Марина Александрова

ПОСЛАННИК

Пролог

Легенда о перстне

В давние времена в славном городе Константинополе жил некий ювелир. История не сохранила имени его, но известно, что равных этому мастеру не было во всей Византии. Самые прекрасные женщины почитали за честь носить украшения, изготовленные этим ювелиром, и сам император не раз обращался к нему, заказывая то одну безделушку, то другую.

Деньги рекой текли в карман к ювелиру, и всего у него было в достатке. Не было одного — семьи. Жил мастер затворником, а годы шли и шли, и молодость уходила.

Но однажды в его мастерскую пришла молодая девушка, желавшая заказать себе скромное украшение. Спокойно выслушал мастер ее просьбу, но когда девушка сняла покрывало, чтобы рассмотреть образцы, — какое ангельское личико предстало его потрясенному взору! Гостья была прелестна, обворожительна, безупречная гармония сияла во всей ее фигуре, в каждом движении, а голубые глаза искрились, как сапфиры, и локоны блестели, как расплавленное золото. Ей нельзя было дать более пятнадцати лет.

Улыбкой неизъяснимой прелести пленила она ювелира, и тот запылал страстью, как безрассудный юнец. И — о чудо! — она ответила ему столь же пылкими чувствами.

Ничего не зная о своей избраннице, ювелир поспешил со свадьбой, ибо препятствий к ней не было. Только после того как Господь соединил их навеки, несчастному мастеру раскрылся характер его супруги. Под ангельской оболочкой скрывался дьявольский нрав, но ювелир продолжал любить свою жену. Он терпел и прощал все ее злобные выходки, решив со смирением нести свой крест и на зло отвечать добром.

Время шло, ювелир проводил дни в трудах и заботах, а его молодая жена, предоставленная самой себе, — в блаженной праздности. Святые обеты были нарушены ею с первого дня брака — не стала она опорой и помощью своему супругу, но ежечасно отравляла ему жизнь.

Лишь одним смогла она порадовать мужа — вестью о своей беременности. Ювелир, будучи уже человеком преклонных лет, не смел и надеяться на такое счастье, поэтому был сам не свой от радости. Кроме того, он полагал, что рождение ребенка смягчит нрав его супруги.

В положенный срок жена разрешилась чудесной девочкой, и семейная жизнь нашего героя стала понемногу входить в спокойное русло. Конечно, жена ювелира не стала образцом добродетели, но присутствие невинного младенца удерживало ее от злобных выходок.

Как-то раз жена попросила ювелира отпустить ее погостить у родителей. Добрый муж, который ни в чем не препятствовал своей супруге, с радостью согласился. С той поры такие поездки вошли в обычай. Каждый год жена уезжала на несколько дней и возвращалась такой довольной, что даже с мужем обращалась почти ласково.

Одно огорчало доброго ювелира — ни разу жена не взяла с собой дочь. Однако она указала ему причины такого поведения: отец ее, говорила она, не может смириться с тем, что на свет появилась девочка, а не мальчик, наследник, и потому не хочет видеть внучку.

Ювелир слепо верил всем словам супруги, и невдомек было ему, что не к родителям ездит его обожаемая женушка. Увы! Она погубила свою бессмертную душу, связавшись с врагом рода человеческого, и каждый год отлучалась из дома, чтобы присутствовать на богопротивных черных мессах.

Дочь подросла и стала такой же красивой, как мать, и доброй, как отец. Душа ее была чиста и невинна, как у настоящего ангела, сошедшего с небес на грешную землю.

Всякий раз, когда мать готовилась к отъезду, дочь просила взять ее с собой. И однажды мать согласилась…

На этот раз поездка затянулась немного дольше, чем обычно. Через месяц к ювелиру вернулась жена и, проливая притворные слезы, сказала ему, что их единственная дочь скончалась у родственников от лихорадки.

Ювелир был безутешен, но ни на минуту не усомнился в правдивости слов жены, только лишь изъявил желание как можно скорее посетить могилу дочери. Жена не сопротивлялась открыто, но каждый раз находила все новые поводы для того, чтобы отложить поездку.

Наконец ювелир заподозрил неладное и, не сказав жене ни слова, уехал к ее родителям один. Каково же было его недоумение, когда он обнаружил, что родители жены скончались несколько лет назад. Сначала он не поверил этому, но сам посетил кладбище и нашел их могилы. Могилы же дочери ему найти так и не удалось.

Вернувшись домой, ювелир не сказал жене ни слова о том, где он был и что обнаружил. Та, испугавшись сначала, постепенно успокоилась и пришла к выводу, что ее супруг ездил по каким-то своим делам.

Но с того дня ей больше не удавалось обмануть бдительность мужа. Куда бы она ни шла, что бы ни делала, за ней следили его глаза. Когда же она в очередной раз собралась «погостить у родителей», ювелир сказался больным. Жена с легким сердцем уехала одна, а он тайно отправился за ней, стремясь разгадать зловещую тайну.

Как тень следовал он за вероломной женой и увидел тот адский притон, где служили мессу, увидел окровавленный алтарь, и волосы зашевелились у него на голове: он понял, что дочь его была принесена в жертву сатане.

Но в этот раз нечистый не получил своей добычи. Черная месса была прервана в самом разгаре — ювелир собрал многих вооруженных людей и священников. Все участники дьявольской секты были преданы пытке и смерти, а жена ювелира была признана одержимой бесом.

В уединенном монастыре были произведены предписанные обряды. Несколько суток подряд над одержимой читались молитвы, пока демон не покинул ее тело. Несчастная успела покаяться и причаститься, после чего с миром скончалась.

Отпускать злого духа бродить по земле было бы весьма неосмотрительно, но погубить его было невозможно. Потому монахи решили заточить демона, чтобы не мог он вредить людям. Для этого ювелир изготовил кольцо — простой серебряный перстень с черным опалом. В него-то стараниями монахов и был загнан демон.

Но могущество духа тьмы было столь велико, что и из недр камня мог он строить свои козни. Монахи, опасаясь грядущих бед, наложили на него несколько заклятий и отчасти приуменьшили его силу.

Результат был таков: демон, заключенный в перстне, будет помогать своему хозяину (а именно ювелиру, всем его родственникам и потомкам), пока хозяин его не совершит три преступления. После этого чары заклятья рухнут, и дух тьмы волен будет расправиться с владельцем перстня, и ничто не сможет ему помешать.

Для того чтобы попасть под губительную власть демона, владельцу перстня достаточно было совершить следующие преступления: стать виновником смерти женщины, содеять грех лжесвидетельствования и заставить голодать ребенка.

Монахи не думали, что перстень окажется в руках мирского человека, ибо мастер, потеряв свою семью, остался в монастыре и в скором времени постригся в монахи. Кольцо он всегда носил на среднем пальце правой руки как вечное напоминание о собственной неосмотрительности и проистекшем от нее несчастье. Он завещал похоронить зловещее кольцо вместе с ним, чтобы тем самым навсегда избавить людей от напасти. Но судьба распорядилась иначе…

Глава 1

Татьяна проснулась со смутным чувством страха и усталости. Она лежала, уставившись в высокий потолок, и слушала колокольный звон, доносившийся со стороны Успенского собора и оповещавший о начале дня. Женщина с тревогой вспомнила свой сон, который повторялся уже несколько дней подряд.

Она шла по темному лесу в одной исподнице и вдруг заметила стаю волков, притаившихся за кустами. В страхе она прижалась к дереву, которое во сне показалось ей спасением. Под раскидистыми ветвями и густой листвой она нашла убежище, но смутная тревога и опасность не принесли успокоения даже под этим деревом-исполином.

Она опустилась на землю и заметила светящиеся в темноте глаза волков, приближающихся к ней. Отвела взгляд, и прямо на нее с самой нижней ветки с шипением стала надвигаться змея. В ужасе и холодном поту она проснулась.

«Господи, — думала Татьяна, — когда же это кончится? Не к добру сей сон, не к добру. Надо бы за советом к Авдотье-Пичуге сходить».

А в то же время на окраине села Волуйки разгадывала свой сон Авдотья-Пичуга. Никогда ее мысли не путались так, как сегодня.

«Старею, — думала Авдотья, — вот и чудится мне всякое».

В избенку вошел ее сын Фома — здоровенный мужик лет пятидесяти, не имевший ни семьи, ни детей. Как вернулся с чужих земель, так окромя медовухи не было у него собеседника. Вот и сейчас заметила Авдотья, что сынок опять во хмелю.

— Ох, тяжко, тяжко! — запричитала Авдотья. — Отойди, окаянный! — закричала она на Фому, который хотел ее поддержать.

— Ты что, мать? Никак дурное с тобой сделалось? Как же я тебя брошу? Чудная! — Фома подхватил сухонькую старушку и отнес на топчан.

— Сядь! — приказала внезапно Авдотья сыну — она уже не чувствовала дурноты. — Сядь подле и сказывай, какой грех сотворил, ирод? Пошто обиду нанес людям, коли мне теперь за тебя перед силами небесными ответ держать велено?

— Ты что, маманя, в своем уме?! Аль повредилась им ненароком? — хмель еще бесом сидел в голове Фомы.

— Не перечь! — вдруг закричала Авдотья. — Мать уже у одра смертного, а он перечить удумал! Сказывай, говорю!

* * *

Татьяна не в первый раз подумывала о святом заговоре, творимом колдуньей Авдотьей-Пичугой. Она все надеялась, что образумится ее Антон, как она звала своего иноземного мужа Антуана. Уж который год пристрастился граф к зелью хмельному, и спасу нет от беды такой.

Даже красавица жена и малолетка сын, боготворимые Антуаном в начале его семейной жизни, отошли на второй план. Частенько задумывалась Татьяна: а стоило ли выходить замуж за него, когда к ней, богатой, молодой и рано потерявшей единственного родного человека — отца, стали свататься князья и министры? Но прошлого не воротишь, как ни мучайся от дум тяжких.

Ее горестные размышления прервал влетевший в спальню сын Никита.

— Мама! Мама, — закричал он, взбираясь на высокую кровать четы Преонских-Кюри, — а батеньку опять будочник домой под руки ведет! Гляди! — Никита тащил Татьяну с постели к окну.

Татьяна, сдерживая внезапно нахлынувшие слезы, поднялась и подошла к окну, в очередной раз наблюдая за мужем, когда-то одним из самых уважаемых людей в русской столице. Ее муж, Антуан де Кюри, был потомком древнейшего французского рода. Антуана пригласил в Россию сам царь Петр во время Великого посольства, когда набирал в странах Западной Европы специалистов для помощи во всяческих нововведениях.

Освоившись в России, Антуан приобрел доверие среди приближенных Петра и служил советником по всем вопросам, касающимся одежды, причесок и всех других новшеств, которые царь-реформатор считал нужным ввести в быт своих подданных. Русские люди в привычках, обыкновениях и даже в одежде имели много сходства с азиатами. Золотые кафтаны, дорогие шубы, меховые шапки и длинные бороды делали их очень похожими на турок и татар, разделяя их резкой чертой с европейцами.

От уничтожения этой черты зависело многое.

Антуан с радостью взялся за новое дело. Быть рядом с царем, давать тому советы и вместе нести груз радостей и печалей, постигающих великую державу, — все это для Антуана было не так важно, как быть рядом с любимой женщиной, которую он встретил на своем первом балу и сразу влюбился.

Встретились Татьяна и Антуан в Москве, в доме богатой боярыни Анастасии Быстровой, которая содействовала их союзу.

Семья Преонских — отец Кузьма Петрович и дочь Татьяна — была в Москве одной из самых уважаемых.

Кузьма Петрович в свое время состоял в должности главного тайного советника при царе Алексее Михайловиче. Он много сделал для державы, и его уважал и горячо любил царь. После смерти Алексея Михайловича положение Кузьмы Петровича осталось прежним. Он всегда был человеком серьезным и рассудительным. К нему часто обращались за советами, еще будучи недоростками, те люди, которые в дальнейшем сыграли большую роль в жизни России.

Однажды, возвращаясь с очередного учения по стрельбе, к которому Кузьма Петрович был охоч, он вместе с капитаном регулярного отряда Гордеевым и несколькими солдатами наткнулись на бесчинство, творимое двумя злодеями над бедной женщиной, которая тщетно пыталась от них избавиться.

Если бы не Кузьма Петрович с Гордеевым и полудюжиной солдат, натерпелась бы несчастная всяких подлостей от пьяных бродяг.

При виде солдат эти двое дали деру, бросив бедную женщину.

— Спасибо вам, добрые люди! Спасли от греха и смерти! — плакалась она, стоя на коленях перед Кузьмой Петровичем.

— Ну что ты, что ты заладила, — говорил Кузьма Петрович, пытаясь поднять ее с колен.

Наконец она встала и, утерев слезы, впервые улыбнулась. Улыбка осветила лицо незнакомки, и Кузьма Петрович вдруг почувствовал необычайную нежность к ней.

В тот момент Кузьма Петрович был уже немолод, но не женат. Многочисленные знакомые все пытались засватать ему одну из самых красивых и знатных московских невест. Но не лежала душа у Преонского ни к одной из них, да и дела важные никак не способствовали тихой семейной жизни.

И вот сейчас, именно в тот момент, когда взглянула незнакомка своими бездонными карими глазами на Кузьму Петровича, защемило у него сердце.

— Ну, сказывай, милая, кто ты и откуда взялась? — спросил Гордеев, когда Преонский от смущения не мог и слова вымолвить.

— Нездешняя я, осталась сиротой и приехала к дяде родному, так никак не доеду до него, — голос ее уже не дрожал.

«Молодцом держится девка и красива необычайно», — думал Кузьма Петрович, поглядывая на нее, и ему все больше хотелось стоять вот так рядом, слушать ее приятный сердцу голос и смотреть в огромные карие глаза.

— А звать-то тебя как? — не узнав своего голоса, спросил Преонский.

— Катерина. Катерина Агеева, — скромно опустив глаза, ответила красавица.

Катерина сказала адрес дяди, и Кузьма Петрович, к удивлению своих спутников, вызвался проводить ее.

— Дядя мой служит в стрельцах, — рассказывала дорогой девушка Кузьме Петровичу. — Родители мои померли, а я сюда приехала, — она испуганно оглядывалась по сторонам, кутаясь в меховую шаль.

— Значит, теперь здесь жить будешь? — спросил Преонский.

— Если Бог даст! — тяжко вздохнула Катерина.

Они, как показалось Кузьме Петровичу, слишком быстро дошли до нужного дома. Перед тем как войти в дом дяди, девушка достала из кармана колечко.

— Прими от меня, добрый человек. Хоть и имени твоего не знаю, но молиться за тебя буду святому Николаю-Угоднику! — Катерина быстро сунула Кузьме Петровичу кольцо и исчезла за калиткой.

— Стой! — закричал он, пытаясь достать колечко и путаясь в многочисленных карманах. — Стой, подожди! Ну и девка, как оборотень, была и нет! — рассуждал Преонский, стоя перед калиткой.

Он внимательно посмотрел на колечко. С виду ничего особенного. Недорогое, но сделано со вкусом. Оно казалось маловатым даже для мизинца, но Кузьма все же надел его на средний палец левой руки. Он так и не понял — то ли палец уменьшился, то ли кольцо увеличилось, а может, с головой что случилось, ежели не распознал сразу, что кольцо как раз впору оказалось.

«Да, дела!» — подумал уставший Кузьма и направился домой.

С тех пор он часто стал ходить возле дома Прокопа Агеева, чтобы полюбоваться на Катерину хотя бы издали. Сам порой не замечал, как оказывался у дверей агеевских, но зайти не смел. Сам себя корил: «Эх, старый пенек, года-то уж не те, а все туда же норовишь! К бабе под юбку».

Но возраст тут был ни при чем. Любовь нужна была Кузьме, ласка и забота женская. И вот однажды шел он, раздумывая о житье-бытье своем, а в тот момент закончилась вечерняя служба в церкви и народ спешно возвращался домой, прячась от надвигающейся грозы.

Громыхнул гром, и люд, стоявший под крышей сапожника Диванова, перекрестился, а дитя малое на руках молодки зашлось плачем на всю улицу. Решил и Кузьма непогоду переждать у Диванова. Торопиться-то особо некуда. Только стал он под навес, слышит тихий голос:

— Неужель и тебя, боярин, гроза испужала?

Кузьма от неожиданности резко обернулся.

Недалече от молодки стояла, кутаясь в знакомую шаль, Катерина.

— Доброго здравия, Катерина, — еле слышно прошептал Кузьма. Она, дабы соблюсти нравы послушные, лишь поклон отвесила и отвернулась.

«Эх, хитра девица!» — подумал Кузьма. Но решился в тот момент не упускать ее из виду. Дождь все лил, и приятно было стоять Кузьме вот так, когда за спиной зазноба твоя, и тоже смотрит на тебя участливо. Кузьма оглядел люд честной. Но так никого и не запомнил, одна Катерина перед глазами стоит.

Наконец начали все расходиться. Остались под крышей только они одни.

— Ну, сказывай, как поживаешь? — спросил Кузьма.

— Да как сказать. Я толком и не знаю, что творится, — она смотрела на Кузьму.

— Ты это о чем?

— О тебе, боярин.

Кузьму как обухом по голове огрели. В смущении не знал, куда деть глаза. Руками кафтан расшитый стал теребить. Катерина остановила его. Взялась своей маленькой ручкой за его и тихо произнесла:

— Видела я тебя у дома своего. Ходишь, словно недоросток, а чтоб зайти в дом к холопке простой и думу свою сказывать, нет помыслов? — обида была в ее глазах.

— Что ты, — Кузьма подошел ближе, — неужель не видишь седин моих? Думаешь, легко мне вот так старому зайти в дом к молодой девице? Да еще осмеют! Да и Прокоп, дядька твой, наверняка нашел тебе жениха подходящего. А мне куда! Только и могу, что смотреть на тебя издали и судьбу благодар…

Катерина перебила его:

— Душа моя не только благодарностью к тебе полна. Вот и разумей теперь сам. А про Прокопа и заботу его забудь! — она отвела взгляд.

— Неужто обижать тебя посмел? — Кузьма провел рукой по нежной щеке Катерины. — Ежели есть у тебя обида на него, скажи, я его враз угомоню!

— Нет, нет, что ты! Хорош дядька, да только не отец ведь он мне и не брат кровный.

Проводил Кузьма в тот вечер Катерину и через месяц сватов прислал. И в тот же 1671 год, в день Святых Апостолов Петра и Павла — 29 июня, когда Кузьме Петровичу исполнилось ни много ни мало 40 лет, в Успенском соборе он обвенчался с Катериной Агеевой.

Свадьба удалась на славу. Веселая, пышная, с ряжеными и скоморохами дворцовыми. Рядились даже придворные. В день свадьбы Кузьмы и Катерины и придворные, и челядь были одинаковы: все в масках и веселы. Поздравил молодую чету и сам царь Алексей Михайлович, и думный дворянин его Артамон Матвеев.

Глава 2

Больше десяти лет прожили Преонские без детей. И в день, когда умер царь Федор, у четы Преонских родилась дочь Татьяна. Шел 1682 год.

Вскоре наступили смутные, неспокойные времена в государстве Русском. В мае стрельцы подняли бунт, во главе которого, как потом оказалось, стояла сама царевна Софья — по ее приказу были казнены бояре Матвеев и Нарышкины, которые обвинялись в смерти Иоанна. Напрасно больной и слабый царевич сам выходил к ним и уверял, что никто не думал лишать его жизни: безумцы уже успели убить добродетельного боярина Матвеева, доктора фон Гадена и начальника Стрелецкого приказа князя Долгорукова. Хотя вид живого царевича Иоанна их и остановил на несколько минут, но потом, как будто пожалев о потерянном времени, злодеи бросились доканчивать свои убийства.

Главными жертвами после первых трех были братья царицы — Афанасий и Иван Нарышкины, князья Ромодановские и Черкасский, бояре Языков и Салтыков, всего 67 человек.

Смутным и тяжелым оказалось то время, но и оно не могло омрачить радость Кузьмы из-за рождения дочери. Однако счастье его продлилось не долго — вскоре после появления на свет Татьяны ее мать Катерина скончалась, так и не оправившись после трудных родов.

Потерю Катерины Кузьма Петрович переживал тяжело и даже к новорожденной дочери не сразу привык.

Года два исполнилось Татьяне, когда он впервые взял ее на руки. А когда она вошла в свою шестнадцатую весну, он рассказал ей вот что: «Этот перстень — подарок мне от твоей матери. Я тебе наказываю хранить его после моей смерти. Носи его, никому не продавай, не дари и не избавляйся от него. Это единственная память о матери твоей Катерине. Родовое оно. Наказывала она мне беречь его и тебе передать».

Кузьме Петровичу было около семидесяти, когда он покинул Россию и вместе с послами отправился в союзную Польшу. Поездка обещала быть скорой. Но, увы…

Отец Татьяны пропал. О нем ничего не было слышно почти год, в течение которого Татьяна нигде не появлялась. А затем случайно встретилась с Антуаном де Кюри в доме своей дальней родственницы.

Татьяна тогда впервые вышла в свет после исчезновения отца. И каково же было ее состояние, когда она увидела хорошо знакомый ей отцовский перстень на пальце молодого графа де Кюри. Ей сделалось дурно при виде перстня, так что подружки ее, не на шутку перепугавшись, побежали за Быстровой, которая была занята разговором с другими гостями.

Татьяне пришлось все объяснить Анастасии Быстровой. Та пообещала вскорости разузнать про француза и колечко.

Татьяна не могла дождаться дня, когда была назначена встреча с Быстровой.

* * *

Встревоженная, сидела Татьяна утром за вышиванием. Даже ее нянька Дуня заметила неспокойное состояние госпожи.

— Ну чаво ты, детонька, опечалилась? Али кто обидел тебя? — вопрошала она Татьяну.

Татьяна только покачала головой и принялась заново за шитье, которое обронила, вглядываясь в незнакомую карету, проезжавшую по улице.

— Ох, жалость-то, что батеньки рядом нету! Не случилось бы с тобой, милая, хандры-то! — тяжко вздыхая, проговорила Дуня.

Татьяна в сотый раз за сегодняшний день вздрогнула. Снился ей отец. Просил жалостливо о чем-то. Но не могла разобрать Татьяна, о чем ее молит отец. Только руки запомнились. Тянет, тянет их. Руки отцовы видела чистыми и здоровыми, токмо без пальца одного, без того, на котором колечко было.

Рассказала она сон своей няньке, та лишь плечами пожала и разгадать не смогла. Это показалось странным. Обычно на все сны, которые поверяла ей юная хозяйка, у Дуни всегда находился верный и дельный ответ.

Наконец Татьяна решила немного передохнуть. Она встала и прошла в залу, где Дуня приказала накрывать на стол к обеду.

Уже сели за стол, как к крыльцу с шумом подъехала карета.

Татьяна вскочила, обронив нож, и опрометью бросилась к окну.

С козел кареты соскочил мужчина и, приводя себя в порядок, посмотрел в окно. Увидав Татьяну, он махнул шляпой в знак приветствия. На лице мужчины играла ослепительная улыбка, но Татьяне почему-то стало неспокойно.

— Никак к нам гости пожаловали? — спросила Дуня, выглядывая из-за спины Татьяны.

Татьяна сразу же узнала Антуана. Именно он был обладателем кольца, которое принадлежало их семейству.

«Зачем он-то пожаловал? — думала Татьяна. — Неужели Быстрова ему сказала о кольце? А может, он что зазорное подумал про меня?»

Тысячи мыслей пронеслись в разгоряченном мозгу девушки, пока Дуня встречала Антуана.

Он вошел в дом, и Татьяна вспомнила свои обязанности гостеприимной хозяйки.

— Добрый вам день, Татьяна Кузьминична! — поприветствовал Татьяну Антуан. В тот момент уже никого в комнате не осталось, кроме них да Дуни.

— Здравствуйте, — ответила Татьяна. Она немного сердилась, что визитер, не предупредив, явился в дом молодой девушки.

— Вы простите меня любезно! — Антуан приложил руку к сердцу. — Я знаю о правилах, но не смог более медлить, как только узнал о вашем интересе к моей скромной персоне. К тому ж и Анастасия Павловна, поручительница ваша, захворала и не могла выехать со мной.

Дуня придвинулась ближе к Татьяне и внимательно слушала, мало понимая, о чем говорит этот незнакомый молодой человек.

Он стоял и ждал какого-нибудь словечка от Татьяны. Но та лишь завороженно следила за его руками, вернее, за одной, на которой было кольцо ее отца.

— О-откуда? — спросила Татьяна дрожащим голосом, показывая на кольцо.

Он посмотрел на колечко, потом на Татьяну и начал снимать его с пальца.

— Вот за этим мы и встретились здесь! — сказал Антуан, протягивая девушке кольцо. — Мне рассказала обо всем боярыня Анастасия Павловна Быстрова, и я сразу поспешил к вам. И если правда, что этот перстень принадлежал вашему родителю и имеет для вас значение, я буду счастлив отдать его вам! — он протянул ей колечко на ладони.

Татьяна с трепетом коснулась руки Антуана и взяла перстень. Он манил ее, словно просился в ручку Татьяны.

Антуан склонил голову и смотрел на зачарованную девушку, любуясь ее красотой и тем, как она приняла это колечко. Антуану показалось, что у девушки даже слезы выступили на глазах.

— Господи Боже! — перекрестилась Дуня. — Так это ж хозяево кольцо! Откудова оно у тебя, мил человек? — спросила Дуня и, схватив его за рукав, запричитала: — Не томи! Расскажи, али не видишь дочерню тоску?

Татьяна и впрямь готова была разрыдаться.

— С-с-скажите, к-как оно у вас… — срывающимся голосом промолвила Татьяна, — жив ли батенька, али, может, встретили вы его где? — Татьяна села на стул и смотрела на Антуана молящим взором.

— Я все вам поведаю. Все. Только вы сначала успокойтесь и выпейте водички. И еще… — Антуан посмотрел прямо в глаза Татьяне, — сразу скажу, что отца вашего я не знаю и не видел даже, а вот про колечко кое-что поведаю.

Татьяна с Дуней уселись около Антуана, и он, глядя в печальные глаза двух женщин, начал свое повествование:

«Все началось с того, что в порт нашего города в позапрошлом году пристал корабль с иноземцами. Они везли товар по всем странам, и так как были торговым судном, в порту любого города, кроме воюющего, им оказывалось снисхождение.

В городе они имеют право быть три дня, а потом обязаны уйти из порта.

Так вот, в один прекрасный день мой отец встретил одного чернокожего, который и принес это колечко, чтобы обменять на соль. Цены большой отец мой в кольце не углядел и брать его отказался.

Арап и так и сяк уговаривал отца, и я, не сдержавшись, вышел из комнаты. Попросив посмотреть на колечко, я тут же надел его и, расплатившись с арапом сверх меры, избавил отца своего от этого назойливого человека, уже начав раздражать и меня.

Впоследствии я узнал, что арап сей был с того корабля капитаном, а корабль звался „Святая Елена“, ежели переводить на русский язык».

Антуан, пожив в России, понял, как важно уметь говорить именно так, как говорят истинные русичи. И благодаря природной смекалке и острому уму, освоил все тонкости русского языка сразу, чем порадовал не только знакомых, подчиненных, но и самого царя.

Вот и Татьяна после его рассказа сразу прониклась душой к незнакомцу, хотя до конца и не верила его словам.

— Поклянись, сын Божий, что нет в речах твоих лжи и умысла злого, что не разбойным путем кольцо у тебя оказалось и нет на совести твоей смерти отца Татьяны, — потребовала Дуня, глядя на Антуана строгим взглядом.

— Няня, — закричала Татьяна, — разве можно так! Вы…

— Ничего, я все понимаю, Татьяна Кузьминична, — он посмотрел на Дуню и произнес:

— Разве ж можно лгать, когда смотрит на меня госпожа взглядом чистым, как ангел! Все бы отдал, чтоб знать, какая судьба постигла и кольцо сие и владыку его! Татьяна, поверьте, нет в словах моих и капли неверного. Как было, так и рассказал.

— Хорошо. Я вам верю и бесконечно благодарна за это кольцо. Просил отец беречь его пуще глаза. Это отцу подарок был от маменьки моей покойной. Наше оно, родовое, — объясняла она Антуану, который уже был до беспамятства влюблен в дочку Кузьмы Преонского.

— Моя радость с вашей сравнима, — ответил Антуан.

Татьяна посмотрела на него вопрошающе.

— Я счастлив, что доставил вам радость и хоть немного успокоения перед клятвой отцовой, которую вы ему дали, — продолжил Антуан.

Дуня, видя, что разговор принимает уже другой оборот, предложила:

— Не хотите ли чего откушать?

Гость из вежливости отказался, и Дуня пошла проводить его.

— Я надеюсь, что теперь ваша душа будет более покойна и печаль сойдет с вашего лица, — улучив минутку, когда не было рядом нянюшки, сказал на прощание Антуан.

Татьяна теперь поняла, что не только из-за кольца попал молодой граф в ее дом.

— Я знаю, — продолжил он, — что мы вначале должны быть представлены друг другу по правилам, и поэтому смею надеяться, что мы еще встретимся с вами, — он прикоснулся губами к ее руке и, посмотрев в последний раз в ее спокойные глаза, удалился, надевая на ходу шляпу.

Татьяна почувствовала себя какой-то покинутой или свободной — сразу и не понять. Но кольцо, красовавшееся у нее на среднем пальце, заставило ее улыбнуться и мысленно еще раз поблагодарить Бога за найденную вещь.

Она прикоснулась губами к камню, улыбнулась и сняла великоватое колечко. Позже, уже ложась спать, она спрятала его в свою детскую шкатулку, принадлежавшую еще ее матери.

Глава 3

Татьяна с грустью вспомнила волнующие моменты своей юности. Балы, встречи, свидания и ужины… Все это пронеслось так быстро и незаметно, словно листва, опавшая в один день.

Вспомнила Татьяна и свой первый бал, ставший для нее таким важным событием. Тогда, в один из первых дней сентября, возвещено было жителям Москвы барабанным боем и прибитыми к фонарным столбам объявлениями, что состоится большой бал, на котором будет присутствовать и сам царь Петр.

Татьяна Преонская тоже была в числе приглашенных. При дворе не забывали о том, какую роль в жизни государства сыграл Кузьма Преонский.

Татьяна не была обделена вниманием со стороны двора. Сочувствие, которое выражали все, кто так или иначе был связан с Преонскими, Татьяна воспринимала, как привязанность к ее персоне, а не как сожаление о ее потерянном родителе. Частенько ее приглашали на вечера, балы и ужины, устраиваемые известными людьми города и дворцовой знатью.

— До бала осталась одна седмица, а ты и не ведаешь как будто? — осторожно спросила Дуня Татьяну, которая уже собиралась спать, Татьяна рассматривала колечко каждый вечер перед сном.

Вот и сейчас застала ее Дуня за тем же занятием.

— А вот ты и не права! Я еще вчера заказала Артюховой белошвейке платье из материи, которую еще при батеньке привозил иноверец. Помнишь?

— Конечно, лапонька моя, — нянька была так счастлива, увидев, что впервые Татьяна вспомнила отца без грусти, а на бал сама с радостью готовится. Пока Татьяна объясняла все тонкости в приготовлении к балу, Дуня не могла нарадоваться на новое настроение хозяйки. Она ласково погладила Татьяну по волосам.

Татьяне было восемнадцать лет. И лишившись матери еще ребенком, она была воспитана по-старинному, то есть окружена мамушками, нянюшками, подружками и сенными девушками, шила золотом и знала грамоту: отец ее, несмотря на тайную нелюбовь ко всему заморскому, не мог противиться ее желанию учиться пляскам немецким.

— А француз молодой тоже небось будет на балу? — спросила няня. И завидев, как засмущалась Татьяна, продолжила: — Встретила я сегодня приказчика евонного, поклон передал тебе спаситель наш.

— Ну пошто ты его спасителем-то кличешь? Антуан имя ему, Антон по-нашему, — еще пуще зарделась Татьяна.

— А то как же по-иному? Он и есть как спаситель. Тебя, голубу, от печали избавил, а Антон али Антуан — это для тебя, — ответила Дуся.

Пожелав Татьяне доброго сна, она удалилась из покоев. Нянька намеренно рассказала молодой хозяйке о поклоне на ночь. Пусть подумает, обсудит промеж себя, что да как. Понравился няньке молодой француз, и именно его хотела бы видеть она хозяином дома Преонских. Разузнав о нем поболе, Дуня пришла к выводу, что всем молодой граф подходит Татьяне. Несмотря на то, что Антуан был иноземцем, по приезде в Россию крестился он в православную веру, и это убедило придирчивую няньку в том, что молодой француз — подходящая пара для ее хозяйки.

А после того, как, встретив служанку Анастасии Быстровой, узнала она, что вознамерена Анастасия Павловна посодействовать в союзе промеж Татьяной и Антуаном, и вовсе успокоилась. Только и дел было у Дуни, что молиться и ждать, когда исполнится мечта ее и увидит она хозяйку свою счастливой и веселой.

Кюри, благодаря отличной русской речи, уважению к обычаям и традициям российским, не воспринимался в Москве как чужестранец.

А Татьяна тем временем с нетерпением ждала знакомый уже шорох у окна. Каждую ночь с тех пор, как принес Антуан колечко Татьяне, оставлял он на подоконнике молодой девушки букет полевых цветов, на которых поутру блестела святым цветом роса, отчего разливался по комнате нежный аромат.

Никогда Антуан не понуждал Татьяну выглянуть в окошко. Знал о строгом воспитании и порядочности самой девушки. Да и окружение у нее было сильное. Никак нельзя было бросить тень на чистоту Татьяны. Он и не собирался — любил ее всей душой. И много хлопот доставил Антуан попечительнице Татьяниной — Быстровой Анастасии — своим нетерпением жениться на дочке уважаемого Кузьмы Преонского.

Анастасия Быстрова была первой, кто искренне поддержал Петра в его нововведении относительно изменения затворнической жизни женщин.

Царь Петр в предположении преобразовать отчизну, связав Россию с народами Западной Европы просвещением, торговлей, мыслил, что не вполне достигнет цели, если совершенно не изменит существовавших между двумя полами отношений. До царя Алексея женщины вели в России затворническую жизнь. При нем, и особенно в правление Софьи, они получили больше свободы, но свобода эта была еще весьма ограничена. Стоило девице сказать несколько слов чужому мужчине, который не был ее родственником, чтоб навсегда потерять доброе имя.

Петр I, увидев за границей, как уважение к прекрасному полу способствует очищению нравов, примером, увещеваниями, угрозой старался доставить женщинам больше свободы на родине.

Быстрова же, будучи сама матерью двоих дочерей, старалась как можно действенней исполнить царскую волю. Но в то же время она не испытывала особой радости от разыгравшихся чувств французского графа. Анастасия уже давно мыслила свою жизнь далеко от отчизны. И вся надежда была на дочерей. Но старшая, не оправдав надежд матери, вышла замуж за думного дьяка Артамона Васильева и жила с ним в мире и согласии уже несколько лет.

Осталась у Быстровой младшая дочь Ольга, на которую и рассчитывала Анастасия. С приездом Антуана она и связывала все свои надежды на скорейшую свадьбу дочери с французом. Но, прознав, что тот предан России больше, чем птица гнезду, временно отложила свою задумку и пока находилась в очередном поиске будущего зятя.

В тот момент и приехал к ней Антуан.

— Анастасия Павловна, внемли просьбе моей, Христом Богом молю! — Антуан стоял на коленях перед Быстровой, склонив голову. Он примчался к ней сразу после того, как впервые встретил Татьяну на балу, после чего разузнал о ее семье. Не было в его речах и просьбах ни злого умысла, ни тайны. Влюблен был безумно.

— Ну что ты, что ты! Встань с колен! Непотребно царскому советнику валяться в ногах простой женщины, — Анастасия взяла его под руку, когда он уже поднялся, и посадила рядом с собой. — В чем беда твоя, аль с радостью пришел ко мне? — спросила она.

— Знаю я, матушка, о благородном намерении вашем относительно одной молодой красавицы, вот и пришел к вам за советом и руки ее просить у вас, — граф опять бухнулся перед Быстровой на колени.

— Да не спеши ты и встань наконец! — Анастасия заволновалась. Она понимала, о чем и о ком просит ее Антуан.

— За Преонскую прошу, за Татьяну! — в волнении произнес Антуан, сидя уже на стуле.

Анастасия встала и прошлась по комнате, не зная, что ответить бойкому французу. Он человек рода знатного, к царю приближен. Радея о выгодах своего государя, она не пренебрегала и собственными. Почитая брак с богатой наследницей верным путем к достижению независимости и прочного положения в свете, давно метила соединить француза с собственной дочерью, но, видя, как обернулось дело, подумала: «С одной стороны, быть свахой меж царевым любимцем и девицей Преонской — дело и выгодное, и благородное. А с другой, жалко перекрыть себе скорую дорогу во Францию». Ведь были же у нее надежды на Антуана, а теперь, глядя в его влюбленные, по-настоящему влюбленные глаза, она понимала, что вряд ли добьется желаемого.

После некоторых размышлений и воспоминаний о своей неудачной юности она решила не спешить, но пообещала быть сторонницей в согласном решении и содействовать их скорейшей свадьбе. Антуан торопился, так как знал, что, возможно, в ближайшем будущем ему придется покинуть страну по делам государственной важности.

— Ты, Антуан, знаешь, что Преонская без отца и матери пребывает, но под покровительством находится, и ты знаешь под чьим! — властный голос Анастасии враз привел француза в чувство. — Так вот. Совет мне надобно держать с людьми, повыше нас с тобой. Одна я решать это не могу. На особом счету девица эта, на особом. Я поговорю, а ты молись!

Анастасия вдруг почувствовала себя такой старой и уставшей от всего: дворцовых интриг, обмана, людского малодушия. В душе она даже порадовалась, что есть еще на свете люди с такими чистыми и светлыми чувствами. И решила помочь молодому человеку, а если не встретит он со стороны Татьяны холодности и отчуждения, похлопочет о скорейшей свадьбе. И лестно было Быстровой такое отношение к ней, особенно со стороны Антуана де Кюри. Французский граф единодушно был принят во дворце и за честь было зазвать его себе в гости.

— Смилуйтесь и будьте снисходительны! Бог не забудет щедроты души вашей, а я тем паче верен буду вам! — Антуан встал, собравшись откланяться.

— Милость есть удел царей! — ответила Антуану Анастасия и попросила слугу проводить его.

И стал с тех пор Антуан грезить одной-единственной женщиной на всем свете — Преонской Татьяной. Несколько ночей подряд стоял под окном своей возлюбленной, а когда принесли письмо от Быстровой, он сломя голову понесся к ней на совет. Прознав про интерес Татьяны к нему, он, не дожидаясь выздоровления Быстровой, вымолил у нее единоличную встречу с возлюбленной, которую Анастасия и разрешила.

После разговора с Татьяной и вручения ей подарка — кольца родового — Антуан стал смелее в поступках. С тех пор каждое утро находила Татьяна на окне своем цветы и рдела, представляя лицо человека, собиравшего их в ночи.

Оба они — и Татьяна, и Антуан — с особой тщательностью готовились к балу и с особым настроением ждали этого дня, предчувствуя что-то необыкновенное.

Глава 4

Спустя несколько лет после свадьбы ничто в Антуане не напоминало того, каким он был при первых их встречах. Об этом подумала Татьяна, когда смотрела на пьяного мужа, спорившего о чем-то с извозчиком.

Вспомнилась их свадьба, веселая и пышная, вспомнилось, как долго Татьяна не могла отблагодарить Быстрову за участие в ее жизни. И когда младшая дочь Быстровой, Ольга, выйдя замуж за иностранного посла, не могла с семьей выехать за пределы родины, Татьяна и Антуан сделали все возможное для их благополучного отъезда. С Ольгой уехала и мать, Анастасия Быстрова — попечитель и лучший друг молодой семьи Преонских-Кюри.

Поженились они в 1699 году и поселились в большом московском доме — настоящих хоромах. А в 1701 году родился Никита. Сын Татьяны получил от родителей двойную фамилию Преонский-Кюри. При венчании Антуан, после крещения уже привыкший откликаться на имя Антон, присоединил к своему имени фамилию жены. После свадьбы молодые супруги не могли надолго остаться одни. Дела, не терпевшие отлагательства, разлучили молодых на несколько дней.

Погружаясь в своих воспоминаниях в те уже далекие дни, Татьяна отчетливо представляла и свои переживания, и свои поступки…

* * *

Вчера приезжал поверенный от Антуана и передал весточку молодой жене, что возвращается молодой граф и шлет поклон.

— Дуня, посмотри, все ли ладно в палатах и опочивальне? Истопили ли баньку? Да, и проверь, не напился ли приказчик? Дюже не любит Антуан пьяниц и разгильдяев! — говорила Татьяна.

— И откуда же ты его так распознать-то успела? — подозрительно спросила Дуня.

Татьяна не ответила на вопрос няньки, а лишь гордо прошла мимо и уселась у окна с вышиванием.

От приятных мыслей у нее радостно забилось сердечко. Сегодня она отдаст Антуану их родовое кольцо, благодаря которому они и встретились. Хотя, конечно, его должен носить потомок рода Преонских, но Татьяна слишком любила Антуана и поэтому решила подарить ему перстень в знак любви и признательности.

За окном уже смеркалось. Становилось тихо и спокойно. Но в доме Преонских-Кюри все готовились к приезду молодого хозяина.

Долго ждала Татьяна мужа и уже после молитвы, собираясь идти в опочивальню, услышала на улице шум. Татьяна приоткрыла нижнюю часть окна и увидела, как по улице проехала телега тройкою, следом еще и еще, потом солдаты, конные и пешие.

Татьяна подняла весь дом на ноги, объявив, что хозяин, вероятно, возвращается.

— Ох, батюшки, батюшки мои! Поостывала снедь-то вся! — причитала Варвара-стряпуха.

— Разогрей! — приказала Татьяна и вышла со свечой в сени, проверить, на месте ли челядь. — Фома! Филипп! Гаврила!

— Да, боярыня, мы все здеся. Токмо сумнения меня гложуть, что нетути хозяина нашего с приезжими, — Филипп говорил тихо, не глядя хозяйке в встревоженные глаза. Она с волнением следила за многочисленным народом, проезжавшим и проходившим по улице.

— Ежели нет, спать идите и до утрени отдыхайте. Авось не приедет он за полночь, — печально ответила она.

— Мы, хозяйка, тут уж давненько стоим, всех опросили приезжих-то, — прищурив подслеповатый левый глаз, сказал ей конюх Гаврила.

Татьяна впервые поняла, как переживают эти люди не только за нее, но и за Антуана. Ведь и у них становится на сердце легче, когда хозяева живы-здоровы. Эти люди — Дуня, Варвара, Фома, Филипп, Гаврила, знающие Татьяну сызмальства, были ей семьей, заменившей и отца, и мать, а дети их — братьев и сестер.

Так и не дождавшись Антуана в ту ночь, Татьяна со смешанным чувством страха и волнения легла спать.

Антуан же, уже состоявший на службе в Посольском приказе, вместе с начальником своим Сапуриным Павлом Сергеевичем обязан был доставить важные торговые договоры.

Их должен был передать лично в руки посыльному Всеславу Потерину сам Сапурин в местечке, что находилось в трехстах верстах от Москвы. И Антуан был выбран сопроводителем для важного деятеля неспроста. Антуан разбирался в иносказании и инописании. Также он был рекомендован Петром как лучший стрелок и не по летам мудрый воин.

Задержка их объяснялась непогодой, заставшей их на обратном пути.

Антуан, пряча лицо и руки от холодного дождя, дожидался Павла Сергеевича в карете.

— Что, замерз, небось? Не привычны вы к непогодушке нашей, оттого и чахнете, — говорил Павел Сергеевич дрожащему Антуану.

— Я уже привык, ваше сиятельство, — выпрямившись, ответил Антуан.

— Молодцом! Молодцом! Хвалю, и сам ты хорош, и жену выбрал себе подходящую! — Сапурин дружески похлопал Антуана по плечу.

У Антуана дрогнуло сердце. Он, забыв о непогоде и делах, вспоминал он Татьяну, единственное его счастливое препятствие, не позволившее уехать на родину. Вспоминал ее глаза цвета, как воды Белого озера у Ферапонтова монастыря, куда они ездили вместе с придворными, волосы цвета весеннего меда. Стройный стан жены манил его, и привиделось Антуану во сне, что рвет ветер одежды на ней и не может Татьяна противиться непогоде, только слышит во сне Антуан: «Беги, беги, беги!»

Проснулся он, когда на востоке уже занималась заря, словно спелая рябина алым цветом оседала и растворялась в бесконечно голубой дали неба.

В доме, приютившем их поздней ночью, слышались осторожные шаги челяди. Антуан чувствовал себя выспавшимся и бодрым. Все радовало его утром, вот только Татьяны не было рядом.

И опять, как вчера, сладко защемило сердце. Но нельзя ему распускать себя, надо быть постоянно на страже. Уж очень льстили Антуану похвалы сапуринские. Хотя не сыпал тот ими часто, Антуан старался всегда в милости находиться и не подпускал к нему более никого.

Павел Сергеевич приболел еще с вечера, поэтому Антуан решил после завтрака первым делом зайти к нему.

За столом Антуану прислуживала молодая, пышнотелая и шустрая вдова, повариха Глафира. Проходя мимо Антуана, нет-нет, да и заденет его рукой, а то наклонится так, что у молодого француза искры из глаз. Горяч, молод, силен и жена далече, а тут сама ведь пристает. Но выдержал Антуан пытки, откушав, поблагодарил хозяина и вышел на улицу.

Как раз в тот момент к дому подъехала запряженная тройка, и из кареты вышел довольно молодой человек. Спокойным шагом он направился к крыльцу.

Увидев из окна незнакомого возницу, вышел на крыльцо и хозяин дома Андрей Семенович Гладилин — именитый боярин, владелец обширных вотчин.

— Дай вам Бог здоровья и милости! — начал незнакомец, держась рукою за левый бок, но стараясь при этом показать воинскую выправку.

— И тебе того же, мил человек, — поприветствовал его Андрей.

Антуан молча наблюдал за всем происходящим, стоя в сторонке.

— Здесь ли остановился великий князь Сапурин Павел Сергеевич? — спросил приезжий.

— Экий ты прыткий! Ни имени, ни звания не представил, Сапурина ему подавай! — возмутился Андрей и обратился к Антуану: — Это к вам, наверное.

Антуан, прослышав имя Сапурина, подошел к незнакомцу ближе.

— Воронков Валерий, офицер Пушечного двора, со срочным визитом к Сапурину от посыльного вашего Всеслава Потерина.

Антуан смерил его долгим взглядом и подал руку.

— Антуан де Кюри, состою при дворе его величества и являюсь поверенным Павла Сергеевича Сапурина.

Валерий Воронков, прослышав о столь важном чине Антуана, доложил, тяжело дыша:

— У меня срочная депеша князю Сапурину!

Что-то странное было в облике и манерах Воронкова.

— Запереть его в чулан до прояснения! А депешу ко мне подать, и прознайте, не лазутчик ли это? — приказал Антуан людям Андрея Гладилина, которые с любопытством смотрели на Валерия. Они поспешили исполнить приказ.

Валерий даже опешил от такого поворота событий.

— Вы не можете творить такое бесчинство! Мой разговор не терпит промедления! — кричал он.

Но Воронкова уже никто не слушал. Антуан, закутавшись теплее в овчинный полушубок, вошел в дом.

На улице слышался шум от бича, которым наказывали бедного Боронкова. Валерий не издал ни звука.

Следом за Антуаном в палаты вошел Гладилин и, недовольно глядя на Антуана, произнес:

— Я согласен, много сейчас развелось перебежчиков и изменников, но не думаешь ли ты для начала проверить, а уж после расправу чинить?

Открыв окно, он приказал своим людям прекратить наказание Боронкова.

Но Антуан мнил себя чуть не спасителем Сапурина и после слов Андрея лишь зло усмехнулся.

Ближе к вечеру Андрей вернулся из лесу и, спросив о Валерии, сказал Антуану:

— Молод ты еще и горяч больно. А он твой погодок… и солдат к тому же!

Не мог по чину Андрей с Антуаном спор затевать. Себе же хуже выйдет, да и привык он дисциплину военную блюсти.

— Я знаю, что делаю! И нет у меня надобности в учении твоем! — оборвал его Антуан и хотел было встать, но тут в дверях появился Сапурин. Накинутый поверх плеча кафтан, казалось, пригибает Сапурина тяжестью своей к самой земле. Откашлявшись, он спросил споривших:

— Что происходит? Отчего морды у вас, как у передравшихся собак? — Вид его выдавал болезненное состояние и вызванное этим раздражение.

— Поверенный ваш, с него и спрос! — бросил Андрей и вышел на улицу. Вот когда почувствовал себя Антуан несчастным и неправым.

— Ну?! — грозен был вид князя, как будто сидел пред ним самый отъявленный преступник.

Антуан, заикаясь, поведал Сапурину все случившееся.

— Да как ты посмел?! — кричал на него Павел Сергеевич. — Имел ли ты… Да кем ты себя возомнил?! — в гневе он сверкал глазами. Голос его, казалось, сотрясал стены крепкого жилища. Бесноват не по летам оказался князь. С порога так и накинулся на вотчинника.

— Ты-то, — обратился он к Андрею, — ты куда смотришь??? Али не видишь, что по дурости этот, — он показал на Антуана, — этот юнец и полк солдат может отправить на смерть, лишь бы славы себе сыскать.

Андрей лишь с презрением смотрел на Антуана. В этот момент привели избитого Валерия. Двое стрельцов держали его за руки.

Голова его свисала на грудь. Кровь струилась со лба и, стекая по подбородку, капала на пол.

— Ох, господи! Что вы с ним сделали, окаянные? — Сапурин подошел и поддержал Валерия, посадив его в удобное хозяйское кресло, но, видя, что тот сидеть не может, перенес его на полати. Сапурин напоминал сейчас заботливую мать, нежно ухаживающую за чадом своим, а не бравого и смелого вояку, отрубающего головы врагам Отечества.

— От кого депешу везешь? — спросил Сапурин.

— По…потер…ина… — с трудом и хрипом выдавил Боронков.

— Что тебе поведал Потерин?

Валерий лишь открыл глаза и раненой рукой показал на левую грудь. Сапурин самолично стал снимать с него камзол, разыскивая бумаги.

— Не… смог Потерин… сам! Убили его. Мне… велел… бумаги, говорит, важные. Отвези. Ехал… три ночи… дни в лесу пережидал…

— Молчи! Молчи, сынок, поправишься, расскажешь обо всем! — увещевал его Сапурин.

— Я его сопровождал с несколькими солдатами… — чуть придя в себя, продолжал Валерий. Сапурин отложил документы и внимательно его слушал. — Напали… много… Отдал он мне бумаги и просил вам отдать… лично.

Сапурина отвлек жест лекаря. Тот, обнажив грудь Валерия, показал Павлу Сергеевичу глубокую рану.

— Знаю… ранен. Не смогу… — Валерий внезапно затих.

— Делай! Делай хоть что-нибудь!!! — кричал Сапурин.

— Поздно, Павел Сергеевич, если б сразу, а так… Тем более что после битья. Сразу надо было, а теперь все, — лекарь собрал свои инструменты и вышел из горницы.

Антуан, ждавший все это время в светелке, по лицу лекаря сразу понял, что дело плохо.

Глава 5

После этого случая Антуан пытался уйти из-под покровительства Сапурина, но Павел Сергеевич, поговорив и убедив Антуана не предаваться отчаянью, оставил его в Посольском приказе, а не подле себя. Антуану эта новость не принесла ни удовлетворения, ни спокойствия, но все же он был рад, что дело закончилось таким вот образом, а не иначе. За службу справную и преданность России не стал Сапурин настаивать на суде и разбирательстве проступка его.

И Андрею Гладилину велел пригрозить челяди не болтать о произошедшем и самому забыть о случае. О Татьяне была забота у Сапурина. Не хотелось, чтобы дочка его лучшего друга Кузьмы Преонского страдала по вине мужа своего ветреного. Жалко ему стало Антуана, да и царь будет не в восторге от того, что совершил его подопечный.

Не знал правды всей Антуан о Воронкове. Не знал, что осталась у того дочь малолетняя, шести месяцев от роду. Без матери осталась Елена с рождения, а теперь и без отца.

Единственной воспитательницей и поддержкой стала для Елены бабушка Прасковья Акакиевна. Узнав о гибели сына Валерия, долго оплакивала старушка долю свою, а помощи ждать было не от кого. Воронков вовремя не известил никого о дочери и незаконной супруге своей — иноземке Алсу, привезенной им из Турции.

* * *

Но вернемся к Татьяне, ожидавшей мужа своего, отправившегося в поездку по государственным делам.

Лишь к вечеру следующего дня заскрипели половицы крыльца и послышались радостные возгласы домашней челяди. Татьяна в тот момент была в светелке и вышивала золотом рушник.

Антуан, увидев, что домашние испытывают неподдельную радость от того, что он вернулся живым и здоровым, мигом забыл о неприятностях последних дней.

Пока раздевался и здоровался со слугами, подошла и Татьяна. Как загорелись глаза у Антуана! Татьяна, скромно потупив взор, тихо прошептала:

— С добрым возвращением тебя!

— Здравствуй, милая! — он, сбросив тяжелый камзол, хотел приблизиться к Татьяне, но, вовремя сообразив, что представляет видом своим недостойную картину для своей возлюбленной, остановился.

Они долго стояли друг против друг и молчали. Наконец Татьяна, истомившаяся по мужу, протянула к нему руки и сказала с улыбкой:

— Ну же, подойди, неужели жены не признаешь?

Руки его дрожали, и не было больше сил сдерживать нетерпение обнять, наконец, любимую.

Даже усталость от последнего похода и неприятностей, связанных с ним, ушла куда-то далеко-далеко. Антуан кинулся в объятия любимой.

— Татьяна! Господи Боже! Как я скучал!

Глаза ее горели, и она тоже, забыв о соблюдении приличий при челяди, тихо прошептала:

— Да, милый, да! Я тоже скучала и молилась за тебя!

Нежно отстранив ее от себя, он посмотрел на нее и вновь обнял, как бы убедившись, что это она — его любовь, его печаль.

— Антон, — назвала она мужа по-русски, — Варвара ждет приказа моего, столы накрыты, и баньку справил тебе Гаврила.

Но он как зачарованный стоял и смотрел на жену. Такое счастье наполнило душу его, что обо всем на свете позабыл Антуан. Наконец, когда Татьяна стала хмурить брови, пытаясь угадать, о чем думы его, он, как паутину, разорвал ее смущение и ответил:

— Да, я сейчас, дай только постоять вот так еще, и уверить себя наконец, что не сон это!

Татьяна с любовью посмотрела на мужа и обняла его еще крепче, вдыхая запах его тела.

Она любила своего мужа всем сердцем. Просто любила, как могла: искренне, самозабвенно.

Хотела Татьяна кольцо подарить Антуану, но он его не взял.

— Оно же родовое и принадлежать должно дитю нашему, а не мне. Я хочу исполнить наказ отца твоего, так что носить его будет наш сын. А пока спрячь его и береги, — говорил ей Антуан, наконец по-настоящему ставший ее мужем этой ночью.

Они, счастливые и утомленные, уснули уже под утро. Целый месяц не было никаких вестей от Сапурина. Этот месяц Антуан принимал как пожалованный ему отпуск. Но, когда прошла седмица нового месяца, он всерьез забеспокоился.

Все передумал Антуан: и отставку, и недовольство им. Только молодая красавица жена была у него отдушиной, она единственная, кто радовал сердце Антуана.

Как-то утром, когда молодая чета сидела за столом, к их дому подъехала карета с поверенным от князя Сапурина. У Антуана перехватило дыхание, когда он увидел в окно Михайло Данича — советника Сапурина.

«Никак дурные вести привез?» — подумал Антуан и выскочил на крыльцо навстречу Михаилу.

— Велено до штаба доставить вас, — задыхаясь от быстрой езды, уведомил Антуана поверенный, взбежав на крыльцо, — вот и бумага имеется, — он протянул Антуану конверт.

Антуан взял его в руки, ожидая самого худшего.

«Была не была! Прочту — как знать, может и смилостивился князь и доклад не доведет до царя».

Он дрожащими руками вскрыл печать. Бумага гласила, что прибыть должен Антуан к Сапурину после полудня.

— А ты, Михайло, часом не ведаешь, каков Сапурин был намедни? Может, случилось что, чего я и не ведаю часом? — спросил осторожно Антуан у Михайлы Данича, разливая по чаркам анисовую водку.

— Дак я что? Я человек чину небольшого, и спросу с меня немного, — нарочно уменьшая свои заслуги, ответил Михайло. Уж больно охоч он был до похвал. Многие знали об этом и пользовались этой, наверное, единственной слабостью Данича.

В тот день и узнал Антуан, что не быть ему любимцем царя Петра. Злые или добрые языки донесли до царя весть о бесчинстве, сотворимом Антуаном. Ежели б был он роду русского, наверное, все было бы по-другому. Сильно был рассержен Петр за выходку его в лесном домике. Официально об этом никто не говорил, но все понимали. Это, конечно, огорчило молодого француза, но уж слишком был привязан Антуан к России, чтобы обиду сильную затаить.

* * *

«Как такое могло случиться? Ну почему?» — каждый раз спрашивала Татьяна себя, когда видела пьяного мужа.

Запил он, как только прознал, что поручения его выполняет совсем молодой дворянин. Смел был новый порученец царя, смел и надежен. Это-то и угнетало Антуана. Даже после разговора с Меншиковым, когда тот хвалил Антуана и заслуги его — и военные, и торговые, ничто не изменилось в положении де Кюри.

И не остудило ревности к преемнику. Встретив того ночью, он вызвал его на дуэль. Благо в тот момент попался им граф Брюс (когда-то он отличился перед царем и был пожалован именьем и щедрым денежным вознаграждением). Благодаря вмешательству Брюса история для молодого нового советника окончилась более чем удачно, в отличие от Антуана де Кюри. Его персона раз и навсегда потеряла вес при дворе.

Татьяна с горечью припоминала те времена, когда стыдно было даже на улице показываться. Уйти от мужа не давали приличия и… любовь. Несмотря ни на что, Татьяна любила мужа и была любима им.

И, как много лет назад, она прошла в опочивальню и открыла шкатулку. Татьяна достала кольцо и долго смотрела на него, а находившийся здесь Никита начал расспрашивать мать о перстне.

Татьяна, решив, что мал еще Никита, выпроводила его из опочивальни.

«Что за сны мне стали сниться каждую ночь? — думала Татьяна. — Если и дальше такое будет продолжаться, обязательно навещу Авдотью-Пичугу».

* * *

Фома сидел и смотрел выжидаючи на мать, Авдотью-Пичугу.

«Вот дал Бог матери дар на беду мне!» — не хотелось Фоме рассказывать матери о кольце проклятом, из-за которого теперь засовестился он на старости лет.

— Ну, что молчишь? Ирод! — голос матери вмиг отрезвил Фому.

Фома понял, что ответ ему надобно держать не только перед матерью, но и перед Богом. Ведь и его стезя недолго продлится на земле грешной. А покаяться никогда не поздно, тем паче что мать родная будет свидетельницей деяний его.

Тяжело вздохнув, он начал свой рассказ:

— Далеко это было и давно, когда был я на корабле лекарем у служивых бояр. Не богат был улов у нас, когда возвращались мы со стороны далекой, иноземной. Смеркалось, когда завидели мы недалече судно вражье, поспешно сняли паруса и решили тихо-молча мимо проплыть, чтобы не тревожить и подозрений не вызвать. Корабль-то чужой был, богатый с виду, а вблизи грозным казался.

Дак заметили нас чужестранцы и не вняли просьбе главного нашего, Митьки-Скоропала, дабы откупиться и отпустить нас с миром. Захватили всех без бою и супротивления и повязали, как агнцев смиренных. Не много нас было на корабле, в отличие от вражьего. Не было проку головушки наши супротив войска корабельного класть. Повязали всех. Более прытких за море синее скинули, а подчинившихся приставили к веслам — судно вести. Там-то и встретился мне Кузьма Преонский.

Фома приуныл, вспоминая молчаливого и сильного мужика.

Глава 6

Фома подкинул поленьев в огонь и, не отрывая взгляда от яркого пламени, продолжил:

— Был он среди нас молчуном. Ни слова не слышал я, покуда вместе весла держали и хлеб скупой ели. Думал я, что, может, немой он. Дак нет, раз так осадил капитана вражьего за угрозу какую-то, что тот долго стоял, как соляной столб, и все очухаться не мог. Сила в нем была необыкновенная. Ничто его не могло сломить. Думалось мне, что только берега ждал Кузьма подходящего и ушел бы с корабля, и никто не заметил бы. Откуда пришел сей человек и кем был — никто и не знал. Бывало, мужики опосля работы до лавок дойдут и смертными падают от усталости, а Кузьма все свободное время на море смотрел. Мог всю ночь простоять и работать опосля, будто вол. Я однажды вышел ради любопытства посмотреть: вода ли ему — помощница али он сам морской житель, изгнанный из пучин, и вернуться не может обратно за грехи какие?

Промеж мужиков какие только сказки не ходили о нем. Подхожу, значит, ближе и вижу. Стоит, словно исполин, и, за поручни корабельные вцепившись, смотрит на гладь морскую, будто молит об чем. Тут подходит к нему Джон — галерщик, собака черная. Подходит и молвит Кузьме: — Не надумал еще отдать мне обещанное?

— Как дождусь берега, так и расквитаемся, — грозно ответил Кузьма.

Заскрипел черноглазая собака зубами, но смолчал. Потом, значит, просит Кузьму:

— Дай взглянуть еще раз, — и протягивает руку за чем-то. Кузьма посмотрел на него, аки мышь на крупу, и, сняв кольцо, положил его себе на ладонь, но близко приближаться собаке черной не позволил. Джон, увидев кольцо, на колени пал, молитвы начал читать на тарабарщине какой-то. Кузьма сжал ладонь и пошел прочь. Подошедши прямо ко мне, Кузьма обернулся и молвил:

— Смотри, Джон, ты обещал вызволить меня отсюда. Не забывай об этом. Боги тебя покарают за обман. А колечко я тебе на берегу отдам.

У меня аж дух захватило!

Джон только хотел что-то ответить Кузьме, как тот удалился. Только прослышал я об том, что Кузьма побег готовит, в меня будто бес вселился. Я стал раздумывать, кабы мне кольцом завладеть и побег устроить заместо Кузьмы.

Признаюсь, мать, удумал дело я нечистое. Знал я, что середь наших не был принят Кузьма и лихо его недолюбливал родич Джона — Бен. Хотел этот самый Бен первым кольцо то у Кузьмы испросить, да не успел. Хотя посулил Бен больше, чем Джон, но Кузьма — мужик еще того норову: кому пообещал, тому и отдаст.

И решил я Бена подговорить на кражу и побег с корабля треклятого. Он согласье дал. Говорит: «Принесешь перстень, уйдешь с миром!»

Оно, кольцо это, вроде как в роду ихнем — талисман какой. Но видно было, что не охоч Кузьма отдавать перстень свой.

Да делать нечего. Кольцо я выкрал, и помог мне Бен с побегом. Что с Кузьмой дальше сталось, не знаю. Джон, собака злая, может, и убил Кузьму. Не знаю.

Фома вздохнул так легко и свободно, будто, рассказав о своем прошлом, гору с плеч сбросил. Часто он вспоминал Кузьму и сожалел о содеянном. Но прошлого не воротишь, и Фома стал понемногу забывать эту историю. А сейчас, когда исповедовался матери родной, все события того времени яркой картиной встали перед взором.

— Бог тебе судья, Фома, и нести тебе грех и крест свой до смерти, — Авдотья нашла разгадку сну своему и с той минуты стала ждать… женщину. Именно она была той слепой птицей в ее сне, которая застряла в тенетах живых и никак выпутаться не может.

* * *

Тем временем (Никите Преонскому-Кюри тогда исполнилось 6 лет) царь Петр, создатель всего прекрасного в царстве своем, хотел довершить свое творение царицей, достойной его не по рождению и предкам, которые всегда были ничтожны в глазах его, но по собственным превосходным качествам, отличавшим избранную им супругу.

В ноябре 1707 года исполнилась воля Петра: он обвенчался с подругой своей, которая до свадьбы приняла греческую веру и была названа Екатериной Алексеевной.

В тот же год скончался отец Никиты — француз, до самой смерти своей остававшийся преданным России. Уже после кончины своего верного подданного царь Петр снял опалу и обещал Никите и Татьяне особую заботу и в будущем службу для ее сына почетную.

В 1713 году, вместе со всем двором, Татьяна с сыном переехала в новую столицу, Петербург, где поселилась в доме еще более просторном и роскошном, нежели их хоромы в Москве.

Еще через пять лет Никита, уже молодой семнадцатилетний юноша, состоявший в драгунах, присутствовал на отпевании несчастного царевича Алексея Петровича в Петропавловском соборе.

* * *

На берегах Невы красовалась новая столица России, возведенная по желанию Петра из болот финских, и уже в то время, через семнадцать лет после образования, обширностью и красотой изумлявшая иноземцев. Весь берег реки от Смольного двора, где ныне Смольный монастырь, до Новой Голландии был застроен.

В длинном ряду зданий отличались бывший дворец царевича Алексея Петровича, Литейный двор, деревянный Зимний дворец, огромный дом адмирала Апраксина, Морская академия, Адмиралтейство — здание с деревянным шпилем и двуглавым орлом на вершине, окруженное рвом.

Вообще, странная пестрота и разнообразие застройки новой столицы изумляло: дома каменные подле деревянных или мазанок, построенных из фашинника и глины; крыши железные или из муравленой черепицы подле тесовых; здания высокие с мезонинами, бельведерами, четырехугольными и круглыми, всеми затеями причудливой архитектуры — обочь низких лачужек.

Великолепная Малая Миллионная и обе Морские заселены были адмиралтейскими служителями, завалены лесом, канатами, смоляными бочками. Левую сторону Невского проспекта, и в то время уж засаженного деревьями от мостов Зеленого до Аничкова, занимали иноземные ремесленники: на правой виднелись Гостиный двор и деревянный собор Казанской Божией Матери, около собора красовались каменные палаты Татьяны и Никиты Преонских.

Именно в этой Петербургской стороне, считавшейся центром города, привлекали взор прохожего дома графов Головкина, Брюса, Шафирова, князей Долгоруких, Кикина и Бутурлина.

Но все строения Петербурга превосходил великолепием и обширностью дворец светлейшего князя, генерал-фельдмаршала Александра Даниловича Меншикова на Васильевском острове.

Нововведения, предписываемые царем, очень нравились Татьяне, в отличие от ее ключника Филиппа, который постоянно выражал неудовольствие одеждой молодого Никиты. А Татьяна ему на то отвечала:

— Сказала бы тебе, да, видишь ли, не молод ты и многого не разумеешь! Чекмень твой и борода, Филипп, словно кляпыш, к которому ты пристегнут, как лихой кречет, крепко-накрепко.

— Понимаю речи твои, Татьяна Кузьминична, готов на все, чтобы была мне оттого польза, но бороды не остригу и кафтана не сыму! Ей-богу, не будет сего!

Татьяна только смеялась в ответ и отмахивалась от ключника. Часто свидетелями таких разговоров становились Никита и племянница Татьяны Ольга.

Пять лет назад, сразу после смерти Антуана, она приехала к Татьяне. Ольга Преонская была дочерью двоюродного брата Татьяны — Андрея Преонского, оставшаяся сиротой после смерти родителей. Татьяна с любовью и радостью приняла племянницу, помня и о своем сиротстве.

* * *

Именно в тот трагичный для царя день, когда покинул сей бренный мир его сын Петр, единственная надежа его и отрада после опального сына Алексея, по совету Авдотьи-Пичуги отдала Татьяна Преонская сыну Никите родовое кольцо, принадлежащее их семье.

— Никита, сынок, и ты, Ольга, подойдите ближе, — попросила Татьяна сына и племянницу.

Они, молодые и цветущие, медленно подошли к ней.

— Никита, сынок, сегодня тебе исполняется восемнадцать лет, и я бы хотела отдать тебе то, что по праву принадлежит мужчине нашего рода, — Татьяна открывала шкатулку, а Никита и Ольга, переглянувшись друг с другом, лишь пожали плечами.

— Этот перстень принадлежал еще твоей бабушке, потом он перешел к деду, а теперь тебе надлежит носить его с гордостью и памятью о предках твоих. А ты, Ольга, слушай и внемли. Как только подрастут ваши чада, передадите сей перстень им в дар, дабы продолжить сию традицию, — закончила Татьяна и протянула кольцо Никите.

Никита посмотрел на знакомое с детства кольцо, которое будет его спутником всю жизнь. Только сейчас ощутил он всю значимость этой безделушки. Внимательно вглядывался он, как завороженный в темный камень, заключенный в перстне.

Вдруг камень стал загораться светом красным, и виделось Никите море, и галиот, качающийся на волнах, и мужчина, налегающий на весла.

Все это так молниеносно пронеслось в камне, что не смог понять юноша смысла увиденного.

— Никита, Никита… — слышался ему, как сквозь ветер, голос матери. Он насилу оторвал взгляд от камня и посмотрел на Татьяну.

— Что с тобой? — Ольга схватила его за рукав. Он тряхнул головой, и наваждение прошло.

— Да нет, устал просто, и все. Спасибо, матушка, все исполню, как велишь. Ответь мне только, отец мой тоже носил это кольцо? — спросил Никита.

И пришлось Татьяне рассказать всю историю о колечке жадно внемлющим Никите и Ольге.

Ольга была годом моложе Никиты. Как начали подрастать Никита с Ольгою, стало неспокойно на душе у Татьяны. Часто наблюдала она, что не братские узы соединяют этих двух молодых людей. Так и изводила бы себя Татьяна, ежели бы война не послала ей и Ольге расставание с Никитой.

Хотела Татьяна сама к Меншикову идти, дабы Никитушку к службе какой приставить. Во дворце служба — это не отлучка.

Не хотела Татьяна супротив природы идти. Как же брат с сестрой вместе будут?

Сколько раз говорила сыну и Оленьке замечала, но на все ее увещевания Никита говорил:

— Не волнуйтесь матушка, греха за нами нет! Да и воле твоей перечить я не стану.

«Какая тут воля! — с грустью думала Татьяна. — Любовь уже никакой воле не служительница!» И боязно было на службу отпускать Никиту и тоска иногда так сердце займет, но ничего, попривыкла. А тут новая напасть — шведы заволновались, как только Петр согласился на союз своей дочери Анны и герцога голштинского Карла-Фридриха.

Тогда же Швеция лишилась своего короля-героя, и новые опасности стали угрожать России. Есть из-за чего поволноваться. При ныне покойном короле Карле министр Герц, понимая всю пользу, которую можно получить от дружеских сношений между двумя такими великими державами, как Швеция и Россия, пытался помирить их, и старания его шли очень успешно, тем более что Петр был недоволен своими союзниками.

Глава 7

Близилось совершеннолетие Никиты, когда молодой гвардеец был призван к царю, желающему дать ему секретное поручение. Несмотря на то, что молод был Никита душой и телом, признал в нем Петр верного слугу Отечества. Да и заслуги деда и отца его помнить умел самодержец.

— Хорош стал, хорош. И ростом вышел и челом, видно, умен! — такими словами встретил Никиту царь.

— Ваше величество, — с жаром произнес Никита, — обещаю быть полезным Родине, которую люблю! За нее, клянусь вам, готов положить голову!

— Жалую! Жалую! Молод ты, боярин! Молод и пример мой принял, я вижу. Токмо не все поняли того, что за Родину лили кровь Шереметев, Меншиков, Апраксин и били наголову тех, от кого переняли свой наряд, от которых научились многому и хорошему! Потому и вызвал тебя! Просьба есть у меня к тебе! Исполнишь? Доверие мое не обманешь?

— Клянусь! Клянусь, отец и воевода, буду только Родине служить и жизни не пожалею!

— Похвально! — Петр усадил Никиту за стол, заваленный картами и чертежами, документами и макетами маленьких иноземных галер и галиотов. — Знаешь, наверное, положение дел наших на Балтике? Несмотря на победы наши, флот вражеский славится силою! Я два раза предлагал мир Карлу, королю шведскому: сперва по необходимости, а потом по великодушию. Теперь же исторгну его у шведов силою!

Царь был возбужден и взволнован, это передалось и Никите.

— И сим повелеваю тебе, — продолжил Петр, — быть в Балтийском море и по прибытии в Ништадт, место мирных переговоров, находиться в услужении барона Остермана. Его глазами и ушами будешь! Надежу на тебя возлагает он, по моему совету, — царь внимательно посмотрел в голубые глаза Никиты. «Тверд мальчишка и храбр! Таких нам надобно воспитывать!» — думал он.

И, сопроводив Никиту рекомендацией и письмом, попрощался.

— Смотри, Никита, не посрами имя деда своего и отца!

— Служу царю и Отечеству!!! — с великой страстью крикнул Никита и, повернувшись на каблуках, вышел.

Петр глядел юноше вслед и вдруг вспомнил своего сына, Алексея непутевого. Тяжко стало царю, часто думал он о сыне, не принявшем все науки царя и отца по наущению матери своей.

Войдя в прохладную церковь, Петр пал на колени пред святыми образами и молвил:

— Благодарю Тя, Господи, что сподобил меня пожать плоды моих усилий! Сердцеведец! Ты зрел чистоту моих помыслов и благославил мои начинания. Свет наук начинает озарять Тобою вверенное мне царство. Трудолюбие и довольство проявляются в хижине земледельца. Суд и законы заменяют произвол. Боже, сыплющий щедрою рукою блага по земле, осени мя Твоею мудростию на предлежащем мне пути, укрепи силы мои на труд, мне предназначенный, вознеси и возвеличь Россию в походе будущем и дай врагам моим ума и терпения!

Почувствовав облегчение, царь вышел из храма и направился к своим полкам.

Никита, подъехав к дому на лихом вороном жеребце, кинул узду стремяному и радостно вошел внутрь.

— Матушка! Ольга! — закричал он. Встревоженные женщины выскочили в светлицу вместе с горничными и служанками.

Татьяна, узрев на челе сына родного волнение, схватилась за сердце.

— Чуяла, знала, что не кончились беды мои! Сына, Никитушку, на войну! Вот и снам моим разгадка! — причитала она, пока Никита делился радостной для себя новостью с Ольгой, кузиной своей и зазнобой.

Наконец, отстранив от себя рыдающую Ольгу, Никита подошел к матери и, тихо опустившись на колени перед ней, сказал:

— Посылает меня Петр на войну со шведами. Матушка, благослови и ты! Почестями обещал осыпать, как вернусь! Но не за них иду с войной! За деда, за отца своего. Не будет им совестно за меня на небесах! Все сделаю, а не посрамлю святое для меня имя!

Он прикоснулся губами к руке матери. Та лишь беззвучно залилась слезами горькими. А за ней и Дуня, и все женщины, находившиеся в доме, зашлись плачем. Никита гордо выпрямив спину, крикнул:

— Неужель хороните кого?! Что запричитали, как отпеваете? Я хозяин и засим приказываю — молчать и готовиться к моему отъезду! Да поживее!

Вмиг разбежались все, как мыши по норам. Суров оказался молодой Преонский. Суров и грозен. Впервые челядь увидела в нем настоящего воина и хозяина.

На кухне прислуга обсуждала участь Никиты и горе Ольги и матери его.

— С лица Никитка наш — Кузьма Петрович покойный, Бог даст, и норовом пойдет в него, — заметил старый Лука, в бывший управитель дома Преонских. Многие с ним согласились.

— Дед все-таки ему родный, — проворчала стряпуха Варвара.

Сгущались над городом уже сумерки, когда наконец-таки Никита и Ольга остались одни.

— Никита, — обратилась к нему Ольга, — и надолго ты едешь?

— Я все-все тебе расскажу, когда ночью встретимся в саду, хорошо? — он подошел к ней поближе и принялся теребить ее непослушный локон. Она слабо отстранилась от него.

— Ты же знаешь, что матушке не по нраву встречи наши, — ответила она, ускользая из его рук.

— Не переживай! Матушка знает о том, что родство наше дальнее, и мы можем обвенчаться, просто за нас переживает. Молоды мы еще для нее. Да на глазах растем, вот и мучает себя. Ей бы легче было, если бы мы просто поженились.

Не успела Ольга ответить, как в комнату влетел запыхавшийся гонец от гоф-лейтенанта Преображенского полка. Никита и Ольга в недоумении смотрели на него. Наконец он, отдышавшись, произнес:

— Гордон приказал создавшимся отрядам начать сборы на Переяславском озере! Завтра утром!

Никита смотрел то на гонца, то на Ольгу. Вошла мать Никиты и, утирая глаза платком, приказала накормить гонца и готовить Никитины вещи.

Пока челядь, сбиваясь с ног, выполняла приказания Татьяны, Никита увел Ольгу в сад.

— Так много хотел сказать тебе, а сейчас будто все слова растерял, — он переминался с ноги на ногу, — но, Ольга, верь мне, что обещание свое я сдержу и когда вернусь, мы обязательно обвенчаемся.

Ольга строго смотрела на Никиту, как бы проверяя, верит ли он сам в то, что говорит.

— Что ты так смотришь? Аль не веришь, что жениться на тебе хочу? — спросил он.

Ольга ничего не ответила, а лишь пошла по садовой дорожке, все ускоряя шаг. Никита, вспомнив думу свою, кинулся вслед.

— Обещай! Обещай, что дождешься! — с жаром произнес он. — И я обет даю не забывать тебя. И еще: колечко наше родовое у себя храни, — он снял перстень с пальца и протянул Ольге.

— Как же, Никитушка, тебе ведь его носить надлежит! Нельзя мне его брать! — Ольга совала перстень обратно в руки Никиты. Он силою разжал ее кулак и надел колечко на пальчик.

— Это и твое тоже, а вдруг со мной что случится, отдашь его детям своим, как дед завещал! — он отошел от нее и, взглянув на Ольгу в последний раз, прошептал:

— Прощай!

А она лишь стояла, и слезы, хлынувшие из глаз, скатывались по щекам и падали на каменные плиты аллеи. С тех пор носила Ольга кольцо в кармане нижней юбки и никогда с ним не расставалась.

Глава 8

Когда король Швеции убедился в том, что русские полки наносят его стране серьезный урон, он сам предложил мир России. Петр согласился и послал в финляндский городок Ништадт тайного советника Остермана, к которому и был приставлен Никита.

Долго упрямились шведы, надеясь на помощь англичан, но терпение русского царя кончилось, и он приказал флоту выступать. Никита в числе первых, кого Остерман сам благославил на этот поход, бросился выполнять это важное дело во благо России.

Остерман славился своим умом и удалью, был лучшим дипломатом петровского двора, и потому служить у него считалось большой честью.

* * *

— А леса на наши похожи, — сказал Сергей Шустров — одногодок Никиты, самый смекалистый, славившийся храбростью, которая граничила у него с безумием.

Но была в его характере и еще одна черта. Он был самым веселым из отряда Никиты. Шустров был известен тем, что сочинял колкие стишки про своих друзей и врагов. Ему часто за это влетало и по этому случаю было дано ему прозвище Перевертыш. Он мог доводить бывалых солдат от слез до смеха, но в ту же минуту, получив приказ, становился самым серьезным и храбрым солдатом и был уже далеко, выполняя поручения, когда его друзья и однополчане еще отходили от его очередной шутки.

В отряде Остермана Сергей и Никита были самыми молодыми, потому они сразу сдружились. Сергей принимал и понимал шутки, порой совсем не безобидные, взрослых сотоварищей, так как сам мог выдать такое, что другим ничего не оставалось, как махнуть на него рукой, а вот Никите приходилось туго. Военному делу он посвятил себя сознательно, но вот в общении с однополчанами Никита часто попадал впросак.

С отрочества его учили выполнять только приказы командиров, но тут он столкнулся с неожиданными трудностями. Сначала все только и делали, что не допускали Никиту к делу, постоянно издеваясь над его происхождением.

Остерман, под руководством которого уже находилось более пяти тысяч человек, не всегда мог контролировать жизнь своих гвардейцев. Он передал отряд, в котором состоял Никита, угрюмому и прославившемуся в боях отвагой и храбростью Борису Николаевичу Калинину.

Никита как раз хотел помочь Сергею напоить лошадей, когда подошел Мишка Листов, который был на пять лет старше Никиты, и ядовито произнес:

— Зачем же вам, граф, ручки марать, давайте уж я выполню приказ Калинина.

Мишка Листов был влюблен в Ольгу Преонскую, и когда его отец заслал сватов в дом Татьяны, Никита заставил и Ольгу, и мать отказать Мишке. И теперь тот поставил для себя целью сделать жизнь Никиты невыносимой.

В тот момент не было рядом Сергея, иначе он бы нашел, что ответить задире. Гнев охватил Никиту:

— Я с восемнадцати лет служу царю и Отечеству, а ты, как я посмотрю, в мои года об этом и не помышлял. Ты только думал, как бы под бочок девке какой молодой привалиться…

— Что!? — перебил его Мишка. — Ты, сопляк! Ты еще пороху не нюхал, а меня неспособностью попрекаешь?

Никита бросил поводья на землю и, подойдя вплотную к Мишке, смотрел ему прямо в глаза. Мишку никто и никогда не смог бы обвинить в трусости, но холодный и тяжелый взгляд Никитиных глаз сковал все тело Листова, он даже пальцем шевельнуть не мог. Минутная и зловещая тишина повисла над головами двух молодых людей. Казалось, что все звуки в лесу стихли, ожидая конца этого действа.

— Никита-а-а! — послышался голос Сергея. Этот крик разбудил наконец все вокруг. Зашелестели листвой чужие деревья в чужом лесу. Затрещали и зашумели на все лады его обитатели.

Мишка первым отвел глаза. Никита, круто развернувшись в другую сторону, собрал поводья и повел лошадей к реке. Внезапно он остановился. Каким-то вторым чутьем он знал, что Мишка стоит позади и сверлит его взглядом, полным ненависти.

— Никогда, слышишь, никогда не смей переходить мне дорогу! — обернувшись, тихо и зло проговорил Никита.

Мишка в ответ процедил:

— Это мы еще посмотрим!

С тех пор Никита навсегда затаил злость и ненависть на Листова.

Сергей встретил его радостными криками:

— Никита, здесь столько рыбы! Ой! Наши «подруги» сейчас ее и расшугают.

Их «подруги» — лошади — огромным и шумным табуном вошли в реку. Сергей, взглянув на друга, враз изменился в лице.

— Ты что такой невеселый? Опять с этой Блохой поссорился? — Мишке Листову, отличавшемуся маленьким ростом, досталась эта кличка от Шустрова.

Сергей знал о натянутых отношениях Мишки и Никиты, но Никита попросил друга не вмешиваться в это дело, объяснив, что личные свои дела он уладит сам. Но Сергея было не остановить, и он придумал для Мишки такую шутку: «В шведской чаще лесной дружит Мишка со блохой, у него одна подруга, и живется им не туго». Об этом знал только Никита, и они частенько напевали вдвоем эту песенку, когда Листов был неподалеку, но старались, чтобы Мишка ничего не услышал.

— Нет, Сергей, все нормально, давай загонять лошадей. Нужно быть наготове, скоро Калинин пожалует, — Никита обошел мирный ряд лошадей и принялся сгонять их на равнину.

Пред вечерними сумерками прискакал Калинин и приказал собирать полк для дальнейшего похода.

— За предстоящую ночь нам надо добраться до Умео и расположиться у речки Уме-Элье.

Солдаты жадно ловили каждое слово. Им уже не терпелось оказаться в городе и усмирить непокорных шведов.

Добравшись в три утра до речки Уме-Элье, Калинин вызвал к себе Преонского, Шустрова, Листова и еще шесть человек.

— Я собрал вас здесь не просто так, ваш отряд под предводительством Преонского должен произвести разведку по берегам Уме-Элье до Веннеса, не доходя до Умео. Мы знаем о положении шведов на данный момент, так что зря рисковать и доставать языка не надо. Это приказ! Выступаете через четверть часа.

В этот момент Листов упал в обморок. Все девять человек вместе с Калининым в недоумении смотрели на неподвижного Мишку, распластавшегося на полу.

— Что это такое? — наконец спросил Калинин. Теперь все смотрели на Калинина, но ответить не могли.

— Поднять! Живо на лавку и лекаря! И узнайте, что с ним! Преонский, останься, — скомандовал он. Все врассыпную кинулись из землянки Калинина.

— Тебе придется искать замену и быстро, — сказал Калинин. В дверь землянки постучали.

— Входи, входи! — Калинин думал, что это лекарь, но вместо него вошел его сын Димитрий.

— Разрешите доложить!

— Ну?

— Я знаю, что с Листовым, у него падучая, но приступы бывают редко, — напыжившись, как индюк, Димитрий смотрел то на Преонского, то на Калинина.

— Откуда знаешь? — спросил командир.

— Сам сказывал!

— Хорошо, что хоть тебя предупредил. Ох, беда мне с вами.

Лекарь привел Листова в чувство и удалился. В землянке Калинина остались только трое.

— Ты, Миша, останешься здесь, — устало сказал Калинин. Листов с ненавистью посмотрел на Преонского, — а Никита найдет тебе замену, ну не расстраивайся ты, — сказал Калинин, видя, как изменился в лице Листов, — это на время. Отлежишься немного, потом выступишь вместе с нами. Ты, Никита, ступай собирать ребят. Бог в помощь!

— Gott mit uns![1] — громко ответил Никита и вышел. Калинин знал, что это любимая поговорка Остермана, и поэтому лишь улыбнулся в ответ, вспоминая бравого вояку.

Все знали, что Преонский был любимцем Остермана, который недавно стал пользоваться еще большим уважением Петра. А способствовал этому следующий случай: государь выдал ему сто тысяч червонцев на подкуп шведских уполномоченных, Остерман употребил всего десять, а девяносто возвратил обратно казне. Это пришлось по сердцу Петру, который всегда берег государственное достояние и строго наказывал казнокрадов. Такое отношение к делам его начальника благотворно влияло на Никиту, которому Остерманом была обещана хорошая служба и устойчивое положение при дворе.

* * *

Листова отправили в лазарет и на время забыли о нем, что было ему на руку. Выбравшись из лазарета, он окольными путями решил пойти следом за отрядом. Эта упорная настойчивость в деле иногда подводила его.

— Чем Преонский лучше меня? — спрашивал сам себя Мишка. Но с каждым шагом ему становилось все хуже и хуже.

«Наверно, надо немного отдохнуть и набраться сил», — подумал он и свалился под огромное раскидистое дерево.

Голова раскалывалась, казалось, что в затылок кто-то с мучительным остервенением вбивает сотни гвоздей.

Он решил немного притупить боль грибами, растущими на коре старых деревьев. Об этом старом способе часто рассказывала ему его бабка.

Тем временем отряд Преонского медленно и осторожно пробирался сквозь тернистый угрюмый лес. По пути им встретились обходные разведчики Голицина, которые шли с донесением к Калинину. Их было трое, один из них был отцом Мишки Листова — Виктор Тимофеевич Листов. Дороги они не знали и поэтому попросили помощи у Никиты.

— Сергей, — обратился Никита к своему другу, — у Листова срочное донесение к Калинину, потому ты должен его проводить в лагерь, а я с другими пойду дальше, — и, видя, как нахмурился Шустров, продолжил: — Это приказ!

Листов-старший, в свою очередь, оставил своих людей в отряде Преонского и вместе с Сергеем двинулся в лагерь Калинина.

Сергей Шустров и Виктор Тимофеевич Листов уже знакомой для Сергея тропой возвращались в свой лагерь, по дороге рассказывая друг другу о предстоящей осаде. От него Сергей узнал, что Листов не виделся со своим сыном Михаилом около трех лет.

После того как Листов и Преонский стали врагами из-за Ольги, Мишка старался выбить Преонского из колеи. Он пытался сделать так, чтобы Никита выказал свою несостоятельность в делах военных, смешивая их с сердечными, что везде считалось ниже всякого достоинства.

Когда Мишке в доме Преонских дали от ворот поворот, он стал то исподволь, а то и нарочито строить козни Никите. Дошло до того, что недавно, когда отряд расположился на красивейшем берегу речки Уме-Элье, Мишка ночью отогнал табун лошадей далеко за реку в соседние поля и оставил по дороге картуз Никиты, дабы впоследствии его уличили в недогляде за доверенными ему в эту ночь лошадьми, которые числились лучшими и за которых было много заплачено и из государевой казны, и из карманов Калинина и Голицына.

Сам же Мишка в ту ночь куролесил в небольшом трактире недалеко от Веннеса. Шустрые шведки так завели Мишку, что очнулся он только на другой день после полудня и, вернувшись в отряд, застал радующую его глаз картину. Начальство было так разгневано пропажей лошадей, что даже не обратило внимания на позднее возвращение Листова и его хмельное состояние.

Не только Преонский становился объектом злых шуток Листова. Все, кто так или иначе хорошо ладили со своими начальниками, постоянно страдали от нападок неизвестного пакостника. И шутки его были супротив остальных злые и наносили значительный урон не только конкретному человеку, но и всему отряду.

Глава 9

Виктор Тимофеевич души не чаял в своем сыне, и Сергей не стал его разубеждать. Они ехали уже более получаса, тихо и мирно беседуя о предстоящем сражении.

В это время пятеро шведских лазутчиков по наводке своего тайного разведчика продвигались в сторону полка Калинина, удачно миновав отряд Преонского. Два враждебных отряда разминулись друг с другом в пяти-шести милях.

Напали на Шустрова и Листова-старшего неожиданно. Листова ранили, и он в любой момент мог умереть. Его и Сергея, тоже раненного, повязали и привели во вражеский стан.

Выстрелы были услышаны отрядом Никиты Преонского, и он спешно двинулся в ту сторону, откуда послышалась пальба. Шведы разбили свой лагерь на небольшой полянке. Уже занималась ранним светом заря, а во вражеском лагере жизнь шла полным ходом.

Листова и Шустрова привязали к большому столбу спиною друг к другу. Когда в очередной раз Сергей открыл глаза, он увидел неподалеку Мишку Листова и сразу все понял, хотя разум уже туманился. Сергей окликнул Виктора Тимофеевича, но поняв, что тот без сознания, в душе порадовался, что не увидит славный воин поступка своего сына-предателя. Но Сергей ошибался. Мишка Листов оказался таким же пленником, как и они сами. Его нашли лежащим у дерева, совсем обессиленного, и схватили. Шведам он не мог сказать, где отряд Преонского, так как сам этого не знал.

Когда же Мишка увидел, что шведы захватили в плен Шустрова и какого-то старика, он понял, что Преонский не замедлит прийти сюда, услышав выстрелы. И, возможно, попадет в ловушку. Тогда, чтобы как-то облегчить для своих бой, Мишка направил вражеский отряд в противоположную, по его разумению, сторону, но оказался, к несчастью, не прав. Но Сергей-то знал, где находится Преонский, и когда увидел, какую дорогу указал Листов врагам, уличил его в предательстве.

«Откуда он узнал, что Преонский в той стороне?!» — думал с ненавистью Сергей.

Лархи, начальник отряда шведских солдат, в благодарность стал поить Мишку водкой прямо на глазах Сергея и Виктора Тимофеевича.

Старый вояка только раз посмотрел на Мишку и сквозь затуманенный взор спросил у Сергея:

— Этот… надеюсь, не ваш? — а когда Сергей отрицательно покачал головой, добавил: — В полку Калинина просто не может быть таких негодяев, да по всей России таких нету, — потом его голова безвольно упала на грудь.

«Я знал, что только от него можно ожидать такой подлости! Но неужели можно так ненавидеть человека, чтобы предать свою Родину! Своих товарищей, царя?!» — мрачные мысли одолевали Сергея.

Мишка не подходил близко и отца своего видел только со спины. Сергей боролся с желанием посмотреть перед смертью в лицо Мишке, когда тот узнает, что сам же и убил своего отца, но в то же время он жалел Виктора Тимофеевича. Сердце Листова-старшего могло не выдержать такого. Сергей надеялся, что им все-таки удастся спастись, ведь недалеко они ушли от отряда Никиты, и он просто обязан был услышать выстрелы. Шведы пытались выведать у Сергея и Виктора Тимофеевича, куда направился отряд Преонского.

— Вот пусть этот подлец и рассказывает, где сейчас Преонский! — в сердцах крикнул Сергей. Мишка обошел пленников, но в изуродованном человеке отца своего не признал.

Он вплотную подошел к Сергею и процедил:

— Я не знаю, где Преонский, я думал, что послал их по ложному следу… Я не хотел! Я тоже в плену!

— Какое это теперь имеет значение? В плену мы, а ты на попойке! — сказал Сергей. Мишка обернулся на окрик Лархи и вернулся на свое прежнее место.

Сергей с ненавистью смотрел на Мишку и хотел было сказать, что это его отец привязан к нему спиной, как почувствовал, что Виктор Тимофеевич зашевелился. Вдруг Сергею пришло в голову, что, сказав правду Листову-старшему, он может его таким образом спасти, хотя вероятность такого мала. Однако рассказать ему о Мишке он должен был. Но не успел. К северу от стана послышались выстрелы. Лархи принял решение убить пленных и бежать.

Тут у Сергея мелькнула мысль. Перед смертью он хотел как-нибудь предупредить Никиту о Мишке. Подозвав Листова, он проговорил:

— Слушай, ты, скотина! Я знаю, что вы нас убьете, но в память о своем отце, которого ты тоже сейчас убьешь, поклянись мне в одной вещи!

— Ну что ты несешь! И оставь в покое моего отца, он сейчас далеко отсюда, — отозвался Мишка, а потом, поразмыслив, сказал:

— А может, мне и вправду перекинуться к шведам, ты же по себе знаешь, как легко менять друзей. Сейчас, если Лархи меня не убьет, я буду изображать горем убитого и раненого солдата, потерявшего в бою друга. Ведь мы раньше были друзьями, не так ли? А потом ты меня променял на… графа! Тьфу! Мне ведь все равно никто не поверит, что я тоже оказался в плену, когда шел за вами следом! Ты что думаешь, легко вот так сказаться вдруг больным, когда Калинин дает тебе задание? А теперь и ты думаешь, что я предатель, и все тоже будут уверены в этом. Вот и подумай, как мне поступить?

Обстановка накалялась. Уже видны были русские отряды, сражающиеся со шведами. Лархи отдавал поручения и носился по всему лагерю. Он приказал привязать всех троих пленных к дереву и застрелить их.

— Предатели не стоят доверия! Ты об этом должен знать! — сказал Лархи Мишке в лицо.

Мишка повернулся к Сергею и тихо проговорил:

— Это правда. Сергей, ты пойми, я не мог знать, куда движется ваш отряд, я хотел как лучше… — он не договорил. Первая пуля попала ему в плечо, он тихо застонал и закрыл глаза, но еще был жив. Сергей, убедившись, что Мишка слышит его, а швед пока заряжает ружье, стал быстро говорить:

— Я хотел бы верить тебе в память о нашей дружбе, но посуди, Мишка, это не тот случай, ты слишком далеко зашел! Преонский ни за что тебя не простит!

— Вот и я об том, — отозвался Мишка.

Лархи со своими людьми заканчивали последние приготовления, собираясь бежать.

— Я не верю, что ты тоже умрешь, — сказал Сергей. Мишка медленно поднял на него глаза и вопросительно посмотрел. Шустров ответил ему холодным взглядом и произнес:

— Я не знаю, кто ты на самом деле. Может, перебежчик, а может, тоже пленный, но прошу тебя об одном. Если Никита спросит, что перед смертью сказал Сергей, ответь, что я очень его любил и передаю ему такой стишок на память. Только запомни. Хорошо?

Мишка в ответ только горько усмехнулся, но Сергей знал, что тот выполнит просьбу.

— Передай, что смерть моя через песню пришла, только обязательно это передай, чтобы он запомнил. «В шведской чаще лесной, — начал Сергей, глядя прямо в глаза Мишке, — дружит Мишка со блохой…»

Дальше Сергей уже ничего не смог сказать, он умер с улыбкой на губах и со спокойным сердцем. Он был уверен, что Никита отомстит за него. Листова-старшего убили тоже, а Мишка, притворившись мертвым, избежал этой участи.

Отряд Никиты ворвался в неприятельский стан, и началась ожесточенная схватка.

Битва длилась недолго, и Преонский, одержав победу, подошел к телам убитых, лежащим на земле. Он сразу узнал своего друга. Упав на колени перед ним и увидев на челе его большую зияющую рану, он зарыдал.

— Сергей! — тормошил он в безумстве друга, — Сережка! Очнись, Серега, друг! — он бережно распутал веревки, как будто мог причинить боль своему другу. Солдаты в смятении смотрели на происходящее и переминались с ноги на ногу.

— Что смотрите? Распутывайте остальных! — приказал Никита. Солдаты кинулись выполнять приказания.

— Никита Антонович, здесь раненый! Да это Мишка Листов! И как он попал сюда? А третий… отец его, Виктор Тимофеевич, тоже мертвый, — сказал Григорий Мелехов.

Мишка, услышав имя отца своего, понял, почему Сергей упомянул о нем перед смертью. Ему стало дурно, и когда Григорий попытался его поднять, он громко заорал и стал биться в истерике.

— Успокойся! Уже ничего не вернешь! — успокаивал его Никита, пока Григорий держал его. Мишка вдруг вспомнил, как, сидя привязанным к Сергею и незнакомому старику, думал, как бы правдивее изобразить горе и оправдать свое присутствие в стане шведов, а ответ пришел сам собой в виде Никитиной догадки:

— Он, наверное, вслед за нами пошел, а, встретив отца, решил вместе с Сергеем проводить его к Калинину, но их схватили и… убили, а Мишку просто не успели.

Солдаты мрачно закивали головой, соглашаясь с мнением Никиты.

Убитых Шустрова и Листова и раненного Листова-младшего повезли в родной лагерь. Мишка всю дорогу сидел, как в столбняке. Никита подходил к нему пару раз, но, видя, что Мишка молчит как заговоренный, оставил расспросы на потом.

Большую часть шведов из отряда Лархи настигли солдаты Преонского, но некоторым все же удалось скрыться. Среди сбежавших оказался и убийца Сергея Шустрова и Виктора Тимофеевича Листова.

Похоронив убитых, Никита по приказу Калинина пришел к нему. Полковник был суров и молчалив. Преонский в эту минуту мало чем от него отличался.

— Знаю, знаю я беду твою! Поверь, что мне тоже горько. Ты друга потерял, а я сына и друга старинного. А Мишке каково? — Калинин достал небольшую фляжку и разлил водку в два стакана. — Давай помянем, сынок.

Никита через силу влил в себя горькое содержимое и вышел.

Глава 10

Через неделю, ближе к вечеру, когда Умео сдался, в палатку Преонского тихо вошел Мишка Листов. Никита, устало окинув его взглядом, предложил сесть.

— Разговор к тебе есть, — начал, откашлявшись, Листов, — Сергей перед смертью просил, — Мишка вспомнил, как Сергей просил памятью отца передать пару слов Никите.

— Говори, — твердо проговорил Никита. Злости и ненависти у Никиты к Листову не было, только равнодушие.

— Сказал, что любит тебя как друга, и простить за все велел, — Мишка опустил глаза, когда Никита отвернулся к окну, — прости и меня. Я тоже должен был погибнуть с отцом и Серегой.

Никита не поворачивался и ничего не говорил. Мишка собрался уходить. Но тот его остановил:

— Постой, — он подошел к Мишке и протянул руку, — и ты меня прости.

Мишка вышел. Через минуту опять вошел.

— Никита, он еще передал чепуху какую-то, но, думаю, для тебя она важна. Помнишь песенки его дур… смешные?..

— Говори! — Никита в волнении схватил стул руками так, что побелели костяшки пальцев, только боли он не ощущал.

Мишка начал путаться, но его так напугали огнем горящие глаза Преонского, что он вспомнил:

— Говорит: «Передай Никите, что смерть моя через песню пришла…»

— Какую?! — Никита опустил развалившийся стул и подошел к Мишке.

— «В шведской чаще лесной, дружит…»

— Не может быть!!! — Никита почувствовал такую тяжесть в теле, что даже присел. Мишка вышел.

«Это он убил Сергея! Он перебежчик и предатель! Но как же он отца своего позволил убить?! Может, поздно было, или не распознал? Господи, где же ответ, и как доказать, что он — изменник?! Господи! Помоги!

Соваться сейчас к Калинину с такими сведениями бесполезно. Все ликуют по поводу победы над Умео, да и не поверят мне, что Мишка сам мог отца своего убить, значит, надо самому за дело браться!»

Через четыре дня они были в Шеллефтео, и покоренный город встретил русских гостеприимно. Никита вместе с братьями Брянцевыми — Егором и Сашкой — уже долго бродил по тихим улочкам города, любуясь куполами маленьких кирх. Им одинаково нравились уютные улочки чистого города, маленькие трактиры и добродушные их хозяева. Тихая и полноводная речка Шеллефте-Элье была заполонена лодками и ботами, на которых катались русские солдаты в обнимку с местными девицами.

— А не пора ли и нам найти себе красавиц в какой-нибудь уютной гостинице? — спросил Сашка, который отличался более живым и веселым характером, нежели его брат Егор — молчаливый и рассудительный, он пользовался большой популярностью у девушек за красивое лицо и статную фигуру. Сашка же был болтун и егоза, благодаря чему тоже не мог не привлекать к себе внимания.

Как только Сашка открывал рот, наиболее веселые и ушлые девицы ни на миг не оставляли его в одиночестве.

По тому, как Сашка и Егор относились друг к другу, можно было безошибочно определить, что они братья. Никита по-хорошему завидовал им и жалел, что нет у него брата.

Эта ночь закончилась весело для братьев, но не для Никиты. Потеря друга оказалась настолько сильным горем, что Никита не признавал праздности и веселья. Он любил просто бродить по улицам, тихо напевая шуточные песенки Сергея Шустрова.

Прогуливаясь по парку «Золотой лев» в очередном шведском городке, Никита наблюдал за спокойной и размеренной жизнью встречаемых им людей.

«Здесь как будто ничего и не случилось. Молодые матери с детьми, спокойная речка и вековые деревья никак не отражают эту суровую действительность, которая живет за пределами парка. Интересно, а почему „Золотой лев“?» — спрашивал сам себя Никита. С тех пор как Остерман послал его в Швецию, он более или менее овладел шведским языком. И теперь ему не терпелось поговорить с кем-нибудь на шведском. И повод был — история парка.

Но люди, завидев молодого русского солдата, старались лишь мило улыбаться, избегая близкого общения. После тщетных попыток разговорить двух дам и одного старичка Никита сдался и сел на витую скамеечку.

— Здесь свободно? — раздался сбоку от Никиты приятный женский голос. Незнакомка говорила на безукоризненном русском языке. Он обернулся. Боже! В лице этой красивой черноокой дамы отразилась до мельчайших подробностей внешность Ольги. Чем дольше он на нее смотрел, тем больше находил сходство с Ольгой. Только цвет глаз был более темный.

— Извините, но, может… — она внимательно смотрела на него своими черными глазами, обрамленными длинными, словно молодые побеги осоки, ресницами. Белая кожа идеально гармонировала с черными бровями и глазами.

— Да, да, конечно, садитесь, — Никита по военному уставу встал и сел только после нее.

Он сидел неподвижно, а глаза и мысли метались в беспорядочной беготне. Ему бы встать и уйти, но никак он не мог заставить себя это сделать. Самые различные мысли и чувства обуревали его — от приятных воспоминаний до лютой неприязни.

— Я вижу, что потревожила вас, — начала она, глядя прямо перед собой.

— Да нет, — он посмотрел на нее. Они оба замолчали.

«Интересно, как она попала сюда? И что здесь делает?»

— Я вышла замуж за шведского офицера еще до начала войны и теперь живу здесь, — как бы прочтя мысли Никиты, сказала она. Он ничего не ответил.

— А недавно мужа убили и я осталась с ребенком совершенно одна, совсем без средств к существованию. У нас забрали все, — она смело смотрела прямо в глаза Никите.

— Мне очень жаль, — только и сказал он. Лицо его горело, ладони стали мокрыми. Она подвинулась ближе к Никите:

— Жаль? Тебе меня жаль? — она, усмехнувшись, отодвинулась от него. — Мне тоже тебя жаль. Тогда давай пожалеем друг друга, — испытывая его взглядом, проговорила она.

Тут он понял, что эта красивая русская девушка просто куртизанка. Он рассмеялся своей внезапной догадке. Секунду назад Никита готов был сделать ради нее все, что угодно. Дать денег, забрать в Россию, устроить при дворе. Все! Но она обманула его ожидания. Он думал о ней лучше и хотел помочь, а теперь он просто воспользуется тем, что она предлагает. А почему бы и нет?

Он повернулся к ней и, грубо схватив за локоть, спросил:

— Сколько?

Она, хищно улыбаясь, ответила:

— Вижу, что мы наконец поняли друг друга. Хотя, правду сказать, твои соотечественники менее романтичны и более сообразительны…

Дальше она не договорила. Он встал и потянул ее за руку.

— У меня мало времени! Давай быстрей, у меня даже место найдется и парочка друзей!

— О! Нет, милый, только ты! Ты мне очень понравился, — ответила она.

Никита увлекал ее в сторону небольшой таверны, где, по его разумению, должны находиться его друзья, которые были просто не в состоянии двигаться после выпитого.

«После того, как я сам натешусь этой красавицей, они очухаются, и я преподнесу им этот трофей».

Было четыре часа пополудни. Захмелевшие радостные солдаты совсем не знали, как бы им развлечься еще, когда в таверну вошел Никита с незнакомой красоткой и оповестил всех, что подарит ее им после себя.

— Вот это командир! — кричали они. — Наша девка, а продалась шведу! А муженек не говорил тебе случаем, сколько наших солдат загубил?

И остервенелые воины, разгоряченные вином, стали приставать к женщине с вопросами. Она в испуге таращила глаза.

— Что, не по нраву тебе мои друзья? Ты же говорила, что они умнее и намного сообразительнее, а? Теперь убедишься, что я тоже от них недалеко ушел!

И он рывком потащил девку на второй этаж мимо ошалевшего трактирщика, который в удивлении наблюдал за кутящими русскими.

Опрокинув ее на деревянную кровать, он приказал ей раздеваться. Она поняла, что не сможет убежать. Об одном лишь молила бедная Наталья Волкова: о шестилетнем сынишке своем Станиславе, оставленном на полдня на попечении соседа — пьяницы-мясника Густава Прийхо…

После того как Преонский спустился вниз и присоединился к бражничающим друзьям, в комнату, где осталась Наталья, зашел совершенно пьяный гвардеец Матвей. Она уговорами и слезами убеждала его не трогать ее.

Пьяный Матвей пожалел девушку и отпустил ее. Да и сам он уже не только потешиться с бабой, а просто стоять на ногах не мог.

Наталья как на крыльях вылетела из этого мерзкого трактира.

— Ты еще жива? — спросил ее толстый трактирщик, когда она пронеслась мимо. — А говорили, русские еще те, — уже сам себе говорил толстяк.

Глава 11

Не вся Швеция сдалась на милость Петра. Были еще города, сопротивление которых вызывало у русского царя уважение, но оставить их непокоренными он не мог. Всем командирам и полководцам было приказано занять города по берегам Ботнического залива. К ним относились Веннес, Евле, Худиксвалль, Эрншельдсвик, Питео.

Находились эти городки по берегам рек, таких же, как и сами города, чистых и неторопливых. Их названия трудно давались русским, но все-таки они выучили их: Турне-Элье, Луле-Элье, Уме-Элье.

Военное командование городов Евле, Седерхамн, Худиксвалль, которые располагались на берегу Ботнического залива, никак не хотело признавать победу над ними русских, и потому предстояло еще повоевать.

Сначала русские полководцы думали, что им удастся быстро захватить города шведов, но, увы! Калинин срочно вызвал начальников всех отрядов к себе в штаб, который находился в бывшей гостинице.

— Голицин и Меншиков начнут действовать с воды, а нам отдан приказ продвигаться по суше, поочередно осаждая город за городом. Население волнуется, войны они не хотят и могут сдаться в любой момент, но их военные начальники думают совсем наоборот. Тупые их головы! Примите к сведению — мирное население ни под каким предлогом не убивать!

Никиту в то время волновал план мести. Хотя в последних боях и сражениях Листов вел себя как настоящий герой и упрекнуть его было не в чем. Он заслуженно завоевывал себе медали победителя, но Никита продолжал люто ненавидеть его.

Никите, как и в прошлый раз, Калинин доверил отряд из пятидесяти человек и приказал прочесать леса от Веннеса до Эрншельдсвика. Леса эти славились тем, что прятались в нем беглые каторжники, переправлявшиеся из Финляндии в Скандинавию и Норвегию. Из них-то и создавались наемные отряды шведской регулярной армии. Вот их и следовало бояться и обходить. Если с королевской армией можно было заключить договор, то армия наемников никогда не следовала этим правилам.

— Сашка, ты отвечаешь за лошадей и провизию, — приказал Никита.

— Слушаюсь! Служу царю, Отечеству, — и, состроив комическую гримасу, добавил, — и Никите Преонскому, и Егору Брян…

— Ну, хватит паясничать! — резко перебил его брат Егор.

Сашка обиженно поджал губы и, натянув поводья, поскакал в передний ряд движущего отряда. Никита лишь улыбнулся ему вослед. Нравился ему Сашка, и чем больше он с ним общался, тем сильнее Никита улавливал его сходство с Сергеем.

Егор же, старший брат Сашки, был более рассудительным. Он был в помощниках Никиты, так как был старше по званию своего брата и зачислен на данную должность самим Калининым.

— Никита, нам надо бы заночевать где-то, — сказал Егор.

— Я об этом подумал. Мы с тобой, Сашкой и Григорием поедем искать место, а отряд пусть переходит на шаг.

— Хорошо, предупрежу остальных, — сказал Егор и помчался вперед. Он хотел спросить, зачем брать с собой Сашку, ежели у него обязанности другие? Но потом, приняв во внимание то, что Никита дорожит дружбой с Сашкой, который напоминает ему погибшего друга Сергея, не стал навязываться к нему с этим вопросом.

Егор угадал. Никите действительно очень была нужна компания Сашки. Ему всегда казалось, что Сашка часто поступает точно так же, как поступил бы на его месте Сергей. Но кое в чем эти юноши были несхожи. Сашкиного мальчишества не было у Сергея, его заменяла широта ума и кругозор знаний и языков, которыми во множестве владел Сергей.

Небольшой конный отряд в составе Сашки и Егора Брянцевых, Григория Мелехова и Никиты Кузнецова под предводительством Никиты Преонского двинулся в сторону Эрншельдсвика, спокойно обойдя Веннес.

Приближаясь к Ботническому заливу, они заметили за собой слежку.

— Никита Антонович, — обратился Егор, — мне кажется, что нам следовало бы увеличить отряд.

— Да, я и сам теперь это вижу, — огорченно ответил Никита.

— Ничего, сынки, пробьемся. Мы должны сейчас только разведать и двинуться дальше, — сказал Кузнецов.

— Мне кажется, нам уже не выбраться отсюда без боя, — сказал Никита и, оглядываясь по сторонам, дал знак готовиться к сражению.

Они оказались окружены врагами, к счастью, немногочисленными и пешими. Послышались первые звуки выстрелов, и началось сражение. Лес, внезапно разбуженный, загудел, и невидимые оку звери и птицы встревоженно зашумели.

Конечно, то, что Никитин отряд был на конях, существенно облегчало задачу его солдатам. Когда шведы напали на них, стало ясно, что у русских значительное преимущество.

Никита и Егор дрались плечо к плечу, уже стоя на земле. Сашка и Григорий лихо расправлялись с двумя здоровенными шведами неподалеку.

— Никита, сзади! — крикнул Егор Никите, когда один из дюжих шведов пытался проколоть его шпагой. Не предупреди Егор Никиту, тот был бы уже мертв.

Никита же не выпускал из виду Сашку. Тот лихо управлялся со шпагой и, улыбаясь разъяренному шведу, дразнил его.

«Ну, лихач!» — подумал Никита. И тут кто-то упал на него тяжелым грузом. Он оттолкнул тело, подумав, что это очередной швед, убитый Егором.

— Не-е-ет!!! — голос Сашки, как огромный булыжник, придавил Никиту к земле и заставил посмотреть на убитого. Это был Егор. Что в тот момент случилось с Никитой, он сам объяснить не мог. Боль, которую он увидел в глазах Сашки, напомнила ему свою собственную, когда убили Сергея.

Никита стал с такой яростью размахивать саблей налево и направо, что уже через десять минут битва прекратилась. Заканчивать ее пришлось только двоим — Никите Преонскому и Никите Кузнецову. Сашка, расправившись со своим противником, оставил их с двумя шведами и подбежал к Егору.

Никита наблюдал за Сашкой. Скупые мужские слезы текли по его щекам. Он отлично понимал, что сейчас чувствует Сашка!

Никита подошел к нему и, обняв его по-братски, как делал это Егор после очередной победы, отвел от трупа.

— Мы не оставим его… здесь? — сквозь слезы спросил Сашка.

— Конечно, нет! — ответил Никита.

Кузнецов тем временем выпытывал у раненого шведа, куда направлялся отряд вражеских разведчиков. Он прекрасно знал шведский язык. После тщетных попыток что-либо разузнать от шведа, Кузнецов обыскал его карманы. Он обнаружил важные документы, которые тот со своим отрядом вез для Лархи. В документах было указано местонахождение русских кораблей и пехотных отрядов, а также численность и расположение шведских войск.

Поняв, что в их руках оказались ценные сведения, Никита решил, что им пора возвращаться.

— Завтра мы вступим в бой, — мрачно оповестил он, — для этого у нас есть все необходимые сведения.

«Но вот кто доставляет шведам сведения о нашей армии?» — задумался он.

А назавтра шведские селения и леса по берегам Ботнического залива загорелись до городов Вазы и Умео. Вместе со страшным пожаром потухла наконец продолжительная война шведов с русскими: король согласился на все предложения Петра, и 30 августа 1721 года был заключен Ништадтский мир. Все понимали, что выгоды этого мира были бесчисленны. Утвердив в вечном владении отечества своего области Лифляндию, Эстландию, Ингерманландию, Карелию и часть Финляндии с городами Кексгольмом и Выборгом, русские осуществили великий план Петра: соединили народ его с европейцами и тем в полной мере вознаградили все труды и опасности, каким подвергался царь в продолжение этой более чем двадцатилетней войны.

Забавный случай приключился с Никитой, когда им с Остерманом нужно было любым сособом задержать Ягужинского в Выборге хотя бы на три дня. И тогда Остерман послал Никиту к генералу Шувалову.

— Андрей Иванович просит помощи в удержании Ягужинского в Выборге! — Никита ничего не мог придумать, так как Остерман в скорейшем порядке послал его и наказал любым путем уговорить Шувалова принять Ягужинского у себя.

Так, при Ништадтском мире Россия навсегда осталась обязанною Остерману удержанием Выборга. А дело было вот в чем.

Петру хотелось оставить за собой этот город, но русский царь, утомленный продолжительной войной, еще более нуждался в мире и потому просил Остермана не упорствовать чересчур из-за Выборга и уступить его шведам, если они будут грозить прерыванием переговоров.

Остерман хотел во что бы то ни стало сохранить для России этот город, меж тем участвовавший в переговорах вместе с ним Ягужинский был того мнения, что Выборг следует уступить, и собирался ехать к государю за его окончательным распоряжением об отдаче города.

Генерал Шувалов согласился задержать у себя Ягужинского, а меж тем Остерман должен был постараться настоять на уступке Выборга России.

Так и случилось. Шувалов начал угощать Ягужинского, а вместе с ним и Никиту Преонского, состоявшего при нем по приказу Остермана. Ягужинский был вообще склонен к пиршествам, в отличие от Преонского, который после двух дней гульбы сильно заболел. В то время Остерман успел добиться своей цели: шведские уполномоченные, желая также скорейшего мира с Россией, согласились на уступку Выборга.

— Ну как, Никита, здорово тебе досталось во время празднества Ягужинского и Шувалова? Наслышан, что второй день был более приятен, нежели первый, — по-доброму посмеивался Остерман.

Никита немного смутился под взглядом этого чрезвычайно хитрого человека. Его невозможно было обмануть, казалось, он знает все твои мысли наперед.

— Первый день я думал, что умру, во второй ' же, Шувалов, видя мое состояние, предложил другую утеху. Но, если сказать честно, я просто ушел. — Потом, видно, испугавшись, что Остерман уличит его в неспособности вести такие дела, добавил: — Но Ягужинский был всегда в моем ведении. — Никита опустил голову.

— Значит, ты за ним все же наблюдал? — совсем вводя молодого гвардейца в смущение, спросил Остерман. Но Никита быстро взял в себя в руки и ответил:

— Я выполнял приказ, и Ягужинский в Петербург не отлучался!

— Ну ладно, ладно! Молодец, обязательно доложу государю Петру Алексеевичу, что ты выполнил задание, — он встал, давая понять, что разговор окончен.

Кончился в этот день не только утомительный для Никиты разговор с Остерманом, но и не менее утомительная война со Швецией.

Как радовался царь этому счастливому окончанию! Как весело праздновал полученное известие о мире! И 4 сентября с торжеством объявил о нем народу.

Двенадцать драгун и с ними два трубача, одетые в зеленые мундиры с белыми тафтяными перевязями через плечо и со знаменами, украшенными лаврами, ездили по городу и почти на каждой улице повторяли свою радостную весть.

Вернувшиеся с этой войны солдаты были лично приняты Петром и все были награждены медалями и денежным пособием.

Праздники продолжались три дня, и каждый вечер были иллюминованы корабли и дома петербургские, каждый вечер сверкал фейерверк.

Но вернемся ко времени чуть более раннему, когда Ольга и Татьяна Преонские с таким нетерпением ждали своего Никиту. Случай, который произошел с Ольгой незадолго до того, как вернулся Никита, сыграл очень важную роль в жизни девушки.

Глава 12

Собравшись как-то с челядью в лес за грибами, Ольга была предупреждена теткой своей Татьяной, что недобрая слава у того места, куда она хочет пойти. Ольга лишь засмеялась в ответ. Что молодым бояться, тем более что вернется скоро Никита и, соскучившись по грибочкам соленым, отведает их? Не было удержу в молодой Ольге ни в чем. Все старалась сделать лучше и проворнее остальных.

Не могла Татьяна нарадоваться на нее. Знала мудрая женщина причину этого приятного беспокойства.

Пошла Ольга в лес. С ней отправились слуги: Гаврила, Иван и Варвара. Ольга, поддразниваемая спелыми и ароматными грибочками, пошла в сторону Черного болота.

Много раз предупреждаемая то Иваном, то Гаврилой, она не могла отдалиться и потеряться в лесу.

Скоро азарт захватил не только ее, но и всех остальных Уже изредка слышался голос Ивана и Гаврилы. Мило щебетала Варвара над каждым найденным грибом, называя его то красавцем, то великаном.

— Вот те раз! Неужто заплутала? — спрашивала себя Ольга, тревожно поглядывая по сторонам. Покричала, и послышались ей голоса где-то в стороне, на них и пошла.

Долго шла, а голоса не унимались.

«А может, в другой стороне они, а их голоса ветром сюда сносит?» — думала Ольга. И повернув в другую сторону, быстрым шагом направилась к Черному болоту.

Смеркалось. В лесу темнеет быстро. Только солнце опустится за кроны деревьев, в лесу уже ночь: не проникает свет сквозь густую листву.

Устала и умаялась Ольга. Проголодалась. Посмотрела на свое лукошко и тяжело вздохнула.

«Неужель за гостинец для милого погибнуть мне суждено?» — вопрошала Ольга. Кричать уже боязно стало: вдруг зверей лесных привлечет крик. Села под деревом и стала молиться.

Слезы застилали глаза и голову клонило в сон. Чудился во сне Никита, рубящий дрова, потом головы человеческие вместо дров, летящие из-под топора.

«Тьфу ты, Господи! И надо ж такому присниться!» — она открыла глаза и увидела лишь сгущающуюся, мрачную и пугающую темноту.

Тело ее затекло, ноги замерзли. Она хотела встать и размяться, потом подумала, что не для чего ей это теперь, ведь все равно смерть пришла. И она горько заплакала, целуя колечко, данное ей Никитой.

— И долго ты реветь собираешься?! — громоподобный голос заставил девушку вздрогнуть и резко поднять голову. От страха перед незнакомым человеком она еще сильнее затряслась в безудержном плаче и вжалась в корявый и шершавый ствол дерева.

* * *

Тем временем в доме Преонских царил переполох. Вся прислуга, получившая нагоняй от Татьяны, поспешно собиралась в темный лес за Ольгой.

— Для чего я вас отсылала? — кричала Татьяна. — Господи! Вы глаз не должны были спускать с девицы!

Она первый раз почувствовала настоящую ответственность за дочь своего брата. Никогда доселе не давала Ольга поводов для столь удручающих волнений, как сегодня.

Иван, Гаврила, несколько конюхов и соседние парни, с которыми выросли Ольга с Никитой, вышли с масляными факелами в темную непроглядную ночь на поиски.

Татьяна же лишь истово молилась и через час занемогла и слегла. Дуня, старая верная нянька, тихо плакала под святыми образами и как могла успокаивала Татьяну.

— Как же я сыну в глаза посмотрю!? — спрашивала Татьяна Дуню. — Что я ему скажу? Господи-и-и, не уберегла-а-а! — Татьяне становилось все хуже. Ей не хватало воздуха, темные волосы разметались по белоснежной подушке. Она была бледна, пот градом лил с нее, глаза бешеным огнем сверкали, и звала она все то мужа своего покойного, то сына, то Оленьку.

Уже поздно возвратились люди, искавшие Ольгу, да с недобрыми вестями. Нет Ольги, нашли ленту ее у Черного болота. Да в ночь не стали говорить Татьяне. Ей вроде как получше сделалось, и уснула она после докторского прихода.

Никто не спал в ту ночь из домашних. Все находились в большом волнении. Жалели все Оленьку и Никиту, так горячо любящего ее, и мать их Татьяну.

— Может, вернется еще, — проговорила Дуня, — каменья я нонче раскинула, вышло, что жива молодая боярыня и вернуться должна, — неуверенно сказала она, уголком платка вытирая сухие глаза, и посмотрела на мрачных людей, сидящих на лавках. Конечно, они хотели бы верить ей, но реальность давила на них столь тяжким грузом, что даже головы трудно было поднять.

* * *

— Я тебя спрашиваю, чего молчишь? — допытывался незнакомец, в темноте лесной казавшийся Ольге чудищем. Он стоял, опершись подбородком на корявый посох.

— Заплутала я, мил человек, и уже не чаю домой вернуться, — дрожащим голосом ответила Ольга.

Он стал подходить ближе, Ольга теснее прижалась к дереву, но бежать и не думала — надеялась на помощь его.

— Как звать-то тебя и откудова ты? — спросил он, присаживаясь рядом и укрывая ее кафтаном.

— Меня зовут Ольга Преонская, я приехала в поместье. Вот отправилась с челядью своею за грибами и заплутала. Боязно мне и холодно.

— Как же боярыня — и с челядью якшаешься? — спросил он, глядя на нее.

Она лишь в ответ недоуменно посмотрела на него. На просьбу Ольги проводить ее до дома он ответил:

— Задарма, что ли?

Она растерянно смотрела на него.

— Я вам заплачу, — дрожащим голосом ответила она. Он тяжело вздохнул и помог Ольге подняться.

— Одно разумей на будущее, — говорил он, — не богат я и живу с молодой женой. Дите скоро будет, а жить не на что. Так что не держи зла. Я вижу, девица ты рода знатного и добропорядочная. Провожу.

Долго они шли по темному лесу. Спутник ее, назвавшийся Степаном, рассказывал по дороге жуткие истории о Черном болоте и обо всех ужасах, творящихся в этом лесу. Было видно, что знает Степан места эти как свои пять пальцев. Временами сомневалась Ольга: а туда ли ведет ее незнакомец?

Ольга представила, что сейчас происходит в ее доме и как переживают обитатели его. Стало жаль ей людей, которые работали там вот уже много десятилетий. Редко обижала их Татьяна Кузьминична. Но сегодня спуску им не будет. И винила во всей этой неприятной истории девушка только себя.

Лес стал редеть, далеко на горизонте появились блестки звездочек, которые были едва видны в лесу из-за густой листвы могучих деревьев.

Ольга ускорила шаг, немного опережая спутника своего.

— Никак угадываешь места-то свои? — спросил, улыбаясь, Степан.

Девушка кивнула. Тут Степан неожиданно схватил Ольгу за руку и остановил. Она испуганно повернулась к нему.

— Не стану я далее ходить, не можно мне, — он внимательно смотрел на нее.

— А как же откуп? Я ж обещала отблагодарить тебя. А с собою нет ничего.

— А ты внимательно посмотри, — он так же крепко держал ее за локоть.

Ольга хотела отдернуть руку и заметила, что смотрит Степан на колечко ее. Она вспомнила о Никите.

— Не могу я, Степан, колечко отдать, для сохранности оно мне дано. От суженого.

Он замолчал. Тогда она придумала:

— Давай, забери его, а потом я его у тебя выкуплю. Ты только скажи, где найти мне тебя.

— По воскресеньям бываю я тут у кузнеца Пахома до заутрени.

Ольга отдала перстень и опрометью бросилась к своему поместью. Никогда она так не бежала и не радовалась собакам, охраняющим дом. Ворота были открыты, чувствовалось, что в доме нет спокойствия.

Она, задыхаясь, влетела в трапезную. Дуня, которая собиралась налить кошкам молока, опрокинула крынку, и тем пришлось слизывать молоко с полу.

— Ох, Господи! Вернулась! Вернулась, ягодка наша! — она мигом пролетела мимо Ольги в опочивальню Татьяны. Ольга за ней. Коса ее растрепалась от бега, ноги, влажные от росы, оставляли ее маленькие следы на деревянном полу.

Прислуга повыскакивала из флигеля, отведенного для нее. Убедившись, что Ольга вернулась, домашние перекрестились.

Наконец Ольга подошла вместе с Дуней к опочивальне Татьяны. Дуня, одновременно целуя Ольгу и тихо стуча в дверь, плакала от счастья.

— Войдите, — тихо раздался голос Татьяны.

До сего момента в груди Ольги теснилась ни с чем не сравнимая радость от того, что вернулась она живой и невредимой, а теперь, заслышав замогильный голос тетки, она не на шутку перепугалась.

Ольга схватила Дуню за руку и, отстранив ее от двери, спросила:

— Что с матушкой? — она давно уже так называла тетку.

— Так переживала она тяжко! И лекаря вызывали и священника, худо делалось на ночь, а потом вроде как отошла. Ну пойдем, пойдем же скореича! Вот радости-то будет!

Они тихо вошли и подошли к кровати Татьяны. Ольга примостилась за спиной Дуни.

— Татьяна Кузьминична, — тихо произнесла Дуня, — радость-то какая! Верталася наша ягодка, Оленька!

Ольга поняла, что с тетушкой действительно худо. Она сама подошла к кровати и, упав на колени перед Татьяной, стала целовать ее руку. Татьяна лишь посмотрела на нее и отвела взгляд.

— Матушка! Матушка, тут я, — слезы застилали ей глаза.

В ту ночь Татьяна Преонская-Кюри скончалась. После похорон тетушки Ольга переехала в город и, прожив там около полугода, решила вернуться до приезда Никиты в то самое поместье, в котором умерла Татьяна.

Но не только смерть тетушки заставила ее покинуть родной дом. Боялась она гнева Никиты, когда узнает он о том, что подарила Ольга кольцо незнакомцу лесному.

В палатах городских остались только слуги, с нетерпением ожидавшие молодого хозяина. Они так и не поняли, почему молодая хозяйка, оставив дом, уехала в поместье, сменив шикарные и богатые комнаты на помещичью усадьбу, а шумную и интересную для ее возраста жизнь — на тихое уединение у опушки леса.

— Может, подождем Никиту Антоновича? — вполголоса спрашивала у Ольги Дуня, когда та спешно собирала вещи.

— Нечего! Когда он должен был быть здесь? Крыжнова посылали с вестью о смерти тетушки, и что? До сей поры ни Крыжнов не явился, ни Никита! — в голосе молоденькой Ольги Андреевны Преонской слышались знакомые нотки ее покойной тетушки.

В предрассветной мгле, когда движение пешеходов и экипажей на улицах и лодок на Неве еще не началось, Ольга покинула Петербург.

Вослед ей слышались только мерные шаги и оклики караульщиков и десятских.

«Как будто в последний раз!» — подумала Ольга, вслушиваясь в эти привычные и незаметные доселе звуки родного города.

Глава 13

Степан вернулся домой из лесу под утро. Его молодая, на сносях, жена вся испереживалась, дожидаясь его.

— Ты где так долго пропадал? — Елена Воронкова уже год как вышла замуж за Степана, покинув монастырь, куда была отправлена после смерти бабушки.

Родителей у нее не было. По рассказам бабушки, Елена знала, что матери она лишилась незадолго до того, как ей исполнился ровно месяц, а отец ее был ранен и умер, когда малышке исполнилось полгода.

Девочка, еще будучи маленькой, умела завоевывать даже самые непокорные сердца. Она была ангельским ребенком. Со светлыми, вьющимися кольцами вокруг лица и черными, как у матери, глазами она напоминала восточную принцессу.

Когда после смерти бабушки ехала Елена с дьяком Варфоломеем в монастырь, повстречался им по дороге Степан и проводил их до монастыря. Увидев Елену однажды, забыть он ее не мог. Да и Елена, не знавшая до той поры мужчин, обратила на лесничего свое внимание.

Степан стал чаще появляться в окрестностях монастыря. Часто видел Елену, выходящую и входившую в монастырские ворота, и с каждым днем, приближавшем девушку к постригу, он все более убеждался в своей любви к ней.

Однажды, поймав ее у колодца, когда Елена пошла за водой, он напрямую спросил, согласна ли она стать его женой? Мать-настоятельница, игуменья Христина после знакомства со Степаном дала добро и сама благословила их на мир и согласие, так как родителей не было ни у Елены, ни у Степана.

Не сразу молодые привыкли друг к другу. И спали отдельно, и на глаза старались меньше друг другу попадать. Молодость. И научить-то некому их было. Жили одни в глухом лесу.

Сблизиться и понять, как они любят друг друга, им помог случай, когда Степан ушел поутру осмотреть капканы, а на их избенку напал медведь. Не вынесла бы этого ужаса Елена, кабы не вернулся обратно Степан. Забыл он дома кисет с табаком и решил забрать его. Только подошел, а тут такое. Застрелил он медведя и жену уберег. С тех пор стали они жить-поживать, а вскоре Елена уже понесла ребенка под сердцем. На радостях в тот день, когда объявила Елена мужу о ребенке, пригласили кузнеца Пахома, с которым был дружен лесничий, быть крестным у их дитя.

Елена молча наблюдала, как Степан разувался. Он еще не рассказал, где был всю ночь. Нет, Елена не ревновала. Она очень переживала за мужа. Его ведь тоже могли забрать на войну, и с кем тогда останется Елена, да еще с ребенком?

Волнение заставило ее присесть на лавку.

— Ну чего же ты молчишь, Степан? — Елена смотрела на него с тревогой.

— Да все хорошо, устал я. Восемь верст прошагал за ночь-то, — он уставшими и сонными глазами смотрел на жену и в который раз думал: «Я люблю тебя больше жизни и никому не дам в обиду». Это было для него, как молитва. Только вслух он этого никогда не произносил.

Елена перехватила его руку и посмотрела на колечко.

— Откуда?

Он устало вздохнул и рассказал жене о приобретении кольца. Тут при упоминании Пахома Елена быстро встала и начала перебирать посуду. Она не знала, как сказать мужу о трагической вести.

— Степан, — она теребила рушник, — был нынче Ярмол-цыган.

— Ну, неужель принес обещанное? — Степан сел к столу, и Елена стала поспешно накрывать. Тарелка с грохотом выпала из дрожащих рук Елены. Степан, отстранив ее, наклонился помочь собрать жене осколки. Она стояла и смотрела на мужа. Она понимала, как много значил для Степана человек, которой умер сегодня. Поэтому-то не могла собраться с силами и рассказать ему. Она присела рядом и взяла его за руку.

— Степан… — он отложил черепки. Дрожащие руки жены заставили его посмотреть на нее, — Степан, утром сего дня… Пахом… — она платком закрыла глаза и заплакала.

— Что? Что с Пахомом? Говори! — он тряс руку Елены. Потом, видно, вспомнив о беременности, обнял Елену и сказал:

— Вот и остались мы с тобою совсем одни, милая, — он опустил голову на плечо жены и заплакал. Долго сидели они и оплакивали своего единственного, ставшего им родным, человека.

Поутру Степан оставил жене колечко и сам пошел в поместье, где проживал Пахом. По дороге он забрел на Черные болота, да там и сгинул. Спустя неделю нашли его рукавицу, зацепившуюся за сук дерева, растущего у края болота. Никто и подумать не мог, что Степан, сам вытащивший столько народу из леса и болота, помогавший всем отыскать дорогу днем и ночью, мог сам так погибнуть.

«Чего оберегался, от того и сдался», — говорил народ. Елена, оставшись одна — ребенок вот-вот должен появиться на свет, — решила уехать в монастырь, откуда забрал ее Степан. Игуменья Христина приняла Елену и обещала позаботиться о ней и ребенке.

* * *

— Ты знаешь, что получено письмо Меншикова? Государь Петр Алексеевич принял императорский титул! — возбужденно говорил Сашка Брянцев мрачному командиру своему Никите Преонскому. Ему же было не до того. До Никиты только-только долетела печальная весть о кончине его матери.

За время войны со Швецией Никита вполне заслуженно получил звание командира бомбардирской роты. Он делал все ради Родины и в память о своем деде и отце. Преонский надеялся по приезде увидеть родных и близких и присутствовать с лучшими друзьями своими и милой Оленькой на празднике, устроенном императором.

— Никита Антонович, я слышал, что вы под прямое командование Кропотова намерены перейти. Так ли это? — не унимался любопытный Сашка — казалось, он не знал усталости даже после десяти верст конного и пешего перехода.

— Это, Сашка, не твое дело. А если и перейду, тебя я не оставлю, — он дружески похлопал Сашку по плечу. Все больше нравился Никите этот молодой и храбрый солдат.

— Служу царю и Отечеству… и Никите Преонскому! — шутливо произнес Сашка и погнал Красавку свою быстрее ветра к передним обозам. Никита лишь погрозил ему пальцем вослед.

Никита для Сашки Брянцева был вместо погибшего брата. Смелый был парень Егор, все очень переживали за смерть его и беспокоились насчет Сашки, ведь братья были так привязаны друг к другу. Но Никите удалось вызволить Сашку из отчаяния и горя, заменив ему брата.

Уже вечерело, когда отряд Никиты Преонского, состоящий из тридцати человек, въехал в лес.

— Разреши сказать, командир? — попросил Никиту его тезка Никита Кузнецов, который был старше своего молодого командира на два десятка лет, но Преонский до сих пор не мог привыкнуть к своему положению в отряде. Первое время ему было неловко, когда к нему обращались или спрашивали какого-нибудь разрешения. Потом именно Кузнецов объяснил ему, что значит быть командиром. Отряд хорошо принял молодого Никиту Преонского, и каждый пытался ему чем-то помочь, особенно после смерти Егора Брянцева, когда Никите нелегко пришлось с Сашкой.

— Говори, — Никита никогда не превышал своих полномочий и всегда уважал старших по возрасту.

— Люди устали, им надо бы отдохнуть. Мы в своей стороне, уже и бояться отныне нечего, — Кузнецов устало гладил коня по холке и постоянно оглядывался. В отряде очень много раненых. Они могут выпасть с лошади или попросту заблудиться, что немудрено в такой тьме. Кузнецов за всем следил, тем самым облегчая жизнь Никите.

— Хорошо, отдай приказ от моего имени, разбить лагерь на ночь, а я еще проеду немного с Сашкой. Осмотрю места. Сашка-а-а!!! — громко крикнул Никита.

Минут через сорок, когда Никита отдал приказания насчет ночевки и ужина, он еще раз призвал Сашку зычным голосом. Никита не мог понять, почему все над ним хитро посмеиваются.

«Опять, наверное, что-нибудь не так у меня выходит, вот и хохочут постоянно, нет чтобы помочь». И он, разозлившись на подчиненных, крикнул на весь лес:

— Сашка-а-а!

— Я тут, — раздался неуверенный голос Сашки за спиной Никиты.

— Что с тобой? Что невесел? — спросил Никита, глядя в тревожные глаза своего «брата».

— Красавка пала, — упавшим голосом сообщил Сашка. Никиту эта новость тоже расстроила.

— Ну что ты раскис, как девка? — Никите стало искренне жаль Сашку.

— Ее мужики зарезать успели, — чуть не плача продолжил Сашка.

«Ах, вот в чем причина их смеха! Ну и умники!»

— Вот и славно! Вот видишь, ежели б не Красавка, сидели б сейчас голодными, а ты, считай, накормил весь отряд. Ладно, не переживай, найдем тебе лошадь, а как до дома доедем, я тебе свою подарю! — сказал Никита. У Сашки аж глаза заблестели.

Конь Никиты вызывал зависть почти у всех солдат. Ведь Бравый был подарен Никите самим императором. А у него в конюшне содержались только породистые лошади, и мало кому выпадала честь получить одну из них в подарок.

— Не шутите, Никита Антонович? — с недоверием спросил Сашка.

Никита лишь усмехнулся и, потрепав курчавую голову Сашки, ответил:

— Я не шучу. А ты собирайся, возьми пока лошадь Кузнецова, и мы с тобой немного осмотрим места, — сказал Никита, ошалевшему от радости Сашке.

— Слушаюсь! — Сашка выпрямился и, козырнув правой рукою, кинулся искать Кузнецова.

Глава 14

Никита страшно устал. Голова уж на плечах не держалась от пятидневного перехода с двумя нападениями. Он переживал за раненых и больных. Самое тяжелое для Никиты — это видеть, как молодые солдаты теряют разум после всего увиденного на берегах Ботники. Он бы и сам не выдержал, если бы не Остерман. Служа при нем, Никита узнал от него о всех последствиях войн, катастроф и болезней и знал, как можно избежать хотя бы отчасти ранящих душу впечатлений. И ему пришлось всю теорию Остермана самому применять на практике.

Никита и Сашка ехали по темному и тихому лесу. Никите вспомнились матушкины сказки, рассказанные ему в детстве. Именно такие леса он представлял себе, когда ребенком слушал материнские рассказы. В таких лесах жили ведьмы, черти и вся остальная нечисть. Он даже усмехнулся, вспомнив слова одного пленного шведа:

«Вы никто, — говорил тот, — вы демоны и черти, губящие честный народ».

Смешно. Ведь они сейчас и вправду похожи на лесных демонов. Уставшие, грязные, злые и голодные.

— Митька Кривой ручей нашел, хороша водица! — сказал Сашка.

— Мне думается, что знаю я это место. Воздух здесь особенный, — поведал Никита, принюхиваясь. Сашка последовал его примеру.

— Россия, — ответил он на догадку Никиты. Они соскочили с коней и пошли пешком. Луна ярко осветила лесную обитель.

Никита и Сашка на миг остановились, завороженные красотой и покоем леса. Давно их уши не услаждала благодатная тишина. Захотелось упасть под первое попавшееся дерево и уснуть крепким молодецким сном.

В этой благословенной тиши раздавался только шорох листьев, которыми играл озорник-ветер, и редкие голоса птиц — они, испугавшись нежданных путников, стремительно срывались с ветвей деревьев и улетали.

— Душно. Наверное, к дождю, — предположил Никита.

— Вертаться надо бы, — испуганно озираясь по сторонам, сказал Сашка. Но, видя, что командир, наоборот, упрямо двигается вперед, последовал за ним.

Они шли достаточно долго, когда Никита, все время шедший впереди, произнес:

— Сашка, никак двор виднеется! Может, помощь окажут, а нет, так сами возьмем, что надо.

Сашка уже шел впереди командира, раздвигая руками кусты малины.

— Никита Антонович, это монастырь никак? — Сашка снимал паутину со своей одежды.

Когда Никита хотел ответить Сашке, с той стороны, откуда они пришли, раздался оглушительный грохот. Никита и Сашка с ужасом смотрели друг на друга.

— Это же гром!!! — закричал Никита. — Гром! Сашка! Это просто гром!

— Это ли не повод заглянуть к сестрам нашим? — приглаживая свои мокрые волосы, с лукавством спросил Сашка.

— Ох и хитрец! Натерплюсь я с тобою! — Никита схватил Сашку за рукав, и они поскакали в сторону монастыря, спасаясь от холодного ливня.

Они одним махом достигли каменных стен монастыря, но войти внутрь им не представлялось возможным. На дворе стояла глухая ночь, которая вот-вот должна перейти в холодное и пасмурное утро. Собаки залаяли, заслышав голоса и шум за стеной.

— Откройте! Люди! — Сашка пытался докричаться до обитателей монастыря. — Да что они там делают? — спрашивал Сашка.

— Сашка, ночь на дворе, не откроет нам никто! — Никита решил пройти вдоль стен монастыря в поисках какого-нибудь лаза.

Из-за ворот со стороны монастыря послышался шум и лязг открывающейся двери.

— Есть тут кто? — спросил Никита. — Откройте дверь, мы люди мирные, не обидим никого! — он прислушался. Шум стих.

Кто-то побранил собак и подошел к двери.

— Кто вы? И зачем пожаловали в святую обитель? — раздался громоподобный мужской голос.

— Отец! — обратился Никита. Он научился вести переговоры, служа у Остермана, который в этом деле был лучший дипломат, и у него было чему учиться. — Я думаю, вы не оставите больных и голодных защитников Отечества нашего. Ни один Бог не говорил и ни в одном писании не сказано об отвращении к себе подобным, — он тяжело выдохнул.

Они вымокли до нитки. Сашка то и дело подпрыгивал на месте, стуча зубами. Стоявший по ту сторону стены, видимо, обдумывал слова Никиты. Потом слышно было, как он уходил.

— Вот гад! Никита Антонович, он ведь ушел! — Сашка уже вертелся вокруг спокойного Никиты, как уж на сковороде.

Никита дал знак ему молчать. За стеной послышались тревожные голоса. Наконец ворота стали с лязгом и скрипом открываться. Показался мужчина — он освещал незнакомцев масляной лампадой, которую он держал в одной руке, в другой у него было ружье. За мужчиной стояли две женщины в монашеском одеянии. Они с нескрываемым любопытством смотрели на Никиту и Сашку.

— Каковы намерения ваши? И что привело вас, дети мои? — вопрошал мужчина. Никита только хотел проговорить заранее подготовленную речь, как дверь монастырского здания отворилась и оттуда вышла пожилая мать-настоятельница.

— Ты чего ж, старый пень, людей под дождем держишь! — она быстрыми шагами шла в их сторону. Эти трое почтительно расступились пред нею.

— Никогда еще в нашей стороне не обижал нас люд православный! — сказала она. — Христиною меня зовут, игуменья я, — говорила она, когда вела Никиту и Сашку в монастырь.

— Я Никита Преонский, командир отряда, что в лесу сейчас, это мой брат Сашка, нам бы больных и раненых на время приютить надо. Заплатим мы добром, может, починить что, или еще помощь какая нужна? — предложил Никита. Мать-настоятельница ответила:

— А то, мужская сила всегда пригодна! Но сначала вы обсохните и поешьте что-нибудь, а уж потом решать будем.

Тут она внимательно посмотрела на Сашку.

— Брат-то твой ненароком заболеть может, — предположила игуменья Христина. — Елена! Степанида! Чего стоите, словно соляные столбы?! Живо на стол накрывайте и знахарку будите с провожатым!

Как только вошли в теплую келью, Сашка свалился на лавку и, дико кашляя, испугал не на шутку своего товарища.

— Ты, Сашка, меня здесь дожидайся, а я к своим пойду и приведу сюда. Матушка, — обратился Никита к Христине, — сколько народу сможете принять?

— Скоко есть, сынок, стоко и примем, — она уже вместе со знахаркой растирала Сашку анисовкой.

— Садитесь, откушайте, чем Бог послал!

Никита обернулся и только сейчас заметил девушку, которая тоже выходила к воротам. Эта молодая и красивая женщина показалась ему богиней. Он стоял как вкопанный и не мог ни сказать ничего, ни пальцем пошевелить.

«Что это со мной?» — думал он, глядя на красивое и печальное лицо Елены.

— Кушайте, — снова пригласила монахиня его к столу. Он перекрестился и, сев за стол, прочел молитву.

Голод заставил на миг забыть обо всем. Он торопливо ел, а сестры смотрели на него с нескрываемым восхищением. Никита за годы службы, перенеся все тяготы войны, стал настоящим красавцем. Высокий, крепкий телом. Лицо его озарял теплый свет зеленых глаз, обрамленных черными густыми ресницами.

Елене больше всего запомнились его руки. Длинные пальцы, казалось, умело могли и жестоко убивать, и нежно ласкать. У Степана были руки совсем другие. При воспоминании о Степане Елена почувствовала сильный толчок внизу живота.

Она тихо застонала и, схватившись за живот присела на лавку. Христина с тревогой посмотрела на нее:

— Никак уже? Ох, дите ты мое, и зачем надо было тебе выходить! Надо Панкрата наказать, — волновалась Христина.

— Не Панкратова вина, что я рожать сейчас удумала, а пошла я с ним, так как не спала в то время, — и Елена, поддерживаемая Христиной и знахаркой, удалилась.

— Это и понятно, — послышался недовольный голос знахарки.

Никита сидел ошеломленный, даже есть перестал. К нему подошел мальчик лет двенадцати-четырнадцати.

— Дяденька, я Гриша, меня провожатым к вам приставили, чтобы вы людей своих привели, — мальчик говорил серьезно и казался не по годам взрослым. — Я живу неподалеку от монастыря.

— Хорошо, Гриша, пошли, — Никита почувствовал себя намного лучше. Ответственность за людей, оставшихся в лесу, заставила его поторопиться.

По дороге Никита незаметно выспросил у мальчика все о Елене. Сначала Гриша молчал, потом обещанный Никитой подарок заставил его рассказать все не только об Елене, но и о том, что считается она в округе колдуньей и заворожить может, и порчу навести. Оттого, наверное, она жила в лесу — от бед мирских подальше. И в монастырь обратно перебралась, чтобы грехи свои замаливать. Никита подумал, что за то короткое время, пока он будет здесь, ему нужно постараться получше узнать Елену. А там — четыре-пять дней езды, и Петербург.

«Дом, — думал он со смутными чувствами, — одна Ольга и осталась у меня там, а что дальше? Опять война, император хочет взять Каспий с его богатыми странами, туда и подамся опосля, как отдохну. Если Кропотов сдержит свое обещание забрать меня, без раздумий уйду к нему в кавалерию».

Первый раз сегодня он не думал о Ольге как о верной суженой своей.

С тех пор как Сашка с Никитой ушли, прошло более двух часов. И Кузнецов послал трех человек на разведку. Когда командир вернулся, на сборы им понадобился всего час, в течение которого вернулись трое разведчиков, посланные на поиски командира и Сашки. Никита рассказал им о монастыре.

— Молодец, командир! Мы можем тобой гордиться, — сказал Кузнецов Никите, когда они двигались в сторону монастыря. Кузнецов, как никто другой, понимал, что надо иногда поддержать молодого Преонского, чтобы не угасло у него стремление к его предназначению.

Никита, измотанный окончательно, лишь слабо улыбнулся, выражая благодарность.

Глава 15

Начало светать. Лес уже не казался таким мрачным и грозным. Обитатели его стали понемногу просыпаться, и лес постепенно наполнялся голосами птиц. Проводник Гришка с Еремеем Парфеновым ехали на парфеновской лошади впереди колонны. Никита проехал вдоль обозов, узнал, как обстоят дела с ранеными. Всех он готов был поддержать, всем посочувствовать.

Прибыли они ко двору монастыря, когда бордовым пламенем набирала силу утренняя зорька.

Их встретил Панкрат. Он расселил их в пустовавших кельях, а тех, кто здоров, — в зимних овинах. Никита все это время выглядывал Христину, дабы узнать о здоровье полюбившейся ему Елены.

Он решил навестить настоятельницу в молельне. Войдя в храм, он три раза перекрестился и, увидав нескольких монахинь, служивших заутреню, решил подождать. Вслед за ним вошла и Христина.

— Да, Никита Антонович, никогда не поздно воздать хвалу Господу, — сказала она тихим голосом.

Он лишь почтительно поклонился и отошел.

— Как роженица ваша? Жив-здорова? — спросил он.

— Ох, батюшки! Да, слава Богу, жива и мальчик хорош. Брат-то твой крестным вызвался. Радуется Елена, — ответила она повеселевшим голосом.

Никита, прослышав о том, приревновал и решил все выяснить у Сашки. Спросив разрешения, он направился в часовню, куда разместили раненых.

Войдя в часовню, он увидел, как несколько монахинь ухаживали за ранеными. В этой кутерьме он не сразу отыскал Сашку.

— Никита Антонович, — услышал он бойкий голос Сашки, — я тут!

Никита обернулся и подошел к своему другу. Немного поговорив, Преонский понял, что у Сашки нет никаких тайных помыслов относительно Елены. Она сама попросила стать Сашку крестным.

— Она о тебе справлялась, имя твое спрашивала, говорит, нравится ей имя твое. Сына своего хочет так назвать, — как бы между прочим сказал Сашка. У Никиты чуть ли сердце не выскочило из груди от радости. Конечно, обманываться он не хотел, но так тепло стало у него на душе.

Пока монахини выхаживали больных и раненых, Никита вдоль и поперек изъездил лес. Больше всего ему запомнилось Черное болото.

Узкая заросшая тропинка будто тайно звала путника в капкан Черного болота. Густой белый туман окутал все вокруг. Не сразу можно было понять, что хлюпающая под ногами вода таит в себе погибель. И малое число птиц, и немая тишина, и тусклый свет солнца не могли остановить человека. И находились несчастные, которых завлекала сюда неведомая сила. И пропадали люди честные, никем не услышанные и не увиданные.

«Когда ближе подходишь к болоту, оно как будто дразнится и проверяет тебя на смелость, ты слышишь хохот впереди, и ты хочешь развернуться и идти прочь от этого места. И тут уже не разум движет тобой, а сила незнакомая, и если б не Сашка, остаться мне бы там навеки», — закончил свой рассказ Никита. Рассказывая об этом своим друзьям и сослуживцам, он обратил внимание, как нахмурилась Елена. Она как раз накрывала на стол. Никита понял, что оплошал. Не надо было говорить об этом при Елене. Весь следующий день не мог он найти себе места. Ведь Гриша говорил ему, что муж Елены погиб на этом болоте. И теперь Никита искал случай извиниться перед ней. Но если честно, то он просто искал предлог, чтобы заговорить с Еленой.

— Елена, — он схватил ее за руку, когда они остались одни в трапезной, — ты меня извини и не суди строго. Нравишься ты мне больше жизни, — он понимал, что хотел сказать совсем другое, но сказанного слова не воротишь.

— Нельзя здесь об этом, — она торопливо и испуганно отдернула свою руку и отвернулась.

Вошла младшая послушница, у которой завтра должен состояться постриг. Никита вышел.

На следующий день отряд Никиты Преонского стал собираться в дорогу. Улучив минутку, Никита тайком забежал в келью Елены. Какой неизгладимый след оставил в его памяти этот визит! Елена склонившись над малышом, что-то пела ему. Ее волосы волнистым водопадом искрились от солнечного света и нежно касались плеч и спины. Он стоял, прислонившись к косяку, смотрел на нее.

— Не назвала еще малыша? — тихо спросил он.

Она резко подняла голову, и ее волосы коснулись маленького личика малыша.

— Нет, подумать надобно. А ты как считаешь? — она положила малыша в люльку и стала собирать волосы. Этого выдержать уже Никита не мог. Он пересек комнату и, подойдя вплотную к Елене, коснулся руками ее волос. Она на миг замерла.

— Елена, жизнь моя, не могу уехать, пока не услышу голоса твоего, — он смотрел на нее горящим страстью взором.

— Послушай, Никита, зачем я тебе, не тревожь меня понапрасну. Ты молод, найдешь себе жену по положению и по возрасту. А я с дитем еще, зачем тебе жизнь свою портить? — она обняла его за шею и, ласково прикоснувшись к его груди, тихо всхлипнула.

— Ну что ты, о чем ты говоришь? Глупости все это! — он страстно сжимал в руках молодое и красивое тело. С улицы раздался голос Сашки, звавшего его.

— Я приеду, обязательно, через две седмицы! Жди меня!

Он быстрыми шагами покинул келью и по дороге повстречался с Сашкой.

— Никита Антонович, позволь с крестником проститься? — он уже поднимался, но Никита его остановил.

— Нет, на сборы пора, нам надо до полудня уже в Преображенском быть! — Никита впервые резко отказал Сашке, тот обиделся и, лихо повернувшись, ответил ехидно:

— Слушаюсь!

После Никита ругал себя за эту вспышку. В пути он много думал, как бы подступиться к Сашке.

«Придется рассказать ему обо всем, авось скажет чего-нибудь путного, а если и не скажет — не беда, кому-то все равно рассказать надо».

Он догнал Сашку, который ехал на Панкратовой кобыле и шутил с солдатами.

— Сашка! — крикнул Никита.

— Да, командир? — он остановил кобылу и ждал, пока подъедет Никита.

— Разговор у меня к тебе имеется, — Никита исподлобья глядел на Сашку. Тот с любопытством смотрел на Преонского.

Долго они вели задушевную беседу, отстав от отряда.

Заканчивался третий день пути, когда отряд Никиты въехал в предместье Петербурга. Вскоре они добрались до первого лазарета, где оставили своих раненых солдат. Там от случайно встреченных знакомых и узнал Никита, что Ольга уехала. Сначала она поселилась в поместье, а потом уехала с крестной сестрой в Астрахань.

Не почувствовал он сильного огорчения из-за ее отъезда и сам удивился. Его одно мучило — кольцо родовое. Всю челядь поочередно выспрашивал он о нем, когда вернулся домой. Сашка забавами да весельем развлекался, а Никита с каждым днем злился на всех из-за перстня.

А тем временем приближался великий христианский праздник — Троица. Был шестой день недели, именованной в народе «кличальной».

В этот день Сашка ушел рано поутру «усмирять водяного дедушку». Но Никиту нелегко было уговорить принимать участие в увеселительных обычаях, тем более что не только мысль о смерти матери, но и потерянное кольцо еще пуще сдавливали жесткими тисками грудь Никиты.

Ближе к полудню Дуне все-таки удалось вытащить Никиту на улицу.

— Барин, ну виданное ли это дело, такому хлопцу и дома сидеть? Дружок-то твой с заутрени умчался на Мойку и до сей поры там пропадает, — Дуня с грустью смотрела на печальное и красивое лицо своего хозяина.

— Ладно, только уговор — идем вдвоем. Хорошо?

— А как же мне, старухе, холопке, и рядом с вами? Вам бы уж впору с женой молодой.

— Ну что ты мелешь, пойдешь и все тут, — грозно ответил Никита. Нянька покорилась и тихо ответила:

— Уж тогда я за вами, как тень пойду, — она была явно польщена и смущена предложением Никиты.

— Как хочешь, упрямая, — он встал и пошел одеваться. Они быстро достигли берега Мойки, и как раз вовремя. Там вовсю веселилась молодежь. Сашку они не сразу заметили в толпе беснующихся парней. На речке дружной армадой громоздились плоты, на которых стояли, сидели и лежали парни. Они пытались скинуть друг друга в речку, а те, кто уже оказался в воде, плескались и кричали. Считалось, что эти шутки и забавы остановят злого водяного, который поднимает воду, дабы затопить берега с лесами и полями.

— Затея глупая, но веселая, — только и сказал Никита, увидев, как Сашка свалился с плота под крепким толчком Андрейки Синицы. Сашка так забавно орал из воды, что Никита невольно рассмеялся.

— Этот не только водяного, но и самого черта заставит уйти восвояси, — Дуня тоже засмеялась. Оказалось, что Сашка истошно так вопит не по обычаю, а по глупости своей. На плот-то уселся, а плавать и не умеет. Эх! Балда. Сколько мороки было с ним парням. Сначала вытащить не могли, потом долго откачивали, пока его уже сам Никита в чувство привел.

— О-о-ох! — только и мог выговорить Сашка под дружный хохот суетившихся около него. — Ох, жизнью вам обязан, Никита Антонович! — он схватил Никиту за рукав и по-детски вцепился в него.

— Да ладно, чего уж там! Жив главное, — Никита похлопал Сашку по спине, выбивая из него остатки воды и хмеля.

— Да горилки ему чарки две и живо в себя придет! — крикнул Андрей Синица и протянул ему ковш с медовухой, которую Сашка и выпил залпом под изумленные взгляды.

— Надо ж, из воды только и опять воду хлещет! — заметил конюх Никола, для которого любая медовуха водой казалась.

— Вода воде рознь, — ответил Сашка и вскочил на ноги.

Никита, убедившись, что Сашка раньше полуночи домой не возвратится, пошел один. По дороге, когда он сворачивал на свою улицу, его чуть не сбил человек на коне. Незнакомец обернулся, и Никита узнал Мишку Листова, который был слегка под хмельком.

— A-а! Это ты, Преонский? — хохоча, спросил Мишка.

— А ты что так напился? — в свою очередь, спросил Никита.

— У меня повод имеется для радости, а у тебя, как я знаю — беда! Что, сбежала Ольга?

Пока их перебранка продолжалась, вокруг них собрался народ.

— Ну, что же ты молчишь? Не дождалась милого друга и сбежала! Ха-ха, вот молодец! — Мишка гарцевал на своем арабском скакуне вокруг Никиты.

— Боишься с коня соскочить, чтобы трепку получить? — спросил Никита.

— Это я-то?! — Мишка пьяно слез с коня и, подойдя к Никите, зло усмехнулся. — Что у тебя за манера баб отшугивать, а к молодым мужикам благосклонность иметь?!

У Никиты аж в глазах помутилось от такой дерзости.

— Получай, гад! — кулак Никиты опустился прямо на ухо Мишки. Начались визги, крик, шум. Захмелевшим мужикам как раз не хватало немного битвы после игр и забав на воде. Слуги Преонских накинулись на слуг купцов Листовых. Потом в дело ввязались друзья и знакомые обеих сторон. В какой-то момент Никита и Мишка оказались в стороне от драки, и Никита, подойдя вплотную к врагу, проговорил:

— Я уверен, что в смерти Сергея виноват ты! И я клянусь, что отомщу тебе за него!

Мишка на миг опешил, потом, усмехнувшись, ответил:

— Ха-ха! Давай дерзай, тебе, как я вижу, мои награды покоя не дают! Я тебя понимаю — друга потерял, невеста сбежала — такая печаль. Но запомни! Меня упрекнуть не в чем, а Серега твой по милости Божьей на тот свет отправился!

— Как и твой отец? — спросил Никита. — Он тоже по Божьей милости, али по твоей?

Ответить Мишка не успел. На него кубарем свалился Андрейка Синица, который, получив изрядно от Кривого Сережки, со злости поколотил заодно и Мишку Наконец драка закончилась, и все разошлись по полянке пить за мир и согласие недавно передравшихся.

Позже Никита узнал от Дуни, что долго еще шли гуляния и много было выпито в тот день. Сам же он никак не поднял своего тягостного настроения. Он с челядью сидел на кухне и полночи расспрашивал их о своей матушке и ее последних днях. Об Ольге он не спрашивал. Все понимали, что и так несладко одинокому барину. Сашка вернулся поздно ночью и долго искал друга.

— В опочивальне он в матушкиной. Уж не ходи ты туда, — участливо просила его Дуня.

— Как это я друга своего одного горевать, что ли, оставлю? Так тебя понимать? — орал на весь дом Сашка.

— Христос с тобой! Господи, чего ты так разорался? — нянька заботливо взяла Сашку за руку и, видя, что тот все равно намерен искать Никиту и будет орать и буянить, пока не найдет, проводила его до двери опочивальни покойной Татьяны Кузьминичны.

Сашка ввалился в тускло освещенную комнату, как мешок с углем, и, ухватившись за массивную ручку двери, произнес:

— Никита Антонович, не уважаете вы волю отца… Оч-отечества нашего, — будучи сильно под хмельком, он осмелился высказать Никите свою тревогу по поводу мрачного состояния своего друга-командира.

Никита осуждающе посмотрел на Сашку и, вздохнув, произнес:

— Кабы эти три дня гуляний не превратились для тебя в три года!

— Да нет, что вы! — возразил Сашка. — Это ж святой праздник! Я, Никита Антонович, могу даже и рассказать о Троице. Это единство трех ипостасей Бога нашего, ик, Отца, Сына и Святого духа. Ик! С-с-свините! — Сашка стал заикаться и икать.

— Ладно, уйди с глаз! Иди выспись, у нас завтра дело неотложное, — Никита вышел из опочивальни матери и направился к себе в спальню. Хотел было зайти в светелку Ольги, да передумал.

Глава 16

На следующий день немного похолодало. Это был Духов день. Дуня с утра оповестила об этом весь дом, хотя всем и так было известно, что именно сегодня надо вспоминать усопших, которые, согласно преданию, в этот день посещают землю. Всем домом они отстояли молебен, а потом каждый занялся своим делом.

Никита, выйдя на улицу, застал Сашку сидящим на крыльце.

— Что, плохо? — спросил Никита, не забыв его вчерашнее веселье.

— Да как сказать, окромя нашего разговору ничего не помню, — Сашка засмеялся и жестом пригласил Никиту присесть на разостланный овчинный полушубок. — Может, расскажешь все-таки, что за беда у тебя? Ходишь сам не свой. Кропотов о тебе справлялся и с Апраксиным они о тебе толковали.

— Кропотов, говоришь? Это хорошо, значит, скоро на юг пойдем, Сашка, в Персию, Индию, а по пути всю Азию посмотрим! — Никита хотел уйти от разговора о тяжких думах своих. Как рассказать, что обожаемая тобой подруга и сестрица бросила тебя и даже слова не сдержала! Кольца не уберегла.

— Никита Антонович… — начал было Сашка, но Никита его перебил:

— Да какой я тебе Антонович! Зови просто Никитой!

— Хорошо, Никита, так легче будет. Ужель та самая Елена завладела сердцем твоим? — Сашка смотрел прямо в душу Никиты.

— И она тоже, — угрюмо ответил Никита и стал рассказывать Сашке обо всем, что накопилось в душе у него за это время.

— …а куда она его девала? Один Бог знает! — закончил свой рассказ Никита.

— Никит, а это колечко на то не похоже? Может, возьмешь его взамен и не будешь сестрицу свою корить? — Сашка одновременно говорил и рылся в своих карманах в поисках кольца. — Я ж крестный у сына Елены, ну и пришлось снять крест золотой с цепью и мальцу подарить, а Елена мне взамен колечко это отдает. Да где ж оно?! — Сашка встал и начал вытряхивать все карманы. Никита посмеивался над неуклюжими попытками Сашки.

Наконец что-то блестящее выпало на землю, покрытую мшистой травой-муравой. Никита аж поперхнулся, когда увидел знакомый перстень.

— Как? Сашка! — он схватил кольцо и, плача, стал целовать его. — Сашка! Это же оно, то самое! Но как оно у Елены оказалось?!

Никита влетел в дом и пустился отплясывать так, что даже дворовые девки стали смеяться над ним.

Но он не обращал внимания. Он схватил первую попавшуюся девку и крепко-крепко поцеловал в губы. Бедняжка чуть было не лишилась чувств.

— Дуня! Накрывай на стол! Гулять хозяин желает!

Испуганная Дуня вместе с остальной челядью поспешно прошмыгнула в кухню и приказала кухарке исполнять волю хозяина. Сама же стала молиться за Никиту и возвращение к нему разума.

Никита завороженно смотрел на кольцо и, что самое странное, считал себя виноватым за то, что так долго не носил его. Он тщательно протер его и надел. Странное чувство вдруг овладело молодым графом. Будто земля стала качаться под ногами, мирно убаюкивая и лаская его. Только какие-то огоньки плясали перед глазами Никиты, и не мог он определить: откуда это свечение берется? На миг он посмотрел на камень и впервые ему пришлось испытать и страх, и недоумение, и радость, и боль. Он был уверен, что виною этих нахлынувших беспокойств было именно кольцо. Но все это произошло так быстро и нереально, что принял Никита это за краткое помрачение рассудка от радости.

Только почему-то неприятный осадок остался от всего случившегося, и чтобы как-то снять эту смутность в мыслях, он подошел к столу и выпил большой кубок вина, после чего на душе стало легко и радостно.

Весело запрыгали огоньки в печи, забегали дворовые девки по дому в приятных и суетливых хлопотах. Наконец-то хозяин вспомнил, что в доме он не один живет и внимание всем нужно. Никита ходил по дому довольный и спокойный: кого-то хвалил, с кем-то совет держал и играл с детьми, которых очень любил.

Когда они сидели с Сашкой за столом, Никита рассказал другу о своей любви к Елене.

— Вот и повод у тебя есть к милой своей наведаться, — не унимался снова напившийся Сашка, который все уговаривал сейчас же ехать в монастырь, пока долг не позвал Никиту за Кропотовым в степи южные на завоевывание новых земель для России.

— Ох, не знаю, не знаю! Обещал я приехать к ней, значит, надо ехать! А я свое слово держу! Но и служба вот-вот призовет. Что тогда? А службу бросить ради женщины — это не для меня, — Никита с гордостью посмотрел на кольцо своего деда.

* * *

А далеко в Астрахани готовилась к свадьбе Ольга Преонская, нарушив все обещания, данные Никите. Девушке с трудом удалось заставить себя сделать этот шаг. Жених ее, Андрей Семенович Гладилин, помощник губернатора города, очень известный и уважаемый человек, дождался все же положительного ответа от молодой красавицы. Андрей намеревался занять в сердце Ольги прочное место, потеснив оттуда Никиту Преонского.

Как только Ольга приехала в Астрахань, ее стали приглашать во все знатные дома города. Там она и познакомилась с Андреем Гладилиным.

Она рассказала ему о своем друге и брате Никите Преонском. Далее, встречаясь с ним исключительно по его настойчивости, поведала и о дяде своем Антуане де Кюри. Вот тут-то и начались ее мучения.

Не было дня, когда бы Андрей с угрозой не припомнил деяния дядьки ее, то, как умер по вине Антуана молодой воин Валерий Воронков.

«Могу, дескать, службу оказать — молчать пока, но коли не согласна будешь под венец идти, отправят твоего Никиту в дальние края или, хуже того, в опалу попадет и от императора отстранен будет. А коли узнает Петр, как погиб Валерий Воронков, несдобровать молодцу за отцовы грехи тяжкие». Понимала Ольга, что это значило для Никиты. Слишком сильно любила она его, чтобы позволить случиться такому. Да и боялась Ольга Андрея. Боялась и за Никиту. Вину пред ним имела из-за кольца, из-за того, что открылась корыстному человеку. Хотела было с сестрой поделиться, но, видя, что та только подталкивает ее к браку, отложила это и согласилась выйти за Андрея Гладилина.

— Дюже повезло тебе с мужем-то, — завистливо говорила сестра Катерина Ольге.

А та лишь молчала в ответ.

* * *

Прошло около месяца, пока наконец Никита решился наведаться в монастырь к Елене. С тех пор как нашел он перстень, радость и покой поселились в его сердце. Теперь душа требовала увидеть объект обожания своего — Елену Воронкову.

— Я там гостинец приготовил крестнику моему. Передашь? — спросил Сашка Никиту, седлая лошадь.

— А чего ж не передать? — Никита все еще немного ревновал друга, но ревностию светлою, что именно Сашка был более приближен к Елене, нежели он сам.

— Ты там не забудь, что нам через месяц на юг идти с Кропотовым. Он на тебя надежду имеет, — предупредил Никиту Сашка.

— Да я об этом и не забываю, — Никита, предчувствуя скорую радость от встречи с Еленой, был немного взволнован.

Никита подсчитал, что дорога до монастыря займет у него три-четыре дня. Лошадь справная, сам налегке. Сколько он собирается пробыть там, он не знает. Но вернуться должен к отходу гвардии на юг.

Ранним летним утром он выехал из Петербурга и направился к сердечной подруге своей.

Дорога оказалась быстрой и легкой, какую и ожидал Никита. Проезжая лесом, он ненароком свернул на заросшую тропку, ведущую к Черному болоту.

«Все так же, как и в первый раз. Может, вернуться назад? Нет уж, коли свернул на тропку, так и езжай по ней. А может, поехать сразу в монастырь? Ведь тоска по Елене гложет. Да что я, в самом деле? Болота испугался! Ишь, невидаль! Как я потом в глаза Елене посмотрю? Стыд и срам бояться сказок бабьих! Хотя Степан ведь пропал, и не сказка это».

— Господи! Да что со мной творится? — недоумевал Никита. Мысли его путались, как и конь, заблудившийся от странных приказов хозяина. Под его копытами уже вовсю хлюпала болотная жижа. Чей-то страшный хохот преследовал Никиту по пятам.

Он посмотрел наверх, и голова пошла кругом. Кроны могучих вековых деревьев кружились в стремительном хороводе. Конь хрипел и старался скинуть Никиту, так как уже по брюхо был в вязкой жиже топкого болота.

Никита стал истово молиться. Он забрался ногами на спину коня и прыгнул. И почувствовал стремительный полет в прыжке, как будто у него выросли крылья. Колени его уперлись в твердую поверхность, и он потерял сознание.

* * *

Император Петр Великий считал, что победа над Швецией — не последний его военный триумф. Не только Балтийское море представляло торговые выгоды для империи. Привлекало Петра и другое море, Каспийское, по берегам которого находились богатые страны. Давно уже русские торговали с персами, и Петр всеми силами старался поддерживать эти дружеские сношения между обоими народами.

Но с 1710 года дела в Персии пошли худо: государь ее, шах Гуссейн, был очень слаб, и, надеясь на эту слабость, многие из его подданных забыли покорность. Особенно один из них, Миравис, предводитель афганцев, живших около гор Кавказских, дошел до такой дерзости, что объявил себя независимым и вместе со своими приверженцами и другими мятежными народами, подданными Персии, начал опустошать области, лежавшие близ Кавказа. В начавшейся войне погибло триста русских, живших там по делам торговым, и купечество русское понесло большие убытки.

Такое жестокое оскорбление заставило Петра заступиться за своих подданных и требовать от шаха удовлетворения, но несчастный Гуссейн был в таком положении, что сам желал бы просить помощи у русского государя, чтобы управиться с бунтовщиками.

Пока продолжалась Северная война, Россия не могла оказать Гуссейну помощь, но после Ништадтского мира императору с его войском, так привыкшим к победам, уже можно было думать о наказании убийц и грабителей его подданных.

И в начале лета 1722 года государь подумывал уже быть в Астрахани, в связи с чем вся армия была предупреждена и находилась в готовности.

Никита состоял в кавалерии под начальством генерал-майора Кропотова. И выступить в Персидский поход им надлежало в июле. А пока Никита решил исполнить свои сердечные желания.

Глава 17

Никита очнулся, когда только-только рассвело. Немного привыкнув, он различил некоторые очертания вокруг себя. Оглядевшись, заметил своего коня, мирно пасущегося в отдалении. Никита обрадовался, что конь жив и невредим.

— Родной мой, спаситель! — он мигом поднялся и, не ощутив в теле боли, рванулся к своему другу. Прижавшись к морде коня, стал его целовать, нашептывая животному ласковые слова.

Потом они без приключений достигли монастырского двора. Христина, завидев знакомого молодого гвардейца, направилась к нему, радушно улыбаясь.

— Здравствуйте, Никита Антонович, мы о вас только разговор вели. А крестный Никитушки-младшего нашего не приехал, никак?

«Значит, Никитой назвала Елена мальца своего. Добрый знак», — подумал Никита.

— Служба у нас. Занятой стал Сашка, но поклон шлет и гостинцев для вас и крестника своего, — ответил Никита, отдавая узду коня Панкрату. Он не стал рассказывать игуменье о случившемся с ним на Черном болоте.

— Ну идем, идем, сынок, скажешь, как житье-бытье ваше солдатское, — Христина повела Никиту в обитель. Он по привычке поднял голову и посмотрел на решетчатые окна келий. В знакомом окне увидел Елену с ребенком на руках. Она улыбнулась и исчезла.

Стол в трапезной уже был накрыт, и Никита попросил разрешения увидеть Елену.

— Я ведь по просьбе приехал. И передать надобно кое-что Елене и сыну ее.

Христина искоса посмотрела на Никиту.

— Придет сейчас Елена, — ответила она и приказала прислужнице позвать Елену.

У Никиты руки невольно задрожали. От воспоминаний о ее глазах, ее теле и голосе его бросило в жар. Ни кусочка не съел Никита за столом, чем, наверное, обидел стряпуху. А Христина ни слова не говорила, только вздыхала, глядя на беспокойного Никиту, и качала головой.

Вошла Елена. Поклонившись матушке, она поздоровалась с Никитой.

— Никита Антонович к тебе приехал, — осведомила Христина Елену.

Она только опустила глаза и стояла, не смея и взглянуть на Преонского. Он же не отрывал от нее глаз. Ему казалось, что стала она намного прекраснее после рождения сына. Стан ее приятно округлился, лицо стало спокойным, и ощущалось во всем ее виде, что она стала матерью.

«Ну почему не моего сына она родила?» — с тоской подумал Никита.

Когда она подошла, он встал как завороженный и наконец очнулся, когда мать-настоятельница предложила ему сесть:

— Садитесь, Никитушка и ты, Елена, с нами посиди, поговори с человеком. Он от крестного отца Никитушки нашего подарок привез.

Никита, оторвав наконец взгляд от Елены, достал свою походную сумку, которая немного поистрепалась, когда он чуть не потонул в Черном болоте.

— По дороге немного измаралась сума моя, но надеюсь, внутри все цело, — он с волнением передавал Елене подарки от Сашки. Сначала для Никиты — сына Елены, потом для нее самой и для Христины. Никита тоже подарил Христине отрезу красивого. Но одна мысль не давала ему покоя: откуда перстень их родовой оказался у Елены?

Немного поговорив с ними, игуменья удалилась на молебен, оставив их одних.

— Разговор у меня есть к тебе, — проговорил Никита, стараясь не выдать в голосе своем волнение.

— Слушаю вас, — ответила Елена, глядя в чистые и влюбленные глаза Никиты.

Он придвинулся к ней и, взяв ее руки в свои, заговорил:

— Сначала я бы хотел извиниться за долгую разлуку с тобой, — он начал целовать ее пальцы. Она пыталась вырваться, но он не выпускал ее из своих рук.

— Никита, милый, нас могут увидеть! Лучше уйдем отсюда! — она поднялась, а он уже стоял пред ней на коленях и шептал слова любви.

— А как же сынок твой? С кем оставишь-то мальца? Ведь надолго я тебя украду, — сказал, улыбнувшись, Никита.

Каким прекрасным казался в тот момент Елене Никита, а его забота о ее сыне разрушила последнюю преграду, отделявшую ее от любимого.

— С нянькой он, с Ефимией, — она отошла к окну и начала нервно теребить платочек. Никита подошел сзади и, обняв Елену, стал нежно целовать ее в шею. Он почувствовал, как ее тело отозвалось на его ласки. Прерывисто дыша, она обернулась к нему лицом и припала на плечо. Он целовал ее плечи, руки, волосы, пока она сама наконец не подставила ему свои уста.

Они целовались неистово, как будто в последний раз. Длинными и красивыми пальцами Елена нежно гладила волосы Никиты. Он крепко сжимал ее в своих объятиях.

— Милый мой! Как я по тебе скучала!

— Это просто сон, — проговорил Никита, — просто волшебный сон!

Они встретились только на закате солнца. Обстоятельства не разрешили им уединиться сразу. За крутым косогором стоял одинокий скит отшельника, давно отошедшего в мир иной. Вот там они и должны были встретиться. Никита, попрощавшись с Христиной, заверил ее, что сегодня же уезжает в Петербург, так как его гвардия скоро отправляется на юг. Панкрат проводил его мимо Черного болота, где они и попрощались. Выждав, пока кляча Панкрата скроется из виду, Никита галопом поскакал обратно в сторону скита, где было назначено свидание.

Елена же для виду тоже попрощалась с Никитой во дворе. Потом, сославшись на плохое самочувствие, ушла в свою келью, отдав сына на попечение няньки Ефимии.

— Ты забери его на ночь, а то заражу его, — попросила ее Елена. Елене и вправду немного нездоровилось. Она могла не беспокоиться за сына, он был в надежных руках.

Никто в монастыре не знал, что Елена и Никита должны встретиться.

Он нетерпеливо ждал Елену у заброшенного скита. Хождение взад-вперед только больше распаляло его желания и страсть. А еще он очень хотел узнать — откуда же у Елены его родовой перстень? Она, верно, не заметила его, пока Никита ее целовал и обнимал. Он улыбнулся про себя.

«Да и мне не до того было в тот момент. Чудо, а не женщина! Ей бы царицей, да на трон, а не в глухом лесу пропадать». Наконец он услышал шорох за спиной. Это была она.

Словно поднявшись высоко над землей, влюбленные забыли обо всем на свете. Уже под утро, когда солнце слегка осветило кроны деревьев близлежащего леса, они проснулись и мирно беседовали. Но тут неожиданно Никита вспомнил о кольце.

— Да, Елена, я ведь хотел кое-что узнать, — он стал гладить ее волосы.

— О чем, милый? — она лежала с закрытыми глазами.

— Елена, посмотри, откуда это у тебя?

Она с тревогой посмотрела сначала на него, а потом на кольцо, которое он представил перед ее глазами. Она села и грустно опустила глаза.

— Это предсмертный подарок мужа моего покойного, — ответила она печально.

— Елена, интерес мой неспроста, ведь это колечко-то наше. Родовое. И было на сохранении у сестры моей, и ты, надеюсь, понимаешь тревогу мою и интерес, — он сидел пред ней и внимательно наблюдал за ее лицом.

— Я все тебе расскажу, как оно оказалось у мужа моего. Сестрица твоя — судя по всему, это была именно она — заплутала в нашем лесу. Долго она бродила и чуть не забрела в Черное болото, но Степан встретил ее и проводил до имения вашего. Но нечем ей было расплатиться, вот она в залог и отдала колечко. Степан должен был оставить его у кузнеца нашего Пахома, а взамен сестрица твоя обещала откупные оставить. Но судьба — шутка злая, и Пахом в тот день скончался. А через день сгинул и Степан. Пред этим мне колечко отдал. Мне оно велико и красоты-то особой нет, вот я и подарила его Саше — крестному отцу сына моего, — она закончила свой рассказ и стала торопливо одеваться.

«Вот в чем загадка-то. И сбежала наверняка Ольга из-за козни. Ну что ж, милая, прощай». И не было в сердце его тоски и печали из-за разлуки с бывшей подругой, такой милой сердцу когда-то. Он повернулся к Елене и сказал:

— Я благодарен тебе за то, что сохранила перстень. Память это, от деда пришедшая, отцом и матерью даренная, — он печально посмотрел на кольцо. Елена отвернулась. Никита заметил, что глаза ее наполнились слезами.

— Ты отчего опечалилась? Или обидел я тебя чем, ласточка моя? — Никита забыл обо всем на свете. Его очень обеспокоила такая перемена в настроении Елены.

— Да нет, все хорошо, просто ты о родителях сказываешь, а про своих я и два слова сказать не могу. Матушка умерла, меня родивши, а вот папеньку… — Елена откинула волосы со лба и смотрела сквозь пелену тумана, застилавшую глаза, куда-то далеко-далеко.

— А что с отцом стало? — осторожно спросил Никита.

— Совсем маленькой была, когда сказали мне, что умер он на службе у государя, защищая Отечество. А совсем недавно я правду узнала о настоящей смерти батюшки моего, — Елена враз погрустнела и, откинув тяжелую вьющуюся прядь, повернулась к Никите и взглянула так, что у того сердце защемило от грусти, — такой несчастной и слабой показалась она ему.

— И что же узнала ты, что тебя так опечалило? — спросил Никита.

— А сказывали, что убили отца моего, и поклялась я отомстить убийце, а ежели нет его на земле, то отроков его со свету сживу! Благо знаю немного науку колдовскую, — она вдруг изменилась, была не похожа на ту Елену, которую он любил.

Никита почувствовал себя неуютно, но, справившись с собой, он все же спросил:

— И как же ты порчу-то наведешь, ежели имени его и не знаешь?

— А я знаю! — Елена вскочила на ноги. Никита все больше поражался той неприятной перемене, которая произошла в Елене. Он лежал и смотрел на ее красивое тело, перебирая сухие веточки усохшей вербы.

— Его имя я буду твердить в проклятиях, пока не окостенеет язык! — твердо заявила Елена. Никита и не сомневался в этом. — Его зовут… — она вдруг опустилась на колени подле Никиты и нежно промолвила: — А ты поможешь мне отыскать отпрысков этого диавола?

— Посмотрим, — он отвернулся и встал. Он все меньше и меньше понимал Елену.

— Его зовут Антуан де Кюри! — произнесла Елена, словно ножом по сердцу полоснула. Никита лишь на миг остановился, и взгляд его упал на кольцо. Обо всем забыл он в тот момент. Лишь имя отца, произнесенное Еленой с такой ненавистью, он мог слышать, как эхо. А она продолжала:

— И я обязательно найду и покараю всех, кто единокровен с ним!

— Ежели он один виноват, зачем же детям его мстить? — спросил Никита, не то из любопытства, не то из страха потерять любимую.

— А меня кто жалел?! Когда я совсем крохой осталась на руках престарелой бабки, да и та скончалась, и отдана я была в этот чертов монастырь! — она стала плакать и, странное дело, не возникло в тот момент у Никиты жалости к ней. Возненавидел он всех женщин, которые жизнь ему попортили. Сначала сестрица его Ольга, а теперь и Елена грозит смертью ему. Причем Елена еще не знает того, что дарила себя сейчас тому самому отпрыску диавола, который отца ее на тот свет отправил. Одно было на уме у Никиты. Он хотел разузнать, права ли она в догадках своих, и не из-за ее ли проклятия почила его матушка?

— А давно ли ты узнала? И верна ли весть эта? — как ни в чем не бывало спросил Никита.

— Узнала от Пахома я, от кузнеца, что приходил в канун смерти своей. Как знал, что помрет, и рассказал мне все. С тех пор и молю только о мщении того самого сатану, что убийцей овладел, когда он приказал отца моего раненого высечь!

«Значит, с того времени и наводит она порчу. Хотя может статься, что по болезни матушка моя покинула мир. Ведь и Гришка мне говаривал, что нечестива Елена, токмо не до того мне было. Словно ярким светом ослепила она меня. И до сей поры очухаться не могу. Господи! Ну что со мной? Почему нерешительность мною овладевает так не вовремя!»

Он уже с презрением смотрел на женщину, которая часом раньше была ему всех милей на свете и которая спасла его от разочарования после побега сестрицы.

— А хочешь молитву ту послушать, что я каждый день творю, в проклятиях поминая убийцу отца своего? — спросила Елена так, что Никите стало страшно. Уж очень на ведьму была она похожа в тот момент. С распущенными волосами, наполовину нагая и с бешеным блеском в глазах, она стала как безумная носиться по маленькому скиту, оскверняя его своими непотребными речами.

«Как луна не видит солнца, как берег неотделим от моря, так пусть не видят предки твои единокровных своих! Пусть черт и сатана правят разумом их! Пусть Ваал и Вельзевул станут их провожатыми на земле и под землей!» — чем дальше говорила Елена заклятья свои, тем хуже чувствовал себя Никита. Только несколько мгновений спустя он понял, что проклятья Елены и вправду начинают действовать на него.

Глаза его затуманились, и он понял, что теряет сознание.

Глава 18

— Никита! Никитушка! Очнись, родимый! — Елена стояла пред ним на коленях и сбрызгивала его невесть откуда взявшейся холодной водой.

— Что… что случилось? — сквозь силу спросил Никита. Елена выпрямилась и с улыбкой посмотрела на него.

— Слаб ты, видно, порча на тебе какая, что к чужому проклятью действие имеешь, — она повернулась, чтобы подать ему еще воды. Никита схватил ее за руку.

— Стой!

— Ты что? Батюшки! — она пыталась отцепить свою руку, но Никита крепко держал ее. — Ты отчего глядишь на меня волком? Аль не прошла дурнота? — даже сейчас, когда она заботливо смотрела на Никиту, он чувствовал, что чужая она ему и опасна для него.

— Так не знает никто, что со мной ты здесь? — со злой усмешкой спросил Никита. Голову его словно тисками сжимало. Мысли путались и бегали в голове, как пьяные чертенята.

— Нет, милый, никто, — Елена опустилась у ног Никиты, а он все держал ее за руку. И глядя в эти глаза, Никита услышал голоса, которые вначале шептали что-то непонятное, как ворчание древней старухи, потом зазвучали громче, и звуки походили на утробные крики животных. Вдруг среди всего этого хаоса он услышал четкое и громкое: «Убей! Убей! Убей ее!» Голос был схож с голосом матери, потом отца — все так и кружилось, заставляя Никиту поступить именно так, как приказывали неведомые голоса. Он смотрел на Елену. Она что-то говорила, может, слова любви, а может, и проклятья, разобрать он не мог. Словно окаменев, уставился он на эти красивые, полноватые губы, и показалось ему, что они в крови. Он со всего размаху ударил по губам рукою.

Елена в испуге и от неожиданности отползла в другой угол скита и закрыла лицо рукою. Тут он увидел, что по всему ее телу ползут гады, обвивая ее тугими кольцами, кусают ее, рвут тело на части. Потом вдруг она сама превращается в огромную змею и тянется к Никите, дабы и его жизни лишить. Единственное, что осталось от нее человеческого — это локоны ее красивых волос.

— Прочь! Прочь! Умри! Сгинь! — орал он, избивая Елену до смерти, и только эхо разносило его слова по долине, заглушая ее стоны. Занеся над ней руку в очередной раз, он вдруг ощутил резкую боль в руке. Никита вмиг отпрянул и посмотрел на руку. Перстень загорался зловещим огнем и обжигал руку адским пламенем. От этой боли он и потерял сознание…

Предрассветный холод и озноб пробудили Никиту. Он чувствовал, что лежит на чем-то холодном и мягком. Он осмотрелся.

— О! Бог мой! — он брезгливо отпрянул от мертвого тела и, припомнив прошедшую ночь, не заметил в сердце своем сожаления от содеянного.

— Не во грех мне то, что погубил тебя, Елена, ты зачин вела и покоиться тебе вместе с нечистью смрадной! — он отрыл маленькую дверь, и свежий утренний воздух чуть не разорвал его легкие. Этот ветерок был как спасение. Телесное спасение для него было важнее, нежели душевное.

Припасы, принесенные Еленой в скит, так и остались стоять нетронутыми до утра. Никита развязал котомку и, с удовольствием поев, стал обдумывать, как же поступать дальше?

Не о мертвой женщине были его главные мысли и чаяния. О коне, запропастившемся в ночи, пока предавался хозяин любви и страсти.

«Ежели не знает никто, что со мной Елена, кто ж будет винить меня и сомневаться в порядочности моей? Панкрат — свидетель отъезда моего». Он посмотрел на кольцо.

«Видно, сила в нем есть какая, ежели оно горит огнем ярким». — Он, видно, долго просидел истуканом, потому что даже хлопотливые сороки, сновавшие около, не обращали на него внимания.

Наконец, он встал, распугав мирно клюющих сорок, которые довольствовались остатками Никитиной снеди. Самодовольный и уверенный, он встал и прикрыл дверь скита, ставшего для Елены Воронковой гробницей.

Понял он, что ничто и никто не ждет его более в родном доме. Матушка померла, Ольга предала, а смерть отца вызывает доселе смутное беспокойство.

По дороге в Петербург Никита остановился на постоялом дворе и там услышал весть, которая не давала ему далее задерживаться в развлечениях и личных делах.

Ничего уже не удерживало Никиту в Петербурге. Не мыслил он уже спокойной жизни после войны со Швецией. Слишком рано пришлось вкусить ему всю «прелесть» солдатской жизни, так разительно отличавшейся от спокойного и размеренного уклада его фамильной усадьбы. С детства бывший под опекой матери и потерявший ее, он уже твердо решил посвятить себя военному делу.

* * *

Генерал-майор Кропотов с генерал-губернатором Дальбергом обсуждали приказ императора о создании армии для скорого Персидского похода.

— Капорский пехотный полк должен быть за неделю сформирован и быть готовым в любой момент, — проговорил Кропотов.

— Так и запишем, — Дальберг, чуть ли не в рот заглядывая генералу, записывал все его приказы и грозно посматривал на стоящего рядом поручика.

— А ты все записываешь? Что, уж память ненароком подводит? А где ж писарь твой? — генерал устало зевнул.

Дальберг, испугавшись, что Кропотов может уличить его в несостоятельности, торопливо проговорил:

— Ну какой писарь, ваша светлость? Сам я, все сам, — губернатор после одного примечательного и печального дня стал менее спесив.

— Преонского Никиту назначить хочу… Хотя нет, постой. Сначала я сам с ним поговорю, так что прикажи послать за Преонским, как только начнем готовиться.

— Сразу и зашлю, — Дальберг вопрошающе посмотрел на генерала и убедившись, что у того больше нет дел, свернул свои бумаги и, пожелав доброй ночи, откланялся.

В городе своим чередом шла подготовка к скорому походу на юг. Разговоры о нем велись везде, начиная с Сената и заканчивая мелкими кабаками. После убедительной победы над Швецией русские знали, что им ничего не стоит усмирить наглость и дерзость одного из предводителей смуты на Кавказе, а уж потом двинуться в Турцию, Индию.

Как много обещал этот поход и для вельмож и для простых солдат! Многие имели причину идти на эту войну. Ведь положение, деньги и имя можно было получить, только завоевав себе хорошую репутацию. И где? На войне.

В каждом доме, где собирались на военную службу, шли приготовления. И не было различия между людьми, богат ли, знатен, беден иль сирота.

Император, страстно любивший море, приказал в скором времени подготовить флот для похода на Кавказ через Каспий.

* * *

— Ефимия! — Христина зычно позвала няньку маленького Никиты. — Где ты пропадаешь? — мать-настоятельница наконец увидела Ефимию, выходящую из молельни. Лицо Ефимии выражало тревогу и беспокойство. Христина, на руках которой мирно спал сын Елены Никита, спросила:

— Неужель и здесь нету? Куда ж она запропастилась? — Христина баюкала проснувшегося Никиту и передала его Ефимии. — Ох, забери, ослабла я, дитя-то малое, а тяжело, — попросила она.

— Матушка, что ж, делать-то теперича? Чего с дитем-то? — Ефимия была не на шутку взволнована.

Чувствовала она, что приключилось что-то с Еленой, а в толк не могла взять, с чего бы? С вечеру захворала, а потом и не видал ее никто. О том, что влюблена была Елена в Никиту Преонского — гвардейца приезжего, она знала и думала сначала, что это он ее задерживает где-то. Но после того, как Панкрат сказал, что он сам проводил гостя за Чертово болото и там распрощался, Ефимия решила, что Преонский тут ни при чем.

«Елена, — молилась Ефимия, сидя у себя в келье, — Господь с тобой! Пусть образумит он тебя и к сыночку вернет. На кого же ты его оставила? Сиротой ведь станет. Елена, вертайся скорее».

За окнами слышались тревожные голоса и шаги обитателей монастыря. На дворе стоял полдень, а Елена до сей поры не вернулась в стены монастыря.

— Знала я, знала ведь и сердцем чуяла, что не вернется она сюда. Кто в миру греха вкусил, того и арканом не загонишь обратно, — ворчала Христина, приводя в ужас молоденьких монахинь. Уж они-то знали, какова матушка-игуменья в гневе. А причитания ее — это только начало бури, которая ждет их, если не вернется Елена и объяснения не представит полного.

— Елену-то только смерть и оправдает, — шепнула одна монахиня другой.

— Т-с-с-с, — вторая мышью нырнула в подсобку и решилась схорониться там, пока не пройдет гроза.

Издали могло показаться, что монастырь — самое спокойное и надежное убежище от смут и неспокойствия. Но после того как стало известно о пропаже Елены, монастырь гудел, как пчелиный рой.

Сторож Панкрат запряг лошадь и после полудня решил выехать на поиски.

— Человек пропал — дело сурьезное, — говорил Панкрат Гришке, придерживая коня. Гришка понимал, что что-то страшное случилось с Еленой. Потому как, еще перед Троицей, был он в Вожайской станице и слыхал на базаре, что бабы промеж себя говорили, Елену Воронкову недобрым словом поминали. Опять, мол, урожая не будет в этом году: Елена порчу наводит. Родственники Степана Перова, мужа ее, до сей поры не приемлют ни ее, ни их сына Никиту, оттого они в лесу и жили, как отшельники.

Вот она и мстит и клянет, но не только родственничков своих — на всю землю проклятие легло. Хотели сначала Перовых всем миром изгнать, но потом успокоились. Вот это спокойствие и насторожило Гришку. Этот парнишка, хоть и мал был, а видел в жизни многое.

— Никитку малого жалко, — сказал Гришка.

— Ты чего это жалеешь-то раньше времени, али знаешь что и скрываешь от меня? А? — спросил Панкрат.

Гришка в ответ лишь отрицательно покачал головой.

— О-ох, — вздохнул Панкрат, — ежели и случилась беда, то крестный у мальца есть, да и мы пареньку пропасть никак не дадим. Не совсем сирота Никитка-то наш.

— Крестный залетный какой-то, был и пропал, — сказал Гришка.

Солнце, багрово-красное, с рваными краями от окружавших его облаков, как поджаренный блин в масленицу, медленно уходило за Носатую гору. Панкрат добрался до Вожайска в вечерние сумерки. Здесь от своих знакомых он надеялся услышать что-то об Елене.

Панкрат должен был доехать до поместья Преонских и коли не найдет там Елены, просить помощи у Никиты Преонского — таков был приказ матери-настоятельницы Христины.

По пути в Вожайск встретился Панкрату отряд гвардейцев в золотых галунах. Почетным караулом гвардейцы сопровождали Меншикова в Петербург.

«Война скоро. Вот и слетаются орлы наши для помощи со всей России, — чуть ли не прослезившись, подумал Панкрат. — А ведь и Никита Антонович тоже может скоро уехать, торопиться надо бы».

Вожайск встретил путника звоном колоколов, разносившихся по всей округе. То здесь, то там слышались звуки свистулек и трещоток, оставшихся еще с праздника Троицы.

Панкрат направил лошадь в сторону постоялого двора.

Глава 19

1722 год. Лето.

— Посланники с Кавказа к вашему величеству! — отрапортовал камердинер его императорского величества.

— Проси, — император находился в хорошем расположении духа, он-то знал, о чем пойдет речь и с какой просьбой пожаловали послы.

В Тронном зале дворца император принимал представителей кавказской и афганской знати. Беду их Петр знал и помочь не отказался. После непродолжительных переговоров император пообещал прибывшим содействие в скором будущем, заверив представителей в том, что на Астрахань русские пойдут уже в ближайшую седмицу, а морским путем двинутся неделей позже. Так что визитеры Петра могли выбирать, как воротиться им домой — морем или сушею.

На следующий день были отданы приказания готовиться в путь кавалерии Кропотова, а после генерал-адмиралу Апраксину выступить со своим флотом.

Никита вовремя поспел в Петербург, так как поверенный от Кропотова уже дожидался его возвращения.

— Никита Антонович, — начал запыхавшийся гвардеец, — генерал-майор Кропотов велел вам срочно прибыть в его штаб!

— Что, уже выступаем? Добро! — Никита от мысли о предстоящей битве довольно потер руки. — Покажем этим басурманам, как союзников обижать! Кто смуту наводит? Миравис? Вот бы мне с ним встретиться! — Никита, уверенный в себе, представлял, что его ждет после победы над бунтовщиками. Император, еще при войне со Швецией, не раз намекал Никите, что пора бы уже Преонскому в чинах подняться. Кропотов уже отдал приказ готовиться в поход завтра.

«А ежели чин будет, то, глядишь, и служба справная, и деньжат поболе, и…»

«Что это вдруг со мной? — спрашивал сам себя Никита. — Стал я о деньгах думать, да о положении. Неужели мне моего мало? И какова причина всего этого стремления? Нет, нет, не алчность меня заставляет! А что же?»

Так он и спорил с собою, пока Дуня не позвала его трапезничать. Она крутилась вокруг него и так, и сяк и наконец спросила, утирая глаза платочком:

— Неужто, барин, тоже пойдете воевать? Ведь только недавно в отчий дом вернулись.

— А что я, по твоему разумению, дома должен отсиживаться, пока други мои бьются, ордена и почет себе заслуживая?! — грозно спросил Никита.

Дуня, испугавшись, что у барина опять враз сменится настроение, как в тот день, когда он приехал и не застал дома Ольгу, поспешила уйти из столовой, так и не ответив на вопрос Никиты.

— Иди, Глашка, посиди у дверей, вдруг понадобится что барину, а я устала, прилягу, — попросила нянька молодую и ушлую ключницу. Та была только рада.

Глаша стала работать в доме Преонских с той поры, когда воротился Никита после первого своего долгого отсутствия. Влюбилась бедная девушка в хозяина своего по уши. Всю прошлую ночь проплакала, прознав, что собирается войско на юг. Она знала, что Никита на особом счету у генерала Кропотова и тот обязательно заберет Никиту с собой. Еще тогда, когда поверенный в первый раз приехал за Никитой, поняла она: уедет ее любимый, и не сможет она ничего поделать. Как только подумает, что Никита может не вернуться, сердце бедной холопки так и заходится от печали и страдания.

И теперь, когда Дуня попросила прислужить Никите, она с превеликой радостью согласилась, хотя внешне виду не подала.

— Ступай, нянюшка, ступай. Я все сделаю. Барин доволен будет, — Глаша скромно опустила глаза и вышла из светелки. Давно она задумала приворожить Никиту, но не своими колдовскими чарами, которые ей по наследству от матери достались, и уж без бабок-заговорщиц, а любовью своею и лаской. Ежели и так не выйдет — в постель его затащит и околдует его телом своим молодым и чистым. Молодая девушка все думала для мужа себя уберечь, а теперь, понимая, что Никита стал для нее мужем в сердце и навеки там останется, решила отдать невинность свою только ему.

«Может, примет меня и любить опосля станет. Ведь чистою и невинною ему отдаюсь. Господи, прости! Люблю его, да так, что сердце рвется и душа страдает».

Она тихо вошла в столовую. Никита удостоил ее лишь тяжелым взглядом, от которого у Глаши мороз по кожи пошел. Молода она была, но мужчин распознавала сразу. Женское чутье было дано. И колдовать немного умела, но лучше всего понимала, который мужчина глаз на нее положил. Оттого, видать, и не любила тех, кому в душу она западала, а влекли те, кто не замечал ее. Мать Глаши все время говорила, что к хорошему сие не приведет.

«Выходи-ка ты, дочь, замуж, пока не спортилась вовсе с даром своим да желаниями».

Не послушалась Глаша мать, когда насильно хотели отдать ее за конюшего Димитрия, сбежала из дому. Бродила, бродила по Питерской слободке, пока случайно не попала в дом Преонских.

От дождя пряталась под крышей сараев богатого дома, тут-то ее приметила добрая Дуня и приняла на работу. Никита Антонович против не был, да и не видал он Глашу вовсе. Во всем на Дуню полагался. Она и старалась его не обманывать и не подводить.

— Это тебя-то Дуня в ключницы взяла? — спросил Никита смутившуюся девушку, отпивая вино из большого кубка.

— Да, ваша светлость, — проговорила Глаша. Она была стройной, по спине ее струилась светло-пшеничная коса. Лицо озаряли голубые глаза, обрамленные длинными пушистыми ресницами. Захмелевший Никита в первую очередь обратил внимание на стройный стан девушки. Но когда посмотрела она на него своими громадными глазами, то как лучом прожгла.

— Пошто смотришь на меня, как на врага своего? — спросил Никита, опустошая кубок. Жестом он приказал наполнить его. Она медленно подошла и, подняв графин, чуть не обронила его.

— Ну?! Я тебя спрашиваю! Что, не по норову хозяин новый для тебя? Может, ты мне о себе поведаешь? Где жила, росла и тому подобное?

Глаша никак не могла понять, чем огорчила барина, из-за чего взъелся на нее?

— Я, барин, обо всем Дуне сказывала. Поверила она слову моему и меня заверила в доброте вашей, что не станете гнать меня со двора, — она наполнила кубок и отошла в сторону.

— Ты сядь! — он ударил ладонью по стулу, стоящему рядом с ним. — Садись, красавица, поговорим, авось, и вправду убедишься в доброте моей, ежели по нраву мне придешься, — он обернулся к ней и, подняв кубок, выпил все залпом. Утерев губы рукавом, он встал.

Глаша в испуге отшатнулась Он подошел ближе и, прижав ее к стене, невольно дохнул на нее перегаром. Но даже этот запах был для Глаши желанным. Терпеть готова была все, что угодно.

— Ну, пошто ты прячешься? Да ты дрожишь вся! Неужель и вправду напугал я тебя? — он отодвинулся от нее. Взяв ее руку в свою, он нежно провел пальцами по ее подбородку. У Глаши аж дух захватило. Он смотрел на нее, но не видел. Перед глазами маячило лицо Елены. Он тряхнул головой, и наваждение исчезло.

— Ты красива и сложена добро. Отчего же не замужем до сей поры? А хочешь, мужа тебе сыщу? — он улыбался, глядя в это испуганное, несчастное и влюбленное лицо. Но ничего не понимал. Не мог понять, что будет любим он этой девушкой до конца дней своих.

— Не нужен мне никто. В сердце мужа держу и никому не позволю место его занять, — Глаша резко подняла голову и отошла от Никиты.

— Была уж замужем, что ли? — он наливал себе и ей вина.

— Нет, ваша светлость.

Он задумчиво покачал головой и подал ей кубок с вином.

— Давай выпьем, Глаша. За тебя, за то, чтоб вернулся я живым и здоровым, — он осушил кубок и выжидаючи посмотрел на нее, — хотя в обратном я и не сомневаюсь, — и подошел к ней. Глаша лишь пригубила и поставила кубок на стол.

Он обнял ее за плечи и стал нежно гладить ее. Она стояла не шелохнувшись.

— Нравлюсь я тебе? Вижу, что нравлюсь, — он стал кругами ходить вокруг Глаши. От этого у нее голова стала кружиться.

— И кого же в сердце держишь, красавица? — он стал развязывать ей платок. — Поведай мне. Уйду ведь я, и не вернусь, может статься, и тайна твоя уйдет со мною, — хоровод мыслей и чувств уносил Глашу буйным вихрем.

— Не говорите так, барин! — она, тяжело дыша, повернулась к Никите и обвила его шею своими руками.

Никита усмехнулся про себя. Не было в его жизни еще такого, когда бы женщина могла отказать ему. Он отстранил ее от себя и, глядя в глаза, произнес:

— Ближе к полуночи жду у себя! — хмеля он уже не ощущал. Только радостное чувство от желания и скорого обладания женщиной рождалось в душе его.

Глаша выскочила из столовой. Коса ее растрепалась, щеки горели, а сердце готово было выскочить из груди. Она осыпала поцелуями косу, до которой дотрагивался Никита.

* * *

«А может, дома уже Елена?» — думал с надеждой Панкрат. Около гостевых комнат постоялого двора стояли распряженные брички, телеги, доверху наполненные разной снедью. Собаки лежали у обозов.

Солнце садилось за пыльный горизонт. По единственной дороге, ведущей в Вожайск, двигалась не спеша колонна гвардейцев, и мальчишки, охваченные любопытством, бежали подле них, представляя собою нелепое сопровождение.

Никаких следов Елены Панкрат в городе не обнаружил, сколько ни расспрашивал о ней. Зато его самого разыскал Гришка, приехавший на городскую ярмарку с крестьянами из деревни, которая находилась близ монастыря.

— Что же это, придется без Елены домой возвращаться? — посетовал Панкрат.

Решил Гришка тогда сам действовать. Еще с утра он подумывал, что ежели не сыщут они Елену в Вожайске, то поехать самому к Никите Преонскому в Петербург. И вопрос Панкрата пришелся как раз к месту. И повод есть, а это главное.

— Ты, дядя Панкрат, езжай до монастыря сам, а я здеся пока останусь. А ты поезжай, вдруг Елена дома уже.

— Эх ты, шустрый какой! Как же я тебя здесь оставлю, ты говори, но и разумей! Ведь те, с кем ты приехал, вернулись уже обратно, — Панкрат седлал свою лошадку.

— Понимаешь, дядя Панкрат, мне надо остаться. Это мое дело, тебе, старому, не понять, — важно произнес Гришка и тут же испуганно на него посмотрел. Но, как ни странно, Панкрат лишь улыбнулся и, потрепав лошадь свою по холке, ответил:

— Так сразу и надо было сказывать, что хочешь остаться у тетки своей погостить, а не ходить вокруг да около! Ладно уж, Христине придумаю что-нибудь, хотя бранить меня станет! Ох!

Он развернул свою лошаденку, причитая на все лады. Гришка же быстро побежал к постоялому двору Агафьи, где остановились на часок монахи, направлявшиеся в Петербург. Один из них, Василь Бедой, знал Никиту Преонского и после недолгих уговоров пообещал Гришке доставить его прямо к тому домой.

— Я матушку его покойную отпевал. О-ох, славною была женщиной. Господу и законам его служила верою. И подаяния для церквей не жалела, — поведал отец Василь любопытному Гришке.

Гришка прибежал ко двору как раз ко времени. Монахи неторопливо собирались у большой кибитки, с виду похожей на цыганскую.

— A-а, Гришатка, я уж подумал, что ты не придешь, — сказал ему отец Василь. Гришка вместо ответа ловко запрыгнул внутрь кибитки и, устроившись там поудобнее, постарался мысленно приготовиться к встрече с Никитой Антоновичем. Гришка очень хотел попасть в армию, быть солдатом. Это была единственная причина такого скорого и тайного ухода из монастыря, заменившего ему дом после смерти родителей. Конечно, исчезновение Елены его очень волновало, но он решил использовать сложившиеся обстоятельства для своей выгоды. Он не надеялся на то, что Никита может знать, куда исчезла Елена. Но помочь ему попасть в армию Никита должен. Так с детской наивностью полагал Гришка.

Наконец кибитка не спеша повезла своих пассажиров в сторону Петербурга. Ночь темным покрывалом опускалась на окрестные места.

Дорога, которая вела их в северную столицу России, была небезопасна для простых путников. Время голода и бесчинств сказывалось на жизни всей необъятной страны.

* * *

А Никита Преонский тем временем, опорожнив с Сашкой не один кубок вина и вылив на себя не одну шайку воды в своей бане, уже сидел в спальне и ждал Глашу. Временами он хотел было остановиться, дабы не губить честь молодой девушки. Но мужское начало брало верх, когда он представлял ее в своих объятиях, и сердце начинало биться сильнее. И все попытки отказаться от соблазна летели прахом.

Тихий стук в дверь на миг оторвал его от приятных грез. Он знал, кто это, и, мигом вскочив с кровати, решил сам открыть дверь Глаше.

* * *

Снилось ему в ту ночь жуткое видение. Вороны летают над ним, а он идет по дороге. Смотрит Никита на летящих впереди птиц и поспешает вслед. А они как люди, только не говорят, но понимает Никита, что идти ему надо за ними, и идти скорее.

Он доходит до колодца. Вода в нем чистая. Никита пить хочет, а достать водицы не может. Глядит в колодец, а сзади кто-то ковш ему подает, глядь, а это Елена. Только с трудом можно узнать ее. Все лицо изъедено червями, вместо тела — кости белые, смеется и молитву творит против Никиты. Зовет его и просит в колодец прыгнуть. Только Никита встал и прыгнуть захотел в колодец, как обронил колечко и пришлось обратно за ним на землю с поручней колодезных спуститься. Разозлилась тогда Елена, стала что-то шипеть и хохотать. И почуял Никита, что нет от нее спасения нигде, окромя колодца, да и там, может, смерть его ждет. Вот-вот расправил плечи и только прыгнуть хотел, как проснулся.

Утро. Такое тяжелое и муторное. Как будто не спал вовсе, а скакал всю ночь. Голова, свинцом налитая, никак не хотела от подушки отрываться. Потом вспомнилась Глашка.

«Ох и девка! Сладкая». И приятные воспоминания отодвинули ночной кошмар.

А за окном занималась летняя зорька.

Глава 20

В Астрахани со страхом и сомнениями ждали войска Петра. Все знали, что на юг они пойдут через их город. Помощник губернатора города Андрей Семенович Гладилин, уже немолодой человек, очень ответственный и строго нраву, был занят делами так, что порой забывал о своей молодой жене. А ей это было только на руку.

Ольга Преонская так и не смогла полюбить своего мужа. Любовь к брату своему двоюродному Никите она поклялась пронести через всю свою жизнь.

И лаской, и увещеваниями пытался вначале привлечь к себе ее Андрей, но понял в конце концов, что не сможет она забыть Никиту.

Сформированные отряды во главе достойных предводителей двинулись на Кавказ. Южное солнце и беспощадные ветры в течение короткого времени сделали из белолицых и юных солдат хмурых и взрослых воителей.

В отряде Никиты Преонского остались те же ребята, что были с ним в Швеции. Мишка Листов, как ни старался перевестись к Калинину, получил отказ.

— Никуда ты от меня не денешься! — усмехаясь, сказал ему Никита. — Буду как память о Сергее для тебя. Может, и сознаешься когда!

— Не дождешься! Я никого не убивал!

— Gott mit uns! И он все знает! — ответил Никита и помчался вперед.

Мишка повернулся к своему товарищу Вальке Громову и проворчал:

— Преонский стал больно спесив, надо бы его на место поставить!

— А что он тебе сделал? — спросил наивный Валька.

Мишка презрительно усмехнулся, но не стал рассказывать Громову о своих делах с Никитой.

— Говорят, что он денежки наши придерживает, полученные у государева казначея, — сказал Мишка. Валька лишь недоуменно поднял брови.

— Да? Я что-то об этом и не слыхивал, — промямлил он. Мишка посмотрел на него и приказным тоном проговорил:

— Ты слыхивал об этом! Понятно? Я ведь могу Преонскому про «храбрость» твою рассказать у Веннеса, когда ты в кустах отсиживался! А?

Валька покраснел до ушей и, испуганно озираясь по сторонам, прошептал:

— Ладно, ладно! Только никому, ладно, Мишань, никому!

Мишка лишь удовлетворенно улыбнулся и, потянув за поводья необыкновенно красивую лошадь, поскакал галопом.

А Валька остался и стал думать, как же ему поступить. Вальке было всего семнадцать лет и в отряд он попал благодаря Мишке. Юный и неопытный, он сразу стал объектом для насмешек старших по званию и возрасту, но Мишка, а с другой стороны и Никита, быстро заткнули рты несговорчивым солдатам. Валька был благодарен обоим сразу, поэтому сложившаяся ситуация выбила из колеи неуверенного юнца.

Никита обучал Вальку и заботился о нем, как обо всех остальных. Мишка же был его надеждой и охраной.

Одному только Брянцеву не удавалось никак пройти мимо Вальки, не наградив того издевательским смешком или шуткой.

— Это Преонский его подговаривает, это его рук дело, — не уставал повторять Мишка, дабы насовсем отбить у Вальки уважение и доверие к Преонскому.

Июль месяц 1723 года встретил Никита в Дагестане. Нестерпимая жара и нечеловеческие условия никак не могли согнуть и расшатать дух русской армии. Были, конечно, те, которые не выдерживали трудностей похода и склонялись к мятежу.

— Государство определило немалое жалование для этого похода, так почему мы не можем распорядиться им и выкупить хотя бы немного земли, где можно было нормально существовать, пока длятся эти чертовы переговоры? И почему мы до сих пор не напали на эти маленькие деревеньки? Чего мы ждем? — кричал Мишка Листов в окружении нескольких его приспешников.

Никита выслушал все эти окрики с хладнокровным спокойствием и в таком же духе ответил:

— Во-первых, никаких денег государство на ваше праздное проживание не давало, во-вторых, в таком положении, как сейчас, мы будем находиться до тех пор, пока не придет приказ от Кропотова.

— А может, его давно убили?

— В-третьих, — спокойно продолжал Никита, игнорируя вопрос Мишки, — как вы, наверное, уже знаете, Абдул-Гирей, владетель этой области, намерен сдаться, и поэтому кавказцы еще не развязали здесь войну, и вы можете спокойно расхаживать по этим землям. Что вы и делаете. Учтите только одно — ни в коем случае не нападать на мирных жителей, иначе придется очень туго. Мы нарушим соглашение, заключенное нашим императором с предводителями Кавказа, а ведь оно должно вот-вот вступить в силу. Есть еще вопросы? — Никита окинул свой отряд зорким взглядом и, убедившись, что никто больше не намерен что-либо узнавать, направился в свой шатер. Но его остановил чей-то голос.

— Есть предположения, что вы в сговоре с Салихом — преемником Мирависа и только ждете его сигнала, чтобы перейти на его сторону, а нас продать в рабство! — это был неуверенный голос Вальки.

Никита обернулся. Такого он не мог предположить даже в самом страшном сне. Чтобы его! Преонского Никиту! Обвиняли в измене! Толпа, да, именно толпою показался Никите родной отряд, недовольно загудела. Кто-то защищал своего командира, но нашлись и те, которые усомнились в нем.

Громов! Никогда и ни за что Валька не мог вызвать у Никиты недоверия. Сколько он сделал для этого юнца, и теперь такая благодарность! Хотя Никита понимал, что это наговоры со стороны Мишки, но все же его потряс поступок Вальки.

В ту минуту, когда Преонский размышлял обо всем этом, недалеко послышался топот множества подкованных лошадиных копыт.

— Отряд! Стройся! — отдал Никита приказ. В сию секунду солдаты построились, а еще через несколько мгновений пред их глазами возник сам Александр Данилович Меншиков.

— Здорово, молодцы! — отчеканил генерал Меншиков.

Солдаты приветствовали его дружно по уставу.

— Я здесь, дабы передать вам приказ его императорского величества о дальнейшем мирном продвижении в сторону города Гиляна. Ваше терпение и примерное поведение во время переговоров будут высоко оценены императором, — он продолжил, обводя взглядом ряды солдат: — Понимаете, дети мои, ваши товарищи кое-где ослушались приказа своих командиров и стали виновниками мятежей и разбоев, которые нам с трудом удалось остановить. Страдают мирные и ни в чем не повинные люди, — князь повернулся к Преонскому и, дружески похлопав его по плечу, сказал:

— Никита Антонович, примите мою искреннюю благодарность, что смогли удержать порядок и покой в своем отряде. От жителей соседних деревень мне донесли добрые вести о вашем соседстве с ними.

— Это не только моя заслуга. Мои люди отличаются стойким характером и никогда не опозорят своим поведением русскую армию! — говоря это, он сверлил взглядом Мишку Листова и Вальку Громова, которые всегда были зачинщиками споров и распрей.

— Похвально! Похвально! Вам осталось переждать еще немного. Я сам наведаюсь к вам и расскажу обстановку.

— Разрешите обратиться, господин генерал! — раздался нагловатый голос Мишки. Меншиков и не заметил сразу, откуда он доносится. Потом, отыскав взглядом вопрошавшего, улыбнулся и кивнул головой:

— Конечно, обращайтесь.

— А что известно о знаменитом сподвижнике Мирависа, Салихе?

«А, все никак не успокоится, сучий сын!» — подумал Никита и посмотрел прямо в глаза Мишки.

— Вздернут! Вздернут месяц назад своими же приспешниками за жадность, бахвальство и измену, — ответил Меншиков и, взяв Никиту под руку, стал расспрашивать о делах военных. Потом Никита и Меншиков удалились для беседы и отдыха в шатер.

— Что, получил? Дурак окаянный, — приплясывал Сашка вокруг злого Мишки. Тот ничего не ответил.

В Гиляне отряд Преонского разместился в бывшей мечети, которая была значительно разрушена. Люди его были недовольны тем, что они, христиане, должны спать под крышей мусульманской обители. На что муфтий Гасан ответил:

— Послушайте, дети мои! Бог для всех един, и не имеет значения, где, с кем и по какой земле вы будете ходить в мире и согласии. То, что чтимо Кораном, то несет и Библия. Вы под одним небом и на одной земле. Вы можете не принять той веры, которая не исповедуется на вашей земле, но уважать вы обязаны всех. Будете уважать вы, будут почитать и вас.

Наверное, эта речь произвела на солдат впечатление, потому что они безропотно расположились в предложенных им местах.

Сон Никиты был беспокойным. Утром он не мог вспомнить сновидений, только сильно болела голова и не слушались ноги. Но после предложенной Мелеховым чарки отличного местного вина боль ушла.

— Не все здесь тихо, как говаривал Меншиков, — сказал Мелехов, осторожно озираясь по сторонам.

— Ты о том, что абреки с гор спускаются и Гилян будут отстаивать? — спросил Никита.

Давно прошел слух, что Миравис никак не может смириться с тем, что Абдул-Гирей согласился отдать главный и важный город области Тарху. Но слухи оставались слухами, постоянно обрастающими все более неправдоподобными подробностями.

— Понимаешь, Никита Антонович, кавказцы люди гордые, и кто много общался с ними, знают, что за просто так они и клочка своей земли никому не отдадут. И не из-за жадности это, а из-за чести и гордости. Из-за упрямства своего и норова крутого, — поведал Мелехов.

— Ну прямо не люди, а аспиды какие-то эти мусульмане-шииты! — воскликнул Никита. — Мы ж не перетаскивать эту землю в Петербург собрались, а просто господство свое установить, чтобы порядок был.

— Ты попробуй им об этом втолковать! — Мелехов вылил на землю остатки вина из чарки. — Может, отраву какую сыпанули, а мы хлещем, как бараны. И Мишка тоже говорит, что винцо их дерьмовое.

— Да перестань ты, Григорий. Если Мишка не уверен, то это его дело, — успокаивал его Никита, — да и сами ведь пьют, — и он допил свою чарку.

Скоро весь отряд во главе с командиром провалился в глубокий и беспробудный сон. Вино было начинено дурман-травою. Солдаты устали от палящего солнца, и вино быстро возымело свое действо.

Муфтий Гасан оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. Он являлся главным предводителем бунтовщиков, укрывавшихся в горах. Гасан за несколько дней до прихода русской армии занял близлежащие поселения, принадлежавшие Гиляну. Введя мирных людей, в большинстве своем женщин и детей, в заблуждение своим прибытием в Гилян, он приказал принять русскую армию с почетом и уважением, а сам представился слугою Аллаха.

Его главной целью было захватить часть войск Кропотова и обменять пленных солдат на отвоеванные русскими земли.

Глава 21

Сумерки сгущались. Отряд Преонского расположился на ночлег. Мишка Листов и Григорий Мелехов вполголоса обсуждали дальнейшие военные действия на юге.

— Григорий, а не кажется ли тебе странным, что они так внезапно уснули? — тревожно спросил Мишка.

— Так не все ж, погляди, еще сколько бродят без толку. Уж лучше пусть спят, силушки набирают, — заметил Григорий.

Мишка недоверчиво поджал губы.

— Нет, нет, это не от устали. Я ж говорил, вино-то дурманом начинено, да и у самого голова кругом идет, — сказал он, тяжело поднимаясь на ноги с прогретой жарким южным солнцем земли.

— Так иди ляг, авось пройдет. Эх, битвы хорошей для нас нет! — Григорий тоже встал и хотел было направиться вслед за Мишкой, как услышал шум, напоминающий топот скачущих лошадей. Чуткий слух старого вояки быстро определил, что движется не своя конница, а врага. Он посмотрел на Мишку, тот тоже встревоженно вглядывался в направление темнеющих гор. Вскоре подошли еще четверо из отряда.

Темень стояла кромешная, и ее разбивали только отблески костра, которые играли на лицах сидевших вокруг него шестерых солдат.

— Что стоите?! — заорал Кузнецов. — Будите остальных и готовьтесь к бою!

Молодой и смелый парень Димитрий Калинин лихо помчался будить солдат, уснувших где попало. Но тщетны были его попытки. А шииты уже дрались с теми, кто не спал. Напавшие были удивлены храбростью этих шестерых. Не понаслышке они знали, что русские солдаты смелы и стойки, но их поразило то, что даже, наперед зная о своей гибели, они продолжают героически сражаться и защищать свой отряд.

Предводитель молча сидел на своем великолепном арабском скакуне и презрительно наблюдал за сценой убийства русских.

— Фанатики! — пробормотал он.

— Что вы сказали, мой господин? — обратился к предводителю его писарь Махмуд.

— Пшел вон, шайтан! — отмахнулся от него владыка.

— Слушаюсь и повинуюсь, — и писарь незаметно испарился.

«Он делает все, что я прикажу, но я не ценю его по заслугам, так как он служит мне одному. Эти русские служат империи, получают приказы и выполняют их, чего бы это им ни стоило. Мой слуга и мои враги чем-то похожи. Но и так разительны их отличия!»

Думы предводителя внезапно прервал голос одного из пленных:

— Вы все равно покоритесь России! Завтра или через год! Вам недолго осталось бесчинствовать! Вы просто тупые бараны, спустившиеся с гор! — кричал молодой парень.

Адам-оглы, предводитель этой разбойной шайки, искренне удивился такой неслыханной дерзости и прямолинейному оскорблению в свой адрес. Он в притворно-сердечном почтении поднял брови и посмотрел на Мишку Листова. Это он осмелился крикнуть такое в лицо самому беспощадному и жестокому человеку на Кавказе.

Потом Адам-оглы оглянулся на одного из своих диких абреков, когда тот достал из ножен кинжал. Адам-оглы остановил его жестом и, подъехав вплотную к Мишке, проговорил:

— Ты смелый солдат, и убивать тебя я не буду! Но ты пойдешь и скажешь своим, чтобы убирались с моей земли, а чтобы ты все понял…

Тут Адам провел ребром ладони по горлу, приказав таким образом своим людям убить остальных пятерых. И его абреки, не задумываясь, исполнили приказ. Мишка многое повидал на своем веку, но это вынести было невозможно, и он уже во второй раз потерял сознание под дружный и жуткий смех этих варваров.

Никита сквозь дремоту чувствовал удивительную тишину и легкость во всем теле, и, что самое странное, его это нисколько не обеспокоило. А ведь в лагере всегда было шумно, в любое время суток кто-то обязательно бодрствовал.

А сейчас такая тишина и покой, что не хотелось думать ни о чем. Казалось, стоит проснуться, и вся эта круговерть начнется снова. Его разбудили чьи-то громкие, приказного тона выкрики с сильным акцентом. Резкий толчок кожаным сапогом в ребро заставил Никиту проснуться, хотя это далось ему с большим трудом.

— В чем дело? — спросил Никита, протирая глаза. Перед ним стояло несколько незнакомых людей. Они смотрели на Никиту с презрением и ненавистью. Оглядевшись, он понял, что захвачен вместе со своим отрядом.

Его солдаты, связанные и ничего не понимающие, мутным взглядом смотрели по сторонам в полном недоумении, они еще не отошли от дурмана. Но кое-кто уже начал немного приходить в себя. Слышались выкрики и проклятья.

— Нас предали! — кричали русские воины.

Захватчики непонимающе смотрели на них.

Никита понял, что они не знают русского языка.

«Интересно, они что, с нами жестами собираются общаться?» И вот тут-то он увидел Гасана, который шел к ним с распростертыми объятиями и счастливой улыбкой на лице. Его гостеприимное радушие неприятным и скользким холодком обдало все нутро Никиты.

— Никита, рад вас приветствовать у себя! — он широким жестом обвел окрестности — лес, поляну и разбитый лагерь с немногочисленными наемниками.

Никита был в бешенстве. Как рукой сняло весь хмель от выпитого вина.

— Ты же знаешь, Гасан, что нас будут искать и обязательно найдут! А тебя вздернут! И объясни, где мои люди, где Мелехов, Листов, Волков? — Никита тревожно оглянулся в поисках Сашки Брянцева. Того избивал здоровый и угрюмый бородач за то, что Сашка плюнул ему в лицо. Никита был в ярости.

— Прикажи своему дьяволу прекратить издеваться над парнем! — заорал он.

Гасан в ответ лишь ядовито улыбался, заставляя поверить в его якобы самые благие намерения.

— Может, ты и смотришь сквозь пальцы на то, как твои люди оказывают уважение тебе, своему командиру, но знай, по нашим законам не положено, чтобы какой-то щенок вроде тебя мог командовать настоящими солдатами! Да что там твои солдаты по сравнению с моими джигитами! — Гасан распалялся все больше и больше, только кричал уже на своем языке, который был непонятен Никите.

«Как же так? Почему все так нелепо получилось? И почему мы поверили этому негодяю Гасану?»

Он стал вспоминать, что в день переговоров с Гасаном он был вместе с Листовым и Кузнецовым. Гасан с главой мусульманской общины муллой Ахметом убеждали Никиту в искреннем намерении положить конец распрям.

«Нас просто одурманили вином и связали, как послушных ягнят! Господи! Ну кто бы мог подумать о таком!»

— Шестеро из твоих людей оказались умнее вас, — спокойно продолжал Гасан, — они были в здравом уме и твердой памяти, когда мы появились! Ха-ха! Вот было весело! Шестеро пытались спасти весь отряд! — наконец его идиотский смех прекратился, и он продолжил: — Храбрые были воины, честь им и хвала! И, кстати, одного мы отпустили, он еще Кропотову с Калининым от нас привет повез с поручением! А тебе, Преонский, если ты, конечно, останешься жив, придется очень плохо! Как ты намерен будешь отвечать за смерть своих ребят перед этим шайтаном и прихвостнем императора Меншиковым? Да, я, наверное, оставлю тебя жить и сам выдам твоему начальству! — продолжал злорадствовать Гасан.

«Хорошо, что нас никто не слышит из ребят, — подумал Никита, — а ведь вправду виноват я. Интересно, кто были те шестеро?» Он осмотрел внимательно своих связанных солдат.

Их всех бросили в глубокую шахту и сверху закрыли тяжелой решеткой.

— Как только Кропотов согласится оставить наши земли в покое, мы вас выпустим! — сказал им Гасан.

В это, конечно, никто не поверил. Не было еще случая, чтобы шииты оставляли в живых своих врагов.

* * *

Мишка очнулся уже на закате солнца и, придя в себя, вспомнил все, что с ним произошло. Надо было срочно связаться с отрядом Кропотова. Армия находилась, по его расчетам, в двух-трех верстах отсюда. Лагерь охранялся с воды и суши и только ждал приказа выступить на Кавказ, чтобы, покорив бунтовщиков, двинуться на Персию. Банды во главе с Адамом-оглы не могли близко подступиться к Кропотову и потому рады были захвату и немногочисленного отряда.

Мишка, к своему удивлению, достаточно удачно добрался до месторасположения русской армии. Конвой, охранявший стан, проводил его к Калинину.

Тот, выслушав все до конца, поднял кавалерийский полк и отправил его на выручку отряда Преонского. Сам он не смог лично командовать кавалерией, так как был серьезно ранен.

— Посыльный от Адама к генералу! — объявил молодой солдат, когда Калинин, Кропотов и Мишка составляли карту.

— Проси! — бросил Кропотов.

В большой шатер, в котором расположился Кропотов, вошел молодой испуганный человек. Он поднял руки в знак полного подчинения. Затем протянул бумагу.

Калинин, схватив ее, быстро пробежал содержание глазами.

— Вот сволочи! Вы только послушайте: Адам со своими каторжниками предлагают обменять наших солдат на отвоеванные земли! Ведь мы все равно победим! Наша армия никогда не сравнится с этими обезумевшими абреками! — Калинин знал, как нужно действовать. Пока он приводил доводы и аргументы в свою пользу, посланник испуганно наблюдал за этой сценой.

Адам почему-то был уверен, что после того, как его посланник Шамхан доставит Кропотову эту бумагу, посланника обязательно убьют. Наверно, судил по себе. Кропотов раздумывал, как поступить.

И, воспользовавшись создавшейся тишиной, Шамхан уверенно произнес:

— Я помогу вам!

Все удивленно обернулись к нему.

— Я помогу вам! Но только с одним условием — вы заберете меня после с собой и поможете найти мать. Она русская и живет в Астрахани. Когда мне было пять лет, отец забрал меня от матери, а после его смерти я остался один. Я помогу вашим солдатам сбежать.

— Как это? — спросил Калинин.

— Это мое дело!

— А мы можем тебе верить?

— А я вам?

Кропотов подошел к Шамхану и, глядя в его зеленые глаза, пожал ему руку.

— Я клянусь своей честью!

— Я тоже! — Шамхан прямо смотрел в глаза Кропотову, и тот ему поверил. Он неплохо разбирался в людях и привык доверять своему чутью.

— Скажи, сынок, как ты справишься один?

Шамхан расслабился и сел на предложенный ему Мишкой стул.

Глава 22

— Их всех посадили в шахту, и надо вытащить их до рассвета, — более спокойно стал говорить Шамхан. — Конвою, который сопровождает меня, вы скажете, что взяли меня в заложники и соглашаетесь со всеми условиями Адама, но что до прихода своих меня не выпустите. Они на это и рассчитывают. Это обеспечит им надежную уверенность в том, что вы будете действовать по их правилам. Меня они не ждут до утра, если вообще ждут, — он отвел глаза в сторону и продолжил: — Вы должны будете пешком идти следом за мной. Когда я их вытащу, своих забирайте, а с этими делайте, что угодно. Эти люди убили моего отца по приказу Адама, потому что отец был женат на русской. Вот тогда я и узнал, что у меня вправду есть в России мать и сестра. Раньше я не верил. Ну ладно, времени у нас мало. Я напоил их тем же вином, которым усыпили ваших солдат, и они очухаются только к утру. Сейчас спят крепко.

Как только Шамхан рассказал об этом, Кропотов сделал все, как говорил посланник, а потом кавалерия двинулась в западном направлении, чтобы нанести прямой удар по абрекам, а пехота чуть раньше пошла вслед за Шамханом.

А внизу в шахте нарастало, беспокойство Люди никак не могли понять, почему все так получилось? Кто предал их? И предали ли вообще?

— Кто-то из тех шестерых был явно предателем. Одного они отпустили, — говорил Никита, — если кто-то из вас слышал мой разговор с Гасаном, то вы знаете, что они отпустили предателя. Ведь меня они тоже хотели оставить в живых, чтобы меня казнили свои же, обвинив в предательстве, но, видно, передумали. Ведь шииты знают, что ни я, ни Мелехов, ни Кузнецов никогда не предадим своих. Их-то они убили, а меня пока оставили и оставили еще кого-то. Вот кого? Того, кто не пил вина, того, кто знал, что оно отравлено, то есть того, кто с ними в сговоре!

Солдаты после слов Никиты загудели.

— Вы знаете, кто меня ненавидел больше всего? И я не знаю, может ли этот человек ради того, чтобы уничтожить меня, предать весь отряд! Ведь он поклялся в том, что убьет меня! Покойный Сергей и ты, Сашка, были тому свидетелями. Так?

Сашка кивнул головой.

Наступила полная тишина. Никита ждал, пока кто-то назовет ненавистное для него имя.

— Неужели Мишка? — прошептал кто-то. К Никитиному облегчению, никто не заступился за Листова.

— Да черт его знает, все может быть.

— Но тот, кто после того дьявольского вина и после нападения остался жив, вполне возможно, и есть предатель, — сказал рассудительный Макар Баранов.

— Зачем же они его отпустили? Чтобы наши начальники сами с ним рассчитались, как с Никитой Антоновичем они хотели поступить?

— Да ерунда все это, может, они всех убили, и нас никто не предавал, — сказал Витька Лемехов.

«Такое тоже возможно», — раздумывал Никита.

— Если бы тебя отпустили, мы никогда бы не подумали, что ты нас предал, — сказал Витька.

— Так ведь его и не отпустили, — сказал Сашка, — они вообще никого не выпускают живыми.

В наступившей тишине они услышали какой-то шум наверху. На их головы посыпалась земля.

— Закопать решили, — предположил кто-то.

Вдруг в светлом проеме шахты солдаты увидели веревочную лестницу. Тогда всем стало ясно, что это пришла помощь.

— Живей! Быстро! — скомандовал Никита и стал помогать подниматься своим ребятам.

Сам он поднялся последним. Как только они более или менее пришли в себя, подоспела кавалерия, и они доделали свое дело. Шамхан повел бывших пленников и пехоту тем же путем.

Прибыв в лагерь, они узнали, что мятежники сдались, а Кропотов с армией ушел в Баку.

Еще по пути к Калинину бывшие пленные солдаты узнали, что Мишка Листов жив-здоров и находится у Калинина. Негодованию и ненависти солдат к Листову не было предела.

— Потребуем вздернуть его сразу же! — сказал Сашка.

— Он и за Сергея мне ответит! — в ярости сказал Никита.

Никите удалось-таки заставить отряд поверить в предательство Листова.

* * *

— Это неправда! — оправдывался Мишка. — Я ведь специально пришел, чтобы их вытащить!

— Как ты вообще живым-то остался? — спросил Никита. — Не верится, что они тебя отпустили! И Шамхан говорит, что они никогда никого не отпускают живыми, если даже его отца убили только за то, что он жизнь свою с православной связал. Они и Шамхана хотели убрать, если он от Кропотова живым придет!

Калинин раздумывал. Ситуация была сложной. Напали на отряд, опоив вином, а тот, кто не пил, тот сражался до конца и погиб, но Листов остался цел и невредим.

Никита с ненавистью смотрел на Мишку. Тот был в очень взволнованном состоянии, близком к обмороку.

— Не упади, как ты иногда это делаешь, — съехидничал Никита.

— Не язви, граф, даже если меня приговорят, моя смерть будет на твоей совести!

— Так же, как и на тебе Сережкина!

— Это вы о чем? — спросил Калинин.

— Я расскажу вам об этом как-нибудь попозже, а сейчас мои солдаты требуют справедливой расплаты с предателем! Ты ведь и в вине разбираешься, так почему промолчал, что оно отравлено?

Мишка, ухмыляясь, ответил:

— Откуда тебе понять, что отрава в вине никогда не распознается сразу! А я его не пил не потому, что…

— Все, хватит! — приказал Калинин. Его сын тоже погиб в неравном бою, и ему было очень тяжело.

— Вы посмотрите на карту, которую он вам нарисовал, я уверен, что она неправильная. Шамхан, подтверди! — не унимался Никита.

Шамхан внимательно рассмотрел карту Листова и покачал головой — его собственные зарисовки плана местности и расположения отрядов были совсем другими.

Да и что другое он мог сказать, если Преонский заранее попросил поддержать его во время разбирательства, а взамен обещал пристроить Шамхана в Москве и даже помочь разыскать его мать.

— Если не сделаешь так, как я прошу, мои люди все равно убьют его. А ежели все будет, как я скажу, тебя наградят. Он все равно предатель! — говорил Преонский кавказцу.

— Да я сам удивляюсь, как это Адам его отпустил? У него, наверное, разум помутился, — Шамхан в недоумении покачал головой.

И когда ему показали карту, нарисованную Мишкой, у Шамхана не возникло никаких угрызений совести оттого, что совершается такая несправедливость по отношению к Листову. Мишкина карта действительно была неправильной и совершенно расхожей с картой Шамхана. В карте Мишки Никита заранее подрисовал несколько лишних линий и спутал границы. Незаметно, ведь никто не приглядывался к ней после прихода Шамхана.

Он даже немного развеселился от своей выдумки, когда в шатре не осталось никого. Калинин вышел по делам, Сашка с двумя гренадерами отправился за Мишкой, а охрана как раз сменялась.

«А у Кропотова ума не хватило сверить их сразу», — подумал Никита.

Через два дня Мишку приговорили к двадцати пяти годам каторги.

Прошло более трех недель в ожидании приказа императора о наказании или помиловании Листова, и после того, как был зачитан рескрипт о Мишкиной участи, Никита вернулся к себе в шатер.

Как будто камень свалился с души, когда зачитали приговор. Он хотел разгладить морщины на лбу, образовавшиеся от бессонных ночей, как вдруг почувствовал жгучую боль в руке.

— Господи! — закричал он. Даже от ран, полученных на войне, такой боли не было. Он посмотрел и вдруг заметил в камне кольца яркий пламень. Вспыхнул и горит зловещим алым огнем. Ни сказать, ни двинуться Никита не мог. Казалось, огонь в камне то уменьшался, то рос.

Длилось все это диво мгновенье, и муха, севшая в то время на руку Никиты, замертво свалилась на пол. Это вывело Никиту из ступора и даже немного позабавило.

Понял он, что в кольце заключена сила необыкновенная, хранящая его от смерти и от болезней. Когда в отряде все стали болеть от перемены климата, его одного миновала эта участь. Все в отряде тогда удивлялись этому и подшучивали над ним: мол, начальника нашего не берет ничего. И признали они его навсегда своим.

— Только такой командир нужен нам! — в голос говорили солдаты.

И вправду, Никита всегда первым шел в бой, никогда ничего не боялся. Самые рисковые и опасные задания брал на себя и с успехом их завершал. Это оценивалось и начальством, и друзьями, которых он никогда не бросал в беде.

Когда Никита немного пришел в себя, к нему вошел Сашка.

— Слышал приказ императора назад воротиться? — радостно спросил он.

— Да, — устало ответил он.

— Что, в Петербург сразу воротимся или покуролесим еще малость здесь?

— Нет, я Шамхану обещал помочь. Он и так как на иголках сидит, — он провел ладонью по волосам и посмотрел на кольцо. Ничего особенного он не заметил, но теперь был уверен, что кольцо это не простое и хранить его теперь всю жизнь будет.

— Значит, в Астрахань махнем? Добре!

— Ты тоже со мной? — обрадовался Никита.

— Ну неужели я тебя оставлю? И не надейся. Ты ведь тоже меня не оставишь, если Остерман тебя к себе заберет?

Никита громко расхохотался.

— Ну неужели я тебя оставлю? И не надейся! — передразнил Никита.

Сашка принес чарку доброй анисовой водочки, и они, распивая ее, решили вместе махнуть после Астрахани в Швецию.

Вскоре на милость российского императора стали сдаваться все города, прилегающие к Кавказу. Петр получил известие, что владетель Дагестанской области Абдул-Гирей добровольно покоряется их власти. А затем и глава Дербента просил покровительства русских, которые, вступив на берег Каспия, так удивляли местных жителей своим воинственным видом и оружием, что Петру легко было бы распространить свои завоевания далеко по берегу Каспийского моря, если бы войско его с переменой холодного климата своего Отечества на жаркий воздух стран кавказских не стало мучаться от болезней, которые с наступлением осени еще более усилились.

Сам государь почувствовал себя нездоровым. Итак, поход был окончен, и в начале ноября Петр уже возвратился в Астрахань, оставив в завоеванных местах столько солдат, сколько требовалось для удержания в покорности новых подданных.

По словам некоторых из разведчиков, Адам-оглы со своей шайкой головорезов подался в Черное море промышлять разбоем и пиратством.

Вскоре уже неслись слухи о том, что корабль Адама захватил и уничтожил несколько русских торговых судов. Это нанесло флоту немалый урон, так как суда везли особо ценные породы древесины для постройки брандеров и галиотов.

Император приказал немедленно изловить и уничтожить Адама. За его голову обещались огромные суммы золотом и поместье в придачу.

— Слышь, а Адам-то убег, — тихо осведомил Никита Шамхана.

— Знаю. Его трудно будет поймать, но за такие деньги многие кинутся его ловить, и скоро он исчезнет, — ответил Шамхан, когда они бродили по городу и его окрестностям в поисках родственников молодого кавказца.

Никита понял, что Шамхан говорит правду. Адама надо было ловить быстро и без лишней огласки. Теперь его напугали, и он мог надолго засесть где-нибудь. Но скрыться предводителю оставшихся бунтовщиков не удалось — его корабль был настигнут и потоплен одним из русских военных галиотов. Никому из разбойников спастись не удалось.

Сашка, как и многие русские воины, заболел, но уже в Астрахани, где его положили в лазарет, а Никита занялся поисками родственников Шамхана.

— Долго он еще там пролежит, — как-то сказал Шамхан Никите.

— Это еще почему?

— Его по-другому лечить надо. Я знаю как, но ты можешь мне не поверить, — сказал Шамхан.

— Я всегда тебе верил, поверю и сейчас, — сказал Никита.

— Еще когда я был года на два моложе, наш знахарь научил меня делать яды и лечить людей… — начал Шамхан.

— Ядом? — искренне удивился Никита.

— Да! Если все делать с умом и не перестараться, то некоторые лекарства, смешанные с ядом, могут вылечить очень много болезней, — серьезно сказал Шамхан.

— Так чего же ты раньше молчал? Ведь Сашка может в любой момент Богу душу отдать! — возмутился Никита.

— Не может, просто я думал, что ваши лекари действительно что-то умеют, а так Сашка еще долго проваляется с таким лечением, но можно и… — он не договорил и выжидательно посмотрел на Никиту.

— Я все понял! Мы вот что сделаем: дома ты приготовишь снадобье, а мы будем потихоньку приносить его в лазарет, идет?

— Думаю, что да, — сказал Шамхан.

Они рассказали об этом плане Сашке, который с радостью принял предложение друзей. Ему не терпелось скорей вырваться на волю, и он согласен был на все.

Дома Шамхан старательно и заботливо готовил снадобья, доводя Никиту до смертельной усталости, когда надо было искать то какую-то траву, то порошок, то еще какую-нибудь дрянь. И все же Никита преуспел в этом деле. Они вместе вылечили не только Сашку, но еще многих своих друзей.

Шамхан очень просил Никиту и Сашку не распространять слухи о его умении.

— Да я теперь и сам могу кого хочешь на ноги поставить! — гордо говорил ему Никита.

— Я знаю, только смотри, лекарь, не перепутай! — смеясь, предупреждал его Шамхан.

После нескольких сеансов Сашка явно пошел на поправку, чем очень удивил врачей. Теперь Шамхан мог спокойно продолжать поиски своих родных на пару с Никитой.

— Ну, как? — каждый раз встречал уже заметно порозовевший Сашка Никиту с Шамханом. И постоянно видел смертельную усталость на лице Никиты и разочарованность Шамхана.

Глава 23

До декабря трое друзей пробыли в Астрахани. Никита и Сашка были награждены орденами.

Почетное награждение состоялось в Астрахани, и проводил его сам Кропотов, который с радостью вручил заслуженные ордена не только Преонскому и Брянцеву, но и многим другим солдатам из их отряда.

Калинин же, отдав теперь свой полк на попечение Преонского, добился для семей воинов, погибших на Кавказе, денежного содержания и заботы о дальнейшей судьбе их детей.

— Ты уж, Никита, проследи за порядком, чтоб не обидели никого и деток не оставили, — попросил его Борис Николаевич Калинин, — а мне на покой пора. Швеция и Кавказ вконец меня измотали. Удачи тебе, сынок! — он тяжело поднялся, ссутулился и, передав документы вытянувшемуся по струнке Никите, вышел.

Решили тогда Никита, Сашка, Кузнецов, Лемехов Витька и еще несколько старых друзей отметить это дело в доме Преонского, подаренном ему губернатором Астрахани. Жилье это Никита считал временным, а после отъезда в Петербург пообещал подарить его Шамхану.

Часто Преонский наблюдал, что не по нраву молодому парню буйное веселье и гулянья, которые устраивались в доме Никиты. Вина не пил, за девками не увивался и даже в драку чуть не кинулся, когда Сашка подшутить над ним хотел по этому поводу. Да и родных не нашлось у него. Спесив был Шамхан, но и терпелив одновременно.

— Мы в Петербург скоро поедем, — осторожно начал Никита, — знать хочу, поедешь со мной? И крова, и еды у меня на всех хватит, там устрою тебя при дворе или в армию.

Никита чувствовал, что колеблется Шамхан. Да и понять парня можно, не теряет надежды своих найти.

— Я тебя о другом хочу просить, не знаю, сможешь ли ты помочь, — неуверенно начал Шамхан.

— Говори, говори, уж для тебя мы с Сашкой постараемся как-нибудь!

— Знаю я, что в Петербурге мечеть есть…

— И-и-и??? — Никита сразу понял, куда клонит Шамхан, но никогда бы не подумал, что шутки Сашки над Шамханом так далеко его заведут. Шамхан уже уверенно смотрел в глаза Никиты, и Преонский понял, что этот молодой упрямец никогда не отступит от задуманного.

— В мечеть пойду, в ученики к мулле! А потом, может, и сам… — он замолчал. Никита догадался, что это его единственная мечта, и он должен сделать все, чтобы помочь парню. Один Бог знает, что может произойти с Шамханом, если не исполнится его заветное желание…

Через некоторое время пришла весть, что пора собираться в Петербург. Из тех, кто сдался на милость Петра, стали создаваться регулярные полки. Своих молодых дворян стали посылать на стажировку для обучения военному делу за границу.

Число подданных вскоре увеличилось: воины русские, оставшиеся на берегах Каспийского моря, завоевали еще один из городов — Баку. А персидский шах, умоляя императора о помощи в борьбе против непокорных подданных своих, уступал России, помимо завоеванных земель, еще три области — Гилян, Мазендеран и Астрабад. С этими предложениями и с просьбой о заключении мира приехал от него посланник Измаил-Бек. Петр принял его с большими почестями и приказал везти в Петербург по Неве в богатом судне, украшенном со всеми прихотями азиатского вкуса. Измаил-Бек сел на нее у Невского монастыря. За ним в нескольких судах поехала свита его, и вся Нева была покрыта ботами, лодками и разного рода судами, а на берегах раздавались пушечная пальба и барабанный бой.

На другой день этого торжественного въезда, 11 августа 1723 года, у императора был еще один праздник — чествование «дедушки русского флота» — первого российского корабля. За несколько недель перед тем Петр выводил для маневров в Балтийское море весь флот свой, состоявший тогда уже из ста галер, двадцати двух кораблей, четырнадцати фрегатов.

На этом великолепном торжестве не было Сашки, Никиты и Шамхана. Они сейчас находились в старой мечети Петербурга и с волнением ждали, когда Шамхан примет священный мусульманский сан муллы.

— Никита, Сашка, вам ведь надо быть на празднике, — уговаривал Шамхан своих друзей. Ему было крайне неловко оттого, что его назначение совпало с таким праздником и его друзья вынуждены были его пропустить.

— У России это не первый и не последний радостный день, а у тебя первый…

— И последний! — пошутил Сашка.

Для Сашки было загадкой, как можно сменить эту веселую и бурлящую жизнь на затворничество в каменных стенах, да еще в восемнадцать лет? По убеждению Сашки, Шамхану бы водку пить да девок ласкать. Поэтому Сашке этот день и казался последним радостным для Шамхана.

— А может, отметим? А, Шам? Сходим в кабачок, — хитро заговорил Сашка. Однако заметив, как серьезно настроен Шамхан и как засмеялся Никита, он понял, что если раньше не удавалось его уговорить, то теперь это вообще неосуществимо.

Тогда Сашка огорченно развел руками и ернически подмигнул.

— Шамхан, нам пора, братец, — сказал Никита, дружески обнимая смущенного молодого муллу. Сашка крепко пожал ему руку и сказал:

— Не обижайся на меня, и Бог тебе в помощь! М-м, в смысле Аллах!

Шамхан смотрел на двух своих друзей, которые после потери семьи стали для него родными братьями.

— Вы можете всегда на меня рассчитывать! Даю вам слово! — сказал он на прощание.

— Мы будем помнить и продолжать поиски твоих родных, даю вам слово, о светлейший! — Сашка так и не мог удержаться от колких фраз. Все трое рассмеялись и быстро разошлись. Прощаться с друзьями всегда тяжело, неважно, на время или навсегда, так что не стали затягивать расставание.

Когда они вышли из мечети, Сашка сказал:

— Ну что, Никита Антонович, отметим двойной праздник? Что-то привыкли мы с тобой быть под бдительным оком нашего молодого муллы, теперь, думаю, скучно будет без его нотаций и нравоучений!

— Да, а ты у нас оказался самым послушным! — коротко бросил Никита. — Сегодня бал у Апраксина, и мы, как истинные дворяне почетного рода, прибудем туда!

— Это ты у нас дворянин, а я… — он не договорил, потому что Никита остановил его жестом.

— Вот сегодня и покажешь, что не простота ты деревенская, а человек благородный, если не по рождению, то по духу, и ничем не отличаешься от иноземцев этих, императором пригретых. По моему разумению, когда ты отлеживался в госпитале, я немало времени потратил на твое просвещение и надеюсь… очень надеюсь, что не зря!

Сашка удрученно вздохнул. Ему ничего не оставалось, как просто покориться.

* * *

Мало кто из знакомых Никиты знал об иноземном происхождении отца его, а кто знал, никогда не напоминал ему об этом. Вот почему Мишка был так ненавистен Никите — уж тот никогда не забывал напомнить ему о его происхождении.

После рассказов матушки о последних позорных днях Антуана де Кюри и Елениной исповеди о смерти ее родителя, Никита потерял всякое уважение к отцу и старался быстрее покинуть Петербург. Даже вернувшись с войны, он продолжал бояться разоблачения преступлений, совершенных его отцом. Все это время Никита и не подозревал, что его единственным и самым верным другом и спасителем в этой неприятной истории является Ольга Преонская-Гладилина. А ведь Преонский чуть не столкнулся с ней нос к носу, когда губернатор Астрахани жаловал Никите дом.

Кстати, тот дом Никита отписал трем семьям русских солдат, погибших на Кавказе.

Ольга присутствовала при соглашении, но сделала все возможное, чтобы не встретиться с Никитой. Девушка была восхищена поступком своего любимого. Теперь она была уверена, что не совершила ошибки, выйдя замуж за Гладилина, и тем самым оградила Никиту от позора.

Она видела, как гордились им сослуживцы и друзья, вице-канцлер Остерман и сам Александр Меншиков.

«Вот и сложилась твоя судьба ладно и почетно, мой милый Никита. Никогда тебя не забуду. Люблю и помню».

Такое послание он получил в Петербурге без подписи и обратного адреса. Он не стал долго думать над этим. Будучи красивым, богатым и знаменитым, обласканный не только высшими чинами, но и самим императором, Никита был самым завидным женихом города. Вместе со своим другом Сашкой они посетили не один бал и не одной девушке вскружили голову.

* * *

Когда Сашка и Никита воротились в Петербург, в дом Преонских, радости слуг не было границ. Ничего не изменилось с тех пор, как Преонский отправился в очередной поход. Тот же свет в тех же окнах, тот же теплый и уютный дом, так приятно пахнущий свежим хлебом и наполненный молодым девичьим смехом. Те же верные слуги, которых Никита уже давно почитал за свою семью.

«Если возвращаешься в родные места и чувствуешь, что там ничего не изменилось, это означает только одно — ты сам сильно изменился», — вспомнились Никите чьи-то слова.

Когда Никита, войдя в дом, стал здороваться со всеми, он вдруг среди всех родных голосов услышал знакомое:

— Никита Антонович! Got mit uns! — Никита обернулся на голос и увидел симпатичного парня. Он долго вглядывался в это знакомое и в то же время незнакомое лицо, а парнишка смотрел на него, открыв рот.

— Гришка!!! — наконец выкрикнул Никита, — Гришатка! Воистину с нами Бог! — он сильными руками притянул Гришку к себе и крепко обнял.

— Нянька, вы что, не кормите парня, что ли? — Никита отстранил от себя Гришку и внимательно его оглядел.

— Так он не ест ничего, беспутный! Как же так, Никита Антонович, барин, не судите! — запричитала Дуня.

— Ну ладно, ладно, пошутил я! Накрывайте на стол! Гулять будем! — отдал приказ хозяин, любуясь на молодых и шустрых служанок, стыдливо прятавших от него глаза.

«В моем доме всегда будут молодые служанки, — думал Никита, — и глазу приятно, и самому удобно».

И опять, как в прошлый раз, забегали девки, замелькала домашняя утварь перед глазами, а Никита, довольный тем, что в его отсутствие дома все ладно да спокойно, чуть было слезу не пустил от умиления.

— Вот это хоромы! Наверное, с царевыми сравнимы! — удивлялся Сашка. Никита лишь улыбнулся и велел Глашке приготовить и указать для гостей их опочивальни. Сам же вознамерился эту ночь провести в объятиях если не первой встречной девки на улице, то уж у Глашки точно.

Никита заметил, как она обрадовалась, когда он подарил ей серьги с белым жемчугом. Много гостинцев привезли они домой, и щедро одарил Никита слуг своих.

Уже после обильного ужина к сидевшим на крыльце Никите и Сашке подошел Гришка. И только сейчас вспомнил Никита о Елене и решил осторожно расспросить его.

— Гриш, как там крестник-то мой? — опередил Никиту Сашка.

Гришка по-взрослому сел на корточки и посмотрел на обоих снизу.

«Неужель догадался, что Елену я…?» — со страхом подумал Никита.

— Елене-то надо бы весточку послать, как ты думаешь, Саш? — спросил как ни в чем не бывало Никита.

— Что уж слать, наведаться надо! — ответил Сашка.

— Нету Елены больше! — Горестно вздохнув, сообщил Гришка.

— Как?! — в один голос спросили друзья.

И Гришка поведал им историю о том, как вожайские люди расправились с Еленой, заманили ее в старый скит и там убили.

— Все виноватою считали ее в бедах своих, — печально продолжал свою повесть Гришка. — У кого корова сдохла — Елена виновата, год неурожайный — опять Елена, дите заболело — опять она.

— Это я виноват, — сказал Никита.

Гришка и Сашка посмотрели на него.

— Мне надо было увезти ее оттуда вовремя, и ничего бы не случилось. Полюбил ведь я ее, — от едкого дыма табака защипало глаза, и Никита потер их.

Гришка и Сашка горестно вздохнули.

— Твоей вины в том нет, на все воля Аллаха, как говорит Шамхан, — сказал Сашка. — Мальца жалко, с ним-то что теперь будет?

— Его Ефимия забрала. Она замуж вышла за попа приходского. Хорошо живут, ладно, и Никитка наш при них уж хорош стал, — поведал друзьям Гришка.

Никита вдруг опять почувствовал боль в руке. Взглянув на нее, он заметил слабый мерцающий огонек в камне кольца.

— Глянь, Сашка, видишь? — поднося руку к самым глазам друга, спросил Никита.

— Что? — у того глаза стали, как алтынная монета. — Ничего я не вижу, а тебе спать пора.

Никита потер руку и, согласившись с другом, ушел к себе в опочивальню, где ждала его верная и любящая Глаша.

Глава 24

Ночь обволакивала всю землю. Казалось, ничто не может укрыться от плотного крова этой темной завесы. Смолкли шумные голоса на улицах, даже вечерний шелест ветра, шаловливо играющего с деревьями и опавшей листвой, немного поутих перед божественным приходом ночи. Масляные фонари, пытаясь рассеять ночную мглу, лишь слабо отбрасывали свои ничтожные блики вокруг себя.

Отдаленный окрик запоздалого кучера или смех какой-нибудь девицы распугивали птиц, уютно расположившихся в кронах могучих деревьев, и они недовольно и не спеша покидали свои насиженные места в поисках более спокойного и надежного ночлега.

— Слышишь, как ухает сова? — спросила Глаша, нежно и уютно примостившись на теплом плече своего любимого. — Страшно мне что-то, Никита Антонович, — продолжала она, но в голосе ее не было испуга.

— Чего же ты испугалась? Птицы простой? Не смеши, Глаша! Тебя не этим пугать надо! — смеясь, сказал Никита.

Глаша в недоумении подняла голову и внимательно посмотрела на Никиту.

— А чем же? — спросила она, немного обидевшись. Ответом ей был тяжелый взгляд и усталый вздох.

Глаша отвернулась. После того как Никита вернулся с Кавказа, заметила девка в нем перемену. Никому она не приметилась, но Глаша-то точно могла сказать об этом. Чуяла нутром женским, что не только в войне дело. Редко уже могла она беззаботно смеяться при нем и всякими ужимками завлекать к себе. Точно знала, что ежели не захочет барин, не придет.

Лунный свет вливался в комнату, наполняя ее неземными красками, и чудилось Глаше порой, что не Никита рядом с нею, а диавол какой. Промелькнет иногда во взоре его искра непонятная, и делалось бедной девушке страшно и весело. Но, приглядевшись, отгоняла она туман, навеянный, как ей казалось, чувствами, ее переполнявшими, и опять Никита становился мил и люб и лучше прежнего казался он ей.

Никогда не спрашивала она Никиту, любит ли он ее. Может, потому, что знала ответ его. Боялась, что оттолкнет от себя расспросами и навязчивостью. Хотя девка она справная и норову кроткого, никого и близко к себе не подпускала. Частенько Дуня намекала ей на замужество, даже и имена суженых говорила, кто не прочь был с ней судьбу связать. Глаша в ответ только отказы слала. И непонятно было всем, что на уме у этой девки.

— Ведь богат и знатен Димитрий Усачев-то, что намедни свататься хочет! Чего нос воротишь-то? — изливала свой праведный гнев Дуня.

— Чем богат-то? — отвечала Глашка. — Тем, что заместо шута у графьев да бояр пирушки ведет! — она гордо вздернула подбородок и вышла из столовой, не вняв убеждениям Дуни, в который раз пытавшейся уговорить Глашу дать согласие бедному парню, уже почти два месяца добивающемуся руки этой гордячки.

«Никак сама из роду более знатного, а ли правду кого сильнее любит? Надо бы с барином разговор сей держать, может, его она послушает, — рассуждала Дуня, оставшись в одиночестве. — Черт их разберет! Тьфу ты, Господи прости!» — и она отправилась заниматься своей привычной работой в доме, которую выполняла уже многие годы.

* * *

Гришка с Сашкой еще долго сидели на крыльце. Сашка поведал о всех подвигах и поражениях на Кавказе, Гришка, в свою очередь, рассказал о маленьком Никите и обо всем, что произошло в Петербурге во время их отсутствия.

На другой день Никита подозвал Гришку и сказал:

— Мы тут с Сашкой потолковали и вот что решили. Съезди-ка ты, Гришатка, один до Ефимии, свези мальцу гостинцев и денег немного.

— Хорошо, только можно лошадь твою возьму?

— Конечно! — Никита ласково потрепал Гришку за курчавый чуб.

Уже через два дня Гришка вернулся в Петербург и, не застав там никого, поехал в поместье.

Приехал Гришка с хорошими вестями. Малец Никита жив и здоров, Ефимия с мужем шлют поклон цареву любимчику, благодарят за подарки и ждут непременно в гости.

Но следующий день был памятен балом у Апраксина, возглавлявшего в ту пору Адмиралтейскую коллегию. Сподвижник Петра, друг фельдмаршала Шереметева, граф Федор Матвеевич Апраксин был одним из исполнителей царя в деле смягчения нравов, введения образования.

В доме его, как и в домах Головкина, Гордона, Брюса и многих других, строенных при Петре, покровительствовали уму и талантам. Во время бесед исключалось распитие вин, а место им уступали поучительные разговоры.

В пять часов вечера загремели пушки, извещая о начале ассамблеи у графа Апраксина. Сашка с Никитой, одетые в лучшие наряды, оставили свою карету конюшему в красивой ливрее и вошли в палаты.

Только Никита с Сашкой переступили порог графских палат, как услышали знакомый голос:

— Никита Антонович! Сашка! Здравия желаю! — то был Димитрий Усачев, бывший писарь в отряде Никиты.

— Ба! Димка! — воскликнули оба разом. — Клянусь, что и здесь ты на своем же поприще писаря?! — сказал Никита.

Усачев довольно улыбнулся и ответил:

— Я тут за секретаря. Балы попросили проводить, вы сегодня здесь желанные гости, особенно для меня! Милости прошу! — Димитрий сделал широкий жест рукой, неопределенно указывая в глубь залы.

Никита с Сашкой прошли сначала по всем галереям. В средней галерее были приготовлены сахарные закуски для дам высшего общества, которых здесь было немалое количество, что очень обрадовало Сашку.

Супруга Апраксина и вся женская половина дома, как хозяйки, сами встречали знатных гостей, поднося им чарку вина или меду.

— Хорош ли мед, Никита Антонович? — тихо спросила Мария Соколова, дальняя родственница Апраксина.

— Клянусь святыми образами! Ничего лучше не пробовал! — ей в тон ответил Никита.

«Пусть тешит себя напрасными надеждами относительно моей расположенности», — мило улыбаясь Соколовой, подумал Никита.

В боковых галереях стояли холодные блюда для мужчин. От галерей тянулись на двести пятьдесят сажен три аллеи, персекающиеся другими под разными углами. И без того несильный жар стал сменяться и вовсе прохладою. Гости, разошедшись по аллеям, безо всякого стеснения предавались веселью, отчасти благодаря тому количеству вина и меда, выпитому во время праздника. Некоторые из гостей слушали музыку, другие громко разговаривали, смеялись, гуляли рука об руку, играли в шашки, пили пиво, курили табак. Около пруда государев карлик тешил присутствующих своими шутками и остротами.

Неожиданно к Никите подошел император, до того мирно беседовавший с одним из фабрикантов, и предложил ему сыграть несколько партий в шашки. Никита втайне изумлялся тому, как умело император стирал грань между сословиями на этом празднике. Он открыт был для всех, вникал в подробности дел каждого, кто находился в поле его внимания. Он был среди народа своего, как внимательный наставник и добрый отец.

— Не сыграть ли нам с тобой несколько партий? — спросил император у Никиты, показывая на красивые шашечные фигурки, вырезанные из слоновой кости.

— А отчего же нет? — и Никита в сопровождении императора двинулся к беседке, где находился маленький столик.

К концу игры Петр, поняв, что Никита выигрывает и оттого чувствует неловкость, предложил ему принять заслуженную победу.

Вскоре начались танцы, которых Никита не любил. Все умевшие танцевать заблаговременно заняли места на скамьях, поставленных в круг той части главной аллеи, которая была для этого предназначена. Здесь приготовили оркестр, подобный дворцовому, также состоявший из клавикорд, нескольких скрипок, виольдамура, альта, виолончели, контрабаса, флейт и валторн.

Никиту забавлял причудливый характер польского контрданса.

— Это надутая степенность, важное выражение лиц и гордая поступь в неловком шарканье и фигурной осанке танцоров напоминают мне больных подагрой стариков, — говорил Никита Сашке, когда тот искал глазами спутницу для следующего танца.

Английский контрданс отличался смешной развязанностью и странным прыганьем. Каждая пара делала свои фигуры, и почти каждый танцевал по-своему.

Дам приглашали тремя церемониальными низкими поклонами с пошаркиваньем в разные стороны. Эти учтивости проделывали кавалеры на некотором отдалении. Окончив танец, кавалер почтительно целовал своей даме руку, к которой едва смел дотрагиваться концом пальца, и учтиво провожал ее к месту, после чего откланивался. Всю эту внешнюю напыщенность Никита презирал. Не привыкший в поклонах расстилаться в ногах девиц, он не представлял и не допускал даже мысли сделать это публично.

«Это они здесь и сейчас такие недотроги и скромницы! А попробуй заловить одну из них где-нибудь в укромном местечке, и вмиг покончено со святой неприступностью!» — размышлял Никита. Со временем у него сложилось даже положительное отношение к женщинам легкого поведения, нежели к этим чопорным и дорожившим своей честью девицам знатного рода.

— Ну отчего же эта молодая графиня Соколова тебе не по нраву? — спрашивал Сашка, видя, как эта самая графиня бросает на Никиту пылкие и влюбленные взгляды.

— Оттого, что стоит мне только прямо предложить то, что у меня на уме, она подведет меня под суд, а когда я месяца два потискаю ее у задних дворов и сараев, она мне сама отдастся! Еще и просить будет! Я уважаю тех, кто не слишком строит из себя святош и недотрог, — насмешливым голосом ответил Никита Сашке, в то же время обворожительно улыбаясь Соколовой.

Бал прошел весело и на славу. Молодежь, только-только отвоевавшая Кавказ, вовсю распоясалась на балу. Девушки были польщены вниманием бравых воинов. Графини и дворянки, белошвейки и прислуга одинаково пользовались успехом у мужчин.

Напыщенность, знатность и мнимую неприступность одних заменяла и дополняла доверчивость, простота и веселье вторых. И рядовым солдатам, и знатным боярам было из чего выбирать. Никита хотел было и Глашу привести на ассамблею, но Сашка отговорил его от этой затеи.

Домой друзья вернулись лишь под утро. Никита дал в конце бала уговорить себя заночевать у молодой и статной вдовы поручика бомбардирской роты Василисы Лебедевой. Для Сашки она пригласила свою сенную девку, семнадцатилетнюю Верку.

Глава 25

Прошло две недели в веселых и беззаботных гуляньях. На улице слегка было заметно наступление осени. Только рано утром можно было определить, что кончилось лето, а днем все так же припекало знойное солнце и, казалось, назло осени грело сильнее, как будто хотело оставить на прощание людям побольше тепла.

В огромном и ухоженном поместье Преонских уже поспели спелые и сочные яблоки, которые ломали своим весом молодые ветки. Земля была сплошь усыпана богатыми дарами сада. Терпкий запах груш и яблок смешивался со свежей ночной прохладой, превращая сад в настоящий земной рай.

Пару раз Никита устраивал в этом саду небольшие праздники для домашних и друзей. Научившись у императора всем чудесам фейерверка, он доводил своих сенных девок и прочих слуг до визга, когда неожиданно в том или ином месте загорались огни.

И вот как-то в один из таких прекрасных вечеров к Никите подошла Дуня и попросила его о разговоре.

— Совет надобно с тобой держать, Никита Антонович, — пряча глаза, тихо проговорила старая нянька.

Она уже давно не обращалась к Никите на «вы», но по отчеству величать не переставала. Именно здесь, в имении, Дуня поняла, почему не мил никто Глашке. Знала она, что влюблена Глашка в Никиту, но видела также, что не люба та Никите. И пока не случилось беды какой, хотела она Глашку замуж выдать, чтоб не страдала та от любви несчастной. Дуня подозревала, что не скоро еще барин девицу себе сыщет. Не было пока в его сердце места для любви.

«Интересно, что это она удумала? Никак другой дом нашла? Чем мой-то не угодил?» — думал встревоженно Никита, следуя за неторопливой Дуней в глубь сада.

Они присели на скамейку, и тогда она сказала:

— Не спрашивай, Никита, и не осуждай никого, как прознала я про шашни Глашкины с тобой, дело это молодое и понятное. Однако покамест не было тебя тут, к ней многие свататься хотели. Всем от ворот поворот дала, настырная девка! — Дуня даже в отчаяньи сломала ветку, которую держала в руке.

Никита задумался.

— Мы таперча почитай как родители ей, — продолжала Дуня. — Я тебя очень прошу, благослаови ее, хоть и жалко, может, тебе, но ведь сам ты ее не любишь, а ежели и нравится она тебе, так не женишься ведь. Ты не серчай на меня, я ведь перво-наперво о тебе заботу держу, кто тебя еще на путь-то истинный наставит? — она посмотрела прямо в глаза Никиты.

Никита нахмурился — правду ведь говорила нянька. Хорошо тешиться с молодухой, но это тоже до времени. Всему свой черед приходит.

— Кто же жених ее названный? Если не передумал он, завтра же предупрежу, чтоб сватов слал! — приказал Никита.

— Димитрий Усачев, видал, наверное, на балу у Апраксина, — Дуня по-молодому засмеялась и рассказала Никите, отчего Глаша нос от него воротит.

Никита после разговора с нянькой рассказал об этом Сашке.

— Везет тебе, — воскликнул Сашка, — да и ей тоже — натешилась с любимым, а замуж идет за нужного!

— Ну что, сыграем ей свадьбу такую, какую еще город не видывал? — спросил Никита.

— Я не против! — и они ударили по рукам. — А пока восполню-ка я все ее будущие денечки без меня, чтоб всю жизнь помнила.

Никита так заворожил сердце бедной Глашки, что не страшно ей было даже умереть в его объятиях. Дуня лишь покачивала головой, видя, как Никита пытается до конца жизни поселить в сердце бедной девушки любовь и страдание.

Глашка была самой счастливой, пока Никита находился рядом. Сашка же, по характеру своему не будучи искателем приключений, все же не желал развлекаться только с прислугой и постоянно подбивал Никиту на более интересные и захватывающие «подвиги».

* * *

Остерман когда-то пообещал Преонскому хороший чин при дворе, с дальнейшими продвижениями. Императорские военачальники знали и ценили своих солдат, и потому дали Никите и многим отличившимся воинам немного времени для отдыха, после чего они должны были вступить в роту кавалергардов, состоявшую из самых высокорослых и здоровых дворян, отобранных из всего русского войска.

Солдаты русские всегда отличались стойкостью и смелостью. И это всегда в первую очередь учитывалось врагами Русской державы. Уж они-то знали, как непросто воевать с простыми солдатами, намного легче вести переговоры с послами из России, основу которых составляли иноземцы. Но и среди тех были такие, которых трудно было просто так обвести вокруг пальца. И именно таковым считался Остерман, который увидел в Никите немалый талант военачальника и храброго солдата. После непродолжительной беседы с Остерманом Никита понял, что тот дает ему временную передышку.

— У тебя еще много дел впереди! И ты нужен России, — торжественно произнес Остерман, провожая Никиту, — но ежели надумаешь в ближайшем будущем покинуть страну по своим делам — предупреди!

— Слушаюсь!

«Но сейчас мне нужно отдохнуть», — думал Никита.

Он уже твердо решил съездить в Швецию, где были похоронены Егор Брянцев и Сергей Шустров.

Прослышал Никита, что Петр очень настойчиво справляется о нем, и решил сам попросить аудиенции у императора, тем более что надо было поставить в известность Петра относительно своих поездок.

В Тронном зале Зимнего дворца Никита поведал о них императору.

— Одобряю пожелание твое к могилам друзей покойных наведаться! — громко говорил Петр. — Но надежду имею, что не зазнобу оставил ты там, а? — хитро подмигнув, спросил император, а после добавил: — Знаешь ведь сам, как затуманил головы молодкам нашим! Так что не разочаруй!

— Я стараюсь первым делом Отечеству быть верным и вам, ваше величество! — с жаром произнес Никита.

— Вот в этом-то я и не сомневаюсь! Знаю, что много моих подданных согласны были бы волю мою исполнять, и потому именно тебе, Никита, я доверяю довезти до герцога Голштинского бумагу важную. Касается она строительства судов и верфей на Васильевском острове.

Будущий зять императора, герцог Голштинский, славился почтительным отношением к Петру и потому тот всячески старался помогать и не обделять герцога. Любя этого принца как сына, император желал, чтобы шведы не забыли о правах его, и они, уважая посредничество Петра, исполнили все, чего желал он: дали двадцать пять тысяч талеров в год на содержание герцога и, кроме того, обещали содействовать ему при избрании наследника шведского престола.

Осенью 1723 года двое молодых людей отправились в Швецию, чтобы исполнить волю императора и посетить могилы друзей.

Итак, Преонский со своим другом Сашкой Брянцевым в полдень выехали из Петербурга в сторону Эстляндии. Ехалось друзьям легко — на недавно отвоеванных территориях был наведен порядок и дороги стали безопасными.

Никита с Сашкой беспрепятственно приближались к намеченной цели.

Наконец они прибыли в Ревель Здесь по поручению русского императора их встретил Айве Гроске — шестидесятилетний комендант Ревельского гарнизона. Айве должен был переправить молодых людей через Балтийское море из портового городка Палдиски в сопровождении вооруженной охраны.

Айве был мужчина высокого роста с седыми, вьющимися волосами. Вся его внешность выдавала в нем человека мужественного и преданного своему делу. Во рту его непременно торчала трубка. Она была с ним не только в самые трудные моменты, но и тогда, когда он сидел в своем уютном кресле с внуками-близнецами. Зеленые глаза, казалось, пронизывали насквозь и заглядывали в самые потаенные глубины души собеседника, а его медленная и размеренная речь заставляла умолкать самых разговорчивых его сослуживцев.

Встретив русских, он посадил их в карету и повез в маленький пригород. Здесь находился его дом — красивый готический замок, обнесенный невысоким забором, который был увит диким плющом и виноградом. Остроконечные крыши замка прятались за рваными клубами густого тумана. Замок стоял на небольшой возвышенности, которая давала свое начало горе Пандевере.

За замком был разбит лагерь военной кавалерии, которая включала в себя организованную регулярную армию и отряд обучения военному и морскому делу. Комендатура, в которой работал Айве, находилась на территории лагеря. Порт, где проходили обучение молодые матросы, состоял из двух кораблей и нескольких галер и шхун.

Еще в России Никита был осведомлен о высоком положении Айве. Ему покровительствовали владетели Речи Посполитой. Айве был неоценимым советником, добрым другом, но беспощадным к своим врагам. Его старший сын Аксель, отец близнецов, командовал небольшой военной шхуной, переправлявшей в Швецию и обратно русских воинов. Он мог также за небольшую сумму посадить на борт и людей, не имевших отношения к службе. Этим он заработал себе немалое состояние, о чем совершенно не знал его седовласый и преданный военному делу отец. Гражданским, военным и торговым кораблям, совершающим плавание по Балтийскому морю, было строго запрещено перевозить в Эстляндию беглых каторжников. Их можно было узнать по клейму на плече.

— Хорошо, что и я и Аксель умеем говорить по-русски, — улыбнулся Айве.

— Да, это облегчит наше долгое общение с вашим сыном на корабле, — сказал Никита, облачаясь в военную форму.

Из дома коменданта в пригороде Ревеля хорошо был виден залив. Аксель с одним из своих сыновей вышел навстречу русским посланникам.

— Добро пожаловать! — тепло поприветствовал он гостей.

Перезнакомившись, они все уселись за уставленный яствами стол. В доме была одна служанка-повариха. Воспитанием сыновей в отсутствие Акселя занимался Айве. Никита узнал, что мать близнецов умерла год назад от чахотки, захватившей в то время большую часть Эстляндии.

— Но мы справляемся, — устало сказал Айве, — внуки у меня послушные и спокойные.

— А есть ли у вас еще родственники? — спросил Никита, чтобы просто поддержать беседу.

Айве немного помолчал, прежде чем ответить на этот вопрос. Тогда Аксель прервал молчание.

— У меня есть младший брат, вы можете встретить его в окрестностях замка. Но… — Аксель кашлянул в кулак, и Никите показалось, что ему с трудом удается говорить, — но… не обращайте на него внимания. Он парень добрый, но немного чудаковатый.

Тут в столовую с визгом влетели близнецы и стали что-то лопотать по-эстонски, обращаясь к Айве. Все внимательно смотрели на них. Потом Айве встал и пошел вслед за ними.

— Мой младший брат родился нормальным, но в пять лет заболел. С тех пор он стал таким. Ему сейчас двадцать три, он младше меня на десять лет, и я считаю его своим сыном. Особенно после болезни. Он, вероятно, чувствует это и в благодарность играет с моими близнецами, оберегает их, заботится. Но, к сожалению, полностью я положиться на него не могу, — рассказывая о своем брате, Аксель смотрел в окно.

Немного помолчав, он повернулся к Никите с Сашкой и произнес:

— Бывали минуты, когда во мне вскипала злость на брата за то, что он болен, но потом я останавливался и клял себя за малодушие. С годами я осознал, что Бог послал мне такого брата как испытание, благодаря которому я смог многое в жизни осознать и понять.

И как бы в подтверждение его слов за окном грянул гром; вспышка молнии осветила окрестности замка. Никита поднялся и подошел к огромному, высотою от пола до потолка, окну. Оно было разделено на мелкие оконца деревянными щитками, и из него открывался красивейший вид, особенно в дни, когда природа показывала свою силу. Частые вспышки молнии сопровождались дождем, холодным ветром, завывающим где-то наверху, на крыше замка.

Кроны многовековых деревьев из-за порывов ветра склонялись до кустарников рододендрона, цветы которого метались из стороны в сторону, как бубенчики под дугой бегущей лошади.

Айве, его младший сын Иво и близнецы вошли в столовую. В руках Иво билась большая раненая чайка. Айве рассказал, как дети нашли ее, а Иво, рискуя жизнью, достал ее с крутого утеса. Аксель начал объяснять брату, что нельзя лазить по скалам. Смущенный и мокрый Иво напоминал маленького мальчика. Потом Аксель подошел к нему и, успокаивая брата, который готов был вот-вот расплакаться, накинул на его плечи камзол. Иво улыбнулся и, схватив Акселя за руку, повел его в угол, где близнецы суетились около птицы.

Никита с Сашкой сидели, потрясенные увиденным и услышанным в этой семье. Уже позже, когда они собрались лечь спать, Сашка признался, что его очень удивило то, что Аксель так разоткровенничался перед ними.

— А с другой стороны, с кем же ему еще общаться-то? — размышлял Сашка. — Тем более он видел, как ты тепло общался с Иво.

— Да мне сразу стало понятно, что заговоренный он, а у меня к таким особый подход. Они почему-то меня не боятся и не прячу…

Договорить он не успел. Оглушительный звон бьющегося стекла заставил их резко обернуться. Иво стоял за окном с толстым дрыном, которым, видимо, разбил окно.

Глава 26

Горящие глаза и разметавшиеся волосы парня испугали двух друзей. Иво злобно и неотрывно смотрел на Никиту и что-то кричал. На его крик прибежали Айве и Аксель. Они пытались успокоить его. Аксель выскочил в разбитое окно и пытался привести брата в чувство. Иво неподвижно стоял, словно столб, и смотрел на Никиту. Было ясно, что такое поведение вызвано присутствием Никиты. Преонский понял это и поспешил выйти из комнаты. Минут через сорок его позвали обратно.

— Поверьте, пан Айве, — начал Никита, когда все немного утряслось, — мы ничего не сделали вашему сыну, я… я даже не разговаривал с ним! — он чувствовал себя без вины виноватым, и оттого ему было очень неловко.

— Ничего, ничего, — успокаивал Айве молодых людей, — это вы простите меня великодушно! У него бывают такие приступы, но они крайне редки, и мне удивительно, что с ним это приключилось именно сегодня.

— Он так поступает только по отношению к людям, которые могут ему навредить, — сказал Аксель, — вы для него чужие, а значит, опасны.

Вы поймите, что у Иво простой ум, в своих рассуждениях он опирается на примитивную логику — он считает всех незнакомцев возможными врагами, — закончил Аксель.

Благодаря отличному образованию, полученному за границей, Аксель мог объяснить любой поступок Иво, но в этом случае он ошибся.

Природой данная болезнь открыла в Иво дар распознавать людей. Еще сидя в столовой, он чуть было не набросился на Никиту, но Аксель вовремя предотвратил эту выходку. Иво не давала покоя черная аура, окутывающая Никиту, которую видел только он.

Иво не понимал: как люди не могут видеть этого? Как они не понимают, что этот молодой и красивый солдат — убийца невинных людей?

Он объяснял это старшему брату, сидя с ним в столовой. Естественно, Аксель понимал, что имеет в виду Иво. Аксель пытался рассказать брату о том, что Никита убивал врагов, которые могли причинить боль всем хорошим людям, но Иво никак не отступал от своего убеждения. В конце концов он вскочил и расплакался, как маленький ребенок. Жестом он попросил Акселя оставить его в покое.

Аксель устало сел на ступени дома, и тут к нему осторожно присоединился Никита.

— Почему он так невзлюбил меня? — тихо спросил он.

— Иво считает тебя нехорошим человеком, — смущенно признался Аксель. — Это и понятно — ты храбрый солдат и много воевал, убивая своих врагов, а Иво воспринимает это как угрозу по отношению к себе. Мы много наслышаны о твоих боевых заслугах, и прими уверения в моем к тебе уважении, — Аксель встал и крепко пожал руку Никите, — даю слово, такое больше не повторится!

Та же карета, что встретила их в Ревеле, быстро катила их в Палдиски — шумный портовый городок, пропахший рыбой и табаком. Именно отсюда начинался их путь через Балтийское море в Швецию.

Аксель, Никита и Сашка мирно беседовали в карете Айве. Вооруженная охрана Ревельской губернии тихо семенила сзади на статных скакунах. По приезде в порт стало известно, что корабль «Святой Петр» будет готов к отплытию только через два дня. На предложение Акселя вернуться в замок Айве Никита вежливо отказался.

— Аксель, давай лучше мы посмотрим этот город, — предложил Никита.

— Я вижу, здесь такие красивые барышни! — восхитился Сашка. И Аксель понял причину их отказа. Он в голос рассмеялся и тут же пригласил друзей в свой любимый трактир «Семь морей».

— Уж здесь вы точно найдете то, что вам нужно! — улыбаясь, сказал он.

— А ты что, не с нами? — спросил Никита. Им быстро удалось уговорить Акселя провести эту ночь в компании развеселых девиц и новых знакомых. В этой же компании за два дня они посетили еще два города — Дерпт и Калласте. В Калласте трое друзей были приглашены в дом старого друга Айве.

Милан Паас был самым богатым пивоваром в округе. Его дочери, восемнадцатилетняя Карина и пятнадцатилетняя Каролина, были самыми завидными невестами Калласте.

Прознав, что Аксель с друзьями кутит в городе, Милан тотчас послал своих людей за ними. Он с отеческой теплотой относился к сыновьям своего друга. Когда-то очень давно Айве и Милан договорились, что их дети будут засватаны. Однако Аксель, уехав получать образование врача, женился на другой. Но у Милана даже и в мыслях не было обижаться.

«Мы предполагаем, а Бог располагает», — вот были его слова, когда Айве приехал рассказать другу о женитьбе своего сына.

— Знаю, что причина твоего посещения Калласте могла быть другой, но я осмелюсь все же пригласить тебя в мой дом! — встретил Акселя с друзьями Милан, худощавый высокий мужчина лет сорока пяти — пятидесяти, с длинными усами и стального цвета бородой.

— Дядя Милан, — распростер в ответ объятия Аксель, — ну как же я мог не заехать к вам?! Дайте слово, что больше не будете посылать за мной своих людей! Это как укор моей совести, — начал оправдываться Аксель, но Милан жестом попросил его замолчать и повернулся к Никите и Сашке.

— Познакомь с друзьями своими, Аксель.

После того как Аксель представил своих друзей, они вместе вошли в дом, который ничем не уступал богатством и роскошью замку Айве. В большой зале дома на стенах висело самое разное оружие. Глядя на Милана, никто и никогда бы не сказал, что этот милый и добродушный с виду человек тоже воевал. Ни в лице, ни в поведении и разговорах не чувствовалось той скрытой враждебности и недоверия к окружающему, которые обычно присущи всем без исключения людям, так или иначе причастным к войне. Казалось, в окружении нежных созданий — дочерей и кроткой, как агнец, жены Мери, Милан сам стал образцом душевного спокойствия и умиротворения.

Как только сели за стол и Никита увидел старшую дочь Милана Карину, он сразу понял, что именно она должна стать его женой.

Голубая лента на пшеничных, гладко зачесанных волосах очень шла к цвету ее небесных глаз, а черные брови подчеркивали нежность и белизну ее кожи. Когда она опустила голову за молитвой, ресницы ее легко коснулись розовых щечек. Старшая дочь была созданием совершенным и красотою, и складом ума.

Каролина же, младшая дочь Милана — его головная боль и любимый ребенок, была настоящим чертенком.

Оттого и была она Миланом обожаема, что сохранила в себе эту детскую непосредственность и озорство — два качества, с которыми рождаются и умирают. Милан воспринимал старшую дочь, как равную себе, и были дочь с отцом связаны любовью, основанной прежде всего на доверии и уважении к друг к другу.

Каролина же не только характером отличалась от старшей сестры Карины, но и внешностью не походила ни на кого в семье. Черные, вьющиеся и непослушные кудряшки волос ласково и игриво обрамляли ее смуглое личико. Всем, кто оказывался рядом с нею, постоянно хотелось дотронуться до ее волос. А как она любила скакать на лошадях Айве! Когда она была маленькой, Иво и Аксель частенько катали ее на лошади, пока она сама не научилась заправлять ими, как прекрасно обученный и лихой наездник.

— Не девчонка, а солдат в юбке! — всегда говорил Айве своему другу, глядя, как она прилежно и с жадностью внемлет урокам управления лошадью от Акселя.

В отличие от сестры, она всегда пренебрегала напускными правилами приличия. Она ограничивалась только двумя из них — ей хватало просто уважительно поздороваться при встрече и откланяться при уходе.

«Другим этого тоже должно было быть вполне достаточно», — говорила она матери и сестре, когда те начинали корить ее за пренебрежение общепринятыми нормами поведения. Если бы отец был на стороне матери и Карины, возможно, она бы и переменилась со временем, но этого не случилось, и она считала, что вправе поступать так, как ей вздумается. А общение с Иво окончательно лишило ее последних остатков благовоспитанности.

Увидев Акселя, она бросила свое вышивание, которое тоже не очень любила, и с визгом бросилась на шею своего любимого «брата». Каролина раз и навсегда решила звать Иво и Акселя своими братьями.

— Аксе-е-ель!!! — на визг Каролины сбежались слуги.

— Дочка, Каро, — пыталась образумить ее мать, но ее голос потонул в бесконечных вопросах Каролины.

— А Иво? А близнецы? Почему ты их не привез? — она вертелась около Акселя, как маленький щенок.

— Я здесь по делам, сестренка, твои любимцы приедут позже. А это мои друзья, хочешь, познакомлю?

Так она и познакомилась с Никитой и Сашкой. Ее матери это не очень понравилось, но об этом никто не догадался. Милан лишь с улыбкой наблюдал, как его маленькая дочь с интересом о чем-то расспрашивает молодых людей и сама им что-то рассказывает.

«Если бы мои соседи видели, как моя дочка встречает в доме незнакомых мужчин, они бы перестали со мной здороваться», — думал Милан, но ни за что он не хотел иметь другую дочь.

С ней у него был заключен негласный договор. На людях она ведет себя как подобает, а дома как хочет, но не слишком нарушая национальные, моральные и семейные традиции. Она справлялась отлично.

После выходов в свет мать жаловалась на дочь, а та, в свою очередь — на эти скучные вечера и балы. И, наверное, к своему несчастью, Милан понимал и жену, и Каролину.

— Папа, а когда выйдет замуж Карина? Я тоже хочу замуж быстрей, папа, а можно, я пойду за Иво или Акселя? Они ведь любят меня и я их люблю. И ничего, что Иво больной, я его вылечу, — и так постоянно. И каждый раз Милан начинал объяснять Каролине такие простые и сложные истины, как любовь и дружба.

Вот и сейчас, глядя, как Карина робко разговаривает с Никитой, можно было предположить, что они бы могли стать хорошими друзьями.

«А тот второй молодой человек? Такой застенчивый и скромный?» — спрашивал сам себя Милан. — «Он смог бы он стать хорошим другом моей дочери или ее мужем?»

Милан, сам пройдя не одну войну, отлично понимал, что на своем веку повидали эти молодые русские солдаты.

«Если они приняты в доме моего друга, значит, я могу полностью им доверять», — решил Милан.

К вечеру следующего дня в доме Милана должна была собраться вся знать Калласте. Поводом стал день рождения старшей дочери Милана, которой исполниялось восемнадцать лет. А утром трое друзей поехали в город покупать подарок для Карины.

* * *

Уже собираясь спать, Карина, причесывая младшую сестренку, впервые заговорила о Никите.

— Как тебе понравились гости Акселя? — спросила она у Каролины.

— Красивые молодые люди и такие скромные, — ответила сестренка. Она уже подметила, как краснели щеки Карины, когда появлялся рядом Никита.

— Каролина, мне кажется, что слова гадалки-цыганки Зары начинают сбываться, — и Карина, спрятав лицо в ладони, мечтательно улыбнулась.

— Да, я помню, она говорила, что суженый твой будет издалека. Но больше ты мне ничего не сказала, — ответила ей Каролина, сидя перед большим старинным зеркалом.

— Я не сказала, что будет он императорским посланником и в дом наш попадет через несостоявшегося суженого моего, — глядя прямо перед собой, сказала Карина.

— Что?! — младшая сестра с присущим ей темпераментом вскочила на кровати и, уперши руки в боки, обиженно предъявила: — И ты все время молчала?!

Карина взяла ее за руку и, усадив около себя, нежно обняла.

— Если бы ты знала, как мне будет не хватать тебя, я буду очень-очень по тебе скучать, — Карина гладила непослушные локоны сестры, и слезы наворачивались на ее глаза от щемящей тоски. Все предсказала вещая гадалка, но не сказала, каков будет муж ее. Будет ли любима им? Будет ли принята в чужой стороне?

Глава 27

Пока Карина ломала голову над своим будущим, Никита строил планы на свое. Он не находил себе места от мучившего его вопроса, согласится ли Карина выйти за него и как на это ответят ее родители?

Сашка знал, что Никита был уже по уши влюблен в Карину, и посоветовал другу сегодня же сказать Милану о своей любви к его дочери, и кто его знает, может, Никита именно здесь найдет свою судьбу?

Аксель был того же мнения, что и Сашка. Он сказал, что Милан очень уважает людей военных и преданных своему делу. А Никита именно таков. Так что Преонский, воодушевленный советом друзей, решил сегодня же поговорить сначала с Кариной, а потом с Миланом.

Он постеснялся рассказать друзьям о том, что уже разговаривал с Кариной. Она оказалась совсем не такой уж неразговорчивой и скрытной. Когда в доме все разошлись по своим комнатам, чтобы отдохнуть после обеда, Никита случайно встретился в саду с Кариной, которая читала книгу.

— Я слышала от отца, что вы со своим другом в Швецию направляетесь? — спросила она.

— Да, мы хотели посетить могилы Сашиного брата и наших друзей, — ответил Никита. Карина отложила книгу и внимательно посмотрела на него. Ей захотелось поговорить с этим человеком.

— Что ты читаешь? — спросил Никита.

— Апокриф «Хождение Богородицы по мукам», — ответила она.

Никита отлично знал это произведение. Богородица просила архангела Михаила дать мученникам адовым просветления земного на миг. Никита рассказал ей об этом. И показалась ему Карина в тот момент той самой Богородицей, которая просит не кому-нибудь, а именно ему, Никите, просветления земного.

Решил он сразу Карину спросить об ее отношении к нему. Времени у него было мало, а шансов получить согласие еще меньше.

«Ежели откажет — сегодня же и покину город, а ежели согласится, объявим помолвку, и дело с концом. Как вернусь из Швеции — женюсь! Пора уже».

— Карина, смогла бы ты полюбить человека, впервые его увидевши?

— Если он Бога чтит за правду, этот человек и есть мой суженый, — сказала она, так и не ответив на его вопрос. Он поцеловал ей руку и откланялся, решив поговорить с друзьями и Миланом. То, что сейчас творилось в его душе, было ему самому не ведомо. Никогда он не был столь близок к отчаянью, как сейчас. Он полюбил Карину и никак не хотел расставаться с нею, не узнав о ее чувствах.

Он почему-то был уверен в том, что не откажет ему Милан в просьбе его и что сама Карина не прочь замуж за него пойти. Он императорский посланник, чтут его и при дворе, и во всей столице. Да и постараются друзья его повлиять на Милана, а нет, так и император может посодействовать.

Вечерело. Нанятые в тот день служанки хлопотливо сновали по дому в праздничных приготовлениях. На кухне творилось настоящее волшебство. Таких ароматов и пряностей Никита не встречал ни в одной стороне, куда заносила его судьба.

Купил он в тот день Карине подарок — жемчужное ожерелье с серьгами. Правильно рассудил Никита, что разговор следует держать с Миланом до прибытия гостей. Ежели все положительно сложится, объявит в тот же день Милан Никиту зятем своим. Ему это тоже польстит и немалую выгоду может принести.

Итак, подбадриваемый друзьями, он решился. Аксель сказал, что Милан пребывает в добром расположении духа и находится в своем кабинете.

— Заходите, — послышался голос Милана, когда Никита тихо постучал, — а, это ты! Заходи, заходи, — Милан встал, чтобы усадить Никиту.

Тот лишь отрицательно покачал головой на предложение Милана присесть и стоял, как молодой кипарис.

— Разговор у меня к вам, пан Милан, — сказал Никита, глядя прямо в глаза Милана.

— Ну какой я тебе пан! О чем ты говоришь, сынок? — Милан недоуменно приподнял одну бровь и вопросительно поглядел на Никиту. — Ну?

Никита почувствовал в себе уверенность и, подойдя близко к столу Милана, произнес:

— Согласны ли вы отдать за меня дочь вашу?

Милан, по правде говоря, много видел на свете молодых людей, которые, только раз завидев его дочь, предлагали все свои богатства за ее руку. И все же Милана удивила пылкость молодого человека. Он не был похож на остальных. Не говорил о своем знатном роде, не кичился императорским благодушием, а просто и честно высказал свое пожелание.

— Я вижу, что намерение твое серьезно и только любовью оправдано. И вот что теперь скажу я тебе. Ежели Карина не против будет, я сегодня же от имени твоего пошлю, к императору гонца, дабы известить его о предстоящем событии. Ты понимаешь, к чему такие церемонии?

— Да, конечно.

— А после отъезда гонца на празднике я официально объявлю тебя своим зятем! Идет?

Никита чувствовал, что все именно так и случится, но боялся до конца в это поверить. Горящие радостным светом глаза были ответом Милану.

Никите еще надо было непременно поговорить с матерью Карины. Когда он вошел в столовую, служанки тихо вышли, оставив их одних. Он рассказал о своем разговоре с Кариной и Миланом.

— Я надеюсь на ваше благословение и честно клянусь, что сделаю вашу дочь самой счастливой!

— Недавно Карина прочитала мне фразу одного великого писателя, — начала говорить Мери, — ты не против, если я ее процитирую?

— Нет, что вы!

— Так вот он сказал так: «Каждая мать надеется, что ее дочь получит лучшего мужа, чем она, и убеждена, что ее сын никогда не получит такую жену, как его отец».

— С ним, возможно, многие согласятся, — ответил Никита.

— Возможно. Но только не я и, надеюсь, не твоя мама, — сказала Мери. — По тому, как сложится ваша судьба, можно будет судить, правильно ли мы воспитали наших детей и были ли для них хорошим примером в этой жизни. Будьте счастливы и да хранит вас Бог! — она всплакнула и впервые обняла своего будущего зятя. Никита был тронут.

Эти два дня вихрем пронеслись для Никиты и Сашки. Никита торжественно был объявлен будущим мужем Карины. И он с особой торопливостью готовился к отплытию в Швецию, чтобы вернуться как можно быстрее и объявить себя мужем Карины Паас.

Корабль уже должен был вот-вот поднять якоря и пуститься в дальний путь. Айве с близнецами и Иво стояли на крутом яру, служившем прекрасной смотровой площадкой, когда к ним подошли Никита с Сашкой. Иво тотчас испарился. Аксель стоял на корме корабля с Каролиной и отдавал последние приказания.

Карина с отцом вот-вот должны были подъехать.

— Мы хотели бы поблагодарить вас за гостеприимство и за все, что вы для нас сделали, — говорил Никита, чувствуя свою вину перед ним.

Айве, узнав, что ребята остались в Палдиски еще на два дня, послал за ними карету, которая вернулась пустой. Их нигде не могли найти и это привело старого вояку в волнение. И только после того, как до него дошла весть, что они гостят у его старого знакомого, он успокоился.

Волосы Никиты ласково трепал прохладный морской бриз. Он уже собирался отойти в сторону, чтобы дать попрощаться Сашке, как на него с яростью накинулся Иво. Площадка оказалась слишком малой для таких действий, и они вместе свалились в холодную зеркальную гладь моря.

Холодная вода моментально сковала все члены. Казалось, что поверхность где-то далеко-далеко. Никита открыл глаза. Подводный мир удивил его своим великолепием. Он даже на миг забыл о несчастье, приключившемся с ним. Он рассматривал блестящих рыбок, грациозно снующих между водорослями. Небольшой камень, лежащий на дне, так очаровал Никиту световыми бликами, играющими на его поверхности, что он не мог оторвать от него взгляд. Вдруг на этот камень упало тело.

«Иво?! Но почему только сейчас?» — пронеслось у Никиты в голове, и он понял, что вот-вот задохнется, и неведомая сила вытолкнула его на поверхность.

Крики радости встретили обессилевшего Никиту. Он заметил, как после его всплытия несколько моряков кинулись в воду за Иво, но совсем в другую сторону от него.

«Он, верно, упал там, где и я, но потом немного проплыл под водой и, потеряв сознание, свалился на этот камень», — подумал Никита. Он ведь хотел схватить его за руку и попытаться вытащить, но тут почувствовал, как что-то выталкивает его наружу.

«Зачем такой хорошей семье этот недоумок? Пусть остается там, где хотел оставить меня!» — пронеслось в затуманенном мозгу Никиты.

* * *

Им пришлось еще на некоторое время задержаться в Палдиски, чтобы похоронить Иво и подлечить Никиту. Карина ни на шаг не отходила от жениха, а Каролина, вопреки всем правилам, уже более десяти часов сидела у гроба Иво и тихонько плакала. Никому не удалось увести ее от гроба, и Милан попросил не тревожить девочку, пока прах Иво в доме.

Никита сделал было попытку отвлечь ее. Она сидела, гордо выпрямив спину, и только спросила Никиту, не оборачиваясь:

— Почему он набросился на тебя?

И пришлось Никите передать слова Акселя, сказанные им еще в тот день, когда Иво разбил окно.

— Мой муж никогда не будет солдатом! — серьезно ответила Каролина. — Иво правильно сказал. Они жестокие люди.

И девочка со слезами выбежала из комнаты, испугав входивших в дом людей, которые пришли попрощаться с Иво.

Никита понял вдруг, что его душевные силы на исходе. Хотя сам он чувствовал себя превосходно, он не хотел своим богатырским здоровьем внушать остальным недоверие. В семье Гроске была беда, и состояние Никиты, по его разумению, должно было соответствовать данной ситуации.

Иво похоронили рядом с женой Акселя. Айве сильно постарел за эти два дня: Казалось, смерть младшего сына отобрала половину жизни отца. Печаль не сходила и с лица Акселя. Никто не видел, как он страдает, но никто и не сомневался в том, что смерть Иво потрясла его. Только Каролина была свидетелем той печальной исповеди, которую поведал Аксель о своем брате, о горе, которое поселилось в сердце его после кончины брата.

Все это время близнецы оставались в стороне. Хотя Карина, будущая жена Никиты, опекала их материнской и нежной заботой, но она не могла заменить им Иво. Им гораздо веселее было гонять с Иво голубей на покатой крыше замка, собирать ежевику, ободрав колени и одежду, прыгать с небольших скал в залив или ловить рыбу.

Притихшие, они лишь по-взрослому печально вздыхали, сидя на длинной лавке. Чайка, спасенная Иво, уже поправилась, и Сашка решил немного отвлечь мальчишек, предложив им выпустить ее на волю.

Глаза их загорелись, когда Сашка, опустившись на колени, высказал им свою идею. Яромир и Ярослав знали, что теперь ни отцу, ни деду не до них, и согласились.

Сашка предложил пойти выпускать чайку и Никите, но тот вежливо отказался, предпочтя компанию Айве и Акселя.

— Отец, как мне теперь быть? — спросил Аксель. — Я не могу уехать, зная, что ты здесь один.

Айве строго посмотрел на сына и произнес:

— Я не один. У меня есть друзья и внуки! Если ты боишься за своих детей, ты зря беспокоишься! Я буду жить только ради них! А ты должен работать, чтобы обеспечить им достойное будущее и доброе имя!

Аксель опустил голову. Никита понимал, какую боль сейчас испытывали Аксель и Айве.

А недалеко от залива весело резвились близнецы с Сашкой, которого они постоянно называли по имени своего дяди. Когда чайка взлетела, широко размахивая крыльями, Сашка схватил близнецов и, показывая на чайку, произнес:

— Это Иво. Он не умер, он будет прилетать к вам каждый день.

Яромир с восхищением смотрел то на чайку, то на Сашку, как будто тот оживил их любимого дядю. Ярослав же, более сдержанный и молчаливый, лишь внимательно наблюдал за полетом птицы, совершающей плавные и красивые круги над морской гладью.

— Он никогда больше не будет играть с нами и никогда не защитит, — сказал Ярослав и горько расплакался. Вот этого Сашка не ожидал от него. Тут к нему подскочил Яромир и принялся его успокаивать.

— Яр, ты только посмотри, — он показывал на чайку, — он будет с нами всегда! Дядя сказал, что Иво не умер, он просто стал птицей.

Потом они обнялись и стали говорить уже о чем-то своем. Сашка уже не мог понять их болтовню, да этого и не нужно было. Главное, что братья не порвали той крепкой связующей нити между собой и крепко любящим их человеком — Иво. А чайка все кружилась и кружилась над их головами.

Прощание было печальным и скорым. Никите даже не удалось побыть с будущей женой в уединении. Каролина осталась на время у Айве. Она упросила своего отца и Акселя разрешить ей пожить с близнецами, пока Аксель не вернется. Отказать ей просто не смогли. Карина же готовилась к свадьбе в доме своего отца.

Свадьбу хотели отложить по причине траура в семье Гроске, но Айве и Аксель настоятельно просили не откладывать ее, так как гонец уже должен был сообщить о ней императору и свадьба все равно не могла состояться раньше их прибытия из Швеции, а оно ведь будет нескорым. На том и порешили.

Глава 28

На море дул легкий бриз. Корабль «Святой Петр» уже третий день был на пути к берегам Швеции. Аксель, словно морской бог, каменным изваянием стоял за штурвалом. Его необычная молчаливость и отстраненность были понятны всем, и потому никто без дела не беспокоил своего капитана.

Никита с Сашкой стояли на палубе и любовались закатом солнца, этого малинового светила, которое, казалось, с шипением должно войти в гладкую и холодную гладь моря. Брызги холодной воды намочили одежду Никиты, и он собрался покинуть палубу, чтобы переодеться.

Холодная и ненастная осень уже предъявила свои права на Балтийском море. Погода быстро переменилась. Мелкий дождь и колючий град, казалось, никогда не кончатся. Небо покрылось свинцовыми, тяжелыми тучами. Аксель предупредил всех, что надвигается шторм. Чайки кружили над кораблем, извещая о скорой буре. Казалось, что их только забавляла непогода. Они сопровождали корабль с двух сторон. Никита и Сашка никак не могли налюбоваться этим зрелищем.

Внезапно восточный горизонт озарился яркой вспышкой молнии. За ней последовала другая, и началась страшная гроза. Никита наблюдал за этим с восхищением. Безумство стихии возбуждало его и придавало сил.

Аксель отдал приказ всем спуститься на нижнюю палубу, а сам остался у штурвала. Никита тоже не тронулся с места.

«Что бы ни случилось, я не погибну в этом море! Это я знаю точно!» — пронеслось у него в воспаленном мозгу. Он встал рядом с Акселем и, подобно ему, привязал себя толстой бечевой к выступающему полукруглому колышку, твердо решив остаться на палубе с Акселем, несмотря на все его приказы и уговоры.

Волны накатывали одна за другой все быстрее и быстрее. Каждая новая волна казалась намного больше предыдущей. Они как будто торопились ударить по кораблю. У Никиты звенело в ушах и подгибались ноги от волнения, когда очередная волна с брызгами и шипением врезалась в борт. Вдруг Никите показалось, что они плывут очень низко, так высок был горизонт. Когда он сказал об этом Акселю, тот, горько усмехаясь, ответил:

— Дело не в том, что мы низко, а в том, что на нас идет девятый вал. Держись!!!

Увидев приближение волны, Никита в восхищении замер. Их корабль казался просто щепкой, которая дерзко плыла навстречу этой громадной волне. Она подминала под себя близлежащую воду, образуя крутую гору, вершина которой заканчивалась где-то высоко над их головами и должна была рухнуть на корабль. Нос корабля поднимался все выше и выше, пока волна не скрутила его в своем водовороте, и, совершив полный крут, «Святой Петр» выплыл из волн морских.

— Вот это да!!! — успел воскликнуть Никита перед тем, как водяная стена обрушилась на них гигантским потоком. Корабль описал полный круг вместе со следующей волной и, к счастью, вынырнул из этого адского водопада. Никита и не понял, как очутился у штурвала и вел корабль. Аксель, раненный сломавшейся бизань-мачтой, но не упавший за борт благодаря бечевке, висел в неестественной позе. Никита помог ему занять более удобное положение и продолжал вести корабль. Таких волн уже не было видно на горизонте, но стихия не унималась и продолжала бесноваться. Аксель, стеная и охая, поднялся на ноги и улыбнулся Никите.

— Мы живы? — спросил он. Никита громко рассмеялся. Ему самому с трудом в это верилось. Смех окончательно убедил Акселя в том, что они действительно живы.

Он встал, и Никита уступил ему штурвал и начал крепче привязывать Акселя к рулевой ступне.

— Никогда не думал, что ты умеешь править кораблем, — пытался перекричать Аксель завывающий ветер.

— Ты знаешь, ведь я тоже об этом даже не догадывался.

— Вы о чем тут беседуете? — Сашка присоединился к их компании. Он уже немного пришел в себя.

— Как там люди, все ли живы? — спросил у него Аксель. Сашка утвердительно кивнул.

— Аксель! Ты обязательно должен мне рассказать, как мы все это преодолели! — кричал Сашка.

Тот, улыбаясь, тоже кивнул.

Никогда еще море не было так жестоко к Акселю, как в этот раз. Он думал, что стихия разыгралась неспроста, видимо, это какой-то знак свыше.

Наконец капитан уступил настойчивости кока Ристо, позволив тому вести корабль. На море все еще было неспокойно, но Аксель под уговоры друзей и своего боцмана сошел вниз для того, чтобы согреться. Заодно надо было посмотреть, какие еще потери причинил шторм.

— Капитан! — крикнул самый толстый и жадный продавец пушнины Юрле. — Мы рады, что вы живы! Но посмотрите, что сталось с товарами!

И правда — по всей нижней палубе валялись разбитые бочки вина, рассыпанная соль, битое стекло, бывшее когда-то дорогой посудой. Рулоны с дорогой и нежной материей, словно длинные половицы, устилали пол.

— Да-а-а, — протянул Аксель.

Но тут поднялся глава артели купцов Рубен.

— Не стоит так переживать из-за каких-то тряпок и стекла, мы остались живы и должны благодарить Бога и вас за это!

Послышался одобрительный гул голосов остальных торговцев. Однако Юрле был явно чем-то недоволен, хотя его пушнина была в целости и сохранности, если не считать нескольких промокших шкур.

Проверили всю оснастку корабля и обнаружили, к своему великому удивлению, что все более или менее цело, кроме упавшей бизань-мачты. Кок Ристо готовил из оставшихся и подаренных купцами продуктов восхитительное блюдо, аромат которого разливался по всему кораблю. Понемногу торговые люди стали выходить на палубу. Так как никто не спал всю эту ночь, они решили встретить рассвет. На всех события последних дней произвели такое сильное впечатление, что люди невольно поддались романтическому настроению.

— Господи! Сколько раз я плавал по этому морю, но никогда у меня не хватало времени и сил полюбоваться морским рассветом! — говорил один купец.

— Да что тут говорить! Деньги и дела отнимают столько прекрасных мгновений в нашей жизни, а мы только горько сожалеем об их недоступности. А ведь стоит просто остановить поток дел, кажущихся неотложными, и немного расслабиться, — продолжил второй, самый молодой торговец солью.

— Смотрите! Солнце встает! — крикнул юнга, чинивший с Акселем бизань-мачту. Мужчины с кружками горячего кофе зашевелились, подошли к краю палубы и, держась за витые поручни, стали наблюдать восход.

Сначала стало светлеть где-то высоко над морем, и тут же ярким малиновым, багряным пламенем загорелся восток. Мужчины, поддавшись минутной вспышке очарования, дружно загудели и подняли высоко свои кружки над головой, приветствуя дневного бога.

«Как дети!» — думал Никита, глядя на них с улыбкой. Он помогал Акселю перетягивать снасти.

В тот момент, когда он хотел поднять голову, вспышка солнца ослепила его, и он невольно прикрыл глаза руками. Потом он открыл их, и его взгляду привиделось волшебное зрелище. Солнце всего лишь на миг выпустило стрелу необычного цвета. Луч, казалось, отражал цвет морской волны и молодой травы. Нет, он не мог ошибиться! Луч был именно зеленым.

Еще с давних времен помнил Никита легенду о зеленом луче. Тот, кто увидит его, обретет в жизни своей счастье и покой, ежели он будет хорошим человеком. А если человек злой и корыстный — будет ему великая беда.

По настроению людей, стоящих на палубе, Никита понял, что кроме него никто луча этого не видел.

«Что ж, я и сам знаю, что меня ожидает в этой жизни», — самоуверенно думал Никита.

Глава 29

Около девяти часов утра им навстречу попался шведский фрегат «Lans Tidning», перевозивший уголь. Капитан фрегата Гудмар Кемпе охотно поделился со «Святым Петром» питьевой водой, которая уже заканчивалась на корабле Акселя, и вывел их на более точный курс. Гудмар восторгался моряками «Святого Петра», пережившими такую страшную бурю.

До желанных берегов Швеции осталось не так уж и много. Холодало. Усталость последних дней тяжелым камнем давила на плечи и все клонила и клонила голову Никиты ко сну. Он умылся и, расстелив постель, лег спать. Сон сковал сознание мгновенно, отодвинув на задний план все, что произошло за последнее время. Никита почувствовал, как погрузился в мир сновидений. Все происходящее с ним он наблюдал как будто со стороны.

Вот огромная поляна, увитая цветами и порхающими бабочками. От земли идет чудный зеленый свет. Он исходит лучами и светится малахитом.

Внезапно появляется девушка. Она спустилась с облаков и громко смеется. Это смех начал его раздражать. Она показала ему на облако, которое должно унести их, но Никита отказывается и, подойдя ближе, узнает в ней Карину. Именно в тот момент на него находит озарение. Он не должен выпускать ее! Если он ее отпустит, она не вернется. Он крепко сжимает ей руку.

Она в недоумении смотрит на него и начинает плакать. Никите показалось, что на него смотрят совершенно чужие глаза. Это Карина, но глаза не ее. Она с силой начинает выдергивать руку и тут Никита замечает на ее пальчике красивое колечко с прозрачным камешком, которое блестит и отражает в себе всю цветочную поляну. Этот блеск и лучи заставляют Никиту открыть глаза. Проснувшись, он обнаружил, что сидит на постели.

Сон не принес отдохновения и покоя, Никита почувствовал тяжкую головную боль. Тишина невыносимо давила на него.

«Умерли, что ли, все?» — подумал Никита и резко вздрогнул от стука в дверь.

— Никита! Ты жив? Хватит спать, уже скоро вторые сутки пойдут, как ты валяешься в кровати, — слышался голос Сашки. Никита вскочил с постели и бросился открывать дверь. Слова Сашки о том, что он спит почти двое суток, встревожили его.

— Доброе утро, — вяло поприветствовал друга Никита.

— Какое утро?! — крикнул Сашка, расставляя на столе снедь. — Ты уснул в четыре пополудни, а сейчас десять вечера нового дня!

— Что?

Сашка не стал повторять, а лишь по-детски засмеялся, хлопая Никиту по спине, пока тот одевался.

— Да, друг, завтра мы уже будем на острове Висбю. Там высадим купцов, а потом будем в Хернесанде, — Сашка вдруг стал мрачен. Ему вспомнилась битва, смерть брата.

Никита налил два бокала отменного вина и одну протянул Сашке.

— Давай выпьем за то, что добрались, и обязательно сходим к могилам наших друзей!

И они, не чокаясь, выпили.

* * *

А во дворце герцога Голштинского уже ждали императорских посланников, готовые их встретить с большой помпезностью, на которую была мастерица двоюродная тетушка герцога.

Тщательно полировались полы и люстры, посуда и окна. Вышколенные служанки, с полуслова понимающие властный окрик тетки герцога Шарлотты и трепетавшие при виде королевы Ульрики-Элеоноры, готовы были окунуться в кипящую воду или холодный залив, лишь бы не прогневать хозяек дворца.

У Шарлотты была единственная дочь Эва, которая вот-вот должна была объявить о своей помолвке с молодым бароном Даниелем Йортом. Но приезд русских посланников заставил Эву и Даниеля немного подождать со своим радостным известием.

Весь шведский двор находился как раз в Хернесанде. Здесь проходил смотр военных морских кораблей, которые были построены по протекции русского императора Петра. Когда до герцога Голштинского дошла весть о скором прибытии императорских посланников, он решил задержаться в городке еще некоторое время, а уж после вместе с послами вернуться в Россию, где ждала его будущая жена, дочь русского императора — Анна.

— Мне кажется, что нашу свадьбу придется отложить до свадьбы герцога с русской принцессой, — горько вздыхая, сказала Эва своему любимому. Он, влюбленно глядя на Эву, тихо ответил:

— Мы с рождения принадлежим друг другу, Эва, а ждать нам надо только условностей, выполняемых в святой обители и при свидетелях. Я люблю тебя, и это не зависит от того, когда мы поженимся. Я никого так не любил и никогда не полюблю более.

Даниель был знатного рода и благородного нрава. Преданный своей родине, он мог, не задумываясь, по первому зову короля, а теперь уже и королевы, броситься в бой. Смелость, отвага и награды всегда были спутниками молодого барона.

Слова Даниеля и его поступки восхищали Эву. Она, семнадцатилетняя девушка, жила в своем замкнутом и романтическом мире, где никому, кроме Даниеля, не было места. Она считала его настоящим принцем на белом коне, а он, в свою очередь, старался не разрушать этот образ, зная о немного странноватой и мечтательной натуре Эвы.

Они ежевечерне встречались в самом большом саду за высокими и густыми деревьями, дающими начало лесу. Это было настоящее убежище для влюбленных.

— Ты придешь проводить меня? — спросил Даниель. Герцог приказал своим людям встретить посланников. В их число не мог не попасть Даниель.

— Да, милый принц, как всегда, в саду за старым кленом, — шепнула она ему на ушко, нежно касаясь его губами.

«Чертовка! — думал Даниель. — Она сама не знает, как сводит меня с ума!»

Хотя чертенком скорее можно было назвать самого Даниеля. Смуглая кожа, черные прямые, гладко зачесанные волосы и зеленые глаза волновали сердца многих женщин шведского двора. Он, в свою очередь, мог только улыбнуться какой-нибудь кокетке, и это надолго оставалось в памяти не только ее, но и свидетельниц сего поступка. Он был так галантен, что вводил многих в заблуждение своим трепетным и благодушным вниманием. Эва и Даниель были прямой противоположностью. Но именно эта слепая любовь и вера Эвы подтолкнули Даниеля задуматься о женитьбе. Этот брак, по его разумению, открывал для него большие перспективы.

Сентиментальная и романтичная Эва как нельзя лучше подходила необузданному, но в то же время умному Даниелю. Многие при дворе его недолюбливали за острый язык и язвительные речи, которые он любил вести при короле в присутствии его окружения, считающего себя пределом высокой нравственности, морали и ума. И придворным было крайне неприятно, когда этот молодой и дерзкий барон замечал их грешки и промашки.

И первым, кто ненавидел Даниеля больше других, был отчим Эвы, канцлер Артур Увнес — статный тридцатипятилетний красавец с небесно-голубыми глазами и седыми не по возрасту волосами.

Роман Эвы и Даниеля был неприятен для Артура. Он не хотел иметь в своей семье никого, кто заслуживал бы восхищение и уважение больше него самого. Он видел, какое впечатление производит Даниель на Шарлотту и других родственников, и злился еще пуще. Несколько раз он пытался отговорить Эву от этого брака, приводя веские доводы, которые могли бы убедить ее.

Несколько раз служанки и Шарлотта были свидетелями скандалов Артура и Эвы. Но причины никто не знал, да и спрашивать не хотелось. Среди служанок даже шел слух, что Артур сам тайно влюблен в падчерицу и именно по этой причине не хочет ее брака с Даниелем.

* * *

На землю спускалась благодатная вечерняя пора. Эва привычным шагом шла к месту постоянных встреч с Даниелем. Она была весела и радостна. Казалось, что даже осеннее ненастье не может согнать с лица этой красавицы чувственную томность и влюбленный блеск в глазах.

Она со всей серьезностью поприветствовала единственных свидетелей их встреч — многовековые могучие деревья, птиц, печально щебечущих о прошедшем лете, цветы, чьи бутоны поникли под жестокой и холодной властью госпожи осени.

Даниель обыкновенно приходил позже Эвы и появлялся неожиданно. Она садилась на ствол упавшего дерева и начинала смотреть по сторонам в поисках своего любимого. Он выходил всегда именно оттуда, откуда она меньше всего его ждала.

Сегодня он встретил ее по-особому, не так, как раньше. Когда она подошла, он сидел на стволе дерева и что-то читал. Даниель заметил ее приближение и поднял голову.

— Ты необычайно красива сегодня, принцесса моя, — сказал он ласково. Она засмеялась, довольная его словами, и подарила ему сухую ветку.

— Это будет наш ребенок, да?

— Да, милая, — Даниель, в отличие от матери Эвы, давно заметил, что девушка немного чудновата. Но человеку чужому или плохо ее знающему это было совсем незаметно. А мать Эвы была очень далека от своей дочери. У Эвы не было никого ближе Даниеля. Никто не понимал ее так, как он.

Даниель прекрасно знал, как он необходим ей. Без него она просто пропадет.

«Жалость! Вот что меня удерживает. Но и она должна быть в сердце каждого, — думал Даниель, — а если судьбе будет угодно подарить мне в дальнейшем настоящую любовь за мое отношение к Эве, я буду только счастлив! А пока меня устраивает и такой поворот судьбы, сейчас мне нужна только Эва».

— Тебе не холодно, Даниель? — заботливо спросила она. — Давай я тебя согрею, — Эва принялась с нежностью укрывать его своей пелериной.

— Ну что ты делаешь? — смеялся Даниель и начал в ответ укутывать ее. Так они и возились, пока не упали в траву. Смех Эвы был волшебным, чистым и настоящим. Даниеля возбуждали и ее раскрасневшее лицо, и спутанные волосы, и оголенная шея. Он провел пальцем по чистой, молочного цвета коже. Вена на шее билась все сильнее, и Даниель нежно коснулся ее губами. Внезапно он почувствовал, что и Эву охватил на миг порыв страсти. Инстинктивно она прижалась к нему ближе и обвила руками его голову и шею.

— Эва-а-а, — тихо позвал он. Она повернулась к нему. В ее детских мечтательных глазах он не обнаружил той отчужденности, которая всегда появлялась в них во время его поцелуев. Она как будто вмиг повзрослела.

— Я здесь, милый, я всегда буду с тобой, — и она неумело, но очень искренне поцеловала его в губы.

Сухой веточкой, которую она ему подарила, Даниель нежно выводиил на ее шее буквы ее имени.

— Ты пишешь на мне мое имя? — спросила она.

— Нет, — ответил он и коснулся губами кончика ее носа, — я пишу о том, как люблю тебя, о том, какая ты хорошая, о том, как ты умеешь сдерживать свои обещания, и еще о том… — повторил он и осекся.

— Почему ты замолчал, принц? Ты, верно, думаешь, что я еще не подросла для того, чтобы мы могли любить друг друга, как взрослые, да?

Даниель рассмеялся. Именно в этой детской фразе заключалось то единственное желание Даниеля, которое он еле сдерживал.

— Да, милая, я думаю, грежу днем и ночью только о том, как бы завладеть твоим соблазнительным, как спелое яблочко, телом.

Ее, казалось, не удивила эта прямая и откровенная речь. Она, наоборот, разожгла в Эве любопытство и страх одновременно.

Она стала неумело и неуверенно целовать его, но не с той детской непосредственностью, которая в конце концов ничего не обещала Даниелю. Эва пыталась доказать, что она выросла и может доставить удовольствие любимому человеку. Он сначала безучастно наблюдал за действиями Эвы, но потом выдержать уже было невозможно. Именно ее неопытность и искренний порыв окончательно сломили железную стойкость Даниеля.

Они любили друг друга на влажной земле, под ветвями и кронами старых исполинов, на заходе солнца под мелодичное кукование лесной кукушки и стрекотание цикад.

Этот вечер изменил саму Эву, но следующая ночь изменила ее жизнь.

Глава 30

На корабле готовились к прибытию в Хернесанд. В порту города несколько представителей двора ждали гостей с нарастающим волнением и нетерпением. Всем хотелось быстрее попасть во дворец и, согревшись хорошим вином, отдаться во власть праздника.

Матросы на «Святом Петре» приводили себя в порядок после тщательной уборки на корабле.

Берега Швеции показались уже давно, и вот на горизонте вырисовались очертания Хернесанда. Шпили древних замков и высокие мачты кораблей первыми прорезали туман, окутавший берег города.

Еще через два часа «Святой Петр» удачно причалил к берегу. Русских тепло встретили власти города и подданные Фридрихка и тут же в каретах повезли в родовое имение герцога.

Аксель с командой задержались на берегу. В знак уважения и почета Фридрих пригласил и их, прислав за ними карету немного позже.

Никита с герцогом на короткое время уединились в его кабинете и, решив все дела, вышли к собравшимся к тому времени людям. Герцог представил Преонского, Брянцева и всю команду Акселя как своих лучших друзей и наградил Акселя за самоотверженный труд и смелость во время натиска бури в море, благодаря чему остались живы посланники российского императора.

Праздник был в самом разгаре, когда Аксель предупредил Никиту, что должен отправляться с командой в Эрншельдсвик.

Никите не удалось уговорить друга остаться еще на некоторое время. Дела Акселя требовали его непосредственного участия.

Фридрих подозвал к себе Даниеля.

— Ден, у меня к тебе личная просьба, — взволнованно проговорил герцог, — через несколько дней посланники русского императора отплывают, а мне срочно нужно передать через них некоторые бумаги. Сам я не поеду с ними.

Увидев, как Даниель огорчился, герцог попытался его взбодрить.

— Ден, я обещаю, что ваша свадьба с Эвой состоится быстрее моей!

Даниель, обрадованный таким известием, улыбнулся и спросил:

— Где бумаги и как… — дальше уже последовал деловой диалог, который носил весьма скрытый и личный характер.

— Дело не терпит промедления! — на прощание сказал герцог.

Даниель, не найдя в толпе Эвы, обратился к Шарлотте:

— Передайте принцессе, что я вернусь вечером следующего дня! У меня поручение от герцога, очень срочное! Найдите ее и передайте.

— Хорошо, хорошо, ступай, Даниель! — заверила его Шарлотта, и он выбежал на задний двор, где его уже ждала карета.

* * *

— Спасибо, Никита, — смущенно сказал Аксель, когда выдалась свободная минутка перед отъездом, — я знаю, что ты рассказал герцогу о нашем приключении на море.

— Да перестань ты, ей-богу! — Никита отмахнулся от него. Сейчас его его внимание было сосредоточено на более интересном объекте. Девушке. Преонский был уверен, что видел ее когда-то, а тот молодой человек, который крутился около нее, был сегодня в числе встречающих.

«Надо бы возместить потерю душевного спокойствия и физических сил. Может, она мне поможет. По характеру видно, девица нраву легкого и уговорить ее ничего не стоит. Смеется что-то беспрестанно, вертит головой, а порядочные девицы как-то с удивлением на нее смотрят. Ну, конечно, она средь них чужая. Эти чопорные девицы никогда не приемлют в своем обществе куртизанок и падших женщин. А мне это как раз по сердцу».

— Скажите, милейший, — обратилась к нему дама преклонных лет, — правда, что в России любят много пить водки? — для шведки она неплохо говорила по-русски.

— Да, мадам, хотите, я вам докажу! — и он под восхищенные взгляды окружающих выпил целый кубок водки. Послышались одобрительные возгласы и даже овации. Собачка на руках этой дамы под общий шум затявкала.

Никита сразу почувствовал приятное тепло, разлившееся по телу. Вся нервозность и скованность, возникшие было, когда Никита попал в незнакомое общество, испарились. Он вновь был полон сил и энергии. Хотелось творить, любить, плакать, смеяться. Стало жарко. Девица, примеченная им, куда-то исчезла. Он вышел на открытый воздух, чтобы освежиться.

— Не радует нас погода последнее время, — услышал он голос той же дамы с собачкой, — а как она в России?

— То же самое, — у Никиты не было желания говорить и думать сейчас о России, он хотел больше узнать о здешней жизни. — Милая собачка, — сказал он и протянул руку, чтобы ее погладить, но та с диким визгом вырвалась из рук хозяйки и бросилась в густые заросли огромного темного сада.

— Пардон, мадам, я сейчас же ее верну, — сказал Никита и шагнул в эту черную промозглую ночь. Пройтись сейчас не мешало.

Ушел он довольно далеко, но не испытывал желания возвращаться слишком быстро. Он звал собачку свистом, разными именами, лаской и проклятиями, пока от усталости не выбился из сил, и теперь шел, просто прогуливаясь.

— Ее зовут Адель, — вдруг услышал он нежный девичий голос, говоривший по-шведски. Во время Северной войны Никита освоил этот язык. Тут же он увидел и очаровательную обладательницу голоса, и собачку, которая уютно примостилась на ее коленях. Это была именно та девушка, которую он заметил на балу.

— А что ты тут делаешь? — спросил он, смешно коверкая слова. Девушка рассмеялась, выпустила из рук собачку и поправила юбку.

— Жду своего принца.

— Я пришел, — сказал Никита, присаживаясь рядом с ней. Она без всякого стеснения внимательно разглядывала его. Никита растолковал это по-своему.

— Что смотришь? Аль не нравлюсь?

— Нет, нравишься, волосы у тебя красивые, как у моей соломенной куклы, — и она привычным жестом поправила его кудри. Он перехватил ее руку и страстно поцеловал. Хмель разыгрался в его крови, и он уже не мог остановиться. Внезапно яркое сияние луны блеснуло на руке девушки, и он увидел на ней красивое колечко. Сомнений не было — это было то самое колечко, которое ему снилось.

«К чему бы все эти странности?» — спросил сам себя Никита, но тут же забыл обо всем, глядя на восхитительный силуэт девичьего тела, освещаемый лунным сиянием. Она, смеясь, отталкивала его. Он же от долгого воздержания и хмеля воспринимал ее смех, как прелюдию к любовной игре.

— Перестань, мне больно! Принц не делает так, он нежный! — она оттолкнула его и спряталась за стволом дерева.

— Если ты покажешь мне, как он это делает, клянусь, я сделаю так же! — ласково говорил Никита, приближаясь к ней.

Она без страха подошла к нему и положила его руку себе на шею.

— Тебя учить надо! Ты еще несмышленый, но не переживай, я тоже была такой, но принц сделал так, что я стала взрослой и стала женщиной!

Никита от таких слов совсем голову потерял. Он повалил ее на траву и стал срывать с нее одежду. Она закричала. Ее крик разбудил птиц, которые сорвались с соседних веток и улетели прочь.

Из имения герцога слышалась музыка, которая заглушала крик Эвы.

— Простите, простите, пожалуйста, — лепетала Эва испуганным птицам, глядя, как они недовольно покидают свои места. Она лежала на холодной земле, униженная незнакомцем, который так бесцеремонно ворвался в ее жизнь. Ей стало плохо. Она попыталась оттолкнуть Никиту, Но он дал ей крепкую затрещину, сдобренную отборными ругательствами.

Эва, нежнейшее создание, к которой никогда не была применена физическая сила, на миг испугалась, а потом голова ее закружилась, и она начала громко смеяться.

Утолив свою страсть, Никита отряхнулся и, подняв Эву за руку, помог ей привести себя в порядок.

— Дойдешь до той осинки и сворачивай вправо, там задние дворы. Приведи себя в порядок и возвращайся на бал! — сказал он и двинулся в другую сторону, схватив дрожащую собачку, которая все время сидела под огромным дубом и была единственным свидетелем совершенного здесь преступления. Никита, не доходя до замка герцога, встретил хозяйку Адели и торжественно вручил ей собачку. Обрадованная женщина и ее муж решили проводить русского посланника домой. Они мило беседовали, пока Никита шел к своему временному жилищу.

Никита нарочно сказал им, что нашел собачку совсем в другой стороне от того места, где он встретил Эву. У них не было причин не поверить его словам.

Эва не пошла ни домой, ни на бал. Она долго ходила по саду и забрела в лес.

Нашли ее только на второй день, и обнаружил ее Даниель, возвращавшийся из Веннеса. Он вез бумаги, о которых просил герцог, и на обратной дороге на него напали разбойники, которые жестоко избили его и, отобрав все ценности, что были при нем, бросили в лесу.

Когда он появился во дворе герцога, люди уже не надеялись увидеть Эву живой.

— Ты сможешь узнать того, кто сделал тебе больно, принцесса моя? — с отчаянием в голосе спрашивал Даниель Эву, когда они втроем сидели в кабинете герцога. Близким родственникам рассказали, что Эва была вместе с Даниелем, чтобы не подвергать ее семью и саму Эву никаким подозрениям.

Только Даниелю она смогла более или менее связно рассказать, что с ней случилось. Никто и никогда не понял бы из обрывистого лепета Эвы суть произошедшего, кроме Даниеля. После этого случая Эва совсем перестала воспринимать действительность, и даже Даниелю было трудно попасть в мир ее жизни, который закрылся от всех навсегда.

Он, оскорбленный и униженный, не находил себе места от возмущения и злости. Ему навстречу попался Артур — отчим Эвы, который высказал свое мнение о случившемся. Он был в курсе того, что произошло с Эвой.

— Может, кто-то и не сомневается в твоей непричастности к тому, что случилось с моей падчерицей, но только не я!

— Пошел ты к чертям!!!

Позже Даниель отвез Эву к своей бабушке в Эстерсунд, так как Шарлотта, мать Эвы, после этого несчастья с дочкой надолго слегла, изнемогая от мучительных головных болей.

Много дней прошло после того случая, и как-то раз, найдя в старом хламе бабки Даниеля старые игрушки, Эва с необычайной жестокостью стала ломать одну куклу.

Даниель пытался ее успокоить, но совершенно растерялся, так как никогда прежде не замечал в Эве такой ярости.

— Эва, принцесса, успокойся! Это только кукла! Она не сделает тебе ничего плохого, — говорил Даниель, отбирая у Эвы несчастную игрушку.

— Он сделал мне больно, он назвался принцем и… — она стала громко по-детски плакать.

Даниель недоуменно смотрел на куклу, и тут до него дошло.

— Эва, Эва… у него были такие волосы? А может, глаза? А платье? Эва? — он тряс ее за руку, пока она не успокоилась.

— Да, принц, у него были такие же волосы. Я ему сказала, а он меня ударил, — губы ее задрожали и она готова была опять расплакаться, но Даниель не позволил ей. Он поднял ее и стал кружить. Эва немного пришла в себя, а потом стала смеяться от восторга.

Но Даниель теперь точно знал хотя бы одну примету злодея, ставшего для него смертельным врагом. И несмотря на то, что этого было очень мало, чтобы сразу узнать насильника, Даниель не сомневался в том, что обязательно найдет его.

* * *

Как только герцог проводил Даниеля и Эву, он вызвал к себе Преонского и Брянцева, которые собирались посетить небольшую деревеньку вблизи Эрншельдсвика, где в незнакомой чужой стороне навсегда остались лежать их друзья.

Герцог знал, что «Святой Петр» ждет императорских посланников в порту Эрншельдсвика, чтобы потом, выйдя из Ботнического залива, забрать своих купцов с острова Висбю и возвращаться домой.

Конечно, они могли бы по просьбе герцога заглянуть на обратном пути в Хернесанд, но он не хотел обременять их и потому решил распрощаться с ними здесь.

— Я очень признателен российскому императору за помощь, которую он оказал мне, и надеюсь видеть вас на своей свадьбе с его дочерью Анной, — торжественно проговорил он, передавая им свиток.

— Почтем за честь, ваше высочество, — сказал Никита, и они, откланявшись, вышли.

Глава 31

Дальше предстояла долгая и утомительная дорога к месту гибели их друзей. После случая с Даниелем герцог опасался повторного нападения разбойников и принял все меры предосторожности, дав в сопровождение императорским посланникам вооруженную охрану.

Карета, подаренная герцогу Петром I, неторопливо везла путников по лесной дороге. Было уже холодно. С залива дул холодный, влажный ветер, принося с собой обрывки сухих веток и опавших листьев. Десять вооруженных солдат королевской конной армии стойко продолжали свой путь, несмотря на промозглый ветер и разбухшие от слякоти дороги.

— Никита, ты ничего не слышал о той девушке? Эва, кажется, ее имя? — спросил Сашка.

— Нет. А кто она и что с ней случилось?

Сашка сначала удивленно поднял глаза, а потом тихо проговорил, оглядываясь, чтобы его никто не услышал:

— Она дальняя племянница герцога, и говорят, что ее кто-то изнасиловал.

Бах! У Никиты аж голова закружилась от этих слов! Только теперь он вспомнил, что видел ее в первый приезд герцога в Россию. Да! Это была она.

— И что же? — взяв себя в руки, спросил Никита.

— Там много разных слухов ходит. Может, и неправда это. Герцог сказал, что она уезжала со своим женихом по его поручению, но ведь всем известно, что на него напали разбойники. Тут все запутано, но ясно одно, что с девушкой впрямь поступили жестоко. Или каторжники, или кто-то из своих.

— Она что, сказать не может? — удивленно спросил Никита.

— В том-то и дело, что она после того случая совсем дурная стала. Не говорит ничего, смеется только, и толкового от нее теперь ничего не жди, — и Сашка умолк.

— Бог с ними! Пусть сами разбираются со своими делами, — сказал Никита, — я никак берега Палдиски не дождусь! Хочу скорее Карину увидеть.

Дальше разговор перешел в Сашкино повествование о его бурной ночи с одной страстной шведкой.

Никита же рассказал, что сильно перебрал в тот вечер, и ушел рано спать.

К вечеру второго дня они решили сделать последний привал. Расположившись на живописном берегу залива, они разожгли костер и стали готовить походный ужин.

Охрана, вымокшая до нитки, сушила свои вещи над кострами, согреваясь горячим кофе и короткими пробежками. Некоторые уже играли в карты, шашки, курили трубки и беседовали промеж себя.

— Что это за толпа движется прямо на нас? — спросил Сашка. Солдаты вмиг повскакивали и стали внимательно смотреть в ту сторону, куда показал Сашка. Внезапно один из них что-то невнятно закричал, и они стали спешно собираться.

— Да что происходит, в конце концов? — раздраженно спросил Никита. К нему подбежал командир охраны и сказал, что в их сторону движутся прокаженные и надо бы скорей убираться, пока не поздно.

«Да, приятного мало», — подумал Никита, но любопытство и какой-то неизведанный интерес не смогли сдвинуть его с места.

«Все было в моей жизни, но я всегда удачно выбирался из всех ситуаций. А что, если проверить себя и в этот раз?» — дерзко спрашивал себя Никита.

Ему давно казалось, что хранит его от всех напастей и невзгод кольцо родовое. Еще покойная матушка его говорила, что силой оно обладает и хранит хозяина своего.

«Если дано мне умереть здесь от проказы проклятой, значит, так тому и быть! Но я уверен, что не случится этого. И не зря ведь я луч малахитовый видел, он большую радость мне пророчит!» И Никита объявил своим солдатам, что хочет переговорить с отверженными. Капитан смотрел на него выпученными от ужаса глазами. Ему совсем не хотелось доставить императорского посланника к месту умирающим. Но, видя серьезную решимость Никиты, он отступил.

Внезапно из этой толпы отделилась одна фигура и направилась прямо к Никите. Он с интересом наблюдал за шатающейся походкой больного, узрев в его приближении тот шанс, о котором только недавно подумал.

«Наверное, подаяние просить идет», — решил Преонский. Потом он обнаружил, что это женщина, хотя догадаться и впрямь было трудно.

«Ну и исказила же тебя судьба», — подумал с брезгливостью Никита. Женщина подошла и встала в нескольких саженях от него и, сняв грязное покрывало, обнажило лицо свое.

— Боже! — вырвалось у него. Лицо еще довольно молодой женщины было испещрено рубцами и струпьями, настолько ужасными, что Никита от страха побледнел.

— Не узнаешь меня? — спросила женщина, глотая слезы.

«Ну уж нет, только не тебя!» — думал Никита, глядя на нее, но упрямое сознание отказывалось воспринимать ее как незнакомку. Память подсказывала ему, что он знает эту женщину. Прокаженная заметила, как молодой, статный воин нахмурился в тщетной попытке вспомнить ее.

— И не пытайся, — сказала она и подошла ближе, — ты не узнаешь меня теперь, раньше я была другой! Но по твоей вине моя судьба сложилась так, что я оказалась в этой толпе прокаженных и совершаю с ними этот бессмысленный поход по земле! Да, я жива, но живу, чтобы отплатить тебе!

— Ты верно спятила, родная! — Никиту ее речь утомляла и раздражала.

— Нет, я испорчена лицом и телом, но не душой и головою. Моя память навсегда сохранила твой образ! — она уже стояла лицом к лицу с Никитой, и ее жаркое дыхание обдавало лицо Никиты неприятным теплом. Он хотел отстраниться, но женщина крепко вцепилась ему в руку.

— Все это время я молила Бога, чтобы он свел меня с тобою! После моих прикосновений ты еще не скоро увидишь себя таким же уродливым, как я! Но будь уверен, тебя непременно настигнет та же участь, что и меня! Ты хотел, видно, отличиться перед своими друзьями своей смелостью и благородством, что ж, тебе это удалось! Но знай, ты их удивишь и другим! Они перестанут с тобой говорить, общаться и даже избегать твоего беглого взгляда! Вот тогда ты поймешь, каково быть прокаженным!

Она лихорадочно терла свои руки в струпьях о красивые и белые пальцы Никиты. Но, к своему удивлению, он не ощущал ни страха, ни брезгливости. Только два противоречивых чувства боролись в его душе — жалость и ненависть к этому существу.

«Та самая девка, с которой мы развлеклись всей толпой тогда в том городке… Как же он назывался? Кажется, Шеллефтео», — пронеслось в голове Никиты. Он еще раз повнимательнее вгляделся в лицо прокаженной, все еще не в силах окончательно поверить своей догадке. «Боже, что с ней сделала болезнь!» — ужаснулся Преонский.

Теперь он вспомнил эту несчастную и попытался отнять свои руки, но она мертвой хваткой держалась за него. Тогда он влепил ей такую затрещину, что у него заболела рука.

— Сатана! — прохрипела женщина, лежа на траве. — Бог покарает тебя за моего сына, оставшегося сиротой! Попомни мои слова! — она на четвереньках отползла от него, а потом бегом бросилась к своим спутникам.

Женщина рассказала главе сообщества прокаженных — монаху Яну, что в их полку скоро прибудет. «Великий грех совершила ты, Наталья, — укорил ее монах. — Я прочту молитву, да простит Господь твое прегрешение».

Она только смеялась ему в ответ, а потом с облегчением вздохнула.

«Сыночек мой! Родный! Где бы ты ни был! Я покарала обидчика твоего!» — по щекам ее лились слезы радости.

Никита спустился к ближайшему ручью и, отыскав во множестве трав нужную, принялся растирать ею руку. По словам Шамхана он знал, что проказа ничем не вылечивается, но он хотел смыть с себя горячий след прикосновений женщины. Он забыл ее имя, но тот день, когда встретилась она ему в парке и он привел ее в трактир для потехи себе и своим друзьям, Никита помнил отчетливо.

Сашка нашел его и стоял, внимательно вглядываясь в лицо друга.

— Ну и? — спросил его Никита, сидя у ручья.

— Охрана… они это… отказались ехать с нами и повернули назад, — запинаясь, проговорил Сашка. Никита знал, насколько шведы боязливо относились к прокаженным, и выходка Никиты отбила у них всякое желание и дальше сопровождать их.

Капитан рассказал Сашке, что Эрншельдсвик в нескольких часах отсюда и они могут благополучно добраться сами.

— Тем лучше! — бросил Никита и прошел мимо Сашки. — Тебя я тоже не удерживаю, можешь брать карету и катиться! — обернувшись, добавил Никита. Сашку это обидело и он, подскочив к нему, страстно заговорил:

— Неужели ты можешь обо мне такое думать? Мы с тобой где только не были! Я никогда не оставлю тебя, и не надейся!

Он схватил его за руку и до боли ее сжал, глядя на Никиту своими чистыми и ясными глазами.

Никита сдался.

— Может, хватит? — с улыбкой спросил он. — Сегодня почему-то все стараются оторвать мою руку, — сказал он.

Сашка отпустил его, и они пошли к карете. В спешке охранники оставили еду и вино. Друзья подкрепились и двинулись в путь.

Глубокая ночь встретила их уже на подъезде к городу. Они решили переночевать в первом дворе, который не откажется взять усталых путников на ночь за весьма хорошую плату.

Такой двор нашелся. И друзья, не раздеваясь и даже не поев, повалились спать, чтобы завтра утром отправиться в маленькую деревеньку на окраине Эрншельдсвика.

* * *

Во сне Никита увидел мост. По нему невозможно было идти. Сильно сгущавшийся туман плотным облаком закрывал путь.

«Однако мост всегда прямой, пойду прямо, авось выйду куда-нибудь», — думал Никита.

Но мост оказался петляющей лентой. На мосту были огромные дыры, в которые можно было провалиться. Поручни были увиты змеями и скорпионами. Держаться не за что, идти неизвестно куда. И тут навстречу идет мальчик и протягивает ему руку.

«Это мое спасение», — решил Никита. Он хотел взять ребенка за руку, чтобы тот служил ему проводником, но неожиданно из гущи тумана мальчика хватают чьи-то руки и уносят высоко-высоко. Страшный смех раздается со всех сторон. Смех, мычание, завывание ветра, уханье совы и утренний крик петуха — все смешалась в бесовской шумихе. Страха не было — только огромное и нестерпимое желание заглушить эти омерзительные звуки. Вот они-то и разбудили Никиту.

За окном во всю мочь заливался горластый петух, оповещая о начале дня. Сашка спал так крепко, что даже мухи, ползающие по его лицу, не доставляли ему неудобств. Никита заботливо согнал их и накрыл Сашку грубым шерстяным покрывалом.

Открыв окно, он позволил свежему утреннему ветерку ворваться в душную комнату. Никита невольно залюбовался восходящим солнцем. Сколько он ни смотрел на это чудо, каждый раз ему казалось, что он видит это впервые.

Солнце поднималось из залива и освещало леса, расположенные на его берегу. Светило было необыкновенно желтым.

«Словно приятное воспоминание», — сравнил Никита. Хозяйка дома, приютившего их, приветливо помахала ему рукой, приглашая к завтраку за большим круглым столом под раскидистыми ветвями старого дуба. Он улыбнулся ей в ответ.

— Вставай, Са-а-ашка-а-а, — пытался разбудить друга Никита, умываясь над оловянным тазом. Вытерев насухо лицо, он принялся колотить Сашку. Тот, недовольно бурча, поднялся и, видя, что Никита уже одет, тоже стал торопливо одеваться и умываться.

— Я пошел есть, присоединяйся скорей! — крикнул Никита Сашке с порога. На столе хозяйки гордо красовались всевозможные блюда: рыба, сыры, забавные плюшки, молоко, сидр и ароматный кофе.

Сашка с Никитой с удовольствием и на радость добродушным хозяевам уплели почти все. Маленькая дочь хозяев с благоговейным трепетом наблюдала за трапезой этих молодцев.

Ее щенок, заметив, что хозяйка поглощена своими делами, стал жалобно скулить, требуя внимания к себе. Внезапно Никите вспомнился бал у герцога Голштинского, Эву. То, что произошло потом, вспоминать он не хотел. Все случившееся Никита оправдывал простой мужской потребностью, которая могла заявить о себе в любой неподходящий момент.

Карл, хозяин гостеприимного дома, запряг отдохнувших за ночь лошадей Никиты и Сашки в карету и, пожелав доброго пути, проводил их за ворота своего дома.

К обеду друзья уже сидели перед могилами своих друзей и молча пили водку, поминая про себя боевых товарищей добрым словом. Долго задерживаться они не могли, так как Аксель должен был ждать их в порту. У него были свои обязанности перед купцами, и Никите вовсе не хотелось доставлять ему лишние хлопоты и неудобства своим опозданием.

Сашка в последний раз поцеловал свой нательный крест и повесил его на новую ограду могилы родного брата. Друзья нашли одну женщину, которая за хорошую плату согласилась ухаживать за могилками русских солдат.

Глава 32

В портовой гавани было так много народу, что Никита с Сашкой чуть не разминулись. Потом, решив держаться ближе друг к другу, они добрались до пристани. Голос Акселя обрадовал друзей. Он громко ругался с одним коробейником, а увидев Преонского и Брянцева, забыл о своем собеседнике вовсе.

Последовали взаимные приветствия и дружеские объятия. Коробейник же, который, как оказалось, торговал ценными и дорогими дамскими украшениями, теперь уже добродушно улыбался, уговаривая Акселя купить что-то по цене, которую Аксель сам назовет.

— Ба! Да у тебя есть дама! Почему мы о ней ничего не знаем? — шутливо спросил Сашка.

— Да есть одна, но вы прекрасно ее знаете, — сказал Аксель, рассматривая очаровательное жемчужное колье.

Никита с Сашкой недоуменно переглянулись и вопросительно уставились на него в ожидании ответа.

— Это Каролина, — смеясь сказал Аксель, разочаровав таким простым ответом друзей, уже подумавших о какой-то тайной возлюбленной.

Тут Никита вспомнил, что ему тоже надо привезти подарок Карине. Желательно, чтобы он был дорогим. Он спросил купца, где можно купить настоящие камни, оправленные в золото. Коробейник от удивления открыл рот.

— За деньгами дело не станет! — заверил его Никита, и купец поверил, как только тот показал ему увесистый кошель с золотыми монетами. Коробейник с невиданной резвостью помчался за товаром. Пока корабль загружали, появился и он.

Никита разглядывал одно из прекраснейших творений ювелиров, и в этот момент к нему подошел главный товарный дьяк, прибывший с острова для закупок.

— Никита! Это же прекрасная и бесценная вещь! Уж я-то тебе не посоветую дурного, бери — не пожалеешь! А потом я тебе расскажу, кому раньше принадлежало сие украшение, — тихо сказал дьяк.

Никита быстро рассчитался с коробейником и поднялся на палубу.

— Знаешь, я долго был в Испании и служил при дворе их величеств казначеем. Я видел этот убор на королеве. Потом, как я узнал позже, она подарила его своей внучке, которую, в свою очередь, похитил кто-то. Это история давняя и, наверное, уже забытая, Никита, но вещь ценна не только сама по себе, но и благодаря своей истории, — закончил он.

Обратный путь в Эстляндию прошел, как нельзя лучше. И море, и погода, как будто помня о нелегком прошлом плавании «Святого Петра», сторицей вознаградили путешественников благополучным возвращением.

* * *

Карина в ночь перед приездом своего жениха видела очень красивый сон и с самого утра отправилась к своей любимой цыганке Заре.

Та сидела у костра и что-то готовила в закопченном котелке.

— Здравствуй, Зара, — тихо проговорила Карина, еле-еле сдерживая свое радостное состояние.

— А, это ты, красавица, знала я о твоем приходе. Ну что ж, проходи и садись, — сказала Зара. Чуть располневшая старая женщина с черными волосами и голубыми пронзительными глазами давно знала семью Паас. Она многим была обязана им, но и сама была верной помощницей и подругой этой семьи. Ее ценили все: и Милан, и его жена, и две дочери, которые просто души в ней не чаяли. Она многому научила Каролину из того, что сама умела делать. Гадание и заговор, на удивление Зары, легко давались этой упрямой девчонке.

Карина же немного побаивалась Зары, испытывая перед ее словами благоговейный страх и трепет. Ее тонкая натура очень близко воспринимала слова цыганки, и потому она редко приходила к ней.

Зара многое знала о будущей судьбе Карины. Но сегодня она поняла, что не стоит все рассказывать этой хрупкой девушке. На долю Карины выпадет много счастья, но оно быстро сотрется в памяти ее лишениями и невзгодами, которые будут сопутствовать ей в жизни.

Зара поклялась, что последним ее гаданием для Карины станет именно этот день. Потом цыганка навсегда покинет Палдиски.

Ее сон и вправду пророчил Карине счастье.

— Рассказывай, милая, с чем пришла? — спросила Зара, подкидывая в костер побольше дров.

И Карина поведала ей свой прекрасный сон. Но Зара не слушала ее, задумавшись о своем. Ей отчетливо представлялась жизнь Карины.

«Да! Нелегкая жизнь тебя ожидает, милая. Но ничего с этим не поделаешь. Это предначертано нам судьбой и изменить ее мы не в силах».

— Зара, почему ты молчишь? — тихо спросила Карина.

— Я завидую тебе, девочка. Завидую по-хорошему. Счастье тебя ждет. Не сегодня-завтра приедет твой ненаглядный, и узнаешь ты, что значит быть любимой и любить. Судьба случайно вас свела и обвенчала на небесах. И этого уже не изменить.

— А следовало бы изменить? — серьезно спросила Карина. Зара немного помолчала, обдумывая вопрос, а потом, глядя в эти влюбленные глаза, ответила:

— Думаю, что нет.

Потом они еще немного поговорили о делах семейных, и Зара впервые в своей жизни с тяжелым сердцем проводила девушку, которая заменила ей в сердце дочь Раду, умершую от рук пьяного гвардейского капитана, для которого Рада отказалась станцевать.

Карина не бежала домой, а летела как на крыльях. Сейчас ей не хватало любимой сестренки, с которой она всегда делилась своими самыми сокровенными мечтами и мыслями. Каролина жила в имении Айве и, по словам отца, неплохо справлялась там, ухаживая за близнецами.

Милан был рад, что Каролина по воле судьбы оказалась у его друга, ведь эта отлучка давала девушке несомненные преимущества как будущей хозяйке и матери. Отец думал, что, живя с близнецами и Айве, Карина многое сможет понять и оценить уже по-другому, по-взрослому. Обстоятельства, которым она поддалась не из-за минутной слабости и жалости к близнецам, а из-за добросердечия и настоящей любви к этой семье, заставят ее повзрослеть и в дальнейшем стать самой лучшей женой и матерью. Именно она, необузданная и несмышленая дочь Милана, будет самой уважаемой и сильной женщиной их семьи. С ней будут считаться главы церквей, военачальники и дамы высшего общества.

А пока она останется той же девочкой Каролиной, гоняющей днем на лошадях окрестное стадо коров и ночью ласково убаюкивающей малышей.

* * *

Карина в который раз пошла на пристань, дабы убедиться в том, что море спокойно и можно без волнений ждать возвращения любимого.

После прибытия гонца, отосланного к русскому императору за благословением для Никиты, домашние Карины тщательно готовились к свадьбе. Император сердечно поздравил и пожелал Никите и Карине самого благополучного брака. Семья Паас была веры православной, это и побудило Петра принять брак любимца своего с Кариной.

В подарок к свадьбе император обещал выделить Никите небольшое имение в Петергофе. Радостная весть эта разнеслась по всему Палдиски, и Милан был вынужден принимать поздравления в ожидании прибытия своего будущего зятя.

Приближался праздник всех православных — Рождество. В Эстляндии он праздновался согласно старинным обычаям. В торжественные вечера перед домом, где есть девушки на выданье, юноши устраивали шутливые представления ряженых. Девичье сердце само подскажет, кто среди ряженых — суженый, кому вручить награду — поцелуй.

За три дня до сочельника Карина сильно заболела и слегла с жаром, опекаемая со всех сторон тетушками и мамушками.

Милан узнал, что сегодня прибывает корабль Акселя «Святой Петр», и сразу поехал в порт, желая заодно уладить некоторые торговые дела.

Милан предупредил домашних и жену не говорить Карине о скором прибытии жениха. Пусть это пока держится в тайне. Он объяснил это тем, что Карина только пошла на поправку, а узнав, что прибывает Никита, непременно захочет встретить его в порту.

Слуги покорно согласились с мнением хозяина, а Мери лишь загадочно улыбалась и качала головой. Она догадалась, что затеял ее муж.

Милан был среди первых, кто встречал корабль. Вспомнив, что провожали Никиту дружною толпою, он немного пожалел о том, что нет рядом дочери его Каролины. Она осталась для ухода за больным Айве. Холодная погода ослабила и без того пошатнувшееся здоровье его, и он занемог. Каролина наотрез отказалась вернуться домой, когда Айве предложил ей это.

— Доченька, ты не можешь долго ухаживать за нами. У тебя есть семья, матушка, сестра и, конечно же, отец, который наверняка скучает по тебе. Я не могу злоупотреблять… — дальше он захлебнулся в своем кашле.

Каролина ловко влила ему в рот микстуру, после чего поправила подушку и властно приказала нанятой ею самой служанке прикрыть все двери и ставни и следить за тем, чтобы в доме все время поддерживалось тепло.

Домашние — старая кухарка, две новенькие горничные и конюх — несмотря на юный возраст Каролины, уважали ее мнение и не смели ей ни в чем перечить. Она оказалась на редкость справедливой маленькой хозяйкой их большого дома.

Они спрашивали ее совета относительно расходов на обучение близнецов. Она их увеличила. В доме перестали постоянно бегать за лекарем Арно. Она предоставила ему жилье рядом с замком Айве. Она сама следила за приготовлением пищи для мальчиков и их деда.

Сама она получала огромное удовольствие и удовлетворение, заботясь о доме и о тех, кто в нем жил. Айве даже не приходилось делать ей какие-либо замечания по ведению хозяйства. Она справлялась лучше всех.

— Вот когда ты поправишься, тогда я уйду отсюда. А пока ты меня не выгонишь, договорились? А сейчас поспи, — она заботливо поправила подушку и сидела подле Айве, пока он не погрузился в благодатный сон.

Каждый раз, засыпая, он твердил только одну молитву:

«Боже! Дай счастья этому ребенку. Забери меня быстрее, но не оставь вниманием своим Каролину! Умоляю тебя, Господи!»

Стоя на пристани, Милан вспомнил свою дочь, и радостно защемило сердце его от гордости за нее. Вчера на молебне пастор церкви благодарил Милана за Каролину, восхваляя ее самоотверженность и благородство. Он порадовался вдвойне, когда, приехав к Айве, услышал о своей дочери добрые и благодарственные слова.

Глава 33

Народ прибывал, ожидая корабля. Он уже давно показался на горизонте. Высокие мачты приветствовали встречающих издали. Наконец корабль подошел к порту. Никиту и Сашку Милан увидел после того, как его поприветствовал Аксель.

— Неужели я на земле? — спрашивал Сашка, прыгая от радости.

— А что, не понравилась прогулка по морю? — спросил Аксель. Тут к ним подоспел Милан, и они обнялись крепкими мужскими объятиями.

— Я не вижу отца. Он, наверное, с внуками остался? — спросил Милана Аксель, когда карета везла их к дому Милана.

— Нет. С твоими детьми по-прежнему моя дочь.

— Что?! — удивился Аксель.

— Да, она поклялась сидеть у вас, пока ты не вернешься, — сказал Милан. Он нарочно умолчал про болезнь Айве.

«Пусть Аксель немного отдохнет и забудет все печали, которые провожали его, и не надо, чтобы они его и встретили», — решил Милан.

— Никита, у меня к тебе есть небольшая просьба, — начал говорить Милан, — ты не мог бы мне помочь? Уверяю, это не составит огромного труда для тебя.

— Конечно, Милан. Проси чего пожелаешь, — ответил Никита.

* * *

Милан вошел в комнату Карины и, увидев, что на ее прежде бледном лице порозовели щечки, проговорил:

— Дочка, на улице ряженые. Выйди к ним. Это же святой праздник, не обижай молодых людей.

— Ты знаешь папа, что я помолвлена, и никто мне не мил сейчас, но воля твоя. Я выйду, но не буду никого целовать Пусть не держат на меня зла молодцы, — она тепло оделась и вышла на крыльцо вместе с отцом.

Во дворе, разодетые в скоморошьи одежды и с огненными факелами в руках, бесновались трое парней.

— Раньше было больше, — тихо заметила отцу Карина.

— Ты подойди к ним ближе, — попросил Милан и подтолкнул дочь.

Любопытные и в предвкушении радостного окончания этой забавной игры служанки облепили окна, выходящие на фасад дома, и с любопытством наблюдали за Кариной. Они знали, что ряженые — это Аксель, Сашка и суженый Карины Никита.

— Сможет ли она его узнать? — спрашивали они друг у друга.

Мери тоже было любопытно, но больше всего ее заботила болезнь Карины. Она представляла, как расстроится Каролина, узнав, какую забаву они придумали для сестры.

Карина подошла к незнакомцам и обменялась с ними поклонами. Потом она должна была пожать каждому руку, внимательно вглядываясь в каждое лицо, чтобы, отгадав суженого, подарить ему поцелуй.

Карина хотела ограничиться поклоном и, извинившись, уйти домой. Но один из ряженых взял ее за руку и спросил:

— Красавица, неужель мы недостойны и руки твоей коснуться? — голос показался ей знакомым.

Она нахмурилась и внимательно стала разглядывать говорившего.

«Аксель? Не может быть, я бы наверняка знала», — подумала она и, извинившись, подошла ко второму скомороху. В то время по их улице проходила толпа ряженых, которые хотели заглянуть к Милану, но, увидев, что двор занят, прошли мимо.

Карина второй раз пожала руку, приглядевшись к этому скомороху.

«Я точно видела этот вихрастый чуб», — подумала она и посмотрела на первого. Она никак не могла отделаться от смутного подозрения, что перед ней Аксель. Внезапно он совсем нечаянно и неосознанно сделал привычный жест рукой, но ей этого было достаточно. Она в мгновение ока поняла, кто был среди них последним скоморохом.

Ее полушубок распахнулся, и она быстрым шагом подошла к Никите и, не снимая его маски, поцеловала его в губы.

— Браво! — слышалось отовсюду. Выбежали служанки, скоморохи сняли свои маски, и все смешалось во дворе. Смех, слезы, радость и веселье.

Никита так и стоял в маске, пока его поздравляли друзья.

— Сними ее, пожалуйста. Я так хочу увидеть тебя, — попросила Карина. Он снял маску и, крепко обняв любимую, поцеловал ее долгим и горячим поцелуем.

— Заходите же в дом! — позвала Мери. Этот день запомнился и слугам, и хозяевам как один из самых счастливейших праздников.

* * *

Свадьбу решили играть на Крещение. Милан намеревался собрать весь город на свадьбу своей дочери, но Никита заявил, что венчание должно проходить в Петербурге. Милан не стал противиться.

А пока Никита решил съездить домой. В Петербурге тоже знали о ближайшей свадьбе императорского посланника. Много было пролито девичьих слез из-за этого.

Прослышав о намечающейся свадьбе, Глашка долго ходила как в воду опущенная. Знала она, что никогда барин на ней не женится, но, как и всякая женщина, надеялась, что еще долго сможет удерживать его около себя.

— Ну чего ты опечалилась? — спросила больная Дуня, когда Глашка принесла ей лекарство. Нянька давно уже не могла ходить, и домом теперь управляла Глаша.

— Да я и не печалюсь вовсе. Рада я за барина, за жену его будущую. Ежели оставят меня здесь, буду верою и правдою служить им до конца дней своих. А что мне еще остается?

— Это умные слова, Глаша, Бог тебя наградит за твою любовь и почитание. Смирись с долей своей. Никогда еще князья и графья не женились на простых девках, и не будет того вовсе.

Глаша вышла из дома в каком-то полусне.

«Неужели и вправду придется делить мне его с другой женщиной? Неужели больше не приласкает меня и к жене своей сенной девкой приставит?»

Душа ее с каждым днем все больше и больше противилась этой мысли, но уйти из дома она не смогла.

В ту ночь она пришла далеко за полночь. Димитрий Усачев давно ждал ее у опушки, как они и договорились. Уже более полугода они встречались на этом месте, и Глаша мало-помалу привыкала к этому лихому парню. Он все не унимался и каждый день настаивал на скорейшем венчании.

— Почему доселе ответ не даешь? — спросил он. Глашка лишь грозно посмотрела на него из-под нахмуренных бровей. Потом смягчила взгляд и ответила:

— А что, ежели не по нраву придешься?

— Это ты о чем? Что-то не пойму я тебя. Мы ж обо всем договорились, Преонский приедет, и я сразу к нему пойду. Али ты передумала?

— Я-то нет, но смотри ты не передумай. Хозяин скоро вернется, и не смогу я так часто на свидания бегать, вот после его приезда и посмотрим.

Она сама не могла понять, чего ей хочется по-настоящему. Любви ли Никиты? Или, может, замужества за Димитрием?

Ведь ежели теперь Никита женится, ей тоже надо не упустить своего шанса. Тем более Дуня взяла с нее слово, что исполнит Глаша волю ее и выйдет замуж за этого лихача и острослова.

«Черт с тобой, Никита! Клин клином вышибают! Может, и вправду мне с Димитрием жизнь свою наладить, деньги у меня есть, имя будет со временем. А пока тебя нет, я кое-что из твоих кладовых себе приберу. Не обеднеешь!» — вот об этом думала Глаша, пока Димитрий целовал ее своими влажными телячьими губами.

Он был на седьмом небе от счастья и обещал сразу после хозяйской свадьбы прийти к Никите с поклоном и просить руки Глаши.

Домой Глашка шла с чувствами доселе ей непонятными. Вроде как изменила Никите, но стыда не чувствовала. Любовь к хозяину в ее сердце потихоньку отходила на задний план, хотя она об этом еще и не догадывалась. Привязанность к Димитрию медленно, но верно брала верх над бесполезной любовью к Никите.

Во всех окнах барских палат горел свет, и тени людей метались от одного окна к другому. Это насторожило Глашу, и она, запыхавшись от быстрого бега, остановилась на пороге отдышаться.

«Может, барин вернулся?» — она вбежала в дом и застала всех в глубоком и тягостном молчании. К ней подлетела Софья — молодая стряпуха — и, уткнувшись заплаканным лицом ей в плечо, запричитала:

— Господи! Дуня наша упокоилась! Померла Дуня-то!

В глазах Глаши блеснули слезы. Сколько прожила она в доме Преонских, только Дуня была ее верным другом с самого начала, когда нашла ее у сараев. Ей по-настоящему стало жаль бедную старую няньку. Но растрачивать себя на слезы и жалость не было времени. В доме не стало главного человека, следившего за хозяйством, и Глаша немедленно взяла на себя все тяготы этого небедного жилища.

Она по-умному рассудила всех слуг, наказав, кому как работать и как провести похороны Дуни. Глаша не ошиблась ни в чем и этим еще раз доказала свое истинное призвание.

А еще через неделю приехал Никита со своим неизменным другом Сашкой. К неописуемой радости Глаши, он приехал без жены. В ней на время зажглась надежда, что все слухи о женитьбе Преонского — это небылицы, придуманные двором.

— С благими вестями приехал я! — объявил Никита у порога. — А где же кормилица моя Дуня? Ей первой обо всем скажу, — Никита посмотрел на грустные лица домашней челяди и, подойдя к Гришке, спросил:

— Что с ней? Больна?

— Померла Дуня на прошлой седмице, — тихо ответил Гришка, склонив голову. Никита сел на крыльцо и, обхватив голову руками, оставался так еще долго, пока Сашка с Гришкой не заставили его войти в дом.

Здесь, собрав всех, Никита объявил о своем скором венчании с Кариной Паас.

— Надеюсь на вашу любовь и почтение будущей супруге моей, — сказал он своим людям. Все с одобрением отнеслись к этой новости, и Глаше было доверено вести главные приготовления к свадьбе.

Она лишь покорно кивнула в ответ и скрылась в столовой, дабы проследить, как Софья справляется с ужином.

Иван за столом рассказал Никите обо всех последних новостях и делах, происходивших в доме и городе. В рассказе своем упомянул и Глашку добрыми словами. Мужчины уже заканчивали трапезу, когда она вошла, чтобы выслушать дальнейшие распоряжения хозяина относительно управы дома во время его отъездов.

— Благодарю тебя, Глаша, за все, что ты сделала для моего дома. Желал бы я видеть тебя и дальше в доме моем в том назначении, которое выберешь себе, — сказал Никита, подойдя к ней и крепко сжав ее ладонь.

— Ежели слова ваши от сердца идут и вы вправду изволите оставить меня здесь, то я с благодарностью приму вашу милость, — ответила она, низко склонив голову.

Потом он шепнул ей на ухо, чтобы не слышал никто рядом:

— Сегодня жду у себя!

Она выбежала из столовой и, прижавшись к дверному холодному косяку, громко расплакалась.

До крещенского сочельника оставалось две недели, и нужно было торопиться с подготовкой к свадьбе. Никита хотел устроить торжество не хуже, чем у богатого Пааса. И вся надежда была у него на давнюю знакомую — Ксению Чижову, славившуюся своими прекрасными способностями в делах подготовки свадеб и других праздных увеселений. Сашка и Димитрий Усачев тоже высказали свое желание помогать Никите. Так что Преонский был покоен.

— Не беспокойтесь, барин, мы не дадим повода никому судачить о вашей свадьбе со злорадством. Мы заставим весь Петербург завидовать вам, — сказала Глаша, накрывая на стол.

А он, увидев ее, подумал: «Она должна остаться в этом доме. Я сделаю все, что она попросит, но оставлю ее подле себя».

* * *

С вечера он нарочно ушел раньше и с нетерпением ждал Глашку. Наконец она постучала и, войдя в опочивальню Никиты, хотела поговорить сначала о своей свадьбе с Усачевым, но он не дал ей и слова молвить. Он страстно обнял девушку и, накрыв ее рот долгим поцелуем, повалил на постель. Дальше она уже сама как в лихорадке снимала с себя одежду и раздевала Никиту. В ее мыслях было только одно: «Это в последний раз! Последний, послед…» — и мысли ее закружились в потоке таявшего сознания и нахлынувших чувств.

В два часа ночи Глаша проснулась от холода. Никита тоже проснулся. Глаша решила не откладывать разговор и, присев на краю большой кровати, сказала:

— Я замуж хочу выйти, Никита, — она, не оборачиваясь, поняла, что Никита придвигается к ней.

— И ты хочешь сказать, что нашла человека лучше, чем я? — ядовито спросил он.

Она растерялась и не могла сказать ничего в свое оправдание.

«А впрочем, зачем мне оправдываться? Я выхожу замуж, и все!»

— Я выхожу замуж после вашей свадьбы, Никита Антонович! — заявила она.

— Ты никуда не пойдешь! Ни замуж, ни из этого дома! — так резко сказал он, что Глаша оставила мысль с ним спорить. — Повторю еще раз — замуж ты не пойдешь, а в другой дом тебя не примут. Я позабочусь об этом! А теперь уходи! — и он встал, открыв дверь. Проходя мимо него, она лишь ответила:

— Как будет угодно, барин.

В дверях он схватил ее за руку.

— Пойми ты, я ведь для тебя стараюсь. Ну подумай, что ты имеешь здесь! Ты ведь сможешь и без мужа сладко поживать. Мы с тобой еще столько дел наворотим! Глаша, не могу я тебя отпустить, — он обнял ее и прижал к своей груди. На миг ей показалось, что ему вправду будет плохо без нее, но она знала его очень хорошо, чтобы поверить в его обещания.

Никите и вправду нужна была хорошая хозяйка для управления домом. Глаша же давно жила здесь и знала обо всем, что касалось ведения хозяйства.

«Придет другой, пусть даже и муж ее, и станут они воровать вдвое больше, чем сейчас. А зачем мне это? Пусть уж Глашка одна берет, что сможет, но она будет заинтересована в приумножении моего богатства» — так думал Никита после ухода Глашки.

Она же с тех пор возненавидела Никиту. Поговорив с Димитрием, Глашка объяснила ему, что не может пока выйти замуж за него. Димитрий согласился подождать еще, но решил поговорить с Преонским.

— Нельзя ей замуж! — отрезал Никита. — Падучая у нее, доктора не велят!

Димитрий хотел было настоять на своем, но, узрев в словах Никиты угрозу и резкий отказ, ушел. Чтобы не стать посмешищем у своих друзей, знавших о его долгих и бесполезных ухаживаниях Димитрий, напившись водки со своим приятелем Савелием, рассказал о ее болезни своим друзьям и знакомым. Под пьяный хохот имя Глашки передавалось из уст в уста, и скоро она стала существом отверженным, и уже мало находилось людей, готовых принять у себя ее в качестве прислуги. Все изменилось в ее жизни.

И это было на руку Никите. Глашка знала виновника своих бед, но не хотела ничего предпринимать. Все само со временем изменится в лучшую для нее сторону. Она верила в это. И эта вера заставляла ее жить в ненавистном ей доме и дальше прислуживать его хозяевам.

* * *

Свадьбу из Эстляндии спешно перенесли в Петербург. В городах Палдиски, Хаапсалу, Кейла начался мор, пришедший с острова Муху, где селили каторжников. Все жители Палдиски сидели по домам, спасаясь от заразы, и поэтому свадьба была отложена, но в Петербурге ждали ее с нетерпением.

Милан с семьей, захватив Айве с близнецами, приехал в Петербург. Аксель ушел в долгое плавание, и потому болезнь ему не грозила.

Никита встретил свою будущую семью в Пскове. Император сам позаботился о надежном и удобном переезде гостей. Четыре кареты, запряженные лучшими лошадьми императорской конюшни, ждали путников во дворе лучшего гостиного двора города.

Долгожданная встреча отмечалась в большой столовой гостиного двора. Каролина, верная своим обязанностям няньки, сидела с малышами, которые заметно подросли.

Именно в Пскове Сашке удалось поговорить с ней более откровенно, и он понял, что эта недавняя девочка стала взрослой и мудрой женщиной, несмотря на свои пятнадцать лет.

— Ты очень смелая и отчаянная девушка, — сказал ей Сашка, когда они сидели вдвоем на улице и любовались выглядывающей из-за облаков луной.

— Я всегда была такой, просто все думали, что это пойдет мне во вред и я стану взбалмошной и испорченной. Только папа в меня верил, потому что любит меня, и я его не подвела!

— Я тоже знал, что из тебя выйдет толк, — сказал Сашка.

— Почему же ты мне не сказал раньше? Вот я тебе сейчас скажу, что ты будешь хорошим моряком! — сказала Каролина.

— Моряком?! — переспросил Сашка.

— Ага. Мне Зара сказала, что мой муж будет моряком, — хитро улыбаясь, сказала Каролина.

Брянцев вспомнил свой разговор с Кариной, когда, еще будучи в Эстляндии, он просил ее узнать у сестры, нравится ли он ей. Сашка искренне надеялся на благосклонность этой девочки. Карина пообещала, что поговорит с ней, но предупредила, что ожидать он может чего угодно, учитывая характер ее младшей сестры. И вот теперь он понял, что Каролина не против связать с ним свою судьбу.

Если бы Зара сказала, что твой муж будет скоморохом, я бы сегодня же надел костюм шута! — сказал Сашка и приблизился к ней, чтобы поцеловать ее, но тут выскочил Яромир и бросился в объятия Каролины с плачем, рассказывая о том, как его обидел брат.

Сашка и Каролина стали успокаивать малыша. Когда он склонил свою голову на колени Каролины, Сашке все же удалось запечатлеть на устах девушки жаркий поцелуй.

Дорога до Петербурга была веселой и скорой. Подъезжая к дому, они заметили много ряженых и всякого другого честного люда, которые, преградив дорогу сватам Никиты, стали требовать оплату за проезд.

Не скупитесь, сватья! Будет свадьба весела! — кричали дети. Взрослые же, окружив карету, просили невесту выйти и показать себя. Выйди, выдь, красавица! Пусть жених тобою славится! — они раскидывали пшено и монетки на землю, куда ступала ножка Карины. Она прижалась к Никите, не зная, что ей следует делать дальше. Но верная Глаша, став позади них, все время подсказывала Карине.

Никита стал требовать подарков от веселящихся за смотрины своей жены, как полагалось по обычаю. Люди стали танцевать и петь, восхваляя будущих супругов. Никита попросил Карину снять вуаль, и та открыла свое лицо. Толпа радостно загудела со словами:

А невеста хороша и достойная жена!

После этих церемоний люди пропустили кареты, и Никита приказал всем направляться в церковь, где должно было состояться венчание.

Народу было много. Давно люди не видели столь красивого и пышного венчания. Никита сначала поехал домой, где Карина должна была облачиться в свадебное платье.

Их венчал митрополит Стефан Яворский. До того все было красиво и торжественно, что многие не могли сдержать слез.

Среди многочисленных гостей и просто зевак Никита увидел Шамхана. Велика была его радость при виде молодого друга своего. Никита заметил, как сильно изменился он. Черная борода делала лицо молодого слуги Аллаха намного взрослее. Взгляд его стал более серьезным и спокойным. Возбужденный блеск в глазах его уступил место рассудительному и задумчивому взгляду. Никите, как и прежде, было легко говорить с ним. Сашкины шутки Шамхан воспринимал теперь не так болезненно, как раньше, а наоборот, старался вникнуть во все разговоры друзей и советами помогал многое им заново осознать.

К большому сожалению друзей, Шамхан не мог оставаться более в Петербурге. Главный имам ждал с нетерпением его возвращения, и он, тепло попрощавшись с друзьями, двинулся в обратный путь.

После веселой и красивой свадьбы, запомнившейся людям надолго, зажила молодая чета ладно и честно в палатах Преонских.

* * *

Прошло чуть более года. В доме Преонских уже с нетерпением ждали появления первенца. Милан с семьей приехали второй раз в гости к своему зятю и были обрадованы тем, что смогут успеть увидеть внука перед отъездом.

Каролина уже вовсю управляла домом и делами своего отца. Она тоже приехала на несколько дней к сестре, но уговоры Карины и Сашки заставили ее задержаться.

Вся семья только вернулась с императорской охоты, как к Преонскому прибыл гонец. Он донес, что герцог Голштинский Фридрих хочет, чтобы в морской прогулке, организованной Петром, принимали участие и его друзья.

— Их… величество… император и герцог, зять его… требуют вас с женой… с утра сегодня! — запыхавшись, сказал он.

— Хорошо, передай, что мы будем, — ответил Никита и жестом пригласил его войти.

Карина вот-вот должна была родить. Никите хотелось, чтобы супруга его отказалась от таких прогулок. Но Карина ответила, что морской воздух пойдет ей только на пользу.

Каролина приболела и не могла поехать на прогулку, хотя очень хотела. Милан и Мери тоже остались в доме. Герцог не обмолвился о желании видеть их, и потому они решили не злоупотреблять гостеприимством Никиты и не ставить его в неудобное положение перед Фридрихом. Мери и Милан решили съездить в поместье Преонских на окраине Петербурга и остаться там до возвращения молодых.

Вместо покойной Дуни в доме теперь всем заправляла Глаша. Никита поначалу выгнать ее хотел — боялся он ревности ее. Все же передумал в последний момент. Глаша же, сделав вид, что благодарна судьбе и хозяину, который оставил ее в доме, рьяно взялась помогать молодой хозяйке.

Глядя, как Карина и молодая домоправительница сошлись в ведении хозяйства и как Глаша следила за хозяйкой своей, чтобы та, не дай Бог, чем себе не навредила, Никита успокоился, но всегда оставался настороже.

Вот и сейчас встретила Глаша гонца, а сама так и поглядывает в сторону хозяина. Так и хочется Никите иногда закричать: «Ну что ты на меня так смотришь? Чего тебе надо?»

Только понимал, что нельзя позволить себе этого. Хорошей ключницей и верной служанкою была Глаша, да и люди прознали, что оговорил ее Усачев, назвав больной, и потому могла она в любой момент покинуть сей дом и перейти в дом более богатых людей, которые с радостью бы согласились иметь у себя такую работницу.

Когда Никита объявил Карине о намерении императора и герцога, она ответила:

— Что ж, неплохо, я как раз об этом говорила с Глашей, она тоже с нами поедет.

Никита хотел было возразить, но, вспомнив, что Карине обязательно нужна будет прислуга, ничего не сказал против.

Карета, управляемая лихим кучером, привезла их как раз вовремя. У Невского монастыря собралось уже достаточно много публики. Наряженные дамы и мужчины вели светские беседы. Никита встретился с Сашкой, который служил теперь капитаном бомбардирской роты и приставлен был охранять корабль императора во время морских прогулок. Скоро должна была состояться его свадьба с Каролиной, родной сестрой Карины, так что старые друзья теперь считались родственниками.

— Здравствуйте, друзья! — весело поприветствовал их Сашка и проводил молодую чету с Глашей на палубу корабля. Там они церемонно поздоровались с императором, его дочерью цесаревной Анной и ее мужем герцогом Голштинским.

— Меншиков опять против меня смуту ведет, — тихо сказал Фридрих Никите, когда они остались вдвоем. — Ох, и не любит он меня.

Давно уже было известно, что герцог Голштинский как кость в горле стоял Меншикову. Светлейший князь очень желал выпроводить его из России, чтоб не иметь близ себя особ, которые по рождению стояли выше его и пред которыми должен он преклоняться.

— Пока ты императоров зять, тебе нечего бояться этого казнокрада, — бесстрашно заявил Никита. Герцога только это и утешало, но он прекрасно осознавал, что после смерти императора его обязательно попросят убраться из России.

«Дай Бог здоровья императору!» — каждый раз думал герцог.

* * *

Даниель долго раздумывал, прежде чем согласиться на предложение Фридриха совершить с ним прогулку по морю. Эва со временем стала еще более замкнутой и ни с кем не вела бесед. Один Даниель понимал все ее желания и просьбы.

Прослышав, что Фридрих приглашает их на прогулку, Эва оживилась и попросила Даниеля не отказываться.

«Может не стоило вообще приезжать сюда?» — в который раз мучил себя сомнениями молодой муж Эвы. Ранняя весна в России была настоящим бедствием для всех. Половодье, разлив рек, болезни, непролазные дороги…

Солнце редко баловало своим появлением. На палубе было довольно холодно и многолюдно. Эва стояла на обдуваемой со всех сторон палубе и, подперев кулачком подбородок, любовалась проплывающими мимо полями, лесами, деревнями. Даниель стоял немного поодаль и неотрывно смотрел на нее.

Волосы ее развевал ледяной ветер, но ей было совсем не холодно. Сашка тоже смотрел на нее и припоминал, где он мог видеть эту замечательную по своей красоте девушку, но потом дела обязали его смотреть совсем в другую сторону.

Карина тоже не могла надышаться свежим весенним воздухом. Она стояла на палубе и глядела в разные стороны, наблюдая за полетом чаек. Внезапно ребенок, находившийся в ее утробе, зашевелился. У Карины закружилась голова.

«Господи! — подумала она. — Только не сейчас». И тут же все успокоилось. Карина улыбнулась. Ребенок, видно, услышав молитву матери, решил повременить со своим появлением.

Карина давно заметила неподвижную фигуру молодой девушки и решила к ней подойти. Будущее материнство сделало Карину душевно расположенной ко всем одиноким людям. И Эва показалась ей именно такой.

Она аккуратно спустилась на две ступеньки и тихо окликнула девушку, чтобы та помогла ей спуститься. Эва охотно подошла к Карине и подала ей руку. Подскочившую в тот момент Глашу Карина попросила оставить ее. Та, улыбаясь, отошла. Если бы только наивная Карина могла углядеть в этой улыбке змеиный оскал, она бы прежде подумала, чем оставлять такую женщину у себя в доме. Ухмылку Глаши заметил Даниель, который с завистью и тоской смотрел на беременную женщину. Ему тоже очень хотелось иметь ребенка, но по вполне понятным причинам он пока не допускал мысли об этом. Его очень удивила такая сильная ненависть со стороны прислуги. Это его даже насторожило.

«Надо бы как-то предупредить хозяйку. Хотя, может, это и не мое дело». Он был немного растерян и не знал, как поступить, но потом его вниманием завладела совсем другая картина.

— Ох! Спасибо вам, и простите, что побеспокоила, — говорила Карина.

— Бог простит, — улыбаясь, пошутила девушка и, протянув руку, представилась. Карина сразу поняла, что незнакомка — иностранка. Ее взгляд говорил красноречивее слов. А это бывает тогда, когда не можешь понять, что говорит собеседник.

— У тебя красивое имя, — ответила Карина и назвала свое.

— Ты красивая тоже, — сказала Эва и погладила Карину по животу. Карина поняла, что дело не только в том, что она иноземка. Она взяла Эву под руку и предложила пройтись. Эва встревоженно отдернула руку и обернулась на своего мужа. Даниель уже быстрыми шагами шел к ним, добродушно улыбаясь, и Эва поняла, что зря испугалась этой милой женщины.

— Добрый день, мадам, — поприветствовал Карину Даниель, — я вижу, что вы уже познакомились с моей женой. Меня зовут Даниель.

Карина представилась и отметила про себя, что он говорит по-русски лучше, чем Эва.

— Вы жена императорского посланника? — удивленно поднял брови Даниель после того, как она объяснила свою принадлежность к празднику. — Нам очень приятно с вами познакомиться, надеюсь, что мы увидим вас сегодня за ужином у вашего императора.

— Мне тоже приятно познакомиться с родственниками герцога, но не думаю, что мой ребенок оценит такой бурный день, — и Карина нежно погладила себя по животу.

— Ах, да! Простите, я совсем забыл, что ваше положение обязывает быть осторожнее, но я восхищен вашим мужеством, благодаря которому вы пустились сегодня в плавание, — сказал Даниель и почтительно склонил голову.

Эва все это время стояла, хмуря брови в недоумении, так как не могла понять большей части разговора Карины и Даниеля. Потом он, видя, что жена его осталась в стороне от беседы, обнял ее и стал переводить их диалог.

Они долго еще стояли и говорили. Карина поведала о своей истории, а Даниель, опустив грустные подробности их жизни с Эвой, тоже рассказал немало интересного о своей семье.

Карина пообещала, что обязательно познакомит Даниеля с Никитой, так как, по словам Даниеля, им не удалось ближе познакомиться в Швеции, когда Никита приезжал около года назад.

Он был высокого мнения о Преонском и поведал Эве о нем. Эва с любопытством слушала рассказ мужа о боевых подвигах и заслугах Никиты.

Неожиданно Карина почувствовала головокружение и, извинившись, хотела уйти, но Даниель не хотел отпускать ее одну. Палуба была мокрой от дождя и Карина могла поскользнуться.

— Я обязательно вас провожу, — настоятельно сказал Даниель, — это мой долг.

Эва отказалась идти и осталась на палубе.

Глава 34

Теперь Эва смотрела не на море, а на людей. Ее крайне рассмешила дрессированная обезьянка и скоморохи, потешавшие публику. Шут, заметив, что Эва смеется громче всех и смех ее искренен, в отличие от остальных, подошел к ней и предложил погладить забавную зверушку. Эва смотрела на нее широко раскрытыми глазами, не зная, что предпринять.

Она по привычке стала искать глазами Даниеля. Только он мог помочь Эве. Она обвела глазами верхнюю палубу, и взгляд ее наткнулся на Никиту. Она зажмурилась и опять посмотрела, но уже никого не нашла.

Никита же услышал голос жены и поспешил к ней. Эва долго не могла прийти в себя. Но потом успокоилась. Сколько раз во сне она видела этот образ, но никогда не находила его в жизни. Даниель много раз выспрашивал ее об этом человеке, приводил в пример разных людей, но она упорно отвергала всех. Теперь она могла бы сказать Даниелю, что видела этого человека здесь, но беда в том, что речь ей плохо давалась и даже муж ее с трудом понимал простые для Эвы вещи.

— Там соломенная кукла, — тихо сказала она шуту. Тот, не поняв шутки Эвы, отошел от нее к другим ожидавшим.

Потом Никита появился снова под руку со своей женой, и Эве стало плохо. Она упала на руки стоявшего рядом матроса. Поднялся шум, гам, дама, стоявшая рядом поддержала ее и приказала матросу отнести бедняжку в ее каюту.

— Господи! Неужели это моя новая знакомая? — спросила Карина и бросилась на помощь.

— Стой! Карина, умоляю, будь осторожна, — крикнул ей вслед Никита. Находясь в этот момент рядом с императором, он не счел нужным помочь бедной женщине.

Карина растолкала всех и, остановив дородную даму, приказала матросу нести Эву к себе.

— Глаша! Глаша! — крикнула Карина. — Давай соли нюхательной! Живее!

— Сейчас, сейчас, я быстро, — и Глаша скрылась из виду. Эва была бледнее облака.

«Морская болезнь, что ли, ее одолела?» — в недоумении предполагала Карина. Вошел Даниель. Он был очень встревожен, волосы его разметались по лицу.

— Что с ней? Господи, не оставь меня в молитвах моих, не отбирай ее, — он плача упал на колени пред святыми образами, висевшими на стене. Карина растрогалась от проявления такой любви. А Даниель и вправду был близок к безумию от мысли, что может потерять Эву. Никогда раньше не заставляла она его так сильно волноваться. И именно сегодня Даниель понял, что по-настоящему любит свою жену и боится потерять ее.

— Не беспокойтесь, барон, у нее просто жар. Она, верно, долго стояла на сыром воздухе и занемогла. Такое бывает, — принялась успокаивать его Карина.

Тут, постучав в дверь, вошел Никита. Даниель коротко кивнул ему.

— Познакомьтесь, — сказала Карина и представила Даниеля своему мужу.

— Сожалею, что приходится знакомиться в таких обстоятельствах, но я искренне рад знакомству с родственником герцога и знатным бароном Йортом, — улыбнулся Никита.

— Поверьте, для меня наше знакомство — тоже честь, но я напомню, что мы заочно знаем друг друга, — сказал Даниель.

— Ах, да! Я помню, вас, барон, — Никита взял его под руку и вывел из каюты по молчаливому жесту Карины. Дальнейший их разговор продолжался уже на воздухе.

— Я приставлю на все время нашего плавания к вашей жене свою служанку Глашу, — сказала Даниелю Карина.

— Даже не знаю, как благодарить вас, — он стоял смущенный перед этой парой.

Затем Никита ушел по вызову императора, а Даниель и Карина распорядились перенести Эву в ее каюту.

Эва очнулась уже к вечеру. Глаша сидела подле нее и читала книгу. Эва непонимающим взглядом окинула каюту и попросила воды. Служанка рассказала Эве о том, что с ней произошло на палубе и как ухаживала за ней Карина.

— Карина хорошая женщина, очень, — тихо промолвила Эва.

Глаша не совсем поняла лепет больной девушки, но до нее дошел смысл ее слов, и так как мыслить вслух было ее привычкой, она не отказалась от нее и сейчас. Ей было неприятно слышать похвалы своим хозяевам, и она достаточно громко сказала, что проклинает тот день, когда она узнала Преонского.

Даниель слышал в ее словах не только обиду, но и ненависть, с которой она говорила о Преонском и Карине.

«За что же можно так ненавидеть человека?» — думал он, стоя за дверью, чтобы Глаша его не видела.

Барон кашлянул, и служанка, обернувшись, увидела его. Он жестом попросил ее выйти.

— Что с тобой, принцесса? — нежно гладя жену по волосам, спросил он. Эва поглядела на него и произнесла:

— Мне виделась соломенная кукла.

Даниель вздохнул. Сколько раз, просыпаясь, она говорила ему это. Потом словно вспышка молнии осветила его мысли. «Она же не спала! Она только закрыла глаза. Сны обычно приходят к ней ночью, и просыпается она в бреду!» — подумалось ему.

— Где ты видела его… то есть ее, куклу? — запинаясь спросил он, пока она перебирала пуговицы на его одежде.

— Там, — она пальцем показала наверх.

— Эва, вставай, тебе надо погулять! — приказал он. Даниель сердцем чувствовал, что в этот раз его жена наяву видела злодея, и он здесь, на корабле.

Эва нехотя поднялась. На палубе уже никого не было. Вечерняя прохлада разогнала всех по каютам. Глаша, Эва и Даниель стояли втроем в сгущающихся сумерках. Эва прильнула к мужу и, закрыв глаза, о чем-то думала.

— Карина стояла рядом с куклой, — сказала она. Барон посмотрел на нее, и до него начал медленно доходить смысл сказанного. Глаша не понимала, о чем говорят иноземцы, но упомянутое имя Карины ее сильно насторожило.

Даниель не знал, что делать дальше. Эве как-то надо было увидеть Никиту, и тогда бы Даниель смог узнать, действительно ли Преонский виновник несчастья, случившегося с ней.

— Глаша, я хочу попросить тебя об одной услуге, — обратился к ней Даниель. — Ведь твой хозяин еще не был представлен Эве?

— Нет, ваше благородие, — ответила Глаша.

— Так вот, мне надо, чтобы он увидел ее. Не спрашивай ни о чем. Если Эва испугается его или ты заметишь какое-то беспокойство с ее стороны, сразу ее уведи, а тебе я потом все расскажу, и ты мне поможешь. Я знаю, что ты не любишь своего хозяина. Я не желаю знать причины этого, мне просто нужна твоя помощь!

— Хорошо, ваше благородие. Я поняла, — Глаша удалилась. Эва с интересом слушала их разговор, ничего не понимая.

— Эва, мне надо отойти, но я буду здесь рядом. Если ты меня позовешь, я обязательно услышу и приду, — Даниель поцеловал жену и отошел. Спрятавшись за фальшборт, он с нетерпением стал ждать появления Преонского.

В проеме освещенной двери показались две фигуры. Это были Глаша и Никита.

— Глаша, надеюсь, Карина не удумала сейчас родить? — спрашивал ее Никита.

— Не доложила, — сухо ответила Глаша. Тут, проходя мимо Эвы, Глаша сказала:

— Никита Антонович! Вы сегодня познакомились с мужем этой очаровательной девушки, а вот она и сама!

Никита посмотрел туда, куда она показывала. Эва стояла спиной к ним и, подняв голову, смотрела на звезды.

— Да? Интересно, какова жена у знатного барона? — спросил Никита и подошел ближе. Эва обернулась. Даже сидевший вдали Даниель понял, что Эве сделалось дурно. Она схватила Никиту за руку и посмотрела ему в глаза. Он тут же узнал ее.

— Ладно, Глаша, нам пора. Объясни баронессе… — говорил Никита, отцепляя ее руку. Эва качала головой, и слезы катились из ее глаз.

— Что ей надо? — спросил Никита, тревожно оглядываясь по сторонам. Тут он увидел подходившего Даниеля. Лицо его было искажено дикой злобой.

— Это вы? Вы? — только и говорила Эва.

— Барон, — обратился Никита к подошедшему Даниелю, — пожалуйста, образумьте свою жену…

— Постойте, граф! — резко сказал он. — Вы помните последний бал в Эрншельдсвике у герцога?

— Конечно!

«Господи! Ну как он мог догадаться?» — мелькнуло в голове Никиты.

— Эва, ты помнишь этого человека? — спросил Даниель. Эва лишь провела по волосам Никиты.

— Ты похож на мою куклу, а не на принца, — сказала она.

В голосе ее было только сожаление и боль:

— Ты обманул меня и оставил там, в лесу.

Ее слова ножом полоснули по сердцу Никиты.

«Ну нет, просто так им не обвинить меня!» — подумал он.

— А вы, барон, не подумали о том, что скажут остальные, когда узнают, что ваша полоумная жена смела обвинять меня… — он не договорил, Даниель залепил ему такую пощечину, что Никита упал на грязный пол палубы.

— Ты надругался над моей женой! И я убью тебя!

Ярость Даниеля нарастала. Они начали драться. Никита был пьян и с трудом выдерживал натиск барона. Когда мужчины оказались у самого края кормы, Эва громко закричала и подбежала к ним. Никите удалось схватить ее, и он, грозя, что выбросится в море вместе с ней, заставил Даниеля отойти.

На крик сбежалось несколько человек, и они стали с ужасом смотреть на разыгрывающуюся драму. Гофмаршал Елагин подбежал к дерущимся, но Никита предупредил, чтобы никто не смел приближаться к нему.

— Что случилось? — спрашивали все Глашу. Она раздумывала недолго и ответила:

— Барин мой перебрал со спиртным и стал приставать к баронессе, заставив ее выйти на палубу под угрозой смерти. Баронесса слаба здоровьем, и ее муж встревожился, не найдя ее на месте. Я свидетель всего, что произошло здесь!

Елагин был в растерянности. Как быть? Императорский любимец оказался подлецом! Это удар. Он подошел к ним поближе.

— Никита Антонович! — обратился к нему Елагин. — Оставьте в покое женщину и разберитесь по-мужски с ее мужем! Обещаю, что постараюсь смягчить гнев императора.

— Ничего мне не надо! Я не виноват! Это все зависть иноземцев!

— Никита!!! — раздался пронзительный голос Карины. Она со всех ног бежала к своему мужу. Елагин удержал ее подле себя.

— Отпустите ее! — приказал Никита. — Не то эта баронесса улетит за борт.

«Он сошел с ума!» — подумал Елагин.

— Сначала отпустите женщину! — попросил он. — Барон, отведите Карину к нему, — он посчитал, что это лучший вариант. Даниель осторожно взял беременную Карину под руку и повел к краю кормы, где стоял Никита и на опасном краю балансировала Эва.

Несколько матросов уже стояли наготове, чтобы тотчас прыгнуть в воду, если кто-то выпадет за борт.

Даниель подошел к Никите и протянул руку за Эвой, Никита, в свою очередь, протянул свою. Одной рукой он держал Эву.

Как только рука Эвы оказалась в сильной ладони Даниеля, он отпустил Карину. Карина и Эва осторожно ступали по мокрому полу палубы. Никита все еще держал руку протянутой, чтобы поддержать жену, когда та подойдет поближе.

Она уже коснулась его своими пальчиками. И тут неизвестно откуда взявшаяся волна резко качнула корабль. Никита успел схватить Карину за руку и, пошатнувшись, словно акробат на веревке, повис за кормой.

Карина с трудом удерживала его за руку. Тут подскочил барон, и они вместе стали тянуть Никиту за рукав, но влажная от дождя одежда соскальзывала с Преонского.

Карина крепче вцепилась в руку мужа, перегнувшись через борт. Даниель теперь поддерживал Карину, пытаясь свободной рукой дотянуться до Никиты.

Карина почувствовала, что силы покидают ее, а тело мужа становится невыносимо тяжелым. С его влажной руки вдруг стал соскальзывать перстень, и их пальцы разомкнулись.

— Не-е-е-ет!!! — последний крик Никиты потонул в пучине темных вод.

Кольцо осталось в руке Карины.

Долго еще искали моряки тело императорского посланника, но спокойное и тихое море не хотело отдавать его. Холодная вода словно свинцом налила тело Никиты и увлекла его глубоко-глубоко в темную морскую бездну, откуда еще никто не возвращался.

Примечания

1

С нами Бог! (нем.)

Content

Марина Александрова
ПОСЛАННИК

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Примечания