на небе загорелась звёздочка Сафин, только лишь подкосило мышку. На протяжении уже долгого времени Кени бережно хранила свой зарубцевавшийся хвостик. Чтобы не выпачкать или не поранить, она всегда прижимала его к себе, когда общалась с другими мышатами, в том числе и с Аником. Она боялась, что он вдруг может начать болеть и кровоточить, если хоть чуть-чуть его потревожить. Одним словом, она относилась к хвостику с огромным трепетом. Но он постоянно болел, ныл и напоминал об утрате. В очередной раз, когда хвостик вдруг очень сильно разболелся, чтобы оградиться от казавшегося враждебным мира, в котором больше не было Сафина в привычном ей с детства обличии, Кени смастерила стеклянный шар, в который забиралась через почти незаметную дверку, запираемую изнутри. Когда Кени выходила из своей норки, она залезала в этот шар и, перебирая лапками, катилась туда, куда ей было необходимо, наблюдая всё происходящее вокруг изнутри шара.

* * *

…В тот день Кени опять не открыла дверь Анику, который вот уже целую неделю по несколько раз на дню тщетно стучался в её норку, надеясь увидеть дорогую ему мышку. Дождавшись, когда стемнеет, Кени выбралась из норки и забралась в свой, искусно спрятанный в траве и пожухлой листве, стеклянный шар. Она решила прогуляться в одиночестве по ночному лесу и полюбоваться на свою звёздочку оттуда, с какой-нибудь просеки, ведь на привычном ей холмике Аник непременно нашёл бы её.

В ту же ночь Аник твёрдо решил, что должен во что бы то ни стало повидаться с Кени. Он знал, что непременно отыщет её ночью где-то в лесу или, может быть, на холмике, ведь днём она снова не откроет ему. Он вышел из своей норки и растворился во тьме, что осязаемой чёрной пеленой окутала всё вокруг. Он знал куда идти. Он чувствовал, что как будто какой-то мощный магнит в его крошечной мышиной груди неодолимо тянет его именно туда, где он отыщет её. Он понял также, что за то время, которое они провели вместе, ему стало дорого всё то, что было дорого ей. Он искренне полюбил и тот холмик, и её родную опушку с ручейком, и лес, в котором она так любила гулять. В ту ночь магнит в груди Аника велел ему идти в именно лес, и он незамедлительно направился именно туда.

* * *

Аник завидел Кени, сидящую на оторванной ветром и лежавшей на земле сосновой веточке. Она сидела неподвижно, задравши мордочку кверху, и сквозь небольшую прореху между высоченными соснами, смотрела на крохотный кусочек неба; как-раз тот, где горела её звёздочка. Рядом с ней стоял стеклянный шар с приоткрытой дверцей.

– Кени! – подойдя к ней на расстояние трёх мышиных шажочков, осторожно, чтобы не напугать мышку, произнёс Аник.

Кени, не слышавшая шагов и погружённая в созерцание чёрного небесного квадратика с яркой точкой в самом его центре, от неожиданности и испуга подскочила с веточки, отпрянула назад, и одним коротким прыжком в мгновенье ока нырнула через приоткрытую дверцу в свой стеклянный шар. Оказавшись внутри, она мгновенно захлопнула дверку и заперлась изнутри. Учащённо дыша, она прильнула к стеклу:

– Что ты тут делаешь, Аник? – взволнованно и несколько недоверчиво произнесла Кени.

– Кени, моя милая. Я очень соскучился и хотел тебя повидать. Не пугайся. – мягким голосом отвечал мышонок. – Что это за шар, Кени? Откуда он и для чего? – в его голосе, да и в его взгляде тоже, выражался огромный интерес. Ещё бы, он же никогда не видел ничего подобного.

– Аник! – немножко отдышавшись, заговорила Кени. – Отныне я смогу быть к тебе не ближе, чем за стенками этого шара. Так надо. Мне так легче и спокойнее. Пожалуйста, пойми. Ко мне больше не нужно прикасаться; ни тебе, ни кому бы то ни было другому, потому что от этого мой хвостик начинает очень сильно болеть. Я больше не хо…

– Что ты такое говоришь, Кени? – перебил её возмущённый мышонок. – Что это за дурацкий шар? Разве тебе не хорошо было со мной? – с напором переспросил Аник. – Мне нужна ты, ты как есть, а этот шар… Он мне не нужен! Вылезай оттуда скорее, ты чего?

Кени пустым взглядом посмотрела на Аника сквозь стекло. Затем опустила взгляд и грустно произнесла:

– Уходи, Аник. Пожалуйста, прошу тебя, уходи. Я не смогу больше быть с тобой рядом, как бы ты не хотел, как бы я сама не хотела.

– Кени, почему?! Ты меня огорчаешь… – мышонок стоял в растерянности, уткнувшись носом в шар. – Я не уйду, ты нужна мне. Только благодаря тебе я не сгинул студёной зимой и сейчас нахожусь на этой планете. Как я могу уйти? – он положил свою лапку на стекло в том месте, где по ту сторону стеклянной преграды лежала лапка Кени. Она отдёрнула лапку.

– Уходи, Аник. – сквозь дрожащие, плотно сжатые губы и наворачивающиеся на глаза слёзки неуверенно пробормотала Кени. – Уходи!

– Пойми ты… – заговорила Кени, но продолжить не смогла. Она села на пол и, закрыв мордочку лапками, заплакала. Сердечко Аника разрывалось. Он сперва начал что было мочи колотить кулачками по стеклу, крича: «Кени, маленькая, выходи, пожалуйста, ты же задохнёшься. Выходи! Выходи! Выходи!!!», а потом попытался открыть дверку, дёргая за крохотную ручку. Но тщетно. Дверца изнутри была надёжно заперта Кени на массивную щеколду. Когда Кени проплакалась, она вновь встала, утёрла слёзы и совершенно несвойственным ей, абсолютно искусственным и ненатуральным голосом, который она явно старалась во что бы то ни стало лишить какого-либо эмоционального окраса, заговорила:

– Аник. Отныне я живу и буду жить в этом стеклянном шаре. Он будет защищать меня от враждебного внешнего мира, от всего того, что осталось в моей прошлой жизни. Теперь я буду взаимодействовать со всем миром лишь изнутри этого шара. Всё, что снаружи – ранит меня, делает мне больно. Я прошу тебя понять это и отпустить меня. Ты мне не нужен, Аник. Ты мне не нужен больше. Прости и прощай!

Договорив последние слова, Кени прыгнула на стенку шара всеми четырьмя лапками. Шар сдвинулся с места и покатился. Всё быстрее и быстрее… Мышка внутри шара изо всех сил перебирала лапками так, что тот нёсся по лесу с неимоверной скоростью. Заплаканный Аник мчался за ним что было мочи, но вскоре выбился из сил. А тем временем Кени в шаре всё больше удалялась от него. Он с ужасом смотрел на растворяющийся во мгле стеклянный шар, но продолжал бежать. Со всего ходу он вдруг наскочил на острый камень, прикрытый мхом, и сильно разодрал себе лапку. Упал. Снова встал и, невзирая на боль, продолжал попытки догнать уже совсем призрачный силуэт шара, ускользающую от него любимую Кени внутри него.

Одиночество Аника

Он не догнал. «Почему, почему она убежала от меня?», – недоумевал Аник. Вероятно, в какой-то момент он, сам того не заметив, обидел Кени. Может быть, когда назвал шар дурацким? Может быть, когда требовал от Кени большего внимания к себе, чем она могла ему дать? Он сел на веточку и разрыдался так громко, что, казалось, его могли услышать на другом конце леса. Почему Кени ушла? Аник не находил себе места. Ему пришла мысль, что в этом виноват именно он. Никак иначе. Он был безутешен в течение долгих недель, что тянулись для него бесконечно. Каждый день в надежде увидеть Кени он ходил и на холмик, и стучался в дверку её норки, где когда-то они проводили долгие холодные вечера у огонька. Он понимал, что она больше не живёт там, но продолжал каждый день приходить к её норке. Через две недели после того, как она умчалась от него в дурацком стеклянном шаре, дверка норки была уже доверху завалена снегом. Было видно, что в норку никто не заходил с начала первого снегопада, разразившегося как раз в ту ночь, когда Аник последний раз видел Кени.

Но Аник был очень решительным мышонком. Он знал, что он во что бы то ни стало отыщет Кени. Иного он не приемлил. Он тот час же прогонял от себя все мысли о том, что надо бы забыть эту странную, называющую себя чёрной, мышку и начать жить без неё. Анику оставалось только одно: искать Кени. Искать, пока не найдёт её. Но как это было возможно, когда он совершенно не знал той планеты? Не знал он ни её тайных троп, ни её многочисленных лесов, её рек и гор, а знал лишь небольшой её клочок – тот, что от леса до речки, да пару соседних полей, где они с Кени собирали урожай.

…Вселенная каждую секунду нашёптывает мышатам бесконечное количество идей и предоставляет бесконечное количество возможностей для их реализации; ВСЁ для того, чтобы те научились чему-то важному и добились того, ради чего они и существовали на Мышкопланете. И, как это всегда случается со всеми мышатами, когда они очень-очень чего-то хотят, точно так же случилось и с Аником. Ему вдруг пришла в голову совершенно невероятная идея, которая непременно должна была помочь ему отыскать Кени. Он понял, что лучшая возможность разыскать её на незнакомой ему местности среди прочих мышат – это попробовать увидеть её с воздуха. Аник воспрял духом! Вместо того, чтобы попусту кручиниться по оставившей его Кени, он решил действовать. И действовать он решил незамедлительно. На Мышкопланете уже вовсю вступила в свои права весна. Снег полностью сошёл, а на деревьях появилась первая листва. Аник отыскал на близлежащем поле самые большие и плотные лопухи и аккуратно, прямо под корень, сорвал четыре штуки. Он, глядя на бабочек, решил, что также как и они сможет летать, если привяжет к каждой лапке по лопуху и будет махать ими, как это делает бабочка своими крылышками. Начались ежедневные тренировки Аника. Каждый день он, с привязанными к лапкам лопухами, выходил на поле и, поймав дуновение свежего весеннего ветра, начинал одновременно и в такт махать лапками. Сперва у него ничего не получалось. Подхваченный ветерком Аник, едва оторвавшись от земли и поднявшись вверх не более, чем на высоту одного мышиного росточка, тут же грохался вниз. Движения его лапок с примотанными к ним лопухами получались разрозненными, и он никак не мог удержаться на потоке воздуха и грохался на траву. Но… Аник был очень решительным мышонком! Он и не думал сдаваться, хотя после первых двух недель тренировок уже порядком отбил себе брюшко и сильно вывихнул заднюю правую лапку, когда неудачно упал на корягу. Шли недели, месяцы. Аник ежедневно оттачивал своё мастерство, отчаянно размахивая своими лопушиными крыльями; в полном уединении, на затерянном среди лесов небольшом поле, где другие мышки появлялись крайне редко. Ему не нужны были праздные зеваки. Он был сосредоточен только на том, чтобы как можно скорее научиться летать как бабочка и пуститься в полёт над Мышкопланетой, чтобы непременно отыскать Кени.

С каждым днём у него получалось всё лучше и лучше. Он уже научился надолго зависать в воздухе, когда удачно ловил ветерок или восходящих воздушный поток. Его посадки становились всё более мягкими. Спустя ещё какое-то время он уже играючи набирал такую высоту, что поднимался гораздо выше самых высоких елей в прилегающем к полю лесу. Он научился распознавать наземные ориентиры, когда ему удавалось улететь далеко за пределы своего поля, и нужно было возвращаться назад. Со временем он, летая, уставал всё меньше: движения его лапок становились всё более соразмерными и плавными. Это позволяло ему улетать уже совсем далеко за пределы не только своего поля, но и соседнего леса. Когда он пролетал над норками мышек, те, вытаращив глаза, изумлённо смотрели на него, отказываясь верить своим глазам. Никогда ещё и никому на Мышкопланете не доводилось видеть летающего мышонка-одиночку. Но Аника мало заботило то, кто и что думал про него и кто и как относился к его полётам. Он желал лишь одного: в один день отправиться в свой самый главный полёт – на поиски Кени.

И этот день вскоре настал. Аник, уже в совершенстве овладевший полётом с помощью лопухов, был готов. Он не знал, что готовит ему предстоящий полёт и не знал, вернётся ли он когда-нибудь ещё на ту лужайку, где по разные стороны ручейка находились его с Кени норки. День был погожий и солнечный. Немного грустным взглядом Аник окинул окрестность, ставшую ему родной за те два года, что он провёл на Мышкопланете. Он потуже привязал к лапкам самые лучшие лопухи, что ему удалось отыскать, и, поймав набегающий ветерок, взмыл ввысь. Сделав прощальный круг над холмиком, Аник устремился на юг, потому что сердце подсказывало, что именно там ему стоит искать Кени…

Мышки должны светиться

Аник летел целый день, изо всех сил всматриваясь в каждый клочок пробегающей под ним Мышкопланеты. Если ему казалось, что он завидел что-то похожее на стеклянный шар или на мышку-одиночку, он непременно сбавлял скорость и на минимальной высоте делал круг над тем местом, чтобы удостовериться, что он ошибся или что…

* * *

Аник уже было готовился подыскивать себе место для приземления и ночёвки. Солнце багровым диском уже почти полностью опустилось за горизонт. Ещё немного и станет совсем темно. Как вдруг планирующий над небольшой лужайкой Аник явственно завидел в высокой траве торчавший из неё наполовину стеклянный шар. Тот самый! Это не было очередной ошибкой. Аник пулей ринулся вниз и приземлился в нескольких метрах от шара. Первое, что бросилось ему в глаза – это то, что шар был грязным, стекло – мутным, а ещё его обвивали высохшие терновые ветки с огромными шипами. Аник отвязал лопухи от лапок. Уже в сумерках, он осторожно подошёл к выглядящему очень и очень мрачно и печально стеклянному шару. Через толстый слой пыли и грязи, обильно покрывающих уже совсем непрозрачное и сплошь усеянное мелкими царапинами стекло шара, было не видно то, что внутри. Аник лапкой попытался протереть стекло, но тут же до крови расцарапал себе лапку шипом, которого не заметил в темноте. Внутри что-то зашевелилось. Аник продолжил протирать стекло пока его глаза, уже привыкшие к опустившейся на планету темноте, не встретились с другой парой глаз по ту сторону стекла, сквозь мутную пелену смотрящие прямо на него.

– Кени! – воскликнул Аник и принялся торопливо снимать с шара колючие терновые ветки и одновременно протирать стекло. Аник сразу узнал печальный взгляд, принадлежавший Кени.

– Привет, Аник. – проговорила мышка из-за стекла. – Ты, всё таки, нашёл меня. Не стоило, Аник. Это совершенно незачем. Но я очень рада видеть тебя, Аник.

Кени, Кени, я так скучал… – бормотал Аник, уже прилично изодравший обе лапки терновыми шипами, но продолжавший срывать ветки с поверхности шара.

– Аник, прекрати. Перестань ломать ветки, перестань! – сердито сказала Кени. – Перестань, я всё равно не пущу тебя к себе. Всё-равно я сейчас снова умчусь прочь.

– Нет, Кени, пожалуйста! Не надо, не уходи опять. – плакал Аник, обняв шар.

– Пожалуйста, прошу тебя – отойди! Отойди и прощай. Не заставляй меня делать тебе больно.

– Я не пущу! – прижавшись всем телом к колючей поверхности убежища Кени бормотал Аник.

– Аник, глупенький, пойми же… Так надо. Умоляю, отойди… – молила Кени. Но Аник не отошёл. Мышка Кени заплакала, но изо всех сил налегла на стенку шара. Тот, рывком сдвинутый с места, сбил Аника с ног, проехался по нему шипами и, не успел тот опомниться, умчался прочь по лужайке и скрылся во тьме.

Весь изрезанный шипами, Аник, проплакавшись, уснул в лопухах. На следующий день он, превозмогая боль, вновь привязал к лапам лопухи и поднялся в воздух. И вновь только лишь к вечеру он заметил шар. Мышкопланета была довольно небольшая и Кени, конечно же, невозможно было спрятаться от взора летающего Аника так, чтобы рано или поздно тот её не заметил. И он опять спустился к ней. Кени опять, только уже более сердито, попросила его оставить её одну и не следовать за ней. Но Аник был глух. Он лишь кричал ей сквозь стекло, что мышки должны светиться, и он непременно хочет, чтобы Кени, да и он сам, вновь засветились бы как и все другие мышата. Он кричал ей, что знает точно, что это возможно и что так и должно быть. Но Кени вырывалась от него и растворялась в темноте. И так продолжалось в течение долгого времени: в очередной раз, получая множество порезов от вырывающейся от него Кени в шипованном шаре, Аник долго плакал, сидя в темноте и одиночестве.

Через какое-то время рубцы от порезов о шипы Кени уже обильно покрывали тело Аника. Продолжаться так бесконечно не могло. В один день Аник решил, что, пожалуй, пришло время уступить и поддаться воле Кени. И, вместо того, в очередной раз подняться в воздух и высматривать тут да там кочующую в шаре мышку, Аник остался на том месте, откуда ещё вчера вечером Кени опять умчалась от него. С тех пор он иногда даже позволял себе злиться на Кени. Но злость растворялась тот же час, когда Аник осознавал, что он, быть может, слишком наивен и простодушен, да и попросту глуп думая, что Кени хочет обидеть его. Он внезапно, как бы вспышками осознанности, вдруг понимал, что за всей её черствостью, за шипами терновых ветвей, он так не сумел, так и не смог рассмотреть, насколько же, в самом деле, хрупок был её внутренний мир. Аник вдруг также осознал, что на протяжении всего времени, на протяжении которого он, будто влекомый какой-то глупой силой, гонялся по всей Мышкопланете за Кени, он не в полной мере сумел распознать всю тонкость её ранимой, переливающейся всеми цветами радуги, хрустальной души. Израненной души… Будь же проклята Великая Гроза!

«Какой же я дурак!» – воскликнул как-то вечером Аник, разговаривая сам с собой. «Мне нужно просто оставить Кени, больше не трогать её! Это, кажется, единственный верный способ не мучать больше ни её, ни самого себя», – размышлял мышонок. «Но как же так? Как могу я бросить дорогую мне Кени в её безутешной печали, внутри этого сто раз проклятого помутневшего стеклянного шара, совсем одну на всей Мышкопланете? Но она убегает от меня, куда бы я за ней не шёл, ни летел… Я совсем не знаю, что ещё я могу сделать для неё, кроме как оставить Кени в её одиночестве. Но мышата… Они же… Они должны светиться! Все до одного!..». Аник, сидя в очередной раз один на краю какого-то незнакомого ему леса, разрыдался так громко, что, казалось, его всхлипы можно было услышать далеко за пределами Мышкопланеты. И они были услышаны…

Встреча мышат с маленьким принцем

Никогда слёзы не бывают «просто так». Никогда никакая печаль не бывает пустой и бессмысленной. В ней всегда заложен сигнал SOS, который непременно рано или поздно услышит тот, для кого он предназначается.

* * *

В тот вечер Аник, выплакав, казалось, все свои мышиные слёзки, опустошённый и обессиленный уснул, укрывшись лопухом, в траве под усыпанным миллиардами звёзд небом, подёрнутом лёгкой дымкой Млечного Пути. Перед тем, как провалиться в глубокий сон, он поглядел на это бездонное небо. Где-то далеко-далеко, в его глубине, его внимание, почему-то, привлекла некая совсем крохотная звёздочка, совсем не похожая на все остальные. Она была не такая ясная и отчётливая, как все другие звёздочки-мышата, а виднелась так, как будто бы была окутана какой-то дымкой, словно была в тумане. Анику вдруг подумалось, что, быть может, он видит вовсе и не звёздочку, а целую Галактику, кажущуюся маленькой звёздочкой из-за того, что та находится слишком далеко, где-то в дебрях бесконечной Вселенной. Он подумал, что, наверное, те мышки, которые населяют миллионы планет в той далёкой Галактике, глядя на чёрное ночное небо, тоже видят их мышкопланетную Галактику всего лишь одной маленькой, неприметной звёздочкой на небосклоне. «Как же обманчиво зрение!», – подумал Аник. «Вот уж точно, – думал он, – всё – единое целое, которое только на первый взгляд кажется разрозненным. Малое в большом, большое в малом. Вечное в конечном, конечное в бесконечном… Всё – единое целое!». Сон уже совсем окутал Аника, как внутренний голос, как бы подтверждая мысли его самого, произнёс: «Самого главного глазами не увидишь!..».

Ярчайший солнечный свет пробивался через плотно сомкнутые веки Аника. Тёплое солнышко нежно прогревало озябшего холодной ночью мышонка, накрытого лопухом. Из пустоты крепчайшего сна, в течение которого Анику даже ничего не приснилось, ни одна мысль не проскочила в его сознании, вновь зарождалось всё. То, что мышата привыкли называть реальностью. Шелест ветра в траве, щебетание птиц, дуновение ветерка, пролетающие над ухом полупроснувшегося мышонка насекомые, капли росы на укрывающем его лопухе, приближающиеся шаги. Всё ближе, ближе, ближе.

Когда Аник приоткрыл глаза, щурясь от яркого солнечного света, он увидел стоящего рядом с собой мальчика с золотыми волосами. Тот внимательно смотрел на мышонка. Аник подумал, что это – сон, и было закрыл глаза, чтобы продолжать спать, как мальчик заговорил с ним:

– Как тебя зовут?

Аник полностью открыл глаза. Потом привстал. Это был не сон. Перед ним в самом деле стоял мальчик, цвет волос которого напоминал цвет созревшей пшеницы, которую в преддверии зимы мышата обычно собирают на полях. Вместо того, чтобы удивиться, Аник почему-то почувствовал некоторое смущение, неловкость от того, что спал в тот момент, когда к нему подошёл необычный гость.

– Аник. – представился мышонок. – А тебя?

Мальчик ничего не ответил, но Аник ясно осознал, что это был Маленький Принц. Аник будто бы знал его с самого рождения. Да что там! Задолго до рождения. Будто бы он знал его всегда. Мышонок с Маленьким Принцем разговорились. Мальчик сказал, что пришёл к нему, потому что тот его позвал, и попросил рассказать всё, что тревожило и печалило его. Мышонок рассказал свою историю Маленькому Принцу и в конце разрыдался. Маленький Принц утешил его, рассказав свою историю. Он рассказал про то, как когда-то и сам страдал из-за того, что его любимая Розочка только и могла, что жить, глядя на мир из стеклянного колпака, поскольку сильно боялась сквозняков. Он рассказал, как оставил тогда свою планету и Розочку, которую любил, чтобы отправиться в путешествие с перелётными птицами. Рассказал Маленький Принц и то, что перед самым его отправлением в путешествие, Розочка решилась-таки попросить его снять с неё колпак, чтобы могла она и познакомиться с прекрасными бабочками, и ощущать ветерок на своих листочках, и наслаждаться приятными запахами. Аник, слушая историю Маленького Принца, вновь разрыдался. Он поведал Маленькому Принцу, что очень страдает из-за того, что дорогая ему Кени спряталась и заперлась в своём стеклянном шаре, прямо как Розочка Маленького Принца. Он рассказал, что он совершенно не знает, что он мог бы сделать, чтобы Кени не была столь несчастной. Маленький Принц внимательно выслушал безутешного мышонка, после чего сказал:

– Я обещаю тебе, Аник, что я найду Кени и поговорю с ней. Я скажу ей то, что должен, и будь уверен, что я буду с ней столько времени, сколько понадобиться до тех пор, пока она не станет такой светящейся мышкой, какой должна быть. – Маленький Принц поднял глаза к небу и добавил, – …И какими должны быть все без исключения мышата!

– Ну а что делать мне? – спросил мальчика Аник.

– Отправляйся в путешествие, Аник, и не забывай, что и твоё предназначение тоже – светиться. Я заклинаю тебя: никогда не падай духом и всегда, каждую секунду помни своё истинное предназначение! – сказав эти слова, Маленький Принц своими широко раскрытыми, голубыми как небо глазами посмотрел прямо в глаза Анику. Его взгляд был бесконечно глубок, и в нём можно было увидеть бесчисленные Вселенные, Свет всего сущего, Истину в чистом её проявлении…

Аник в одно мгновение почувствовал, как ему стало невероятно легко и спокойно после того, что сказал Маленький Принц. Тяжесть, многие месяцы не отпускавшая его, вдруг каким-то невероятным образом рассеялась; от неё больше не оставалось и следа. Аник вдруг обрёл спокойствие после того, как сам Маленький Принц дал ему обещание всегда быть рядом с Кени, оберегать её до той поры, пока она… Пока она вновь не засветится, исполняя своё единственное предназначение на Мышкопланете. «Спасибо тебе, о Маленький Принц!», только лишь и успел подумать Аник, как вдруг вспышка белого…

Эпилог

…Мой лётный день закончился несколько часов назад. Я поужинал и, поскольку погода была великолепна, решил перед сном прогуляться в одиночестве по аэродрому. Одевшись потеплее, я вышел из здания аэроклуба и побрёл к огонькам, светящимся вдоль взлётно-посадочной полосы. Этой светящейся полоской авиагородок отделялся от огромного поля, на которое приземляются парашютисты. За полем – лес. До огоньков – человеческое тепло, горящий свет в окнах помещений, ангаров. Где-то поодаль слышны были голоса парашютистов и авиаторов, ведущих полуночные беседы. За огоньками – кромешная тьма! Всё чёрное. Поле и лес, что начинался сразу за ним, сливались в единую чёрную массу. И она манила меня. Я прошёлся метров сто на поле. Голоса, что я слышал, растворились в ночной тишине. Всё стихло. Воздух был холодный и кристально чистый, в нём пахло осенью и костром, запах которого приносил из соседней деревни едва ощутимый ветерок. Я поднял глаза в небо. Это было необыкновенным зрелищем! На чернее чёрного бархате небосклона гроздями висели звёзды. И большие и маленькие. Вот – привычная «Медведица», вон там – Марс. Млечный Путь топлёным молоком щедро заливал сотни тысяч галактик в миллионах световых лет от нашей планеты, и стелился чарующей струёй между созвездий. Как вдруг посреди небосклона ослепительной вспышкой пронеслась и сгорела звезда. Её росчерк на чёрном бархате неба был подобен вспышке фотоаппарата, а поистине широкий шлейф, оставленный ею, не исчезал с небесного полотна ещё секунд пятнадцать, как бы прощаясь со мной и напоминая: «…Чтобы не забывал!».

И тут я понял! Меня буквально осенило! Я как будто бы заглянул вглубь самого бытия, увидел рентген всего сущего. Вот уж, действительно – всё переменчиво! Это в наивысшей степени великолепное явление, минуту назад явившееся моему взору, продлилось не более доли секунды. Звёздочка полоснула небо и погасла. Я даже не успел сформулировать своё желание, как это положено делать, когда видишь падающую звезду. Но в этом миге заключалось само великолепие жизни, Абсолют, корень всех вещей. Чтобы явить миру красоту и великолепие, нужна некая сущность, форма, существующая во времени и пространстве и являющаяся конечной в своём конкретном проявлении, в то время как вторым ингредиентом этого небесного блюда является сама Суть, которая абсолютная и совершенна по своей природе. И вот для проявления этой Сути и нужна та самая сущность, что переменчива, как для проявления и запечатления какого-то фотокадра нужна фотобумага, ну или, скажем, флэш-карта. Для явления «огонь», которое существует само по себе вне времени и вне пространства, равно как и вне зависимости от нашего о нём представления, нужна некая переменная форма, допустим – свеча. Свеча, сгорая, являет миру Огонь, который вечен и совершенен как феномен, но а свеча – это та же фотобумага, полотно, на котором проявляется Суть. Так и звёздочка, та, что в течение доли секунды наблюдал я тем вечером. Она, сгорев в мгновенье ока, оставила в моей памяти вечный след и дала мне понимание самой Красоты. Отдать себя, сгореть пускай даже для одного единственного зрителя в тот вечер, – для меня, было её истинным предназначением, как предназначением свечи является то, что она отдаёт себя, но рождает огонь.

Меня колотило. Мурашки покрывали всю мою спину. Я прикоснулся к совершенству. Я видел само великолепие, хоть и длилось оно лишь долю секунды. Но разве может, скажем, мусорный бак, вполне себе «постоянный», а не эфемерный, тот, что ежедневно встречается нам на пути с работы домой, в виду своего «постоянства» настолько взволновать и «оторвать от земли» его созерцающего? И вот мы все, мы все – звёздочки!

…Хотя и у мусорного бака есть своё предназначение!

Content

Антон Евгеньевич Волков
Из жизни одной мышки

Пролог

Мышкопланета

Великая гроза

Звёздочка по имени Сафин

Друзья

Стеклянный шар

Одиночество Аника

Мышки должны светиться

Встреча мышат с маленьким принцем

Эпилог